Book: Их величества пирамиды



Их величества пирамиды

Войтех Замаровский

ИХ ВЕЛИЧЕСТВА ПИРАМИДЫ


Их величества пирамиды

ВВЕДЕНИЕ

Эта книга приглашает вас в чудесную страну на берегах Нила. К самым древним и самым крупным на свете монументальным постройкам, что возносятся к небу между серебристо-желтой пустыней и оливково-коричневой величественной рекой. К фантастическим и вместе с тем геометрически строгим постройкам, которые арабы на своем цветистом языке называют «горами фараонов». К пирамидам.

Тысячи лет высятся эти каменные дива на равнине, которая тянется от Абу-Роаша через Гизе к Иллахуну; миллионы людей, не жалея ни времени, ни денег, приезжали сюда со всего света, чтобы увидеть их: путешественники античной Греции, римские императоры и багдадские халифы, миссионеры, астрономы, кладоискатели, авантюристы в военной форме и в джинсах, ученые, знакомые с египетским иероглифическим письмом, и просто любознательные туристы. Все они стояли перед пирамидами в изумлении, качая головами и задавая себе бесконечные вопросы. Кому пришло в голову громоздить такие горы камня? Какой это имело смысл и какую преследовало цель? И как, собственно, люди сумели это осуществить? Да притом столько тысяч лет назад?

При виде пирамид невольно возникают эти вопросы, как возникали они много лет назад и вероятно, будут возникать и впредь. Они подсказаны не только обыкновенным любопытством, но и восхищением. Общеизвестно, что пирамиды — гробницы египетских фараонов, воздвигнутые для сохранения их мумифицированных тел и погребальной утвари; известно, что возводили их подданные фараонов, и даже известно, как они это делали. Все это установил еще Геродот. От него Европа получила первые подробные сведения о пирамидах, и современные ученые их подтвердили. Однако для этого потребовалось немало времени, ибо средневековье окутало пирамиды покрывалом загадочности и фантастики. Так, например, существовали предположения, что это сейфы для сокровищ фараонов или житницы, построенные еще библейским Иосифом (в венецианском храме св. Марка они так и изображены — даже с оконцами), допотопные архивы египетских жрецов или древние обсерватории, заграждения против наступающих с пустыни песков, пограничные крепости, тайные пристанища для безнравственных языческих оргий и так далее в том же роде. Кое-кто вообще сомневался, что пирамиды — дело рук человеческих, есть люди, которые сомневаются в этом и по сей день.

На множество вопросов, связанных с пирамидами, все еще не найдены ответы. Так, точно не установлено их количество, хотя, казалось бы, что может быть проще — взять и сосчитать! И тем более нам неизвестно, сколько их было прежде. Ведь не все они сохранились, подобно прославленным пирамидам в Гизе. От некоторых остались лишь бесформенные груды камня и глины, так что многие ученые вообще отказываются признать их пирамидами. Другие совсем исчезли или погребены под песчаными барханами (одну такую пирамиду в 1952 году, то есть совсем недавно, открыл в Саккара, километрах в двадцати от Каира, египетский археолог Гонейм). Кроме того, не все они имеют правильную пирамидальную форму, какими мы привыкли их себе представлять. Есть среди них и ступенчатые. А у одной — необычные ломаные грани. Многие пирамиды остались недостроенными. Так что, если нам предложат назвать общее число пирамид, мы будем вынуждены ответить приблизительно — от семидесяти до восьмидесяти. Из них около половины — настоящие «фараоновы пирамиды», т. е. гробницы египетских властителей, прочие — «пирамиды сателлитов», гробницы жен и других членов семьи этих владык, а также постройки особого религиозного назначения. В большинстве случаев мы уже знаем имена тех, по чьему приказу была построена та или иная пирамида, иногда же мы можем лишь предполагать имя хозяина пирамиды, а некоторые так и остались анонимными. Иногда мы знаем не только нынешний облик пирамиды, но и ее первоначальный замысел и изменения, внесенные в него во время строительства, а кроме того, подземные коридоры и помещения, окруженные некогда строжайшей государственной тайной. Однако есть пирамиды, у которых невозможно определить ни размеры основания, ни высоту. О «точности до миллиметра» здесь вообще не может быть и речи. Но, несмотря на еще имеющиеся пробелы в наших знаниях о пирамидах, о большинстве из них мы могли бы теперь сообщить Геродоту более точные сведения (в особенности об их возрасте и «владельцах»), чем те, которые он получил от древних египтян 2500 лет назад.

Помимо вопросов, на которые мы можем или пока еще не можем ответить, у подножия пирамид люди задаются и другими: «Как могли древние египтяне знать точное расстояние от Земли до Солнца? Ведь высота самой высокой из пирамид в метрах, если ее умножить на миллиард, примерно равна расстоянию от Земли до Солнца!»; «Если сторону основания этой пирамиды разделить на удвоенную высоту, мы получим лудольфово число.[1] Откуда такое совпадение?»; «Чем объяснить тот факт, что, исходя из параметров самой высокой пирамиды, можно вычислить даты всех войн и стихийных бедствий? Кто вложил в нее многовековой план божественного провидения?» Иные, стоя перед пирамидой, вопрошали: «Какой чудак поверит, будто она была всего лишь могилой какого-то царя?» Египтологи отказываются тратить попусту время на решение подобных псевдопроблем, им не хватает его и на споры «о вещах, не лишенных смысла». Это, однако, вовсе не значит, что и мы должны оставить эти вопросы без внимания. На них следует остановиться хотя бы потому, что ими интересуются многие, а взгляды, высказанные по этому поводу, получили достаточно широкое распространение. Но мы не будем задерживаться на них слишком долго. С пирамидами связано значительно больше подлинных, и притом более интересных, проблем.

В древности пирамиды считались первым из семи чудес света. И для этого (полагаясь на наши знания остальных шести чудес) есть основания — они и поныне остаются чудом из чудес! Правда, мы возводим телевизионные башни более высокие, чем самая высокая из пирамид, и стадионы, превосходящие по размерам любую из них, но по величине компактно застроенной площади и по массивности их не превзошло еще ни одно современное сооружение. Из материала, пошедшего на самую высокую пирамиду, можно, к примеру, выстроить вдоль всего Средиземноморского побережья Египта от Эс-Саллума до Газы каменную плотину шириной один метр и высотой два с половиной. Для одной лишь доставки всего этого строительного материала египетским железным дорогам потребовалось бы почти в четыре раза больше вагонов, чем у них имеется. Если из камня шести самых крупных пирамид изготовить брусчатку, ею можно было бы вымостить дорогу шириной 6 метров и длиной 12 тысяч километров, т. е. расстояние большее, чем от Вашингтона до Москвы.


Их величества пирамиды

Сравнение пирамид с некоторыми постройками. Слева направо: собор св. Вита в Праге, Братиславский град, пирамиды Хуфу и Хафра, Эйфелева башня


Столь же фантастичен возраст пирамид. Фундамент первой из них заложен в начале XXVII века до н. э., строительство последней было завершено примерно в конце XVIII века до н. э. К тому времени, когда в Афинах обосновались первые греки, нынешняя самая высокая пирамида простояла почти тысячу лет, ко времени легендарного основания Рима ей было почти две тысячи лет, а когда в Египет пришли арабы, она достигла более чем трехтысячелетнего возраста. «Солдаты! На вас смотрят сорок веков!» — патетически воскликнул Наполеон, обращаясь к своему войску перед «битвой у пирамид», воскресившей Египет в сознании европейцев. При этом он «украл» у пирамид самое малое пятьсот лет.

Но дело не только в величине и древности этих построек. Если спуститься в большую пирамиду Хуфу (Хеопса), мы обнаружим там погребальный склеп площадью более пятидесяти квадратных метров и высотой около шести метров; гигантские гранитные плиты, которыми он выложен, так хорошо отшлифованы и так плотно пригнаны друг к другу, что между ними не просунешь и булавку. В небольшой пирамиде Униса стены подземных помещений украшены иероглифическими надписями, которые занимают несколько десятков квадратных метров; их краски — синяя и золотая — до сих пор не потускнели А если мы поднимемся над пирамидами на вертолете, то воочию убедимся, что некогда они были обнесены оградой и окружены просторными храмами; стена вокруг пирамиды Джосера, отрытая часть которой сверкает белизной, а доныне не откопанная, смутно вырисовывается в наносах песка, огораживала пространство площадью в пятнадцать тысяч квадратных метров. Знакомство с геодезическим планом пирамид в Гизе показывает, что они, вне всякого сомнения, имеют единое направление осей и строго сориентированы по сторонам света; самое значительное отклонение от истинного севера не превышает и десятой доли градуса. А ведь известно, что в эпоху пирамид египтяне не знали компаса. Не знали ни полиспастов, ни подъемных кранов, ни даже железных инструментов…

Все это поражает: поражает и человека той поры, когда верили, что Луна — это божество, и человека, который с помощью телевидения наблюдал за высадкой своего собрата на Луну. У подножия пирамид ощущаешь присутствие теней древних египтян: приказавших их построить, проектировавших и возводивших их. И разве не увлекательно проследить судьбы тех, кто открыл для нас эти пирамиды, кто изучил их, пользуясь средствами современной науки, кто разгадал их тайны?!

В наши дни наверняка выходят более нужные и актуальные сочинения, чем книга о египетских пирамидах, одна из многих сотен, написанных на эту тему. И все же, как я смею надеяться, эта книга окажется небезынтересной для читателя, хотя она не затрагивает актуальных проблем современности и полету фантазии предпочитает факты.

I. КАМЕННЫЕ ДИВА НА НИЛЕ

Глава I

ЕВРОПА УЗНАЕТ О ПИРАМИДАХ

Разумеется, египтяне давно привыкли к своим пирамидам, так же как китайцы к Великой стене или ацтеки к теокалли.[2] Но европейцам предстояло их открыть, подобно тому как Марко Поло открыл для них Китай, а Кортес — Мексику, Геродот открыл для них Египет.

Всякое сравнение несовершенно: в отличие от Марко Поло Геродот не занимался торговлей (а если и занимался, то недолго и неохотно) и в отличие от Кортеса не завоевывал чужих земель. Он был историком, первым историком в Греции и во всем мире, «отцом истории», как назвал его Цицерон и как мы называем его поныне. Родом из малоазиатского Галикарнаса, в ту пору значительного греческого полиса, теперь — турецкого селения Бодрума. Примерная дата его рождения — 484 год до н. э. (возможно, несколько позже), умер в Фурии на юге Апеннинского полуострова около 425 года до н. э. В молодости притязал на видную политическую роль и, хотя по происхождению был аристократ, участвовал в заговоре против местного тирана Лигдамида, державшегося у власти с помощью персов. Заговорщиков постигла неудача. После казни вождей заговора (среди них был и дядя Геродота Паниасид, довольно известный поэт) Геродоту пришлось отправиться в изгнание на остров Самос. Когда же наконец тирания и Галикарнасе пала, он вернулся домой, по к политической деятельности уже не возвратился, а посвятил себя занятию, которому, насколько известно, до него никто себя не посвящал. «…Чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности…»,[3] он решил их записать. Так возникли девять книг его «Истории».

Хотя Геродот был всего лишь первым историком, он понимал, что исторические события нельзя описывать без знания страны, где они разыгрывались. Кроме того, он придерживался мнения, что историю необходимо писать живо и занимательно. Многие его последователи об этом забывали (и забывают поныне), но не это главное. Гораздо важнее, что он считал нужным не только пересказывать исторические события, но и размышлять о них, пытаться их понять и истолковать, найти в прошлом объяснение настоящего и грядущего. В своем труде Геродот основывался на том, что греки называли теорией и что в изначальном смысле значило «наблюдение», «познание». Он старался использовать все доступные ему источники, начиная с древних легенд и мифов и кончая официальными документами и рассказами очевидцев, причем отделял действительные события от забавных историй, истинные факты от фикций, хотя все записывал с равным усердием. Особенно критически относился он к рассказам местных информаторов, с которыми разговаривал с помощью переводчиков. Следуя совету Гераклита из Милета, он более доверял своим глазам, нежели ушам. «Я обязан передать, что об этом говорят, по не обязан всему верить, — неоднократно повторяет он в разных формулировках, — и это относится ко всему моему повествованию». Тем не менее многие страницы его книг современный историк прочтет со снисходительной улыбкой и предложит включить их в антологию старинных легенд и анекдотов — с тех давних времен историческая наука все же несколько ушла вперед.

В поисках источников Геродот, можно сказать, обошел (именно обошел, а не объехал) полсвета, оставив позади огромные расстояния, даже по нашим масштабам. Прежде всего — Малую Азию от Эгейского моря до Евфрата и от Черного моря до Левантинского,[4] прибрежные города нынешней Сирии, весьма вероятно, Крым, древнюю Вавилонию, включая сам Вавилон и часть Ассирии, греческие полисы в теперешней Ливии и Южной Италии, разумеется, и саму Грецию, где довольно долго жил в Афинах. Около 450 года до н. э., то есть еще до появления в Афинах, он посетил Египет. Прошел от устья Нила, где тогда не было и следов нынешних Александрии и Порт-Саида, до острова Элефантина близ Асуана. В ту пору там находилась последняя египетская пограничная крепость, точнее сказать, самая южная база персидской армии, поскольку в 525 году до н. э. Египет был насильственно присоединен к державе персов.

На Геродота Египет произвел огромное впечатление, более чем любая другая из виденных им стран. Историк восхищался проявлявшейся буквально во всем древней культурой, тщательно возделанными полями со множеством оросительных каналов, большим нильским флотом, обилием животных и рыб, климатом, пристрастием населения к чистоте. Но кое-что его изумляло, и более всего — обожествление животных и мумифнцирование мертвых. Ни разу Геродот не назвал египтян варварами; он отзывался о них так: «Египтяне — самые богобоязненные люди из всех… Что до самих египтян, то жители пригодной для земледелия части страны больше всех сохраняют память [о прошлом своей земли] и потому разбираются в истории своей страны лучше всех людей, с которыми мне приходилось общаться в моих странствиях».[5] Однако это не мешало ему не соглашаться с некоторыми полученными от них сведениями. «Что до истоков Нила, то никто из египтян, ливийцев или эллинов, с которыми мне приходилось иметь дело, не мог ничего мне сообщить об этом, кроме храмового писца и управителя храмовым имуществом Афины (так он перевел на греческий название храма египетской богини Хатор. — В. З.) в египетском городе Саисе. Но, как мне кажется, он шутил…».[6]

Более всего восхищался Геродот египетскими постройками, и в первую очередь, разумеется, пирамидами. Но выше их он почитал гигантский дворец с 1500 подземными и столькими же наземными помещениями, который он назвал лабиринтом (в нынешнем Фаюмском оазисе). «Я видел этот лабиринт: он выше всякого описания. Ведь если бы собрать все стены и великие сооружения, воздвигнутые эллинами, то в общем оказалось бы, что на них затрачено меньше труда и денежных средств, чем на один этот лабиринт. А между тем храмы в Эфесе и на Самосе—весьма замечательны. Конечно, пирамиды — это огромные сооружения, и каждая из них по величине стоит многих творений [эллинского строительного искусства], вместе взятых, хотя и они также велики. Однако лабиринт превосходит [размерами] и эти пирамиды».[7] И это еще не все.

«Как ни поразителен этот лабиринт своей грандиозностью, но еще большее удивление вызывает так называемое Меридово озеро, на берегу которого он стоит. Окружность этого Меридова озера составляет 3600 стадий, или 60 схенов, т. е. как раз равняется длине всей прибрежной полосы Египта […] А то, что оно — произведение рук человеческих и вырыто искусственно, это ясно видно. Почти что посредине озера стоят две пирамиды, возвышающиеся на 50 оргий над водой; такой же глубины и их подводная часть. Рядом с каждой пирамидой поставлена колоссальная каменная статуя, восседающая на троне».[8]

В существовании этих двух произведений рук человеческих мы уже не можем убедиться — другие человеческие руки их уничтожили. Но при всем своем восхищении этими творениями Геродот посвятил каждому из них лишь одну главу, тогда как пирамидам — семь. Эти главы из второй книги «Истории» содержат первые сведения о пирамидах для тех, кто не знает египетских иероглифов.



С тех пор не появлялось ни одной книги о пирамидах, где не было бы ссылок на Геродота, по крайней мере ни одной стоящей. И все-таки Геродот, конечно же, не был первым греком и тем более первым чужеземцем в Египте. Согласно греческим мифам, там побывал еще Геракл, который не поладил с царем Бусиридом и убил его; в Египте якобы останавливался и Менелай с Еленой после завоевания Трои и даже пробыл там несколько лет. Побывали там и сами греки, в первую очередь философы и политики — Фалес, Анаксимандр, Демокрит и Солон. Они приезжали ознакомиться с государственным аппаратом Египта, позаимствовать мудрость у его жрецов. С конца VII века до п. э., у греческих торговцев было даже в дельте Нила собственное поселение Навкратис. Фараон Яхмос II (по-гречески Амасис) пожаловал ему самоуправление и ряд привилегий. По библейскому преданию, задолго до греков в Египте побывали иудеи — сначала Иосиф, сын Иакова, попавший туда в качестве раба и после известных злоключений с женой Потифара получивший должность наместника фараона, затем его братья и многочисленные единоверцы и, наконец, все (или почти все) иудеи во время знаменитого «египетского пленения», из которого их вывел Моисей. Бывали в Египте и критские и финикийские купцы, ассирийские и персидские воины-завоеватели, бывали и представители других народов, не только умевшие торговать и воевать, но и знавшие грамоту. Многие из них наверняка видели пирамиды и описали их. Однако первые неегипетские письменные сведения, дошедшие до нас, принадлежат Геродоту.

Уже по самой манере рассказа Геродота можно судить о том, что пирамиды были широко известны. Он не считает нужным каким-либо образом знакомить с ними читателя или что-либо ему объяснять и уже при первом упоминании пишет о них так: «Когда Нил затопляет страну, только одни лишь города возвышаются над водой почти как острова в нашем Эгейском море. Ведь вся остальная египетская страна, кроме городов, превращается в море. Тогда плавают на судах уже не по руслу реки, а напрямик по равнине. Так, например, на пути из Навкратиса в Мемфис проезжают мимо самих пирамид…».[9]

И лишь после этого следует знаменитое Геродотово описание пирамид, их размеров и истории их строительства: «Так вот, до времени царя Рампсинита, рассказывали далее жрецы, при хороших законах Египет достиг великого процветания. Однако его преемник Хеопс вверг страну в пучину бедствий. Прежде всего он повелел закрыть все святилища и запретил совершать жертвоприношения. Затем заставил всех египтян работать на него. Так, одни были обязаны перетаскивать к Нилу огромные глыбы камней из каменоломен в Аравийских горах (через реку камни перевозили на кораблях), а другим было приказано тащить их дальше до так называемых Ливийских гор. Сто тысяч людей выполняло эту работу непрерывно, сменяясь каждые три месяца. Десять лет пришлось измученному народу строить дорогу, по которой тащили эти каменные глыбы, — работа, по-моему, едва ли не столь же огромная, как и постройка самой пирамиды. Ведь дорога была 5 стадий длины, а шириной 10 оргий, в самом высоком месте 8 оргий высоты, построена из тесаных камней с высеченными на них фигурами.


Их величества пирамиды

Поле пирамид в Гизе (реконструкция). Слева пирамида Хафра (Хефрена) с пирамидой-спутницей, справа пирамида Хуфу (Хеопса) с тремя пирамидами-спутницами. Рядом с пирамидой Хафра заупокойный храм с „восходящей“ дорогой, которая соединяет его с нижним храмом, левее последнего — Большой сфинкс с храмом


Десять лет продолжалось строительство этой дороги и подземных покоев на холме, где стоят пирамиды. В этих покоях Хеопс устроил свою усыпальницу на острове, проведя па гору нильский канал. Сооружение же самой пирамиды продолжалось 20 лет. Она четырехсторонняя, каждая сторона ее шириной 8 плефров и такой же высоты, и сложена из тесаных, тщательно прилаженных друг к другу камней. Каждый камень длиной по крайней мере 30 футов».[10]

Мы специально оставили меры длины, приводимые Геродотом, поскольку их пересчет не всегда однозначен. Греческие меры при одинаковом наименовании в разные времена и в различных городах были неодинаковы: расхождения достигают 10 процентов и более. Однако мы можем предположить, что Геродот пользовался преобладавшей тогда аттическо-эвбейской системой, в которой стадий равен 177,6 метра, плефр — 29,6 метра, а оргия — 1,8 метра. Таким образом, дорога была почти 900 метров длиной и почти 18 метров шириной. Проверить эти данные мы не можем, ибо она не сохранилась. Сторона основания пирамиды, по Геродоту, составляла 236,8 метра, что довольно точно соответствует истине, поскольку, по современным подсчетам, первоначально сторона основания составляла 202,4.метра, а ныне она имеет 230,4 метра. Что же касается высоты, то данные Геродота спорны. Если он подразумевал высоту каждой из граней (от середины основания до вершины), то ошибся примерно на 46 метров; если же речь шла об истинной высоте пирамиды, что более вероятно, то добавил лишних почти 85 метров. Сейчас высота этой пирамиды 137,3 метра; однако у нее отсечена вершина, на месте которой осталась примерно десятиметровая площадка, так что, согласно нынешним подсчетам, ее первоначальная высота равнялась приблизительно 146,7 метра. Геродот явно положился на своих информаторов, хотя более точные данные мог получить из (ныне утраченного) сочинения Фалеев Милетского, который посетил Египет лет на пятьдесят раньше и «вычислил высоту пирамиды по величине ее тени». На счет недобросовестности информаторов мы можем отнести и ошибки в хронологической последовательности правителей, которую, впрочем, сам Геродот проверить не мог. Рампсинит, т. е. библейский Рамсес, а в изначальном египетском звучании — Рамессу (II), не был предшественником Хеопса (Хуфу), а правил примерно 1350 лет спустя.

Воздержимся пока от дальнейших замечаний и ознакомимся с Геродотовым описанием технической стороны постройки пирамиды: «Построена же эта пирамида вот как. Сначала она идет в виде лестницы уступами, которые иные называют площадками или ступенями. После того как заложили первые камни (основания), остальные (для заполнения площадок) поднимали при помощи помостов, сколоченных из коротких балок». «Так поднимали с земли камни на первую ступень лестницы. Там клали камень на другой помост; с первой ступени втаскивали на второй помост, при помощи которого поднимали на вторую ступень. Сколько было рядов ступеней, столько было и подъемных приспособлений. Быть может, однако, было только одно подъемное приспособление, которое после подъема камня без труда переносилось на следующую ступень. Мне ведь сообщали об обоих способах — почему я и привожу их. Таким образом, сначала была окончена верхняя часть пирамиды, затем соорудили среднюю и напоследок самые нижние ступени на земле».[11] Как истый грек, всегда интересующийся, сколько что стоит, Геродот не преминул спросить своих провожатых и о расходах на пирамиду: «На пирамиде египетскими письменами было обозначено, сколько редьки, лука, чеснока съели рабочие. И, как я очень хорошо помню, переводчик, который читал мне надпись, объяснил, что на все это было израсходовано 1600 талантов серебра. Если это верно, то сколько же денег пошло на железные орудия, на хлеб и одежду для рабочих, так как строительство всех этих сооружений продолжалось 20 лет и, кроме того, немало времени понадобилось на ломку и перевозку камней и сооружение подземных покоев [для усыпальницы]».[12]

Талант в самых распространенных тогда системах, т. е. аттической и эгинской, весил от 35,9 до 37,6 килограмма. 1600 талантов серебра — это значит от 40 300 до 60 100 наших килограммов, что при тогдашней стоимости драгоценных металлов представляло собой 4000–6000 килограммов золота. Эту сумму можно довольно просто пересчитать па доллары, рубли или чехословацкие кроны в зависимости от их золотого обеспечения. Но покупательная способность серебра и золота с тех пор настолько изменилась, что такой пересчет не имеет практического смысла. Во времена Геродота за талант серебра можно было купить в Афинах 3000 поросят или 36 000 литров ячменя или же построить военный корабль.

Строительство Парфенона обошлось в 700 талантов, причем надо было покупать мрамор, оплачивать доставку материалов, платить рабочим и художникам (всего лишь треть строителей составляли рабы), не считая прочих затрат. Здесь же только редька, чеснок и лук, съеденные строителями пирамиды, стоили вдвое дороже, чем весь Парфенон!

Мы еще вернемся к этим сведениям, поскольку современным исследователям есть что к ним добавить. Однако дадим опять слово Геродоту: «Царствовал же этот Хеопс, по словам египтян, 50 лет, а после его кончины престол наследовал его брат Хефрен. Он поступал во всем подобно брату и также построил пирамиду, которая, впрочем, не достигает величины Хеопсовой. Я сам ведь ее измерил. Под ней нет подземных покоев и не проведен из Нила канал, как в той, другой пирамиде, где вода по искусственному руслу образует остров, на котором, как говорят, погребен Хеопс. Самый нижний ряд ступеней он велел вывести из многоцветного эфиопского камня и построил пирамиду на 40 футов ниже первой, при таких же, впрочем, размерах. Обе пирамиды стоят на том же самом холме высотой около 100 футов. Царствовал же Хефрен, по словам жрецов, 56 лет».[13]

Что касается длины каждой из сторон основания этой пирамиды, приведенные Геродотом данные опять-таки довольно точны; как он утверждает, она равнялась 224,8 метра, т. е. он ошибся всего лишь на неполных 5 % по сравнению с современными расчетами. Если говорить о высоте пирамиды, его расчеты почти верны; при первоначальной высоте 143,7 метра она была всего на 3 метра ниже, чем пирамида Хеопса, или Хуфу, которую уже тогда называли «Великой». Эта разница в высоте была не различима глазом; кроме того, пирамида Хефрена (Хафра) стояла на самой высокой точке здешнего нагорья. Сейчас со смотровой террасы в Гизе пирамида Хефрена кажется даже выше пирамиды Хуфу; этой оптической иллюзии способствует и то обстоятельство, что вершина ее сохранилась.

«Затем царем Египта, по словам жрецов, стал Микерин, сын Хеопса… — продолжает Геродот. — И этот царь также оставил пирамиду, хотя и значительно меньше отцовской: каждая ее сторона на 20 футов короче 3 плефров. Она также четырехугольная и наполовину построена из эфиопского камня».[14] Здесь Геродот преуменьшил длину стороны основания пирамиды более чем на 20 метров, зато обосновал ее царское происхождение, ибо кое-кто из греков утверждал, что это пирамида некой гетеры. Далее он упоминает еще только одну царскую пирамиду, которую приказал построить сын Микерина (Менкаура) Асихис (Шепсескаф). «Чтобы превзойти прежних египетских царей, Асихис воздвиг в память о себе пирамиду из глиняных кирпичей с надписью, вырезанной на камне и гласящей: „Не ставь меня ниже каменных пирамид. Как Зевс над прочими богами, стою я над ними. Шест погружали в озеро и из грязи, которая приставала к шесту, изготовляли кирпичи. И таким образом меня воздвигли“».[15] Это поведали Геродоту жрецы.

Тщетно мы стали бы искать у Геродота сообщений о пирамидах в нынешних Саккара, Дашуре, Медуме и других местах; по всей вероятности, он их не видел. Впрочем, не видел он и Большого сфинкса: должно быть, в то время он почти весь был засыпан песком. Геродот обратил внимание лишь на центральную из трех пирамид, стоящих перед Великой пирамидой, и то скорее всего благодаря одной истории, рассказанной ему египетскими жрецами. «…Хеопс в конце концов дошел до такого нечестия, по рассказам жрецов, что, нуждаясь в деньгах, отправил собственную дочь в публичный дом и приказал ей добыть некоторое количество денег — сколько именно, жрецы, впрочем, не говорили. Дочь же выполнила отцовское повеление, но задумала и себе самой оставить памятник: у каждого своего посетителя она просила подарить ей по крайней мере один камень для сооружения гробницы. Из этих-то камней, по словам жрецов, и построена средняя из трех пирамид, что стоит перед Великой пирамидой…».[16]

Это сообщение относится к категории тех, о которых Геродот писал: «Кто может верить этому сказанию египтян, это его дело».[17]


Прошло более четырехсот лет после Геродота, прежде чем у подножия пирамид появился другой европеец, сообщения которого дошли до нас. Побывали там многие (мы знаем по именам с полдюжины таких путешественников, даже если упоминать только самых значительных), но сочинения их утрачены. Нам известно лишь то, что написал о пирамидах Диодор Сицилийский, автор сорока книг «Исторической библиотеки», из которых сохранилось только пятнадцать.

Диодор был грек из сицилийского города Агирия; он родился примерно в 80 году до н. э. и примерно в 29 году до н. э. умер. В отличие от Геродота он больше читал, чем путешествовал: однако мы благодарны ему, потому что в своих книгах он сохранил для нас множество пересказов и цитат из произведений, о которых мы без него ничего бы не знали. Египет он все же посетил. Ведь это не так уж далеко от Сицилии. Кроме того, не было никаких «паспортных проблем». Он ехал в Египет не как за границу, а как в один из районов Римской империи, куда входила и его родина. Не было и языкового барьера, поскольку государственным языком в Египте был тогда его родной язык — греческий. Со времен Геродота в этой стране многое изменилось. Персы были изгнаны, и властителем Египта в 332 году до н. э. стал Александр Великий; после смерти Александра в 323 году до н. э. власть перешла к одному из его полководцев — Птолемею (поначалу правившему от имени наследников Александра, а с 305 года — суверенно); затем там сменили друг друга на престоле еще тринадцать представителей династии Птолемеев, в 48 году до н. э. сюда пришел Цезарь (и распорядился египетским троном в интересах римской империи), а в 30 году до н. э. Август после победы над Антонием и Клеопатрой включил Египет в состав римской империи. Но что в Египте не изменилось — так это пирамиды.

«…Сторона самой большой из них [с четырехгранным основанием] имеет в длину семь плефров, а высота ее более шести», — начинает свое описание Диодор. Данные его неточны, и длину он уменьшил на 22 метра, зато к высоте прибавил примерно 33 лишних метра. Однако Диодор замечает и кое-что новое: на месте разрушившейся остроконечной вершины теперь была небольшая площадка. «…Постепенно она сужается к вершине, где каждая из сторон имеет шесть локтей, и вся сделана из твердого камня, сколь трудно обрабатываемого, столь же и долговечного. Потому что не меньше 1000 лет прошло до сего времени [некоторые же более 3400 лет насчитывают], а камни прежнюю смазку и все строение сохраняют невредимо. Говорят, что этот камень привозили из далекой Аравии и возводили это строение с помощью насыпей, ибо приспособления в ту пору еще не были изобретены».

Здесь Диодор по сравнению с Геродотом продвигается на шажок, а то и на целый шаг вперед. Впервые, хоть и весьма неточно, он упоминает о возрасте пирамид; Геродот приводил лишь имена властителей, отдавших распоряжение о постройке, но времени их правления не указывал. Другая информация Диодора еще интереснее: он говорит о насыпях, или платформах, по которым камни доставлялись наверх. Для их обозначения он пользуется греческим словом хома; обычно его переводят как «плотина», «вал», «холм», «рампа». Многие его читатели, в том числе и археологи, не поняли это место и не обратили на него внимания. Только в нашем столетии обнаружилось, что в его словах «кое-что кроется», но об этом позднее. Что же касается «приспособлений», то тут между ним и Геродотом, скорее всего, нет противоречия: он, вероятно, имеет в виду сложные полиспасты, широко применявшиеся в его время, между тем как Геродот говорит об относительно простых вспомогательных средствах.

«Но более всего удивительно, что столь безмерное строение стоит в таком месте, вокруг которого повсюду одни пески, так что ни следов не видно, ни остатков насыпей ни ломаного или обработанного камня. Поэтому кажется, что не исподволь та громада людьми построена, но как бы вдруг неким божеством на тех обширных песках воздвигнута. Иные из египтян рассказывают об этом поразительные истории и легенды. Поскольку насыпи те состояли из соли и селитры, то-де пущенная из реки вода растворила их так, что, кроме самого здания, ничего не осталось. Однако на самом деле это неправда — то же множество рук, которое их делало, возя землю, возвращало ее на прежние места. Ибо, как говорят, 360 000 человек было занято на строительстве, едва за двадцать лет приведенном к окончанию». Диодор кратко упоминает и о двух других больших пирамидах в Гизе и приводит их названия, только вместо «Хеопс» он пишет «Хеммис». Повторяет он и рассказ о тирании Хеопса и добродетелях и справедливости Микерина, приведенный еще Геродотом. Однако приводит любопытное высказывание: «Полагают, что должно больше удивляться архитекторам, нежели самим царям, позаботившимся о том строительстве. Потому что первые проявили в них собственный разум и старание, а вторые вложили всего лишь богатство, унаследованное от предков и отнятое у подданных».



Диодор стремился узнать о пирамидах конкретные подробности, но слышал всякие досужие вымыслы, которые за скромный бакшиш и по сей день рассказывают драгоманы. «Впрочем, ни среди историков, ни среди самих египтян нет единодушия в вопросе о происхождении пирамид, — констатирует он положение вещей, которое не изменяется уже два тысячелетия. — Кое-кто считает их творцами вышеупомянутых царей, кое-кто — других; например, говорят, что самую большую пирамиду воздвиг Армей, вторую — Амасис, третью — Инар. Некоторые уверяют, будто последняя послужила гробницей гетере Родопис». В отличие от сведений, которые мы находим у Геродота, по Диодору, Родопис была «возлюбленной одного из наместников царя, из любви к ней повелевшего построить эту пирамиду на средства казны».

Но не всегда мужские разговоры сводятся к женщине. По крайней мере это не так в нашем конкретном случае, в разговоре о пирамидах, что доказал Страбон из Понта (около 65 года до н. э. — 25 год до н. э.) — последний европеец, посетивший пирамиды еще до нашей эры и оставивший об этом поныне сохранившееся свидетельство. Он тоже был грек, и, подобно Геродоту, великий путешественник. Дошедшие до нас семнадцать книг его «Географии» вполне оправдывают присвоенный ему в древности титул — «отец географии». О пирамидах он упомянул лишь кратко и в основном повторил то, что мы знаем из произведений его предшественников. И все же он добавил кое-что новое.

«…Одна из них только немного больше другой, — пишет он в семнадцатой книге. — Наверху, примерно посредине между сторонами, находится камень, который можно вынимать. Если камень поднять, то открывается извилистый проход к гробнице».[18] Такой проход там действительно существует и ведет к внутренним помещениям, но не на уровне середины высоты пирамиды, а всего в нескольких метрах над фундаментом. На уровне же середины высоты пирамиды есть два узких наклонных вентиляционных канала, или шахты, одна — на северной, другая — на южной стороне, и обе ведут к погребальной камере.

Некоторые авторы допускают, что по одному из этих коридоров Страбон спускался в пирамиду: однако нам это не представляется правдоподобным. Что касается на уровне середины высоты пирамиды, это вообще, ибо они слишком узки. Если бы Страбон спустился внутрь пирамиды, то наверняка не преминул бы описать усыпальницы с саркофагом. Такую возможность человек его склада, естественно, не упустил бы.

Итак, следует предположить, что до 776 года (считая с первой олимпиады) или 753 года (с основания Рима) — если мы не хотим сказать «до нулевого года нашей эры» — никто из неегиптян в пирамиды не спускался и не поднимался па них. И путешественники эти, по всей вероятности, видели только пирамиды в Гизе.

Первым неегиптянином, первым европейцем, спустившимся в глубь пирамиды, был, судя по всему, римлянин Плиний (Гай Плиний Цецилий Старший, 23/24–79 годы н. э.), человек замечательный и разносторонний. Он интересовался политикой, минералогией, живописью, ботаникой и зоологией, военным делом, медициной, поэзией и не в последнюю очередь географией и историей. Сохранилось его произведение «Естественная история» в 37 книгах, о содержании которого лучше, чем заглавие, говорит возникшее еще в античности определение — «истинный склад человеческих знаний». В эту книгу включено свыше 20 000 выписок из почти 2000 сочинений 475 разных авторов. Жизненную и литературную карьеру Плиний начал в Галлии как автор руководства по обучению конницы, при императоре Веспасиане он был наместником в Испании и Африке, при императоре Тите командовал римским флотом. Плиний пользовался каждой свободной минутой для пополнения своих знаний; даже на пути в сенат или во время купания в банях за ним следовал раб, который что-нибудь читал ему вслух. В конце концов эта страсть к знаниям оказалась для него роковой. 24 августа 79 года, когда его корабль стоял на якоре близ Неаполя, он пошел посмотреть поближе извергающийся Везувий, отравился серными испарениями и вскоре умер.

Нам точно неизвестно, когда Плиний спускался в пирамиду, однако о том, что он был в ней, мимоходом упоминается в шестой книге «Естественной истории». Ученые обратили внимание на это замечание только спустя столетия. «Внутри Великой пирамиды есть шахта восьмидесяти локтей в глубину, ведущая, как полагают, в реку». Тысячи современных посетителей не обнаружили бы этой шахты, если бы проводник не показал им ее, хотя над отверстием горит неоновая лампа. Плиний, следовательно, был очень наблюдателен. Кроме того, он первым упомянул и о Большом сфинксе. «Это удивительное художественное творение, но, как можно заметить, оно окружено молчанием, ибо местные жители почитают его божеством. Они верят, что под сфинксом погребен царь Хармаис, и полагают, что этот сфинкс доставлен сюда издалека. На самом же деле он вытесан из массивного камня, а лик у этого чудовища, несмотря на его обожествление, красный».

Чудовища? Плиний не испытывает богобоязненного почтения ни к Сфинксу, ни к пирамидам. Восхищается ими как творением человеческих рук, но в остальном… «Итак, упомянем, хотя бы вкратце, о египетских пирамидах, об этих свидетельствах бессмысленного тщеславия и вызывающего богатства здешних царей. И вправду, как утверждают многие, к созданию их вели всего лишь следующие побуждения: либо стремление властителей не оставить свои сокровища наследникам или врагам, которые их растратят, либо намерение дать работу множеству людей. Это памятники безрассудной заносчивости строителей, и многие из них так и остались незавершенными».

Здесь Плиний в полный голос говорит то, о чем другие, подавленные и восхищенные величиной этих построек, едва ли решились бы сказать и более сдержанно. Кроме того, он впервые дает понять, что существуют пирамиды и помимо гизехских; первым высказывает он и предположение, что пирамиды — «сокровищницы фараонов», предположение, сыгравшее в их судьбах значительную роль. Плиний приводит размеры лишь самой большой пирамиды, и, как это уже стало привычным для нас, не совсем точно: по его данным, сторона основания пирамиды равна 833 футам, высота — 625 футам, т. е. соответственно 246,5 и 185 метрам. «Вот какие дива эти пирамиды. Однако венцом сих чудес является как раз самая малая и самая удивительная пирамида, которую, словно бы для того, чтобы уменьшить наше восхищение богатством фараонов, построила гетера Родопис». Выходит, и Плиний не умолчал об этой даме, но в отличие от других он слышал, что первоначально Родопис была рабыней и наложницей греческого баснописца Эзопа. Затем он добавляет: «Правда, еще поразительнее, что подобная женщина благодаря своей профессии сумела накопить такое богатство».

Плиний приводит и литературные источники своих сведений о пирамидах; помимо авторов, нам уже известных, он называет еще семь других, причем исключительно греческих. И среди них прежде всего афинского Философа и государственного деятеля Диметрия Фалерского, который в 308 году до н. э. предложил Птолемею I проект организации Александрийского музея, а впоследствии стал его первым директором; далее — историка Дуриса с Самоса, философа Антисфена, а из прочих с наибольшим уважением Аристагора из Милета, автора ныне утерянного труда «О египтянах». «Все эти авторы. — пишет Плиний в заключение, — выражают неудовольствие людьми, строившими в свою честь пирамиды. Поистине справедливая случайность содействовала тому, что имена тех, кто создал эти невероятные памятники собственного тщеславия, были забыты».

Говоря по правде, имена эти не забыты. Забыто только изначальное их звучание, и спустя столетия стало известно лишь греческое прочтение этих имен: Хеопс, Хефрен, Микерин. Но пришло новое поколение ученых, которое установило, что три строителя пирамид в Гизе (или, точнее, три правителя, повелевшие их построить) на родном языке носили имена Хуфу (полностью Хнумхуфу), Хафра и Менкаура.

Однако имена других фараонов Древнего Египта, чьи пирамиды также сохранились, были забыты. Но и то забыты но навсегда: ныне благодаря египтологам нам известны имена большинства из них.

Последним античным автором, оставившим нам подробное описание пирамид, был Филон Византийский. Мы не знаем о нем почти ничего: ни когда он родился, ни где умер, ни чем занимался, ни как выглядел. С определенностью мы можем сказать лишь, что он не тождествен своему куда более прославленному тезке, жившему в III веке до н. э., который был математиком и военным конструктором. Некоторые ученые относят период жизни Филона Византийского к III–II векам до н. э., когда нынешний Стамбул назывался еще не Константинополем, а Византией; другие — к более позднему времени. До пас дошла только его книжка «О семи чудесах света», да и та сохранилась примерно наполовину. В ней есть главка строк в пятьдесят и о чудесах в Гизе, названная «Пирамиды близ Мемфиса».

Филон Византийский не был ни путешественником, ни историком. Он принадлежал к тому существующему и поныне разряду авторов, которые пишут о том, что знают из вторых рук. Впрочем, во вступлении к своей книжке он честно признается, что все описываемое «видел лишь духовным зрением» «благодаря образованию, которое избавляет от необходимости путешествовать и позволяет познавать знаменитые достопримечательности дома, по книгам». Книг, по которым он таким способом познакомился с пирамидами, Филон, к сожалению, не перечислил; похоже, что некоторые подробности вообще выдуманы им самим. «При этом он нередко не знает меры, — замечает швейцарец Ж. Орелли, нашедший в 1806 году его сочинение, — а чудеса, о которых рассказывает своим читателям, больше преувеличивает и восхваляет, нежели точно описывает».

«Пирамиды близ Мемфиса — это постройки, возведение которых свыше сил человеческих, а их описанию отказываешься верить, — начинает Филон главу, посвященную Египту. — Это горы камней на горах камней, и ум не способен понять, каким образом эти огромные плиты были подняты на такую высоту и какими средствами были возведены эти гигантские творения рук человеческих. Они стоят на квадратном, искусственно выровненном плоском скальном основании и постепенно поднимаются ввысь», причем самая высокая из них, как можно заключить из дальнейшего текста, «достигает трехсот футов, ее периметр равен шести стадиям. Камни сооружения так тщательно пригнаны и отшлифованы, что кажется, будто оно высечено из одной глыбы.

В постройке попеременно уложены различные породы камня: тут — белый мрамор, там — черный эфиопский, за ним следует красный камень, именуемый кровавиком, затем пестрый, отсвечивающий прозеленью камень из Аравии. Некоторые камни напоминают сверкающее лазурное небо, иные хоть и обыкновенные, но имеют желтый оттенок, третьи пурпурного цвета, похожие на ткань, окрашенную темно-красной краской, добываемой из багрянок». Вслед за этими и им подобными яркими подробностями и похвалами Фортуне, благодаря покровительству которой, по мнению Филона, возникли такие творения, он кончает свое описание словами: «Созданиями подобного рода люди возносятся к богам, а боги спускаются к людям».

Сколь ни склонен Филон к преувеличениям, высоту самой большой пирамиды он занизил: 88,8 метра. Что касается длины каждой из сторон основания, его данные — 26,4 метра — также не точны.

Однако поразительно верно его сообщение, что пирамида стоит на искусственно выровненной скале; подтвердили это лишь новейшие исследования. Возможно, он не очень преувеличивает, когда пишет о том, как тщательно были пригнаны и отшлифованы плиты. Вне всякого сомнения, в его эпоху — а тем более в эпоху, когда жили авторы, у которых он черпает информацию, — и даже столетия после того Великая пирамида действительно казалась «высеченной из одной глыбы». Вершина пирамиды Хафра, которую не лишили внешней облицовки грабители, кажется такой и поныне.

О пирамидах писали и другие античные авторы, однако довольно кратко. Александрийский грек Клавдий Птолемей, описавший известный ему мир, посвятил им несколько строк. Гай Юлии Гигин, библиотекарь императора Августа, написал, что «пирамиды в Египте, тень которых незрима, достигают 600 футов в высоту»; эту же высоту (177,6 метра), но без повторения ошибки относительно тени приводит позднее Вибий Секвестер. Выписками из Плиния довольствовался в разделе о пирамидах географ Гай Юлий Солин в начале IV века н. э. Последний древнеримский автор бегло упомянувший о пирамидах, Флавий Магнус Аврелий Кассиодор (V–VI века н. э.), даже не сообщает их размеров. Наибольшей их достопримечательностью он считал то, что «благодаря своему расположению они поглощают собственную тень, которая становится невидимой».

Таким образом, с течением времени сведений о пирамидах появляется все меньше, а сами эти сведения становятся все более расплывчатыми и неточными. Создастся даже впечатление, что авторы периода заката античной цивилизации считали, будто все пирамиды имеют одинаковые объем и высоту.

С гибелью античного мира на пирамиды опускается «египетская тьма». Или — иначе сказать — «тьма средневековья». Для европейцев и для египтян.


Их величества пирамиды

Египетская стела с двумя пирамидами и Сфинксом, возможно, эпохи Нового царства


Вот в основном и все, что установили о пирамидах европейские путешественники и историки от Геродота до Кассиодора, т. е. за тысячу лет. Точнее, в основном все, что сохранилось из добытой ими информации и из произведений различных компиляторов. Но, может быть, более точные и подробные сведения нам оставили сами египтяне той далекой эпохи?

Увы, мы должны ответить отрицательно. По крайней мере ни одного подобного сообщения нет ни в памятниках иероглифического, иератического и демотического письма, то есть тех видов письменности, которыми пользовались древние египтяне, ни в памятниках коптского письма их христианских потомков. Трудно поверить, но это так. В ту пору египтяне и даже их ученые жрецы не много знали о пирамидах. Геродот, очевидно, услышал максимум известных им сведений. В это тоже трудно поверить, но вспомним: тогдашних египтян отделяло от строителей пирамид примерно два тысячелетия. Для этих египтян свидетели и строители пирамид, в свою очередь, были уже «древними египтянами».

«Однако должны существовать сведения периода строительства пирамид, которые были доступны современникам Геродота, но недоступны нам», — возразит кто-нибудь. Безусловно. Именно на основании таких сведений написал в первой половине III века до н. э. египетский жрец Манефон из Себеннита труд «История Египта». Это первое известное нам систематическое изложение египетской истории, из которого сохранились цитаты и выписки, но написано оно было по-гречески.

Манефон имел доступ к храмовым архивам, был знаком с греческой историографией и ее методами, умел пользоваться первоисточниками. Пирамидам он, судя по всему, не уделял особого внимания; до нас дошли всего лишь три его высказывания о них, из которых только одно достоверно. Оно касается царя Хуфу (Манефон именует его Суфисом): «Он построил самую большую пирамиду, о которой Геродот говорит, что ее возвел Хеопс». В правдивости двух других у нас есть все основания усомниться Первое — о царе Уэнефесе из I династии: «В пору его правления Египет посетил великий голод; он построил пирамиду близ Кохомы». Другое — о царице Нитокриде из VI династии: «Она была самой благородной и красивой женщиной своего времени; построила третью пирамиду». Упомянул Манефон и о Тосортросе, или Джосере, строителе первой пирамиды, но о нем написал лишь, что во время его правления «жил Имутес (Имхотеп), который благодаря своему искусству врачевателя пользовался среди египтян славой Асклепия; он первым начал возводить постройки из тесаного камня; уделял внимание и письменности». О фараоне VI династии Тети, строителе одной из пирамид в Саккара, Манефон сообщает лишь то, что он «был убит собственным телохранителем». Ряд документов, из которых Манефон (или его предшественники) мог черпать информацию, нам тоже известен, таковы, например, анналы первых пяти династий на «Палермском камне», «Абидосский» и «Саккарский» списки фараонов на стене храма в Абидосе и одной из гробниц в Саккара,[19] перечень фараонов Древнего, Среднего и Нового царств на Туринском папирусе. Но пирамиды в указанных анналах почти не упоминаются, тем более нет каких-либо сведений о них в царских списках.

Не могут ли что-либо рассказать о себе сами пирамиды? Эгон Эрвин Киш, бравший «интервью» у конкурирующих с египетскими пирамид Мексики, жаловался, что «вызвать пирамиды на разговор вообще-то трудно, более того — невозможно». Но, как известно, существуют обширные «Тексты пирамид». Впрочем, первые тексты такого рода были обнаружены лишь в пирамиде последнего фараона V династии Униса, пирамиды же в Гизе, Саккара, Дашуре, Медуме и Абу-Роаше построены раньше. Эти тексты содержат описание погребальных обрядов и жертвоприношений, магические заклинания, которыми напутствовали царя, отправлявшегося в мир иной, поэтические опусы и древние мифы и помимо прочих подобного рода материалов для чтения всякий раз (и притом многократно) имя владельца пирамиды. Однако в те времена к этим текстам не было доступа. Итак, все, чем могут помочь нам пирамиды, — это устное предание, сохранившее имена трех «строителей» и воспоминания о том, как пирамиды строились. Причем эта устная традиция явно не благоволит к Хуфу и Хафра. «Египтяне так ненавидят этих царей, что только с неохотой называют их имена»,[20] — свидетельствует Геродот, а Диодор рассказывает, что «после их смерти народ взбунтовался и выбросил их мумии из пирамид».

В ту пору пирамиды имели совсем иной вид, чем сейчас. Согласно многим описаниям, эти гигантские монолиты сняли на солнце белой глазурью отполированных известняковых плит на фоне многоколонных залов прилегающих поминальных храмов, соединенных с храмами в долине Нила длинными мощеными дорогами. Рядом с царскими пирамидами стояли малые пирамиды жен и членов семьи фараонов; все они были обнесены высокими, богато украшенными стенами. Вокруг расположились сотни красивых гробниц высшей знати, жрецов и военачальников, главных и личных писцов, казначеев, носителей опахал, наместников, разных сановников и всех придворных, пожелавших остаться рядом со своим повелителем и богом и после смерти. Пирамида была «Дворцом вечности» и центром большого «Города мертвых» — живые имели доступ лишь к поминальному храму, когда там совершались богослужения в честь «царя, власть которого вечна».

В эпоху Геродота пирамиды казались еще довольно новыми. После падения Древнего царства, цари которого воздвигли большинство пирамид, в Египте настал период анархии и смут; следующий такой период безвластия и внутренних неурядиц наступил после падения Среднего царства. И хотя пирамиды стояли в стороне от человеческих страстей, последние их не пощадили. В глубь пирамид проникли грабители, храмы были опустошены. После первоначального расцвета Нового царства у власти оказались слабые правители, и пирамиды пришли в запустение. Хуже всего им было, как и всему Египту, в период ассирийского владычества. В 663 году до н. э. саисский властитель Псамметих I, основатель новой XXVI династии, освободил Египет от ассирийцев, воссоединил страну и занялся реставрацией древних пирамид. Пирамиды обрели прежний вид, ходы в них закрыли и замаскировали, ценой огромных затрат человеческого труда им был возвращен былой блеск. В таком состоянии и увидел их Геродот.

Однако со времени обновления пирамид в пору «саисского ренессанса» до наших дней прошло больше столетий, чем за период от строительства пирамид до этой «эпохи реставрации и египетского ренессанса». По территории Египта вновь прошли войска захватчиков, им опять правили чужеземные властители, и снова несли урон пирамиды. К разрушительным действиям людей, которые видели в них легкодоступные каменные карьеры, присоединился гложущий зуб времени.

«Все на свете страшится времени, время страшится пирамид», — гласит арабская пословица. Это не совсем верно. Достаточно взглянуть на руины малых пирамид или на обнаженные стены Великой пирамиды.

Правда, теперь время работает па пирамиды… Об этом свидетельствуют уже видимые результаты работы и особенно планы Службы древностей Арабской Республики Египет.

Глава II

ХАЛИФ АЛЬ-МАМУН И АРАБСКИЕ ИСТОРИКИ

642 год нашего летосчисления стал началом новой эры истории Египта: его завоевали арабы. Амр Ибн аль-Ас, полководец халифа Омара, в 640 году захватил город Пелусий, нынешнюю Фараму, на восточном рукаве Нильской дельты, затем нанес поражение византийским войскам у Гелиополя (древнего Она, теперь — предместья Большого Каира) и наконец после четырнадцатимесячной осады вступил в столицу—Александрию. 29 сентября 642 года византийский флот навсегда покинул александрийскую гавань Счастливого возвращения. Египет стал арабской территорией.

До арабского завоевания Египет принадлежал Византийской империи и почти тысячу лет был неотъемлемой частью греческого мира — с того самого декабрьского дня 332 года до н. э., когда Александр Великий в мемфисском храме бога Птаха принял двойную корону владыки Верхнего и Нижнего Египта. Греко-македонской была династия Птолемеев, греками были чиновники, греки составляли значительную часть населения Египта, Александрия была одним из крупнейших центров греческой культуры; римские властители этой страны издавали свои распоряжения на греческом языке. И все же Египет только внешне казался греческим, а в период римского владычества — лишь формально римским. Прежде всего не изменился этнический характер населения: основную массу жителей составляли египтяне, у которых не было иной родины, кроме Египта; несмотря на все новые влияния, они сохраняли верность традиционному образу жизни. Для греков Египет был лишь одной из стран эллинского мира, для римлян — одной из провинций (в современном понимании — колоний). Арабы, захватившие Египет, обрели в нем новую родину. Они быстро заселили эту страну и наложили собственный отпечаток на весь ее облик.

Поработив исконное египетское население, арабы частично ассимилировали его. Насколько известно, поначалу обошлось без насилий, хотя их можно было ожидать. Дело в том, что египтяне не оказали арабам сопротивления; они уже привыкли к чужому господству, и потому приход новых захватчиков был для них лишь сменой властителей, в которой они не принимали никакого участия.[21] Арабы сумели это оценить и селились в Египте. Их просачиванию способствовала также значительная внутренняя дифференцированность египетского этнического целого, как классовая, так и религиозная.

Большинство египтян склонились к христианству, которое начало проникать сюда с середины I столетия и нашло здесь благодатную почву—главным образом из-за христианского учения о загробной жизни; тем не менее многие из египтян, в основном бедные и безземельные крестьяне, оставались верны старым богам. Египтяне-христиане, или копты (от греческого Aigyptios), не смешивались с арабами; они сохранили свою религию, в которой преобладало направление так называемого монофизитства (учения о «единой природе» Христа), и свой язык. Египтяне-язычники, напротив, приняли от арабов ислам и полностью слились с ними. Впоследствии между арабами и коптами нередко имели место конфликты, подчас вооруженные, причем копты, давно утратившие военные навыки, каждый раз терпели поражение.

Постепенно арабский язык стал преобладающим, а после покорения Египта турками (в 1517 году, после победы султана Селима I в битве под Гелиополем) живой коптский язык вообще исчезает. Но как памятники завершающей фазы развития древнеегипетского языка сохранились религиозные книги коптов — последних живых потомков древних египтян.

Так у пирамид, которые одни неподвижно простояли все это время, полное перемен, появился совсем новый народ. После Августа, Веспасиана, Адриана и других императоров из Рима и Византии к ним стали наведываться халифы из Багдада. А вместе с ними и после них арабские историки и писатели.

Все восхищались пирамидами, признавали их чудом из чудес. А поскольку книг европейских историков они не знали, а от коптов не получили достаточных сведений, то и начали выдумывать.

Ведь у арабов, как известно, богатая фантазия, и они сочинители замечательных сказок.


Мы ничего не имеем против фантазии и сказок, но в данном случае нас больше интересуют свидетельства очевидцев и факты из книг историков. Однако описания, соответствующие нашему вкусу, тогдашним арабским авторам были чужды, а их понимание истории тоже резко отличалось от нашего. Historia — греческое слово, прежде всего оно означало не просто историю или описание минувшего, а «исследование», «изучение», «добывание знаний», Ta’rich — арабское слово, соответствующее «истории», — первоначально значило «датирование», «определение времени событий». Науку, обозначенную этим словом, до недавних времен арабы почитали лишь вспомогательной дисциплиной, состоящей на службе у исламской религии, — примерно так у нас в средние века церковь считала философию «служанкой теологии». В обрисовке характеров и понимании психологии мало кто из европейских историков может сравниться с арабскими, не говоря уж об их превосходстве в красочности описаний. Но их попытки критически подойти к фактам или рационально объяснить исторический процесс, по нашим понятиям, большей частью выглядят куда слабей, по крайней мере до Ибн-Халдуна (1332–1405), а нередко и после него.

«Арабским Геродотом» называют основателя и крупнейшего авторитета арабской историографии аль-Масуди, родившегося в конце IX века н. э. и умершего в 956 году, или в 345 году хиджры (год хиджры — бегства Мухаммеда из Мекки в Медину 20 сентября 622 года, с которого начинается мусульманский календарь). Как и Геродот, он написал многотомное сочинение, в котором помимо истории уделяет внимание также географии и этнографии; ею интересы не ограничиваются арабским миром, так же как Геродот не ограничивался греческим. Но различие между этими произведениями заметно уже по их заголовкам: если Геродот назвал свои девять книг просто «История», то Масуди озаглавливает их «Промывальни золота и россыпи драгоценных камней». Именно в этом труде оставил нам аль-Масудн подробное описание пирамид, основанное якобы па собственных наблюдениях, и вместе с тем одно из древнейших арабских сообщений об их строительстве, к сожалению, без точной ссылки на источник.

«Сурид, сын Шалука, сына Сермуна, сына и т. д., один из египетских владык до всемирного потопа, построил две большие пирамиды. Неизвестно почему позднее они получили название от мужа по имени Шеддад, сына Ада, ибо были построены не членами рода Ада, ведь те не могли завоевать Египет, поскольку не обладали силой, которая была у египтян, владевших волшебными чарами. Поводом к строительству пирамид послужил сон, который увидел Сурид за триста лет до потопа. Пригрезилось ему, что земля залита водой, а беспомощные люди барахтаются в ней и тонут, что звезды в смятении покинули пути свои и со страшным шумом падают с неба. II хоть сои этот произвел на властителя сильное впечатление, он никому о нем не рассказал, а в предчувствии ужасных событий созвал священнослужителей со всех концов своей страны и тайно поведал им о виденном». Те предсказали ему, что государство его постигнет великое бедствие, но по прошествии многих лет земля снова будет давать хлеб и финики. «Тогда властитель решил построить пирамиды, а пророчество священнослужителей повелел начертать на столбах и больших каменных плитах. Во внутренних помещениях пирамид он укрыл клады и другие ценные вещи вместе с телами своих предшественников. Священнослужителям он приказал оставить там письменные свидетельства о его мудрости, о достижениях наук и искусств. После чего велел построить подземные ходы до самых вод Пила. Все помещения внутри пирамид он наполнил талисманами, идолами и другими чудодейственными предметами, а также записями, сделанными священнослужителями и содержащими все области знаний, названия и свойства лечебных растений, сведения, касающиеся счета и измерений, дабы сохранились они на пользу тем, кто сможет их разуметь».

Далее аль-Масуди дает описание трех «пирамид Нила», т. е. пирамид в Гизе. Размеров он не приводит, зато сообщает другие интересные подробности. Перед первой пирамидой, очевидно пирамидой Хуфу, находится «зал с колоннами, построенными из каменных плит, соединенных свинцом»; в другой, «западной» (вероятно, пирамиде Хафра), имеется «тридцать помещений для священных символов и талисманов из сапфира, для оружия из нержавеющего металла и предметов из гибкого небьющегося стекла». В третьей пирамиде, «цветной» (т. е. пирамиде Менкаура, поскольку нижняя ее часть была выложена плитами из розового гранита), «покоились тела мертвых священнослужителей в саркофагах из черного гранита и рядом с каждым лежала книга, в которую были занесены таинства его профессии и его деяния при жизни».

Продолжение тоже небезынтересно. «Властитель назначил к каждой пирамиде по одному стражу. Стражем восточной пирамиды была статуя, высеченная из гранита, с оружием, напоминающим копье; на лбу ее был укрыт змей, готовый накинуться на всякого, кто приблизится, обвить его шею, задушить, а затем вернуться в свое прибежище. Страж западной пирамиды был из черного и белого оникса; он сидел на троне, вооруженный копьем, и метал искры из глаз; стоило кому-нибудь появиться у входа, как сразу раздавался глухой звук, и пришелец умирал. Цветной пирамиде он определил в сторожи статую на постаменте, у которой была такая сила, что она могла сбить с ног и умертвить любого человека. По окончании строительства властитель отдал пирамиды в распоряжение живых духов и повелел, чтобы им приносились жертвы. Так он воспрепятствовал появлению внутри пирамид посторонних, за исключением тех, которые по своему сану были достойны получить на то соизволение».

По всей видимости, эта система охраны успешно функционировала еще и во времена аль-Масуди. «Духа северной пирамиды видели в обличье безбородого юноши с длинными зубами и пожелтевшей кожей. Дух западной пирамиды — обнаженная женщина, которая завлекает людей и насылает на них болезнь; ее можно увидеть ровно в полдень и при заходе солнца. Дух цветной пирамиды — старец, который бродит вокруг нее, размахивая огнем в сосуде, подобном кадильнице из христианского храма; таким его увидели».

Пожалуй, этого достаточно. Приведем еще лишь заключение, в котором аль-Масуди сообщает, что Сурид арабскими буквами начертал на пирамидах следующие слова: «Я, властитель Сурид, построил эти пирамиды за шестьдесят лет. Пусть попытается тот, кто придет после меня, уничтожить их в течение шестисот лет! А ведь уничтожать легче, чем строить. Я одел их в шелка, пусть же попытается покрыть их рогожей!»

Не менее полудюжины арабских историков повторяли эту историю: иные дословно, иные приукрасив. Наверное, самые красочные и фантастические подробности добавил к ней Ибрагим ибн Васиф-шах в «Истории Египта и его чудес» (XII век). Его отступление от версии предшественников заключалось в том, что он перенес сон Сурида в эпоху «через триста лет после потопа», впрочем, это не помешало ему объявить пирамиды «постройками, существовавшими до потопа».

Однако сообщения о пирамидах доходили до нас не только от историков. Самое древнее из них принадлежит астроному аль-Балхи, т. е. человеку, привыкшему наблюдать и рационально мыслить. Полное его имя несколько длинновато (Абу Машар Джафар ибн Мухаммед ибн Омар аль-Балхи), но в Европе он был известен под именем Альбумасер; в 1488 году в Аугсбурге вышел латинский перевод его произведения «Астрологические цветы», а годом позже — книги «О больших конъюнкциях», в 1506 году венецианцы издали его «Введение в астрономию». Родом он был из персидского города Балх, умер в Багдаде в 272 году хиджры, или в 886 году н. э. Сохранилась его статья о пирамидах из книги «Тысячи и многое иное»:

«Мудрые мужи перед потопом, предсказывавшие кару небес — водой или огнем, вследствие которой будет уничтожено все живое, построили в Верхнем Египте на вершинах гор множество пирамид из камня, дабы найти в них спасение от грозящей катастрофы. Две из этих построек превзошли высотой остальные, ибо достигали четырехсот стоп в высоту и столько же в длину и ширину. Длина и ширина каждого камня от восьми до десяти локтей, и они так тщательно уложены один возле другого, что почти не видно щелей. На внешней стороне этих построек, представлявших собой чудо человеческого труда, вытесана надпись: „Мы построили, а кто считает себя сильным, пускай их разрушит, но да помнит, что разрушать легче, чем строить“».

Если так писали историки и другие ученые, то как же должны были писать авторы сказок?


Однако обратимся еще к одной полке с книгами древних арабских авторов: к путевым дневникам и очеркам. Должны же быть в них и личные наблюдения, самостоятельно добытые сведения, непосредственные впечатления.

Первая из таких книг — «Египет» Мутерди. Точного ее названия мы, к сожалению, не знаем, поскольку сама она утеряна и ныне существует лишь в переводе, сделанном в XVII веке французским арабистом Ватье. Мутерди описывает в ней, как несколько человек спускались в Великую пирамиду; каким образом и когда они туда попали, он не сообщает. «Затем они по темному коридору подошли к узкому проходу, за коим зияла черная яма. Из нее тянуло холодом, а вокруг шныряли огромные летучие мыши, похожие на черных орлов. Одного человека послали на разведку; он привязал к поясу длинный канат, чтобы в случае необходимости его могли вытащить наверх. Но только он сделал несколько шагов, как проход сомкнулся и стиснул его объятием смерти. Раздался ужасный крик, выгнавший всех остальных из пирамиды; некоторые от страха умерли. Когда оставшиеся в живых начали обсуждать случившееся и решать, что нм теперь делать, их пропавший друг неожиданно появился перед ними и заговорил на неведомом языке».

Историю эту, очевидно, слышало возле пирамид немало людей; мы знаем ее примерно в десяти вариантах. В каждом из них повторяется и это обращение к оставшимся в живых «на неведомом языке». Правда, одни говорят, что несчастный лишь начал заикаться, другие утверждают, что после своего исчезновения он вернулся к товарищам по тайному коридору, ведущему к водам Нила, а третьи считают, что все это известно только Аллаху.

Ни в одной из названных книг автор не обременяет читателя сведениями о размерах пирамид, об угле наклона коридоров, о внешнем виде построек и т. д., не приводит и имен их основателей. Зато мы можем прочесть, например, о человеке, который спустился в Великую пирамиду, «нашел там клад драгоценных камней, засунул один из этих камней себе в рот и тут же окаменел». В другой книге, напротив, говорится, что он оглох, «но когда вынул камень изо рта, слух к нему вернулся». По сообщениям иных авторов, в пирамидах скрывались «клады золотых монет, уложенных столбиками, и стоимость каждого соответствовала не одной тысяче динаров, но когда упомянутый человек хотел взять несколько таких монет, он не смог их поднять».


Их величества пирамиды

Пирамида на рисунке неизвестного арабского автора XIII века


Аль-Масуди тоже пишет о смельчаке, который добрался до одного из подземных помещений пирамиды. «И нашел там статую шейха из зеленого камня, на нем было красивое одеяние, он сидел диване, перед изваянием шейха стояли статуи мальчиков, которых он обучал. Упомянутый человек пытался взять одну из этих статуй, но не смог сдвинуть ее с места. Затем вошел в квадратную комнату, подобную предыдущей, и обнаружил там петуха из драгоценных камней, который стоял на зеленом столбе. Глаза петуха освещали все помещение, и когда человек к нему приблизился, петух закукарекал и замахал крыльями. Человек пошел дальше и оказался у статуи женщины из белого камня, на голове ее было покрывало, а по бокам стояли каменные львы, которые бросились на него и чуть было не разорвали на части. Он едва успел унести ноги».

Это довольно увлекательное повествование, примерно такое же, как рассказ о пещере Аладдина и Али-Бабе из «Тысячи и одной ночи», и мы могли бы привести еще немало подобных отрывков. Однако сейчас нас интересуют не восточные сказки, а сведения о пирамидах. Но действительно ли это только сказки? Нет ли в них некоего отражения действительности? И нельзя ли извлечь из них «зерна истины»?

Многое в таких сообщениях, безусловно, вымышлено и не имеет под собой никакой почвы. Возьмем, к примеру, утверждение аль-Масуди о свинце между плитами. Египтяне такого связывающего материала никогда не использовали, и никаких следов его не обнаружено. В эпоху строительства пирамид им не было известно железо. То же относится к надписям в пирамидах, в некоторых они, несомненно, были, но иероглифического письма никто из арабов тогда прочесть не мог. В египетских источниках не существовало и легенды о всемирном потопе (хотя она встречается примерно у сорока других народностей), и в этом нет ничего удивительного. Нильские наводнения несли египтянам жизнь, а не гибель, египтяне вообще считали свою страну «даром Нила».

Но ряд утверждений, наверняка, не «высосан из пальца». В пирамидах действительно обнаружены гранитные саркофаги, правда — сейчас уже пустые; после завоевания Египта арабами в них еще могли быть мумифицированные тела, возможно — от вторичных захоронений. В некоторых гробницах захороненные имели при себе свитки с длинными текстами из известной «Книги мертвых», а среди погребальной утвари в самом деле было множество статуэток, священных символов и талисманов. Есть гробницы, где обнаружены статуи, позволяющие объяснить и рассказы о «петухах из драгоценных камней», хотя и не кукарекающих, или «змеях на лбу». В первом случае речь, возможно, идет о статуе бога Гора, которого изображали с головой сокола, его длинное стилизованное тело и правда напоминает «столб». В другом случае речь явно идет об урее в виде кобры, который украшал корону фараона. Близок к этому и пример с «шейхом» и его «учениками». Сановников изображали значительно крупнее, нежели их жен и детей, не говоря уже о подданных.

В этих и подобных им случаях, несомненно, отразились реальные находки в египетских гробницах; упоминания же о темных, таинственных коридорах прямо относятся к пирамидам. Но не к пирамидам Гизе; пирамида Хуфу стала доступна лишь с начала IX века, пирамида Менкаура — только с XV, а в пирамиду Хафра первый арабский посетитель попал еще позднее. Однако были доступны десятки других пирамид, очевидно, за несколько веков до начала нашего летосчисления. А как же быть с духами, сторожившими пирамиды? Как быть со статуями, которые умерщвляли людей, с магическими силами, несущими пришельцам болезнь и смерть? Улыбнемся и ответим: поверья Востока, поверья темного средневековья… Но разве мало было и в Европе и в Америке людей, и притом даже в нашем столетии, которые верили в «заклятия фараонов», постигавшие «нарушителей их вечного сна»? По газетным сообщениям 20-х годов, двадцать один человек стал жертвой заклятия Тутанхамона, в том числе и сам первооткрыватель гробницы — Говард Картер. Впоследствии Картер прислал автору своего некролога письмо, которое кончил так: «В духовном отношении мы явно ушли от времен древности не столь далеко, как это предполагают некоторые добропорядочные люди».

Но более всего волновали сообщения о кладах, скрытых в пирамидах. Здесь полет арабской фантазии не знал предела, и пирамиды превратились в «сокровищницы фараонов».

Тем не менее и в этом была доля истины. Хотя пирамиды и не были сокровищницами, но клады они в себе все же таили: не только клады с точки зрения археологической или художественной, но и клады настоящего золота. По крайней мере так было в древности. Они таили в себе погребальную утварь египетских фараонов!

Страсть к золоту толкнула Колумба на открытие Америки, страсть к золоту побуждала алхимиков продавать душу дьяволу, страсть к золоту вела анонимных грабителей и знаменитых властелинов в глубь пирамид. Историей зафиксировано, что первым властителем, с целью грабежа проникшим в пирамиду, был сын прославленного Харуна-ар-Рашида — багдадский халиф аль-Мамун.

В 831 году аль-Мамун приехал в Египет, чтобы лично исполнить одну из обязанностей правителей. В дельте Нила вспыхнуло восстание крестьян против притеснений сборщиков дани. В отличие от прежних оно приняло такие размеры, что для его подавления понадобилось вмешательство самого халифа. Аль-Мамун не стал терять время на расследование и одним махом ликвидировал восстание. К чести его, надо сказать, что при этом он не допустил никакой дискриминации коптов — перебил все население Дельты без разбору, деревни сжигал, а схваченных в тростниках беглецов сажал на кол, не обращая внимания на то, кто из них правоверный мусульманин, а кто неверный пес. Было, видимо, чистой случайностью, а не проявлением геноцида, что численность коптов снизилась более чем наполовину. И если самый плодородный край Египта обезлюдел и на целые столетия пришел в запустение, то это лишь свидетельствует о жестокости халифа. После такого восстановления порядка и авторитета у аль-Мамуна оказалось время, чтобы почтить своим вниманием пирамиды. Правда, то же самое он мог сделать и когда угодно до этого, хотя бы в 820 году, к которому относит его первые «изыскательские» работы в Великой пирамиде аль-Масуди.

Пирамиды были знакомы аль-Мамуну по рассказам отца, который неоднократно их посещал и всегда ими восхищался; слышал аль-Мамун и легенды о скрывающихся в них кладах. Он давно решил овладеть этими кладами и, было ли это в 831 или 820 году, приступил к делу. Напрасно советники двора предостерегали его, что пирамиды находятся под охраной могущественных духов, которые погубят каждого, кто попытается в них проникнуть; напрасно начальники его военной разведки говорили, что в пирамиды нет входа; остался он глух и и к словам специалистов по осаде вражеских крепостей, утверждавших, что проникнуть в пирамиды выше человеческих возможностей. «Аллах велик, всеведущ и мудр! Он наделил меня могуществом власти и будет охранять меня на этом и на том свете. Да исполнятся слова Корана, сура седьмая, где сказано: „И уничтожили мы дело фараоново и людей его и все, что он построил“. Мое слово твердо!»

Для начала аль-Мамун выбрал самую большую из пирамид — в ней, несомненно, должен был находиться и самый большой клад. Входа действительно не было; очевидно, в римские времена его замуровали, а может быть, он был уже открыт, но занесен песком. Когда поиски входа не принесли успеха, халиф приказал привезти стенобитные орудия После недолгих размышлений, куда их поставить, он выбрал северную сторону. Трудно сказать, что это было: случайность или его убедили обслуживавшие таран воины, которым, естественно, хотелось работать на теневой стороне, но позднее выяснилось, что решение это было необычайно удачным. Позднее — это значит после нескольких недель изнурительного труда, казавшегося поначалу бесперспективным. Духи и правда охраняли пирамиду, как верили все, кроме аль-Мамуна: пальмовые бревна таранов трескались, а железные ломы гнулись. Затем какой-то каменщик подсказал, что стену пирамиды может разъесть кипящий уксус. Халиф тут же повелел реквизировать все запасы уксуса и дров, воины привезли котлы, и из окрестностей пирамид надолго исчезли все мухи, а с ними, по всей вероятности, и духи-хранители. Полированная облицовка пирамиды треснула, в щель вонзился «рог» тарана, и дело пошло на лад, выломанные блоки с оглушительным грохотом падали с десятиметровой высоты в песок. Огромная дыра в стене пирамиды, похожая на воронку от бомбы, и ныне напоминает об успехе этого предприятия.

Однако неимоверный труд подданных аль-Мамуна не принес бы успеха, если бы им просто не повезло. Стоило им начать работу па несколько метров левее, и вряд ли они когда-нибудь проникли бы в пирамиду. Они извлекли из стены пирамиды более двухсот многотонных блоков, что было и при использовании тогдашней боевой техники (в том числе и такого «химического оружия», как уксус) немалым достижением, но каждый раз в отверстии показывался новый блок. И вдруг один из блоков не скатился вниз по стене, а… провалился внутрь! Это был великий момент. Можно себе представить волнение изнуренных воинов и восторг аль-Мамуна, когда раздался грохот провалившегося камня. Все стенобитные орудия были перемещены туда, где образовалась дыра, а когда проделали достаточно широкое отверстие, через него спустили канат. Доброволец, избавленный от страха перед духами при помощи одного динара, с горящим факелом спустился во тьму пирамиды. Что этот человек обнаружил в пирамиде, никто не записал. Не сохранилось и сообщения о том, что видел в ней сам халиф. Вероятно, лишь то, что пробитое отверстие открыло доступ в так называемую Большую галерею, которая вела к самому сердцу пирамиды, к погребальной камере с саркофагом Хуфу. Итак, халиф попал в это помещение более коротким путем по сравнению с тем, который проделал Хуфу, когда осматривал место своего последнего отдохновения, и с тем, которым проходят туда нынешние посетители пирамиды. И все-таки другие искатели кладов уже побывали там до халифа.

Ни о каких находках аль-Мамуна в пирамидах ни в одном из источников его поры не упоминается. Наиболее близкий ему по времени автор, историк аль-Кайси (XII век) записал устный рассказ «…в узком проходе был найден гроб, похожий на статую мужчины, высеченную из зеленого камня. Когда этот гроб принесли к халифу и сняли крышку, под нею оказалось тело мужчины в золотых доспехах, украшенных драгоценными камнями, в руке он держал меч, которому нет цены, а на лбу у него горел огнем рубин величиной с куриное яйцо; и халиф взял этот камень себе». Аль-Кайси утверждает, что «собственными глазами видел гроб, в котором лежало это тело, он был похож на статую и стоял у дверей дворца халифа в Каире в 511 году» (хиджры, т. е. в 1117/1118 году).

Пожалуй, это было не слишком большой наградой за усилия, затраченные на проникновение в пирамиду. Такая гигантская сокровищница — и никаких кладов! Халиф аль-Мамун был в ярости. Он еще покажет этим пирамидам!


Сто лет спустя известия о боевых действиях аль-Мамуна против пирамид звучали уже иначе. Во-первых, ему сказочно везло, и, во-вторых, он уже вскрыл не одну пирамиду, а две. Описание того, что он в них обнаружил, стоит внимания:

«В первой пирамиде, западной, было найдено тридцать сокровищниц из цветного гранита, наполненных редкостными драгоценными камнями, различными предметами роскоши, достойными восхищения статуями, разнообразными инструментами, великолепным оружием, смазанный мазью, составленной с таким мастерством, что это оружие не заржавело бы до второго пришествия. В другой пирамиде хранились сообщения жрецов, написанные на плитах из гранита, от каждого жреца одна плита мудрости, и на ней были обозначены его удивительные деяния. У каждой пирамиды есть свой страж кладов, ее хранитель; и эти стражи будут охранять пирамиды от любого нежелательного вторжения».

Правда, эти сообщения были предназначены для широкой публики: не мог же халиф потерпеть фиаско! Сам он был вне себя от ярости, потому решил сдержать свое слово и стереть пирамиды с лица земли. Начал он с третьей пирамиды, с пирамиды Менкаура. Очевидно, по той причине, что она была меньше других.

Предоставим же слово историку, да еще столь авторитетному, как ибн-Халдун (1332–1406), а отнюдь не Шахразаде (процитированный выше абзац взят из одной ее сказки). Ибн-Халдун упоминает о странном пристрастии к разрушительству еще у отца аль-Мамуна — Харуна-ар-Рашида. В своем большом сочинении, длинное рифмованное название которого лаконично переводится как «Время царств и империй», он пишет:

«„Клянусь богом, я уничтожу это здание!“ — воскликнул ар-Рашид перед дворцом персидского шаха. И вот он приступил к разрушению дворца и собрал для этой цели множество рабочих, которые пользовались кирками, раскаляли здание огнем, а потом поливали уксусом. Но и это не помогло, постройка не поддавалась. Дабы избежать насмешек и позора, послал ар-Рашид к Яхье (ибн-Халиду, своему советнику, которого в ту пору держал в тюрьме) и спросил его, должен ли он отказаться от своих замыслов. И отвечал ему Яхья: „О владыка правоверных, не делай этого! Продолжай начатое, чтобы никто не мог сказать, будто владыка правоверных и предводитель арабов был не в силах уничтожить то, что построили не арабы?“» Ар-Рашид согласился с ним, но дворец шаха так и не смог уничтожить.

То же случилось и с аль-Мамуном, когда он попытался разрушить египетские пирамиды. Хоть и согнал он множество рабочих, но успеха не добился. Рабочие отделяли друг от друга и выламывали камень за камнем, но добрились только до помещении между внешней и внутренней стенами, дальше они не проникли, и уничтожить пирамиды им не удалось. Говорят, в результате всех усилии появилось отверстие, которое можно видеть и сейчас. Кое-кто полагает, что аль-Мамун нашел между стенами запрятанный клад, но «Аллаху это лучше известно».

Однако некоторые авторы, и в особенности знаменитый багдадский лекарь и энциклопедист Абд-аль-Лятиф аль-Багдади (1161–1231), приписывают попытку разрушения пирамид другому халифу, а именно аль-Малику аль-Азизу, сыну прославленного султана Саладина (Салах ад-Дина), противника Ричарда Львиное Сердце в период крестовых походов. Абд-аль-Лятиф был современником Малика, а потому у его сообщения есть некоторая гарантия достоверности.

«Несколько придворных Малика, люди, полностью лишенные разума и здравого смысла, убедили его, что надо разрушить пирамиды. И вот он послал рудокопов и рабочих из каменоломен, чтобы под присмотром нескольких уважаемых эмиров и сановников они разрушили красную пирамиду (т. е. пирамиду Менкаура. — В. З.), которая меньше двух других. Разбили лагерь, согнали людей со всех краев страны, что стоило больших денег, и вели работы восемь месяцев без перерыва. С величайшим напряжением им удавалось кирками и рычагами сдвинуть за день один или два камня и канатами стащить их вниз. Когда однажды такой гигантский камень сорвался и упал, грохот был слышен на многие километры вокруг, а горы дрожали, как при землетрясении… В конце концов они исчерпали все свои силы и бросили работу, поняв ее безнадежность. Несмотря на все старания, они оставили на пирамиде лишь неприметный след, небольшое отверстие, заметное только вблизи».

Было это так или иначе, халиф аль-Мамун остается первым известным истории человеком, который после завоевания Египта арабами вступил в пирамиду. Да еще в Великую пирамиду! Не считая, конечно, безымянных рабочих, проложивших для пего путь и приготовивших все для этого не лишенного удобств визита. Неужели известия тех времен дошли до нас лишь в виде сказок или легенд? По счастью, нет.

Историк аль-Кайси, уделивший особое внимание халифам I династии Аббасидов, записал рассказ одного современника той поры, который вступил в Великую пирамиду вскоре после того, как ее вскрыли, т. е. в первой половине IX столетия.

«Он нашел там квадратную комнату со сводчатым потолком, а за нею коридор глубиной в десять локтей и притом достаточно широкий, чтобы по нему прошел человек. В каждом углу было по двери, которые вели в просторное помещение, где лежали тела усопших, и каждый усопший был завернут во множество слоев материи, уже почерневшей от старости. Однако тела всех усопших оставались в полной сохранности; на головах у них были волосы, причем ни единого седого, и потому возникало впечатление, что это трупы молодых людей. Трупы лежали так тесно один возле другого, что отделить их было невозможно, а когда он попробовал их поднять, они оказались легкие, как воздух. Он говорил также, что там были четыре круглые шахты, полные человеческих трупов, и что все это место было загрязнено летучими мышами. Он заметил также, что там были погребены и различные животные. И еще говорил, что нашел кусок ткани примерно с локоть длиной; белоснежная хлопчатобумажная материя, вышитая шелком, была свернута в форме тюрбана, а когда он ее развернул, там оказалась мертвая чайка, не утратившая ни перышка, словно она только что испустила дух… Из упомянутого помещения со сводчатым потолком можно было попасть в самую верхнюю камеру пирамиды, туда вел коридор шириной в пять шагов, но без ступеней… Этим коридором во времена аль-Мамуна можно было дойти до узкого прохода, где и была найдена упомянутая гробница».

Это сообщение никак не упрекнешь в неясности. И верно, «квадратная комната со сводчатым потолком» в Великой пирамиде действительно существует, это так называемая пустая камера, некогда ошибочно именовавшаяся «усыпальницей царицы». Правда, в ней нет никаких угловых дверей, а есть лишь входы в две довольно узкие шахты. Зато из нее можно было попасть «в самую верхнюю камеру пирамиды», т. е. в усыпальницу Хуфу. Описание мумифицированных тел сделано очень точно и выразительно, эти тела могли относиться к более поздним (вторичным) захоронениям Саисской эпохи. Но что в этом сообщении особенно поражает, так это упоминание о «коридоре шириной в пять шагов, но без ступеней». Это первое из известных нам упоминаний о Большой галерее, одной из удивительнейших достопримечательностей пирамиды Хуфу!

И, наконец, еще одно вполне достоверное сообщение, на сей раз принадлежащее посетителю пирамид Гизе. Записано оно Абд-аль-Лятифом в его «Повествовании о Египте». В конце XVIII века его перевел и опубликовал французский ориенталист Сильвестр де Саси.

«Пирамиды построены из огромных камней от десяти до двадцати локтей длины, от двух до трех локтей высоты и такой же ширины. Но особенно восхищает удивительная тщательность, с какой эти камни обтесаны и уложены. Плиты так хорошо пригнаны, что между ними нигде нельзя просунуть ни иголки, ни волоска. Соединены они строительным раствором слоем не толще листка бумаги; не знаю, что это за раствор, состав его мне совершенно неизвестен. Камни покрыты древними письменами, которые ныне уже никто не может прочесть. Во всем Египте я не встретил никого, кто бы сказал, что умеет читать это письмо или знает такого человека. Надписей тут великое множество, и если бы у кого-нибудь возникло желание переписать только те из них, что видны на поверхности этих двух (самых больших) пирамид, он заполнил бы ими свыше десяти тысяч страниц».

Итак, арабы продвинулись в изучении пирамид значительно дальше, чем неарабские авторы в эпоху, предшествовавшую завоеванию Египта. Несмотря на приверженность к сказкам, они дали и весьма достоверную гипотезу возникновения этих (а также и иных) гигантских построек, полностью свободную от фантастических представлений и последовательно исходящую из общественных предпосылок. Перечитаем еще раз слова Ибн-Халдуна, который писал в XIV веке, всего лишь за каких-нибудь сто лет до той поры, когда венецианцы в своем знаменитом кафедральном соборе изобразили пирамиды как библейские «житницы Иосифа».

«Знай, что все творения древних народов возникли единственно благодаря ремесленной сноровке и слаженному труду множества рабочих. Лишь так могли быть построены эти памятники и здания. II потому нельзя считать, подобно непосвященным, будто все дело в том, что наши предки сильнее нас. Человеческие существа в этом отношении отличаются друг от друга не в такой мере, как их памятники и постройки. Рассказчики воспользовались этим сюжетом и использовали его, чтобы наполнить свои истории преувеличениями. Они не поняли, что только благодаря высшей общественной организации и ремесленной сноровке построены эти гигантские памятники, и потому приписывали их создание силе и способностям, которые, по их мнению, люди древности черпали из мощи своих тел, по это не так».

Долгое время арабы не могли сообщить о пирамидах ничего нового. Но успели они сказать немало. И притом весьма ценное.

Теперь опять слово было за европейцами.

Глава III

АВАНТЮРИСТЫ, СОЛДАТЫ И КЛАДОИСКАТЕЛИ

В первую тысячу лет после захвата Египта арабами пирамиды редко посещались европейцами. Полностью контакты Европы с Египтом не прерывались, но были минимальными. Первоначально их поддерживали одни византийцы; вскоре после своего изгнания из Египта они возобновили торговлю с ним, но в основном через сирийские порты, путешествия же в сам Египет старались избегать. Позднее в устье Нила стали появляться корабли венецианских и генуэзских купцов, которые наряду с товарами и всякими болезнями приносили домой различные известия о Египте, но весьма поверхностные и не слишком достоверные. Впрочем, мало кто в ту пору попадал дальше Александрии. Она постепенно приходила в запустение и представляла собой жалкие останки былого птолемеевского и византийского великолепия. В глубь египетской территории не проникли даже крестоносцы.

Походы крестоносцев, эта злосчастная авантюра Европы на Ближнем Востоке, поначалу не затронули Египта. Их целью, во всяком случае официальной, было отвоевать «Святую землю» у неверных. Этими неверными были турки-сельджуки, которые завладели ею в 1055 году, у них-то участники первого крестового похода и отвоевали в 1097 году Иерусалим. Затем к концу XII века большую часть Сирии и Палестины захватила египетская династия Фатимидов. Папа Иннокентий III организовал в 1202 году крестовый поход против них. Целью этого четвертого по счету похода было взятие Александрии, но в результате происков венецианцев крестоносцы двинулись против Константинополя и подвергли его страшному опустошению. В 1219 году на египетскую землю вступили участники пятого крестового похода, но они завоевали одну Дамиетту (нынешний Думьят) у восточного устья. Нила, однако вскоре утратили и ее. Несколько дальше продвинулись в 1249 году участники седьмого крестового похода, возглавляемого французским королем Людовиком IX; во время сражения король попал в плен, из которого освободился за колоссальный выкуп, и с остатками крестоносцев отступил в Аккру. Между тем до Египта добралось несколько тысяч европейских детей. Дело в том, что монахи распространили безумную идею, будто невинные дети больше преуспеют в борьбе с неверными, чем грешники-взрослые. В 1212 году 15 тысяч Детей под предводительством двенадцатилетнего Стефана из Марселя собралось для отплытия на Восток; часть детей погибла во время морской бури, остальных христиане-капитаны продали египетским работорговцам. Примерно так же закончилась и вторая экспедиция из 20 тысяч детей, которых вел Клаус из Кельна. Никто из них в Европу не вернулся, и если они и видели в Египте пирамиды, то сообщений о них никаких не оставили.

В конце средних веков одной из наиболее распространенных в Европе книг о Египте было «Путешествие Мандевиля». Ее автор — по всей вероятности, льежский врач Жан де Бургонь, живший в конце XIV столетия, который, как считает ряд ученых, возможно, посетил Египет. По-чешски она вышла приблизительно в 1400 году в переводе Вавржинца из Бржезовой: «А земля Египетская есть земля длинная и узкая, ибо лежит она но берегам Нила, и насколько Нил, когда широко разольется, заливает почву, такова и ширина всей земли. Поелику в Египетской земле редко или же не идет вовсе дождь, и ни снега, ни росы, ни грома, ни молнии не бывает, но постоянно стоит погода ясная…» Помимо названий городов и областей, которые приводятся довольно точно, и сообщений о том, что «люди там верят в Магомета», но «есть и христиане», и они «расцветки красной и черной, как мавры», мы можем прочесть, что «в египетской пустыне много святых пустынников и отшельников, кои часто видят множество дивных вещей», среди них, например, «одну тварь вроде, человека с большими острыми рогами», которая «подобна мужчине сверху до пупка, а ниже подобна козе». Там якобы можно видеть и «единственную на всем свете птицу феникс», но такая возможность представляется только раз в пятьсот лет, после того как она сгорит, превратится в пепел, а потом заново обернется живой птицей. «Это говорили мне языческие жрецы, ссылаясь на письмена, где написано, что так оно было и будет». Встречается там будто бы «сказочная птица с золотой короной на голове и с крыльями огненного цвета». Сам автор, как он утверждал, «дважды видел ее собственными глазами». Но пирамид он, увы, не видел ни разу Даже не слышал о них.

То же случилось и с литомышльским горожанином Мартином Кабатником, который действительно побывал в Египте в конце 1491 — начале 1492 года. В своем «Путешествии из Чехии в Иерусалим и Каир» он пишет, что в Каире поднимался на «султанов град», то есть на нынешнюю цитадель. «Оттуда я лучше, нежели с иного места, видел Египет и, стоя у стены, смотрел на раскинувшуюся посреди чистой песчаной равнины страну и нигде не узрел ни холмов, ни лесов… А случилось то перед самым полуднем, и небо было чистое-чистое…» С этого места даже в не очень ясную погоду можно видеть пирамиды Гизе, Абусира, Саккара, а иной раз и Дашура. Но почему-то он их не заметил.

Путевые заметки и всякого рода бестселлеры больше говорят о вкусах пишущих, чем об уровне их научных знаний, которые обычно заключены в книгах, написанных учеными для ученых. Такие книги появились уже в период средневековья. Но первую поистине научную информацию о Египте и пирамидах мы находим только в знаменитой «Космографии» (1544) Себастьяна Мюнстера. Автором ее был немец из Пфальца, бывший монах, сторонник реформации. Хоть сам он в Египте не был, но как ученый-географ добыл о нем достаточно сведений из старых сочинений, приложил даже первый современный чертеж пирамиды. «Пирамида есть четырехгранная башня, возносящаяся от основания до верха весьма высоко, и чем выше, тем все более узкая», — можем мы прочесть в его книге. «Эти пирамиды или башни, кон воздвигнуты были в Египте и, как говорит Солин, все творения рук человеческих превышали, стояли на некоем скалистом холме к северу от Мемфиса… Одна, как пишет Страбон, имела периметр в тысячу и пятнадцать шагов. И хотя было их в земле Египетской на многих местах немало, однако ни одной ценнее не было нежели эти три, они весь свет своей славой наполнили. Две из них к семи чудесам света причислены были».

Ближайший вслед за Мюнстером печатный чертеж пирамид появился уже по описанию настоящего очевидца. Опубликовал его в 1546 году итальянский архитектор Себастиано Серлио в книге о памятниках древнего зодчества, которую он издал в Антверпене. Впервые он изобразил и Большого сфинкса; в отличие от описания Плиния он не выглядит здесь чудовищем, а скорее похож на даму с немного загадочной улыбкой, причесанной по тогдашней моде и даже с бюстом. Но это не должно сбивать нас с толку, речь, безусловно, идет о Великой пирамиде, в ней ясно виден и большой пролом, пробитый халифом аль-Мамуном.

Кто передал это описание Себастиано Серлио, мы не знаем. Однако нам известна примерно дюжина отважных людей, которые побывали у пирамид во времена открытия Нового и Старого Света. И не только побывали у пирамид, но и вернулись в Европу с их описанием.

Жизнь любого из первых посетителей Египта на заре Нового времени могла бы послужить сюжетом для приключенческого романа, хотя их человеческие судьбы освещены в источниках большей частью отрывочно и туманно. Однако мы не можем подробно рассказать о них здесь — это увело бы нас слишком далеко, и потому уделим им лишь столько внимания, сколько они сами уделяли пирамидам. Что касается их «служебной» характеристики, то обо всех можно сказать коротко: это были настоящие мужчины!

Сейчас в Египет ездят па летний отпуск: стоит сделать необходимые прививки, получить заграничный паспорт, сесть в самолет — и через четыре с половиной часа после вылета из Праги мы уже в Каире. В те времена надо было плыть из Европы на парусном судне, да еще по морю, облюбованному пиратами; паспорт заменяли меч за поясом да пара надежных пистолетов; отелей там не существовало, и потому лучше всего было ночевать в песчаной яме или в какой-нибудь гробнице; местность кишела разбойниками и змеями; чума была повсеместным явлением, и от государственных учреждений лучше всего было держаться подальше; вместо вошедшего в пословицы арабского гостеприимства любой иностранец со времен крестовых походов неизменно встречал там неприязнь и ненависть. Те, кто тогда отправлялся в Египет, были из того же теста, что и команды Васко да Гамы, Кабрала, Магеллана.

Первым из таких давних посетителей пирамид был, очевидно, раввин Беньямин Тудельский, который попал к ним в 1173 году, во время своего путешествия по местам еврейской истории. Но он не записал о пирамидах ничего особо интересного, так же как Гийом де Больдензеле, который посетил их в 1336 году, или Сиголи, путешествовавший по Египту в 1384–1385 годах. Незаурядное описание привез в Европу лишь французский барон д'Англюр, ставший в 1395 году свидетелем того, как с пирамид снимали наружную облицовку. «Мне сказали, что уже более тысячи лет отсюда добывается камень, из которого строятся самые красивые здания Каира. Султан берет себе две трети дохода, треть получают рабочие». В 1486 году по пути в Святую землю к пирамидам попал немец Брейденбах из Мангейма; он отказался признать в них «житницы Иосифа», ибо «это постройки из сплошного камня, а вовсе не полые, и, как говорят, это гробницы древних правителей». В начале XVI века пирамиды посетил первый путешественник из России Михаил Гиреев, однако, подобно своим ближайшим последователям (Ф. Ф. Дорохину, В. Григоровичу-Барскому и др.), основное внимание он уделил тогдашним Каиру и Александрии. В 1512 году у пирамид оказался Доменико Тревизан, посланник Венецианской республики; его проводник Закария Пагаки первым отметил их народное название — «холмы фараонов». В том же году их посетил посланник французского короля Людовика XII Андре Леруа со своей свитой. Его советник Жан Тено написал о Великой пирамиде: «Для этой постройки недостаточно названия „чудо света“ — это попросту нечто непостижимое!»

Очевидно, все эти посетители довольствовались осмотром пирамид Гизе и — самое большее — обошли вокруг них. Первый европеец нового времени, о котором мы знаем, что он побывал и внутри пирамиды, был Пьер Белон, профессор Сорбонны, более известный под именем Беллоний. «Самая большая из этих трех пирамид сохранилась хуже других, — пишет он в „репортаже“ из ее внутренних помещений в 1553 году. Пройдя значительное расстояние по наклонному коридору, я добрался до шахты, по поводу которой Плиний утверждает, что она имеет глубину в восемьдесят шесть локтей и ведет к Нилу; ныне она почти доверху засыпана камнями и щебнем». Затем он прошел «ходом по правую руку» в «камеру, расположенную в самом центре пирамиды», где его испугало хлопанье крыльев больших летучих мышей. «Она имеет шесть шагов в длину и четыре в ширину, облицована полированным камнем; здесь находится большая гробница длиной в двенадцать стоп и шириной в шесть стоп, сделанная из черного мрамора, и, как говорят, в ней был похоронен древний повелитель». (Тут Белон поддался обманчивому впечатлению, которому поддаются и многие сегодняшние посетители пирамид при взгляде на матовый серо-коричневый саркофаг: он сделан не из мрамора, а из гранита.) В пирамиду Хафра он не попал: «Она не имеет входа и для человека недоступна; ее вершина кончается острием, и, как говорят, она была покрыта мрамором и тоже служила гробницей». При осмотре пирамиды Менкаура он упомянул об истории с Родопис и от себя заметил: «Эта постройка прекрасно сохранилась, будто ее только что завершили».

Таким образом, в середине XVI века благодаря Белону, или Беллонию, мы снова оказались на том же уровне знаний о пирамидах, что и за полтора тысячелетия до этого, во времена Плиния; что же касается сведений об их размерах, то мы вернулись вспять к самому Геродоту, ибо его сообщений никто не проверял. Новыми были лишь сведения о внешнем виде пирамид, которые подтверждали то, что видел еще д'Англюр: пирамиды постепенно теряли свое «шелковое» одеяние, но никто их вместо него не «покрывал рогожами». Их постигла та же участь, что и весь Мемфис, первую столицу Древнего Египта. Когда в 640 году Амр Ибн-аль-Ас заложил свою новую столицу — Фустат, а полководец династии Фатимидов Джаухар на пепелище этого города основал в 969 году Каир, их строители нуждались в материале для дворцов, казарм, мечетей, жилых домов и оборонительных сооружений. В новый главный город первым делом перекочевывали обломки старого; когда же они оказались исчерпаны, очередь дошла до «холмов фараонов». Облицовке пирамид Гизе была предоставлена особая честь — ею в XIV веке украсили медресе султана Хасана под цитаделью. И ныне даже ночью можно распознать эту облицовку среди других камней: в свете тысяч ламп, свисающих длинными гирляндами, она блестит, как при полуденном солнце.


Их величества пирамиды

Пирамиды, изображенные как «житницы Иосифа». Мозаика в венецианском соборе св. Марка (XIII век)


Не много нового мы узнали и от следующих посетителей пирамид, но их сведения были довольно интересны. В 1581 году пирамиды посетил Жан Палерн, посланник французского короля Генриха III. Вход в самую большую пирамиду показался ему «маловат», а количество летучих мышей в ее коридорах, наоборот, «великовато»; неустанно кружась, они гасили факелы проводников, так что «в этой загробной тьме ничего не стоило провалиться в одну из бесчисленных шахт или в какой-либо из наклонных коридоров». Больше всего Палерна восхитил саркофаг: когда он в этот саркофаг постучал, «раздался звук, подобный колоколу», это было открытием, которым драгоманы пользуются до сих пор как средством для получения небольшого дополнительного бакшиша. В пирамиду Хафра «не было входа, не нашлось в ней и внутренних помещений; поверхность ее была частично отполирована и не имела ступеней, так что подняться на ее вершину, которая кончалась острием, не было возможности». В целом же Палерн был искренне восхищен пирамидами: «Они более великолепны, чем памятники античного Рима!»

Англичанин же Джордж Сандис наоборот был сдержанным человеком и считал, что откровенно восхищаться может только дурно воспитанный человек. «Эти три варварских монумента, памятники хвастовства и суетной спеси, — приводит он в своих „Путешествиях“ (1610) слова Плиния, воспроизведенные на английском языке эпохи короля Якова I Стюарта (своеобразие этого языка трудно передать в переводе). — И вот мы приняли решение осмотреть их снаружи и изнутри. Наши янычары остановились перед входом и несколько раз выпалили внутрь из аркебузов; некоторые из них остались снаружи охранять нас от нападения диких арабов. Чтобы нам легче было идти, мы сняли обувь и большую часть снаряжения и одежды, ибо нам говорили, что там будет страшная жара. Наш предводитель, мавр, шел впереди, и каждый из пас держал перед собой горящий факел. Это был опасный путь, мы то и дело спотыкались, па что-нибудь наталкивались, обдирали себе кожу и через каждые несколько шагов останавливались. Поначалу мы спустились примерно на сто стоп, по не по ступеням, а по пологому склону и после неприятного спуска оказались перед входом в другой коридор… Какой-то каирский паша, интересовавшийся тайнами пирамиды, послал, как рассказывают, несколько осужденных, хорошо снабженных факелами и провиантом, чтобы они ее обследовали; говорят, кое-кто из них вышел из пирамиды в тридцати милях от нее посреди пустыни. Но это одни разговоры, чтобы удивить людей».

Затем Сандис с факелом в руке спустился вслед за мавром в нижнее помещение, но и там ничему не удивился; оттуда он восходящим коридором добрался до большой галереи. Однако там сразу точно забыл о своих принципах: «Это коридор невероятной высоты и ширины, он и верно вроде бы как для великанов. От середины прохода стены его расширяются с боков уступами, и он представляет собою удивительное творение архитектуры; образуют его мраморные блоки такой величины и так тщательно пригнанные, словно он вырублен в скале. В конце его мы вошли в просторное помещение двадцати стоп ширины, сорока длины и огромной высоты; оно сооружено из блоков такой величины, что восемь их хватило на всю ширину и шестнадцать — на длину… В середине стоит саркофаг без крышки, пустой, он изготовлен из цельного куска камня и звенит, как колокол». Приведя все размеры, Сандис продолжает: «В нем покоился труп основателя пирамиды. Такие монументы [тогдашние властители] ставили, конечно, не из одного только хвастовства; они были уверены, что после их смерти душа не погибнет, а по прошествии тридцати тысяч лет вновь соединится с телом и, воскрешенное, оно будет жить так же, как жило прежде».

Последнее замечание поражает нас: не только потому, что в погребальной камере его автор изменил свои взгляды, но, главное, потому, что совершенно неожиданно, без указания источников, он высказал нечто весьма подобное тому, к чему египтологи пришли лишь несколько столетий позднее… Как это случилось? Неужели древние представления о посмертной жизни, о которых и Геродот узнал чрезвычайно мало, продолжали жить в устной традиции людей, окружавших пирамиды? В устной традиции людей иной национальности, иной религии?

Ответа на этот вопрос у нас нет. Зато мы можем ответить на другой вопрос, который ныне задают себе посетители пирамиды Хуфу, сравнивая размеры саркофага и прохода из Большой галереи. Саркофаг сделан из цельного куска гранита и через проход не пролезет, тем более через узкий коридор перед входом в погребальную камеру, через который можно пройти лишь сгорбившись. Как же он туда попал? На этот вопрос в 1616 году ответил Пьетро делла Валле, так же просто, как и гениально: «Не иначе как они должны были доставлять саркофаг в камеру, когда пирамида еще только строилась». Впрочем, один раз этот замечательный путешественник по странам Ближнего Востока, который одним из первых европейцев нового времени посетил Вавилон и Персеполь, все же ошибся. Он утверждал, будто Великая пирамида почти достигает высоты храма св. Петра в Риме. Но она и без вершины выше. На пять с половиной метров.


Их величества пирамиды

Иллюстрация к книге Эдварда Мельтона (1661)


С конца XVI — начала XVII века у путешественников растет желание как можно больше узнать о пирамидах. Древние сведения о размерах проверил прежде всех Просперо Альпини, лекарь венецианского консульства; от него же мы имеем сообщение, что в 1584 году Ибрагим-паша по совету какого-то мага расширил вход в Великую пирамиду и снова искал в ней клады. Подробные описания пирамид оставили немецкий путешественник Баумгартен и француз Савари де Бреве, который констатировал то, что некогда говорил еще Абд-аль-Лятиф: «Щели между блоками погребальной камеры так узки, что в них не войдет и кончик иглы». Немецкий иезуит Ванслеб, которого французский министр Кольбер послал в Египет на поиски старых рукописей, подготовил первые переводы арабских сообщений о пирамидах. Англичанин Эдвард Мельтон в 1661 году измерил Великую пирамиду и первым посетил пирамиды Дашура. В своем труде «Достопримечательности и памятники старины, виденные во время путешествия по Египту» (издан в Амстердаме) он поместил и изображения пирамид. Фантастическое зрелище: стоят одна возле другой как палатки в переполненном кемпинге, а некоторые так узки, что их не отличить от обелисков.

Но вот наконец к пирамидам пришел ученый. Это был Джон Гриве, профессор астрономии Оксфордского университета. В 1638 году он тщательно измерил все три пирамиды Гизе. Данные округлял до шестидесятых долей фута и двенадцатой доли градуса; однако не станем их здесь приводить, ибо позже их превзошли еще более точные данные. Но два результата его работы до сих пор заслуживают внимания. Первый из них — доказательство, что пирамиды построили египтяне, а не евреи, как в ту пору верила вся Европа. (Характерна его аргументация: в Библии сказано, что евреи во время египетского пленения «месили и обжигали кирпич», но «эти слова нельзя отнести к пирамидам, ибо они построены из камня».)

К другому интересному выводу он пришел после изучения сведений греческих и римских авторов о погребальных обрядах древних египтян. Судя по ним, «египтяне верили, что пока мертвое тело остается нетронутым, его дух живет». Прошли два столетия, прежде чем египтологи подтвердили это на основании египетских источников.

Результаты своих обмеров и исследовании Джон Гриве издал в книге «Пирамидография, или рассуждение о пирамидах в Египте», которая вышла в Лондоне в 1646 году. Встретили ее с большим интересом, хотя после победы Кромвеля у Нэзби перед англичанами возникли куда более актуальные проблемы. Это вообще была первая научная книга о пирамидах.

Прежде чем после Гривса к пирамидам снова попал ученый, прошло немало лет. Все больше появлялось здесь путешественников, людей самых различных профессий и интересов — от служителей церкви и торговцев до дипломатов и офицеров разведки. Многие из них считали необходимым поделиться увиденным с читателями; но что касается пирамид, то они, как правило, ограничивались обычным описанием и цитатами из античных авторов, которые терялись во множестве сообщений о грабителях-бедуинах, ленивых слугах, никчемных шейхах и т. п., а также о том, что у них там было или чего не было к обеду. Некоторые из этих книг и поныне в цене, главным образом благодаря шрифту и переплету.


Их величества пирамиды

Типы пирамид. Иллюстрация к книге Фредерика Нордена (1737)


Подобных путешественников и писателей больше всего занимали в пирамидах их происхождение и назначение. Голландец Перизоний, известный историк (однако историк Рима), вопреки аргументам Гривса провозгласил их в 1711 году несомненным делом рук евреев. Его соотечественник Эгмонт незадолго до того (в 1709 году) высказал предположение, что их велели построить царь Нимрод или царица Далука.[22] Так или иначе связывали их с евреями и другие авторы, например француз Тевено. «Саркофаг в Великой пирамиде, — утверждал он, — потому пуст, что был предназначен для фараона (Рамсеса II), который утонул в Красном море во время преследования евреев». Датский востоковед Фредерик Норден, по профессии морской офицер, автор «Путешествия в Египет и Нубию» (1737), из того факта, что на пирамидах ему не удалось обнаружить надписей, вывел небезынтересное заключение: будто их построили еще до изобретения письменности. Британский путешественник Томас Шоу, посетивший Гизе в 1721 году, пришел к выводу, что «внутренняя конструкция Великой пирамиды малопригодна для гробницы, а потому, скорее всего, эта постройка была храмом».

И все же в знаниях о пирамидах наблюдался небольшой прогресс. Подробную работу об их внутреннем устройстве и назначении написал Бенуа де Майе, который, очевидно, но жалел промоин на их изучение, ибо в 1692–1708 годах был французским консулом в Каире. Упоминавшийся ранее Норден обследовал и развалины зданий в окрестностях пирамид Гизе, на что ранее никто не обращал внимания; он выяснил, что это остатки храмов, о которых упоминал еще Геродот. Сверх того он посетил пирамиды Саккара и первый указал, что они не всегда имели правильную геометрическую форму. Однако, когда Норден попытался установить различные типы пирамид, он порой давал волю своему богатому воображению. Известную роль в изучении пирамид сыграл и французский иезуит Клод Сикар (1677–1726), больше, правда, прославившийся как открыватель Фив, столицы Нового царства. Следующий значительный шаг, вернее, даже прыжок в изучении этого вопроса совершил Ричард Покок, автор книги «Путешествие по Египту», которая вышла в Лондоне в 1755 году.

Ричард Покок (1704–1765) был по профессии юристом, но как независимый богатый джентльмен вскоре сменил судейский парик на шляпу путешественника и в 1737 году отправился в Египет; по возвращении он был избран членом Королевского общества, по нашим понятиям — Академии наук, и завершил свою карьеру в качестве епископа. Край фараонов привлекал его своими памятниками и загадками, он пересек его с севера на юг, большей частью на осле, с ружьем за плечами, и добрался до Фив. Этот город «стовратный», где «сокрыты в домах богатейшие клады», как воспевал его Гомер, уже долгие столетия лежал в развалинах. В VII веке до н. э. его уничтожили ассирийцы, затем он был частично восстановлен, но в период внутренних войн II–I веков до н. э. снова опустошен. Покок осмотрел остатки его храмов, которые лишь вершинами пилонов и капителями колонн в виде цветов лотоса выглядывали из песка. Потом он перебрался на западный берег Нила, в Бибан-эль-Мулук, Долину царей. Это был самый западный уголок Египта, населенный, по мнению феллахов, духами и страшилищами, где спокойно себя чувствовали лишь разбойники пустыни; собственно, это даже был не уголок, а никуда не ведущая расщелина между отвесными каменными стенами, засыпанными песком. Пококу удалось избежать пуль, сыпавшихся на него из заброшенных усыпальниц, а когда он на стрельбу ответил стрельбой, то получил доступ в 14 гробниц. Его сообщения взбудоражили весь мир: он открыл знаменитый Фиванскнй некрополь, о котором еще Страбон упоминал как о тайном подземном кладбище фараонов. Когда Покок написал, что «по труду, затраченному на их строительство, некоторые из них наверняка могут сравниться с пирамидами», это казалось почти невероятным, ныне это подтвердит каждый, кто имел возможность посетить их и сравнить с пирамидами. Притом знаменитая гробница Тутанхамона, открытая по счету шестьдесят второй только в 1922 году, — одна из самых небольших и скромных. Но об этом позже; скажем лишь, что в 1738 году Покок счастливо вернулся из Долины царей и, после того как изучил ее окрестности, приказал отвезти себя на маленьком барке назад, в Каир.

Вы уже наверняка заметили, что все, кто до сих пор посещал пирамиды, начиная с Геродота, обращали внимание лишь «на три пирамиды Гизе». И хотя некоторые упоминали, что существуют еще и другие, никто, кроме Мельтона и Нордена, не описал ни одну из них. Не напоминают ли эти давние путешественники и ученые современных туристов, из тех, кто осматривают «три государства за два дня», а прилетев в Каир, совершают поездку в Гизе и, сделав пару обязательных фотографий («Я и пирамида»), поспешают далее? Нам не хотелось бы подозревать их в подобном верхоглядстве, тем более что к Саккара и Медуму тогда явно не вела асфальтированная дорога, однако факт остается фактом: пирамиды они не считали объектом, достойным внимания. Покок был исключением из правила — исключением, которое позднее стало правилом.

В своей книге он привел описания восемнадцати пирамид с соответствующими чертежами: трех больших пирамид Гизе, трех в Абусире, одной большой в Лиште и еще девяти малых, кроме того, двух совершенно иного типа в Саккара и Дашуре. Хотя о саккарской пирамиде неплохую статью написал еще Норден, а о дашурской — Мельтон, Покок долго считался их первооткрывателем. Книги обоих его предшественников вышли малым тиражом и были забыты, в то время как его книга, написанная живым, свежим языком и снабженная прекрасными иллюстрациями, пользовалась большой популярностью. До тех пор в Европе считали, что все пирамиды похожи одна на другую как две капли воды, и вдруг оказалось, что есть по крайней мере три типа пирамид. О саккарской пирамиде даже возник спор, пирамида ли это вообще: некоторые ученые еще в конце прошлого столетия не хотели признать ее пирамидой. Раз пирамида не соответствует схеме — это ее вина!

А пирамида в Саккара в самом деле необычная. Например, основание у нее не квадратное, как у других, но с первого взгляда этого даже не увидишь. Главное же, форма у нее не строго пирамидальная, а ступенчатая — она как бы ступенями подымается прямо из земли. Ныне мы знаем, что это первая, древнейшая египетская пирамида и что построена она по приказу первого фараона III династии, Джосера, примерно в начале XXVII века до н. э.; нам известно также, что зодчего, создавшего ее, звали Имхотеп. Покок, правда, этого не знал, однако прочтем, что ему удалось выяснить.

«Неподалеку (от деревни Саккара) есть пирамида, которую арабы называют „ступенчатой“. Я не мог ее измерить иначе, нежели шагами, причем выяснил, что с северной стороны она имеет триста футов и с восточной двести семьдесят пять. По моим подсчетам, ее высота равна ста пятидесяти футам; она имеет шесть ступеней или ярусов, каждая шириной в одиннадцать футов и высотой в двадцать пять футов… Наружный слой — из тесаного камня, и в каждом ярусе по двадцати плит друг над другом». Его измерения не были абсолютно точными, в действительности он недодал пирамиде в высоту 50 футов, более узкой стороне около 75 футов, более широкой стороне чуть ли не 100 футов. Однако попробуй-ка без инструментов измерить точнее, когда около нее груды песка, выступы скал, различные углубления, а в одном месте яма, словно бы ведущая в ад!

Вторая из своеобразных пирамид, описанных Пококом, — «пирамида с ломаными гранями» в Дашуре. Кажется, будто архитектор первоначально задумал ее более высокой, но, когда была возведена первая треть, вдруг принял решение ускорить строительство и потому придал стенам более резкий наклон. Это одна из крупнейших пирамид, у нее квадратное основание с длиной стороны 185,5 метра, высота ее — 92.2 метра (это опять же более точные данные, чем у Покока). Кроме того, это вообще одна из наиболее хорошо сохранившихся пирамид, ее облицовка из турского известняка, восхитившая Покока, большей частью уцелела до наших дней. Построена она но приказанию отца и предшественника Хуфу царя Снофру примерно в начале XXVI века до н. э.

Как мы уже знаем, приоритет открытия двух этих пирамид приписывается Пококу незаслуженно, однако никто не станет отрицать его приоритет в другом значительном открытии. Ведь именно он нашел в Гизе остатки «дороги из полированного камня», ведущей от Великой пирамиды к Нилу, той дороги, о которой некогда упоминал Геродот. Ныне нам известны лишь несколько украшавших ее рельефов, геродотовых «вытесанных в камне картин», остальная часть дороги исчезла. Пококу мы обязаны большинством сведений, которые мы о ней имеем.

В книге Покока «Путешествие по Египту» приведено шестьдесят одно измерение Великой пирамиды и футах, дюймах, градусах и минутах. Видно, в ней было еще что измерять лаже после Гривса и Сикара, данные которых Покок или заимствует и уточняет, или дополняет. Осталось, что измерять, и после Покока, как выяснил Карстен Нибур, который пришел к подножию пирамиды весной 1762 года.

Карстен Нибур (1733–1815) в отличие от всех своих предшественников измерял пирамиды как профессионал, по образованию он был землемер, так что кроме теодолита умел пользоваться и астролябией. В 1761 году Нибур вместе с пятью молодыми учеными был отправлен в путешествие «в Аравию и соседствующие с ней страны» Фредериком V, королем сильного в ту пору датского государства. Это путешествие началось неудачно: поначалу из-за безветрия они не смогли выйти из Копенгагена, потом буря отогнала судно к берегам Исландии. Дальше дело пошло еще хуже: участники экспедиции в Стамбуле перессорились и были близки к тому, чтобы решить спор с помощью мышьяка и пистолетов. Закончилась же экспедиция катастрофически: один за другим погибли все ее участники, кроме Нибура, который в 1767 году, пережив неимоверные мучения, вернулся в Копенгаген из Египта и Йемена один, через Бомбей, Басру, Багдад, Мосул, Стамбул, Бухарест и Варшаву, Зато он преуспел в изучении географии и растительного мира. Но ему не удалось выполнить одно из главных своих намерений, а именно «понять взаимосвязь прилива и отлива в Красном море с исходом евреев из Египта, как о том сказано в Библии».

Нибур начинал путешествие в скромном звании поручика (он не имел ученого звания и был не дворянином, а всего лишь сыном крестьянина) и как землемер должен был уточнять и дополнять карты. Прибыв из Александрии в Каир и выполнив свою непосредственную задачу (составление первого подробного плана Каира со всеми мечетями, базарами, улицами, колодцами, каналами, дворцами и кладбищами), он с ботаником Форскалом в сопровождении арабов-проводников отправился в Гизе. Путь Нибуру преградил местный шейх и после бесцеремонного намека на бакшиш отнял у него астролябию. (Из-за этих инструментов Нибур и прежде имел неприятности: когда любопытные, заглянув в них, увидели перевернутое изображение, они подумали, что перед ними чародей, который явился, чтобы перевернуть их дома вниз крышей.) «Этого я ему, конечно, простить не мог, схватил его за длинную шаль, обмотанную вокруг шеи, а поскольку он некрепко держался за уздечку коня, то тут же слетел наземь. Я оказался в крайне опасном положении, ибо молодой шейх почувствовал себя чрезвычайно уязвленным тем, что кто-то сбросил его с коня в присутствии сбежавшихся на шум жителей деревни, да еще этот „кто-то“ был христианин… Шейх без промедления вытащил пистолет и приставил к моей груди. При всем желании не могу отрицать того, что в эту минуту я подумал о близкой смерти. Но, видимо, оружие вообще не было заряжено. Остальные арабы пытались успокоить шейха, и в конце концов он удовольствовался монетой в полталера». Инструмент был сохранен, а путь к пирамидам свободен.

Впрочем, ни при измерениях пирамид, ни при других работах не обходилось без происшествий. Вокруг Нибура всегда толпились феллахи, один собирались разбить его инструмент, другие осыпали проклятиями. Еще худшим злом были сараджи, полицейские в национальных одеждах, которые беспрестанно его донимали, вымогая бакшиш. Раз один из них просто-напросто запретил Нибуру срисовывать какую-то иероглифическую надпись, пригрозив, что если он тут же не уберется, то будет избит кнутом. Проводник-араб, знавший местные обычаи, советовал не противоречить. По пути домой Нибур никак не мог успокоиться. «Разве ты можешь запретить собаке лаять на тебя? — спросил его проводник. — Если тебя лягнет осел, станешь ли ты лучше, лягнув его в ответ?» Я рассказываю об этом, чтобы проиллюстрировать, в каких условиях работали тогда ученые в Египте. Но вопреки всему — работали!

Изучение пирамид Нибур начал с того, что при помощи астролябии и компаса определил их положение и установил их ориентацию относительно сторон света с необыкновенной точностью; нынешним его коллегам здесь нечего исправлять. Нибур поднялся на пирамиду Хуфу, спустился внутрь, измерил то, что еще не было изморено. Поднялся он и на пирамиду Хафра, несмотря на то, что сохранившаяся на ее вершине облицовка образует выступ, неприступный и для опытного альпиниста. По способу укладки внешних плит он определил, что пирамиды и в самом деле облицовывались сверху вниз, как написано у Геродота, а не наоборот. Взбирался Нибур и на пирамиду Менкаура, и на ее сателлиты — пирамиды фараоновых жен и все точно измерял. Результаты, которые он получил, заслуживают восхищения. Самое большое расхождение между его и нынешними данными — в установлении высоты пирамиды Хафра. Он определил ее в 440 футов (датских), т. е. в 138,1 метра. Мы нарочно не употребляем слова «ошибка»: разница здесь всего в 80 сантиметров, т. е. примерно на полпроцента, а ведь в его время верхняя площадка этой пирамиды могла быть на какой-нибудь обвалившийся за это время камень выше. О том, какой человек был Нибур, можно понять по заключительным словам его книги: «Когда у тебя так мало времени на наблюдение за столь поразительными постройками и при том ты окружен людьми, которых вынужден считать разбойниками, ты предпочтешь избрать кратчайший и наиболее практичный способ, поэтому мои измерения не так точны, как бы мне самому хотелось».

В этих гигантских постройках Нибур обнаружил одну мелочь, на которую его предшественники не обратили внимания. Это окаменелости моллюсков девонских морей, заметные на поверхности плит. Они округлой формы, величиной с монету. «Монетки фараонов» — называют их поныне местные арабы. При виде их в Нибуре заговорил совершенно другой человек, а не тот, кто целиком посвятил себя измерительным приборам да числам. «Сколько лет должно было пройти, чтобы из зародившегося и снова погибшего бесчисленного множества таких организмов образовались гигантские холмы? Сколько лет должно было пройти, чтобы египетская земля высохла, если уровень воды понижался так же медленно, как за последнее тысячелетие? Сколько лет должно было пройти, чтобы Египет заселили те люди, которые задумали строительство первой пирамиды? И сколько лет должно было пройти, чтобы возникло то множество пирамид, которое мы доныне видим в Египте? И притом мы с уверенностью не можем сказать, ни в каком столетии, ни кто построил последнюю из них!»

О своих исследованиях и путешествиях Ннбур написал книгу «Описание путешествия по Аравии и другим близлежащим странам по собственным наблюдениям и сведениям, собранным на месте» и издал ее по-немецки в Копенгагене в 1774–1778 годах. Перевод ее позднее попал в руки одного французского генерала, в ту пору как раз томившегося без дела и выходившего из себя от досады, что им еще так мало сделано. А сколько в его годы уже успел совершить Александр Великий!

Что интересного в Италии после Кампо-Формио?[23] А Париж?.. «Кротовая куча эта ваша Европа! Только на Востоке, где живет шестьсот миллионов людей, можно создавать великие империи и совершать великие революции!»

С книгой Нибура в полевой сумке, во главе флотилии из трехсот двадцати восьми кораблей отправился он в мае 1798 года в Египет. Как известно, звали его Наполеон Бонапарт.


Экспедиция Наполеона открывает новую эпоху в изучении Древнего Египта, а значит — и пирамид. Эпоху, когда исследователей, вооруженных лишь страстью к познанию сменили настоящие специалисты. И все же эти исследователи старого типа долго еще удерживались в Египте. Они напоминали детективов-любителей, подвизающихся наряду с профессионалами из Скотланд-Ярда или Интерпола, и, если продолжить такое сравнение, порой добивались столь же значительных успехов, как Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро. Да только более опасными путями и проявляя не слишком большую разборчивость в средствах.

«Это был о дин из самых замечательных людей за всю историю египтологии», — написал в 1933 году Говард Картер, безусловно компетентный судья в данном вопросе, о Джованни Баттисте Бельцони, «одиноком шакале в египетских пустынях» (или «гиене в гробницах фараонов», как его еще называли). Конечно, мотивы поисков Бельцони не были абсолютно благородны, а методы не исключали насилия: его биография вряд ли побудила бы какое-нибудь научное учреждение доверить ему руководство исследовательскими работами. Но разве наука движется вперед лишь благодаря людям, исповедующим принцип «ни корысти, ни славы»? Без Бельцони египтология лишилась бы множества ценнейших материалов, а Британский музей — что, впрочем, менее важно — лучших египетских экспонатов. Он вывозил из Египта все, что можно было увезти. Верно. Но не стоит забывать, что при тогдашних условиях большая часть всего этого пропала бы не только для Египта, но и для всего человечества. Притом бесследно и навсегда.

Сам Бельцони явно написал бы свою биографию иначе, но теперь нам уже не к чему ее приукрашивать. Родился он в 1778 году в Падуе, в семье бедного цирюльника, с шестнадцати лет изучал в Риме гидротехнику, но из-за какой-то политической махинации или любовной истории ушел в монастырь. Там, однако, он пробыл недолго, во время наполеоновских войн волей-неволей (скорее неволей) оказался завербованным в армию, но вскоре покинул свою часть (без ведома начальства) и для пущей безопасности поселился в Лондоне. Поначалу Бельцони жил чем придется, потом получил известность чудодейственного лекаря и, наконец, нашел место в цирке в роли «самого сильного человека на свете». (Сохранилась афиша 1808 года, где он держит на какой-то конструкции, укрепленной на его спине, шестерых мужчин, двух мальчиков и трех женщин, т. е. одиннадцать человек, да вдобавок еще два итальянских флага.) В эту же пору он успел изобрести «необычайно производительный водяной насос», а когда где-то вычитал, что в Египте воду добывают как при фараонах, решил своим изобретением содействовать тамошнему прогрессу. Подручным на каком-то старом корыте добрался он до Александрии, а оттуда с образцом своего насоса на спине пешком до Каира. Очевидно, это был способный человек, ибо он получил аудиенцию у самого Мухаммеда-Али, впрочем тоже способного человека. В прошлом он торговал кофе, а затем, надев форменный мундир турецкого офицера, дослужился до положения египетского хедива (наместника). Однако у Мухаммеда-Али он не многого добился и, таким образом, оказался без всяких средств на мостовой (это, правда, лишь образное выражение, ибо в ту пору никаких мостовых там, конечно, не было). Бог знает каким путем познакомился он с шейхом Ибрагимом (точнее, с швейцарским путешественником Джоном Л. Буркхардтом), который рекомендовал его британскому консулу Генри Солту, а уже тот вдохновил Бельцони на труд, благодаря которому его имя было крупными буквами вписано в историю египтологии. Всего Бельцони провел в Египте пять лет, а когда «перевернул его вверх дном», как несколько преувеличенно сам выразился, отправился на поиски истоков Нигера во французский Судан, нынешнюю Республику Мали. Об этом путешествии ему, правда, уже не удалось написать в автобиографии. В 1823 году в зарослях кустарника близ деревни Гвато неподалеку от Тимбукту он был убит.

Британский консул Солт предложил Бельцони в 1815 году «немного приглядеться» к египетским древностям. Тут они почти даром, а в Европе за них платят золотом; к тому же их можно и не покупать, достаточно найти подходящую гробницу и самому приняться за раскопки. В результате их беседы был заключен договор, по которому Бельцони сделался «сотрудником и поставщиком Британского музея», а Солт брал на себя обязательство платить ему за каждый найденный и переправленный в Лондон предмет среднюю стоимость оного в фунтах стерлингов. Бельцони отправился в Долину царей, о которой столько страшного написано Пококом и в особенности позднее Джеймсом Брюсом. Не обращая внимания на разбойников и злых духов, спускался он в ранее вскрытые гробницы и искал в их погребальных камерах клады; правда, в большинстве случаев ему приходилось довольствоваться теми крохами, что остались после давних грабителей.

Поистине выдающееся открытие ожидало его лишь в гробнице Сети I (отца Рамсеса II), где в усыпальнице, находившейся в конце стометрового, во многих местах засыпанного коридора, ему посчастливилось найти великолепный алебастровый саркофаг — увы! — к его и нашему сожалению, пустой (Бельцони послал этот саркофаг в Лондон, но Британский музей из-за слишком высокой цены от него отказался, позже его купил сэр Джон Соун для своей частной коллекции, где саркофаг пребывает и поныне). В Карнакском храме он отбил голову у колоссальной статуи Рамсеса II (ее Британский музей купил) и помимо многих других выдающихся «достижений» мог похвастать и вывозом нескольких обелисков (один из них при погрузке на корабль упал в Пил, но его вытащили). И все же Бельцони не был удовлетворен достигнутым: ему не удалось найти ни золота, ни драгоценных камней. И вот, размышляя по этому поводу, он вспомнил о пирамидах, по его мнению, явных «сокровищницах фараонов». Разочарование ждало его и здесь. Бельцони узнал, что клады самой большой пирамиды реквизировал аль-Мамун. Пришлось довольствоваться второй, меньшей, в двухстах шагах к западу от первой. Он охотно удовольствовался ею, поскольку надеялся на успех: в стенах этой «нетронутой» пирамиды не было не только ни единой дыры, но даже входа. Значит, в отличие от проклятой Долины царей тут до него никого не было. Бельцони принялся за работу, а позже написал об этом, тактично умолчав о руководивших им побуждениях: «Мое предприятие имело немалое значение, ведь я хотел проникнуть в одну из больших египетских пирамид, проникнуть в тайну одного из чудес света. Я знал, что, если эксперимент не удастся, я стану посмешищем для всего мира… Я обследовал всю поверхность пирамиды, каждую ее пядь, буквально каждый камень. Я двигался от восточной грани к западной, пока не оказался на северной стороне. Здесь стена показалась мне чуть иной». В конце концов Бельцони нашел небольшое углубление и в нем незакрепленный каменный блок. «Самый сильный человек на свете» уперся в него, чуть расшатал, по краям обил долотом и, отделив от остальных, сбросил вниз. Затем нанял арабов-рабочих и после нескольких недель упорного, каторжного труда (заменив собою боевые тараны халифа) проделал проход в коридор, где было полно щебня и пыли. При свете свечи он со своими работниками очистил его и стал метр за метром спускаться в глубину. Бельцони был уверен, что выйдет прямо к сокровищнице. Но тут дорогу преградил каменный блок. Его было не разбить, пришлось обходить снизу.


Их величества пирамиды

Бельцони входит в погребальную камеру пирамиды Хафра (Хефрена). Рисунок из его книги (1821)


«Большой каменный блок, не менее шести футов в высоту и четырех в длину, с грохотом рухнул вниз как раз в тот момент, когда один из работников его подкапывал. Беднягу завалило, пришлось немало попотеть, пока мы смогли его вытащить. Упавший блок освободил много других камней, так что мы практически очутились в положении, когда лучше всего было покинуть пирамиду». Чтобы его не могли обвинить в недостатке смелости. Бельцони добавляет: «Ведь опасность таилась не только в камнях, сыпавшихся на нас сверху, но, свалившись, они могли загородить нам путь, и мы бы тут остались заживо погребенными».

Но Бельцони не собирался отступать. Он считал, что коридор, в который он попал, наверняка прорубил кто-то до него, что это не первоначальный вход в пирамиду (ныне мы полагаем, что эта шахта пробита древними грабителями и позднее, в Саисскую эпоху, заделана реставраторами). Бельцони решил искать первоначальный вход. Снова обследовал камень за камнем, пока не нашел впадину и в ней — незакрепленный блок. Находился он всего в нескольких метрах от подножия северной стороны, почти в середине ее. Здесь Бельцони повезло. После нескольких недель изнурительного труда он проник в настоящий коридор. «Когда мы убрали три больших блока, замыкавших его, перед нами открылся проход высотой в четыре фута, ведущий вниз, в пирамиду; длина коридора была сто четыре фута и пять дюймов, он спускался под углом двадцать шесть градусов». Диодор и все, кто утверждал, что у этой пирамиды нет входа, оказались неправы!

Конец коридора опять замыкал блок, он был из одного куски гранита, как позднее выяснилось, примерно метровой ширины и двухметровой высоты. «Устранить его было нелегко, — пишет Бельцони далее и явно ничуть не преувеличивает. — Двум работникам там было не пошевельнуться, а чтобы сдвинуть глыбу, их требовалось куда больше. Кроме того, камень был выше коридора, и окружающий каменный массив крепко держал его». Мы не знаем, чем побуждал он своих работников к новым усилиям. Возможно, посулил им все клады, которые удастся найти а может быть, действовал на них личным примером. Согнувшись, в удушливой ныли, под оглушительный грохот молотков, при мигающем свете свечей, дрожа от страха перед местью духов, они в конце концов разбили глыбу. Через образовавшееся отверстие Бельцони вполз в погребальную камеру. «Хотя мой факел из нескольких восковых свечек светил очень слабо, все же я смог увидеть главные объекты. Понятно, что прежде всего я бросил взгляд в западный конец помещения, надеясь найти там саркофаг, как и в первой пирамиде. Но меня ждало разочарование — я ничего там не увидел… И лишь приблизившись к западной стене, я был приятно удивлен: саркофаг был там. Его покрывал слой земли и камней». Бельцони голыми руками освободил саркофаг от песка, заглянул в нею и убедился, что тот пуст!

Можно себе представить, как он был разочарован! В тот день, 2 марта 1818 года, Бельцонн должен был стать богачом, а вместо этого потерпел величайшее в своей жизни фиаско. Да еще нашел надпись, существовавшую, несомненно, уже несколько столетий. Арабскими буквами на стене были начертаны имена тех, кто побывал здесь до него: Мухаммед-Ахмед, Ахмед, Ахман, Мухаммед-Али… Утешала лишь надежда, что и они нашли египетский саркофаг пустым. «Эти древнеегипетские грабители были настоящими мастерами своего дела!»

Затем Бельцони вернулся в Верхний Египет, и в 1821 году организовал выставку своих трофеев в Лондоне, на Пикадилли. Для нее он написал обширный «Рассказ о работах и новых открытиях в пирамидах, храмах, гробницах и при раскопках в Египте и Нубии». Рассказ этот наивно хвастлив, псевдонаучен и полон неверно используемых научных терминов, но читается великолепно. С гораздо большим интересом, чем книги многих ученых, для которых Бельцони открыл доступ в пирамиду Хафра.

К пирамиде Менкаура Бельцони не проявил интереса. Ведь было ясно, что это тоже гробница, а не сокровищница. Она оставалась неизученной до 1837 года, когда внутрь ее проник британский полковник Виз. Но это имело сложную и интересную предысторию.

Полковник Ричард Уильям Говард Виз (1784–1853) происходил из семьи военных, его отец и дед были генералами, а один из его потомков был генералом уже во время второй мировой воины. Виз получил хорошее классическое и специальное образование и в придачу к нему имел все необходимые воину качества: ему не хватало лишь чувства юмора, так характерного для типичного англичанина. В Египет Виз попал в 1835 году, имея за плечами тридцать пять лет военной службы. Прибыл он туда из Сирии с заданием, о котором явно не без причины предпочитал умалчивать. В Каире он обратил внимание на пирамиды и пошел их осмотреть.

«Наверняка это гробницы, — подумал Виз. — Их подземные ходы, очевидно, были проложены для доставки саркофагов и заблокированы массивными каменными глыбами, которыми строители замыкали, по крайней мере местами, длинные проходы с целью усложнить доступ внутрь и защитить саркофаги от повреждений. Судя по тому, что эти проходы были перегорожены могучими блоками, можно сделать вывод, что пирамиды не использовались ни для астрономических наблюдений, ни для посвящения в жреческие таинства, ни для каких-либо иных религиозных целей, ибо при таких условиях были бы малопригодны для своего назначения». Старо-казарменный стиль Виза не должен вводить нас в заблуждение, и его холодная деловитость тоже; он был восхищен пирамидами. Но в отличие от своего предшественника он подошел к ним, как офицер разведки подходит к крепости, о которой должен раздобыть максимум сведений, чтобы обеспечить успешный штурм.

В первые же дни по прибытии в Египет Виз завел знакомства, оказавшиеся впоследствии весьма полезными. Среди его новых знакомых были британский вице-консул Слоун, британский инженер Геллоуэй, служивший у Мухаммеда-Али руководителем общественных работ, затем Паоло, строитель с острова Мальта, кроме того, он встретился там со своим коллегой полковником Кемпбеллом. Познакомился и с генуэзским судовладельцем и торговцем, который представился как капитан Кавилья, не уточняя, кто присвоил ему это звание. Кавилья был занятный человек: давно уже жил в Египте, отрывал песок вокруг Большого сфинкса, что удавалось ему совсем неплохо, и продавал старинные предметы из прилегавших гробниц, что удавалось ему еще лучше. Помимо прочего, он был и прославленным исследователем Великой пирамиды (правда, по слухам), ибо некогда в молодые годы спускался в знаменитую «шахту» и расчистил ее до самого дна; он нашел там и канаты, по которым еще в 1765 году в нее спускался британский консул Дэвисон, и окончательно доказал, что эта шахта не ведет ни к Нилу, ни в пустыню, а большим полукругом возвращается назад, во входную галерею. Очевидно, знакомился Виз и с другими людьми, но их имена принадлежат скорее истории политики, чем египтологии. «Из Египта я должен был через Италию и Рейнскую область вернуться в Англию и нимало не подозревал в ту пору, что приму участие в операциях, связанных с пирамидами».

Как мы уже говорили, пирамиды привели Виза в восторг. Ради них он задержался в Египте почти на два года. При содействии вице-консула Слоуна он добился от Мухаммеда-Али подписания фирмана, пятьюдесятью строками коего удостоверялось, что «в знак особой приязни милостивейше позволяется и т. д. господам Слоуну, Кемпбеллу и Визу, подданным его величества короля Великобритании Вильгельма IV». Упомянутые господа основали затем сообщество, и каждый из них сделал первоначальный взнос в 200 талеров на эксплуатационные расходы; руководителем работ был назначен капитан Кавилья. Довольно скоро Слоун и Кемпбелл потеряли к делу интерес, и все легло на плечи Виза. Тот прежде всего сосредоточил внимание на погребальной камере Великой пирамиды, причем особенно привлекли его следы, оставленные Дэвнсоном, который во время своих исследовательских работ проник из Большой галереи в помещение, оказавшееся над потолком погребальной камеры. Это была узкая пустая «комната» или даже «кладовая», но она позволяла сделать далеко идущие выводы: пирамида представляла собой не «сплошную каменную массу», а, вероятно, была частично «полой». Позже служебные обязанности отозвали Виза в Верхний Египет, и продолжение работ он доверил Кавилье.

«Вернувшись, я в первое же утро поспешил к Великой пирамиде, а потом ко Второй пирамиде, где рассчитывал найти капитана Кавилью и его людей. По там и следа их не было, а позднее я обнаружил их работающими в трех гробницах между Сфинксом и Второй пирамидой, где они занимались поисками мумий. Капитан Кавилья информировал меня, что часть людей дни и ночи работала на южной стороне „камеры Дэвисона“, другая часть вскрывала Третью пирамиду… После долгого разговора, во время которого от его внимания не ускользнуло мое явное неудовольствие, а также настойчивое стремление вернуть людей от мумий к пирамиде, я дал ему понять, что в случае его нежелания возьму руководство операцией по изучению этой великолепной постройки и ее внутренней структуры в свои руки… Он высказал мнение, что гробницы с мумиями могли бы стать довольно интересными научными объектами Словом, раз уж он начал эти раскопки, то должен их закончить». Когда потом выяснилось, что эти раскопки Кавилья ведет за деньги, отпущенные на обследование пирамиды, и вдобавок различными путями подделывает бумаги для выплаты, между полковником и капитаном состоялась еще одна длительная беседа. Окончилась она тем, что Виз «с изъявлениями глубокого уважения» уволил Кавилью со службы.

«Естественно, что перед возвращением в Англию мне хотелось сделать какое-нибудь открытие», — пишет Виз, на сей раз без тяжеловесных оборотов и длиннот. Инженер Геллоуэй, к которому он обратился, порекомендовал ему своего ассистента Джона Перринга, тоже инженера. Кроме того, Виз привлек к сотрудничеству своего знакомого, мальтийца Паоло, и нескольких британских подданных, поселившихся в Египте. Так у него образовался неплохой штаб, начальником которого он назначил Д. Перринга; необходимое количество рабочих он набрал без особых трудностей: денег у него было достаточно. И вот, не откладывая дела в долгий ящик, он отдал приказ о наступлении прямо на сердце Великой пирамиды.

В усыпальнице пирамиды Хуфу его заинтересовала, во-первых, уже упомянутая загадочная «камера Дэвисона» и, во-вторых, «вентиляционные шахты» (по крайней мере таково было их предполагаемое назначение), которые вели вверх, на север и на юг. Виз полагал, что шахты выходят на поверхность пирамиды; и действительно, через несколько дней Перринг нашел посреди северной и южной сторон пирамиды соответствующие отверстия. Однако пока нельзя было доказать, что это именно устья тех шахт, ибо они были набиты грунтом. Тогда Виз приказал расширить их нижние отверстия, чтобы произвести через них очистку. «Свечки почти сгорели, а за двадцать четыре часа удалось высечь всего шесть дюймов». Паоло тем временем старался веретенным буром пробурить гранитный потолок и проникнуть в «камеру Дэвисона»; тяжелый и опасный труд на дважды надставленной стремянке тоже не давал почти никаких результатов. «Провертеть дыру легче, чем разрушить, разрушить легче, чем построить…» Однако Визу некогда было размышлять над арабскими пословицами. Он послал за потомками строителей пирамид в моккатамские каменоломни на другом берегу Нила. Одновременно он приказал послать (но уже не сообщает куда) за несколькими бочками пороха для пушек.


Их величества пирамиды

Погребальная камера пирамиды Хуфу (Хеопса) (по Визу и Перрингу). Слева Большая галерея, над усыпальницей с саркофагом расположены разгрузочные камеры и «крыша» для распределения давления. Пунктиром обозначены так называемые вентиляционные шахты


Случилось то, чего Великая пирамида не знала на протяжении тысячи лет своего существования: весной 1837 года ее погребальную камеру потряс взрыв. «Эти ребята знают толк в своем деле, — с уважением констатировал Виз. — Только пробить шурфы, чтобы заложить порох, уже было нелегкой работой. И для того чтобы убрать поле взрыва крупные обломки потолочных блоков, нависшие прямо над головами рабочих, тоже пришлось преодолеть немало трудностей, порою сопряженных с серьезной опасностью. Однако все произошло точно по плану офицера разведки, прошедшего специальную подготовку по проведению диверсий. Ни с кем ничего не приключилось, только пирамиде нанесли до сих пор заметную рану. Увы, в неизбежных случаях археология — это и уничтожение. Знания для этой науки важнее самих предметов древности. Хотя обычно археологи и не пользуются бочонками с порохом».

Результаты этой операции оказались сенсационными, Выяснилось, что над «камерой Дэвисоиа» есть еще одна камера, над ней следующая и что таких камер пять. Все они довольно низкие и отделяются друг от друга грубо обработанными каменными блоками, в несколько раз превосходящими их высотой; верхнее такое помещение перекрыто двумя большими блоками, которые образуют треугольную гигантскую массивную крышу. Виз и Перринг мгновенно поняли назначение конструкции — то была «разгрузочная камера» над усыпальницей, принимающая на себя давление двух верхних третей пирамиды. Крыша из двух огромных блоков способствовала более равномерному распределению давления, чтобы тяжесть давила не прямо на усыпальницу, а на пустую камеру над ней с перекрытием, укрепленным каменными стойками. Перринг на месте высчитал, что тут налицо «излишний запас прочности», ибо для этой цели достаточно одной верхней камеры с каменной крышей.

Но главным трофеем была другая находка. В двух верхних камерах оказались блоки с иероглифическими надписями. Когда египтологи их расшифровали, выяснилось, что они содержат имя того, кому предназначена пирамида. Имя фараона Хуфу!

После такого успеха Виз с Перрингом ринулись к другой пирамиде и с помощью пороха вскрыли ее изначальный главный вход. Затем Виз приказал подкатить бочки с порохом к Третьей пирамиде и после шестимесячной напряженной работы добрался до подземной погребальной камеры, где обнаружил саркофаг. Он был из цельного куска базальта с великолепным рельефом, изображающим фасад дворца фараона, однако — увы! — тоже оказался пуст. На стене значилось имя человека, который нашел этот саркофаг до них, и, по всей вероятности, тоже уже пустым: Мухаммед Расул. При очистке помещения были сделаны две необычайно ценные находки: останки мумифицированного человеческого тела и деревянная крышка гроба с иероглифической надписью на ней: «Осирис, владыка Верхнего и Нижнего Египта Менкаура, живущий вечно». Виз отправил саркофаг в Лондон, но парусник, везший его, затонул во время бури близ испанского побережья.


Их величества пирамиды

Разрез пирамиды Менкаура (по Визу и Перрингу). На рисунке изображены также тоннели и шахты, прорубленные грабителями


29 июля 1837 года Виз вступил в усыпальницу Менкаура, а ровно через месяц ему было предписано покинуть Египет. Однако он еще успел выработать план дальнейшего изучения пирамид и поручил его реализацию Перрингу. Прежде всего он интересовался Ступенчатой пирамидой близ Саккара, в подземелье которой итальянский инженер Сегато и прусский генерал фон Минутоли незадолго до этого нашли «часть мумии с густо позолоченным черепом и остатки двух сандалий». (К сожалению, и эти предметы поглотило море вместе с кораблем, который вез их в Берлин.) Виз также предложил Перрингу осмотреть пирамиды в Абусире, Дашуре и всюду, где он пожелает, ссудив ему необходимые финансовые средства.

Перринг великолепно справился со своей задачей. Он обмерил Ступенчатую пирамиду в Саккара, провел зондаж, благодаря которому составил первый чертеж ее внутренней структуры, проник в ее подземные коридоры и камеры. В Абусире он обследовал три большие пирамиды, в Дашуре одну кирпичную (возможно, ту самую, о которой упоминал Геродот) и две каменные, в Абу-Роаше он обнаружил пирамиду, от которой сохранилась лишь подземная часть. Внимательно осмотрел и пирамиды в Завиет-эль-Ариане, Лиште, Медуме, Хаваре. Там работы пришлось прекратить: лагерь окружили бедуины и открыли стрельбу. Перрииг доблестно защищался, сотрудники помогали ему; когда кончились боеприпасы, он вышел навстречу бедуинам с ножом. От неминуемого конца его спасло лишь случайное появление разъезда египетской армии.

Результаты этих исследований Виз опубликовал в объемистом трехтомном труде «Работы, осуществленные в пирамидах Гизе в 1837 г». (1840–1842), к которому Перринг присовокупил альбом чертежей и отчет «Пирамиды южнее Гизе и около Абу-Роаша». Своей деятельностью Виз не заслужил похвалы начальства, его отправили на пенсию без повышения. Один из его потомков, более счастливый в военной карьере и получивший на звездочку больше, назвал его если не «черной овцой» в семье, то по крайней мере чудаком.

Мы все понимаем: офицер разведки, переметнувшийся на сторону такой непрактичной науки, как египтология.

Итак, до середины XIX века пирамиды были измерены, описаны и изучены снаружи и изнутри. Разумеется, не все и не с абсолютной точностью, но настолько, что сами о себе они к тому времени сообщили уже почти все. Оставшуюся завесу загадок, которая продолжала еще их окутывать, уже не могли приподнять путешественники, астрономы и офицеры; это было под силу лишь египтологам, т. е. ученым, которые сумели бы узнать из древних египетских текстов то, о чем молчали камни. Настала пора и для этого.

Прежде чем перейти к рассказу о замечательных людях, совершивших такой переворот, и о результатах их трудов, позволим себе небольшое отступление. В тот ранний период нового открытия Египта европейцами мы встречали близ пирамид немцев, англичан, французов, итальянцев, датчан и представителей других народов. Но были там также чехи и словаки, испокон веков любившие путешествовать. Правда, до недавнего времени Египет оставался слишком далекой страной и к тому же не очень доступной. Однако задолго до основания чехословацкого бюро путешествий «Чедок», задолго до правления австрийской эрцгерцогини Марии-Терезии и даже до открытия Америки кое-кто из них все же там побывал.

Насколько известно, первым чешским путешественником, посетившим Египет и оставившим нам сообщение об этом, был Богуслав Гасиштейнский из Лобковиц (ок. 1460–1510), известный поэт-гуманист, писавший на латыни. На египетскую почву он ступил в ноябре 1490 года, т. е. еще до Мартина Кабатника из Литомышля, которому каким-то образом не удалось увидеть пирамид.

В 1598 г. там побывал Криштоф Гарант (1564–1621), чешский ученый, казненный после битвы на Белой Горе; сопровождал его Гержман Чернин. Однако им не повезло, они не добрались до пирамид: разлившийся Нил унес единственный тогда каирский мост, а перебраться через реку на лодке среди плавающих бревен и дохлых животных они, очевидно, не рискнули. Зато они пытались раздобыть о пирамидах как можно больше сведений, и многие из них, включая явно преувеличенные, Гарант использовал позже в своем «Путешествии из Королевства чешского в Венецию, оттуда по морю в Святую землю, в землю Иудейскую и далее в Египет», вышедшем в 1608 году. Пирамиды он охарактеризовал как «башни внизу широкие, а кверху конусообразные»; внутри они имеют «помещения, построенные из мрамора черного и пятнистого, а в одной из них находится гроб из цельною куска черного мрамора, сделанный по приказу повелителя, который приготовил его к своему погребению». По тогдашним временам и при тогдашних условиях Гарант описал пирамиды совсем неплохо.

Первым чехом, попавшим к пирамидам (опять же — насколько нам известно), был Якуб Ржимарж (1682 1755), член францисканского монашеского ордена. В 1711 году он отправился в Египет, где пробыл с двумя десятилетними перерывами до 1752 года, т. е. более двадцати лет. О своей жизни там он написал «Путевой дневник апостольских восточных миссий в Египте», который, однако, не был напечатан и дошел до нас в порядком попорченной рукописи (ныне она хранится в Университетской библиотеке в Праге). Ржимарж подробно описывает пирамиды Гизе, Сфинкса и приводит сведения об их размерах в пределах обычных неточностей; очевидно, он заимствовал сведения из старых публикаций вместе с подсчетами, согласно которым Великая пирамида «состоит из 4 456 294 каменных глыб». Напротив, описание внутренних помещений пирамиды, которые он, очевидно, посетил сам, довольно точно: по нему можно проследить шаги автора от «насильственно пробитого входа на полночной стороне» до погребальной камеры с саркофагом, «где должно было почивать тело того, кто повелел упомянутую пирамиду построить». Ни словом не упоминает Ржимарж о «житницах Иосифа» и «сынах Израиля», что также следует причислить к его заслугам. Дата его первой встречи с пирамидами неизвестна. Возможно, это произошло в 1711 году, самое позднее — в конце 1722 года.

Другим чехом, посетившим и описавшим пирамиды, был Вацлав Ремедий Прутки (1701–1770). Это тоже был францисканский миссионер, и он тоже написал «Путевой дневник восточных миссий», оставшийся в рукописи, ибо не нашлось издателя (ныне рукопись эта тоже находится в Университетской библиотеке). Родился Прутки в Праге, двадцати лет ушел в монастырь, после посвящения в монашеский сан был послан в Рим, а оттуда в египетскую Гиргу (неподалеку от развалин древнего Абидоса). Там его братья по ордену не поладили со своими коптскими братьями во Христе, и в 1751 году было совершено вооруженное нападение на монастырь. Прутки ушел в Каир. Впоследствии, оказавшись в Эфиопии, он стал членом одной из местных миссий, но долго там не задержался, ибо и эта миссия вступила в конфликт с коптами. Тогда он в Массауа сел на корабль (видимо, весьма поспешно) и через Индию, Цейлон (Шри Ланка), Мадагаскар, обогнув мыс Доброй Надежды, вернулся в Рим. В мае 1755 года, почти через год после возвращения, его снова посылают в Египет, где он оставался до июня 1756 года. Вернувшись в Италию, он вступил в императорскую армию на должность армейского капеллана и, участвуя в различных сражениях, добрался до Кладска (местность в Чехии), где прожил пять лет. В 1766 году панская конгрегация послала его для пропаганды католической веры в Петербург, где он получил пост главы всех миссий в России. Однако через три года императрица Екатерина II его изгнала, после чего он поселился во Флоренции. Там он описал свои «странствования но жизни» и, наконец, в покое умер.

Египту Прутки посвятил первую часть своего сочинения. Как исключительно наблюдательный человек со всесторонними интересами, он обрисовал все города и области Египта, государственное устройство и правопорядок, организацию армии, характер населения и образ его жизни, флору и фауну, религию и т. п. Естественно, Прутки считал необходимым сообщить, к примеру, в чем заключается «еретизм коптов», но нас радует, что он не пренебрег пирамидами и посвятил им целую главу (девятнадцатую, а двадцатую — Сфинксу и мумиям). Пирамиды он описал на основании личного осмотра, однако, несомненно, был знаком и с Геродотовой «Историей», а возможно, и с «Путевым дневником» Ржимаржа. Кроме них он в связи с пирамидами цитирует лишь Плиния да ныне уже неизвестного Буллага Гуза. Когда и как долго он пробыл возле пирамид, Прутки, к сожалению, не сообщает. Вероятнее всего, в 1751 году, но, возможно, и во время второго своего пребывания в Египте в 1755–1756 годах.

Прутки был первым человеком из Чехии, о котором мы знаем, что он поднимался на Великую пирамиду. Это заняло у него полтора часа. При подъеме он попытался измерить высоту пирамиды, причем довольно остроумным способом: он привязал к ноге канат и тащил его за собой на вершину пирамиды. Прутки мог бы добиться таким образом довольно точных данных, ибо знал теорему Пифагора, но в конце концов воспользовался размерами, взятыми у иностранных авторов, хотя и менее точными. Он так описывает свой осмотр внутренних помещений пирамиды: «Я хотел спуститься в ее нутро, чтобы самому убедиться в правдивости иных историков и опровергнуть фальшивые предположения… Всякий раз, когда кто-нибудь собирается вступить в пирамиду, арабы очищают перед ним ступени от песка и выпаливают из ружья, точно там скрываются змеи, львы и иные подобные им существа». Очевидно, ради бакшиша. С той же целью они охотно помогают пролезть в узкое входное отверстие. «Когда два араба впихнули меня туда, какой-то откормленный французский капеллан, подражая мне и моему тощему брюху, тоже попытался пролезть внутрь и оказался в страшной опасности. Только он сунул голову, как сразу застрял в проходе и не мог выбраться назад. Он судорожно ловил ртом воздух, задыхался от пыли и, если бы нам не удалось с великим трудом вытолкнуть его наружу, испустил бы дух». Прутки измерял внутри все, что поддавалось измерению: большую галерею, коридоры, погребальную камеру, саркофаг. Даже изготовил эскизы, по которым неизвестный гравер позже сделал несколько иллюстраций к его книге.

Кроме пирамид Гизе Прутки посетил и пирамиды в Саккара и Дашуре, осмотрел их, а в некоторые даже спустился. Это прежде всего относится к так называемой северной пирамиде Снофру, и поныне мало изученной; в тех местах ее зовут «розовой пирамидой», ибо она сложена из красноватого камня, взятого из близлежащей каменоломни. Ее невозможно спутать с какой-либо пирамидой и по другой причине: по необычному соотношению фундамента (221,5х218,5 метра) и высоты (104,4 метра). В научных публикациях сообщается, что первым в нее спустился Перринг в 1837 году и при этом обнаружил в ней три внутренних помещения. Однако Прутки ступил в эти помещения еще в 1751 году, самое позднее — в 1756-м, т. е. не менее чем на три четверти века раньше!

Описание этой пирамиды и ее внутренних помещений в изложении чешского путешественника не слишком занимательное чтение, зато оно может служить доказательством его приоритета, и потому мы процитируем хотя бы несколько строчек: «У входа на северной стороне мы обнаружили коридор, ведущий к югу… он идет под уклон и имеет 180 футов в длину, как в Великой пирамиде, но спуск здесь значительно круче и опасней. Когда доходишь до конца этого коридора, возникает другой, горизонтальный, 19 футов длиной и такой же шириной, как предыдущий; он ведет к помещению длиной 25 футов, шириной 13 футов и высотой 42 фута. Отсюда коридор той же высоты и ширины, что и предыдущие, приводит нас во второе помещение, которое сходно с первым высотой и длиной. Во втором помещении есть отверстие шириной в три фута и два дюйма, выходящее на юг; от него начинается следующий коридор таких же размеров, что и предыдущие, но длиной 24 фута, который ведет горизонтально на юг. По нему я дошел до третьего помещения, направление которого не на юг, как у обоих предшествующих, а на восток; высота его 54 фута, причем свод уходит вверх, сужаясь наподобие пирамиды». Зарубежные ученые не виноваты, что не упоминают в связи с этой пирамидой о нашем соотечественнике. Английский перевод латинского текста его рукописи был напечатан лишь в 1968 году, когда его издал представитель молодого поколения чехословацких египтологов М. Вернер.


Их величества пирамиды

Разрез северной пирамиды царя Снофру в Дашуре (по Эдвардсу)


До конца XIX века из наших краев к пирамидам опять-таки попадали лишь путешественники, однако, если учесть тогдашние обстоятельства, и самая обыкновенная поездка в Египет была незаурядным делом. Число таких путешественников постепенно возрастало, а с ним и количество публикаций, из которых можно было почерпнуть не одни только сказки. Упомянем «Полное описание Египта» (1802) Вацлава Матея Крамериуса и перевод, произведения немецкого египтолога Георга Эберса «Египет в описаниях и картинах» (1883). Словацких о Египте в ту пору еще не было. Словакам тогда было не до исчезнувших народов — они попасть в их число. Но и в Словакию проникли сведения о Египте, причем даже из первых рук. В конце шестидесятых годов прошлого, века Египет посетил Даниэль Шустек, словацкий путешественник по странам Ближнего Востока (а затем также Западной Европы и Северной Америки), который зарабатывал на хлеб и вход в музеи поденными работами, Поднялся Шустек и на Великую пирамиду, «величайшую постройку мира», как он позднее написал о ней в журнале «Обзор» (1876), причем даже не упомянул о славе и могуществе фараонов; говоря о пирамидах, он отдавал лишь должное «этим гигантским творениям человеческих рук». Другим посетителем Египта из Словакии был Густав К. Захентер, основоположник нашей документальной прозы, автор очерка «Из Триеста в Египет» («Орел», 1875). Из Чехии в Египте побывало больше путешественников. В их числе был и классик литературы Ян Неруда, который нашел для этого время в тяжелом 1870 году. В «Картинках из-за рубежа» он писал о пирамидах:

«Уже известны происхождение, назначение и история пирамид Гизе, их внутреннее устройство, внешний вид и окружение… Пирамида Хеопса так велика, что наш св. Витта вошел бы в нее дважды в высоту и четырежды в ширину. Самый сильный человек, кинув с вершины пирамиды камень, не отбросит его дальше чем на треть ее ширины. Другая, несколько меньшая пирамида — пирамида Хефрена — поныне сохранила свою полированную облицовку. Третья, еще меньшая, — пирамида „доброго“ властителя Микерина. Когда ее вскрыли „добрый“ властитель лежал растерзанный на куски рядом с прекрасным саркофагом». И с тем же неуважением к фараонам, какое было характерно для Прутки и Шустека, Неруда добавляет к описанию погребальной камеры Хуфу: «Это напоминает простой четырехгранный ящик. Позади стоит саркофаг, без крышки, пустой. Кто теперь вспомнит, что над этой грудой камней должны были из-под палки трудиться 400 000 человек!»

В конце XIX века у пирамид появился и первый ученый — наш соотечественник, понимавший письменность их строителей: Ян Кминек-Седло, родом из Пльзеня, хранитель египетских древностей в музее Болоньи. Затем к пирамидам как к старым знакомым пришел Франтишек Лекса, основатель нашей египтологии; после него у их подножия жил Ярослав Черный, один из всемирно известных и наиболее авторитетных египтологов; впоследствии в Гизе был основан наш Институт египтологии, и Збынек Жаба возглавил экспедицию Карлова университета, которая вела раскопки в гробнице Птахшепсеса под пирамидами в Абусире… Збынек Жаба был также первым нашим ученым, опубликовавшим научные труды по вопросам, касающимся пирамид. Его книга вышла в 1953 году (по-французски) и называется «Астрономическая ориентация в Древнем Египте и прецессия земной оси». Но все это мы упомянули здесь лишь для того, чтобы перед дальнейшими странствованиями по полям пирамид помянуть добрым словом и чехословацкую традицию, которая безусловно того заслуживает.

Глава IV

ПРИХОД ЕГИПТОЛОГОВ

У истоков египтологии стояли три человека: один император, один художник и один филолог. Император с 387 000 солдат и 175 учеными, художник со множеством разнообразнейших талантов, филолог, прекрасно знающий мертвые языки и невероятно упорный. Все трое, а также солдаты и ученые по случайному стечению обстоятельств были французы.

Собственно, император еще не был императором, ему лишь предстояло им стать. Он был одним из генералов Французской республики, торжественно провозгласившей, что никогда не прибегнет к агрессии, и в свои двадцать девять лет уже имел за плечами успешную войну в Италии, которую вел во имя все той же республики. В голове у него зрели честолюбивые планы, и он даже не находил нужным особенно скрывать их: генерал мечтал стать новым Цезарем. Правительство республики охотно приняло его предложение захватить Египет. Оно надеялось тем самым убить сразу не двух, а трех зайцев: прежде всего избавиться от «этого корсиканца Бонапарта», во-вторых, приобрести для Франции бывшую «житницу Рима» и, в-третьих, нанести удар могуществу Англии на Востоке.[24] И потому Наполеону предоставили больше солдат, чем их было у Александра Великого, когда тот отправился на завоевание мира, а также необходимые суда, пушки и деньги. Ему разрешили взять с собой и «штатских ученых», которых он выбрал сам по примеру Александра: историков, географов, востоковедов, инженеров, чертежников и других специалистов. Наполеон всегда любил окружать себя людьми, знавшими больше, чем он; он надеялся, что своими советами и проектами они помогут ему в освоении завоеванных земель. Кроме того (как Бонапарт объяснил на ученом собрании во Французском институте), они смогут заниматься сбором научных материалов для собственных нужд. Он всегда предоставлял им всестороннюю помощь и охрану. Так, перед каждым сражением Наполеон не забывал отдать приказ: «Ослы и ученые — в середину!»

19 мая 1798 года Бонапарт вместе со своим экспедиционным корпусом отплыл из Тулона и 1 июля, после краткой остановки на Мальте, которую не преминул присоединить к Франции, прибыл в Александрию. Тогда это был городок с 5000 жителей, давно потерявший свою былую славу. На другой день Бонапарт высадился на берег и взял город с первой атаки. После короткого отдыха он прямиком через пустыню направился в Каир. Две недели продолжался трудный поход под палящим солнцем в раскаленных песках; солдат мучили жажда, голод. Наконец они увидели пирамиды, но восхищались ими недолго: стянули пропотевшие мундиры и бросились в Нил. На другом берегу была цель их похода — город с сотнями стройных минаретов над куполами мечетей, а главное — с едой и добычей. Однако от этого похожего на фата-моргану видения их отделяла не только широкая мутная река, через которую им предстояло переправиться, но и прекрасно обученная конница мамелюков египетского хедива Мурад-бея. 21 июля произошла знаменитая «битва у пирамид» на левом берегу Нила, близ нынешнего железнодорожного моста, где теперь уже ничто не напоминает об этом кровопролитном сражении. Европейцы, имевшие железную дисциплину и превосходство в артиллерии, одержали победу над многочисленным восточным воинством, вооруженным только мечами: французы потеряли 40 человек, мамелюки — более 2000. Утром 23 июля Бонапарт вступил через открытые ворота в Каир. Вот только обоснуется и закрепится здесь — и двинется дальше. В Индию!

Но обстоятельства изменились. Ровно через месяц после вступления Бонапарта на египетскую землю, 1 августа 1798 года, адмирал Нельсон настиг французский флот, за которым безуспешно гонялся по всему Средиземному морю, и в битве у Абукира, примерно в двадцати километрах восточное Александрии, уничтожил его. Бонапарт попал в капкан, ибо на помощь из Франции рассчитывать уже не приходилось, оставалось продолжать воину на суше. Он подавил восстание в Каире, разбил турецкие войска, посланные против него султаном, достиг границ Сирии и направил один из экспедиционных отрядов в Верхний Египет. Наполеон и его генералы покрыли трехцветные знамена Франции боевой славой. Но под этими знаменами сражалось все меньше воинов, каждая победа стоила многих жертв. Еще большие потерн его войско понесло от полчищ мух — разносчиков коварных глазных болезней, тысячи солдат ослепли из-за неведомой им до той норы офтальмии[25] и трахомы. Мстил завоевателям и Нил: после купания тысячи солдат заболели бильгарциозом.[26] Дизентерия стала обычным явлением, вспыхнули эпидемии холеры и чумы. Взвесив все обстоятельства, главнокомандующий решил сохранить свою драгоценную особу для Франции и Европы. Он покинул Каир и 24 августа 1799 года отбыл на фрегате «Мюирон» во Францию, бросив армию на произвол судьбы.

Всем известно, что последовало за бегством Бонапарта — в результате государственного переворота он стал у власти. После смерти генерала Клебера, которому Наполеон передал верховное командование (якобы до возвращения с подмогой), генерал Бельяр подписал в Каире в сентябре 1801 года акт о капитуляции. Победители — англичане разрешили эвакуироваться из Египта остаткам французской армии, а вместе с ними и «штатским ученым».

Так кончилась египетская авантюра Бонапарта. Блестящие победы и беспримерный героизм французской армии обратились в ничто. Но был и некий положительный итог, и, как ни странно, именно благодаря тем штатским, которых солдаты называли «ослами». Эти люди открыли Египет для науки, возбудили интерес к его истории, культуре и цивилизации, интерес, который никогда уже не пропадал. Никто не станет утверждать, будто пушки и штыки лучшее средство для пробуждения научного интереса и расширения сферы научных исследований. Но все произошло именно так. И в истории подобные парадоксы — не столь уж редкое явление.

«Зачатие во грехе» не беспокоит адептов египтологии. Хотя многие науки возникли при более благородных обстоятельствах, зато египтологи по крайней мере могут быть спокойны, что их открытия не были (и, по всей вероятности, не будут) использованы па погибель человечеству.

Историки могут, а пожалуй, и должны расходиться во взглядах па Наполеона. Египтологи предпочитают во время этих споров держаться в стороне, но, если оказываются втянутыми в дискуссию, как правило, примыкают к лагерю тех, кто отзывается о нем одобрительно. Наполеон всегда интересовался Египтом, содействовал его изучению, помимо своего любимого Нибура, знал большинство книг, написанных о Египте, сразу же по прибытии в Каир создал для координации научных работ Египетскую комиссию.[27] Ученые имели к нему столь же свободный доступ, что и генералы, и прервать их визит мог лишь офицер, явившийся с плохой вестью. Наполеон сам был инициатором многих исследовательских работ. Это касалось и пирамид. Вопреки распространенному мнению, сам Наполеон (тогда еще только генерал Бонапарт) на пирамиды никогда не поднимался. Но осмотрел их еще до битвы, открывшей ему доступ в Каир. Поджидая полковника Кутелля и нескольких офицеров, с его разрешения взобравшихся на самую высокую из пирамид, он в уме подсчитал ее объем и определил, что из камней трех пирамид Гизе можно было бы построить вокруг всей Франции стену трехметровой высоты и тридцатисантиметровой толщины. 23 августа 1798 года, в день учреждения Египетской комиссии, он поручил Кутеллю тщательно измерить пирамиды и все, что их окружает, а также осмотреть их изнутри. Для выполнения этого приказа Бонапарт откомандировал в распоряжение Кутелля необходимое количество людей из саперных батальонов, а также инженера Ле Пера (того самого, который позднее разочаровал его, доказав, что между Средиземным и Красным морями нельзя построить канал, ибо поверхность Красного моря якобы на 9908 миллиметров выше). Позднее вместо него был назначен полковник артиллерии Ж. Гробер, командир гарнизона в Гизе.

«В его распоряжение было предоставлено пятьдесят рабочих-турок и отряд саперов, — пишет об этих работах Кутелль. — Они обнажили основание Великой пирамиды, разобрали одну из малых пирамид, углубили шахты, ведущие в Великую пирамиду, отрыли из-под песка Сфинкса и произвели раскопки в нескольких гробницах. А пока велись эти работы, мы освобождали и измеряли вход в Великую пирамиду, а также галереи и камеры, которые, правда, уже были описаны разными путешественниками». Ле Пер изготовил подробные схемы и чертежи пирамид в разрезе, которые позже дополнил архитектор Сесиль. Когда их передавали Бонапарту, Ж. Гробер выразил удивление тем, что «Майе за столько лет не измерил эти чудовищные убежища смерти с большей точностью».

Но и самые точные чертежи не поведали о пирамидах ничего нового, их изучение дошло до той стадии, когда ученым Нового времени могли помочь лишь древние египтяне. Это понимали все члены Египетской комиссии, чьи интересы вовсе не ограничивались пирамидами; понимал это и сам Бонапарт. Они поставили перед собой грандиозную задачу: подробно и с максимальной точностью фиксировать все, что касается Древнего Египта. Это значило измерить и изготовить чертежи всех сохранившихся памятников древнего зодчества, сделать изображения всех статуй, скопировать все настенные росписи и надписи. Таких памятников было неисчислимое множество; куда ни пойдешь, перед тобой храм с громадными пилонами и колонными залами, с гигантскими статуями, с обелисками и сфинксами; ничего не надо искать и уже тем более ничего не надо отрывать из-под песка. Особенно поражало количество надписей: они покрывали стены храмов и пьедесталы статуй, колонны, обелиски, маленькие статуэтки и миниатюрные скарабеи. Один из членов комиссии подсчитал, что, «если бы кто-нибудь захотел скопировать все надписи из храма в Эдфу и писал с утра до вечера, ему понадобилось бы на это двадцать лет». А это ведь был только один из множества храмов, доступный тогда для обозрения, да и то не весь! «Эти египтяне были самыми великими писцами древности!»

Сложности возникали не только из-за большого числа памятников, но и из-за их своеобразия. Европейскому глазу, привыкшему к образцам греческой культуры, они представлялись странными, непонятными: пропорции не соответствовали общепринятым канонам, статуи, застывшие в оцепенении, словно бы выступали прямо из каменных блоков, капители колонн и орнаменты на первый взгляд казались неразличимыми, искусство художника-творца часто выглядело неумением. Особенно трудно было перерисовать надписи, они состояли из комбинаций необычайно сложных и поразительно простых знаков, никто не имел ни малейшего представления, что каждый из них означает: букву или орнамент. Ныне все это нам уже известно, но тогда это была первая встреча с творениями совершенно иной, непонятной культуры и цивилизации. Нам трудно представить себе положение рисовальщиков из свиты Бонапарта, если к тому же учесть, что все это делалось вручную, ибо фотоаппарата еще не существовало.

Из этих рисовальщиков в историю египтологии вошел человек с биографией, точно созданной для кинофильма «Аристократ до и после 1789 года», — Доминик Виван Денон (1747–1825). При старом режиме он был фаворитом маркизы де Помпадур, а значит, и Людовика XV; помимо увеселений и галантных приключений, подобающих его месту в обществе, он занимался изучением античных статуй. В соответствии с родовой традицией Денон стал дипломатом и начал свою карьеру в Петербурге, где покорил сердца многих дам и завоевал симпатии Екатерины II. Во время пребывания в Швейцарии Денон сблизился с Вольтером, сумевшим оценить его остроумие. Он написал несколько деликатных и не слишком деликатных эротических рассказов, впоследствии заслуживших признание Бальзака, кроме того, рисовал, главным образом порнографические картинки, а за большое полотно «Поклонение волхвов Спасителю» стал членом Академии. Известие о революции застало его в Италии, где он изучал в дворцовых коллекциях своих друзей работы мастеров Ренессанса. Он тут же вернулся в Париж и, хотя никто не увольнял его со службы, нашел себя в списке эмигрантов. Денон пытался вернуть конфискованное имущество, но безрезультатно, ибо, несмотря на личное присутствие в столице, оставался, с точки зрения бюрократов, эмигрантом. Изгнанный из своего особняка, он поселился на Монмартре, снял плохонькую квартирку и жил продажей весьма фривольных рисунков; порой ходил на Гревскую площадь, чтобы прощальным взглядом обменяться с кем-либо из друзей, стоявших перед гильотиной. Когда он совсем пал духом, его спас «художник революции» Давид. Тому понравились рисунки Денона, и он пригласил его сотрудничать в работе пил костюмами «республиканской моды». Его рисунки, в свою очередь, обратили на себя внимание Робеспьера, который затем вычеркнул имя Денона из списка эмигрантов и вернул ему имущество. После термидора он вновь стал богатым светским львом. Денон познакомился с Жозефиной Богарне, и та представила его Бонапарту. Благодаря ее протекции он участвовал в египетском походе.

Денон восторгался Египтом. Его восхищали контраст пустыни и зелени, мечети, фольклор, но главное — древние памятники. Он в полном смысле слова пожирал их глазами и остро отточенным карандашом тут же делал набросок на бумаге. Во время «битвы у пирамид» Денон едва уцелел, потому что больше, чем сражением, интересовался пирамидами. «Я был до глубины души потрясен великолепием этих колоссальных монументов и, сожалел, что ночь слишком поспешно скрыла их под вуалью темноты. С первым утренним лучом я вернулся, дабы приветствовать их, и сделал несколько набросков. Мне хотелось запечатлеть их в нежной дымке, когда они проступают сквозь синеватую массу воздуха, окутывающую их и придающую их очертаниям такое благородство, что и в этом отношении, как и своими размерами, они превосходят все египетские памятники». За время пребывания в Каире Денон постоянно возвращался к пирамидам, потом вступил в корпус генерала Дезе, который преследовал разбитого Мурад-бея, отступившего в Верхний Египет, и так попал к Асуану. Дезе, который годился Денону в сыновья, предложил ему место в обозе, но тот, с благодарностью отвергнув предложение, попросил быстрого коня, чтобы всюду быть одним из первых и дольше задерживаться, поскольку непрерывно рисовал. Пятидесятилетний художник переносил лишения лучше, чем молодые солдаты, он рисовал на марше, рисовал на привале, рисовал рано утром и поздно вечером, не переставал рисовать, даже когда вокруг него свистели пули. Мы не можем утверждать, что это был первоклассный художник, однако своим ремеслом он владел, придерживался реальности и умел точно воспроизвести детали. Кроме того, он имел особый талант восприятия художественной манеры древних египтян. Денон вжился в их искусство, проник через столетия в их письмо и орнамент, перерисовывал иероглифы с таким тонким чувством и такой точностью, что ученые могли положиться на него, как ныне полагаются на фотографические снимки.

Денон возвращался из Верхнего Египта, унося более ценную добычу, чем все золото, которое французские солдаты отняли у арабов и коптов. Он первый запечатлел в серии рисунков (их было около сотни) развалины Фив и храма в Дендере; его зарисовка маленького храма Аменхотепа III на острове Элефантина — единственное, что осталось на память от этого строения, потому что вскоре оно было разрушено. Денона захватила еще одна страсть — обогатить Лувр предметами египетской древности. Он собирал все, что только могло уместиться на повозке. Впрочем, эти трофеи, коллекционированием которых занимались и другие штатские и военные, в Париж не попали. После капитуляции Бельяра англичане объявили их «незаконно награбленной добычей» и конфисковали. Впоследствии генерал Хатчинсон переправил их в Лондон, где они нашли место в Британском музее. Однако французы, прежде, чем отдать их, срочно скопировали и перерисовали вещь за вещью. Эти копни и рисунки, в том числе и принадлежащие Денону, англичане признали «личным достоянием» и разрешили вывезти во Францию.

«Коллекционерская деятельность» Денона, которую мы теперь назвали бы несколько иначе, принесла ему должность генерального директора французских музеев. Он продолжал эту деятельность и во время других походов французских войск; заслуги его оценили даже Бурбоны, вернувшиеся на трон своих предков (или, вернее, на трон Наполеона). После возвращения из Египта он сразу же приступил к публикации рисунков и заметок. Еще в 1802 году Денон первым из членов экспедиции выпустил великолепно оформленную книгу «Путешествие по Верхнему и Нижнему Египту» и вызвал настоящую сенсацию: «Что Наполеон завоевал и не удержал мечом, то Денон сохранил для вечности карандашом»!

Эта книга была лишь предвестием другой, еще более великолепной, которая называлась «Описание Египта» и вышла в двадцати одном томе под редакцией Эдме Жомара в 1809–1822 годах (а затем вторым изданием, тридцатисемитомным, в 1821–1829 годах). В этом монументальном труде, по оформлению (и стоимости) не имевшем равного со времен изобретения книгопечатания, были собраны результаты деятельности всех членов Египетской комиссии и ряда других специалистов.

В «Путешествии» и «Описании» Египет представал как на ладони, но объяснений почти никаких не было: под красивыми рисунками, изображавшими его памятники, отсутствовали сведения о поре их создания, предназначении, строителях. Проникновению в древнюю историю Египта препятствовал барьер египетской письменности.

Со времен Геродота было известно, что египтяне пользовались тремя видами письма: иероглифическим, иератическим и демотическим. Однако ни одним из них никто не владел…

Разумеется, европейские ученые с давних пор пытались прочесть загадочные египетские иероглифы. У них не было недостатка в источниках, по которым можно было изучать эти иероглифы (но все-таки значительно меньше, чем у арабских ученых, о чьих попытках в этом направлении нам ничего не известно). В Риме, например, стояло двенадцать обелисков, сверху донизу исписанных иероглифами; в различных коллекциях имелись египетские скульптуры с надписями; немало образцов египетских текстов нашлось в книгах путешественников. В распоряжении ученых было и более древнее пособие — «Иероглифика» в двух книгах, написанная уроженцем Верхнего Египта Гораполлоном (IV в. н. э.) и еще в 1514 году переведенная на латынь другом Дюрера Пиркхаймером. И все-таки у них ничего не получалось.

Гораполлон рассматривал иероглифы как символическое письмо, с чем, судя по их внешнему виду, приходилось согласиться; многие из иероглифов он вполне приемлемо объяснял. Однако иероглифы были не только символическим письмом. Если бы это было так, отдельные знаки должны были попросту означать изображаемые ими предметы (или их свойства, действия и т. п.), их можно было бы понять и без знания древнеегипетского языка. Изображение быка означало бы «бык», быка с плугом — «пахать», изображение крокодила — «крокодил», как бы египтяне ни произносили эти слова. Некоторые иероглифические знаки Гораполлон объяснил правильно: например, волнистая линия означает «воду»; другим иероглифам дал столь же логичное, однако неверное истолкование. Так, изображение пчелы, по его мнению, означает «народ», поскольку народ старателен и трудолюбив, как пчела, в действительности же это часть одного из титулов фараона, как властителя Нижнего Египта. Следовательно, Гораполлон написал свою книгу без особого знания дела,[28] хотя в его пору, т. е. в IV веке н. э., в Египте еще пользовались иероглифами; между тем ученые Нового времени приняли его слова на веру.


Их величества пирамиды

Образцы иероглифического, иератического и демотического письма. Две верхние надписи относятся к эпохе Древнего царства, нижняя — к Поздней эпохе


Если в древности люди были столь далеки от понимания иероглифов,[29] то как можно было их понять в более поздние времена, веками отделенные от Древнего Египта? Кое-кто не слишком ломал голову: например, итальянец Иоанн Больцани в 1556 году объяснил иероглифы «по интуиции» и видел в них преимущественно «символы языческих богов», француз Пьер Ланглуа считал их «прототипами гербов» западноевропейского дворянства. Ученый иезуит Афанасий Кирхер (1602–1680), знаток Египта и коптского языка (талантливый человек, создатель «теории микробов» и «волшебного фонаря»), в течение нескольких десятилетий изучал иероглифы. Метод Гораполлона он проиллюстрировал сотнями иероглифических надписей, скопированных с египетских храмов и римских обелисков. Одну группу знаков в овальной лямочке он, например, прочел и перевел так: «Милости божественного Осириса должны быть достигнуты путем священных обрядов и цепи Гениев, дабы могли быть приняты дары Нила». В действительности же это имя одного из фараонов XXVI династии Априеса (Уахибра).

История разгадки иероглифов — это перечень продержавшихся веками ошибок, одинаковую вину за которые несут как Гораполлон, так и ученые, некритически принявшие все, что он написал. Первый, кто пошел своим путем, был англичанин Уильям Уорбертон. В 1738 году он предположил, что иероглифы не просто картинки, а знаки со звуковыми соответствиями. Однако во всем остальном он ошибался, так же как и его современник француз Жозеф де Гинь, который установил «родство» между египетской и китайской письменностью и сделал из этого вывод, что египтяне некогда жили в Китае. Ошибались и противники Гиня, утверждавшие, что китайцы жили в Египте, и Генрих Шумахер, опубликовавший в 1754 году «Опыт объяснения темных и скрытых тайн иероглифических смысловых изображений», и многие другие, в том числе крупнейший ориенталист той поры Сильвестр де Саси, сразу же после похода Бонапарта в Египет провозгласивший: «Разгадка иероглифов? Это слишком запутанная и научно неразрешимая проблема!» Но в конце концов нашелся ученый, который разгадал загадку иероглифов. Это был Жан Франсуа Шампольон.

Биография Шампольопа — биография гениального человека. Родился он 23 декабря 1790 года в Фижаке, на юго-востоке Франции, пяти лет без помощи взрослых научился читать и писать (сравнивая выученные молитвы с текстами в молитвеннике), девяти лет уже знал латынь и греческий (опять же без посторонней помощи, из книг в книжной лавке отца), в одиннадцать читал Библию на древнееврейском языке. Переселившись в Гренобль, где его брат Жак был профессором греческой литературы, он тринадцати лет начал изучать арабский и коптский языки («пишу свой дневник по-коптски, для тренировки»), пятнадцати лет стал заниматься персидским, зендскими и пехлевийскими текстами и, «разумеется, санскритом», а «для развлечения — китайским». Кроме того, в одиннадцать лет он написал первую свою книгу (на довольно необычную тему; «История знаменитых собак»), а в четырнадцать — первый научный трактат, где после критического обзора произведений, написанных за три тысячелетия (от Библии, Платона и Цицерона до Монтескье и Вольтера), он выдвинул тезис, что «единственной разумной государственной формой является республика»; в свободное время (!) он еще делал сопоставительные хронологические таблицы мировой истории «от Адама до Шампольона-младшего». Семнадцати лет Шампольон стал членом Академии в Гренобле, где в качестве вступительной лекции прочел введение к своей книге «Египет при фараонах».

Египтом Шампольон начал интересоваться с семи лет. Его старший брат хотел принять участие в экспедиции Бонапарта, но без протекции это ему не удалось. Через два года в руки Шампольона попал номер «Египетского курьера», в котором содержалось интересное сообщение: «2-го фрюктидора VII года Республики (2.VII. 1799) какой-то солдат, отбрасывая песок от стен крепости Сен-Жюльен близ Розетты (Рашида) на Ниле, нашел плоский базальтовый камень величиной с доску письменного стола, на котором были высечены две египетские и одна греческая надпись». Капитан Бушар велел переправить этот камень в Каир, где греческую надпись прочли. Она содержала благодарность жрецов Птолемею V Епифану (от 196 года до н. э.) за оказанные им благодеяния и кончалась словами о том, что эта надпись высечена «священными, туземными и эллинскими буквами». Находка давала возможность, как отмечал анонимный автор сообщения, «при помощи сопоставления с греческими словами расшифровать египетский текст», и Шампольон это запомнил. Два года спустя он впервые ознакомился с оригиналами египетских надписей. Префект Жозеф Фурье, известный математик, а в экспедиции Бонапарта секретарь Египетской комиссии, дабы поощрить Шампольона за успехи в учении пригласил его осмотреть собранную в Египте коллекцию. «Я их прочту! Через несколько лет, когда буду большой»! — ответил мальчик на высказанное Фурье сожаление, что, увы, никто не знает, что эти надписи означают. (Это не выдумано. Фурье записал слова мальчика в дневнике и через двадцать лет вспомнил про свою запись,).

Двадцать лет! За это время Шампольон попытал счастья в Париже и как студент Коллеж де Франс снискал восхищение Сильвестра де Саси, но в холодной квартире на чердаке, постоянно недоедая, нажил туберкулез. Нужда и страх перед солдатчиной заставили его вернуться в Гренобль («увы, нищим, как поэт»). Он получил место преподавателя в тамошнем коллеже, писал пьесы для местных любителей (ради денег) и сочинял антимонархические песенки (из убеждения). Они были направлены против Наполеона, но подходили и к особе Людовика XVIII, и потому Шампольону как «подозрительной личности» запретили преподавание. Когда Наполеон вернулся на «сто дней», он уже показался молодому ученому меньшим злом, и на одном из приемов во время остановки императора в Гренобле Шампольон был ему представлен. Между ними завязался долгий интересный разговор о Египте. Этого было достаточно, чтобы после Ватерлоо Шампольона объявили изменником и осудили на изгнание. Он бежал в Альпы, затем из-за болезни отважился вернуться в Фижак. Отважился и на штурм тайны иероглифов, к которому готовился все эти годы. Шампольон так хорошо знал Египет, что путешественник Сонини де Манонкур не верил, что он там никогда не был, а какой-то шейх после продолжавшейся целый вечер беседы считал, что беседовал с земляком. Шампольон проштудировал все, что до того времени было напечатано о Египте: от Библии и Геродота до «Путешествия» Денона и «Описания Египта» Жомара. А также просмотрел множество неопубликованных материалов: папирусы из частных коллекций и копию текста Розеттского камня в Лувре.

Меж тем и остальные ученые не теряли времени даром. Розеттский камень давал поистине незаменимый ключ для разгадки иероглифического и демотического письма, но некоторые ученые использовали этот ключ слишком поспешно, и потому их постигали неудачи. Например, швед Н. Г. Палин прочел в 1804 году оба текста «за одну бессонную ночь, чтобы, — как он сам объявил, — избежать ошибок, от которых не убережешься при длительных раздумьях». Аноним из Дрездена, который «утаил свое скромное имя, ибо заботился лишь о научном прогрессе», нашел в иероглифах все эквиваленты греческого текста, хотя половина иероглифического текста была отломлена. Пьер Лакур в 1821 году отождествил иероглифы с древнееврейским письмом, а Тандо де Сен Никола объявил, что иероглифы вообще не письменность, а орнаменты; Александр Ленуар, в свою очередь, принял их за символы «иероастрономической науки».

Однако многие добились известных успехов. Земляк Палина Давид Окерблад, дипломат и востоковед, уже в 1802 году, исходя из греческого текста, идентифицировал двенадцать букв демотической надписи — средней надписи Розеттского камня. Датский филолог Георг Соэга, живший в Риме, предположил, что в овальных рамках, называемых картушами, в иероглифических текстах написаны имена египетских царей. Дальше всех продвинулся англичанин Томас Юнг (1773–1829), естествоиспытатель, врач, знаток многих языков; он установил звуковое значение пяти иероглифических знаков, сравнивая написание царских имен в иероглифической и греческой частях Розеттского камня. Но Юнг не смог осуществить дешифровку египетских иероглифов, так как признавал у них в основном лишь смысловое, символическое, а не звуковое значение.

Успешно сделал это Шампольон. Если до него ученые расшифровали отдельные буквы или выяснили некоторые моменты, то он открыл систему египетской письменности, установив, что ее душой являлся звуковой принцип. Он расшифровал большую часть иероглифов, установил соотношение между иероглифическим и иератическим письмом и их обоих с демотическим, прочел египетские слова и целые тексты и перевел их, вскрыл закономерности древнеегипетского языка, составил его словарь и грамматику. Разумеется, и Шампольон не избежал отдельных ошибок и неточностей, но он добился таких результатов, что об этом ученом можно сказать: он воскресил мертвый, забытый письменный язык древних египтян!

Это был фантастический успех. Теперь, в эпоху электронных классификаторов и счетных машин, нам трудно оценить его в полной мере. Даже фундаментальная научная подготовка не позволила Шампольону подойти к решению проблемы прямым путем: ему пришлось преодолевать множество чужих и собственных заблуждений. Прежде всего он исчерпал и отверг Гораполлона II все опыты расшифровки, основанные на его концепции. Оставался один путь: признать, что среди иероглифов могли быть и знаки, передающие звуки. Это и сделал Шампольон. Уже в 1810 году (еще до Юнга) он высказал мнение, что такими фонетическими знаками могли писать чужеземные имена. А в 1813 году Шампольон предположил, что для передачи суффиксов и префиксов египетского языка тоже использовались алфавитные знаки, и даже указал на один такой знак-букву…

Но затем Шампольон отказался от этих правильных предположений, так как к мысли о существовании звуковых иероглифов он пришел почти интуитивно и считал, что они играют незначительную роль. И он снова возвращается к тому, что иероглифы — это не звуковые, а только смысловые знаки.

Однако в 1820 году Шампольоп правильно определяет последовательность видов письма (иероглифика — иератика — демотика), и снова встает вопрос об иероглифах. К этому времени было уже точно установлено, что в самом позднем виде письма — демотике — имеются знаки-буквы. И вот на этой твердой научной основе Шампольон второй раз приходит к мысли, что звуковые знаки следует искать и среди самого раннего вида письма — иероглифики. Чтобы доказать это, он исследует на Розеттском камне царское имя «Птолемей» и выделяет в нем 7 иероглифов-букв. Изучая копию иероглифической надписи на обелиске из храма Исиды (остров Филе), он находит имя Клеопатры. В результате его анализа Шампольон определил звуковое значение еще пяти иероглифов, а после прочтения имен других греко-македонских и римских правителей Египта увеличил иероглифический алфавит до девятнадцати знаков.

Однако вполне возможно, что такими иероглифами-буквами передавали лишь имена поздних чужеземных правителей Египта, а настоящие египетские слова писались незвуковым способом!..

Снова начинаются поиски среди надписей и папирусов в надежде найти доказательства более древнего применения египетского алфавита. По счастливому стечению обстоятельств Шампольон получал зарисовки, сделанные в Египте его другом архитектором Гюйо.

14 сентября 1822 года на одной копни иероглифической надписи из скального храма в Абу-Симбеле, в Нубии, Шампольон заметил картуш с четырьмя иероглифами. Первый знак (солнечный диск) символически изображал бога Солнца, по-коптски читался «ре». Два одинаковых последних — уже известные алфавитные знаки «с». Второй иероглиф мог означать «м». Следовательно, все имя в целом читалось «Ремсс», или «Рамсес», т. е. имя могущественного фараона XIX династии, по Манефону.

Не веря своим глазам, Шампольон схватил другую таблицу с картушем, в котором было заключено три иероглифа. Первый из них (священная птица ибис) символически изображал бога луны Тховта. Два других были уже известные звуковые знаки для «м» и «с». Так было написано имя еще более древнего царя XVIII династии — великого завоевателя Тутмоса.

Шампольон добился своего. Он доказал, что наряду с символическими знаками уже в глубокой древности египтяне употребляли алфавитные иероглифические знаки, и впервые без помощи греческого текста прочитал два древнеегипетских слова. Осознав случившееся, он от счастья потерял сознание. «Я добился своего!» — только и успел воскликнуть он.

Оправившись от потрясения, Шампольон написал «Письмо господину Дасье об алфавите фонетических иероглифов». Бон Жозеф Дасье, филолог и друг Шампольона, секретарь Академии надписей и изящной словесности, незамедлительно передал письмо в Академию. 27 сентября 1822 года Шампольон предстал перед членами Академии с изложением и доказательством правильности своей расшифровки.

В этом «Письме» он рассказал о методе своего исследования и сделал заключение, что у египтян была полуалфавитная система письма, так как они, подобно некоторым другим народам Востока, не выписывали гласных. Шампольон даже высказал предположение, что европейское алфавитное письмо произошло от древнеегипетского.

В 1824 году великий ученый опубликовал свою основную работу об иероглифах — «Очерк иероглифической системы древних египтян». Лишь в 1828 году Шампольону посчастливилось собственными глазами увидеть каменные чудеса на Ниле. Однако до издания своих трудов — «Египетской грамматики» (1836) и «Египетского словаря в иероглифическом написании» (1841) ученый не дожил Обессиленный, без средств на существование и лечение, он умер 4 марта 1832 года от апоплексического удара. Сделал он меньше, чем хотел, но больше, чем кто бы то ни было другой из египтологов до него.

Имя Шампольона стало бессмертным. И поныне каждый египтолог в своей работе опирается на фундамент, заложенный этим ученым.

Шампольон был первым человеком, который появился в Египте со знанием языка древних египтян. Все остальные до него, начиная с арабских завоевателей и кончая учеными из Египетской комиссии, стояли перед надписями на храмах, статуях и обелисках, будучи не в состоянии прочесть их. Только Шампольон мог сделать это, мог перевести их, а благодаря своему знанию истории Древнего Египта еще и истолковать.

В Египет Шампольон прибыл в июле 1828 года во главе научной экспедиции, организованной французским правительством, которое предоставило в распоряжение ученых два корабля — «Исида» и «Хатор». Корабли пришвартовались в Александрии. «Я поцеловал Египетскую землю, — писал Шампольон, — впервые ступив на нее после многолетнего нетерпеливого ожидания». Затем он отправился в Рашид и отыскал место, где был найден Розеттский камень, чтобы «поблагодарить египетских жрецов» за благодарственную надпись 196 года до н. э., которая сыграла «исключительно важную роль в расшифровке иероглифов». Против течения Нила, частично под парусами, а «при безветрии влекомый канатами феллахов, как во времена фараонов», добрался он до Каира и бросил якоря своих кораблей в узком рукаве реки между островом Гезира и Гизе. Он спешил к пирамидам. Вот такими Шампольон и представлял их себе, такими их рисовали и карандашом и в рассказах Денон и Жомар. «Контраст между величиной постройки и простотой формы, между колоссальностью материала и слабостью человека, руками которого возведены эти гигантские творения, не поддается описанию. При мысли об их возрасте можно вслед за поэтом сказать (речь идет о словах Лсконт и Лиля, относящихся к значительно более молодым постройкам в Риме): „Их неистребимая масса утомила время“». В Саккара, которую Шампольон посетил во время осмотра развалин Мемфиса, ему посчастливилось сделать значительное открытие. Его сотрудник Лот выкопал возле полуразвалившейся пирамиды камень с иероглифической надписью. Шампольон прочел на нем царское имя и отождествил его с именем последнего владыки V династии, Онноса, которое Было известно ему из сочинения Манефона. Прошло полстолетия прежде чем подтвердилась правильность его догадки. Пирамида действительно принадлежала этому правителю, имя которого мы ныне читаем как «Унис».

Впрочем, подробно Шампольон пирамидами не занимался: ведь в Египте было еще столько других древних построек, овеянных легендами! А главное — построек, покрытых надписями, больше всего манивших его… После постигшего его разочарования в Мемфисе, от прославленных храмов и дворцов которого осталось лишь несколько развалившихся стен (десятиметровая статуя Рамсеса II, ныне содержащаяся в специальном павильоне, в то время была наполовину засыпана, а известный алебастровый сфинкс еще скрывался под землей), Шампольон со своими коллегами отплыл на юг. В Эль-Амарне среди развалин (как оказалось впоследствии, города Ахетатона) Шампольон обнаружил остатки храма (Египетская комиссия ошибочно считала их остатками городского склада). В Дендере он наконец увидел первый сохранившийся египетский храм. Шампольон добрался до него ночью: «Даже не буду пытаться описать глубокое впечатление, которое произвел на нас этот большой храм, и в особенности его портик. Конечно, мы могли бы привести его размеры, но описать его так, чтобы у читающего сложилось правильное представление о нем, попросту невозможно… Мы пробыли там два часа, находясь в большом возбуждении, обошли залы, и при бледном свете месяца я пытался прочесть надписи на внешней стене». Однако после подробного изучения храма возбуждение улеглось и взял верх ученый: «Хотя эта постройка и является великолепным произведением архитектуры, но скульптурные ее украшения выдают самый дурной вкус. Да простит меня прославленная Комиссия, но дендерские рельефы отвратительны, иначе и быть не может, ведь они относятся к эпохе упадка (к периоду поздних Птолемеев и римлян). В ту пору скульптура уже деградировала, но архитектурное искусство, менее подверженное переменам, сохранило свое благородство, достойное египетских богов и восхищения всех столетий».

Из Дендеры Шампольон направился в Луксор, тогда не слишком приглядный городишко, возникший на развалинах древних Фив. Посетил на набережной храм Рамсеса и Аменхотепа, перед которым тогда еще стояли два обелиска (позже, в 1836 году, один из них был увезен в Париж, где по сей день украшает площадь Согласия), и большой храм бога Амона в Карнаке, причем определил отдельные этапы его длительного строительства, посетил гробницы в Долине царей и развалины храма Хатшепсут. «Все, что я видел в Фивах, приводило меня в восторг, все эти постройки на левом берегу, хотя они бледнеют в сравнении с гигантскими каменными чудесами, окружавшими меня на правом… Порой кажется, что древние египтяне мыслили масштабами людей ростом в сто футов!» Затем, осматривая все вокруг тем же восторженным и одновременно критическим взглядом ученого, он продолжил со своими коллегами путь на юг, к Нильским порогам, к Элефантине и Асуану, к храму Исиды (на острове Филе, или Пилак), прелестный Траянов павильон которого был для Шампольона «на самом деле всего лишь римским». И всюду он копировал надписи, тут же их переводил и истолковывал, сравнивал архитектурные стили и устанавливал различия между ними, определял, к какой эпохе относятся те или иные находки. Он делал открытие за открытием и продвигался вперед одновременно на всех фронтах, притом в составе экспедиции у него был лишь один помощник — его итальянский последователь и друг Ипполито Розеллини из Пизы. «Могу со всей ответственностью заявить, — писал Шампольон на рождество 1829 года, — что наши знания о Древнем Египте, особенно о его религии и искусстве, значительно обогатятся, как только будут опубликованы результаты моей экспедиции».

Полтора года провел Шампольон в Египте. Прошел его из края в край, в арабском одеянии, с бритой головой и в большом тюрбане, в мягких желтых сапожках; для остальных членов экспедиции это был лишь костюм, для него — мимикрия, давшая ему возможность полностью слиться с народом Египта. Благородные беи и простые феллахи называли его «Мой брат!», что для приверженцев пророка вовсе не пустая фраза. В любой самой жалкой деревушке знали о нем, знали, что он «вернул речь мертвым камням». Однако в своей лихорадочной деятельности он допустил непоправимую ошибку: совсем забыл о себе. «Он превратил ночи в дни», — как сказал о царе Менкаура Геродот. Только Шампольон тратил время не на пиры, а на работу. Изнурял себя, не раз получал солнечный удар, дважды его без сознания выносили из подземных гробниц, но, едва придя в себя, он снова туда возвращался. При таких нагрузках даже целебный египетский климат не мог вылечить его от туберкулеза. Когда в декабре 1829 года он вернулся домой, дни его были сочтены. Он успел обработать результаты экспедиции, но опубликовал их уже Розеллини.

Для только что родившейся науки египтологии экспедиция Шампольона имела основополагающее значение; кроме того, она послужила примером для подражания. Прусский король Фридрих Вильгельм IV, который, как и его предшественники, во всем руководствовался парижской модой, а в лучшие минуты изображал из себя мецената, с «благоволением и интересом» принял предложение Александра фон Гумбольдта, знаменитого путешественника и естествоиспытателя, тоже организовать экспедицию в Египет. Король обещал ее участникам «отеческое и монаршее благоволение, в том числе и необходимую финансовую поддержку», и словно в доказательство того, что «никогда ни в чем не умел добиться серьезных успехов, кроме как в искусстве выставить себя на посмешище», выдвинул условие: экспедиция должна укрепить на Великой пирамиде написанную иероглифами табличку с его именем и всеми его титулами. Гумбольдт, приняв во внимание обещанную сумму в размере 30 000 талеров, разумеется, принял его условие и тут же предложил поставить во главе экспедиции Рихарда Лепсиуса.

«Это сын одного из ваших чиновников, надворного советника, — ответил Гумбольдт на вопрос короля, кто это такой. — Исключительный человек. Учился в университетах Лейпцига, Гёттингена. Берлина. Историк, знаток древних языков, археолог. В Париже занимался у учи геля Шампольона Сильвестра де Саси, в Турине — у коллеги Шампольона Розеллини для господина Летрона подготовил материалы для книги по истории Египта». Это была исчерпывающая информация, лишь одного в ней недоставало: этот человек родился в 1810 году, т. е. ему было тридцать лет, и он мог показаться королю неоперившимся юнцом. На случай, если бы король спросил его об этом у Гумбольдта был готов ответ: он но только подающий большие надежды ученый, но и способный организатор, а главное — приверженец новшества, известного, правда, еще древним грекам и майя, но которое может иметь значение для повышения боевых качеств солдат его величества. Дело в том, что он занимается спортом, как называют это англичане, особенно плаванием, коньками и альпинизмом. А если бы и этого было недостаточно, у Гумбольдта на руках был последний козырь: Лепсиус вдобавок хороший шахматист и пианист. Учитывая личные пристрастия короля, это могло стать решающим аргументом. Но дальнейших вопросов не последовало, и Лепсиус получил назначение. А в придачу к нему обещание короля, что он прикажет изготовить красивые вазы для Мухаммеда-Али и напишет ему личное послание.

После двухлетней подготовки Лепсиус пустился в путь и 18 сентября 1842 года оказался в Александрии. Его экспедиция состояла из восьми человек, которых он выбирал так, как делается в подобных случаях: эксперт по вопросам архитектуры Эрбкам был его двоюродным братом, остальные члены — друзьями молодости. В отличие от Шампольоиа он не взял с собой повара, зато взял духовного пастыря, тоже старого приятеля. Для экспедиции были характерны строгость и дисциплина, с местными жителями члены экспедиции держались корректно, но без излишнего панибратства, вместо тюрбанов и галабий носили одежду европейского покроя и цилиндры. Вазы и послание короля сотворили чудо: Мухаммед-Али, которого игнорировали все европейские монархи (по крайней мере с марта 1811 года, когда он позвал 480 мамелюкских беев на пир по случаю примирения и тут же приказал своим телохранителям перебить их всех на месте) был настолько польщен таким вниманием, что подписал фирман, дававший Лепсиусу «неограниченное право на любые раскопки и исследования, где только он пожелает». Да еще предложил ему воинский эскорт, а затем выдал ему фирман — «генеральное разрешение на вывоз всех добытых древностей и вообще любых предметов», даровав этот фирман «своему другу и родственнику королю Фридриху Вильгельму IV из Пруссии».

Лепсиус наилучшим образом воспользовался своими привилегиями и полученными деньгами. Он пробыл в Египте более трех лет (до декабря 1845 года) и добрался до самой Нубии. Под воинской охраной он работал спокойно, без всяких эксцессов, измерял, наносил на карту, составлял документацию, перерисовывал, вел подробный дневник раскопок, во всем действовал методично, с вошедшей в пословицы немецкой пунктуальностью. Интересно отметить, что на все полевые работы, включая жалованье рабочих и оплату транспортных средств, ушло 36 400 талеров (примерно 100 000 позднейших марок), тогда как на публикацию результатов экспедиции потребовалось 80 000 талеров. Трофеи были исключительными как по количеству материальных находок, так и по количеству полученных научных сведений. Привезенные Лепсиусом древние предметы, многие из которых он спас от известковой печи, легли в основу великолепной египетской коллекции Государственного музея в Берлине, эти экспонаты и поныне остаются гордостью музея. С приобретенными сведениями он ознакомил мир в сотнях научных работ, и особенно в двенадцатитомных «Памятниках Египта и Эфиопии» (1849–1859), которые по праву были названы «внучатыми отпрысками» «Описания Египта». Лепсиус разрешил ряд вопросов египетской филологии, мифологии, истории искусства, но наибольший вклад он внес в установление египетской исторической хронологии. И хотя в исходной ее дате, как мы теперь знаем, ошибся на тысячу лет (а Шампольон на две тысячи), все же внес порядок и ясность там, где другие видели лишь хаос имен без указания дат. Из отдельных эскизов о жизни Древнего Египта он создал картину его истории, разделив ее (по Манефону) на три эпохи — Древнее, Среднее и Новое царства. Этого деления мы придерживаемся по сей день. Лепсиус больше, чем кто бы то ни было до него, преуспел в отгадывании загадок, связанных с пирамидами. Он определил имена ряда их обладателей и время правления каждого, выяснил, что пирамиды строились в эпоху Древнего и Среднего царств, в Новом уже не строились. В период своего полугодичного пребывания на месте прежнего Мемфиса, или Меннефера, он изучил поля пирамид от Абу-Роаша до Лишта и Иллахуна, описал 64 пирамиды, 30 из них открыл сам. Правда, дальнейшие исследования на протяжении последующих ста лет, показали, что ряд объектов, которые он принимал за пирамиды, были постройками другого типа и, наоборот, в иных полуразрушенных постройках он не распознал пирамид, однако это отнюдь не принижает его заслуг. Прочесал он, разумеется, и окрестности Гизе, а на Великой пирамиде укрепил табличку с именем и титулами своего монарха, добавив к иероглифам прусскую орлицу и железный крест. Впрочем, на этой исхоженной земле он задержался ненадолго, а занялся обследованием менее изученных пирамид в Абусире, Медуме и Саккара. Лепсиус был первым, кто наметил этапы эволюции пирамиды: от древнейшей формы царской гробницы с плоской крышей к гробнице со ступенчатой надстройкой и гробнице в виде правильной пирамиды. Он создал также интересную теорию «постепенного роста» пирамиды, по которой ее величина зависела от длительности правления того или иного фараона. И хотя сейчас паука отказалась от этой теории, в то время это был шаг вперед, потрясший устаревшие представления, что заслуживает положительной оценки.

«Поля пирамид в Мемфисе, — писал он в „Сообщении министерству о приобретениях и результатах экспедиции“ вскоре после того, как в 1845 году вернулся на родину, — явили нам картину египетской цивилизации в те древнейшие времена, которые впредь следует считать первым отрезком изученной истории человечества… Древние династии египетских правителей отныне предстают перед нами уже не просто рядом ничего не значащих, забытых и сомнительных имен. Теперь мы уже можем подходить к ним без прежних, вполне обоснованных сомнений; их последовательность установлена и подвергнута критической проверке, а даты их существования соотнесены с определенными историческими эпохами. Более того, перед нами предстала картина процветания народа под их властью, и весьма часто они сами выступают в своей индивидуальной исторической реальности».

После Шампольона и Лепсиуса исследователи пирамид уже не довольствовались только выяснением технических данных. Перед ними открылась возможность узнать об этих постройках значительно больше, чем знали Геродот и Плиний, и сообщить об этом всем, кто не мог сам прочесть иероглифы.

Ученых нового поколения уже не удовлетворяли кратковременные экспедиции. Завершить изучение пирамид можно было только в рамках комплексного археологического обследования. Приходилось ориентироваться на длительное пребывание в Египте, отдавать стране на Ниле тело и душу. Так они и поступали, эти добровольцы на службе науки, одержимые страстью к открытиям и пренебрегающие опасностями и неудобствами. Во главе их стали французы Мариетт, Масперо и де Морган, англичанин Флиндерс Питри, немец Борхардт. Позже на смену им пришли швейцарец Навиль, итальянец Барсанти, англичане Квибелл и Фёрс, американцы Литгоу и Рейснер, французы Лорэ, Жекье и др.

Огюст Мариетт (1821–1881), родом из Булони (в молодости — учитель французского языка в Англии, рисовальщик образцов лент на одной английской фабрике, преподаватель коллежа в Булони), приехал в Египет осенью 1850 года в качестве сотрудника Лувра с целью купить кое-какие коптские рукописи. В Каире он поднялся на цитадель, и вид горизонта, окаймленного силуэтами пирамид, так восхитил его, что он принял решение остаться в Египте и заниматься не сделками с перекупщиками, а изучением его древних памятников. Начав их розыски, Мариетт был поражен, не поверил собственным глазам: тысячелетние сфинксы украшали сады богачей, вазы и рельефы валялись на базарах и в лавчонках с сувенирами, колонны с великолепными капителями разбивались и попадали в известковые печи, расшатавшиеся плиты сбрасывали с пирамид для развлечения туристов. У него создалось впечатление, что Египет производит массовое разрушение и распродажу своих памятников, и он был прав. Хуже и печальнее всего было то, что сами египтяне словно бы соперничали между собой, способствуя разграблению своей страны.

Разные предприимчивые люди проводили раскопки такими методами, над которыми покачал бы головой и Бельцони: ради нескольких барельефов разворачивали целые гробницы, отламывали головы статуй, распиливали саркофаги и продавали кусками. Мариетт был поражен и решил приложить все усилия, чтобы хоть что-нибудь сохранить. Будучи иностранцем, он всюду наталкивался на вполне понятное недоверие, однако после семилетних терпеливых и настойчнвых усилий он добился того, что слабая власть решила продемонстрировать силу. Хедив Саид, сын Мухаммеда-Али, запретил самовольные раскопки к вывоз предмета древности я поставил Мариетта во главе Службы древностей Египта, учреждения, которое было создано для осуществления надзора за раскопками и памятниками старины и организации археологических исследований. В 1857 году Мариетт организовал музей в каирском предместье Булак. Его непрестанно разраставшиеся коллекции стали основой знаменитого Египетского музея, в 1902 году получившего новое здание на нынешней главной площади Каира Тахрир. Благодарный Египет поставил Мариетту памятник более чем в натуральную величину, который стоит и поныне. Мариетт удостоился и других почестей, из коих при своем веселом характере, вероятно, выше всего оценил бы то, что в Саккара довольно приличный ресторан назван «Домом Мариетта»; он перестроен из дома Мариетта, в том месте, где ему удалось совершить самые значительные открытия. Мариетт не только сохранил уже обнаруженные памятники древностей, но и открыл новые. Осенью 1850 года, обследуя саккарские гробницы к северо-западу от пирамиды Джосера, он увидел торчавшую из песка голову сфинкса. Откопал ее и прочел на постаменте надпись, славившую священного быка Аписа, которого в Мемфисе считали воплощением бога Птаха. Мариетт вспомнил Страбона. По свидетельству последнего, здесь тянулась «аллея сфинксов». Она вела к храму и месту погребения этих быков, по-гречески называемому «Серапеум». Мариетт нанял нескольких феллахов, взялся вместе с ними за лопату и отрыл еще 140 сфинксов или их остатков. Таков был итог годичного труда, не раз прерывавшегося из-за всяческих помех. Сфинксы и в самом деле образовывали аллею, которая привела его к месту подземного погребения.


Их величества пирамиды

План Серапеума в Саккара. Черные четырехугольники — сохранившиеся на своих местах саркофаги священных быков (но Мариетту)


Оно было высечено в скале, имело длину с востока на запад 200 метров и представляло собой широкую галс-рею со множеством боковых коридоров и ниш. Ниши предназначались для саркофагов с мумиями быков. В главном коридоре Мариетт нашел двадцать четыре таких саркофага, и вес пустые. Каждый весил 60–70 тони и был вытесан из одного куска гранита. В боковых коридорах он обнаружил и деревянные саркофаги с останками быков, всего их было 28, кроме них там оказался саркофаг с мумией верховного жреца бога Птаха — Хаэмвесе, сына Рамсеса II. Самые древние саркофаги быков относятся к царствованию Аменхотепа III из XVIII династии, самые поздние — к периоду правления последних Птолемеев, т. е. между крайними временными рубежами здесь диапазон в 1600 лет. На каждом из этих огромных саркофагов иероглифами обозначено, кто был фараоном и верховным жрецом при жизни того или иного быка, какие события тогда произошли. Новые тексты, проливающие свет на египетскую историю!

Вслед за текстами в Серапеуме Мариетт обнаружил и другие свидетельства истории Египта. В 1865 году он открыл гробницу сановника Чи, самую красивую и сохранившуюся лучше всех из саккарских гробниц. Великолепные многоцветные рельефы, своим тончайшим рисунком производившие впечатление настенной живописи, изображали не только самого сановника Чи, фигура которого всегда втрое, а то и вчетверо крупнее, чем фигуры людей более низкого звания, но и картины повседневной жизни его эпохи: весь земледельческий цикл от посева до жатвы; корабли, бороздящие воды и стоящие на рейде; охоту на бегемотов и рыбную ловлю, убой домашнего скота и выделку кож, сбор натуральных податей и наказание деревенских жителей; ремесленников за работой, в том числе каменщиков и стеклодувов, писарей и рисовальщиков; карликов с обезьянами и собаками, короче говоря, все, что происходило вокруг сановника Чи. Эти изображения, несмотря на элементы стилизации, были так реалистичны, что позволили установить, какими орудиями и инструментами пользовались тогдашние земледельцы и ремесленники, какие приемы они применяли, а также чего у египтян в ту эпоху не было. В какую эпоху? И тут мы подходим к самому интересному. Гробница Чи относится к XXV веку до н. э., ко времени правления самой выдающейся V династии, к периоду строительства пирамид. А сам Чи и был начальником всех царских работ, «руководителем строительства пирамид и охранителем вечных мест».

Открытие гробницы Чи было значительным вкладом Мариетта в исследование пирамид, и притом далеко не единственным. Он открыл много других гробниц с подобными же свидетельствами давних эпох, среди которых особенно выделялась гробница Птаххотепа, тоже вельможи из V династии. Владелец ее, возможно, был автором прославленного «Поучения», одного из древнейших произведений мировой литературы. Кроме того, Мариетт начал изучение так называемой «ложной пирамиды» близ Медума, одной пирамиды в Лиште и нескольких малых пирамид близ Саккара, где ему посчастливилось сделать значительное «негативное открытие». На юге Саккара его внимание привлекло необычное строение, которое Лепсиус и Перринг считали неоконченной или частично разрушенной пирамидой. Арабы называли ее «Мастаба фараун» (скамья фараона). Она была каменная, заполненная внутри, стены косые, обложенные турским известняком. На первый взгляд она и верно не отличалась от полуразрушенных пирамид, но, подробно изучив ее, Мариетт выяснил, что это гробница фараона в форме колоссального саркофага. Владельца гробницы Мариетт еще не мог правильно определить, но теперь (после работ Жекье в 1924 году) мы знаем, что выстроить ее повелел царь Шепсескаф, последний правитель IV династии. Наверняка у него были какие-то основания, чтобы не походить на своих предшественников — Менкаура, Хафра и Хуфу. Очевидно, и у Мариетта были свои основания, когда он вычеркнул его гробницу из списка пирамид.

Гастон Масперо (1846–1916) и Жак де Морган (1857–1924) вступили на почву, уже подготовленную Мариеттом, как его преемники в должности генерального директора Службы древностей Египта и директора Египетского музея; они могли более быстрыми темпами продолжить изучение пирамид. Помимо увлечения работой в поле их объединяла удача, помогавшая им делать открытия.

Масперо в 1880 году проник в сильно поврежденную пирамиду на юге Саккара и в погребальной камере обнаружил настенные иероглифические надписи; их дешифровка показала, что это гробница фараона Пн-бпи II из VI династии. Итак, была обнаружена пирамида с надписями, хотя Мариетт всегда утверждал, что «пирамиды немы»! Воодушевленный этим открытием, Масперо проник и в соседнюю пирамиду, тоже оказавшуюся гробницей периода VI династии и с надписями, а в 1881 году вскрыл еще одну небольшую пирамиду в самом центре Саккара. В желтоватом свете керосиновой лампы он увидел то, что ныне посетители могут с восхищением наблюдать в сиянии неонового света: двускатные потолки подземных помещений усеяны сотнями голубых звезд, стены покрыты прекрасно сохранившимися сине-зелеными иероглифическими надписями. Саркофаг оказался пуст, но из надписей Масперо узнал, что в нем был похоронен последний царь V династии, Унис, который правил Египтом в конце XXV века до н. э. Чуть далее к северу он проник в пирамиду, которая, как ему удалось выяснить, принадлежала царю Тети из VI династии, а немного южнее он добрался до пирамид, служивших гробницами преемникам Тети; в их подземных помещениях он снова обнаружил иероглифические надписи. Чтобы скопировать и издать эти «Тексты пирамид», Масперо отказался на время от поста директора Службы древностей к Египетского музея. Поступок, который характеризует его лучше всяких слов.


Их величества пирамиды

Мастаба Мерерука. Считалась самой большой нецарской гробницей в Египте (по Моргану), до того как чехословацкая экспедиция обнаружила мастабу Птахшепсеса


Де Морган совершил первое свое открытие в Египте в 1893 году. Неподалеку от пирамиды Тети он нашел необычайно большую гробницу времен Древнего царства. Всего в ней ныло 32 помещения, выстроить ее повелел для всей своей семьи Мерерука — верховный жрец царя Тети. В Абусире де Морган обнаружил гробницу вельможи Птахшепсеса, который сделал карьеру от парикмахера до чати (т. е., по нашей терминологии, до «первого министра») царя V династии Сахура. Головокружительные карьеры бывали во все времена, но для нас эта гробница интересна прежде всего тем, что в 1960 году концессию на ее обследование получил Египтологический институт Карлова университета в Праге. Обследуя пирамиды, де Морган сосредоточил свое внимание на несколько забытой области в окрестностях Дашура. В марте 1894 года он произвел зондаж полуразвалившейся северной пирамиды из необожженного кирпича. Оказалось, что она принадлежала царю Сенусерту III из XII династии (эпоха Среднего царства). В ее ареале де Морган нашел четыре гробницы дочерей фараона; при расчистке коридоров он снова сделал открытие, ставшее сенсацией мирового масштаба. Хотя гробницы были разграблены, однако древние грабители забыли часть погребальной утвари или спрятали ее в углу, а де Морган этот клад нашел. Когда позднее он обследовал южную пирамиду, которая принадлежала царю Аменемхету III из этой же династии, то, к немалому своему удивлению, выяснил, что этот правитель пренебрег собственной пирамидой и повелел похоронить себя в другой пирамиде близ Фаюмского оазиса. Третье открытие Моргана, сделанное в 1895 году, оказалось еще более сенсационным: в скромной пирамиде царя Аменемхета II он обнаружил два нетронутых саркофага царских дочерей Ити и Хнумит со всеми их драгоценностями и амулетами… Клад, которому 4000 лет, т. е. почти на тысячу лет больше, чем тому, что принадлежал Тутанхамону!

Дашурские клады пробудили новый интерес к пирамидам, но одновременно несколько заслонили исследования, не ослеплявшие блеском золота и драгоценных камней. В 1894 году Служба древностей направила Г. Готье и Г. Жекье в Лишт, примерно в шестидесяти километрах южнее Каира, чтобы они произвели раскопки двух холмов, которые почти ничем не отличались от окружающих дюн, но чем-то они привлекли внимание Масперо. Прошло всего несколько дней, и в северном холме были обнаружены остатки пирамиды царя XII династии Аменемхета I, а в южном — остатки пирамиды его наследника Сенусерта I. Однако работы пришлось прекратить из-за самого неожиданного препятствия: подземелья пирамид посреди безводной пустыни были залиты грунтовой водой. Затем Э. Навиль опознал в Фиванском некрополе, по соседству с храмом Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри, развалины заупокойного храма царя Ментухотена I из XI династии. Средняя часть храма первоначально кончалась пирамидон. Следы совсем маленьких пирамид он нашел и близ Долины цариц в Дейр-эль-Медине, над гробницами чиновников, служивших во времена XIX и XX династий. В 1900 году Эмиль Шассина обнаружил развалины настоящей царской пирамиды близ Абу-Роаша, в десяти километрах северо-западнее Гизе. Она были построена по приказу царя Джедефра из IV династии. Близ Завиет-эль-Ариана, в пяти километрах югу от Гизе, А. Барсанти нашел остатки сразу двух пирамид: первая была не завершена и, вероятно, принадлежала царю Хабау (конец III династии), вторая — только начата. Огромный проем в ее фундаменте местные феллахи называют «Хурл Искандер» («Александрово жерло»), а гиды приписывают его происхождение Александру Великому. В действительности это следы работы Барсанти, которого тоже звали Александр (Алесандро).

Французские ученые опубликовали результаты своих работ в ряде научных и популярных книг, которыми утвердили в глазах общественности свою гегемонию на полях пирамид (например, Мариетт, «Путевые заметки о Верхнем Египте, включая описание древних памятников по берегам Нила» (1872); Масперо, «Надписи саккарских пирамид» (1894); Морган, «Раскопки в Дашуре» (1895–1003) и т. д.). Однако их гегемонии в конце XIX века бросил вызов англичанки Питри, прославленный знаток пирамид и вообще всего Египта, автор почти тысячи книг, статей и рецензий, многие из которых способны увлечь и неегиптологов. Это относится уже к его первым работам — «Пирамиды и храмы Гизе» (1883), «Десять лет раскопок в Египте, 1881–1891» (1892), а также в большой степени к его (ныне уже отчасти устаревшей) трехтомной «Истории Египта» (1894–1895). Уильям Мэтью Флиндерс Питри (1853–1942) провел в Египте сорок шесть лет своей долгой жизни, более двадцати последующих лет он занимался Египтом в своем кабинете в Лондонском университете. Питри собрал о прошлом Египта такое количество сведений, каким не обладал до него никто. Он «был специалистом по любому вопросу» во всем, что касалось Египта: от самого малого — миниатюрных скарабеев[30] до самого большого — пирамид. С молодых лет он интересовался естественными науками к историей; восемнадцати лет в качестве геодезиста производил измерения в Стонхендже,[31] двадцати четырех — опубликовал труд по метрологии. Интерес к Египту привил ему отец, большой поклонник астронома Пиацци Смита; о нем мы еще услышим. В 1864 году Смит издал книгу о Великой пирамиде, где объявил ее своего рода «каменной библией», в пропорциях которой якобы зашифрована «судьба человечества». Питри-старший мечтал проверить и дополнить измерения Смита, чтобы подтвердить верность его выводов; Питри-младший, в 1879 году отправившийся в Египет, своими измерениями и научными трудами полностью опроверг эти выводы. Но это была мелочь в сравнении с тем, что он совершил там позднее (поначалу как исследователь на собственный страх и риск, а с 1910 года как директор Британской археологической школы в Египте). В дельте Нила, близ деревни эль-Нигруши, он открыл греческое поселение Навкратис, относящееся к концу VII века до н. э.; среди развалин древней столицы Таниса обнаружил храм бога Сета; близ Кантары на Суэцком канале нашел крепость Саисской эпохи и ее значительно более древнее основание; в Иллахуне и на восточной оконечности Фаюмского оазиса нашел остатки прославленного Лабиринта; кроме того, на территории первой египетской столицы, Мемфиса, откопал второго по величине сфинкса. Питри провел археологические работы более чем в тридцати пирамидах, пять пирамид он вскрыл и установил их принадлежность, а из одной вынес клад. Но главное — он добыл сведения, позволившие объяснить технику и организацию их строительства.

«Чудесное жилище я устроил в гробнице, вытесанной в скале, — пишет он по поводу своей работы у Великой пирамиды. — Приделал только дверь и оконную раму, поставил этажерку, подвесил гамак из рогожи — в общем устроился так комфортабельно, что лучшего желать не приходилось… Около девяти утра я начинал работу. Когда мы делали замеры, мой слуга Али держал над теодолитом зонт, чтобы предохранить его от солнца, до моей спины тень уже не доходила. Али устраивал себе полуденный отдых, а я старался работать как можно дольше. Когда темнело, я собирал инструменты, аккуратно складывал их в гробнице, а слугу отпускал. Около шести или семи я разжигал костер и углублялся в расчеты, пока в котелке не закипала вода, затем ужинал (какой-нибудь суп, матросские сухари и помидоры, которые в Египте великолепны, немного шоколада), после десятичасовой работы без еды и питья все это казалось чрезвычайно вкусным и шло только на пользу. Вечернее умывание… и я опять садился за расчеты и просиживал над ними примерно до полуночи… Во время раскопок я вставал рано, на рассвете. При обследовании Великой пирамиды я всегда выходил на работу вечером, как только удалялись туристы, и с сонным Али в качестве ассистента трудился до полуночи, а то и до утра; так получалось, что иногда я работал… по четырнадцати часов без перерыва». Позже, когда в обиход вошли автомобили, он заказал для работы в более отдаленных местах автобус, который, учитывая вкусы жены, «снабдил граммофоном и оборудовал еще уютней, чем свою гробницу в Гизе».

Близ Гизе Питри работал с декабря 1880 по апрель 1882 года, девять месяцев из этого времени он посвятил Великой пирамиде. Измерил ее точнее и полнее, чем инженеры Наполеона и Пиацци Смит. В 1883 году Питри со своими инструментами отправился к саккарским и дашурским пирамидам; вернувшись, он отдал должное «добросовестности и основательности своих французских коллег». Питри нашел для своих «игр» нетронутый песочек в Фаюмском оазисе, где была столица и некрополь царей XII династии. В 1888 году в двенадцатиметровом холме близ деревни Хавара-эль-Макта он откопал остатки кирпичной пирамиды; поскольку вход в нее обнаружить не удалось (вопреки всем обычаям на северной стороне его не было), пришлось прорыть туннель. После неимоверного труда и всяческих неприятностей с рабочими Питри проник наконец в погребальную камеру, затопленную грушевыми водами; под водой он обнаружил ограбленные саркофаги Аменемхета III и его дочери Неферуптах. Близ деревни Иллахун в следующем таком же холме Питри откопал кирпичную пирамиду фараона Сенусерта II с пустым саркофагом, но «красивейшим из всех, которые относятся к Среднему царству». В 1890 году он отправился к «фальшивой пирамиде» в Медуме, где еще Масперо нашел саркофаг, и начал изучать ее внутреннюю структуру, а затем в окрестностях открыл развалины маленького храма. Имя владельца «фальшивой пирамиды» он не смог определить даже по косвенным признакам; ныне считается, что ее начал строить последний царь III династии, Хуни, а закончил отец Хуфу и предшественник Снофру. Позднее, вместе с Э. Маккеем он отрыл две пирамиды времен Среднего царства в Мазгуне, близ Дашура; возможно, что они принадлежали царю Аменемхету IV и царице Себекнефрура — последним правителям XII династии. Из усыпальницы кирпичной пирамиды в Иллахуне, где была погребена одна из дочерей царя Сенусерта II, он позднее вместе с Ги Брантоном и мисс М. А. Мюррей извлек знаменитые «сокровища Иллахуна». Но это было уже в 1920 году. К началу нашего века из больших полей пирамид неизученным оставалось лишь одно — абусирское. Концессию на него от правнука Мухаммеда-Али получил правнук Фридриха Вильгельма IV, который был уже не прусским королем, а германским императором. Самые большие надежды на успех возлагало имперское военное министерство, оно даже предоставило рельсы для вывоза песка и трофеев, причем даром (стоило это примерно столько же, сколько двенадцать минут артиллерийского огня во время битвы под Верденом). Как известно, далеко идущие надежды германского военного министерства не оправдались, зато результаты, которых добились немецкие ученые, превзошли все ожидания. Можно сказать, что своей работой они открыли новый и последний этап в изучении пирамид, завершившийся уже в наши дни.

Немецких археологов привел в Абусир Людвиг Борхардт (1863–1938), выдающийся архитектор, ученый и организатор, а такое счастливое сочетание многих качеств встречается не часто. Он был учеником блестящего египтолога, берлинского профессора Адольфа Эрма-на, создавшего новую концепцию изучения древнеегипетского языка, был знаком с Лепсиусом (тот умер в 1884 году), а в Египте продолжал традиции братьев Генриха и Эмиля Бругшей, известных работников Службы древностей Египта и Египетского музея. Борхардт так же хорошо разбирался в египетских надписях, как в архитектуре и изобразительном искусстве, не упускал деталей и хорошо схватывал целое, умел видеть вещи в их взаимосвязи; как руководитель прекрасно подобранного коллектива специалистов, он на практике осуществил то, что позднее стало насыпаться «комплексными работами». Ничего сенсационного об этих работах Борхардт в своих дневниках не написал: велись они планомерно и методически, «без нежелательных инцидентов, которые называются приключениями».


Их величества пирамиды

Поле пирамид в Абусире (реконструкция). Слева направо: пирамиды Нефериркара, Ниусерра и Сахура (у двух последних — нижние храмы и «восходящие» дороги). На заднем плане Солнечный храм Усеркафа и Ниусерра, на горизонте—пирамиды Гизе


Семь сезонов работал Борхардт на абусирском поле, начиная с его предварительного осмотра осенью 1901 года и кончая вывозом дарованных находок в 1908 году, и изучил там три большие пирамиды эпохи V династии — пирамиды царей Сахура, Нефнриркара и Ниусерра. И не только сами пирамиды, местами более чем на половину засыпанные песком, с их подземными коридорами, камерами и т. д., но также заупокойные и долинные храмы, дороги, каменные ограды и вообще все, что было вокруг пирамид (в том числе и два «солнечных храма» царей Ниусерра и Усеркафа). Вместе со своими сотрудниками и рабочими он в буквальном смысле слова просеял весь песок, перебрал крупинку за крупинкой до многометровой глубины и на площади в несколько квадратных километров. Первым из археологов Борхардт провел систематическое обследование всего некрополя египетских царей, составляющих гигантский комплекс построек вокруг пирамиды, которая была лишь одной из составных частей архитектурного целого. Впервые он рассматривал пирамиду не как изолированную постройку, а в связи с другими сооружениями, связанными с посмертным культом царей, и впервые реконструировал весь этот комплекс. По его макетам и рисункам люди XX века могут представить себе эти гигантские творения рук древних египтян отчетливее, чем их видел Геродот!

Ученые оценили успехи Борхардта, комплексное изучение полей пирамид в Абусире; необходимо было также изучить и остальные ноля пирамид. То, что пирамиды были окружены храмами и другими постройками, специалисты по Египту знали в общем-то довольно давно, а многие из этих построек были уже открыты. Но теперь египтологи приступили к их комплексному изучению, снова зазвенели кирки там, где, казалось, уже все известно. Британские археологи Дж. Э. Квибелл и С. М. Фёрс отправились в Саккара и тщательно перекопали ее от пирамиды Тети до пирамиды Джосера, а затем передвинулись на юг, к пирамиде Пиопи II. В 1906 году в Египте высадились первые археологи из Америки; нью-йоркский Метрополитен-музей отправил экспедицию в Лишт под руководством А. М. Литгоу и А. С. Мейса, объединенная экспедиция Гарвардского и Бостонского университетов под руководством Дж. А. Рейснера обосновалась в Гизе. Они оставались там до тридцатых годов, когда эстафету приняла экспедиция Пенсильванского университета, возглавлявшаяся А. Роу и получившая концессию на изучение поля пирамид в Медуме. Между тем в Гизе пришли немцы (в 1909 году под руководством Э. фон Зиглина), а в Сак-кара с 1914 года опять работали французы — П. Лако, В. Лоре, Г. Жекье и др., в 1926 году к ним присоединился Ж.-Ф. Лауэр, который работает там и поныне. В тридцатые годы в изучение Древнего Египта впервые включились и сами египтяне:[32] Селим Хасан (1886–1961), к которому перешло руководство раскопками в окрестностях пирамиды Униса, и Абд эс-Салям, позднее обследовавший пирамиду Джедкара в Саккара. Все работали с группами специалистов, и, подобно Борхардту, методично и успешно, не вызывая, однако, большой шумихи. Ведь они были уже не первыми, они не находили золота и драгоценностей, их не постигало «проклятие фараонов»… Исследователи этой второй волны не снискали такой славы, какая выпала на долю пионеров, но их работа была отнюдь не беднее ни драматическими моментами, ни волнующими событиями. В 1920 году Фёрс провалился в шахту, из которой вел ход в пирамиду правительницы Ипут, еще в 1897 году открытую В. Лоре; вскоре он обнаружил по соседству с ней еще одну, малую пирамиду. В 1924 году Фёрс, наоборот, был вынужден капитулировать перед ступенчатой пира в Дашуре, ибо даже с помощью современной техники он не смог добраться до ее нижней камеры, а прибегнуть к динамиту не хотел. С 1926 но 1935 год Жекье открыл под наносами песка полдюжины неизвестных ранее пирамид: три малые пирамиды супруг Пиопи II, каменную пирамиду царя Иби из VII или VIII династии и две большие кирпичные пирамиды, окруженные заградительными плитами. Одна из них, на самом юге саккарского поля, принадлежала царю Хинджеру из XIII или XIV династии, т. е. относилась к периоду, последовавшему за распадом Среднего царства. Возможно, это была последняя пирамида, построенная в Египте. Но отнюдь не последняя из открытых археологами.

Весной 1951 года внимание молодого египетского археолога Мухаммеда Закарии Гонейма, который незадолго до этого был назначен инспектором саккарского кладбища, привлекло небольшое плоское возвышение юго-западнее пирамид Джосера и Униса. На карте оно было обозначено как естественное плато, но обломки стены, которые Гонейм нашел при осмотре, подтвердили то же, что показывала фотография, сделанная с самолета: плато могли образовать наносы над древней гробницей. Гонейм получил разрешение на археологические изыскания и 27 сентября 1951 года начал раскопки. В конце года он наткнулся на стену ограды, а 29 января 1952 года старший десятник Хофни Ибрагим объявил ему, что рабочие обнаружили угол массивной постройки. Еще до окончания весеннего сезона Гонейм уже был уверен, что открыл пирамиду. Дальнейшие раскопки показали, что это была пирамида того же тина, что и пирамида Джосера, но недостроенная. 31 мая 1954 года Гонейм вступил в погребальную камеру и нашел в ней нетронутый алебастровый саркофаг. По картушу на посмертных предметах он выяснил, что эта пирамида принадлежала царю Сехемхету, сыну и наследнику царя Джосера. Значит, это была вторая из самых древних пирамид в Египте!

Утерянная и заново открытая пирамида Сехемхета — крупнейшее археологическое открытие в Египте, сделанное во второй половине XX века, но крайней мере до настоящего времени. То обстоятельство, что пирамида сохранилась в незавершенном виде, ученым было только на руку. Песок законсервировал ее в стадии постройки; обнаженные стены и неубранный участок вокруг свидетельствовали о том, как строились пирамиды, и поставили крест на ряде фантастических, но фанатически отстаиваемых «теорий». Впрочем, эта пирамида не дала ничего нового и не совершила никакого переворота в наших знаниях. Она лишь подтвердила, что к середине нашего столетия мы уже знали о пирамидах все самое главное и существенное.

Что значит все «самое главное и существенное»? Прежде всего, мы знаем, каково было их назначение, как они возникли и с какого времени строились. Далее, нам известно, какова была их эволюция и как они выглядели на отдельных ее фазах; за редкими исключениями, мы знаем также, кто повелел их построить и в какую эпоху. Знаем мы и какова была техника и организация их строительства. И, наконец, знаем, почему и когда их перестали строить.

Этого для нас вполне достаточно. Однако можно еще добавить, что, несмотря на определенные сомнения, мы узнали и многие детали, включая те, что интересуют людей, которые видят в самой большой пирамиде каменную библию и поддающийся математической расшифровке прогноз истории человечества.

Объем нынешних знаний о пирамидах — это триумф науки, триумф тем более примечательный, что речь здесь идет не о каких-нибудь насущных нуждах человечества. Его можно сравнить с восхождением на Эверест или достижением полюса, практической пользы такой триумф в себе не заключает. Это заслуга не только первооткрывателей и исследователей пирамид, о которых мы здесь говорили, но и большого многонационального коллектива египтологов, в большинстве своем людей совсем иного типа. Не считая кратковременных посещений Египта, они проводили жизнь в учебных кабинетах далеких университетов; их не палило жгучее африканское солнце, песок пустынь не проникал им в легкие, не скрипел на зубах; они не носили в карманах сыворотку против змеиных укусов, но работали над теми же проблемами и с тем же рвением. Чем менее драматичным на вид казался их труд, тем больше требовал он интеллектуального напряжения; за достигнутые успехи приходилось платить дорогой ценой. Если археологи в пустыне нередко поддавались депрессии и чувству одиночества, то эти ученые при своих внешне спокойных занятиях нередко кончали инфарктом. Каждая наука имеет своих героев, и египтология не исключение.

Трудно определить степень участия отдельных египтологов в окончательной разгадке тайн пирамид, — ведь в науке (и не только в науке) все взаимосвязано, взаимообусловлено и взаимозависимо, одно рождается из другого. Однако первое место тут, бесспорно, занимают ученые, завершившие изучение языка и памятников письменности древних египтян, ибо этим они создали предпосылки для познания истории пирамид. В первом поколении после Шампольона к ним принадлежали французы Э. де Руже и Ф. Шаба, англичанин С. Бёрч и русский В. С. Голенищев, из более поздних — англичане А. X. Гардинер и Ф. Л. Гриффит, немцы А. Эрман, Г. Грапов, К. Зете и француз Г. Лефевр. Далее следуют ученые, которые создали великую синтетическую картину истории Древнего Египта (хотя поначалу и с известными неточностями). Главными их представителями после Г. Масперо и Г. Бругша были французы Э. Дриотон и Ж. Вандье, немцы Э. Мейер и Г. Штейндорф, американец Дж. X. Брэстед и русский Б. А. Тураев. К ним примыкают также историки древнеегипетской экономики, государства и права, изобразительного искусства, литературы, религии и т. д., их немало, но выдающееся место в их ряду занимают советские ученые В. В. Струве, М. Э. Матье, Ю. Я. Перепелкин, М. А. Коростовцев и др., из чехословацких ученых — Франтишек Лекса (автор известного труда о египетской магии и первой демотической грамматики) и Ярослав Черный (крупнейший знаток иератического письма, один из наиболее авторитетных египтологов последних десятилетий). Из следующего поколения ученых мы назовем только трех, работы которых ныне являют собой последнее слово о пирамидах: это француз Ж.-Ф. Лауэр, автор «Монументальной истории египетских пирамид» (1962), его соотечественник Ж. Вандье, автор «Руководства по египетской археологии» (1952–1954), и англичанин н. э. С. Эдварс, автор синтетического труда «Пирамиды Египта» (1947, 1961). Египтологи стремились показать на примере пирамид, что на свете существуют лишь непознанные вещи, но нет непознаваемых вещей.

Завеса загадок с пирамид снята. Теперь ничто не мешает нам осмотреть их с точки зрения современных научных знаний. Но разве мы удовольствуемся их осмотром? Разве нам достаточно знать их величину, названия, а также кто и когда повелел их строить?

Но если нам хочется узнать о них больше, необходимо немного освежить в памяти наши знания об истории Египта. О его политическом и хозяйственном укладе, о его культуре, о материальной и идейной базе, на которой выросли пирамиды и без которых их нельзя понять. Впрочем, такой экскурс в тысячелетние глубины Древнего Египта и сам по себе весьма заманчив.

II. ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ ИЗ ЦАРСТВА МЕРТВЫХ

Глава V

БЕГЛЫЙ ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ ЕГИПТА

Даже самый краткий экскурс в историю Египта вынуждает нас совершить один из длительнейших спусков в глубины прошлого. Впрочем, возможно, не самый длинный: если за границу между историческим и доисторическим периодом существования человечества принять наличие письменных памятников, то начало истории Месопотамии лежит, по-видимому, еще на одно-два столетия глубже. Никто другой соперничать с Египтом во временной протяженности истории не может. Она достигает примерно 5000 лет!

Древний Египет со всей своей славой и с оборотной стороной этой славы погребен под наслоениями многих культур и государственных образований, на которых вырос современный новый Египет. В историческом вихре веков границы Египта неоднократно менялись, но ядро оставалось тем же. Оно представляло собой территорию, изображенную на карте в виде цветка лотоса: стебель цветка — окруженное с двух сторон узкой полосой зелени длинное русло Нила, а чашечка — дельта Нила. На этой территории и в нескольких оазисах, из которых самый большой Фаюмский, проживало, да и живет по сей день все население Египта. Па заре истории оно насчитывало сотни тысяч человек, во времена расцвета древних царств, — несколько миллионов, в прошлом веке оно сократилось до миллиона; сейчас в Египте более 40 миллионов жителей, и ежегодный прирост равен миллиону. Плотность населения здесь очень большая; вся обитаемая область занимает около 40 тысяч кв. км (меньше Словакии), меньше 1/20 всей территории Египта, равной 1 млн. кв. км. Жизнь в Египте расцветает там, где есть вода; там же, где иссякает последняя ее капля, начинается пустыня. Мертвая, каменистая и необозримая — От взгляда на нее становится жутко и в то же время захватывает дух: к западу от Мила находится Ливийская пустыня, к востоку — Аравийская. Сейчас точно так же, как и тысячелетия тому назад.

«Даром Нила» назвал Египет Геродот, а египтяне Нил — «рекой, дающей жизнь». Это самая длинная река в мире, она течет только в пределах Египта без единого притока на протяжении 1200 км. Каждый год Нил выходит из берегов, дабы напоить измученную жаждой почву и удобрить ее илом. Белый Нил, который берет начало в больших озерах Экваториальной Африки, несет из тропических лесов траву и листья со множеством перетлевших органических веществ, Голубой Нил — оказавшиеся в воде вулканические породы, попавшие в нее вместе со снегом и дождем в горах Эфиопии. Таким образом, Нил не размывает почву Египта, а наоборот, наносит новые слои с высококачественными органическими и неорганическими удобрениями. Уровень воды в нем поднимается и опускается так регулярно, что этим можно было бы руководствоваться при составлении календаря. Первую волну поднимают весенние дожди в верховьях Голубого Нила, и она достигает Каира в «ночь вод» с 17 на 18 июня. Оливково-коричневая река постепенно становится коричнево-бурой, и уровень воды в ней неуклонно поднимается до 26 сентября, затем он начинает спадать, и в начале декабря Нил обретает первоначальные уровень и окраску. Разница между наивысшим и самым низким уровнем воды в Древнем Египте достигала пяти с лишним метров; сейчас из-за плотин, которые удерживают часть наносов, эта разница уменьшилась. Она колеблется в пределах трех метров, что соответствует шести локтям — именно такую разницу древние египтяне считали оптимальной. «Большой разлив без разрушений» они восхваляли как чудо, «годы песчаных берегов» были для них голодными.

Нил со своими наводнениями и наносами испокон веков имел решающее значение для египетского сельского хозяйства, которое было и, собственно, поныне остается основой египетской экономики. Несмотря на сухой жаркий климат, река позволяла получать высокие урожаи зерна и овощей, причем почти без вегетационной передышки, орошала сады и огороды, поила людей и скот. По всей вероятности. Древний Египет был богаче зеленью, чем современный: кроме пальмовых рощ, которые мы привыкли видеть на его горизонте точно так же, как пирамиды или минареты, его украшали густые рощи акаций и тамариска, шелестящие заросли папируса и благовонного лотоса. Разнообразнее была и дикая фауна; до сих пор здесь водятся фламинго, пеликаны, антилопы, газели и все виды рыб, которые известны нам по древним барельефам и рисункам. Со львами, бегемотами, слонами, носорогами и (за исключением Нубии) крокодилами мы теперь можем встретиться только в каирском зоологическом саду; было бы, пожалуй, приятно, если бы то же самое можно было сказать и о змеях, скорпионах, пауках и назойливой мошкаре. Из полезных ископаемых Египет богат только камнем, в особенности песчаником, алебастром, базальтом, диоритом и гранитом; металлами он всегда был беден. Такое же значение, как для сельского хозяйства, имел Нил и для транспорта. Он связывал северную и южную части страны создавая предпосылки для ее экономического и политического единства.

Первых больших успехов древнеегипетская цивилизация и культура также смогли достичь только благодаря Нилу. Прибрежные охотники и пастухи наблюдали за поведением Нила и постепенно учились использовать реку. Они начали строить оросительные каналы, тем самым окончательно превращаясь в земледельцев. Регулярность наводнений побудила их отмечать уровень воды, чтобы предвидеть ее подъем; эти отметки, возможно, стали одним из импульсов, способствовавших изобретению письма. Строительство каналов дало толчок к возникновению такой науки, как геодезия; изготовление чертежей и расчеты, необходимые для восстановления разрушенных наводнением каналов, ускорили развитие геометрии. Сельскохозяйственное производство, основанное на орошении, потребовало кооперации труда большого числа людей, качественно отличавшейся от взаимной помощи охотников и пастухов. Развитие сельскохозяйственного производства позволяло лучше удовлетворять жизненные потребности; росла численность населения, развивались производительные силы, возникли предпосылки для первого значительного разделения общественного труда — для разделения сельского хозяйства и ремесла. Кооперация в сельском хозяйстве вызвала и ранее неизвестную дифференциацию внутри общества: появились предшественники современных метеорологов, агрономов и планировщиков. Эти специалисты ревниво охраняли свои знания, и в конце концов они образовали особую касту, которая отделилась от остального населения и добилась значительных, освященных религией привилегий. С увеличением богатства земледельческих поселений росло могущество традиционных вождей, которые должны были обеспечивать защиту от нападений и организовывать завоевательные походы. Дружины этих вождей, получавшие за свою службу наделы завоеванной земли, также выделились в особую касту «земельной аристократии» (по-египетски пат; остальное непривилегированное население называлось рехит). Так на новом экономическом базисе, становым хребтом которого был Нил, постепенно возникла новая, специфическая для Египта политическая и идеологическая надстройка, более высокая и прогрессивная, чем любая иная в тогдашнем мире, за исключением Шумера в Месопотамии.

Эта эволюция началась в Египте еще в доисторический период, где-то на рубеже VI и V тысячелетий до н. э., и была несомненно, достаточно сложной и медленной. Протекала она в условиях почти полной изоляции: на западе и на востоке Египет был отрезан от остального мира пустынями, на севере — морем, на юге — порогами. Этой изолированностью (внешние влияния проникали с трудом и в незначительной мере) и объясняются весьма примечательное своеобразие египетского общества и египетской культуры, а также их отличие от общественного строя и культуры Месопотамии, не говоря уж об обществах и культурах па Инде и Янцзы.

Своеобразие и неповторимость Древнего Египта — причина его особой притягательности и вместе с тем определенной чуждости нам, с которой мы часто не можем примириться ни умом, ни сердцем.

Путешественник, вступивший на почву Древнего Египта, встретит здесь, если только он, разумеется, не египтолог, много неожиданного. Первой и, пожалуй, самой большой неожиданностью для него станут имена и названия. Он привык приписывать им чисто египетское происхождение, а тут вдруг выясняется, что это вовсе не так. Нечто подобное происходит с ним и в современном Египте, когда он вдруг обнаруживает, что арабы пользуются не арабскими цифрами, а какими-то другими, и которых кроме единицы и девятки ему знаком лишь нуль, да и то означающий число пять.

Древние египтяне никогда не называли, к примеру, свою страну Египтом. Они называли ее «Та-мери», что означает «обработанная» или даже «любимая земля». Да и современные египтяне не называют свою страну Египтом; ее арабское название «Маср» или «Миср». Наше название «Египет» возникло из греческого «Айгюптос», которое, в свою очередь, образовалось из священного названия древнеегипетской столицы Меннефера, или Мемфиса. Звучало оно так: Хут-ка-Птах («Усадьба души Птаха»),[33] а в то время, когда ее заимствовали греки, произносилось приблизительно как «Хикупта». На первый взгляд кажется, что в словах «Айгюптос» и «Хикупта» мало общего, но с филологической точки зрения тут все можно объяснить так же, как, например, превращение первоначального греческого названия «Александрия» в современное арабское «Искандерия».

Нил египтяне тоже не называли «Нилом»; это название происходит от греческого «Нейлос». Египтяне не называли его и «Хапи», именем его божества: Хапи был не «богом Нила», а воплощением его плодотворной силы. Нил называли «Итеру», т. е. «Река», так как других водных артерий в Египте нет. «Дельта» — тоже название греческого происхождения: разветвленное устье Нила напоминает треугольник, подобный перевернутой греческой букве «дельта».

Как это ни удивительно, даже наше название египетского царя «фараон» не египетского происхождения; египтологи в научных трудах избегают его и охотнее пишут «царь» или «правитель». В современные языки это слово проникло из греческого, от «фарао», которое, правда, в свою очередь, произошло от древнеегипетского «пер-оа», «большой дом», т. е. царский дворец, в переносном смысле — «ныне правящий властитель». Точно так же и имена наиболее известных древнеегипетских правителей, включая тех, кто создал пирамиды Гизе, вошли в сознание потомства, как нам уже известно, в греческом звучании. Поскольку тут речь идет о собственных именах, египтологи употребляют их в начальном звучании и стремятся сделать этот принцип общеупотребительным.


Их величества пирамиды

Короны египетских царей. Слева направо: белая корона царя Верхнего Египта, красная корона царя Нижнего Египта, пшент — белая и красная короны царя объединенного Египта, немее (праздничная накидка) и хепреш (синяя корона). На лбу урей — священная кобра, символ могущества и непобедимости царя


Вообще с именами египетских правителей дело обстоит довольно сложно, и эта сложность — еще один сюрприз Древнего Египта. Полная титулатура египетского царя состояла из нескольких «великих имен». В древнейшие времена у каждого властителя было три «великих имени», позднее — пять. Первое имя — так называемое «имя Хора» — царь получал в качестве земного воплощения бога Хора, первоначального мифического властителя Египта. Второе имя — так называемое имя «Обеих владычиц» (по-египетски Небти) — символизировало тождественность царя двум богиням-покровительницам Египта — Нехебт из Верхнего Египта и Уаджит из Нижнего Египта. Третье имя, появившееся в более поздние времена, — так называемое имя «Хора золота»; происхождение и значение его до сих пор не удалось определить. Четвертое имя (в позднейшие времена — третье) переводится как «относящийся к тростинке и пчеле» (по-египетски Ни-сут-бити); это, по всей вероятности, название знаков или гербов Верхнего и Нижнего Египта, которые характеризовали царя как «властителя Обеих земель». Пятое (личное) имя царь имел как «Сын солнца» (по-египетски Са-Ра), т. е. бога Ра. На практике пользоваться полной титулатурой было неудобно и часто приводилась лишь часть ее. На полное «протокольное» имя с соответствующими величальными формулами у группы опытных каменщиков, которые выбивали его на стене храма, уходила примерно неделя.

Но это еще не все. Проблема состояла в том, что о некоторых документах приводилось (или сохранилось) только одно имя, в других два или три, но все они могли принадлежать как одному и тому же правителю, так и нескольким. Причем авторы древних документов и позднейшие историки произвольно выбирали то или иное из этих имен. Например, издавна были известны правители Нечрихет и Джосер, но в 1899 г. удалось установить (по надписи, найденной на острове Сехель у Первых нильских порогов), что Нечрихет — это «имя Хора» царя Джосера и речь в данном случае идет об одном и том же правителе. Или другой пример. Диодор хвалил «гробницу Осимандия» в Фивах (Уасете); Денон считал ее «самыми романтичными развалинами в Египте», а Шелли посвятил ей довольно большое стихотворение. Расшифровка надписей и остроумная догадка в конце концов позволили установить, что Осимандий — это греческая транскрипция позднеегипетского произношения первоначального Усер-Маат-Ра Сетеп-эн-Ра, т. е. часть имени Рамсеса II Великого.

Человека, посетившего Египет, удивляет и даже раздражает, что египтологи ко всему добавляют: «примерно», «вероятно». Мы часто не сознаем, что многое им известно с недостаточной степенью достоверности, а многое неизвестно совсем. К глубокому своему сожалению, они, например, вплоть до конца I тысячелетия до н. э. не могут предоставить в наше распоряжение точные даты. Причина проста: у египтян не было календаря с исходной датой (например, у греков такой датой была «первая олимпиада» — 776 год до н. э., у римлян — «основание города» — 753 год до н. э.) и свои документы они всегда датировали лишь от времени вступления на трон нового правителя. Поэтому можно знать, что случилось на том или ином году правления Аменхотепа III или IV, но определить, сколько лет прошло к тому времени от начала нашего летосчисления, нельзя. Кроме того, их «гражданский год» не совпадал с солнечным. Он делился на три сезона («Наводнение», «Всходы», «Сушь»), состоящих из четырех месяцев по тридцати дней, это составляло 360 дней, к которым добавляли пять дней праздников. Солнечный же год примерно на ¼ суток длиннее. Таким образом, в течение каждых четырех гражданских лет возникало отставание на день по сравнению с солнечным годом. Начала солнечного и гражданского египетских годов совпадали один раз за период в 1461 год (так называемый период Сириуса, по-египетски Сотиса). В этот день утренний восход Сириуса над Мемфисом совершился одновременно с началом разлива Нила — началом нового года. Сохранились записи о трех таких совпадениях, ибо это были события, которые торжественно праздновались. Если взять за основу римскую запись Цензорина (III в.), то эти совпадения восхода Сириуса и дня нового года падают на 139 год н. э. и 1321, 2781 и. 4241 годы до н. э. Вычисленные на этой основе даты стали впоследствии «точкой Архимеда», на которую опирается хронология египетской истории.

Тем не менее египтологи неохотно приводят «абсолютные даты». Дело в том, что некоторые списки правителей, имеющие для египетской хронологии основополагающее значение, утрачены, на других умышленно зачеркнуты и переправлены отдельные даты правления (например, опущены правители, впавшие в немилость у своих более сильных противников или преемников), на многих списках не указана продолжительность царствования тех или иных царей, а дается лишь их хронологическая последовательность. Кроме того, выяснилось, что порой в разных частях Египта одновременно правили разные цари, хотя в записях они представлены так, будто один наследовал трон другого. Зато многие даты можно было довольно точно определить на основе синхронных событий в странах, с которыми Египет имел сношения, например, по дипломатической переписке, по сообщениям о некоторых военных походах в нынешнюю Палестину и Сирию и т. д. Многие даты древнейшей истории удалось более или менее надежно установить с помощью данных археологии, некоторые даже с применением так называемого радиоуглеродного метода. Но здесь еще много неточностей; и для наиболее древнего периода нам приходится мириться с отклонениями ±150 лет, для позднейшего ±50 лет. Первая, признаваемая большинством египтологов «абсолютная» дата в истории Древнего Египта — 689 год дон. э., начало правления властителя Тахарки из XXV династии; в древнейшем периоде истории Египта относительно точно определено лишь начало правления царя Сенусерта III из XII династии (1881 год до н. э.). Однако полное согласие между всеми египтологами существует только относительно даты завоевания Египта персами (525 год до н. э.). Ученым пришлось приложить огромные усилия, чтобы в этой пропасти веков установить хронологические ориентиры, и не удивительно, что путь египтологии к истине вымощен ошибками в тысячу лет и более. Особенно на ранних стадиях развития египтологии исследователи (относили события египетской истории гораздо дальше в глубь веков, чем это соответствует истинному положению в свете новых данных и методов. В качестве примера можно привести попытки установить дату «объединения Египта Мени (Менесом)», которую древние египтяне считали началом своей истории. Шампольон считал этой датой 5867-й год до н. э., Марнетт — 5004-й, Эмиль Бругш — 4455-й, Шаба — 4000-й, Лепсиус — 3892-и. Мейер — 3180-й, Уилкинсон — 2320-й. Пальмер — 2225-й, Штейндорф — 3200-й, Брэстед — 3400-й, В. В. Струве — 3200-й. Сейчас «долгий» и «краткий» варианты египетской хронологии пересмотрены, и, вероятно, мы не допустим очень большой ошибки, если эту исходную дату египетской истории отнесем ко времени 3000 г. до н. э. ± 150 лет.

При таких обстоятельствах больше всего удивляет тот факт, что, несмотря на пробелы и неточности, египтологам удалось дать в целом достоверную последовательную картину египетской истории. Она возникла на основе огромного количества первоисточников: это надписи правителей и вельмож, анналы, сообщения о военных походах и торговых экспедициях, законоустановления и распоряжения, податные ведомости и документы об уплате налогов, научные и художественные сочинения, религиозные и магические тексты, письма и документы разнообразнейшего характера. Свидетельства памятников письменности дополняют археологические данные, а также письменные и материальные памятники всех стран Ближнего Востока, с которыми Египет имел сношения.

Из массы этих «фактов исторического происхождения» египтологи должны были выбрать и подвергнуть критической проверке «факты, касающиеся самой истории», хотя такая проверка является составной частью труда всякого историка, применительно к Древнему Египту она была особенно сложной и важной. Египетские цари почитались как боги, потому никогда л ли в чем не могли терпеть неудачу. Таким образом, во всех войнах они неминуемо «побеждали», в каждой дипломатической акции «добивались успеха», были абсолютно непогрешимы во всем, всех превосходили могуществом, доблестью, богатством и т. д. Их придворные хронисты знали, что и как положено писать: поражении превращались в победы, или же о них умалчивали, восторженно описывались сражения, которых вовсе не было; прославлялось мужество царей, даже не показывавшихся на поле битвы. От хронистов не отставали придворные ваятели и живописцы: перед нами изображения, на которых фараоны лично уничтожают сотни врагов, хотя нам известно, что за все время правления они носа не высунули из своего дворца. В творения этих хронистов и художников редко проникал критический взгляд: в них не найдешь и тени правды, если она неблагоприятна для царя. По крайней мере так обстояло дело при жизни фараонов, о которых эти творения были призваны поведать потомкам.

Нам известна, например, битва при Кадеше около 1312 года до н. э., в которой Рамсес II потерпел поражение от хеттов и чудом остался жив.[34] Известно также, что и последующие его столкновения с хеттами не увенчались успехом и что в конце концов он отказался от намерения покорить их. Но на храме Амона в Карнаке он приказал вытесать длинный панегирик в честь «победы при Кадеше», где говорится: «Когда мое войско и колесницы покинули меня, это было худшее из преступлений. Но посмотрите: Амон дал мне победу, хотя со мной не было войска и колесниц. Этот далекий край видел мою победу и мою силу, хотя я был один, без единого знатного, который бы последовал за мной, без единого возницы». Две с половиной тысячи хеттских колесниц атаковали его: «Но я бросился на них. Я был как Монт и сразу же дал почувствовать им свою руку. Я разил их, убивал, где только ни видел, и один кричал другому: „Это не человек среди нас, это непобедимый Сет, Баал[35] в его членах! То, что он делает, превыше человеческих сил!“ Еще никогда ни один человек без войска и колесниц не одолел сотен тысяч (врагов)». Такой же панегирик он приказал вытесать и на своем заупокойном храме неподалеку от Долины царей, на пилоне Луксорского храма он приказал запечатлеть себя убивающим под Кадешем хеттов. Поверженных и бегущих в панике врагов изображено там 10 900. А поскольку Рамсесу показалось, что и этих трех монументов недостаточно, он приказал в честь той же победы высечь знаменитый скальный храм в Абу-Симбеле… Ничего не скажешь, умел фараон поставить популяризацию своей личности на должную высоту. К этому можно добавить, что хеттский царь Хаттушиль III в конце концов предложил заключить мирный договор. Иероглифическая копия этого договора сохранилась на стене Карнакского храма, а клинописная — на глиняных табличках.

Для нас вполне достаточно краткого обзора того, что специалисты по истории Древнего Египта считают хорошо проверенным и, главное, важным. Мы будем придерживаться и той канвы истории Египта, которую наметил еще Манефон из Себеннита, разделив всех египетских правителей на 30 династий. Эти династии, которые были связаны не по родовому признаку, а по месту происхождения, Лепсиус разделил впоследствии на три царства и по ним назвал три главных периода египетской истории. В дальнейшем египтологи уточнили периодизацию Лепсиуса, так что ныне мы различаем: доисторическую эпоху (до объединения страны), архаический период (I–II династии). Древнее царство (III–VI династии), первый переходный период (VII-Х династии), Среднее царство (XI–XII династии), второй переходный период (XIII–XVII династии), Новое царство (XVIII–XX династии), Позднее царство (включая Саисский период и эпоху после XXVI династии). Финалом истории Древнего Египта явилась эпоха Александра Великого и Птолемеев (332 год до п. э. — 30 год н. э.), за которой следуют эпохи римская и византийская, завершившаяся в 642 году н. э. завоеванием Египта арабами.

Если предлагаемый нами экскурс в историю Египта покажется заинтересовавшимся читателям слишком кратким, они могут обратиться к более подробным изложениям — на русском языке, прежде всего к главам о Древнем Египте в I и II томах «Всемирной истории», изданной Академией наук СССР, к «Истории древнего Востока» Б. А. Тураева (1935), к «Истории Египта» Дж. Г. Брэстеда (1915).

Территория Египта насолена с древнейших времен. Самые древние следы человека, обнаруженные на берегах Нила, оставлены примерно за 10 000 лет до начала нашей эры, древнейшие постоянные поселения возникли не позднее рубежа VI и V тысячелетий до н. э. Радиоуглеродным методом установлено, что зерно из ям для хранения урожая в доисторическом поселении в Фаюмском оазисе относится к 4600–4300 годам до н. э. Это доказывает, что в Египте уже в то время жили оседлые земледельцы, и нет сомнения, что они жили там еще ранее.

Население Египта, из которого постепенно сформировалась древнеегипетская народность, составили местные племена Северной и Восточной Африки. К ним присоединились пришельцы из Тропической Африки и в особенности из Северо-Западной Африки, покинувшие родные места из-за высыхания почвы. В конце концов в долине Нила представители различных племен смешались: где это произошло мирным путем, где не обошлось без насилия и порабощения. Факт смешения племен доказывает антропологический тип древних египтян, элементы которого можно найти как в близлежащих, так и в отдаленных областях Африки. Но отнюдь не в Азии: теории об «азиатском» или «семитском» происхождении древних египтян никогда не были убедительными и полностью отвергнуты современной наукой. Если уж говорить о «расовой принадлежности», хотя это для истории цивилизации и культуры не имеет значения, то можно отметить лишь, что в северных областях больше проявлялись признаки европеоидного типа, а в южных — негроидного; от представителей белой расы египтяне отличались чуть более темной кожей, что заметили еще греки. В начале исторического периода существования Египта его обитатели уже образовали единое этническое целое и большую часть своих типических черт сохранили до сих пор. В коптских кварталах, да и в мечетях мы порой застываем от удивления: кажется, будто люди вокруг нас только что сошли с древнеегипетских барельефов.

Египетский язык сложился в процессе формирования древнеегипетской народности. За его развитием мы можем проследить с рубежа IV и III тысячелетий до н. э., т. е. с того времени, к которому относятся первые дошедшие до нас памятники древнеегипетской письменности. В эволюции египетского языка мы различаем четыре фазы: староегипетский язык (до XXIII века до н. э.). среднеегипетский, или «классический», язык (до XV века до н. э.), позднеегипетский, или «новоегипетский» язык (до VII века до н. э.) и «демотический» язык (по названию демотического письма большей части памятников VIII века до н. э. — V века н. э.); последней фазой его развития (примерно с III века н. э.) был коптский язык, который удержался как живая речь до XVI века н. э. (и до сих пор существует как культовый язык египтян коптского вероисповедания). Мы включаем его в языковую семью, которую принято называть «семито-хамитской»;[36] его основной словарный фонд присущ только ему одному, но в нем можно найти лексические элементы ливийско-берберской (западной) и кушитской (южной) языковых групп, а также известную родственность с семитскими языками (финикийским, вавилонским, ассирийским). В настоящее время мы знаем свыше 20 000 древнеегипетских слов, из которых лишь 300 имеют научно установленную общую основу с семитскими языками; за некоторыми исключениями, нам известно точное значение всех египетских слов. Следовательно, это был чрезвычайно богатый язык, обладающий развитой синонимикой. Хотя египетский язык давно относится к числу мертвых, многие его слова живут в современных языках, куда они попали через посредство древнееврейского и греческого. К числу наиболее распространенных относятся «папирус», «оазис», «ибис», «эбонит», «базальт», «натр», «химия»; из имен — Сусанна.[37]

Египтяне были первым народом, который изобрел письменность, и, что надо отметить, самостоятельно. Уже первые памятники египетской письменности говорят о том, что их письмо представляет собой законченную систему, явившуюся продуктом длительного развития. Эти памятники написаны иероглифическим письмом, которое так назвали греки (от hieros «священный» и glyfo «тесать»), познакомившиеся с ним по надписям на храмах. К несколько более позднему времени относятся памятники скорописного иератического письма (от hieratikos «жреческий», так как в греко-римское время им преимущественно пользовались жрецы для записей в храмовых книгах). Обе эти формы письменности в своей основе одинаковы, но иератическая была проще и использовалась не для монументальных надписей, а для обычного письма на папирусе и остраках (известняковых и керамических обломках). В VII веке до н. э. к этим двум видам письменности прибавилось значительно упрощенное курсивное письмо, которое греки назвали демотическим (от demos «народ»). Иероглифическое письмо использовалось почти 3500 лет, т. е. много дольше, чем клинопись или латинский алфавит. Последняя иероглифическая надпись относится к концу IV века н. э.

Иероглифическое письмо, из которого развилось иератическое и демотическое, имело свыше 700 наиболее употребительных знаков, часто очень сложных и причудливых. Первую и, очевидно, наиболее древнюю группу знаков составляли так называемые идеограммы, т. е. знаки, которые передавали отдельные слова посредством изображения предметов или действий; их фонетическое значение было связано с названиями этих предметов или действий. Вторую группу составляли так называемые фонограммы, т. е. знаки, имеющие прямое фонетическое соответствие; 24 из них обозначали согласный звук, свыше 150 — комбинацию нескольких согласных звуков.[38] Поскольку в египетском письме не обозначались гласные, слова, написанные этими знаками, могли иметь различное значение: например, «П — Р» могло читаться как «пер», что означало «дом», или как «пире», что означало «выходить». Эту двузначность или многозначность устраняла третья группа знаков, так называемые определители (в первом случае к знакам «П — Р» пририсовывалась горизонтальная проекция дома, во втором — изображение идущих ног). Этих определителей было больше сотни, они имели чисто визуальное значение и не произносились. Разделительных знаков в египетском письме не было, писать можно было справа налево или слева направо, а в иероглифическом и иератическом письме и сверху вниз. Конечно же, это было письмо очень сложное — и не только для современных дешифровщнков; знание его считалось в Египте своего рода искусством, и профессия писца пользовалась большим уважением. В этой связи нужно подчеркнуть, что изобретение письменности, несомненно, было самым большим вкладом древних египтян в мировую цивилизацию и культуру. Из их иероглифов примерно в XVI веке до н. э. возникло синайское письмо, из него в XIV–XIII веках до н. э. финикийское письмо, из него через посредство арамейской письменности не позднее IX века до н. э. греческий алфавит, а из последнего латинский алфавит и славянская азбука. В очертаниях некоторых греческих и латинских букв мы легко обнаруживаем признаки египетского происхождения.

Итак, история Египта начинается вместе с первыми письменными документами, причем начинается сразу как история объединенного государства, чему предшествовало объединение деревень и поселений, рассеянных вдоль Нила и первоначально независимых друг от друга. Иногда более сильные завоевывали более слабых, иногда малые объединялись против крупных. Причиной тому было обыкновенное стремление расширить свою территорию, но к нему присоединялись интересы, которые постепенно стали преобладающими: использование нильских наводнений и строительство единой оросительной системы. Подробности нам неизвестны, но то, что египетская почва тогда впитала немало человеческой крови, не вызывает никаких сомнении. Постепенно образовалось несколько десятков мелких государств, отзвуком существования которых было позднейшее деление Египта на области (египетское их название «сепат», а греческое — «ном»). В IV тысячелетии до н. э. в результате объединения на территории Египта возникли два государства: Верхний Египет на юге и Нижний Египет в Дельте. Они существовали, вероятно, длительное время, так как их самостоятельность нашла отражение в административном делении, сохранявшемся на всем протяжении истории Древнего Египта. Властитель Египта носил титул «царя Верхнего и Нижнего Египта», а одним из символов его власти был «пшент», — «двойная корона», возникшая в результате соединения «белой короны» Верхнего Египта с «красной короной» Нижнего Египта.

Объединительный процесс был для Египта прогрессивным явлением, несмотря на насилия и другие отрицательные моменты, которые его неизбежно сопровождали. Создание крупных политических образований позволило расширить оросительные системы и лучше их использовать, что, в свою очередь, вызвало дальнейший рост производительных сил и увеличение населения, хотя одновременно ускорило распад родового строя и образование классового общества. Покоренные попадали в рабство, в среде победителей привилегированное положение занимали военачальники во главе с верховными вождями. Эта эволюция, протекавшая позднее и в других странах, в Египте обладала своеобразными и характерными чертами. К ним относятся многочисленные пережитки и остатки древней общины. При неизменных основных условиях сельскохозяйственного производства общины удержались и после столь значительного социального переворота, каким было возникновение государства. Прежде всего общины остались фактическими владельцами обрабатываемой земли, хотя верховное право собственности принадлежало царю — олицетворению государственной власти. При этом государственная власть с самого начала не ограничивалась выполнением своей главной функции — держать в узде покоренное и порабощенное население, а обеспечивала руководство оросительными и другими сельскохозяйственными работами и одновременно присваивала себе часть произведенной продукции. Соединение политической и экономической власти позволило военным предводителям эпохи родового строя постепенно возвыситься и обрести положение абсолютных монархов, которые требовали от всех своих подданных безоговорочного подчинения. С помощью дружин, членов которых правители старались привлечь различными привилегиями, они сумели достичь непререкаемого господства и подкрепить его религиозными доводами; в конце концов им удалось добиться самых высоких почестей и провозгласить себя богами. (В буквальном смысле слова богами, чем они превзошли месопотамских правителей, которые считались лишь наместниками богов на земле.) Так в Египте возникли рабовладельческий строй и теократическое деспотическое государство, что явилось одним из наиболее значительных рубежей на его историческом пути.

Классовое общество и государство сформировались в Египте примерно в то же время, что и в Месопотамии, и на тысячу лет раньше, чем в Европе (в Греции и Риме). С этим ранним возникновением классового общества и государства контрастирует их последующее медленное развитие, характерное в целом для раннерабовладельческого или «азиатского» способа производства, который К. Маркс и Ф. Энгельс всегда отличали от «античного». Таким образом, более древний общественный строй Египта (так же как и Месопотамии) остался в историческом плане более низким, чем позднейшее общественное устройство античной Греции и Рима.

Но хотя экономическое и общественное развитие Египта было чрезвычайно медленным, внутренняя структура и внешняя политика на протяжении тысячелетий оставались почти неизменными, а его искусство после первоначального бурного расцвета настолько закостенело, что художественные творения Древнего и Нового царств подчас нельзя отличить друг от друга, все же его история не лишена внутренней напряженности и драматизма.

Согласно преданию, записанному Манефоном, объединитель Египта — царь с личным именем Мени (Менее), возможно тождественный царям с «хоровым» именем Нармер или Аха, существование которых подтверждено историческими источниками. Столицей Мени был Тис, расположенный в Верхнем Египте, примерно в 400 километрах южнее нынешнего Каира, остатки Тиса до сих пор с достаточной достоверностью не идентифицированы. Этот правитель двинулся в Нижний Египет и около 3000 г. до н. э. завоевал его; на границе обеих земель он основал затем новую столицу — Меннефер (Мемфис). Возможно, объединить страну еще раньше пытались властители Нижнего Египта, но, вероятно, успеха добился один лишь Мени.

Мени считается и основоположником I династии египетских царей, к которой принадлежало семь или восемь правителей. Источники называют вслед за ним (а при его тождественности с Нармером или Ахой — вслед за ними) «хоровы» имена Джер, Джет (или Уаджи), Удиму (или Ден), Анджиб, Семерхет, Каа. От Манефона мы знаем имена десяти царей II династии, из других источников — еще двух, но надежно подтверждены опять-таки лишь семь или восемь из них — с «хоровыми» именами Хетепсехемун, Небра, с личными именами Унег, Сенд и с «хоровыми» именами Перибсен, Хасехем, Хасехемуи (два последних, может быть, тождественны). Коротко можно сказать, что они укрепили государство политически и экономически, а также вели захватнические войны, в особенности на Синайском полуострове, куда их привлекали медные рудники, и в Нубии, куда их манило золото. Есть основания полагать, что всем этим правителям приходилось подавлять сепаратистские действия внутри страны, еще Хасехем оставил запись о расправе над участниками большого восстания в Нижнем Египте, причем якобы он убил 48 205 (или 47 209) мятежников и взял в плен 120 000 жителей. В результате были созданы предпосылки для возникновения Древнего царства, самого древнего в истории: оно было почти на пять столетий старше аккадского царства Саргона и почти на тысячу лет старше вавилонского царства Хаммурапи.

Эпоху первых двух династий мы называем «архаической», а к периоду Древнего царства относим правление III–VI династий. Начало Древнего царства датируется примерно 2700 годом до н. э., конец — примерно 2270 годом до н. э.

Таким образом, оно просуществовало приблизительно четыре с четвертью столетия, т. е. почти столько же, сколько римская империя. По Мемфису, куда его цари перенесли свою резиденцию, эту эпоху называют еще «мемфисской», а по наиболее характерной черте, которой эта эпоха оставила о себе память в истории, — «эпохой строительства пирамид».

Первым властителем Древнего царства был Джосер, основатель III династии египетских царей, правившей около ста лет; по-гречески его называли Тосорфрос. Он продолжал завоевания на Синае и в Нубии и присоединил часть этих областей к Египту, главное же — действительно оставил по себе память на вечные времена. Как мы знаем, он приказал построить на традиционном мемфисском кладбище близ Саккара первую пирамиду, пока еще ступенчатую, но из камня и такого размера, что она до сих пор вызывает восхищение. Его преемником стал Сехемхет, строитель второй пирамиды у Саккара, которая, однако, осталась незаконченной. Манефон приводит имена девяти властителей этой династии, другие источники — больше. Среди них мы встречаем такие, как Небкара, Неферкара, Небка, Санахт, Хаба, Хуни; причем не исключено, что некоторые из них принадлежат одному и тому же лицу, так как одни из этих имен «хоровы», а другие личные. В какой последовательности они правили, мы точно не знаем; можно предположить, что Санахт был предшественником или побежденным соперником Джосера, а Небка — царем IV династии. Ко времени их правления, вероятно, относятся три малые ступенчатые пирамиды в Верхнем Египте: одна близ Фаюма и две незаконченные в Завиет-эль-Ариане. Хуни, последний властитель этой династии, приказал построить для себя большую пирамиду в современном Медуме, но, судя по всему, не дожил до ее завершения. Об иных деяниях царей этой династии сохранились лишь обрывочные и к тому же противоречивые сообщения.


Их величества пирамиды

Поля пирамид близ Мемфиса


IV династия правила приблизительно с 2600 до 2500 года до н. э.; с ее царями мы уже встречались не раз. Наиболее подробные сведения мы имеем о первом из них — правителе Снофру, которого Манефон называет Сорисом. В египетской традиции он запечатлен удачливым и добродетельным царем, из исторических источников мы знаем о его войнах в Ливии, Нубии и особенно на Синае, где он завладел бирюзовыми конями в Гебель-Магаре. По позднейшим сообщениям, он велел закончить пирамиду Хуни в Медуме и приказал заново построить две большие пирамиды в современном Дашуре. После него правили цари Хуфу (полное имя — Хнем-хуфу, по-гречески Хеопс), Хафра (по-гречески Хсфрен) и Менкаура (по-гречески Микерин), создатели трех самых больших пирамид в Гизе. Вот и все, что нам известно об этих властителях из египетских источников. Пожалуй, еще то, что Хуфу, по всей видимости, предпринял новую экспедицию на Синай. Утверждение Манефона, что каждый из них правил свыше шестидесяти лет, неправдоподобно. Согласно другим сведениям, Хуфу правил 23 года, а Менкаура — 18 лет. Сообщения или скорее исторические анекдоты о злодеяниях Хуфу и Хафра и добродетели Менкаура основаны на значительно более позднем устном предании и известны нам уже из греческих записей. Возможно, между Хуфу и Хафра правил еще Джедефра, а после Хафра — Хорджедеф и Рабауф; согласно одним источникам, правление их было очень кратким, другим — они были всего лишь наследниками трона. Джедефра тоже приказал построить пирамиду (в Абу-Роаше), но не успел ее закончить; Хорджедеф является повествователем в «Рассказе о чародее Джедн», составной части одного из древнейших произведений египетской (и мировой) литературы — «Сказок папируса Весткар».

В конце царствования этой династии наступил период смуты; может быть, именно к этому времени относятся годы правления царя Небка, причисляемого обычно к III династии; его имя было обнаружено на плитах незаконченной пирамиды в Завиет-эль-Арнане. Последним властителем IV династии был Шепсескаф. В отличие от своих предшественников он приказал построить не пирамиду, а всего лишь довольно низкую мастабу. Создается впечатление, что он хотел отличиться от своих предшественников и местом своего вечного упокоения, выбрав для него неглубокую впадину к югу от Саккара.

Цари V династии вели свое происхождение из Она (Гелиополя), находившегося на месте нынешнего каирского предместья Тель-Хасан, и правили несколько более столетия, примерно с 2500 года до н. э. На Мемфисский престол они, вероятно, вступили после борьбы, которая — как можно предположить — велась и при смене предшествовавших династий. Девятерых из них мы знаем по именам. Первым был Усеркаф (по-гречески Усерхерес), после него правили Сахура (Сефрес), Нефериркара (Нсферхерес), Шепсескара (Сисирес), Неферефра (Херес), Ниусерра (Рафурес), Менкаухор (Менхерес), Джедкара (Танхерес) и последний Унис (Оннос). Мы перечислили всех (притом с их греческими именами), потому что, за исключением правивших слишком короткий срок Шепсескара и Менкаухора, все они повелели построить пирамиды: одни — в Абусире, другие — в Саккара. Размерами их пирамиды были меньше, чем пирамиды Гизе, но они затратили также значительные средства на строительство «Солнечных храмов» в честь бога Ра, украшая их внушительными, массивными обелисками. Эти цари продолжали традицию военных походов в Нубию, Ливию и на Синай, кроме того, они отправляли и мирные торговые экспедиции в Азию, чаще всего в нынешний Ливан. Из исторических источников известно, что они постепенно реорганизовали внутреннюю административную систему: усилили чиновничий аппарат и во главе государственного управления поставили специалистов нецарских кровей. Сами же, отождествив свою персону с богом Солнца Ра, возвысили себя до положения «богов вселенной».

Из VI династии, правление которой началось где-то после 2400 года до н. э., нам известны шесть царей и одна царица. Первого из них, Тети (Офоэс), убила личная стража; после краткого царствования его преемника Усеркара на трон взошел Пиопи I (Фиос), который не давал своим полководцам и воинам бездействовать, посылая их все в новые походы в Нубию и даже в Сирию. О следующем царе, Меренра, мы знаем довольно мало; вероятно, он умер молодым, ибо трон наследовал его шестилетний сын Пиопи II (Фиопс), который якобы дожил до ста лет и уже в те далекие времена поставил почти недосягаемый рекорд длительности пребывания у власти. После него на трон, вероятно, вступил другой Меренра, а вслед за ним — и царица Нитокерти (Нитокрис), в существовании которой некоторые историки сомневаются. Все цари VI династии, исключая Усеркара и второго Меренра, оставили после себя пирамиды; Манефон утверждает, что и Нитокрис построила пирамиду, однако ее до сих пор не обнаружили. Все цари по примеру Униса приказали украсить внутренние камеры пирамид надписями; из документов того времени мы впервые в египетской истории узнаем и о некоторых подробностях их жизни, подчас весьма интимных. К сожалению, ни эти, ни поздние тексты ничего не говорят о причинах падения династии. В них встречаются лишь отдельные сообщения, позволяющие сделать вывод, что царская власть ослабла: сановники и местные правители уже не назначались царем, а наследовали свои должности и вели себя довольно независимо. К последним десятилетиям долгого правления Пиопи II относятся даже упоминания о двух лжецарях и процессе против царицы. Очевидно, произошло разложение государственной власти, и вскоре после того, как столетний царь где-то около 2270 года до н. э. умер, Древнее царство прекратило свое существование.

Древнее царство было великой эпохой египетской истории, в конце ее Египет стал совсем иным, чем был в начале. Столицу теперь окружали десятки пирамид — настоящих холмов из белого и розового камня; рядом с ними простирались огромные храмовые постройки с колонными залами и сотни роскошных гробниц сановников; пустыню пересекали сверкающие на солнце огражденные или крытые дороги из гранита и известняка, соединявшие заупокойные и долинные храмы, среди святилищ возносились к небу обелиски с позолоченными остриями. Эти храмы, гробницы и святилища скрывали в себе бесчисленное множество художественных произведений, жалкие остатки которых стали теперь драгоценными экспонатами музеев всего мира. Еще в архаический период появились художественная резьба и скульптура, о чем свидетельствуют, например, резная рукоять из слоновой кости, найденная в Гебель-эль-Араке (ныне находится в Лувре), палетка царя Нармера из Иераконполя (ныне — в Каире) и небольшие статуэтки, изображающие сидящего фараона Хасехема (ныне — в Каире и Оксфорде). Затем к ним прибавились монументальные каменные рельефы Джосера, Хафра, Менкаура и других властителей, которые своей застывшей неподвижностью как бы демонстрировали царскую неприступность и превосходство над всем миром.

Кроме них возникли и такие произведения, как, например, раскрашенные статуи сына Снофру Рахотепа и его супруги Нофрет, групповая скульптура карлика Сенеба и его семьи, деревянная скульптура «Сельский староста» (ныне — в Каире) и статуя «Сидящий писец» (ныне — в Лувре). Большинство этих произведений, так же как раскрашенные барельефы на стенах гробниц, остались неизвестны современникам. Это были предметы посмертного культа, произведения, «предназначенные для вечности».

Все достижения египтян за время существования Древнего царства в зодчестве, живописи и ваянии — их собственное открытие и изобретение. Они начинки, так сказать, с нуля. Тем более высокой оценки заслуживают их достижения. Это касается и письменности — самого великого чуда, добытого из глубин египетской истории. На настенных барельефах в гробницах имеется множество объяснительных текстов и диалогов между изображенными особами, чья литературная ценность несомненна. Настоящим и притом совершенно оригинальным литературным жанром, возникшим в Древнем царстве, были так называемые «Поучения» — поэтические сочинения, содержавшие жизненные советы, основанные на личном опыте авторов и свидетельствующие об их мудрости, а подчас и немалой хитрости. Автором самого древнего такого поучения был, как считается, Имхотеп, верховный сановник царя Джосера, следующее «Поучение» приписывается сыну Хуфу Хорджедефу, одно из самых больших — сановнику Джедкара Птаххотепу; впрочем, нам они известны из записей более позднего времени. Непосредственно со времен Древнего царства до нас дошли многочисленные жизнеописания высших сановников (Месена, Уашптаха, Хирхуфа, Птахшепсеса и др.), написанные с соблюдением художественных традиций и содержащие помимо цитат из официальных документов и поэтические вставки. Прямо из пирамид происходят длинные (достигающие десятков метров в длину) поэтические молитвы, заклинания, мифы и гимны в честь властителя; наиболее древние из них относятся к эпохе правления царя Униса.

Однако блестящее развитие культурной традиции в период Древнего царства находилось в острее противоречии с современным ему развитием социальных отношений. Рост производства, военные походы и налоговая система ускоряли процесс имущественной и классовой дифференциации; с исторической точки зрения это, правда, был прогресс, но каким путем он достигался! В стране росло число рабов, которое пополнялось за счет захваченных во время новых завоевательных походов военнопленных; их принуждали трудиться на землях царя, храмов и вельмож, где находила работу и пропитание и часть сельского населения. Эти люди считались свободными, так же как и члены деревенских общин, но фактически были низведены на уровень рабов. Противостоять порабощению сумели лишь некоторые ремесленники и руководители работ. Царь и его сановники все более утверждали свое господство над египетским народом, используя исторические, экономические и идеологические средства. В конце концов население лишилось последних прав и никогда уже не смогло вернуть их себе; когда много позже с его положением ознакомились греки, они были не в силах всего этого постичь. При таких обстоятельствах нет ничего удивительного, что египетские цари могли заставить работать на строительстве пирамид сотни тысяч людей, независимо от того, были это формально свободные подданные или рабы. Египетский царь был не только деспотом, но одновременно и богом. Как гласят надписи того времени, вельможи считали особой привилегией, когда им давалось право целовать ноги царя, а «не землю у его ног».

Противоречие между огромной концентрацией власти и богатства в руках верхушки египетского общества и полным бесправием обездоленных народных масс не могло остаться без последствий. Падение Древнего царства это подтвердило.[39]

Подробностей мы, к сожалению, не знаем. Как показало дальнейшее историческое развитие, речь шла не только о политическом распаде Египта, но и о полном его внутреннем разложении.

После гибели Древнего царства на Египет пала непроглядная тьма. В стране царил хаос, а на разных тронах царствовало неустановленное число правителей, как предполагают — из четырех разных династий. Причем какой-то авторитет сохраняли еще потомки Интефа в Фивах и некоторые цари Ненннесута (Гераклеополя) в Фаюмском оазисе.[40]

Из тьмы «переходного периода» Египет вынырнул спустя два долгих столетия, когда началась вторая великая эпоха его истории — Среднее царство (примерно 2070–1790 годы до н. э.). Объединение страны завершил царь Ментухотеп, основатель XI династии, причем, несомненно, после длительной и кровопролитной войны. До недавнего времени историки приписывали этот успех трем различным властителям; однако, возможно, это были всего лишь разные имена одного Ментухотепа, который принимал их последовательно, утверждая свою власть в завоеванных одна за другой областях. Вслед за ним на трон вступили два его тезки. Они удержали и укрепили достигнутое им могущество: обеспечили восстановление и расширение оросительных систем, организовали добычу в сланцевых каменоломнях в Вади-Хаммамате на берегу Красного моря, вновь утвердили египетское господство над Синаем и Нубией. В пору их правления возникло производство бронзы, что позволило усовершенствовать земледельческий и ремесленный инструментарий, а также оружие.[41] Египет снова стал великой державой и, согласно одной из характеристик того времени, «цветущим зеленым садом». Впервые засверкала в лучах славы и резиденция новых царей Фивы в Верхнем Египте.

Правление трех Ментухотепов, несмотря на их успехи, завершилось гибелью династии. Около 2000 г. до н. э. троном завладел верховный царский военачальник Аменемхет (Амменемес) и основал новую, XII династию. Аменемхет правил почти тридцать лет, пока его тоже не устранили с трона путем насилия. Историки сходятся во мнении, что он обеспечил Египту подлинное процветание благодаря широкому строительству каналов и освоению новых площадей для земледелия. Хотя Аменемхет был удачливым полководцем, он отказался от новых завоеваний и ограничился укреплением границ; может быть, именно за это его коварно убили (с помощью дам из гарема) тогдашние «ястребы». После такого урока преемники Аменемхета основное внимание уделяли завоеваниям: Сенусерт I (Сесонхосис) захватил в Нубии новые золотые прииски, Аменемхет II (Амменемес) присоединил к Египту территорию нынешней Палестины и часть Сирии, Сенусерты II и III (Сесострис) подчинили Нубию (вплоть до Третьих порогов). И только Аменемхеты III и IV (Лахарес и Амменемес) вписали свои имена на скрижали истории не завоеваниями, а большими оросительными работами и строительством. Последним властителем XII династии стала царица Собекнефрура (Скемиофрис). Четыре года ее правления были прелюдией нового упадка.


Их величества пирамиды

Фаюмский оазис. Шедет — древнеегипетское название, Крокодн лополь — древнегреческое, Мединет-эль-Фаюм — современное


Среднее царство оставило после себя достижения цивилизации и культуры, которые никак не назовешь «средними». Это касается прежде всего строительства, хотя о величайших архитектурных памятниках той поры мы можем судить больше по древним сообщениям, чем по сохранившимся остаткам. Так, династия Мснтухотепов украсила Фивы храмами и дворцами, но все они лежат в развалинах или разрушены в результате последующих перестроек. Из построек Ментухотепа I сохранились лишь следы заупокойного храма в нынешнем Дейр-эль-Бахри (на левом берегу Нила, напротив Карнака); он представлял собой небольшую пирамиду, окруженную крытыми колоннадами, за которыми в крутой скале был вытесан украшенный колоннами двор с подземной гробницей. Из построек Сенусерта I сохранился лишь небольшой храмик в Карнаке; но своим современным красивым внешним видом он целиком обязан реконструкции, осуществленной в 1937–1938 годах под руководством французского архитектора А. Шеврье. Властители XII династии выстроили великолепную новую резиденцию Иттауи неподалеку от нынешнего Линь та в Фаюмском оазисе; Геродот еще видел здешний Лабиринт, который оценил выше всех построек Египта и Греции. Сейчас мы уже не можем определить, был ли то царский дворец с канцеляриями сановников или заупокойный храм, хотя окончательному разрушению он подвергся лишь в римскую эпоху. Среди исследователей есть сторонники обеих версий. Название этой постройки, как предполагает большинство ученых, связано с одним из имен Аменемхета III, звучавшим по-гречески Лахарес, а по-египетски Лабарес. В восприятии Геродота оно соединилось с названием столь же прославленной постройки на Крите — лабиринта Миноса. В окрестностях новой столицы властители XII династии велели построить и свои пирамиды; развалины их находятся близ современных деревень Лишт, Иллахун, Дашур, Хавара и Мазгуна. Всего нам известно девять пирамид, хотя властителей этой династии было только восемь. Но Аменемхет III приказал построить две пирамиды (в Хаваре и Дашуре). Преимущественно они были из кирпичей и размерами значительно меньше, чем пирамиды IV династии в Гизе.

Изобразительное искусство Среднего царства продолжало традиции Древнего царства; но характерной чертой этой эпохи стало понимание неизбежности гибели мира, который до того считался вечным и неизменным. Сохранились статуи Ментухотепа I, Сенусертов I и III и, среди прочих, прежде всего Аменемхета III (большей частью они находятся в Египетском музее в Каире); хотя эти цари изображены в традиционной позе всемогущих властителей, но в их лицах впервые появляются ранее неизвестные черты, характеризующие не только победоносных полководцев, энергичных администраторов, но и озабоченных, невеселых людей. Официальная идеализация уступила место реализму; скульпторы уже не считали зазорным изображать властителей, к примеру, с большими ушами, в обычной одежде или передать женские прелести супруги номарха, как об этом свидетельствует статуя госпожи Сенуи (ныне в Бостоне). В сравнении с прежней художественной манерой ожили и настенные барельефы, особенно передающие бытовые сцены; можно прямо говорить о рождении нового стиля в живописи, где к традиционной точности изображения прибавилась свежесть красок. Выдающегося уровня достигли чеканка по золоту и ювелирное искусство: драгоценности из гробницы Тутанхамона рядом с драгоценностями из дашурских и иллахунских кладов производят впечатление почти декадентской изысканности.

Однако наиболее значительные памятники Среднего царства — тексты, навеки запечатленные на папирусе. Впервые мы встречаемся здесь с произведениями, принадлежащими не к сфере искусства, а к сфере науки. Это прежде всего математические папирусы, которые доказывают, что египтянам в это время (и, несомненно, раньше тоже) были известны десятеричная система счета, дроби, способы вычисления площадей и объемов, поверхности шара, решение простых уравнений, точная формула объема усеченной пирамиды с квадратным основанием; к наиболее значительным относятся «Папирус Ринда» (примерно XVII век до н. э., ныне — в Лондоне) и «Московский математический папирус» (примерно XVIII век до н. э.). Далее папирусы медицинские, демонстрирующие обширные эмпирические познания египтян в области хирургии и врачевания растительными экстрактами (но одновременно и границы их знаний, за которыми начиналось лечение магическими заклинаниями), например «Папирус Смита» (ныне — в Нью-Йорке) и «Папирус Эберса» (ныне — в Берлине). Затем это папирусы с планами рудников, крепостей и т. д. Своеобразную группу этих письменных памятников образуют «Перечни слов», отдаленные предшественники наших энциклопедий, задачей которых было «перечислить все важные вещи на небе, на земле и на воде».

Художественная литература Среднего царства резко отличается от предшествующей и последующей. В ней отражается утрата прежней веры в постоянство и неизменность общественного порядка; жизненный опыт, приобретенный в период государственного распада, показал ненадежность человеческого существования, возможность и необходимость борьбы с судьбой, неизбежность страданий. Литература стала реалистичнее, человечнее и в соответствии с недавним для того времени историческим опытом нередко приобретала пессимистическую окраску. Это относится и к традиционным «поучениям» и жизнеописаниям, и к новым литературным жанрам, среди которых видное место занимали сказки, рассказы о путешествиях (например, прославленная история о приключениях Синухета), различные «речения» и «пророчества». Многие из сохранившихся произведений позволяют заглянуть не только в душу тогдашних людей, но и в мир их социальных отношений, которые изображены с художественной силой и фактографической точностью. Одно из таких «Речений» (время написания его и автор до сих пор не установлены, а повествование в нем ведется от лица некоего сановника Ипувера) проливает свет на положение Египта после падения Среднего царства, когда в стране, лишенной единого правителя, воцарились разруха и анархия. Из этого «Речения» становятся ясны и причины катастрофы: народные массы, доведенные невыносимой эксплуатацией до отчаяния, свергли властителя.

«Воистину страна повернулась как на гончарном круге… Воистину богатые жалуются, бедные радуются. В каждом городе раздается: „Прогоните могущественных из своей среды!“ Воистину уже не узнаешь сына из знатного рода. Дитя супруги высокородного мужа находится не в лучшем положении, чем сын бывшей рабыни. Воистину высокородные госпожи ныне стоят на коленях, как служанки, и дробят зерно (мельничным камнем). Те, что прежде одевались в тонкое полотно, сегодня за каждый пустяк получают побои… Сейчас не сыщешь служанки, зато высокородные госпожи предлагают себя в рабыни…

Воистину судебные акты выброшены, тайные архивы открыты… Воистину служебные палаты открыты и списки украдены; поэтому рабы ныне могут стать господами. Воистину сановники перебиты и их списки разграблены. Воистину книги законов выброшены, и люди топчут их на окраине города, и взбунтовавшаяся беднота разрывает их на улицах как тряпки. Воистину беднота возвысилась.

Смотрите, настали события, каких прежде в древнейшие времена не бывало: властитель свергнут беднотой! Смотрите, кто был погребен, как властитель, выброшен из гроба! Смотрите, что было укрыто в пирамиде, ныне лежит под чистым небом…

Смотрите, тайное средоточие страны, границы коей некогда тянулись до бесконечности, сегодня пусто: покои царя разрушены в одночасье…».


Азиаты, овладевшие после падения Среднего царства Египтом, были конгломератом племен преимущественно семитского происхождения, ядро которых составляли аморейцы и ханаане. Манефон называет их «гиксосами», что переводится как «властители пастухов»; их первоначальное египетское название означало «властители чужих гористых (пустынных) краев». Они ворвались в страну, ослабленную внутренними распрями и восстаниями, и после борьбы с царями XIII и XIV династий (из которых мы знаем Хинджера как строителя последней пирамиды) навязали ей свое господство. По сообщению Манефона, процитированному Иосифом Флавием и таким образом дошедшему до нас, нападение застало египтян настолько врасплох, что они вообще не сопротивлялись и отдали Мемфис без боя. Вожди этих захватчиков затем удержались на египетском троне свыше ста лет — как XV и XVI «гиксосские» династии.[42]

Гиксосскому владычеству, которое стало для Египта бедствием, сумели противостоять лишь верхнеегипетские властители в Фивах, которых относят к XVII династии. В начале XVI века до н. э. царю Камосу удалось организовать успешное восстание, переросшее в освободительную войну. Борьбу завершил его преемник Яхмос I (Амосис), который около 1580 года до н. э. окончательно изгнал гиксосов, вновь объединил Египет и основал XVIII династию. Это послужило концом Второго переходного периода и началом Нового царства.

Новое царство существовало почти полтысячелетия (примерно с 1580 по 1090 год до н. э.) и было эпохой наибольшего государственного, экономического и культурного расцвета Древнего Египта. Границы египетского государства протянулись от Ливии до Сирии, а на юге в него входила часть современной суданской Нубии; египетские цари простирали свое влияние даже на Вавилон и Ассирию. Производительные силы в стране невиданно возросли; завоевательные войны обеспечивали приток рабов, новые оросительные системы увеличили площадь полей и садов, был усовершенствован плуг, широко использовалась бронза. Царские постройки по затратам труда и средств не уступали самым большим пирамидам, а как произведения искусства даже превосходили их; ваяние, живопись, письменность достигли новых вершин. Естественно, и в Новом царстве не все шло гладко. Наиболее острые противоречия проявились в упорной борьбе между царями и жрецами. Но кто бы ни побеждал, его могущество и слава не означали поворота к лучшему в положении народных масс.

Подъем Нового царства начался еще при XVIII династии (примерно 1580–1310 годы до н. э.). Яхмос I взял на вооружение самое сильное оружие гиксосов — боевые колесницы — и в развитии этого рода войск даже превзошел их. Провел он и энергичные реформы по восстановлению экономики и государственной администрации. В результате завоевательных войн Яхмос I расширил границы своего царства вплоть до Сирии и восстановил египетское господство над Северной Нубией. Его преемник Аменхотеп I (Аменофис) закрепил эти завоевания; затем их продолжил его сын Тутмос I (Тутмосис), достигший верховьев Евфрата. Тутмосу II уже пришлось подавлять восстания на захваченных территориях и даже в самом Египте, но он сумел с ними справиться. Вслед за ним на трон вступила его супруга Хатшепсут, регентша его сына от побочной жены Тутмоса III; она организовывала не военные, а торговые экспедиции (одну из них в далекую «страну Пунт», по всей видимости, в нынешнее Сомали). Тутмос III, двадцать два года правивший лишь формально совместно с Хатшепсут, после ее смерти начал править самостоятельно и положил конец мирной передышке — он стал величайшим завоевателем во всей египетской истории. Во времена правления Тутмоса III египетское царство достигло наибольших размеров — от Ливии до верхнего Евфрата и на юге до Четвертого нильского порога. Его преемникам Аменхотепу II и Аменхотепу III удалось удержать эти завоевания, хотя им угрожали два могущественных государства — митаннийское и хеттское. С митаннийцами пришел к соглашению уже Тутмос IV — он женился на дочери их царя, а с хеттами первый мирный договор заключил Аменхотеп III.

Как раз в период наибольшего могущества и роста международного престижа Египта в стране возник глубокий внутренний кризис. Фиванские жрецы бога Амона, которые, опираясь на свои привилегии и постоянно растущее богатство, постепенно создали некое государство в государстве, вступили в прямой конфликт с Аменхотепом IV (около 1400 года до н. э.). Борясь со жрецами за политическое господство в стране, царь, дабы сломить их могущество, запретил культ Амона и вместо него в согласии с древним почитанием Солнца ввел новый культ Атона — «Солнечного диска». Прекращаются щедрые дары в храмы старых богов. Затем Аменхотеп IV («Амон доволен») сменил свое имя на новое — Эхнатон («Полезный Атону») и переселился во вновь основанную столицу Ахетатон (между Фивами и Мемфисом, близ нынешней деревни эт-Тиль, в местности, известной под традиционным названием Амарна). Но жрецы Амона не уступили. О том, какими средствами они боролись, мы можем судить лишь по судьбе тогдашних царей. Точно мы ничего не знаем, однако Эхнатон, по всей видимости, погиб в результате дворцового заговора;[43] примерно два года спустя при подозрительных обстоятельствах умер его преемник. После него царем стал молодой Тутанхатон, который хотя и сменил свое имя на Тутанхамон и переселился из Ахетатона в Фивы, тем не менее умер вскоре после достижения совершеннолетия; подозрительно быстро умер и его преемник Эйе. Остатки реформ Эхнатона ликвидировал последний царь XVIII династии, бывший приближенный Эхнатона, а затем ревностный приверженец жрецов Амона, верховный военачальник Хоремхеб.


Их величества пирамиды

Фивы. Слева Западные Фивы с главными некрополями, справа Восточные Фивы (нынешний Карнак и Луксор)


Цари XIX династии (примерно 1314–1200 годы до н. э.) происходили, как полагают, из нижнеегипетского города Джанета (Таниса). Первого из них, по-видимому, избрал своим преемником сам Хоремхеб. Это был Рамсес I (Рамессес), опытный воин и хороший организатор. Именно в таком правителе нуждалось ослабевшее царство. Но он был уже стар и через два года умер. Зато его сын Сети I (Сетос) оправдал все возлагавшиеся на него надежды: отразил нападение ливийцев и в результате четырех походов на север остановил продвижение хеттов. Стабилизировав положение в стране, он стал править совместно со своим сыном, который вступил на трон под именем Рамсеса II и царствовал шестьдесят шесть лет. Традиция наградила его титулом «Великий», хотя отнюдь не все походы Рамсеса кончались «победой его десницы» (в качестве примера назовем знаменитую битву у Кадеша, о которой мы уже говорили) и отнюдь не все приписываемые ему постройки были «творением его рук» (на многих он лишь приказал устранить имя своих предшественников и поставить свое). Тем не менее факт остается фактом: ему подчинялась огромная территория — от Сирии до Ливии и на юге до Четвертого нильского порога, он построил больше храмов и городов, чем какой бы то ни было правитель до него, и память о нем пережила века (даже с такой деталью: будто у него было полдюжины жен и 111 сыновей). Все правители Древнего Египта, вступившие на трон после него, были уже не столь «великими». Правда, его преемник Мернептах одержал победу над Ливией и «народами моря»,[44] вторгшимися в Дельту, и захватил множество пленников, но последующие цари уже теряются в тумане обрывочных сообщений: Сети II, Аменмес, Саптах. Последним представителем этой династии была царица Та-усерт (Туосрис).

XX династия (примерно 1200–1085 годы до н. э.) вступила на трон после периода междуцарствия, когда, по преданию, «Ирсу, некий сириец, возвеличивший себя над ними, принудил всю страну платить себе дань». Основатель XX династии Сетнахт правил недолго, но мог заявить о себе (и, вероятно, имел на то основания): «Я привел в порядок всю страну, которая прежде была раздираема раздорами… Я очистил великий трон Египта». Его преемник Рамсес III сдержал новый натиск «народов моря», но мир в стране сохранить не смог; обездоленный люд бунтовал, во дворце плели интриги жрецы и придворные, в конце концов и этого царя убили дамы из гарема. На двадцать девятом году его правления произошла первая известная в истории забастовка, переросшая в восстание. Ремесленники, трудившиеся в Фиванском некрополе, в основном каменщики и столяры, сговорившись, бросили работу, «преодолели пять каменных оград», отделявших их от жилищ господ, расположились перед храмом, в котором укрылись перепуганные чиновники, и потребовали у царя справедливости: «Мы не ели уже восемнадцать дней… Нас привели сюда голод и жажда. У нас нет одежды, нет рыбы, нет овощей… Воистину в сих святых местах творится зло!». (Наверняка это было не единственное выступление такого рода, и мы вполне можем себе представить, что ожидало в подобных случаях ремесленников. Данные об этом мы имеем лишь косвенные, главным образом из жизнеописаний тогдашних чиновников, которые похваляются: «Я внушал ужас толпе… Я заставлял восставших раскаяться… Я укрощал непослушных…») О последующих властителях этой династии у нас мало сведений; известно лишь, что все они носили имя Рамсес и что при каждом из них Египет сотрясали народные бунты, восстания на занятых территориях, нападения неприятеля и дворцовые распри. Последний правитель XX династии, Рамсес XI, уже поневоле должен был примириться с тем, что верховный жрец Амона Херихор писал свое имя в царском картуше и преемником трона провозгласил своего сына. XX династия растаяла, как вечерний туман над Нилом, а вместе с ней и Новое царство.

Цари Нового царства не строили пирамид. Их хоронили в подземных гробницах знаменитой Долины царей в западной части Фив, где лишь скалистая вершина нагорья Курна напоминала пирамиду. Ныне нам известны 62 такие гробницы, однако часть из них принадлежала родственникам царя и сановникам (но не царицам, которым южнее была отведена Долина цариц). Иные из этих гробниц обширны, как дворцы: гробница Тутмоса III состоит из 9 помещений, гробница Аменхотепа II — из 10, в гробнице Рамсеса II (ныне засыпанной и недоступной) их свыше 20; в гробнице Рамсеса III (по одному из настенных рисунков ее называют «Гробницей арфистов») 22 таких помещения; протяженность коридоров гробницы правительницы Хатшепсут — свыше 200 метров. Самая большая гробница Сети I: 6 лестниц, 4 колонных зала и 16 других помещений, несколько сот квадратных метров стен покрыто раскрашенными рельефами. Посетитель этих гробниц не может удержаться от сравнения их с пирамидами. Как творения человеческих рук, эти подземные гробницы и пирамиды во многом достойны друг друга.


Их величества пирамиды

Гробницы в Долине царей, горизонтальные проекции. Гробница № 7 — Рамсеса II, № 11 — Рамсеса III, № 17 — Сети I, № 35 — Аменхотепа II. № 38 — Тутмоса I, № 62 — Тутанхамона


Знаменитая гробница Тутанхамона — относительно небольшая и скромная, но лишь ее одну не тронули древние грабители (грабители проникли в глубь гробницы, но, очевидно, кто-то их спугнул). Не считая короткого входного коридора, в ней всего 4 помещения, из которых только погребальная камера украшена настенной росписью (и то лишь частично). Сокровища, извлеченные из этой гробницы ее первооткрывателем Говардом Картером, ныне хранятся в Каире (за исключением одного позолоченного саркофага с мумией, который по решению египетского правительства был возвращен туда, где его нашли); они занимают в Египетском музее больше места, чем все остальные находки эпохи Нового царства. Среди этих сокровищ — золотые и позолоченные статуи, всевозможнейшие драгоценности, символы царской власти, алебастровые сосуды и богато разукрашенное оружие, тронные кресла и великолепно инкрустированные шкатулки, золотые и позолоченные царские маски и т. п. Каждый из этих предметов обладает высокой художественной ценностью. Уже их материальная стоимость, как ни ничтожна она в сравнении с культурно-исторической, сама по себе невероятно велика: общий вес золота, обнаруженного в этой гробнице, превышает 1,2 тонны! Притом Тутанхамон, как мы знаем, был заурядным правителем. А какие золотые клады и художественные сокровища должны были находиться в гробницах таких правителей, как, например, Сети I или Рамсес II?! Или Хуфу, Хафра, Менкаура?!

Гробницам фараонов Нового царства полагалось навеки быть скрытыми от глаз (и особенно длинных рук) людей; их тщательно маскировали. Вот почему заупокойные храмы этих царей, доступные людям, строились отдельно, но по возможности не очень далеко от места погребения. Прямо на границе Фиванского некрополя, под расщепленной скалой в нынешнем Дейр-эль-Бахри, приказала построить в свою честь такой заупокойный храм царица Хатшепсут; ее архитектор Сенмут воздвиг его на трех искусственных террасах с двойной колоннадой по фасаду, которая поражает нынешних посетителей своей новизной (ее недавно реставрировали польские археологи). Самый большой храм подобного рода, развалины которого сохранились до сих пор, приказал построить Рамсес II; храм этот был почти в два раза больше, чем храм Сети I и Рамсеса III. Это знаменитая Гробница Осимандия Диодора и Шелли или Рамсессеум современных египтологов; тут до сих пор стоят десятки колоссальных колонн, а посреди образуемого ими двора лежит разбитая статуя Рамсеса, достигавшая высоты 17 метров и весившая свыше 100 тонн. Своими размерами она приближалась к колоссам Мемнона, статуям, изображающим царя Аменхотепа III, которые вместе с пьедесталом достигают почти 18 метров; это единственные дошедшие до нас остатки его заупокойного храма, по своим размерам, вероятно, превосходившие даже Рамсессеум (колоссами Мемнона назвали статуи греки; в их восприятии египетское название священной постройки «менну» слилось с именем царя Мемнона, который, согласно греческим мифам, двинулся из Эфиопии через Египет на помощь осажденной Трое). Такой же культ грандиозного, имевший в египетских погребальных постройках давнюю традицию, правители Нового царства исповедовали и при строительстве храмов, посвященных богам.


Их величества пирамиды

Храм в Луксоре, горизонтальная проекция. Святилище со священной ладьей находилось в крытой части посредине (слева от двора Аменхотепа III); аллея сфинксов вела к храму Амона в Карнаке


Наиболее красивые и хорошо сохранившиеся из этих храмов стоят на территории бывшей восточной части Фив — в Луксоре и Карнаке. Луксорский храм построен при Аменхотепе III и Рамсесе II; он состоит из двух окруженных колоннами дворов, соединенных большой колоннадой, и крытого здания со множеством помещений и святилищ. Несмотря на свои огромные размеры, он всегда оставался в тени Карнакского храма. В нем отмечался лишь праздник Нового года. Храм в Карнаке был настоящим «городом богов», и строительство его продолжалось два тысячелетия: первые известные нам постройки возникли в начале Среднего царства, последние — при Птолемеях, самые большие — при Тутмосе III и Рамсесе II, в его украшение внесли свою лепту даже римские императоры. В этот комплекс входили храмы Амона, его супруги Мут и их сына Хонсу, а также храмы бога Монта, богини Маат, бога Птаха и др. Этот комплекс также на протяжении тысячелетий подвергался разрушению, но сейчас приняты меры для его консервации. Первый его пилон напоминает крепостную стену; он достигает 113 метров в ширину, 43 метра в высоту и 15 метров в толщину. К нему ведет аллея из 24 сфинксов с бараньими головами; за ним простирается двор с храмами Сети II и Рамсеса III, колоннадами, сфинксами и колоссальной статуей Рамсеса II в обличье Осириса. За вторым пилоном открывается вид, которому нет равных на свете, — вид на каменный лес из 134 колонн: 12 колонн центрального нефа с капителями в форме расцветших папирусов имеют высоту более 19 метров, а остальные, в форме связок стеблей папируса, высотой около 15 метров и диаметром 5 метров, лес, занимающий площадь, на которой могло бы разместиться 900 автомобилей.

Всего на территории комплекса находится 10 пилонов, перед каждым и за ним — святилища с декорированными вратами и колонными залами, аллеи сфинксов и ровные ряды статуй, разрушенные и неразрушенные стены с иероглифическими надписями, отдельные знаки которых зачастую больше метра, а таких знаков там более 250 000. Тут все колоссально: обелиск царицы Хатшепсут — самый большой на свете, священное озеро занимает площадь футбольного поля, гранитный скарабей Аменхотепа III вместе с пьедесталом весит 5 тонн!

По сравнению с храмом Амона храм Монта и храм Мут выглядят как деревенские церквушки рядом с кафедральным собором. Правда, каждый из них занимает площадь большую, чем Братиславский или Кошицкий кафедральные соборы, вместе взятые, но… После Карнакского храма, предварительно хорошо отдохнув, мы отправляемся смотреть другие постройки: укрепленный храм и дворец Рамсеса III в Медннет-Абу (на западном берегу, напротив Луксора), храм Сети I с замечательными барельефами в древнем Абидосе (примерно в 150 километрах к северу от Луксора), скальный храм Рамсеса II в Абу-Симбеле (приблизительно в 280 километрах южнее Асуана), который в 1963–1968 гг. был распилен на блоки и перемещен на берег озера Насер, образовавшегося в результате строительства Высотной Асуанской плотины. Повсюду мы здесь сталкиваемся с пристрастием египетских царей к грандиозным размерам.


Их величества пирамиды

Большой храм бота Амона в Карнаке. За двором между вторым и третьим пилонами Большой колонный зал; за южной стеной каменной ограды начало двух аллей сфинксов, ведущих к храму Мут


Но грандиозность — не единственная черта зодчества и ваяния Нового царства. Самым лучшим скульптурным произведениям присуща человечность, и уже нет в них традиционной неподвижности; они ближе к жизни. Это прежде всего проявляется в скульптурном портрете Хатшепсут, выступающей одновременно и царицей и женщиной, утонченные черты которой не испортил даже такой неотъемлемый атрибут царской власти, как накладная «божественная бородка»; в статуе Тутмоса III, изображенного с несоразмерно короткой шеей и длинным носом (т. е. вполне достоверно, как подтвердила находка его мумии), и, кроме иных, в статуе Тии, супруги Аменхотепа III, которая увековечила высокомерие и спесь этой царицы. Возможно, благодаря критскому влиянию доселе неподвижные рельефы немного ожили (как мы это видим, к примеру, в длинном повествовании на стенах храма Хатшепсут). Позитивное развитие ускорила реформа Эхнатона, избавившая египетское искусство от многих пут прошлого. Именно в эту пору достигает наибольшего реализма и искренности египетская скульптура; ваятели не побоялись изобразить Эхнатоиа человеком с одухотворенным, но некрасивым лицом, со свисающим животом. И если его супругу Нефертити в скульптурных портретах они представили красавицей, то, судя по всему, не льстили ей. Достижения «амарнского стиля» пережили политические и религиозные реформы Эхнатона; они встречаются в скульптуре и живописи времен Рамсеса II. Постепенное их исчезновение являлось уже признаком эпохи упадка, в конце которой египетские художники не творили, а только повторяли.

Новое царство было также новым и последним творческим периодом египетской литературы, научной и художественной. Медицинские папирусы свидетельствуют о расширении знаний и практического опыта, особенно в хирургии; из этих текстов явствует, что египтяне знали и чрезвычайно эффективные средства против нагноения. Однако тексты эти не лишены противоречий между рациональной и магической медициной: лекарь здесь — более кудесник, как позднее астроном — более астролог, а «мудрец» — предсказатель.

Возникли новые математические труды и новые «поучения, призванные внести ясность в мышление, дать знания несведущему и научить его всему, что есть на свете», последнее такое поучение относится к периоду правления Рамсеса XI. В области художественной литературы высокого уровня достигли традиционные сказки, путевые дневники и «новеллы» царей и вельмож. Поэзию обогатили гимны в честь богов (среди них и великолепный «Гимн солнцу» Эхнатона, насчитывающий свыше ста строк), записи мифов и народных песен (новых и старых); от времен XIX династии до нас дошли первые лирические стихи, без которых поэзия не была бы поэзией. К художественным произведениям можно отнести и многие царские надписи. Они считались историческими документами, но были написаны как гимны; правда, некоторые из них воспринимаются сейчас как юмористические рассказы. «Я раздвинул все границы Египта», — пишет один из Рамсесов, терявший одну территорию за другой; «Житницы были переполнены зерном», — пишет другой Рамсессид, в царствование которого вспыхнул голодный бунт; «божественным происхождением» и «законным наследованием короны Обеих земель» похваляются все цари, и более всего узурпаторы; кроме того, все провозглашают себя богами и обещают править вечно. Вершиной панегирической поэзии подобного рода является так называемая «поэма Пентаура» — песнь о победе Рамсеса II под Кадешем.


Их величества пирамиды

Основные типы египетских колонн. Слева направо: с пальмообразной, папирусообразной и лотосообразной капителью; справа желобчатая полуколонна


Не было на свете властителей, которые оставили бы после себя более грандиозные памятники, принуждали бы воздавать себе более пышные хвалы, доходили бы до таких несуразностей в хвастовстве. «Бессмысленное тщеславие» царей достигло апогея именно в период Нового царства.

Последние правители XX династии, тезки великого Рамсеса, исчезли в пропасти истории, не оставив даже надежного свидетельства о том, как это произошло. После Рамсеса XI царский титул присвоил верховный жрец Амона Херихор и основал династию «жрецов-царей», которую, однако, Манефон почему-то не признавал; по его мнению, XXI династию составляли «семь царей из Таниса», правивших лишь в Нижнем Египте. XXII династию основал в середине Х века до н. э. властитель ливийского происхождения Шешонк I (иначе — библейский Сусаким, завоеватель Иерусалима), избравший резиденцией город Бубастис, близ нынешнего Загазига в Дельте. Своего сына ему удалось сделать первосвященником Амона в Фивах и тем самым на время объединить Египет. Но преемники Шешонка I—цари XXII, а также XXIII и XXIV династий были слабы и незначительны. В результате борьбы Египет распался и в конце VIII века до н. э. стал добычей нубийского царя Пианхи — его резиденцией была Напата (перед Четвертым нильским порогом, неподалеку от нынешнего Мероэ в Судане). Его преемник Шабака основал XXV династию, которую греки называли «эфиопской» (от греческого названия Нубии).

Многообещающий подъем Египта при нубийской династии, воспитанной на египетской культуре, остановили ассирийцы, вторгшиеся в Египет около 670 г. до н. э. Существует свидетельство царя Ассархадона о том, что во второй свой приход он «за полдня уничтожил, опустошил и разграбил» Мемфис; затем его сын Ашшурбанипал разбил войска эфиопского царя Тахарки и в 667 г. до н. э. взял Фивы. В нижнеегипетском городе Сау (по-гречески Сане, близ нынешней деревни Са-эль-Хагар) некоторую независимость сохранил царь Нехо I и, притворяясь преданным ассирийцам, создал предпосылки для свержения их владычества. Его сын Псамметих I в 663 г. до н. э., воспользовавшись возникшими в Ассирии внутренними трудностями, вновь вернул Египту независимость. Он основал XXVI династию, которую составили его преемники Нехо II, Псамметих II, Уахибра (Априй), Яхмос II (Амасис) и Псамметих III. После чужеземных правителей вновь к власти пришли цари египетского происхождения; они правили в духе египетских традиций, заботились о сельском хозяйстве, поощряли развитие торговли и судоходства, создали войско и вернулись к активной внешней политике. Нехо II приказал прорыть канал между Нилом и Красным морем, по его повелению финикийские мореплаватели обогнули Африку; Псамметих II усилил свое войско отрядом греческих наемников, Яхмос II заключил союз с греческим царем Поликратом с острова Самос и предоставил привилегии поселившимся в Навкратисе греческим купцам. Цари этой династии правили без малого 140 лет, и период их правления историки называют «саисским ренессансом» (663–525 гг. до н. э.).


Их величества пирамиды

Нижний Египет


Эпоха Саисской династии стала ренессансом и в художественном творчестве. В естественном стремлении преодолеть застой, наступивший при чужеземных властителях, египетские мастера возвращались к национальной традиции, в особенности к художественному наследию Древнего царства. Статуи этого времени свидетельствуют об успешных попытках преодолеть простое подражание образцам; то же можно сказать о барельефах и живописи. Новый подъем заметен и в письменности; именно в эту пору наряду с иероглифическим и иератическим письмом возникло новое, более прогрессивное — демотическое. До нас дошло множество деловых документов и художественных произведений (вплоть до исторических романов), написанных на папирусах демотикой. Особое внимание саисские цари уделяли восстановлению и реконструкции древних памятников архитектуры, в первую очередь пирамид в Гнзе и Саккара; они стали пионерами дела, которое получило продолжение лишь в Службе древностей Египта. Саисский ренессанс часто сравнивают с европейским, но не следует забывать о существенном различии: этот ренессанс стал не исходной точкой нового расцвета, а последней точкой за безвозвратно ушедшим.

В 525 г. до н. э. в Египет вторгся во главе огромного войска персидский царь Камбиз, захвативший до этого почти весь Ближний Восток, и в битве под Пелусием (нынешняя Фарама) в Дельте разбил царя Псамметиха III; вскоре после этого он захватил и Мемфис. Камбиз принял титул фараона, и Египет стал сатрапией персидского царства; персидские цари, которые у Манефона фигурируют как XXVII династия, безжалостно его грабили. Египтяне защищались, однако все их восстания и бунты персы жестоко подавляли; в крови потопили они и большое восстание 486 г. до н. э., которое вспыхнуло после победы греков над ними при Марафоне, а также восстание 460 г. до н. э., на помощь которому был послан греческий флот. Достигло успеха лишь восстание 404 г. до н. э.; его предводитель Амиртей позднее провозгласил себя египетским царем. Нам известно о нем очень мало (не сохранилось даже иероглифической записи его имени), у Манефона он фигурирует в качестве единственного правителя XXVIII династии. Спустя пять лег его сверг военачальник Неферит, основавший XXIX династию (399–380 годы до н. э.). Четыре его преемника правили в эпоху, отмеченную новыми натисками персов. Египетские правители пытались противоборствовать им — в союзе с греками Афин, Спарты и Кипра. Эту политику продолжали и цари XXX династии, резиденцией которых был Себеннит (ныне Саммануд) в Дельте. Их было трое: Нектанеб I, Тахос и Нектанеб II. Последний вступил в борьбу с персами, но в 343 году до н. э. ему пришлось уступить превосходящим силам противника. Нектанеб II оказался последним египетским царем египетского происхождения.

Новая персидская оккупация натолкнулась на ожесточенное сопротивление. Остатки войска при содействии добровольцев защищали города и храмы от разграбления, нападали на персидские гарнизоны, по эти разрозненные акции всякий раз заканчивались неудачей. В 338 году до н. э. вспыхнуло большое восстание в Дельте под предводительством местного властителя Хабабаша, однако египтяне потерпели такое поражение, что больше уже не оправились. Оставалось надеяться лишь па то, что их освободят греки. Последним и без того пришло время свести с персами старые счеты. Надежды египтян оправдались осенью 332 года до н. э., когда после ряда побед над персидскими войсками в Египет вступил Александр Македонский. Его встретили как освободителя, и персидский сатрап сдался без боя. Жрецы главного мемфисского храма бога Птаха тут же короновали его двойной короной Верхнего и Нижнего Египта. Оракул в оазисе Сива провозгласил его сыном бога Амона. Александр стал египетским царем, и Египет обрел нового властителя.

Александр ненадолго задержался в Египте, но успел снискать поддержку и симпатии всех, кто представлял для него интерес. Он восстановил правление в соответствии с египетскими традициями, к которым проявлял подчеркнутое уважение, вернул титулы вельможам и владения храмам, приказал восстановить все, что было разрушено персами, в западном устье Нила основал портовый город, дав ему свое имя. Принес он и ритуальную жертву мемфисскому священному быку Апису, предшественника которого персы убили, словом, вел себя как настоящий фараон. Укрепив свою власть, он доверил управление страной своим военачальникам и отправился на Восток, дабы завоевать Персию, что ему, как мы знаем, полностью удалось. В Египет он вернулся уже после смерти — в золотом саркофаге.

С правлением Александра в Египте началась эпоха великих перемен. Новое царство было лишь продолжением Среднего, хотя и на ином уровне, а Среднее продолжением Древнего; теперь же все историческое развитие страны получило иное направление. Из страны, окруженной пустынями, Египет превратился в средиземноморское государство с большим морским флотом; из страны, потерявшей свою военную мощь, превратился в перворазрядную военную державу; и в его закоснелом экономическом и общественном строе произошли структурные изменения, благодаря которым он приблизился к более зрелой и исторически более прогрессивной Греции. Сверх того Египет стал новым и блестящим центром культуры; правда, уже не столько египетской, сколько греческой. Одновременно Египет изменился и в этническом отношении; его города и деревни заполнили греческие колонисты, частично смешавшиеся с местным населением, так что наряду с греками и египтянами образовалась значительная прослойка грекоегиптян. Впрочем, все это произошло уже при преемниках Александра, которые для Египта были «фараонами», а для остального мира — эллинскими царями.

После смерти Александра в 323 году до н. э. власть над Египтом захватил его полководец Птолемей; сначала он правил от имени сводного брата Александра Великого — Филиппа Арридея — и Александра II, родившегося после смерти отца, а после их смерти — уже единолично. В борьбе с другими претендентами на престол он удержал власть в Египте за собой и распространил ее на многие другие страны Восточного Средиземноморья. В 305 году до н. э. он провозгласил себя царем и основал династию, правившую свыше четверти тысячелетия; для своих египетских подданных он принял имя Сетепэн-Ра Мериамон («избранник Ра, любимец Амона»), в историю же вошел как Птолемей I Сотер («Спаситель»). При его первых двух преемниках Египет был ведущей державой эллинистического мира и процветал: при третьем — международное и внутреннее положение Египта из-за династических споров пошатнулось; последующие уже не удержали ни иноземных территорий, ни власти внутри страны, которой их лишили жрецы. Последней представительницей династии Птолемеев на египетском троне была Клеопатра VII, вероятно самое известное лицо египетской истории после Рамсеса II Великого и Эхнатона. Всеми средствами, которыми Клеопатра обладала как царица и как женщина, она пыталась отстоять независимость Египта; не колеблясь она посягнула на жизнь двух своих братьев и соправителей, мешавших ее замыслам; была любовницей сначала Цезаря, а затем Антония; пробовала одолеть Августа флотом, армией и женскими чарами. Когда же все это не принесло успеха, Клеопатра в 30 году до н. э. покончила с собой. С ее смертью Древний Египет исчез с карты как самостоятельное государство. Победоносный Август превратил его в римскую провинцию.

При Птолемеях Египет уже не был «Древним Египтом», хотя вновь мог бы похвастать мощью и славой, как в давние времена великих царей. С точки зрения культуры он все больше превращался в «греческий Египет», ибо изначальная египетская культура не способна была разорвать путы своих традиций.

В ту пору, когда в Александрии Эвклид, а затем Архимед Сиракузский достигли такого уровня развития математических наук, который оставался непревзойденным до наступления Нового времени, египетские математики пользовались устаревшими правилами; в ту пору, когда Герофил и Эрасистрат своими анатомическими исследованиями подняли медицину на небывалую высоту, египетские врачи лечили с помощью древних магических заклинаний; а некогда прославленные египетские астрономы не способны были разобраться даже в противоречиях между солнечным и гражданским годом. В литературе и поэзии тогдашние египтяне могли противопоставить эпиграммам Каллимаха, буколикам Феокрита, мимам Геронда и т. д. лишь копии древних папирусов да непритязательные рассказы. Преемники Птолемея построили много храмов древним египетским богам, например, храм богини Исиды на острове Филе, храм Хора в Эдфу, храм Хнума в Эсне, храм богини Хатор в Дендере, храм Себека и Хорура («Хора великого») в Ком-Омбо; их архитектура при всем уважении к местным традициям обнаруживает греческое влияние, а украшающпе их рельефы — творческий упадок египетских мастеров.

В пору римского господства Древний Египет, отягченный грузом своей трехтысячелетней истории, погружался в тьму веков, как огромный, потерпевший крушение корабль. Были периоды, когда он экономически процветал: правда, лишь в качестве «житницы Рима». Выли и такие периоды, когда его народ бунтовал, но боролся он скорее против эксплуатации, чем за «египетский Египет». Под римским владычеством Египет пробыл по 395 года н. э. При разделе империи он достался византийским императорам, у которых его в 640–642 годах отвоевали арабы.

Падение Древнего Египта было медленным и ненасильственным. Его устаревший экономический и общественный строй тормозил развитие страны и не выдержал конфронтации с тем новым и более прогрессивным строем, который создали на его почве греки. Вместе с пережитками древнего общественного строя исчезал и Древний Египет. Он не пал в бою, не пал на колени; диагноз его смертельной болезни иной: он исчерпал свои силы, был слишком стар. И в конце концов воды истории над ним сомкнулись. Когда это произошло? Историки расходятся во взглядах на этот вопрос. Некоторые полагают, что Древний Египет сходит со сцены вместе с Манефоновыми «тремя царями из Себеннита» в 343 году до н. э.; но это явно слишком ранняя дата. По мнению других, конец истории Древнего Египта датируется смертью Клеопатры в 30 году до н. э., когда он утратил самостоятельность; но безусловно Египет жил дольше. Как считают третьи, конец его существованию положила административная реформа императора Диоклетиана (293 год н. э.), разделившего его на шесть провинций, которые составили новую административную единицу Римской империи — диоцез Египет; тогда-то название «Египет» действительно исчезло с карты. Ряд историков связывают конец Египта с тем «ударом из милосердия», который нанес ему в 383 году н. э. император Феодосии I, запретивший культ древних богов. Есть и такие, что отодвигают эту дату до 642 года, но к тому времени Древний Египет был уже в самом деле давно мертв.

Несомненно, более правильным было бы считать его концом тот момент, когда наступил качественный переворот в развитии его экономической и социальной структуры; но точную дату тут определить трудно.[45]

Однако как-то мы должны завершить свой экскурс в историю Египта. Начало ее исчисляют примерно с 3000 года до н. э., т. е. с того времени, когда возникли первые памятники иероглифической письменности. Воспользуемся и мы этим критерием, сколь бы формальным он ни казался, и ограничим историю Египта датой, к которой относятся последние тексты, писанные иероглифами.

Последняя известная нам иероглифическая надпись находится в одном из самых очаровательных уголков Египта — на волшебном острове Филе, или Пилаке, «жемчужине Египта», где за старой Асуанской плотиной выступают из вод золотистые пилоны храма Исиды и колонны павильона Траяна с расправившими свои лепестки капителями. Сделана эта надпись 24 августа 394 года нашего летосчисления.

Глава VI

РЕЛИГИЯ. МУМИИ И ГРОБНИЦЫ

Три с половиной тысячелетия продолжался путь египтян по отрезку истории, называемому древностью, и при том темпе, в котором мы его прослеживали, многое нам приходилось отмечать лишь вкратце, а многое опускать. Но нас в первую очередь интересовали пирамиды, о них мы успели сказать кое-что существенное: когда их начали и когда перестали строить, кто и где приказал их построить, какой была их судьба в течение всего этого времени. Теперь нам следовало бы поговорить о том, почему их строили.

«Эти колоссальные постройки порождены спесью и сумасбродством фараонов», — читаем мы у одних авторов. «Пирамиды должны были наглядно показать, какая огромная власть сосредоточена в руках царя», — читаем у других. «Это монументы богатства Древнего Египта, концентрация неиспользованного избыточного продукта», — можно прочесть у третьих. В каждом из этих и им подобных ответов есть доля истины. Но некоторые цари не построили для себя пирамид, хотя были столь же могущественны и, несомненно, столь же спесивы и сумасбродны, как правители, их построившие. Да и с богатством дело обстоит не так уж просто: Египет Рамсеса II был, безусловно, богаче Египта Джосера или Хинджера, но, несмотря на это, Рамсес не оставил после себя пирамиды. В Месопотамии социальные условия были почти такие же, как в Египте, но царских гробниц, подобных пирамидам, там никогда не появлялось.

Выход из тупика, возникшего в результате всех этих недостаточно полных ответов и недостаточно обоснованных возражений, исследователи нашли после того, как поняли, что пирамиды были гробницами властителей, считавшихся богами, т. е. постройками религиозного характера. А значит, после того как они научились ориентироваться в одной из самых таинственных сфер жизни Древнего Египта — в сфере религиозной, и притом еще в наиболее темном ее уголке — в представлениях о загробной жизни. Конечно, пирамиды — продукт экономического базиса и политической надстройки Древнего Египта, это несомненно. Но тем не менее ключ к их пониманию лежит в той сфере идеологической надстройки, которую мы именуем египетской религией.

Египетская религия кажется нам совокупностью самых невероятных представлений — столь фантастических, запутанных, а иногда и абсурдных, что мы начинаем испытывать нечто вроде галлюцинаций. Во взглядах на нее сходятся христианин, мусульманин, правоверный иудей, и в редком согласии с ними — даже атеист, более того — во взглядах на нее сходятся люди космического века (если они не мистики) с людьми древнего мира (если они не египтяне). Ассирийцев и персов эта религия провоцировала на жестокости, иудеи ее осуждали, римляне относились к ней саркастически, греков она поражала как нечто «чуждое и непривычное». Хотя греки и уважали египтян больше всех других народов мира, но и они не понимали, как эти мудрые люди могут поклоняться быкам, кошкам, крокодилам, баранам и т. п. и считать их богами, так же как своих царей.

При этом они еще многого не знали из того, что известно нам относительно египетских представлений о загробной жизни, по сравнению с которыми обожествление царей и животных — дело довольно простое.

Мир египетских богов и культов и после расшифровки иероглифов очень долго оставался лабиринтом загадок. Шампольон, специально изучавший египетскую религию, во многих случаях дал ошибочные объяснения; в свете полученных позднее данных не выдержали проверки и труды его прямых преемников. При этом никто из них не мог пожаловаться на недостаток источников, ибо подавляющее большинство египетских письменных памятников составляют как раз религиозные тексты. Но понять в них большей частью удавалось лишь слова, а не сущность. Один из египтологов привел такое сравнение: «Я знаю, что такое ростбиф, где находится Бретань и кто был Шатобриан, но что такое бретонский ростбиф а ля Шатобриан, мне должен объяснить официант». Когда египтологи наконец поняли смысл слов, содержавшихся в религиозных текстах, они пришли к выводу, что древние египтяне поклонялись множеству верховных богов, которые, в свою очередь, имели разные имена, а некоторые даже назывались по-разному утром и вечером. До сих пор в этих текстах есть места, трудно поддающиеся пониманию из-за обилия символов и неясных намеков, в них есть фразы и пассажи, которые наверняка были непонятны даже древним египтянам. Дело в том, что возникли они в результате механического переписывания образцов религиозных текстов тысячелетней давности и, поскольку касались погребального ритуала, никто их особенно не проверял. В одном месте выпало слово, в другом неправильно написали знак; как можно судить по некоторым искажениям, писец подчас явно не понимал, что пишет. Примерно так нынешний арабский ремесленник, изготавливающий сувениры, наносит на разные ушебти и скарабеи знаки, которые почитает за иероглифы.


Их величества пирамиды

Египетские боги и богини. Слева направо: Амои, Птах, Хатор, Иснда, Осирис


Приведем в качестве примера три вполне понятных отрывка из религиозных текстов, где говорится о верховном боге (с пояснительными дополнениями 3. Жабы). Первый написан жрецами из Мемфиса: «В (символическом) воплощении бога Атума существует [в действительности] нечто подобное мысли [сердцу] и нечто подобное слову [языку]. Но велик Птах, который дал [жизнь] всем богам, то есть их духу, посредством этой [своей] мысли, из которой вышел Хор. В сущности [своей] тождественный с Птахом… Его Девятка богов[46] перед ним как зубы и губы, которые отвечают семени и рукам Атума, ибо Девятка Атума возникла посредством его семени и пальцев. Но Девятка [в сущности своей] является тем, что являются зубы и губы в этих устах, которые назвали имена всех вещей и из которых возникли [как слова] бог Шу и богиня Тефнут… и так было установлено и познано, что его сила больше, чем сила всех остальных богов».

Таким образом, мемфисские жрецы считали верховным богом, творцом других богов, людей и вещей, Птаха, в то время как фнванские жрецы провозглашали верховным богом Амона: «Тот, который возник в самом начале, Амон, который возник первый, тот, сущность кого никто не познал! Не было бога, который бы возник до него, ни одного другого бога не было одновременно с ним… Он не имел матери, что дала бы ему имя, он не имел отца, который бы его сотворил и сказал:

„Это был я!“ Все остальные боги возникли уже потом, после того, как он сам собой положил начало».


Их величества пирамиды

Египетские боги и богини. Слева направо: Ра, Анубис, Нут, Хнум


Если же верить жрецам из Она (Гелиополя), творцом всего сущего и себя самого был верховный бог Атум; а согласно Эхнатону, верховным богом был солнечный диск Атон. По утверждению жрецов из храма бога Хнума в Эсне (Латополе), «Хнум сотворил четвероногих дыханием своих уст, выдохнул растения на лугу, сотворил быков, чтобы они оплодотворили коров, и оживил луга стадами… Дал возникнуть птицам, чтобы они кружили по небу и бегали по земле, погрузил рыб глубоко под воду и все же дал их жабрам жизнь и гадов сотворил в их норах. Люди, скот, птицы, рыбы, гады, скорпионы — все творение его рук, и сотворенное им пребудет вечно. Он сотворил их всех на гончарном круге. Он зовется их отцом, ибо он тот, кто их изначально сотворил».

Как могли возникнуть у людей такие представления? Как одни могли предлагать их другим и еще всячески варьировать? Как другие могли всему этому верить? Как удавалось верующим египтянам разобраться во всех этих противоречиях и хитросплетениях? И как разобраться в них сегодня неверующим неегиптянам?

«Воистину огромная духовная пропасть отделяет нас от древних египтян, — писал египетский ученый Закарня Гонейм. — Но если мы хотим понять назначение и смысл древнеегипетских памятников, нам нужно попытаться перебросить через эту пропасть мост».

Толкование египетской религии начинают обычно словами Геродота. Он был к ней на два с половиной тысячелетия ближе нас, видел ее еще в действии, оставил о ней подробные сведения. Но будем осторожны: в его времена эта религия находилась уже в позднейшей фазе развития и была до такой степени закоснелой (если не сказать — выродившейся или пришедшей в упадок), что от ее сущности осталась лишь форма, первоначального смысла которой не знали даже жрецы, не говоря уж о народе. При этом многого Геродот так и не узнал, о многом получил неверную информацию.

Согласно Геродоту, египтяне — «самые богобоязненные из всех людей». Ведь он обнаружил у них наибольшее число богов, самые великолепные храмы, самые торжественные обряды и самое строгое соблюдение религиозных предписаний. Его поразило, что не все египтяне почитают одних и тех же богов, а с культом животных связаны различные обычаи. «Трупы кошек отвозят в город Бубастис, бальзамируют и погребают там в священных покоях. Собак же хоронят каждый в своем городе в священных гробницах. Так же, как собак, хоронят ихневмонов; землероек же и ястребов отвозят в город Буто, а ибисов — в Гермополь (…) в иных областях Египта крокодилы считаются священными, а в других — нет, и с ними даже обходятся как с врагами. Жители Фив и области Меридова озера почитают крокодилов священными. Там содержат по одному ручному крокодилу. В уши этому крокодилу вдевают серьги из стекла с золотом, а на передние лапы надевают кольца. Ему подают особо назначенную священную пищу и, пока он живет, весьма заботливо ухаживают за ним, а после смерти бальзамируют и погребают в священных покоях. Жители города Элефантины, напротив, не почитают крокодилов священными и даже употребляют их в пищу (…). Гиппопотамы в Папремитском округе считаются священными, а в остальном Египте — нет (…). В реке (Ниле) водятся также выдры, которых почитают священными. Из рыб у египтян считаются священными так называемый лепидот и угорь. Эти рыбы, как говорят, посвящены Нилу. Из птиц они почитают лисьих гусей (…) египтяне воздают (…) великие почести ибису».[47]

Этот давний перечень священных или даже божественных животных, несмотря на свою обширность, еще не полон. В Бубастисе, где в самом деле было обнаружено кладбище со скелетами священных кошек, поклонялись божественной львице, в Тисе (Тине) — божественному волку, в Буто — обожествляемой кобре, в Фивах — священному барану, в Мендесе — священному аисту, в Пермеджеде (Оксиринхе) — рыбе-оксиринху, в Дендера — обожествляемой корове и т. д.; коровам и баранам оказывали божеские почести и в других городах. В Мемфисе почитали священных быков, саркофаги которых нам известны по Серапеуму в Саккара, найденному Мариеттом. О культе этих быков мы информированы лучше всего; это был самый богатый и торжественный культ, какого когда-либо удостаивалось животное. Мемфисский бык Апис считался «служителем бога Птаха» и символом плодородия; он жил в священном хлеву прямо в главном храме, где за ним ухаживали специальные жрецы. После смерти быка бальзамировали и хоронили с соблюдением сложного торжественного церемониала и при огромном стечении народа. Жрецы после этого отправлялись искать его преемника. «Новорожденным Аписом» признавался только черный бык, у которого на лбу было белое пятно в форме треугольника, под языком — нарост в виде скарабея, на хребте — пятно, напоминающее орла, на хвосте — двухцветная шерсть и т. д.; этих признаков якобы было около тридцати. Когда такого быка наконец находили, что, несомненно, было довольно нелегким делом, его торжественно препровождали в вычищенный священный хлев, где он жил с гаремом специально отобранных коров до самой смерти. Последний из них дожил до того момента, когда над Египтом был поднят крест.

Однако культ животных в Египте был составной частью всеобщего культа природы. Такие же почести воздавали египтяне деревьям и растениям; самым большим почетом пользовались сикоморы и лотосы, несколько мест было специально отведено под священные рощи. Такие же почести воздавали египтяне и воде; дождь они почитали как «слезы из глаз бога Ра» или как «плач богини Исиды», рядом с храмами создавали «священные озера»; божеские почести оказывали животворной силе Нила, «реки, сотворившей все, что разливается, дабы давать жизнь». Богом считали и почву, и ее плодородную силу — «отца Геба»; из неорганической природы более всего почитались заостренные камни, из которых, вероятно, возникли бенбенеты,[48] или обелиски. Культ природы отразился и в оформлении египетских храмов: колоннам придавали форму стилизованных пальм и связок стеблей лотоса или папируса, нижние части стен украшались растительным орнаментом, внутренность храма уподоблялась ночному пейзажу на Ниле. Обожествлялись и небесные тела, в первую очередь Солнце, культ которого принадлежит к числу самых древних и наиболее распространенных не только в Египте, но и на всем Ближнем Востоке.

Можно дать вполне удовлетворительное объяснение возникновению и распространению всех этих культов. Легче всего это сделать относительно Солнца: люди видели в нем, с одной стороны, загадочную и грозную стихию огня, которой все должны страшиться, с другой — источник света и тепла, необходимый всему живому на земле и заслуживающий благодарного поклонения. Что касается культа животных, то одни считали нужным задобрить крокодилов и змеи, ибо те были опасны; другие обожествляли коров или кошек, ибо те были полезны (кошки главным образом из-за вездесущих мышей); третьи, наконец, почитали птиц и жуков, ибо те были безвредны. В каждом таком культе существовала своя логика, меньше всего ее в приписывании сверхъестественных свойств различным предметам, фетишам и тотемам, но ведь в религии часто встречаешься с вещами, логически необоснованными.

Более сложная проблема — большое количество египетских богов и возникновение многобожия; решение этой проблемы оказалось по плечу лишь египтологам нашего века. Роль Колумбова яйца сыграл исторический подход, т. е. изучение эволюции египетской религии от древнейших времен до падения Египта под натиском христианства. Кочевые племена, которые постепенно оседали на берегах Нила, вместе с шатрами и оружием приносили и свои религиозные представления; большей частью они обожествляли животных и растения. Некоторые из этих культов отмерли, другие удержались и после образования номов, даже после объединения всего Египта; таким образом, на пороге исторической эпохи количество божеств было достаточно велико и со временем еще увеличилось. Одни и те же боги часто имели различные имена; например, бог Солнца как «восходящее Солнце» назывался Хепрер, как «Солнце в зените» — Ра, как «Солнце перед закатом» — Атум; по-разному назывался в Мемфисе и в Фивах бог, охраняющий место погребения. Сколько богов создали египтяне, трудно сказать. Рамсес II, заключая мир с хеттским царем Хаттушилем III, клялся «тысячью египетских богов». На этот раз он, кажется, не преувеличивал. В подробных исследованиях о египетской религии, например в книге У. Беджа «Боги древних египтян» (Лондон, 1904), мы можем найти около двух с половиной тысяч имен.

Интересно отметить, что в больших религиозных центрах первоначально воздавались почести относительно небольшому числу богов. О позднейшем увеличении их числа позаботились жрецы, которые, очевидно, претендовали на то, чтобы обеспечить свои храмы богами со всеми основными функциями, и создавали некие комплексы богов, «божественные девятки», «восьмерки» и т. п. Образцовое девятибожие родилось в Оно (Гелиополе). Во главе его стоял бог Солнца и творец всего сущего Атум, за ним следовали его дети Шу (бог Света и Воздуха) и Тефнут (богиня Влаги и Дождя), далее — его внуки Геб (бог Земли) и Нут (богиня Неба), затем две пары его правнуков — Осирис и Исида и Сет и Неф-тида. Все эти родственные пары в соответствии с нравами египетских богов (а зачастую и властителей) были одновременно супругами; из их потомков самым значительным был сын Осириса и Исиды Хор. Абидосская группа состояла из семи богов, гермопольская — из восьми, фиванская — из пятнадцати. Большинство же храмов довольствовалось обычной «божественной троицей».

Боги отдельных городов и областей в принципе были равноправны. Но бог столичного города, как правило, имел самый красивый и богатый храм и постепенно становился главным или верховным богом всей страны. Подобные тенденции проявлялись и в общеегипетском масштабе. Первое подтверждение этому находим в начальном периоде истории Древнего царства. Когда столицей объединенного Египта стал Мемфис, ведущее положение занял мемфисский бог Птах, а затем под влиянием близлежащего Она (Гелиополя) тамошний бог Солнца Ра, с которым слился Атум. Усиление могущества Гераклеополя при IX и Х династиях укрепили позиции главного гераклеопольского бога Херишефа. В Новом царстве, когда политический центр Египта переместился в Фивы, место верховного бога занял Амон, до этого почти неизвестный, позже, в свою очередь, с ним слился бог Ра. В последние века перед началом нашего летосчисления стал первенствовать александрийский бог Серапис, которого создал Птолемей I Сотер, соединивший двух египетских богов (Осириса и Аписа) и трех греческих (Зевса, Асклеппя и Диониса); его культ должен был стать религиозной цепью, призванной приковать к македонской династии ее египетских подданных. Единого бога, заменившего всех остальных, Египет обрел в середине XIV века до н. э. в результате реформы Эхнатона; хотя культ этого бога был связан с традиционным культом солнца, в конечном счете он, как мы уже знаем, не удержался. Египетская религия с самого начала и до конца была глубоко политеистической, такой она оставалась и в ту пору, когда уступила христианству. Рухнула египетская религия с поразительной быстротой: ее корни были подорваны греческим влиянием, и в народных массах она, очевидно, давно уже потеряла опору, а на последнем этапе существования — даже в собственных жрецах.

Египетские боги никогда не теряли своей генетической связи с явлениями природы. Египтяне почитали их либо во всех, либо в избранных животных, растениях и т. д. и именно так их изображали. Человеческое обличье эти боги обрели довольно поздно и в основном лишь наполовину. Их статуи и изображения были творениями фантазии, для которой не составляло трудности соединить человеческое тело с головой сокола, льва или крокодила, заменить человеческую голову жуком и украсить ее бараньими рогами, придать фигуре бога совершенно неестественную позу. Но одновременно они служат и свидетельством недостатка фантазии, ибо тысячелетиями повторяются в неизменных шаблонных формах, без малейшего изменения и похожи друг на друга как две капли воды; это же относится и к божественным символам. Некоторых же богов мы находим в столь неожиданных подобиях и соединениях, что наш современный разум порой не способен их объяснить.

Например, бога Солнца египтяне изображали в виде красного диска; это просто и ясно. Иногда они обводили этот диск стилизованным телом кобры или придавали ему крылья коршуна, и это легко понять, ибо кобра была богиней-охранительницей Нижнего Египта, а самка коршуна — богиней-охранительницей Верхнего Египта. Изображали его и в виде летящего сокола, что также можно без труда объяснить; во-первых, солнце стоит высоко, а сокол летает выше других обитающих в Египте птиц, во-вторых, сокол был древним символом бога Солнца и света Хора, который был отождествлен с богом Солнца Ра. Но почему его изображали в виде скарабея и почитали в этом подобии? Попробуем разобраться. Во-первых, солнце — шар, движущийся по небу, а по земле подчас движется шар, который толкает или катит перед собой скарабей. Далее — если солнечный шар движется по небу, должна существовать сила, которая является причиной этого движения. И, наконец, когда по земле движется упомянутый шар, то причиной его движения является скарабей. Из этого вытекает, что причина движения солнечного шара — тоже скарабей или — если хотите — его сила. Этот небольшой логический курбет, как и различие между небесным огнем и навозным шариком, не смущал египтян. Сознание сродства скарабея с солнцем объяснялось присущей им верой в то, что и солнце и скарабей рождаются сами по себе. Египтологам потребовалось немало усилий, чтобы установить все эти взаимосвязи; в научных публикациях они объясняют все это несколько сложнее и со ссылками на египетские источники.

Нам известны и другие изображения солнца, например, в виде маленького мальчика, сидящего на теленке; судя по надписям, оно якобы подобно маленькому теленку с чистой мордочкой, а почему — мы не знаем. Нужно также сказать, что кроме теории, по которой движущей силой солнца является скарабей, египетские теологи создали и другие, более сложные. Согласно наиболее распространенной из них, в распоряжении бога Солнца были две ладьи, с востока на запад он плыл по небу в «дневной ладье», а с запада на восток под землей — в «ночной ладье». При этом его сопровождали различные боги, а сам он каждый час менял свое обличье: в первый час плавания он был стоящим ребенком, во второй час — юношей, сидящим на троне, в третий — грифом на цветке лотоса и т. д.; какое-то время он имел даже обличье человека с двойным телом на манер сиамских близнецов, да еще с четырьмя бараньими головами… Религиозная фантазия египтян действительно была безграничной.

Как нам известно, богами были и египетские цари — как при жизни, так и после смерти. «Если египтяне превратили в богов крокодилов, змей, жуков, солнце и даже существа, порожденные их фантазией, почему бы им не превратить в богов и своих царей?» Подобное заявление вполне правомерно, однако вопрос стоит не так. Положительный ответ стер бы качественное различие, которое тут существует. Обожествление правителей имело прежде всего политическую подоплеку: оно должно было упрочить и поднять авторитет царей и всего государственного аппарата (включая хозяйственно-административный и податной), который они олицетворяли. Царя, который был богом, надо было и слушаться как бога; приказ рыть каналы, служить в царской армии, отдавать часть урожая и т. д. в этих условиях становился государственным установлением и божественным повелением. Неподчинение такому приказу было равносильно нарушению не только светских, но и предписанных богами законов, а бунт против царя расценивался как бунт против бога, что должно было повлечь за собой самые тяжелые последствия как на этом, так и на том свете. Таким образом, обожествление египетского царя освящало его деспотическую власть, а тем самым и бесправие его подданных, помогало веками сохранять существующее общественное устройство и все его классовые противоречия, превращало египетское государство в создание божье и образец совершенства.

Но так же как и при прочих культах, египтяне не были едины и в почитании своих царей. Народные массы не раз восставали против них, а сановники не раз избавлялись от царя с помощью топора или яда. Хотя он был «богом, правящим вечно», а они — «самыми богобоязненными из всех людей».

Из всей египетской религии мы лучше всего знаем ту ее сторону, которая касается представлений о загробной жизни. На этот счет в нашем распоряжении имеется несметное множество свидетельств и художественные памятники, относящиеся ко всем периодам египетской истории. Согласно им, основные представления о загробной жизни у египетского населения сформировались еще в доисторический период, а в последующие тысячелетия они претерпели лишь незначительные изменения. Некоторые из этих представлений в различных модификациях перешли в христианство, иудаизм и ислам. Следы их мы да сих пор без труда находим в Египте.

Древние египтяне верили, что смерть означает не конец человеческого существования, а лишь переход в иной мир. В этой вере они не были ни одиноки, ни оригинальны, ее источники — жажда жизни и страх перед смертью — свойственны почти всем людям. Но египтяне имели собственные представления о том, как этот иной мир выглядит, и о жизни человека в этом мире, особенно о том, как умерший человек, несмотря на это, может продолжать жить. И главное, жить вечно, и даже лучше и счастливее, чем на земле.

Загробную жизнь египтяне представляли себе как продолжение земной. Они создали мир, который встречает человека за порогом смерти, по образцу и подобию нашего мира. Только все в нем было соответственно улучшено: поля давали более богатый урожай, а хлеба были в рост человека; на том свете человека ждало обилие еды и питья, а кто тяжко трудился на этом свете, на том исполнял легкую работу или вовсе не работал; у каждого был свой слуга или несколько слуг, в загробном царстве не существовало ни грабителей, ни воинов, там царил вечный мир. Крестьянин оставался крестьянином, плотник — плотником, писец — писцом, но каждый из них жил лучше; вельможи и жрецы были еще богаче. Хотя человека в том мире тоже поджидали испытания и опасности, но у него было гораздо больше сил для их преодоления. Весь загробный мир был некоей нематериальной репродукцией реального мира, и мертвые превращались как бы в духов; а сам этот мир находился под нашим, т. е. в преисподней. К этим представлениям египтяне пришли во времена Среднего царства, а ранее они, по всей видимости, помещали свой загробный мир над нашим миром, плавали с богом Солнца по небесному океану или жили на немеркнувших звездах. Имеются достоверные свидетельства лишь о том, что эти древнейшие представления применимы к загробной жизни царей.

Решение египтянами проблемы жизни человека после смерти кажется теперь, когда мы можем сопоставить его с религиозными представлениями христиан, иудеев, мусульман (и представителей других верований, не подвергшихся египетскому воздействию), довольно простым и примитивным. Но для египтян, живших пять, шесть и более тысяч лет назад, это можно считать поразительным открытием. Вероятно, исходя из того, что человек обладает физическими и интеллектуальными способностями, они пришли к выводу, что его сущность состоит из двух основ — материальной и нематериальной. Материальной основой они считали человеческое тело, нематериальной — то, что в обычной религиозной терминологии зовется «душой» и что они называли «Ах», «Ба» и «Ка». Со смертью, согласно их представлениям, погибает лишь материальная основа человека; нематериальной основы, к которой относится и имя, смерть не касается. Следовательно, «душа» человека может жить вечно, правда, если для этого созданы соответствующие условия.

«Ах», «Ба», «Ка» — довольно сложные понятия, для которых у нас нет точных эквивалентов, ибо они не соответствуют нашей системе представлений; даже египтологи не могут прийти к полному согласию при их истолковании. «Ба» означало, вероятно, примерно то же, что «чистый дух», т. е. та часть нематериальной основы человека, которая могла в любое время покинуть мертвое тело и могилу и свободно передвигаться куда угодно. «Ах» представляло («воплощало») духовные силы человека и, видимо, было теснее связано с его телом. «Ка» было самым важным из этих трех понятий, и для его характеристики мы воспользуемся высказываниями нескольких признанных исследователей. Г. Масперо видел в нем «духовного двойника» человека, Дж. Г. Брэстед — «гения-хранителя», Г. Штейндорф — «бодрствующий дух», А. Эрман — «жизненную силу», А. X. Гардинер — «духовную сущность». По мнению Я. Черного, это понятие иногда соответствовало нашему понятию «личность» или «индивидуальность», иногда — «душа», «характер», а порой и понятиям «судьба», «положение», чаще же всего и в наиболее широком смысле его можно было истолковать как «дух-хранитель человека». Это «второе я» человека сопровождало его в течение всей жизни, а после его смерти продолжало жить, требовало, чтобы ему делали жертвоприношения в виде продуктов питания и напитков (иначе оно могло погибнуть). Египтяне никогда эти три понятия не разъединяли, особенно «Ба» и «Ка», понятие «Ка» они часто использовали и в переносном смысле. «Дом Ка» был одним из названий гробницы; служителем «Ка» назывался жрец, который совершал погребальные обряды; «отправиться к своему Ка» означало «умереть».

Основным условием загробной жизни египтяне считали сохранение тела умершего: для того чтобы человек мог жить после смерти в своей нематериальной сущности, должна быть сохранена его материальная сущность.

Как египтяне пришли к этому убеждению, нам неизвестно, вероятно, их привели к нему обнаруженные и сухом песке хорошо сохранившиеся трупы; согласно археологическим исследованиям вера эта утвердилась еще в доисторические времена. Отсюда проистекает развившаяся впоследствии особая забота о теле умершего, которая проявлялась прежде всего в двух формах: во-первых, в бальзамировании трупов и, во-вторых, в помещении мертвых в надежные гробницы, чтобы оградить их от гиен и грабителей. И тому и другому египтяне уделяли необычайное внимание; ведь если бы с телом умершего что-нибудь случилось, его «Ка», а также «Ба» и «Ах» утратили бы материальную основу существования и человек умер бы и в своей нематериальной сущности, т. е. окончательно. Итак, дорогостоящее и помпезное погребение в Египте выражало не только пиетет по отношению к умершему, с которым мы встречаемся у всех народов; оно было обусловлено сложными представлениями египтян о загробной жизни; только исходя из этих представлений и можно понять подобный обычай.

Эти представления египтян и связанные с ними еще более сложные культы обоснованы мифом об Осирисе и Исиде. Миф этот очень древний, но литературную форму он обрел только во времена Среднего царства. Европейцам он стал известен еще до расшифровки иероглифов, из сочинения Плутарха «Об Осирисе и Исиде» (примерно начало II века н. э.). Сейчас мы имеем и его оригинал, он представляет собой один из эпизодов обширного повествования о борьбе богов Хора и Сета за власть над миром. История эта в той форме, в какой она сохранилась, весьма примечательна, она показывает египетских богов в совсем ином свете, чем мы знаем их по молитвам и гимнам. Когда, например, бог Сет угрожает трибуналу из девяти богов, призванному разрешить его спор с Хором, что он их всех перебьет, никто из них на это не реагирует; судя по всему, такая пустячная угроза никого не испугала. Обман, отсечение рук и головы, выцарапывание глаз и т. д. — обычные действия богов в отношении друг к другу. Однако сейчас нас интересует иное, хотя все сказанное выше характеризует как египетских богов, так и египетских властителей, ибо миф, как правило, отражает реальную картину мира.

Осирис, как мы знаем, был членом «Великой Девятки» гелиопольских богов, сыном бога Земли Геба и богини Неба Пут, правнуком Атума. Он стал первым властителем египтян, вывел их из животного состояния, сообщил им навыки крестьян и ремесленников, превратил их в цивилизованных людей. Но могуществу и авторитету Осириса завидовал его брат Сет. Он тщетно пытался отнять у подданных у брата и, в конце концов, решил его убить. Сет устроил в честь Осириса пир и, когда все уже были возбуждены, предложил ему побиться об заклад, что он не сможет поместиться в большом сундуке. Только Осирис лег в сундук, как Сет захлопнул крышку, забил ее гвоздями и с помощью своих приятелей сбросил сундук в Нил, а течение унесло сундук в море. Исида узнала об этом преступлении, долго искала и нашла мертвого Осириса. Тогда Сет разрубил труп Осириса на куски и разбросал по всему Египту. Но Иси-да постепенно разыскала, собрала части тела Осириса и с почестями его похоронила; перед тем она властью своих заклинаний соединила все части его тела и ненадолго вдохнула в них жизнь, чтобы Осирис оплодотворил ее и оставил потомка. Этим потомком и стал бог Хор, который после долгой борьбы, проходившей с переменным успехом, наконец победил Сета и в качестве законного наследника Осириса стал править миром. Осирис также не был забыт: верховный бог Атум-Ра послал бога Анубиса, стража мертвых и мест погребения, чтобы тот набальзамировал тело Осириса и исполнил обряды, которые обеспечили бы ему вечную жизнь. После завершения обряда Осирис или, точнее, его дух, охраняемый крыльями Исиды, спустился в преисподнюю и стал царем мертвых.

«Воистину, как живет Осирис, так живешь и ты», — читаем мы надпись в сотнях египетских гробниц. «Воистину, как не умер Осирис, так не умрешь и ты. Воистину, как не исчез Осирис, так не исчезнешь и ты». Па протяжении многих тысячелетий этот миф служил египтянам основанием для мумификации тел и гарантией вечной жизни. Для египетских царей этот миф представлял собой главный аргумент, позволявший им именовать себя «богами, правящими вечно», — они считали себя воплощением бога Хора на земле и бога Осириса — в загробном мире.

Мумифицирование усопших было распространено не только в Египте, но нигде оно не совершалось в столь давние времена, в таком масштабе и так успешно: сохранились египетские мумии, которым свыше пяти тысяч лет, но все же можно определить, что перед нами человек; на мумиях трехтысячелетней давности мы даже распознаем черты лица. В музеях мира сейчас находится несколько тысяч мумий, переживших (если так можно выразиться) не одно тысячелетие «охоты на мумий» — в древние времена ради драгоценностей и амулетов, запрятанных среди бинтов, в Средние века и в начале Нового времени ради магической силы, якобы присущей им и защищающей от дурного глаза. Еще в минувшем столетии во многих аптеках Европы продавались кусочки мумий, применяемые против кожных болезней и при переломах.

Удивительная сохранность египетских мумий вызывает всеобщее восхищение. Современные мумификаторы не поручатся за то, что даже искусственный климат и регулярный уход за набальзамированным телом позволят ему сохраниться более двух-трех поколений. Тщетно мечтают они узнать рецепты своих древнеегипетских коллег, ни один из которых не сохранился. Египтологи могут предоставить в их распоряжение лишь отрывочные сведения, например из папируса Ринда или папируса Эберса, где указано, что мумификаторы пользовались «водой из Абу» (Элефантины), «щелочными растворами», «нубийскими (эфиопскими) каменными ножами» и т. п., но все это мало чем помогает нынешним мумификаторам. Древние египетские химики, бесспорно, обладали знаниями, которые были бы небезынтересны и сегодняшним ученым-химикам. Но главной причиной сохранности мумифицированных тел являются не неведомые химические средства, а климатические условия Египта, особенно сухой, раскаленный солнцем воздух, препятствующий размножению микробов. Трупы, найденные в песчаных ямах на краю пустыни, так же хорошо сохранились, как набальзамированные тела, а иногда даже лучше, ибо избежали разлагающего воздействия смол, масел, клейких веществ и других химических соединений.

Наиболее подробные сведения о мумификации в Древнем Египте мы получили от Геродота, когда это искусство уже достигло своих вершин. «Для этого поставлены особые мастера, которые по должности занимаются ремеслом бальзамирования, — пишет он во второй книге своей „Истории“, — когда к ним приносят усопшего, они показывают родственникам на выбор деревянные раскрашенные изображения усопших. При этом мастера называют самый лучший способ бальзамирования, примененный при бальзамировании того, кого не подобает в данном случае называть по имени. Затем они предлагают второй способ, более простой и дешевый, и, наконец, третий — самый дешевый. Потом опрашивают (родных), за какую цену (и каким способом) те желают набальзамировать покойника. Если цена сходная, то родственники возвращаются домой, а мастера остаются и немедленно самым тщательным образом принимаются за работу».

Мумификация по первому классу осуществлялась с большой тщательностью. «Сначала они извлекают через ноздри железным, крючком мозг. Этим способом удаляют только часть мозга, остальную же часть — путем впрыскивания (растворяющих) снадобий. Затем делают острым эфиопским камнем разрез в паху и очищают всю брюшную полость от внутренностей. Вычистив брюшную полость и промыв ее пальмовым вином, мастера потом вновь прочищают ее растертыми благовониями. Наконец, наполняют чрево чистой растертой миррой, касией и прочими благовониями (кроме ладана) и снова зашивают. После этого тело на 70 дней кладут в натровый щелок. Больше 70 дней, однако, оставлять тело в щелоке нельзя. По истечении же этого 70-дневного срока, обмыв тело, обвивают повязкой из разрезанного на ленты висона и намазывают камедью (ее употребляют вместо клея). После этого родственники берут тело назад, изготовляют деревянный саркофаг в виде человеческой фигуры и помещают туда покойника. Положив в гроб, тело хранят в семейной усыпальнице, где ставят гроб стоймя к стене.

Таким способом богачи бальзамируют своих покойников. Если родственникам из-за дороговизны (первого) приходится выбирать второй способ бальзамирования, то (мастера) поступают вот как. С помощью трубки для промывания впрыскивают в брюшную полость покойника кедровое масло, не разрезая, однако, паха и не извлекая внутренностей. Впрыскивают же масло через задний проход и затем, заткнув его, чтобы масло не вытекало, кладут тело в натровый щелок на определенное число дней. В последний день выпускают из кишечника ранее влитое туда масло. Масло действует настолько сильно, что разлагает желудок и внутренности, которые выходят вместе с маслом. Натровый же щелок разлагает мясо, так что от покойника остаются лишь кожа да кости. Затем тело возвращают (родным), больше уже ничего с ним не делая.

Третий способ бальзамирования, которым бальзамируют бедняков, вот какой. В брюшную полость вливают сок редьки и потом кладут тело в натровый щелок на 70 дней. После этого тело возвращают родным».[49]


Их величества пирамиды

Мумификация по изображению на гробе Джедбастетиунфаха (Поздняя эпоха). Наверху усопший на столе для бальзамирования (столу придана форма льва), перед ним бог Анубис и жрецы. Внизу бальзамирование натроном и кедровым маслом


Хотя об этом и не очень приятно читать, но необходимо отметить, что в процессе бальзамирования трупы подвергались различным манипуляциям. Например, обычно волосы на голове коротко стригли, оставляя их только женщинам, при мумификации первого класса завивая, в остальных случаях склеивая. Глаза зашивали, но, дабы мертвый мог видеть, в глазные ямки клали самоцветы. Чтобы тело, освобожденное от внутренностей, не сплющивалось, наполняли его песком, опилками и рулонами полотна, пропитанного смолой; по остаткам такого «наполнения» путем химического анализа удалось установить сорта различных трав и лука. Внутренности хранили в так называемых канопах (Канобос — греческое название портового города, расположенного на месте нынешнего Абукира; отсюда торговцы древностями еще в античную эпоху вывозили эти сосуды в Европу). Помещались они в четырех канопах — отдельно печень, легкие, желудок и кишки, каждый имел крышку в виде одного из четырех сыновей бога Хора. Сердце покойного не трогали; по убеждению египтян, оно управляло всей телесной и духовной жизнью человека, было «его собственным внутренним богом», и, следовательно, мертвый не мог обойтись без него в царстве Осириса. От смерти до погребения, как свидетельствует Геродот, проходило семьдесят дней, которые нужны были не только для вымачивания тела в содовой щелочи. Согласно египетским источникам, столько времени требовалось Осирису и, естественно, каждому мертвому для воскрешения к новой жизни. Этот срок определили сами боги; он соответствовал периоду от захода до восхода над Египтом звезды Сириус.

Но мумификация не просто некий химический процесс, одновременно это и религиозный обряд. Помимо бальзамировщиков в нем принимали участие и представители различных жреческих специализаций: «писцы богов», «помощники Анубиса», «надсмотрщики над искусством (бальзамирования)» и прежде всего «жрецы-чтецы», декламировавшие над покойным предписанные обрядом тексты из священных книг. Особое внимание уделялось обертыванию трупа: бинты из тонкого полотна достигали в длину иногда сотни метров, и между отдельными слоями согласно строгим правилам помещались амулеты. Над сердцем клали каменного скарабея («сердечного скарабея»), на пальцы надевались трубочки, грудь прикрывали охранной дощечкой («пекторалем»), а лицо — пластической маской, которая передавала, несмотря на стилизованность, какие-то индивидуальные черты умершего (а иногда представляла собой и его точный портрет); среди амулетов обязательно должны были присутствовать «столб прочности» (по-египетски «джед») и «символ жизни» (анх, форма которого до сих пор сохранилась в коптском кресте). Только после всего этого покойника клали в гроб. Точнее, в первый гроб, имевший форму мумии. Этот гроб ставился во второй, тот, в свою очередь, в третий, а то и в четвертый, и все они затем помещались в каменный саркофаг, уже приготовленный к тому времени в гробнице.


Их величества пирамиды

Канопы — сосуды для внутренностей, вынутых при мумификации тела. Пробки имеют обличье «четырех сыновей бога Хора», т. е. Имсети (с человеческой головой), Хепи (с головой павиана), Кебехсенуфа (с головой сокола) и Дуамутефа (с головой собаки)


Такая мумификация обходилась недешево; дороги были амулеты, нагрудные дощечки и лицевые маски, дорога была красочная роспись, которой украшали каждый гроб, дорого стоило и само погребение. «Самый лучший», самый дорогой способ бальзамирования с соответствующим погребением мог позволить себе лишь вельможа или богач, «самый дешевый» — низший чиновник. Человеку же из народа приходилось довольствоваться лишь естественной мумификацией в сухом песке и гробом из досок или тростника. А то, что делалось с телом умершего царя, переходит все границы человеческого разума.

Говоря о мумификации, нельзя не упомянуть о том, что так же бальзамировались и священные крокодилы, змеи, птицы, быки (в Мемфисе до сих пор сохранился стол, на котором совершалась их мумификация). Рентгеновские снимки некоторых неповрежденных мумий показали, что иногда так мумифицировалось даже «абсолютное ничто». Вероятно, это были символические мумии людей, утонувших в Ниле или погибших в сражениях, а может быть, и фальшивые мумии — приманка дли грабителей гробниц. Забота о сохранении тела была в Древнем Египте поистине безграничной.

Мумии властителей эпохи Древнего и Среднего царств, интересующие нас более всего, не сохранились. Но нам известны мумии многих фараонов эпохи Нового царства, в том числе и таких могущественных и прославленных, как Тутмос III, Сети I, Рамсес II и Мернептах. Обнаружены они были при драматических обстоятельствах в июне 1881 г., когда представители Службы древностей и местные власти совместными усилиями заставили заговорить главу семейства грабителей гробниц, некоего Абд эль-Расула из Курны, на след которого случайно удалось напасть, и узнали от него место укрытия этих мумий. Сорок неповрежденных мумий царей и их приближенных нашел, спустившись в глубокую пещеру близ Дейр-эль-Бахри, ассистент Масперо Эмиль Бругш. Собственное судно Египетского музея доставило их в Каир, где они находятся в настоящее время.

«Корабль с царственным грузом сразу же по окончании погрузки отплыл в Булак, — пишет о последнем пути знаменитых мумий Масперо. — И тут мы стали свидетелями необычайного зрелища. Между Луксором и Куфтом по обоим берегам Нила сотни феллахов сопровождали судно, женщины распустили волосы и вымазали лица глиной, их жалобное пение доносилось к нам издалека, мужчины стреляли из ружей в честь мертвых царей своих предков… Еще жив Египет, видевший в своих властелинах богов».

Неужели Египет все еще видел в фараонах богов? В конце второго тысячелетия нашего летосчисления так же, как в начале второго тысячелетия до нашего летосчисления? В Каире Масперо пришлось изменить свою точку зрения. Дело в том, что портовый таможенник отказался пропустить груз. Он не знал, по какой статье тарифного кодекса взять за него пошлину. Масперо объяснил, что это мумии древних фараонов.

«К черту фараонов и их мумии! У меня на них нет таксы!» Лишь получив изрядный бакшиш, таможенник согласился осмотреть ввозимые предметы. Затем он обложил их пошлиной по статье, которая показалась ему наиболее подходящей: как за сушеную рыбу.

Итак, посредством мумификации сохранялась материальная основа человека, целостность которой, согласно верованиям древних египтян, была предпосылкой дальнейшего существования его нематериальной основы. Спустя семьдесят дней после смерти покойник восставал к новой жизни (что тем временем делали его «Ка» или «Ба» и «Ах», мы не знаем) и мог отправиться в страну вечности. Правда, при условии, что его правильно похоронили с соблюдением всех предписанных обрядов, установленных еще в доисторические времена. Судя по всему, египтяне считали погребение важным делом.

Не приходится завидовать египтянину, отправляющемуся на тот свет. Дух древнего грека или римлянина попадал туда без всяких затруднений, особенно если у него был обол для Харона, перевозчика через реку Стикс; душа христианина или мусульманина сразу возносится на небо. Египтянину же, чтобы попасть на тот свет, приходилось преодолевать настоящую полосу препятствий, изобилующую поворотами, ухабами, коварными ловушками, где на каждом шагу подстерегала опасность второй смерти. Со времен Древнего царства, когда путь этот вел к звездам, до нас дошли и могут служить источником информации «Тексты пирамид». Если верить им, нелегко пришлось даже царю Унису, хотя заранее было известно, что он достигнет цели. «Небо посылает дождь, звезды гаснут, лучники бегают в смятении, кости богов трясутся. Плеяды молчат, видя, как поднимается Унис, дух, тот, что есть бог… самый божественный из всех богов». Представления египтян времен Среднего царства о пути на тот свет известны нам по «Текстам саркофагов», в некоторых записях—надежности ради—имеется описание «обеих дорог», т. е. к звездам и в преисподнюю, да еще с картой того света. Больше всего подобных сведений сохранилось со времен Нового царства: в «Книге мертвых», часто с богатыми иллюстрациями, в специальной «Книге о вратах», через которые мертвый должен пройти, в «Книге о подземных пещерах», которых мертвый должен благополучно избежать, и, помимо всего прочего, в содержащей весьма конкретные инструкции «Книге о том, что есть в ином мире».

В этих произведениях не только заключен перечень опасностей, ожидавших мертвого на том свете, но и даны указания и советы, как их преодолеть. Кроме того, в них приведены гимны, исполнив которые перед теми или иными богами он мог снискать их расположение; титулы всех богов, дабы он не допустил ошибки, обращаясь к ним: указания, как убивать подземных крокодилов и змей; советы, как обойти сети подземных рыбаков; списки имен стражей всех врат, дабы покойный мог заговорить с ними, как со своими добрыми знакомыми; перечни всех их слабостей. Были в них магические заклинания, посредством коих мертвый мог обезвредить своих врагов, а сам обратиться в кого пожелает. Словом, в них было «все, что может пригодиться» во время пути на тот свет и жизни там по представлениям жрецов, мудро установивших это и возвещающих открывшуюся им истину прочим людям.

В качестве иллюстрации того, каким сложным был путь в иной мир и насколько беспомощным оказался бы мертвый без таких руководств, приведем отрывок из «Книги мертвых», изданной Лепсиусом в 1842 г. «Иди, входи во врата эти чертога обоюдной правды, — читаем мы вступление к торопливому обмену вопросами и ответами в 125-й главе, — ты знаешь нас.

— Пусть идет! — говорят они мне.

— Кто ты? — говорят они мне.

— Как имя твое?

— Я — растущий под лотосом и находящийся в маслине, вот имя мое.

— Иди немедленно! — говорят они мне. Я прошел по северному городу маслины.

— Что ты видел там?

— Бедро и голень.

— Что ты сказал им?

— „Я видел ликование в стане врагов“.

— Что они тебе дали?

— Пламя огня и кристалл.

— Что ты сделал с этим?

— Я зарыл их на берегу бассейна правды, как вечерние вещи.

— Что ты нашел там на берегу бассейна правды?

— Жезл из кремня — „податель дыхания“ — имя его.

— Что ты сделал с огнем и кристаллом после того, как ты похоронил их?

— Я возгласил. Я вырыл их. Я загасил огонь. Я сокрушил кристалл. Я создал озеро».[50]


Если умерший египтянин успешно завершал этот муть, если он знал названия карнизов всех врат и они его пропустили, если он знал названия порогов всех врат и они его пропустили, если он знал названия правой и левой стороны дверного оклада всех врат и они его пропустили и т. д., то он попадал в чертог Обеих истин, служивший местом «последнего суда». Посреди чертога сидел на троне сам бог Осирис, по обе его руки стояли богини Иснда и Нефтида, а перед ними располагался трибунал из сорока двух богов; если речь шла о значительном лице, являлся и бог Солнца Ра, занимавший место верховного судьи. В распоряжении трибунала был «детектор лжи» в виде весов; на одной чаше весов лежало сердце умершего, а на другой — страусовое перо богини истины и справедливости Маат. По одну сторону весов стоял бог правосудия и искусства письма Тот с головой ибиса, по другую—сидело чудовище Амемит с телом гиены и бегемота, львиной гривой и пастью крокодила; имя ее в переводе означает «Пожирательница». Умершего вводил в зал бог мертвых и страж мест погребения Анубис, у которого было человеческое тело и голова шакала. После соответствующих обрядов начинался суд. Он походил на суд инквизиции, ибо члены трибунала были одновременно судьями и следователями (очевидно, такая же судебная система существовала в Древнем Египте). Но весы обеспечивали «объективность» и «справедливость» приговора; при ложном ответе чаша с сердцем («совестью») умершего шла вверх, ибо оказывалась легче щетины. Каждый из присяжных заседателей-богов задавал один вопрос, на который умерший благодаря жрецам заранее знал правильный ответ. Протокол вел бог Тот. Взвесив все «за» и «против», Осирис (или сам Ра) выносил приговор. Если приговор был благоприятным, умерший мог вступить в царство Осириса; в противном случае он заканчивал свое существование в утробе Пожирательницы.

Запись вопросов и ответов на «последнем суде» являлась образцом «правил жизни» и представляла собой моральный кодекс древних египтян. Ответы всегда должны были иметь негативную форму, ибо подсудимый в принципе считался виновным (так же, вероятно, как и в земном суде до правовых реформ, введенных в Египте греками и римлянами). Приведем некоторые из них:

«Я не причинил зла людям. Я не мучил животных. Я не убивал скот, предназначенный для жертвоприношений. Я не совершал ничего дурного в священном месте. Я не старался узнать то, что должно остаться тайным… Я не богохульствовал. Я не провинился перед богами… Я не совершал насилия над бедным. Я не оговаривал слугу [раба] перед его хозяином. Я никого не оставил голодным. Я никого не заставил плакать. Я никого не убил. Я ни к кому не подсылал убийц. Я никому не нанес ран [причинил боли]. Я не подменял меру зерна. Я не подменял меру для измерения полей. Я не заставлял обманом опускаться чашу весов. Я не заставлял обманом колебаться язычок весов… Я не отнимал молока у ребенка… Я не задерживал в оросительном канале воды, которая должна была течь [на чужое поле]. Я не гасил [жертвенного] огня, когда он должен был гореть. Я не уводил скот с поля богов. Я не вставал на пути процессии бога». Все это мертвый должен был произнести дважды: первый раз весь текст сразу, второй — отвечая на вопросы судей. В обоих случаях в конце он должен был четырежды воскликнуть: «Я чист!»


Если в чертоге Обеих истин все завершалось благополучно, Осирису представляли умершего и он разрешал вновь прибывшему жить в своем царстве. Но и это еще не означало, что все испытания позади. Царство Осириса не было ни греческим или римским элизиумом,[51] ни тем более христианским или мусульманским раем. Как мы знаем, это был увековеченный и увеличенный мир Древнего Египта, не какой-нибудь антимир, где бы зло превращалось в добро, а страдание — в наслаждение. Хотя умерший мог там жить лучше, чем на этом свете, но ему приходилось о себе заботиться. Львы там были еще грознее и страшнее, крокодилы еще зубастей и прожорливее, змеи и скорпионы еще ядовитее; поэтому оставшиеся в живых близкие клали ему в гроб упомянутую книгу с указаниями, как защищаться. Было там и место казней, напоминавшее бойню, где отрубали головы врагам богов, а ведь умерший мог туда ненароком забрести; на случай, если бы он там лишился головы (или если бы оказалась поврежденной его мумия), в могилу клали запасную голову из известняка. Он мог утратить там земную память и даже забыть свое имя, перестав существовать как личность; на этот случай между бинтами мумии помещали запасной орган памяти — каменное сердце в виде скарабея.

Если умершему не удавалось счастливо избежать этих и многих других опасностей, он мог даже умереть, несмотря на то что его мумифицированное тело пребывало в целости и сохранности. Эта вторичная смерть являлась уже окончательной и бесповоротной, и следствием ее становилось полное небытие человека.


Их величества пирамиды

«Последний суд». Слева бог Анубис приводит умершего к «весам справедливости», рядом с ними Анубис и «Великая пожирательница» Амемит, справа бог Тот в роли писца. По изображению на гробнице Хунефера (XX династия)


Царство Осириса не было раем и в том смысле, что не освобождало от необходимости работать.

Надсмотрщик мог послать умершего жать хлеба или перевозить песок с одного берега на другой; и на том свете надсмотрщик был могущественнее обычного смертного. На этот случай в могилу клали заместителя или раба в виде статуэтки — «ушебти» («ответчик»), которая на приказ надсмотрщика откликалась: «Я здесь!» — и выполняла за усопшего всю необходимую работу. В каждой могиле можно было найти несколько таких статуэток: если покойный боялся перетрудиться или хотел похвастать перед другими умершими большим числом своих рабов, он запасался на каждый день года статуэткой, а то и не одной. Сейчас нам известны десятки тысяч таких статуэток (не считая подделок, часто довольно удачных) из камня, глины, фаянса, дерева, и многие из них представляют собой настоящие произведения искусства. Но столь же очаровательны и неумелые «ушебти» бедняков, единственные слуги тех, кто всю жизнь служил другим.


Их величества пирамиды

Священные символы и амулеты. Наверху крылатый солнечный диск с двумя царскими кобрами — символом защиты. Внизу слева направо: столб джед (символ устойчивости и постоянства), священный скарабей, крест анх (символ жизни) и ушебти (символический слуга умершего)


Раз мертвому (или, точнее, его «Ка») предстояло жить в царстве Осириса, ему была необходима одежда, чтобы не ходить голым, миска — чтобы не есть с земли, постель — чтобы не спать в пыли; ему нужны были любимые вещи, он нуждался в пище и питье. Все эти потребности должны были удовлетворяться согласно его земным привычкам, высокородный господин не мог не отличаться от крестьянина, военачальник — от воина, первая дама гарема — от служанки, царь — от всех своих подданных. Кроме того, каждый умерший должен был иметь возможность навещать своих потомков и родственников, иначе его жизнь на том свете не многого бы стоила. Хотя он был духом, все его потребности надо было обеспечивать материально, т. е. погребальной утварью и жертвоприношениями; только тогда дух мог воспользоваться их нематериальной сущностью. Если ему чего-нибудь не хватало, он мор, произнеся магическое заклинание, оживить изображения жертвенных даров, украшавших гробницу, и притом сколько угодно раз. Таким образом, практически он мог «жить» вечно.

Заботиться о погребении, погребальной утвари и жертвоприношениях было священной обязанностью потомков и родственников. Однако эта дорогостоящая обязанность обычно была облегчена: еще при жизни человек заказывал себе гробницу и приобретал значительную часть погребальной утвари, а в завещании выделял из своего имущества фонд для покрытия расходов на жертвоприношения. Все эти заботы как бы подтверждали слова греческого автора, что «жизнь египтянина состояла в приготовлениях к смерти».

Разумеется, в Египте всегда было достаточно людей, видевших смысл жизни отнюдь не в приготовлениях к смерти. Как мы знаем из их письменных свидетельств, одни прежде всего стремились «заслужить расположение правителя», другие «заботились о приумножении своего имущества», третьи «старались не делать больше, чем приказано», или только «спокойно дожить до ста десяти лет». Многие наверняка руководствовались советами, которые были явным выражением гедонизма.[52] «Предавайся радостям, не думай о заботах», — читаем мы в произведении, созданном, вероятно, еще во времена Древнего царства. «Пользуйся своим достоянием с веселой мыслью, ни в чем себе не отказывай», — читаем в папирусе Первого переходного периода. «Веселись, гони от себя мысль, что когда-нибудь станешь сверкающим духом! Радуйся, пока ты здесь! Ни одну прекрасную вещь не возьмешь с собой на тот свет, и нет оттуда дороги назад!» — читаем мы в стихотворении времен Среднего царства. Вопреки религиозному ярму и деспотическому произволу, вопреки гнету всякого рода повинностей и политического бесправия древние египтяне считали целью жизни саму жизнь.

Но каких бы взглядов на земной и потусторонний мир ни придерживались египтяне, на всякий случай они старались надежно обеспечить свое посмертное существование, по крайней мере те из них, у кого на это были средства. Об их жилищах вы знаем лишь по изображениям и то не слишком точно; исчезли не только хижины бедноты, дома представителей средних слоев, но и царские дворцы. Греки, хорошо знавшие обычаи египтян, с удивлением констатировали, что своим земным обиталищам они уделяли куда меньше внимания чем гробницам, и этим отличались от всех остальных народов. Мы верим этому, помимо всего, и по той причине, что традиция сооружать внушительные гробницы сохранилась. И не только у коптов, но и у мусульман в чем можно убедиться, прогуливаясь, например, по каирскому «Городу мертвых».

Обряд снаряжения покойника в посмертный путь присущ многим народам древности, но, за исключением могил властителей, обычно все ограничивались скромными дарами. Египтяне же одаривали своих умерших настоящим богатством, стоимость «приданого» покойника, насколько можно судить по нескольким нетронутым гробницам или сохранившимся остаткам, огромна. Экономистам трудно понять, как хозяйственная система древних египтян могла выдержать омертвление столь большого количества живого труда для такой в конечном счете непродуктивной цели, и видят в этом одну из причин замедленного развития производительных сил в Египте. Археологи же этому только рады; без посмертного снаряжения усопших они бы не имели материальных свидетельств того, как удовлетворяли свои потребности живые. А главное — без художественных сокровищ, найденных в египетских гробницах, сейчас было бы беднее все человечество.

Следовательно, гробницы древних египтян — место хранения не только мумифицированных тел, но и несметных богатств. Они были складами драгоценных блюд и ваз из алебастра, статуэток и украшений из порфира, предметов роскоши из золота и драгоценных камней. Ныне мы можем лишь туманно себе представить, какие сокровища составляли посмертное «приданое» царей. Даже после открытия гробницы Тутанхамона!

Естественно, богатство привлекает воров. В могилах бедняков можно найти разве что какую-нибудь миску или статуэтку «ушебти», эти могилы охраняла их собственная убогость. Гробницы богачей надо было надежно защищать. Эти места последнего отдохновения превращали в сейфы, а гробницы властителей — в настоящие крепости.

Глава VII

КАК РОДИЛАСЬ ПИРАМИДА

Зачарованные головокружительными глубинами тех далеких веков, когда вырастали пирамиды, мы подчас забываем, что это постройки не первой, а довольно зрелой стадии эволюции египетского общества. Монументальная архитектура не возникает, как утверждалось ранее, «в начале развития той или иной культуры», «в момент, когда варварский народ неожиданно осознает себя и свою силу». Сказанное нами относится в равной мере как к пирамидам, так и к готическим кафедральным соборам, романским базиликам, римским амфитеатрам, греческим храмам и т. п., а также к вавилонским зиккуратам. Строительство таких значительных сооружений невозможно без столетиями накопленного опыта, без использования и преодоления традиций, создания экономических, технических, организационных и идеологических предпосылок.

Когда первые научные исследователи Египта удостоверились в правоте античных авторов, утверждавших, что пирамиды — это гробницы царей, они задумались, как же египтяне хоронили своих властителей до появления пирамид. Они, конечно, не считали, что эти правильные геометрические пирамиды из камня, достигающие колоссальных размеров, возникли «ни с того ни с сего, точно вулканические острова в море», что в своих геометрических очертаниях они «выкристаллизовались из песчаных барханов пустынь». Еще Виз и Перринг подозревали, что ступенчатая пирамида — «предварительная ступень» истинной пирамиды. Шампольон и Розеллини нашли много точек соприкосновения между царскими и прочими гробницами, они пытались даже найти нечто общее между пирамидами в Гизе и скальными гробницами в Долине царей. В этот период первых открытий ближе всех подошел к истине Лепсиус, обнаруживший связь между пирамидами и окружающими их гробницами сановников, которые тамошние арабы называли мастабами, т. е. так же, как массивные глиняные «скамьи» перед крестьянскими домами. И вот Лепсиус высказал мысль, что в таких мастабах (этот термин был принят и египтологией) египтяне прежде хоронили царей; естественно, эти царские мастабы были больше по размерам и ради внушительности и пущей безопасности укрыты каменными платформами-крышками. Из этих-то громоздящихся одна на другую, все уменьшавшихся платформ и возникла, по его мнению, «ступенчатая мастаба», каковой он считал пирамиду Джосера в Саккара, а уже из нее впоследствии развилась «истинная» пирамида. Позднейшие исследования, откорректировав и дополнив эту теорию, в основном подтвердили ее.

Однако реальное доказательство того, что пирамиды возникли из мастаб, наука получила лишь в середине нашего века. Оно принадлежит британскому археологу У. Б. Эмери, который в 1935–1956 гг. вел широкое обследование захоронения в Саккара и обнаружил там ряд мастаб, относящихся к архаической эпохе. Все они были из кирпича и различны по размерам; одну из самых больших, хотя она и была в плачевном состоянии, сравнительно нетрудно было реконструировать. Она представляла собой срезанную пирамиду высотой примерно 5 метров, площадь ее в основании равнялась 28х14 квадратным метрам, наверху — 14х7 квадратным метрам. Первоначально эта пирамида имела примерно двадцать невысоких ступеней и ограждение в виде пятиметровой стены с расположенными через правильные промежутки выступами. Она весьма напоминала ступенчатую пирамиду Джосера, и невольно возникала мысль, что архитектор пирамиды Джосера взял ее за образец. Позднейшее ее обследование подтвердило предположение Эмери: перед ним была мастаба не какого-нибудь сановника, а самого царя, а именно Хора Анджиба, первого царя, упоминаемого в «Саккарском списке», который, как царь «Верхнего и Нижнего Египта», звался Мербиап (Миебидос) и, согласно «Абидосскому списку» и Манефону, был шестым правителем I династии!

Зрелая архитектура мастабы Анджиба свидетельствует о том, что постройка, вне всяких сомнений, следствие длительной эволюции, доказательства чему мы находим тут же, поблизости: в более ранних и более простых гробницах архаической эпохи. Эмери различал их, во-первых, по общественному положению их владельцев, т. е. гробницы царей и членов их семей, гробницы высших и низших сановников, чиновников, ремесленников и т. а., и, во-вторых, по возрасту, причем различал шесть стадий с постепенными переходами. Старейший архитектурный прототип мастабы Анджнба он открыл в захоронении царицы Хернейт: почти такая же небольшая оградительная стена, но наземная часть гробницы меньше и без явных следов ступеней. Открытие этой гробницы привело его к самому порогу истории Египта: царица Хернейт была женой царя Джера, преемника царя Аха, или Нармера, отождествляемого с объединителем Египта Мени…


Их величества пирамиды

Царские мастабы архаической эпохи. Слева разрез и горизонтальная проекция гробницы царицы Хернейт, справа гробницы царя Анджиба (по Эмери)


Поиски прообраза пирамид в Саккара имели свою причину: здесь, на месте некрополя главного города Древнего царства Мемфиса были воздвигнуты первые пирамиды, значит, здесь же должны были находиться и постройки, впоследствии развившиеся в них. В пользу этого говорило изучение других мест захоронений, которое принесло немало неожиданных результатов. В Абидосе на кладбище древней столицы Тиса (Типа) были обнаружены гробницы нескольких царей I и II династии, среди них Аха, Джера, Джета, Удиму (Дена) и Каа. Однако гробницы тех же царей были обнаружены и идентифицированы египтологами и в Саккара. Как могло случиться, чтобы один человек, пусть даже царь, был похоронен сразу в двух местах? А поскольку похоронен он все-таки в одном месте, то зачем повелел выстроить две дорогие гробницы с роскошным погребальным инвентарем? В которую из них он был помещен после смерти? Египтологи не имеют однозначного ответа на эти вопросы. Большинство из них полагают, что параллельное строительство двух гробниц было выражением известной «раздвоенности Египта», египетский царь был владыкой Верхней и Нижней земель, был носителем короны Верхнего и Нижнего Египта и т. д. Значит, и могилы он должен был иметь в Верхнем и Нижнем Египте. Другие ученые объясняют это стремлением египтян быть похороненными близ гробницы Осириса (вернее, места захоронения его головы), которая, согласно мифам, находилась в Абидосе, и если они не могли иметь там подлинной гробницы, то велели выстроить (когда имели на то средства) хотя бы символическую «пустую» гробницу (кенотаф) или соорудить надгробную плиту с царским именем (стелу). Но все ученые сходятся на том, что эти цари были похоронены в Саккара, на кладбище столицы объединенного Египта, а в Абидосе были всего лишь их символические гробницы. Правда, с уверенностью этого утверждать нельзя, ибо пока ни одной мумии не найдено.

И раз уж мы коснулись вопросов, на которые нет достаточно определенных ответов, подумаем еще вот о чем: правильно ли в поисках исходной точки всех пирамид останавливаться на мастабах Анджиба и Хернейт? Не следует ли пойти еще дальше и искать исходную точку в гробницах, предшествовавших мастабам? В гробницах не владык и сановников, а простых египтян? Ведь мастабы относятся уже к исторической эпохе существования Египта, а есть ведь могилы египетских земледельцев и оседлых охотников, которые на многие столетия древнее…

Насколько можно судить по раскопкам, могилы простых египтян на склоне доисторической эпохи в большинстве своем были двух типов. Земледельцы Нижнего Египта хоронили мертвых в своих жилищах, позже строили для них на краю деревни кирпичные «дома мертвых» с наклонными стенами. В Верхнем Египте удерживалась традиция древних «кочевых» захоронений: мертвых укладывали в ямы и прикрывали песком, обожженным камнем, позже стали строить гробницы из кирпича. Элементы обоих захоронений соединились позже в мастабе.

Таким образом, старейший из известных типов египетских могил — яма в песке с песчаной насыпью, укрепленной каменной кладкой. Возможно, именно здесь и надо искать зачатки развития способа захоронения, обретшего в конце концов вид каменного холма, названного «пирамидой»?

Во всякой случае, такая возможность не исключена. Ведь начало почти всегда бывает скромным.

Мастабы, прямые предшественницы пирамид, были гробницами представителей привилегированных классов египетского общества. В древнейшие времена их повелевали строить цари, позднее лишь сановники и видные особы. Мы знаем несколько сотен таких мастаб, довольно прилично сохранившихся; сооружали их не только до пирамид и одновременно с ними, но и после.

Исследователи Египта с самого начала уделяли мастабам большое внимание; их изучению отдано гораздо больше времени и усилий, чем изучению пирамид. К сожалению, такое внимание уделяли им не только исследователи, но и грабители, опередившие ученых на тысячелетия, и тем не менее именно в мастабах найдено наибольшее количество тех свидетельств о жизни древних египтян, которыми ныне располагает наука. Гробницы правителей преимущественно дают информацию о политических событиях и воинских походах, правда не всегда объективную. Захоронения простых египтян сообщают нам мало сведений, они подтверждают лишь общеизвестный факт — существование в египетском обществе классовых противоречий. Могилы слуг и рабов чрезвычайно убоги, кроме того, их обнаружено весьма мало. Мастабы служат для нас главным источником сведений об условиях существования различных классов, и прежде всего народных масс. Без них мы бы ничего не знали о буднях Египта, которые не вошли в историю.


Их величества пирамиды

Разрез мастабы. Слева молельня, посредине шахта, ведущая в подземную часть с камерой и саркофагом


Мы можем подразделить мастабы на несколько типов — по месту и времени их возникновения и по общественному положению их владельцев. Старейшие мастабы строились из кирпича-сырца в виде массивных плит с наклонными внешними стенами; их форма свидетельствует о происхождении от захоронений Верхнего Египта с могильной насыпью. Более поздние мастабы строились в форме жилища, т. е. как в Нижнем Египте, и начиная с IV династии преимущественно из камня. Притом оба эти типа сближались по своему внешнему виду и постепенно увеличивались в размерах; многие из мастаб действительно превратились в «скамьи для великанов» или «дворцы мертвых». Некоторые из них мы уже встречали на своем пути, например мастабы Чи, Птаххотепа, Мерерука, Птахшепсеса; самая большая из всех найденных до сих пор мастаб, как показали последние раскопки чешских археологов в Абусире, принадлежит как раз Птахшепсесу (она состоит более чем из 40 помещений). Однако эти мастабы относятся к временам V и VI династий, т. е. к тому периоду, когда уже давно строились пирамиды, и потому на эволюцию строительства пирамид они не повлияли.

Основная архитектурная концепция мастаб, невзирая на разнообразие их типов, одинакова. В туристских путеводителях обычно утверждается, что мастабы состоят из двух основных частей — наземной и подземной. Но египтологи, исходя из функции мастаб, т. е. из требований, предъявлявшихся к ним египтянами, различают в них три части. Первая часть — это помещение, куда кладут умершего, т. е. подземная погребальная камера, следующая часть—помещение, где складывали вещи для загробной жизни, т. е. склад погребальной утвари, и, наконец, третья представляет собой помещение для заупокойного ритуала, т. е. молельню. Кроме того, в мастабах имелся и ряд других присущих им признаков, например шахта для доставки усопшего в погребальную камеру, замыкающие и предохранительные приспособления, кладовые и т. п., а часто и оградительная стена.

Каждая мастаба — оригинальное архитектурное произведение. Среди всех сохранившихся мастаб нет и двух одинаковых.

Погребальная камера всегда находилась в подземелье, обычно на глубине 2–3 метров, а иной раз 10 или даже 20. Чаще всего она была вытесана в скале; если же ее выкапывали в песке, то стены обкладывали кирпичом, а потолок перекрывали крепкими бревнами. Форму она имела квадратную или прямоугольную, причем главная ось проходила с севера на юг (часто не слишком точно). Самые маленькие погребальные камеры занимают примерно квадратный метр, и мертвые тела помещены в них наискось, из угла в угол; самые большие имеют длину 10 и даже 12 метров и высоту от 2 до 4 метров. В одних камерах на стенах остались следы росписей, в других — довольно толстой штукатурки, в третьих стены великолепно отшлифованы. Перед погребальной камерой всегда расположена «передняя», в которую ведет отвесная (в редких случаях — наклонная) шахта для спуска гроба с покойником: во время строительства через нее поступал необходимый для работников воздух.

В погребальной камере помещался саркофаг для гроба (или гробов) с мумией усопшего. Он всегда был из камня, большей частью из известняка или гранита, обычно из одной каменной глыбы, отполирован или украшен неглубоким рельефом. Создание саркофага требовало значительной технической сноровки, а зачастую и художественного мастерства: важные особы получали его в дар от царя как знак особой милости. Во многих мастабах саркофаги и поныне стоят на своем первоначальном месте. В одних мастабах саркофаг стоит у стены и не прикреплен к полу, в других накрепко вделан в плиты пола, но всегда — на западной стороне камеры. В погребальную камеру его помещали еще во время строительства, и там он стоял в ожидании гроба с покойником. Гроб имел форму человеческого тела (или забинтованной мумии) и был сколочен из дерева, снаружи и изнутри его украшали рисунки и надписи; иной раз он был позолочен или покрыт золотой фольгой. Как правило, мумия лежала не в одном гробу, а в двух или даже трех, вставленных один в другой, но имеющиеся у нас доказательства этого относятся уже к довольно позднему времени. После установки гроба с мумией в саркофаге его плотно закрывали крышкой, а вокруг него раскладывали отдельные предметы погребальной утвари. Во время погребальных обрядов или же после них в пространство между «передней» и шахтой опускалась тяжелая каменная плита, затем шахту засыпали песком и камнями. Таким образом, доступ в погребальную камеру навсегда закрывался и усопшему был уготован вечный покой.

В некоторых мастабах хранилище погребальной утвари было невелико, ибо основная часть умещалась в погребальной камере и «передней», в других оно занимало несколько помещений в подземной и наземной частях. К подземным складам, как правило, вела лестница, иногда заменявшая шахту. В погребальной камере помещали самые ценные и необходимые предметы: сосуды с едой и напитками, одежду, драгоценные украшения, амулеты, рядом с мужчиной клали оружие, рядом с женщиной — принадлежности туалета. В других помещениях находилось все остальное: запасы еды, тканей и одеяния, мебель и предметы домашнего обихода, шкафчики, украшенные золотом и драгоценными камнями. Обнаружены мастабы с тысячами сосудов из алебастра, порфира, фаянса, даже из горного хрусталя; все эти сосуды свидетельствуют об изысканном вкусе своих создателей. Судя по изображениям на рельефах, можно сделать вывод, что у относительно зажиточных египтян меню состояло из более чем сотни различных блюд. Одевались мужчины просто (даже высокие сановники обходились обыкновенной набедренной повязкой), зато женщины носили роскошную одежду, парики, пользовались душистыми маслами, косметикой, надевали различные украшения, но в чем им не откажешь — это в чувстве меры. Многие из этих предметов найдены археологами, ибо не все хранилища были обнаружены древними грабителями.

Первоначально молельня была самостоятельной постройкой, по крайней мере в мастабах с массивной наземной частью, однако со временем она слилась с мастабой или же, оставаясь отдельным сооружением, вошла в ее архитектурный комплекс. В мастабах, построенных как жилища, она с самого начала была составной частью постройки, в семейных мастабах каждый умерший имел индивидуальную молельню. В некоторых мастабах молельни (вместе с боковыми помещениями и соединительными ходами) занимали половину, а то и три четверти объема наземной части. Но они никогда не строились в подземной части и в отличие от погребальных камер или хранилищ не затворялись навсегда.

Напротив, как места заупокойного ритуала, они были доступны жрецам и родственникам усопшего, которые являлись туда с молитвами и жертвенными дарами.

Молельня всегда помещалась на восточной стороне мастабы и имела два непременных атрибута: во-первых, стелу или символические («ложные») двери, через которые в нее якобы входил дух усопшего, чтобы принять участие в заупокойных обрядах, и, во-вторых, так называемый сердаб, что в переводе с арабского означает «погреб». Это было узкое, со всех сторон закрытое помещение, в котором стояла статуя умершего; как правило, сердаб находился в южном углу молельни. Со стороны молельни в стене были проделаны маленькие отверстия; ныне посетители через них разглядывают статую умершего, если она там сохранилась (или ее копию, как, например, в гробнице Чи, поскольку оригинал вывезен в музеи), но первоначальное назначение этих отверстии было иным. Согласно верованиям египтян, в статую вселялся дух почившего и через отверстия смотрел на жертвоприношения, слушал молитвы и причитания, вдыхал благовонные курения. Но чтобы дух мог войти в статую, он должен был узнать в ней себя, и потому египетские скульпторы выполняли эти статуи весьма реалистически, добиваясь портретного сходства; делались они примерно в натуральную величину, причем умерший изображался молодым. Большинство таких статуй, сохранившихся с древних времен, найдено именно в сердабах.

Стены молельни и камер обычно были украшены расцвеченными рельефами, представлявшими собой серии картин на сюжет земной или загробной жизни. На них были изображены сцены труда земледельцев (сев, жатва, вывоз урожая с поля, сбор плодов, уход за скотом, рыбная ловля, охота на диких зверей), домашнего быта (приготовление еды и напитков), труда ремесленников (столяров, скульпторов, строителей, ювелиров и т. д.), а также сцены, показывающие общественное положение умершего (сбор податей, суд над работниками и наказание виновных, возвращение из военного похода с пленными) или его развлечения (танцы, музыка, игры и т. д.). Из потусторонней жизни преимущественно изображались дорога в загробный мир, «последний суд», сонм богов и всяческих чудовищ. В больших мастабах эти рассказы в картинках содержат тысячи фигур и десятки тысяч мелких штрихов, дающих представление о быте египтян; картинки сопровождаются пояснительными текстами. Несомненно, эти картинки довольно стереотипны и шаблонны, и все же они вызывают эстетическое восхищение. А те, кого не восхищает это «искусство», поражены его «техникой». Краски на рельефах и поныне, через три-четыре тысячелетия, свежи и ярки, словно их нанесли вчера.

Строительство мастабы всегда начиналось с подземной части, иначе осуществить его было бы технически невозможно. Законченная или в значительной мере завершенная наземная часть нередко перестраивалась, особенно если заказчик поднимался ступенькой выше по общественной лестнице. Например, когда Птахшепсес получил должность «надзирателя за постройками», он немедленно увеличил мастабу, а когда женился на дочери царя, велел убрать из молельни портрет первой жены и даже первенца-сына, заменив их портретами жены и сына царского происхождения; когда же он стал чати (визирем, первым министром), то приказал пристроить к гробнице специальное помещение для «солнечной ладьи». Подобные изменения обнаружены и в подземной части, ибо более высокое социальное положение требовало более богатого погребального снаряжения. Впрочем, мы знаем случаи, когда сановник, попавший в немилость, вообще лишался мастабы, а ее получал в дар от правителя тот, кто занял его место; новый хозяин вносил изменения по своему вкусу. И, пожалуй, не один сановник лишился своего места именно потому, что кому-то приглянулась его мастаба. Не только у каждой книги своя судьба, как сказал поэт, но и у каждой гробницы.

Итак, мастаба строилась на века, в нее был заложен многолетний труд сотен людей. Причем обычно ее подземная часть требовала больше работы, чем наземная, а сама эта работа была несравненно тяжелее и сложнее. Правда, нельзя говорить о мастабе вообще, некоторые из них состояли из обыкновенной ямы и наземной надстройки размером 2х3 метра, другие же представляли собой целые катакомбы под землей и постройки вроде нынешних ангаров. Однако в отличие от ангаров они были богато украшены настенными изображениями, особенно по фасаду; горизонтальная проекция самых больших составляет 50х30 метров, высота 7–8 метров. Той же высоты были, очевидно, и оградительные стены, их толщина доходила до 3 метров.

Оградительные стены мастаб были толще, чем стены крепостей в пустыне, использовавшихся современной египетской армией до введения патрулирования с воздуха. Добраться до погребальных камер через засыпанные шахты и каменные плиты в тогдашних условиях было труднее, чем сейчас добраться до подземных сейфов банков. Божья кара за нарушение покоя мертвых была страшней любого параграфа нынешних уголовных кодексов. И все же еще в древние времена большинство мастаб было разграблено. Сокровища, спрятанные в мастабах, привлекали грабителей. Поэтому приходилось принимать меры предосторожности. И особо надежно надо было укрыть тело умершего. Для этого египтяне не жалели ни сил, ни средств, особенно если речь шла о драгоценном теле царя.

Ведь что такое земная жизнь, даже если доживаешь до идеального возраста — ста десяти лет, против вечности?

Постепенное превращение мастабы в пирамиду, безусловно, не объясняется одними лишь требованиями безопасности. Но нельзя и недооценивать их: заказчики и строители гробниц с самого начала уделяли им основное внимание; грабителей они боялись, пожалуй, не меньше, чем богов. Немалое влияние оказали на эту эволюцию и религиозные воззрения; в Тисе (Тине), где жили цари двух первых династий, были иные погребальные обычаи, нежели в Мемфисе, где находилась резиденция царей с III по VI династию, повелевавших строить для себя пирамиды. Не последнюю роль сыграли экономические и политические факторы. Царская власть за три столетия, прошедшие с объединения Египта, достигла небывалого могущества, а развитие земледелия и добыча от военных походов давали средства для построек, какие и не снились прежним правителям. В конце концов не исключено, что какое-то воздействие оказывали и чисто субъективные моменты: стремление продемонстрировать свое могущество, богатство, «царская мания величия».

Разумеется, все эти факторы, а возможно, и другие, не известные нам, действовали, взаимодополняя друг друга; попытка объяснить переход от мастабы к пирамиде какой-то «одной причиной» была бы свидетельством метафизического образа мышления. Переход этот не был «заранее продуман» или «спланирован», он просто «наступил». Ученые единодушно утверждают, что первую пирамиду начали строить как традиционную мастабу. И лишь в процессе строительства, в результате некоторых изменений в плане, она превратилась в ступенчатую пирамиду. Но она с самого начала отличалась от предыдущих мастаб: в качестве строительного материала здесь применялся не кирпич-сырец, а каменные блоки.

Как нам известно, эту первую пирамиду около 2700 года до н. э. повелел построить правитель III династии Джосер; ее архитектором, согласно древнеегипетской традиции, был высший сановник Джосера Имхотеп. Это одна из наиболее изученных построек Египта. Еще в 1837 году здесь работал Перринг, а до него — Сегато и Минутоли, в 1843 году—Лепсиус, позднее Мариетт, Масперо, Лако и Лоре, после первой мировой войны ее обследование продолжили Жекье, Квибелл, Фёрс и в особенности Лауэр, последний даже отмечал в тени этой пирамиды пятидесятилетие своей археологической деятельности. Изучение ее глубин и раскопки в окрестностях показали, что строительство имело шесть фаз, по случайности это соответствует количеству ступеней-этажей. Из множества печатных сообщений всех этих ученых назовем лишь одно итоговое: «Ступенчатая пирамида» Ж. Ф. Лауэра, изданная в Каире в 1936–1939 годах. По описаниям, чертежам и планам, приведенным в трех томах этой книги, мы можем проследить развитие пирамиды Джосера словно на рентгеновских снимках. Попытаемся обобщить сказанное Лауэром (с небольшими дополнениями из более поздних монографий).

Когда Джосер решил строить гробницу из нетрадиционного материала, он еще избрал для нее традиционную форму. Сначала он повелел строить ее как обычную мастабу с квадратной горизонтальной проекцией, со сторонами по 63 метра и высотой 9 метров; ее ядро из известняковых блоков местного происхождения он приказал обложить отшлифованными плитами из более топкого известняка, добытого в каменоломнях на противоположном берегу Нила. (Возможно, он и не выбирал этот тип гробницы, ибо не исключено, что строилась она еще для его предшественника, а сам Джосер при вступлении на трон лишь присвоил его мастабу.) Во второй фазе Джосер приказал увеличить свою гробницу со всех четырех сторон па 4 метра; должно быть, она показалась ему тесной, хоть и превышала все мастабы предыдущих царей. В третьей фазе он повелел продолжить ее на 10 метров в восточном направлении, так что она приобрела форму прямоугольника; эта пристройка, очевидно, отводилась под молельню или под камеры с погребальной утварью. Только в четвертой фазе гробница стала превращаться в ступенчатую пирамиду: на прежнюю постройку, расширенную во все стороны примерно на 3 метра, Джосер велел поставить три террасообразные крышки высотой 40 метров. Но и эти размеры, до той поры невиданные в египетском строительстве, Джосера не удовлетворили. В пятой фазе он приказал эту (теперь уже четырехступенчатую) мастабу, или пирамиду, заново расширить, на этот раз с западной и северной сторон, и, кроме того, добавил еще две ступени наверху. В шестой и последней фазе постройка еще несколько увеличилась за счет дополнительной обкладки стен плитами из турского известняка на северной, восточной и южной сторонах. Окончательные размеры ее основания достигли 125х115 метров, высота около 61 метра. Так она стала самой большой постройкой не только в Египте, но и во всем тогдашнем мире.

С традиционной мастабой пирамиду Джосера роднило и то, что она была семейной гробницей. В более поздних, «истинных пирамидах» всегда хоронили одного только царя, в этой же похоронены (или предполагалось, что будут похоронены) все жены и дети Джосера, для которых было приготовлено 11 погребальных камер. Такому назначению соответствовала и подземная часть, которую несколько раз перестраивали в соответствии с изменениями в наземной части. Погребальная камера самого царя была не в пирамиде, а по обычаю, унаследованному от мастаб, под ней, на глубине 27,5 метра. Помещалась она точно под центром первоначальной мастабы и была довольно мала (3х1х1,7 метра); стены ее были облицованы плитами из асуанского гранита, и закрыта она была массивным гранитным блоком, весящим 3,5 тонны. Первоначально в нее из центра мастабы вела вертикальная шахта; после перекрытия мастабы для доставки умершего вырубили новый наклонный проход, начинавшийся на северной стороне пирамиды. От вертикальной шахты во все стороны отходили коридоры, штольни и камеры для погребальной утвари; две такие камеры были выложены синими изразцами, которые напоминают декоративные камышовые циновки. К одиннадцати погребальным камерам членов царской семьи тоже вели шахты и коридоры со множеством боковых ходов, так что каменная подземная часть этой пирамиды, по словам Гонейма, «в буквальном смысле слова вся пробуравлена ходами, точно гигантская заячья нора».


Их величества пирамиды

Пирамида Джосера в Саккара. Разрез, иллюстрирующий отдельные стадии строительства (по Лауэру)


Подземелье пирамиды Джосера было давным-давно тщательно обследовано грабителями. Современные археологи могут поставить себе в заслугу то, что им удалось обследовать эту часть пирамиды еще тщательнее. Фёрс и Квибелл нашли в пятой погребальной камере членов царской семьи два алебастровых саркофага; в одном оказались куски разбитого деревянного позолоченного гроба с остатками мумии ребенка лет восьми. Обнаружили они и заваленный шестидесятиметровый коридор с невероятным количеством погребальной утвари. Так, число каменных сосудов археологи определили в 30–40 тысяч; алебастровых и порфировых, совсем не тронутых временем, в несколько сотен; около семи тысяч каменных сосудов удалось заново склеить. Лауэру посчастливилось сделать другое интересное открытие: в царской погребальной камере он нашел мумифицированный остаток человеческой конечности, возможно — незамеченный остаток той, которую оттуда извлек в 1821 году Минутоли, причем, судя по древнему способу мумифицирования, не исключено, что это частичка тела самого Джосера. Но самое ценное открытие сделано не в пирамиде, а близ нее. Оно принадлежит Фёрсу. В развалинах храма на северной стороне пирамиды сохранился почти неразрушенный сердаб, и в нем обнаружена незначительно тронутая временем статуя самого Джосера!

Как и мастабы предшествовавших царей, пирамиду Джосера защищала ограда, однако она была сложена из камня и достигала без малого 10 метров высоты. Украшали ее выступы и символические врата, строительные и декоративные элементы были точно такие же, как на кирпичных оградах. Каменная стена ограждала четырехугольное пространство размерами 554х277 метров, т. е. намного больше, чем у любой мастабы, и кроме самой пирамиды укрывала от сторонних взглядов все стоявшие близ нее строения. Прежде всего заупокойный храм у северной стороны пирамиды, затем два символических дворца Верхнего и Нижнего Египта (так называемые Южный и Северный дома), символические троны обеих частей страны на высоких пьедесталах, алтари и колонные залы. На этом же пространстве находилось и четырехугольное подворье с молельнями для обрядов празднества «сед», отмечавшегося в тридцатую годовщину вступления царя на престол. (Зачатки этой традиции теряются в древности. По прошествии определенного времени правитель должен был всенародно доказать свою силу, дабы продолжать властвовать, ибо от его силы зависела не только способность защитить страну от врагов, но, по тогдашним представлениям, и урожайность земли, плодовитость скота, счастье и благоденствие подданных; если он не мог доказать свою силу, его умерщвляли и заменяли молодым. Подобного рода обязанностей у египетского царя было немало; так, согласно мифу о Хоре и Сете, он должен был, к примеру, нанести поражение вражескому предводителю. В позднейшие времена правители выполняли эту обязанность лишь символически, согласно установленному ритуалу. Все эти свои многочисленные обязанности царь должен был выполнять и в загробной жизни, где он по-прежнему оставался властителем и богом.)

Если считать, что мастаба была как бы уменьшенным изображением дворца, то пирамида Джосера с прилегающими строениями и подворьем была изображением целого дворцового комплекса. А поскольку царь стоял выше всех людей, то его надгробие из белоснежного, сверкающего на солнце известняка должно было возвышаться над всеми остальными постройками. Правитель Джосер не оставил в истории почти никакого следа, но творение его архитекторов и рабочих, первая монументальная постройка из камня на земле, стоит и поныне.

Архитектор пирамиды Джосера Имхотеп, согласно египетскому преданию, записанному Манефоном, — основоположник каменного строительства. Ему же приписывалось и авторство одного из древнейших «Поучений», и посему он считался покровителем письменности и образования; в Саисскую эпоху (а возможно, и раньше) ему оказывали высшие почести наравне с богами, ибо он был мудрец, а поскольку каждому египетскому мудрецу одновременно полагалось быть прорицателем и лекарем, то в эпоху Птолемеев его возвели еще и в ранг бога медицины; греки же отождествили его со своим Асклепием. Однако его историческое существование несомненно; по-видимому, он был высшим сановником царя Джосера и, выполняя свои функции, руководил строительством его гробницы. Возможно, что как раз он и был инициатором ее перестройки из традиционной мастабы в ступенчатую пирамиду. Его собственной гробницы не нашли, но имя его сохранилось на двух надписях времен Древнего царства: одна из них высечена на постаменте изваяния в сердабе, обнаруженном Фёрсом в Саккаре. Это первое известное нам имя во всей истории мировой архитектуры.

Титул «изобретателя каменного строительства» звучит для нашего слуха непривычно. Мы бы скорее предположили, что замена кирпича-сырца или деревянных столбов — следствие длительной эволюции, что применение в строительстве камня — анонимное открытие. Однако никаких каменных построек, относящихся ко времени до Имхотепа, мы не знаем, а тем более монументальных; ни в Египте, ни на Востоке — вплоть до укреплений Янь-шао в Китае, ни на Западе — вплоть до дольменов в британском Стонхендже. Правда, имеются многочисленные свидетельства обработки камня, причем наиболее высокого уровня такая обработка достигла как раз в Египте. Это доказывают египетские художественные вазы и медали, относящиеся к доисторической эпохе, и великолепно отшлифованные плиты, которыми были облицованы погребальные камеры архаического периода. Нет сомнений, что подобный опыт египетских каменотесов и строителей когда-нибудь должен был стать достоянием архитектора, тем более архитектора, получившего заказ на постройку исключительной важности. А поскольку в Египте все служило царю и самой значимой постройкой была его гробница, то именно архитектор царской гробницы не мог не воспользоваться таким опытом.


Их величества пирамиды

Московский математический папирус (Среднее царство). Задача на вычисление объема усеченной пирамиды


На примере архитектурной эволюции пирамиды Джосера мы можем наглядно проследить, как архитектор искал и пробовал, как воодушевленный успехом принимался увеличивать размеры, как громоздил все новые слои камня на такую высоту, которой никто до него не достигал. По прилегающим постройкам мы, в свою очередь, можем видеть, как он еще не умел освободиться от традиционных кирпичей и деревянных балок, как старательно и без надобности копировал их, не зная законов строительства из нового материала, как познавал эти законы. Мы знаем, что он работал по плану, пусть и несколько раз измененному, и что разрабатывал его в подробностях для каменщиков и строителей. В ареале пирамиды, в яме с обломками камней нашелся кусок известняковой таблички, на которой красной краской была обозначена кривая с координатами и записями длины. Ныне эта табличка находится в Египетском музее в Каире как древнейший образец строительного плана.

О математических познаниях архитектора пирамиды Джосера нам, к сожалению, ничего не известно. Древнейшие расчеты, связанные со строительством пирамид, дошли до нас от эпохи Среднего царства, т. е. на тысячу лет позднее. Один из них (задача № 57) — на упомянутом выше папирусе Ринда: «Задание. Пирамида длиной в 140 локтей в основании и „секед“[53] в 5 ладоней и 1 палец. Какова будет ее высота? Раздели 1 локоть на удвоенный „секед“, что равно 10 ладоням и 2 пальцам (10 ½ ладони). Умножь 10 ½, чтобы получить 7, потому что это — 1 локоть: 7 — это 2/3 от 10 ½. Произведи действие со 140, что есть сторона основания: 2/3 от 140 есть 93 и 1/3 Это и есть ее высота». (1 локоть равнялся примерно 52 сантиметрам, он состоял из 7 ладоней, ладонь состояла из 4 пальцев, иероглифическим обозначением локтя была вытянутая рука.) Другой пример математических вычислений содержит Московский математический папирус; здесь идет речь о вычислении объема усеченной пирамиды, но интерпретация этих расчетов сложнее. Возможно, что решение подобных задач египтяне нашли еще во времена Древнего царства. Однако никаких письменных данных об этом не сохранилось. Существует лишь одно доказательство — пирамиды.

План архитектора претворяла в жизнь под наблюдением надзирателей целая армия строителей — каменотесы, транспортировщики каменных блоков, каменщики, укладчики, носильщики и т. п., т. е. все, кто и был настоящими создателями пирамиды. Техника и организация их труда интересовала еще греков и римлян; современные исследователи не жалели сил для того, чтобы как можно полнее воспроизвести картину работ. Они изучили все материалы письменности и изобразительного искусства Египта, стараясь представить себе, как добывался и обрабатывался камень, каким образом каменные блоки доставлялись из каменоломен и поднимались на самую вершину постройки, как обеспечивалась дисциплина на строительной площадке, каковы были условия жизни рабочих и т. п. Геологическая экспертиза помогла установить происхождение использованного в строительстве камня; способ резки и шлифовки плит изучался посредством микроскопии; с помощью химического анализа выяснялось, какие металлические инструменты использовались строителями; радиоуглеродный метод позволил определить возраст случайно сохранившихся органических веществ. К эксперименту были привлечены египетские рабочие; специально отобранные группы ознакомили с методами труда их давних предков и дали им в руки древние инструменты. Кроме Лауэра, Фёрса, Квибелла и других ученых, о которых мы уже говорили, положительных результатов во всех этих исследованиях добились прежде всего Д. А. Рейснер и С. Кларк с Р. Энгельбахом. Правда, кое-что и после этого осталось неясным и спорным, однако мы остановимся на том, что признано всеми.


Их величества пирамиды

Инструменты египетских каменщиков и работников в эпоху Древнего царства. Слева тесло, далее резцы, справа сверло (все из меди);

внизу долеритовый молот


Итак, ясно и бесспорно, что пирамида Джосера, как и любая пирамида после нее, строилась силой человеческих мускулов с применением самых простейших вспомогательных средств. Машины как источники энергии египтянам в те времена не были известны, тягловой силой животных они умели пользоваться весьма ограниченно. Не нашлось доказательств, хотя бы косвенно подтверждающих, что египтяне применяли в строительстве колесо или блок, не говоря уже о более сложных технических средствах. В эпоху строительства пирамид они были знакомы с рычагом, катком и наклонной плоскостью. Знали еще и вал, но имеются данные лишь о том, что они пользовались им при спуске каменных блоков, закрывающих колодец погребальной камеры. Их инструментарий весьма ограничен: долота, молоты, кирки, шары на ручках, жерди, клинья и пилы для камня. Металлические инструменты — исключительно из меди, каменные — преимущественно из гранита и долерита. Однако медные инструменты из последних находок отличаются поразительной твердостью; создается впечатление, что вопреки мнению первых египтологов древние египтяне уже в этот период умели закаливать медь.[54] К бронзовым инструментам они перешли позднее, к железным — лишь в Позднюю эпоху.

Исследование пирамиды Джосера показало, что ее внутренние блоки вытесаны из крупнозернистого известняка, взятого из местной каменоломни; и в других пирамидах внутренние блоки всегда вытесывались из камня, добываемого в ближайших каменоломнях. Облицовочные плиты, как выяснилось при изучении их остатков, были из тонкозернистого известняка, доставлявшегося из каменоломен близ нынешних деревень Туры и Масары на противоположном берегу Нила. В этих каменоломнях, так же как и в Мокаттамском горном массиве близ Каира, по сей день сохранились следы труда тогдашних каменотесов, позволяющие ознакомиться с их техникой и профессиональными приемами. Сначала добывали камень на поверхности каменного карьера, а затем постепенно переходили к слоям все более глубокого залегания. Киркой или долотом выравнивали поверхность камня, по обозначенным линиям делали засечки и постепенно их углубляли; когда вырубленный таким образом блок держался уже только на узкой полоске, его откалывали сильными ударами долеритовой палицы или медного молота. Такую технологию использовали при добыче известняка, с более твердым гранитом приходилось поступать иначе. В скале выдалбливались глубокие дыры и засечки, куда молотом вбивались металлические жерди или клинья; затем все на них наваливались, и плита отламывалась. Наглядный пример такого метода мы находим ныне в асуанских каменоломнях, где даже остался лежать гигантский обелиск, треснувший перед отделением от скалы. Пользовались и другими способами, эффективность которых, однако, не получила полного подтверждения современными опытами: в заранее проделанные дыры вбивали деревянные клинья, затем обливали их водой, пока дерево, разбухнув от влаги, не отрывало блок. Менее пригодные слои камня обходили. Так в скалах возникали целые туннели с рядами опорных столбов, причем многие из этих туннелей имеют протяженность в несколько десятков метров. Несомненно, тут нужны были неимоверные усилия и большой расход инструментов, зато каменоломня использовалась намного эффективнее, чем при нашем способе разработок с помощью динамита.

Из каменоломен поступали грубо обработанные камни определенных размеров, окончательная их обработка производилась на месте, на строительной площадке. Сперва каменотесы выравнивали молотами и долотами боковые плоскости будущего блока, чтобы камни плотнее прилегали друг к другу, перед укладкой десятники их нумеровали (некоторые из номеров сохранились на задней стороне блоков). Блоки соединяли составом из мягкого ила, выкапываемого при углублении подземных проходов, а иной раз просто укладывали их один на другой, так что они держались лишь силой собственной тяжести. Внешние плоскости выравнивали медными долотами уже после окончательной укладки блоков. Контроль производился с помощью свежевыкрашенных досок, которые прикладывали к отдельным блокам; краска оставляла следы только на выступах, и их устраняли шлифовкой. Точно так же производились выравнивание и шлифовка твердых гранитных плит в погребальной камере; правда, там это было труднее, ибо работали при слабом свете масляной лампы или свечи, а возможно, при помощи света от расположенных соответствующим образом медных зеркал (однако использование последнего способа пока остается спорным). Тщательность шлифовки поразительна, местами эти плиты на ощупь такие же гладкие, как тончайшие алебастровые вазы.

Транспортировка блоков из каменоломни была сложной проблемой. С почти полной уверенностью можно утверждать, что для этого каждый раз заранее строилась дорога; в качестве средств доставки использовались подкладные валки и деревянные сани, которые тянули канатами. Египтянам эпохи Древнего царства были известны колесо и повозка, но при доставке камней ими не пользовались, ибо они быстро ломались. (Не пользовались ими, между прочим, и для перевозки людей; правителей и сановников носили в специальных носилках). Ничего не известно и об использовании упряжек животных. Ослы и мулы были для такой работы слишком слабы и дороги, лошади появились в Египте лишь после нашествия гиксосов и распространились только в эпоху Нового царства. Был тут, правда, длиннорогий скот (ныне вымерший), но как тягловую силу египтяне использовать его не могли, ибо в ту пору не знали еще ни ярма, ни хомута. Значит, оставались только люди, которые тащили и толкали сани с каменными плитами. Это, конечно, было не легче, чем работа в карьерах, зато, насколько можно судить по изображениям, группы используемых для доставки камня людей были довольно многочисленны. К тому же люди ценились меньше животных, и обходились с ними более безжалостно.

Через Нил камни перевозили на плотах или на ладьях, причем в период паводка, когда вода доходила до самых строительных площадок, так что доставка по суше сокращалась до минимума. Для доставки больших блоков из отдаленных карьеров использовались речные суда, иногда специально сконструированные. До нас дошло изображение такого судна только от времени Нового царства: на нем везут самый высокий обелиск царицы Хатшепсут: высота — более 30 метров, вес — свыше 300 тонн. Этот обелиск до сих пор стоит в Карнаке. Согласно надписи, сделанной на нем, чтобы его вытесать, потребовалось семь месяцев, а чтобы перевезти из карьера на корабль — 6000 работников. В строительстве речных судов египтяне достигли высокого мастерства еще во времена Древнего царства.

Блоки пирамиды Джосера были довольно малы, и транспортировка их не вызывала особых трудностей. Трудности возникли лишь с использованием гигантских блоков, из которых строились более поздние пирамиды. Здесь же одну плиту еще могли нести два носильщика, а на высшую ступень их поднимали или втягивали, скорее всего, по наклонной плоскости, поверхность которой поливалась жидким илом. Существование таких платформ не доказано, ибо по окончании постройки все вокруг пирамиды тщательно убиралось и приводилось в порядок, однако предположение о том, что ими пользовались, дружно поддерживают все ученые. Строительство пирамид, скорее всего, велось сезонно и наибольшего размаха достигало в период разлива Нила, когда основной материал был доставлен, а летний зной спадал. В каменных же карьерах, по всей вероятности, работали круглый год.


Их величества пирамиды

Платформа для транспортировки материала; внизу ваятели за работой. (По изображению на гробнице Рехмира, XVIII династия)


Об организации труда при постройке пирамиды Джосера у нас нет сведений. Однако до нас дошли свидетельства, относящиеся к лишь немного более позднему времени, и потому мы можем предположить, что и при постройке пирамиды Джосера работы проходили так же. Труд был организован по-военному: работники делились на отряды во главе с начальниками, «штаб» составляли назначенные на строительство архитекторы и надсмотрщики, идейная опека была обязанностью жрецов. Самая значительная по численности группа называлась «командой», она насчитывала 800–1000 человек, «команды», в свою очередь, делились на «смены» по 200–250 человек, «смены» на «звенья», включавшие от 10 до 50 рабочих. Кроме того, существовали особые группы камнерезов и скульпторов, своего рода «бригады художников».

Тот факт, что пирамида была объектом религиозного назначения, обусловливал проведение множества связанных с ее строительством обрядов. Мы знаем о них довольно хорошо благодаря текстам, найденным при раскопках в Абусире. Обряды начинались уже в тот момент, когда определялось место будущего строительства, и продолжались в течение всего подготовительного периода; самыми торжественными обрядами сопровождалось начало строительных работ. В них участвовал сам царь со свитой жрецов, изображавших богов; он забивал колья, натягивал шнуры, выкапывал «почетную» яму, посыпал ее песком, делал из глины кирпич и «закладывал его в фундамент будущей пирамиды». Затем в основание пирамиды закладывались шкатулка с образчиками используемых материалов и кирпич с именем царя. После чего жрецы все как положено освящали — и строительство начиналось. Не последним по значимости обрядом, совершавшимся спустя годы или десятилетия, было водворение в погребальную камеру умершего царя. В заупокойном храме пирамиды жрецы и сановники приносили жертвенные дары, до тех пор…

До каких же пор? К сожалению, этого мы не знаем. Ни касательно пирамиды Джосера, ни какой-либо другой пирамиды. Вот тут мы и достигли грани, за которой, взгляды авторитетных египтологов начинают существенно расходиться, а их рассуждения все чаще завершаются различными вариантами фраз: «Здесь на самом деле далеко не все ясно».

Так, например, неясно, сколько людей работало па строительстве пирамиды Джосера и как долго оно продолжалось. Никаких свидетельств не сохранялось. Но не достаточно ли определить объем работ, сосчитать каменные блоки, учесть примерную выработку работника и т. д.? Да призвать на помощь сообщения Геродота?

Но проблема значительно сложнее. Данные Геродота относятся к значительно более позднему времени. Хотя они весьма правдоподобны (у нас будет возможность в этом убедиться), но применимы лишь к пирамиде Хуфу, которая строилась не менее чем через сто лет после пирамиды Джосера. За это время египетские каменщики и работники приобрели опыт и сноровку. Кроме того, блоки, из которых она построена, уже иных размеров, так что неизбежно и строили ее по-другому. Кубатура пирамиды Джосера примерно в десять раз меньше, чем кубатура пирамиды Хуфу, в то время как кубатура ее подземных коридоров примерно в двадцать раз больше. Если взвесить все известные нам факты, то на основе сообщении Геродота мы могли бы сказать, что на строительство пирамиды Джосера затрачено примерно в пять раз меньше труда. Это значит, что если строительство ее продолжалось 20 лет, то на нем ежегодно в течение трех месяцев было занято 20 000 человек. Однако это предположение, за правильность которого не поручился бы ни один египтолог.

Сказать по правде, из формулировки Геродота не совсем ясно, строилась ли пирамида Хуфу всего три месяца в году, или строительство велось непрерывно, а лишь каждые три месяца менялись работники. Почти все египтологи склоняются к первой мысли и обосновывают это экономически, утверждая, что египетское хозяйство не выдержало бы оттока ста тысяч рабочих на одну стройку, если учесть, что одновременно строились царские дворцы, гробницы сановников, храмы, крепости и т. п., да еще продолжалось строительство столицы. Причем существует предположение, опирающееся на весьма убедительные факты, что помимо сезонных работников на строительстве пирамид постоянно трудилось значительное число специалистов. Вполне возможно, что так же обстояло дело и на строительстве пирамиды Джосера, да и всех прочих. И тут мы подошли к другому и более важному вопросу: кто они были, эти работники, строившие пирамиды, из каких общественных классов или групп их набирали? Иными словами, были ли это рабы или свободные египтяне?

«Это были рабы!» — безапелляционно отвечают одни.

«От Нила к расположенной неподалеку строительной площадке движется живой поток полуголых рабов — светлокожих и черных, толстогубых и с приплюснутыми носами, с бритыми головами, — распространяя смешанный запах дешевого масла, пота, редьки, лука и чеснока… Вскрикивая и взвизгивая под ударами бичей надсмотрщиков, они бредут по гранитным плитам дороги, протянувшейся от Нила к месту постройки; стеная от врезающихся в плечи веревок, они тащат огромные, медленно передвигающиеся на катках тачки, груженные камнями, каждый объемом более одного кубического метра. Так под стоны и крики росла на костях рабов пирамида». Категоричность тона и красочность описаний (процитированное выше взято из книги: К. В. Керам. Боги, гробницы и ученые. М., 1966 г., с. 140) побуждает исследователей задать вопросы: «Откуда вы это так точно знаете? Почему считаете, что непосильный труд был уделом одних лишь рабов?» Ведь из шумерских источников мы, например, знаем, что строительство зиккурата было обязанностью и правом (равно как воинская служба) исключительно свободных граждан, рабам же участие в этом категорически запрещалось. В Афинах даже возникли споры о том, можно ли использовать труд рабов при строительстве Парфенона; в конце концов закон ограничил их количество до четверти всех работающих. А греческое общество, безусловно, было более зрелым рабовладельческим обществом, чем египетское!

«Наверняка это были не рабы! — отвечают другие, и в том числе некоторые египтологи старшего поколения. — Хотя бы потому, что в те времена в Египте не существовало рабов, а если и были, то в весьма небольшом количестве». Это серьезное возражение, его в основном придерживался и известный чешский египтолог Ф. Лекса (например, в книге «Общественная жизнь в Древнем Египте»). Нельзя отрицать тот факт, что в письменных документах времен Древнего царства слово «хем», которое позже стало означать «раб», употреблялось не только в этом смысле. Тогда оно означало также «слуга», причем независимо от общественного положения данного лица; «слугой божьим» был, например, сам верховный жрец, «слугой царя» — каждый сановник.

Это обстоятельство и послужило причиной того, что некоторые египтологи несколько поспешно сделали вывод, что рабов в Египте в ту пору не было совсем или их было немного. Они упустили из виду, что слово «хем» могло означать слугу, который был рабом, а в египетских текстах той поры существовало множество и других обозначений раба, например «джет» — «тело», «мерит» — «земледельцы и челядь, полученные во владение вместе с наделом», «исуу» — «работники, которые куплены», и т. п.; всего известно около 20 таких выражений. Но если бы египтяне даже и не имели тогда общего понятия «раб», это еще ничего бы не значило. Многие индейские племена в пору открытия Америки не имели слова «дерево», а знали лишь слова «ель», «сосна», «дуб» и т. д. Но ведь никто из этого не делал вывода, будто в Америке нет деревьев.

В нашем кратком историческом экскурсе мы уже упоминали, что возникновение египетского государства сопровождалось и обусловливалось порабощением побежденных народов. Из надписей, сделанных древнейшими царями, мы узнаем, что они брали в плен и уводили в Египет десятки тысяч восставших (в одном случае—120 000 человек из взбунтовавшегося Нижнего Египта), которых лишали личной свободы и превращали в рабов. Победоносные воинские походы во всех направлениях (за исключением северного, где было непреодолимое для тогдашних египтян море) привели к тому, что в стране оказалась масса иноземцев — рабов. Судя по документам, эти рабы становились достоянием царя; на рубеже царствования III и IV династий появляются свидетельства о рабах в собственности вельмож, получивших их в дар от царя (первый из таких документов — надпись в гробнице Мечена), к эпохе V и VI династий относятся документы о купле и продаже людей в частную собственность. Таким образом, мы можем предположить, что в пору правления III династии, когда начали строить пирамиды, в стране и во владении царя было достаточное количество рабов, способных возвести эти сооружения своими руками.

Но только ли рабы строили пирамиды? Положение царя давало ему возможность пользоваться трудом не только рабов. Любую повинность, в том числе, разумеется, и трудовую, он мог возложить на любого из своих подданных, пусть даже лично свободного. Нет никаких причин, которые помешали бы ему, используя свою безграничную власть бога и царя, вменять подданным в обязанность осуществление такой важной государственной и религиозной задачи, как строительство его гробницы. Каким образом (говоря современным языком) производилась разверстка, мы не знаем; по более поздним документам можно судить, что набор рабочей силы, по всей вероятности, возлагался на правителей прилегающих к столице областей (номов), а возможно, и номов всего Египта. Главная тяжесть, безусловно, ложилась на плечи земледельцев-общинников и сельскую бедноту, т. е. на людей формально свободных. Именно они, скорее всего, могли (или, точнее, должны были) после жатвы отрабатывать три месяца на строительстве пирамиды.

Правда, и тут не все ясно, однако современная наука в равной мере отвергает оба категоричных мнения, будто пирамиды построены одними рабами или одними свободными работниками. Скорее всего, для их строительства использовались и свободные и рабы. По-видимому, свободные работали главным образом сезонно, а рабы — круглый год. Из свободных, вероятно, создавались группы специалистов, живущих при стройке, рабы же преимущественно работали в карьерах, причем самые тяжелые виды работ, без сомнения, выполнялись военнопленными. Особой классовой дифференциации не предполагали здесь и классики марксизма-ленинизма. «…Грандиозные сооружения Древнего Египта обязаны своим возникновением не столько многочисленности египетского населения, — заметил в „Капитале“ Маркс в связи с выводами Диодора, — сколько тому обстоятельству, что значительная часть его могла быть использована на это дело».[55]

Говоря о «свободных» и «рабах», мы, правда, не должны забывать, что в условиях тогдашнего египетского деспотизма речь шла лишь о формальном различии: по отношению к царю свободные были такими же лишенными всяческих прав подданными, как и рабы. Что касается дисциплины на строительстве, то это была жесткая дисциплина, соответствующая воинской организации отрядов строителей. Дубинки надсмотрщиков наверняка существовали не только для того, чтобы на них опирались. Со времен Древнего царства до нас дошла надпись на стене гробницы, в которой начальник группы ремесленников из царского дворца хвастает тем, что его «с самого рождения ни разу не били перед каким-либо сановником». Если как исключение небитым остался начальник, то каким же было повседневное обращение с рядовым тружеником?

Согласно сообщениям Геродота, непосредственных строителей пирамиды частично «кормил царь». Обнаружена надпись, относящаяся к периоду VI династии, где о каменотесах и надсмотрщиках в карьере говорится, что «все они были на попечении царя»; судя по надписям в гробницах частных лиц, обученные ремесленники и вообще умельцы получали за свой труд «весьма хорошее вознаграждение». Подробности об этом, в особенности сколько и какую еду получали работники и получали ли они еще что-нибудь, отсутствуют.

Ранее мы упомянули зиккураты — месопотамские храмовые постройки в виде ступенчатых башен со святилищем на вершине. Обычно они состояли из трех ступеней и с фронтона имели трехпролетную лестницу; но по раскопкам нам известен и один одноступенчатый зиккурат, а по дошедшим до нас сообщениям — одни восьмиступенчатый. Площадь прямоугольного фундамента составляла 60–80х40–60 метров, средняя высота — 20–40 метров. Самый высокий зиккурат, по сообщениям, достигал 90 метров. Строили их из кирпича-сырца, внутри конструкция имела сплошное заполнение, каждая ступень была выкрашена в свой цвет, а святилище облицовывалось изразцами. Начали их строить шумеры; после них зиккураты строили и другие народности, жившие между Тигром и Евфратом, последними — вавилоняне. Многие зиккураты сохранились и поныне, хотя со следами более поздних перестроек и в довольно плачевном состоянии. К числу старейших относятся зиккураты шумерского бога небес Ану и шумерской богини любви Инанны в Уруке (нынешней Варке), фундаменты которых заложены примерно в XXXI–XXVIII веках до н. э.; один из наиболее хорошо сохранившихся — зиккурат шумерского бога луны Наннара в Уре (близ нынешней Насирии), датируемый XXIX–XXVIII веками до н. э. Самый большой из них (по сообщению Геродота) — зиккурат Этеменанки в Вавилоне, построенный в VII–VI веках до н. э., «Дом оснований неба и земли», библейская Вавилонская башня.

Зиккураты на территории нынешнего Ирака — архитектонические антиподы египетских пирамид; многие из них и старше пирамид. Поэтому ученые справедливо задаются вопросом, не послужили ли зиккураты примером для египтян при строительстве пирамид, в особенности ступенчатых. Большинство исследователей видели, конечно, и серьезные различия: в зиккуратах не было никаких внутренних помещений; лестницы у них всегда были наружные, тогда как у пирамид — внутренние; зиккураты заканчивались святилищем, пирамиды же — острием, а первая пирамида представляла собой срезанную призму; зиккураты были храмами, пирамиды — гробницами или надгробиями. Пока ученые не придавали этим функциональным и конструктивным различиям значения, они отвечали на поставленный вопрос положительно, особенно если относились к приверженцам несколько странной теории панвавилонизма, по которой все, что имеет хоть какую-нибудь ценность, происходило из Вавилона.

Сравнив на рисунке архитектонические реконструкции зиккурата и пирамиды, мы увидим в них немало общих элементов; но в действительности пирамида (в том числе и ступенчатая) на зиккурат вовсе не похожа. Пирамида вздымается к небу, вонзается в него острием, заставляет взгляд скользить от основания вверх, к вершине, и еще выше — к синему небу. Зиккурат с массивной нижней ступенью и снижающейся надстройкой кажется упавшим с неба; он точно бы развалился на земле, удерживая наш взгляд на оптическом центре тяжести внизу, у самого фундамента; если долго глядеть на зиккурат, то замечаешь, что вместо неба в поле зрения находятся бесконечные песчаные дюны. Пирамида геометрически проста, зиккурат довольно расчленен; обе постройки монументальны, однако монументальность зиккурата несколько тяжеловесна. Если бы Имхотеп или какой-нибудь другой египетский архитектор увидел зиккурат, тем более с деревьями на плоскости нижней ступени, то наверняка не нашел бы в нем вдохновляющего примера для перестройки мастабы в ступенчатую пирамиду. Но то, что он его видел, более чем сомнительно. О контактах между египтянами и шумерами в источниках и той и другой стороны нет никаких упоминаний.

Ныне уже никто не пытается защищать теорию «вавилонского образца» или «шумерского прототипа» пирамид. И в самом деле, нет причин сомневаться в том, что пирамиды исконно египетское творение, что они — реализация идеи, выросшей на египетской почве и из египетских представлений, и что свой конечный вид они приобрели в результате развития, которое началось с мастаб царей архаического периода и вело к постепенному превращению мастабы царя Джосера в ступенчатую пирамиду! Эта пирамида, на строительстве которой впервые использовались каменные блоки, ныне всеми считается первым шагом на пути к «истинной пирамиде». Вторым шагом была пирамида царя Сехемхета, которую в 1952 году нашел Гонейм.

Пирамида Сехемхета с самого начала строилась как ступенчатая, по заранее разработанному плану и на основе опыта, приобретенного при строительстве пирамиды Джосера. Возможно, ее проектировал известный Имхотеп (его имя, начертанное красными чернилами, найдено на стене ограды пирамиды) или архитектор той же школы.

Для ее строительства использовались блоки из местного серого известняка, причем того же размера, что и блоки пирамиды Джосера, однако в конструктивном отношении заметен значительный прогресс. Как и у всех более поздних пирамид, у нее квадратное основание, а погребальная камера находится строго в центре, под точкой пересечения диагоналей. Коридоры, шахты и камеры для погребальной утвари расположены согласно точному плану и уже явно не напоминают «заячью нору». Ее наземная часть состоит из внутреннего ядра, к которому прилегают четырнадцать наружных слоев (по два для каждой ступени). Целесообразность такой структуры открыл еще строитель пирамиды Джосера; крепкое внутреннее ядро из грубо отесанных блоков, которые от основания к вершине постепенно сужаются, — опора всей постройки и гарантия ее прочности. Этого принципа придерживались все последующие зодчие пирамид Древнего царства.


Их величества пирамиды

Месопотамские зиккураты и египетские пирамиды. Слева направо:

зиккурат Ану в Эриду, зиккурат Инанны в Уруке, зиккурат Этеменанки в Вавилоне (так называемая Вавилонская башня), пирамиды Джосера и Хуфу


Будь пирамида Сехемхета достроена, она была бы выше пирамиды Джосера метров на девять, с основания 120х120 метров она поднималась бы ввысь примерно на 70 метров и насчитывала бы семь ступеней. Работы по ее строительству были остановлены на второй ступени, скорее всего, из-за внезапной смерти царя; позже с нее сняли несколько тонн каменных блоков, так что осталась лишь первая ступень высотой около десяти метров и небольшой выступ второй ступени. Сехемхет здесь не был похоронен, где он обрел последнее упокоение, равно как и его преемники, нам неизвестно. Возможно, что некоторые из них тоже повелели выстроить себе ступенчатые пирамиды — близ Завист-эль-Ариана южнее Гизе, в Силе близ Фаюмского оазиса, а возможно, и в других местах. Остатки незавершенных или разрушенных пирамид свидетельствуют о том, что их проектировали и строили так же, как пирамиду царя Сехемхета в Саккара.

Около ста лет строились в Египте ступенчатые пирамиды, весь период правления III династии; возможно, ступенчатую пирамиду повелел построить и последний ее царь — Хуни. Место он выбрал близ нынешней деревни Медума, километрах в пятидесяти южнее Каира. Его архитекторы, вероятно, возвели три ступени, а возможно, и семь, потом, по-видимому, царь умер. Его преемник Снофру, первый царь IV династии, приказал продолжать строительство: была возведена и восьмая ступень. Точно ничего неизвестно, но, вероятно, на этой стадии что-то произошло. Царь или его архитектор приказал заполнить пространство между ступенями, а все строение обложить плитами из турского известняка. Так пирамида, строившаяся как ступенчатая, обрела внешний вид истинной пирамиды.

Ныне пирамида в Медуме вообще не походит ни на ступенчатую, ни на истинную пирамиду. Местное население называет ее харам-эль-каддах — «ложная пирамида». Время изменило ее до неузнаваемости. Вся ее облицовка, а вместе с ней и большая часть поверхностных слоев исчезли; из груды камня и песка, перемешанного с упавшими блоками, торчит лишь обнаженное ядро. Первоначально высота ее была больше, чем у всех предыдущих пирамид; при квадратном основании 146х146 метров она поднималась ввысь почти на 118 метров. Для ее строительства использовались такие большие блоки, что носильщики не могли их поднять; возникла проблема, как их доставить на нужную высоту. Пирамиду эту обследовали Лепсиус, Масперо, Питри, Уэйнрайт, но только Борхардту удалось в начале нашего века найти возле нее остатки платформ или насыпей, по которым каменные блоки доставлялись наверх. Подобную же находку в тридцатые годы сделал А. Роу; найденные им остатки платформы видны и поныне. Кирки ученых Нового времени подтвердили, таким образом, правильность давнего сообщения Диодора, согласно которому тогдашние строители переправляли камни наверх «с помощью насыпей, ибо приспособления в ту пору еще не были изобретены».

На песчаном холме близ Медума мы наконец оказались у основания гробницы, которая имела форму правильной четырехугольной геометрической пирамиды. Но в указанную эпоху этот тип пирамиды еще не преобладал. К западу от нынешней деревни Дашур стоит несколько пирамид, две из которых построены по повелению царя Снофру.

Первая, южная, очевидно, возникла непосредственно после медумской, но на пути к правильной геометрической пирамиде представляет шаг назад.


Их величества пирамиды

Пирамида Снофру с ломаными гранями в Дашуре. Разрез и горизонтальная проекция (но Перрингу)


Издали она похожа на гигантскую палатку бедуина: почти до половины ее высоты стены поднимаются довольно круто вверх, затем резко меняют наклон и к вершине идут под значительно меньшим углом. Ее называют «ломаной пирамидой» или «пирамидой с двойным наклоном», а из-за великолепной, сверкающей на солнце облицовки еще и «белой пирамидой».

Менее чем в двух километрах к северу от «белой пирамиды» над низкой линией горизонта пустыни выступает вторая пирамида Снофру — «розовая». Она большая, но словно бы прижата к земле: наклон ее стен весьма невелик, они поднимаются примерно под тем же углом, что и верхняя часть южной пирамиды; в соотношении с площадью фундамента она необыкновенно низка.

Она имеет еще два существенных отличия от южной пирамиды Снофру. Первое скрыто под ее поверхностью: каменные блоки наружных слоев уложены на ядро не вертикально, а горизонтально. Второе видно сразу: пирамида не ступенчатая, не ломаная и не ложная, а во всех отношениях истинная. Этой северной пирамидой Снофру мы можем окончить путешествие по стопам архитектурной эволюции пирамид. Это первая действительно истинная из сохранившихся пирамид. Любопытно, что первым человеком Нового времени, вступившим в нее, был чех Вацлав Ремедиус Прутки.

Итак, пирамида обрела геометрически правильную форму в результате постепенного упрощения. Но почему надгробие египетского царя обрело форму пирамиды? Это уже другой вопрос, на который пока нет удовлетворительного ответа. Существует множество гипотез, среди них есть и весьма остроумные, но, как это бывает со всеми гипотезами, количество их находится в обратной пропорции к количеству точных сведений.

«Строя свою ступенчатую пирамиду, Джосер, скорее всего, просто стремился создать памятник, который высотой превзошел бы гробницы всех его предшественников и символизировал „Первозданную Гору“ — вершину, возникшую на заре творения из первородных вод», — пишет Гонейм в книге «Потерянная пирамида». Это объяснение кажется вполне приемлемым и, уж во всяком случае, более достоверным, чем предположение, будто пирамида выполняла роль «ступеней» или «лесенки», ведущих прямо в небо. Дело в том, что в «Текстах пирамид» позднейших правителей, в особенности VI династии, есть надписи, где между тысячами других фраз можно найти и такие: «Я изготовил для себя это сияние твое в качестве лестницы под ноги мои, по которой я выйду к этой матери моей, живому урею на [челе] Ра…» (§ 1108). «Да сделает небо сильным солнечное сияние для тебя, да поднимешься же ты на небо подобно оку Ра…» (§ 1231).

Безусловно, надо обладать богатой фантазией, чтобы из этих (и еще менее определенных) формулировок сделать вывод о том, что «пирамида—это материализация идеи ступеней, ведущих на небо», или «идеи лестницы» (а по другой версии—«подымающегося вверх дыма кадильниц»).

В связи с проблемой возникновения «истинной» пирамиды Эдварде в своих «Египетских пирамидах» высказал любопытную мысль: «Интересный вид порой представляется нам в Гизе под вечер пасмурного зимнего дня. Если стоять на дороге, ведущей в Саккара, и смотреть на запад, в направлении поля пирамид, то можно увидеть, что косые солнечные лучи падают примерно под тем же углом, что и стены Великой пирамиды. Создается впечатление, будто перед тобой нематериальный прообраз и его материальное воплощение». Это верное наблюдение: если небо над Гизе затягивается облаками, подобный эффект можно видеть и не только зимой, но крайне сомнительно, чтобы этим можно было объяснить пирамидальную форму тамошних гробниц и царских надгробий. Правда, Эдварде тоже не утверждает это категорически: с оговорками высказывает свой взгляд и Черный в «Древнеегипетской религии» (Лондон, 1952):

«Как нам кажется, переход от ступенчатой пирамиды к истинной был следствием победы гелиопольского культа солнца, и форма пирамиды подсказана формой бенбенета, высокого заостренного конусообразного камня, которому поклонялись в Гелиополе как прибежищу солнца, чьи лучи во время утреннего восхода раньше всего касаются вершины бенбенета».

Разумеется, существует немало других не освещенных нами вопросов, связанных с рождением и эволюцией пирамид. О некоторых мы поговорим в «полевых условиях», т. е. лицом к лицу с самой пирамидой, другие оставим для заключительной главы. Но на один вопрос нам следовало бы ответить давно: почему пирамида называется пирамидой?

Согласно широко распространенному мнению, слово «пирамида» происходит от греческого «пирамис», в множественном числе «пирамидес», что означает «геометрическая пирамида». Этимологически это слово связано с «пир» — «огонь» (ибо пламя часто похоже на пирамиду) или с «пира», что, помимо прочего, означает «погребальные костры», а в переносном смысле — «могила». Однако тем же словом греки называли и пшеничный кулич, имевший форму пирамиды. Все эти объяснения вполне правдоподобны, даже последнее.

Тем не менее в греческих этимологических словарях обычно утверждается, что слово «пирамис», по всей вероятности, египетского происхождения. Но точного доказательства этому нет.

В иероглифических и иератических текстах слово «пирамида» писалось знаками, передававшими звуки «м» и «р»; к ним добавлялся определитель в виде треугольника на узком прямоугольнике, символизировавший пирамиду с каменным ограждением:.


Их величества пирамиды

Нынешние египтяне называют ее «аль-харам», во множественном числе — «аль-ахрам». Таким образом, ответа на вопрос, почему пирамида называется именно пирамидой, до сих пор нет.

Но мы уже предупредили читателя, что в египтологии еще далеко не все ясно. Это касается и пирамид, как нам не раз приходилось отмечать во время нашего путешествия по стопам их открывателей и исследователей.

Теперь мы сами отправимся в небольшую туристскую поездку по полям пирамид, чтобы посмотреть, как выглядят сейчас строения, некогда более всех приблизившиеся к солнцу и звездам.

III. ПИРАМИДЫ В СВЕТЕ НАУКИ

Глава VIII

СТУПЕНЧАТЫЕ ПИРАМИДЫ НАЧАЛА ДРЕВНЕГО ЦАРСТВА

Дорога к пирамидам начинается в Каире, городе с шестимиллионным населением, столице нового Египта и месте расположения основных научных учреждений, занятых изучением Древнего Египта. Девять пирамид, включая самые большие и самые прославленные, находятся прямо на территории города: Гизе — уже давно не деревня за рекой, а часть Большого Каира.

Поэтому мы не можем хотя бы на короткое время не задержаться в Каире. Это самый большой и красивый город Египта, а пожалуй, и всего арабского мира, всей Африки. Широкие бульвары с самыми современными десяти- и двадцатиэтажными зданиями чередуются с традиционными кривыми улочками Востока, в городе четыреста мечетей со стройными минаретами и сорок храмов с крестами на колокольнях: древние базары, укрытые в пассажах, соседствуют с роскошными торговыми домами и красочными рынками под открытым небом. Каир может похвастать двадцатью музеями, десятью театрами и пятью высшими учебными заведениями: в нем сотни парков и садов и одна из самых красивых набережных на свете. Днем Каир купается в сверкающем солнце, а вечером — в свете электрических ламп и неоновой рекламы; «звуковое оформление» создает непрерывный поток всех видов транспортных средств. На улицах встретишь людей, одетых как в галабеи[56] так и по новейшей европейской моде. Город полон удивительных контрастов. Каир протянулся на 10 километров с севера на юг и на 6 в ширину, насколько позволяют ему скалистое Моккатамское нагорье на востоке и Ливийская пустыня на западе. Над юродом господствуют цитадель с алебастровой мечетью Мохаммеда Али, почти стодевяностометровая башня эль-Борг в форме лотоса на нильском острове Гезнре и пирамиды в Гнзе.

С точки зрения египетской истории Каир — довольно молодой город; в 1969 г. он отмечал всего лишь тысячелетний юбилей. Основал его, а затем вслед за Дамаском и Багдадом превратил в новую арабскую метрополию верховный военачальник войска Фатимидов Джаухар, захвативший Египет по велению халифа аль-Муызза. Правда, город на этом месте стоял давно… и не один: в 870 году наместник Аббасидов Ахмед ибн Тулун основал аль-Катайю, а еще в 640 году первый арабский покоритель Египта, Амр ибн аль-Ас, заложил Фустат с военным кварталом Аскар. Задолго до того на территории южных кварталов нынешнего Каира стоял город Вавилон,[57] укрепленный еще римлянами. А в пору, когда ни о римлянах, ни об арабах никто и слыхом не слыхивал (да и о вавилонянах из настоящего Вавилона), там, где сейчас находится северное предместье Каира, стоял древнеегипетский город Он, называемый греками Гелиополь, и был он древнее, чем древнейшая из пирамид…

Все эти фазы развития оставили в Каире свои следы. На почве древнейшего Она, нынешнего квартала Тель-Хасан, стоит двадцатиметровый обелиск царя Сенусерта I, относящийся к XX веку до н. э.; сам же Он прекратил свое существование еще в древности. В древнем Вавилоне, ныне носящем название Старый Каир, высятся две крепостные башни времен императоров Траяна и Адриана; тут же — один из старейших христианских храмов (св. Сергия), построенный на рубеже IV и V веков; старейшая египетская мечеть (заложена Амр ибн аль-Асом в середине VII века) и одна из древнейших синагог (как утверждают, времен Моисея, в действительности же — VIII века). От прежней аль-Катайи сохранилась великолепная мечеть (фундамент 143х119 метров) ибн Тулуна, построенная в конце IX века; обращают па себя внимание великолепные тройные аркады и минарет с витой каменной лестницей. О величии династии Фатимидов напоминает мечеть аль-Азхар конца Х века, с XIII века ставшая пристанищем первого египетского мусульманского университета; ее украшают пять минаретов, шесть врат, двор с тремястами мраморными столбами и полученное ею название — «Драгоценная». Со времен Саладина над Каиром возвышается цитадель, образцом для которой послужили крепости крестоносцев; ее строительство было начато в середине XII века и продолжалось 50 лет. К XIV веку относится великолепное произведение мусульманской архитектуры — медресе султана Хасана с самыми высокими в Египте минаретами (86 м), она облицована плитами, взятыми с пирамид в Гизе. Постройки более позднего времени доказывают, что после падения Багдада Каир превратился в самый значительный город арабского мира; уже тогда он по величине занимаемой площади почти достигал сегодняшних своих размеров. Алебастровая мечеть в цитадели — эта сказка из камня — была достроена при хедиве Саиде в 1857 году и свидетельствует о последних турецких веяниях, сменившихся затем европейскими. Превращение Каира в современную столицу стало программой застройки, осуществляемой независимой Республикой Египет.

Центр Каира — площадь ат-Тахрир, т. е. площадь Освобождения. Она простерлась по правому берегу Нила, а на ее северной стороне, напротив правительственного дворца, за аллеей пальм и черной решеткой скрывается Египетский музей. Это одноэтажное здание в ложноклассическом стиле уже обветшало, однако оно по-прежнему остается Меккой всех путешествующих по дорогам египетской истории и главной приманкой Каира. В основу музейной коллекции легли экспонаты, собранные его основателем Мариеттом. Музей открылся в 1857 году и после временного пребывания в Булаке, а затем в Гизе в 1902 году по повелению хедива Аббаса II окончательно разместился здесь. Почти сто лет музеем руководили французы, уже известные нам по предыдущим главам: после Мариетта — Гребо, Морган, Лорэ, Масперо, Лако и Дриотон, который в 1952 году впервые уступил, свое место египтянину (Мустафе Амеру). Более ста просторных залов заняты экспонатами; статуи размещены и во дворе; кроме того, множество предметов находится в запасниках. Это один из наиболее значительных музеев мира, а ценностью и количеством художественных и исторических памятников Древнего Египта он давно уже превзошел Британский музей, Лувр, Государственный музей в Берлине и остальные собрания. Посещение этого музея оставляет память на всю жизнь даже в сознании человека, не особенно интересующегося египтологией; для специалистов же музей — исходная точка для понимания всей истории страны на Ниле.

Разумеется, познанию истории Египта служат и осмотр музея исламского искусства близ живописного квартала Муски, и посещение Коптского музея в Старом Каире. Коллекции этих музеев являются как бы соединительным звеном между современным и Древним Египтом; то же можно сказать и о греко-римском музее, который, правда, находится в Александрии. Желающие быть в курсе всех последних достижений в области исследования Древнего Египта должны следить за работой египетской Службы древностей и египтологических институтов разных стран. Здесь работают Французский институт, Немецкий, Итальянский, Американский, Польский и наряду с остальными скромный Чехословацкий египтологический институт Карлова университета, помещающийся на улице Пирамид в Гизе.

Но не только музеи и научно-исследовательские институты помогают нам в Каире приблизиться к Древнему Египту; многое позволяет понять обыкновенная прогулка по его улицам. Мусульманские и коптские «города мертвых» в восточных кварталах выглядят как продолжение древних захоронений; некоторые современные и совсем недавние гробницы своей роскошью не уступают мастабам, а гробницы халифов еще и превосходят их; саркофаги недавних египетских королей украшены, пожалуй, даже богаче, а мечеть у могилы президента Насера принадлежит к числу самых прекрасных мечетей, построенных в нашем столетии. В предместьях встречаешь мастеров, делающих вазы в той же технике и с таким же умением, что и их древние предки; то же можно сказать о чеканщиках; их инструменты ничем не отличаются от экспонатов эпохи Древнего и Нового царств, выставленных в витринах музеев, ибо они и не нуждались в улучшении. В центре города, на островах Рода и Гезира, вырастают двадцатиэтажные отели и жилые дома; возле них не гудят экскаваторы, нет стрел подъемных кранов, со всех сторон они окружены деревянными лесами, и египетские строители работают на них без всякой механизации. Когда мы видим их с корзинами цемента на голове где-нибудь на высоте 50–60 метров, то невольно закрываем глаза — и перед нами работники, которые строили пирамиды.


«Один мой знакомый англичанин рассказывал, как он с удивлением и трепетом наблюдал в Каирском музее за передвижкой гранитного колосса, весившего около ста тонн, — пишет Гонейм. — Несколько жилистых невысоких парней, одетых в галабеи… собрались вокруг статуи со своими железными ломами и несколькими деревянными брусьями. Среди громких воплей и суеты статуя вдруг покачнулась, катастрофа казалось неминуемой. Я уже готов был зажмурить глаза и заткнуть уши, однако прошло совсем немного времени, и колосс был передвинут на десятки метров, а затем без единого повреждения установлен на новое место».[58]

Теперь, поскольку наш путь пролегает по следам истории, мы на время покидаем Каир и отправляемся к памятникам и постройкам более старым, чем пирамиды в Гизе, в древний Мемфис, к пирамидам Саккара.

Мемфис, как известно, был первой столицей объединенного Египта и стал ею примерно 5000 лет назад. Согласно преданию, основал его царь Мени (Менее), первый объединитель Египта, причем основал на западном берегу Нила, на границе Верхнего и Нижнего Египта. На карте он обозначен в 30 километрах южнее Каира, к нему ведет великолепная дорога, по правую сторону которой протянулась панорама гизехских и абусирских пирамид, а по левую — нильский канал Эс-Сауаэль. Сейчас это место носит название Митрахине.

В действительности сейчас Мемфиса не существует: это лишь пальмовая роща, красивая и большая, но тем не менее только роща, а Митрахине — лишь одна из деревень, возникших в ее тени. Древнегреческое название Мемфис здесь сохранилось лишь на вывеске небольшого ресторанчика; не верится, что находишься на земле, где стоял один из крупнейших и значительнейших городов мира. Рядом с редко заполняемой площадкой для машин, над десятиметровой безногой статуей Рамсеса II, высится современный павильон. Статуя лежит на том же месте, где ее в 1820 году выкопали Кавилья и Слоун. Им тогда не удалось поднять ее и вывезти в Лондон. В нескольких шагах отсюда сверкает на солнце белый алебастровый сфинкс (4,25 метра в высоту и 8 метров в длину); его в 1912 году открыл Петрн; очевидно, некогда он сторожил вход в храм Птаха. В песчаной ложбине за густым тростником скрывается стол для мумификации священных быков; этот каменный блок, верхняя плоскость которого равна почти 17 квадратным метрам, относится к Поздней эпохе. Вот и все, что может предложить здесь туристам Служба древностей, разве еще экспозицию фрагментов скульптур и стел, расположенную близ болота за павильоном, и табличку с сообщением, что один гранитный колосс, изображающий Рамсеса II, был перевезен отсюда в 1955 году в Каир и установлен перед центральным вокзалом. Кого это не удовлетворит, может бродить в роще под Мемфисом дни и недели, но найдет лишь небольшие остатки стен и следы безуспешных раскопок. Мрачное настроение охватывает здесь человека, оно чернее, чем дым из труб Хелуанского металлургического завода на противоположном берегу Нила… Как могло случиться, что вот так исчез город, который строила добрая сотня поколений людей, город, насчитывавший в пору своей славы миллион жителей и занимавший такую же площадь, как Париж или Лондон?

Если верить Геродоту и его египетским информаторам, Мемфис был основан в большой излучине Нила, которая по велению Мени была осушена и ограждена плотиной. («Еще и поныне персы весьма заботятся об этой огражденной плотиной излучине Нила и каждый год укрепляют ее. Если река прорвет здесь плотину и разольется, то Мемфису угрожает опасность полного затопления».)[59] Здесь Мени повелел выстроить крепость со знаменитыми «белыми стенами» и большой храм бога Птаха. О городе больше всех позаботились правители Древнего царства, избравшие его своей столицей; они расширили его, ведя дворцовую застройку по направлению к нынешней Гизе. После падения Древнего царства Мемфис никогда больше не был постоянной резиденцией царей: однако всегда его почитали «подлинной столицей». Где бы ни жили египетские властители, забота о его расширении и украшении была для них вопросом престижа; да и завоеватели считали Египет покоренным лишь после того, как проводили ночь в стенах Мемфиса. Значение Мемфиса подкреплялось значением храма бога Птаха, куда стекались тысячи паломииков со всей страны с дарами и жертвоприношениями. Кроме того, город был центром торговли, речным портом, здесь находились корабельные верфи, изготовлялись каменные и керамические изделия, ремесленники занимались чеканкой по золоту, металлу, производством оружия. Наибольшего расцвета город достиг при Рамсесе II, который назначил своего сына Хаэмвесе верховным жрецом Птаха. Разрушения, причиненные ассирийцами, ликвидировали цари Саисской династии; несмотря на то что персы разграбили Мемфис, во времена Геродота это был еще живой город с кварталами и храмами, населенный греками, финикийцами, ливийцами, арамеями, евреями. Основание Александрии положило конец его развитию; но он продолжал еще сохранять свое религиозное значение, о чем, помимо прочего, свидетельствует Розеттский камень.

Падение бога Птаха привело город Мени к упадку. Страбон, посетивший его на рубеже старого и нового летосчисления, еще написал, что этот город «всех других больше и наряднее». Плиний был восхищен его пальмовыми рощами. Тяжелый урон был нанесен Мемфису во время религиозных распрей III и IV веков н. э.; храмы его были опустошены, гигантские статуи повалены, дворцы разграблены. Население толпами покидало его; антиязыческий декрет Феодосия (393) зачитывался уже среди руин. Когда в город вошли арабы, они обнаружили здесь огромное количество строительного материала и использовали его для строительства Фустата; им воспользовались и строители Каира. Абд аль-Лятиф в конце XII века восхищался его развалинами («для их описания и самому красноречивому человеку не хватит слов»); но в XIV веке Абу-ль-Фида писал уже только об огромной площади, которую некогда занимал этот город. Потом разливы Нила стерли все следы его существования.

Место, где стоял Мемфис, удалось найти лишь в начале XIX века. Первые заступы вонзили в его почву саперы французской армии; но ученые из Египетской комиссии еще не были вполне уверены в том, что правильно определили его местонахождение. Более поздние раскопки дали результаты хотя и не соответствовавшие затраченным усилиям, но многое прояснившие. Особенно поразительны были сведения о его размерах: пешеходу требовалось четыре часа, чтобы пройти из одного конца города в другой. Ведь это был не современный город, а бесконечная вереница поселений городского типа, храмовых участков, дворцов с парками и огородами, военных лагерей и деревень, отделенных друг от друга полями и садами. Центр Мемфиса, очевидно, находился между нынешними деревнями Митрахине и Бедрашейн, где обнаружены развалины кирпичных стен, оставшиеся, по всей вероятности, от «белой стены», окружавшей крепость Мени.

Вдоль западной стороны этого длинного нарядного города тянулась голая равнина; и не только вдоль него, но и далеко на север и на юг. Ее центральная часть в радиусе примерно 8 километров ныне принадлежит близлежащей деревне Саккара. В древности здесь было мемфисское кладбище, где покой умерших сторожил бог с телом человека и головой сокола; звали его Сокар.

Равнина с мемфисским «Городом мертвых» лишь на несколько десятков метров больше древнего города живых. Склоны в складках, поверхность чуть волнистая; кажется, будто вся она из песка. Но песком она засыпана лишь сверху; под слоем песка скрывается растрескавшийся хрупкий известняк, постепенно переходящий в твердое скальное основание, которое способно удержать и самые тяжелые постройки. В районе Саккара помимо сотен мастаб со времен от I до XIII династий расположены 12 царских пирамид. Выше всех — самая древняя, которую построил Имхотеп для царя Джосера.

Эта пирамида — один из самых внушительных египетских памятников древности благодаря не только своей монументальности, но и возрасту (4700 лет) и месту в истории мировой архитектуры. От Бедрашейна к ней ведет дорога, которую преграждает шлагбаум с будкой и служителем, взимающим входную плату. Сразу за шлагбаумом справа открывается вид на зеленую долину Нила, слева из дюн выступают первые развалины. Это еще не древнеегипетские руины, а разрушенные стены и поваленные колонны — то, что осталось от монастыря святого Иеремии, построенного в V веке н. э.; фрески из его капеллы представлены в каирском Коптском музее. Лишь преодолев несколько витков извилистой дороги, видишь вершину пирамиды: она сверкает белизной, словно горный великан, обсыпанный свежим снегом. Потом появляются вторая и третья ступени, такие же белые, точно припорошенные снегом. Нижние ступени пока не видны: их закрывает сверкающая каменная ограда с выступами, отбрасывающими тень. Около этой стены и за ней всегда множество туристов; но бесконечное пространство и песчаный ковер приглушают их шаги и голоса. «Места счастливого погребения» первого царя Древнего царства стали приютом тишины.


Их величества пирамиды

Пирамида Джосера в Саккара, реконструкция. Слева у каменной ограды входной зал с колоннадой, справа двор для празднования тридцатилетия правления царя, у правого угла пирамиды Северный и Южный дома, за ними слева заупокойный храм (по Лауэру)


Ограда выглядит совсем новой, и это действительно так: каменная стена, которую мы видим перед собой, возведена совсем недавно. Сохранилась лишь ее нижняя часть, засыпанная песком уже много веков назад. Фёрс, Квибелл и Лауэр реконструировали эту стену во всех деталях, а арабские рабочие возвели ее заново. Притом частично они пользовались найденными там исконными «древними» блоками, остальные вытесали из турского известняка нынешние каменотесы и отшлифовали почти так же хорошо, как их древние коллеги. При реконструкции не ставилась цель полностью имитировать оригинал, восстановленная ограда должна была лишь дать представление о грандиозности древней постройки, и это правильно. Восстановлен, однако, только небольшой участок; первоначальная длина ограды составляла 1650 метров, ибо огорожен был прямоугольник со сторонами 554х277 метров, а высота ее достигала почти 10 метров. Из каменной стены выступали бастионы и выдвинутые вперед врата; в ней также было много ниш и ложных колонн. Облицованная белыми шлифованными известняковыми плитами, эта ограда, очевидно, должна была напоминать городскую стену Мемфиса.

Насколько удалось установить, в ограде было 15 врат, причем 14 — ложные. Единственные врата, через которые можно было пройти, находились под башней на юго-восточной стороне. На них нет следов петель и дверного оклада, поэтому можно предположить, что врата были постоянно открыты и их стерегла вооруженная стража. Они и до сих пор служат входом в длинную колоннаду, верхняя часть которой тоже недавно была реставрирована. Ее образуют 14 четырехметровых колонн с нанесенными па них тонкими желобками, напоминающие тугие связки стеблей тростника — их природный прототип. Справа, примерно в середине колоннады, находится вход в большую квадратную залу, перекрытие которой покоится на 8 пятиметровых столбах, каждая пара столбов соединена стеной, словно бы их создатели еще не верили, что они удержатся сами. За колоннадой высится «Стена кобр», с ее галереи открывается прекраснейший вид на весь комплекс построек и руин. Справа видны развалины храма и молелен во дворе, предназначенном для празднества «сед», слева от них — остатки постаментов символических тронов Верхнего и Нижнего Египта, за ними — развалины Южного и Северного храмов. За пирамидой скрывается только заупокойный храм с сердабом и алтарем.

Вернемся к пирамиде: как мы уже говорили, ее первоначальное основание занимало площадь 125х115 метров, высота — примерно 61 метр (по Эдвардсу — 62,2 метра, по Лауэру — 59,8 метра). Ветер пустыни затупил острые грани ее ступеней, а поколения разрушителей и строителей сняли с нее великолепно отшлифованную облицовку. Ныне площадь ее основания равна 121х109 метров, а высота — 59 метрам. Она словно бы вырастает из песка, хотя, как нам известно, покоится на твердой известняковой скале, пробуравленной множеством коридоров, общая длина которых — не менее километра. Кажется, что от «Стены кобр» до этой пирамиды рукой подать, но до нее не так-то близко. Ничто вокруг не может сравниться с пирамидой по величине.

Восхождение на пирамиду Джосера трудно и опасно, и поэтому подниматься на нее запрещено. В ее подземелье можно попасть только с проводником и по особому разрешению. За исключением царской погребальной камеры и входного коридора Саисской эпохи, ни одно помещение не освещается, здесь толстый слой пыли и огромное количество летучих мышей, от которых необходимо защищать лицо и глаза. Лабиринт Миноса на Крите по сравнению с подземельем пирамиды — радующий глаз цветущий сад. Здесь кроме археолога какое-то время может выдержать лишь трубочист или шахтер. Для любителей острых ощущений в этой преисподней богатые возможности: достаточно взглянуть на трещины в потолке. Вознаграждает за мучительный спуск лишь голубоватое мерцание изразцовой облицовки на стенах двух камер, находящихся на глубине 26 метров. Настенные панели с рельефами, изображающими Джосера во время празднества «сед», сейчас увезены в Каир; наличники дверей с именем Джосера еще со времен Лепсиуса находятся в Берлине. Сама погребальная камера пуста; здесь лежит только упавший гранитный блок, закрывавший ранее отверстие в ее кровле. Саркофага нет, да, очевидно, никогда и не было; сюда вошел бы самое большее деревянный гроб, и то с великим трудом.

Хотя пирамида Джосера принадлежит к числу наиболее хорошо изученных памятников Древнего Египта, вокруг нее все еще довольно много загадок. Упомянем лишь одну из них — так называемую «южную гробницу». Дело в том, что близ «Стены кобр» находится шахта, которая ведет на глубину 27,5 метра и заканчивается камерой, выложенной гранитом; внешне она напоминает усыпальницу под пирамидой. Но эта камера еще меньших размеров, и гроб в ней наверняка бы не поместился; в коридорах вокруг нее находятся панели с рельефами, похожими на те, что были найдены под пирамидой, и надписи с именем Джосера. О назначении этой камеры существует множество догадок и теорий. «Трудно поверить, что эта комната вообще предназначалась для погребения человека, — пишет Квибелл в „Ступенчатой пирамиде“ (1953). — В нее еще можно с трудом просунуть труп сквозь отверстие в кровле, но уложить его во всю длину на полу совершенно немыслимо: для этого комната слишком мала.


Их величества пирамиды

Пирамида Джосера в Саккара, горизонтальная проекция и подземелье. Сплошные линии означают коридоры и галереи, относящиеся к царской погребальной камере (четырехугольник посредине), пунктир — коридоры и погребальные камеры членов царской семьи (по Лауэру)


…Очевидно, у Джосера была какая-то вещь, которую нельзя было хоронить в самой пирамиде, одновременно это, видимо, представляло собой нечто настолько драгоценное, что заслуживало отдельной роскошной гробницы. Но что это? Его плацента? Его сердце, печень и прочее обычное содержимое каноп? Или что-нибудь еще, совершенно неожиданное?» Американские историки К. Дж. Зелигман и М. А. Мюррей высказали мнение, что там в соответствии с давним обычаем африканских народов была погребена царская плацента; но большинство египтологов склоняются к мнению Лауэра, выраженному в его книге «Ступенчатая пирамида» (1936). Тот считал, что в камере были погребены канопы с царскими внутренностями. «Однако ни одного такого сосуда найти не удалось. Следовательно, ничто эту теорию не подтверждает и не опровергает», — пишет Гонейм в «Потерянной пирамиде». Сам же он, напротив, утверждает, правда с некоторой сдержанностью, что «южная гробница была ложным погребением, служившим для символических похорон фараона во время „Празднества Сед“. Иначе говоря, она предназначалась только для Ка или духа фараона, а хоронить в ней его тело никто никогда и не собирался».[60]

Впрочем, Джосер, как известно, помимо пирамиды в Саккара велел еще выстроить символическую гробницу в Бет-Халлафе (в Верхнем Египте), на южной оконечности некрополя в Абидосе. Это была кирпичная мастаба таких размеров, что Денон счел ее развалинами крепости; высота ее — 10 метров, длина — 100 метров, в ней было 18 помещений. В 1900 году ее обследовал британский египтолог Дж. Гарстэнг и на погребальной утвари, которая состояла из бесчисленного множества ваз, прочел уже известное Лепсиусу имя Нечерхет. Но к тому времени уже было известно (из надписи на гранитном острове Сехель близ Асуана), что Нечерхет — это «имя Хора» царя Джосера…

Мы прощаемся с Джосером возле его сердаба. Через два небольших отверстия мы видим царя в натуральную величину: он сидит на троне в царской накидке на голове, с чуть надломленной священной накладной бородой, прикрыв бронзовое тело белой накидкой; царь смотрит на нас пустыми глазницами. Однако это лишь копня его подлинной статуи; оригинал Фёрс переправил в Каир. С остатками полихромии и с царским именем на постаменте он стоит ныне в 42-м зале нижнего этажа Египетского музея.

Примерно в полукилометре на юго-запад от входных врат, ведущих к пирамиде Джосера, находится изрытая вдоль и поперек равнина с остатками пирамиды царя Сехемхета, сына и преемника Джосера. Пешком до нее добираться добрый час, надо пройти через лабиринт мастаб у пирамиды Униса, затем подняться и спуститься по осыпающимся склонам нескольких песчаных барханов. Ныне туда почти никто не ходит, и сторож кажется затерявшимся в пустыне. Он, конечно, не затерялся, но он действительно в пустыне.

В 1954 году, в июне и июле, когда даже проспекты туристских фирм не приглашают сюда, на этой равнине было оживленнее, чем на каирском базаре. Тут стояли «лэндроверы», «мерседесы» и «джипы», гудели генераторы осветительных установок, толпились кинооператоры, репортеры и журналисты, любопытные валили сюда валом; порядок поддерживали подразделения египетских пограничных войск, имевшие соответствующий опыт еще с раскопок кладов царя Псусеннеса (XXI династия) в Тайнее, которыми руководил Монте. «В иные дни я не успевал одеться и позавтракать, — вспоминает об этих днях Гонейм, — когда рядом с домом уже слышался скрежет автомобильных шин по гравию, возвещающий о прибытии новой партии посетителей. Но это было еще не все. Со всех частей света на меня сыпались телеграммы и телефонограммы. Телефонист сельской почты в Бадрашейне, которому редко приходилось связываться с кем-либо дальше Каира, однажды утром поднял трубку не изумлением услышал голое человека, вызывающего меня из какого-то Нью-Йорка в США!».[61]

Из Нью-Йорка звонил Уильям К. Хейс, куратор Метрополитен-музея и автор «Египетского жезла»; он сообщил, что вылетает в Каир. Из Гейдельбергского университета приехал Эльмар Эдель, из Мюнхенского — Ганс Шток, из Лондона — Леонард Котрелл, автор «Исчезнувших фараонов» и «Жизни при фараонах»; свою помощь предложил Гонейму Уолтер Б. Эмери, н. э. С. Эдварде и, помимо прочих, разумеется, Ж.-Ф. Лауэр. Гонейм в то время уже три года производил здесь раскопки с рабочими, которыми руководили Хофни Ибрагим и Гуссейн Ибрагим. Он открыл все, что было в этой незаконченной и затерянной пирамиде; выяснил и имя ее владельца, которого, впрочем, не упоминал ни один исторический источник. 27 июня в погребальной камере должны были открыть царский саркофаг. Первый нетронутый саркофаг в пирамиде! Газеты Ближнего Востока, Европы и далёкой Америки сообщали о сенсации: «Золотое сияние из гробницы фараона!»

Как мы уже знаем, от этой пирамиды сохранились лишь первая ступень и остатки второй; площадь ее основания равнялась 120х120 метров, а высота — 10 метрам. Рядом темнели стены входной шахты, руины заупокойного храма и развалины каменной платформы, сохранившейся со времен постройки; на заднем плане сияла белизной восьмидесятиметровая известняковая ограда. Под стеной ограждения скрывалась погребальная камера длиной 9 метров, высотой и шириной около 5 метров; по периметру пирамиду с трех сторон окружал подземный коридор, от которого отходили 132 камеры для погребальной утвари. Инвентарный список обнаруженных здесь предметов был многообещающим: золотые браслеты (21 штука), золотые палочки и шпильки, золотая шкатулка для косметики в форме раковины, множество сосудов с печатью Сехемхета и, как ни странно, несколько сотен писанных демотическим письмом папирусов, которые, очевидно, попали туда много позднее. Погребальная камера была раскрыта в последние дни мая, и, насколько позволяли работы, посетители могли ее осмотреть. У выхода все подвергались строжайшему обыску, причем Гонейм настоял на том, чтобы и его осматривали, как всех.


Их величества пирамиды

Пирамида Сехемхета в Саккара. Наверху разрез сохранившейся и незаконченной части; внизу горизонтальная проекция с подземными коридорами и камерами (по Гонейму)


Каждая пирамида хранит в себе тайны, но эта особенно. Несмотря па то что она была недостроена, в ней находился царский саркофаг, старательно замурованный, как после погребения. Неужели царь велел похоронить себя в недостроенной пирамиде? Исчезла почти вся ее вторая ступень; и все же в погребальную камеру никто не проник. Стены перегородок не носили ни малейшего следа каких-либо попыток их пробить, на штукатурке — ни царапины. Неужели это единственная пирамида, которой не заинтересовались грабители? Нет, она не могла уйти от их внимания; это доказывали, помимо прочего, вторичные захоронения и папирусы Поздней эпохи. «Вы уверены, что саркофаг не ограблен и вы найдете в нем мумию царя?» — спрашивали Гонейма репортеры. Он отвечал: «Да, в погребальную камеру не ступала нога человека с того дня, как рабочие замуровали ее. Саркофаг не тронут. На нем даже лежит погребальный венок — как на саркофаге царя Тутанхамона!»

Наконец все было готово. В погребальную камеру провели электрическое освещение, а над саркофагом поставили леса с блоком и крепкими канатами; были приготовлены кинокамеры и консервирующие средства. Затем в камеру вошли Мустафа Амер, директор Службы древностей, Гонейм с двумя каирскими специалистами и десятники Хофни и Гуссейн. Еще раз взглянули на саркофаг, показавшийся им красивее всех, виденных до сих пор. Он был вытесан из цельной алебастровой глыбы с чудесными прожилками, переливавшимися всеми красками—от золотой до розовой и красной; сверху его прикрывала плотно прилегающая панель. Еще раз напоследок внимательно оглядели всю поверхность саркофага; на нем не было ни малейшего повреждения. Шесть рабочих стояли наготове. Можно было начинать операцию.

«Двое из моих рабочих начали тянуть веревку, другие в это время поддевали панель ломами, стараясь просунуть их в щель между нижней частью панели и саркофагом. Люди напрягали все силы. Слышался скрежет металла по камню — и больше ничего. Панель намертво засела в пазах. Рабочие несколько раз возобновляли свои попытки, однако тяжелая каменная глыба противостояла всем нашим усилиям.

Но вот наконец она приподнялась, всего на какой-нибудь сантиметр. В отверстие тотчас были вставлены рычаги… Всего этим делом было занято шесть рабочих, однако панель оказалась такой тяжелой — она весила около 227 килограммов — и была так крепко зацементирована смесью гипсового раствора и клея, что понадобилось почти два часа, прежде чем она медленно поползла вверх. Я встал на колени и заглянул внутрь.

Саркофаг был пуст…».[62]

Все стояли как громом пораженные; этого невозможно было понять. Потом, пошатываясь, выбрались из двадцатиметровой глубины на дневной свет. Сотни людей осаждали выход, жужжали кинокамеры, пограничники еле удерживали свободный проход. Послышалось первое «ура», его подхватили все — и вдруг наступила тишина. Достаточно было взглянуть на лицо Гонейма.

Ближайший репортер повернулся и побежал к своему «джипу». «Фиаско фараона!» — озаглавил он свою статью. «Они копали три года и не нашли ничего!» — написал второй. Пространство вокруг пирамид обезлюдело. Остались только ученые и рабочие.

«Что касается меня лично, то сначала это было тяжелым ударом. Допустим, я удовлетворился тем, что нашел новую пирамиду и установил имя доселе неизвестного фараона III династии. С точки зрения археологии это было само по себе триумфом… Но тайна пустого саркофага не выходила у меня из головы. Так или иначе я решил эту тайну раскрыть».

В своей книге «Потерянная пирамида», из которой взяты обе приведенные цитаты, Гонейм высказал предположение, что пирамида Сехемхета была «ложной» или «символической» гробницей и что саркофаг был предназначен для царского Ка. Остальные египтологи приняли его предположение как гипотезу. В более поздних дискуссиях Гонейм не участвовал. Он трагически погиб в 1957 году.

О научных заслугах Гонейма свидетельствует его мраморный бюст перед Египетским музеем в Каире: он стоит напротив статуи Мариетта. Работы по изучению пирамиды Сехемхета продолжались еще несколько сезонов. Затем власти их приостановили.

Загадка пустого саркофага осталась нерешенной.

И все же существуют еще более затерянные пирамиды, чем пирамида Сехемхета, и еще более загадочные. От одной только III династии осталось девять таких пирамид.

Первые две прячутся в пустыне, километрах в десяти на северо-запад от Саккара, и к ним нет никакой дороги; они относятся к числу самых труднодоступных памятников Древнего Египта. Прежде к ним ездили на ослах или верблюдах; ныне к ним можно попасть — если вам очень повезет и удастся заполучить особое разрешение — на военном «газике», поскольку находятся они в закрытой зоне. Пирамиды эти не возвышаются над пустыней и, вероятно, никогда не возвышались; обе они недостроены, а то, что от них осталось, засыпано песком и слилось с окружающей местностью. Расстояние между ними чуть более километра; одну из них в народе называют «разрезанной пирамидой», другую — «Александровым творением». Официально же они называются ступенчатыми пирамидами в Завиет-эль-Ариане.


Их величества пирамиды

Незаконченная южная пирамида в Завиет-эль-Ариане. Наверху разрез сохранившейся части, внизу горизонтальная проекция (по Барсанти)


Более южная из них, по всей видимости, была достроена лишь до первой ступени, часть которой сохранилась поныне. У нее квадратное основание 83х83 метра, и она рассечена углублением, образовавшимся после того, как с нее сняли и увезли часть блоков; отсюда и ее название «разрезанная». В остатках ее поверхностной части можно различить 14 слоев, как и у пирамиды Сехемхета; очевидно, предполагалось строить 7 ступеней. На пирамиду Сехемхета она походила и своей подземной частью; кроме погребальной камеры под центром основания, к которой ведет отвесный колодец, она имеет еще одну горизонтальную галерею; эта галерея обрамляет основание, и от нее отходят 32 камеры для погребальной утвари. В пирамиде ничего не удалось обнаружить; в се погребальной камере нет даже следов установки саркофага. В конце прошлого века ее изучали Масперо, Морган и Барсанти, после первой мировой войны — Рейснер, приписавший ее Хаба, одному из последних царей III династии. Но прямых доказательств он тоже не нашел, его предположение основано на надписях, обнаруженных в соседней гробнице того же периода.

Северная пирамида, возможно, никогда не поднималась выше поверхности земли; это всего лишь огромная (8,5 метра в ширину и 110 метров в длину) траншея, вытесанная в скале и кончающаяся на глубине 25 метров. Она, должно быть, вела к подземной камере: в отличие от коридоров в прежних пирамидах, представлявших собой туннели, здесь использовался метод «открытой траншеи». По размерам траншеи и проведенным подготовительным работам па местности можно судить о том, что основание пирамиды должно было иметь форму квадрата со сторонами, несколько превышающими 120 метров. Следовательно, она должна была превзойти по размерам пирамиды Джосера и Сехемхета. Барсанти, работавший здесь в 1905–1912 годах, нашел в конце траншеи необычный эллипсовидный саркофаг из красного гранита. Он надеялся, что обнаружит за ним погребальную камеру, по демонтаж облицовочных плит привел его к другому открытию: па них были начертаны красной краской упрощенные иероглифы, которые могли читаться как «Небкара» или «Неферкара». В первом случае речь пошла бы об одном из малоизвестных царей III династии, во втором—о столь же загадочном царе III или IV династии. Но дело еще усложнилось тем, что неподалеку была обнаружена грифельная плита с именем царя Раджедефа (Джедефра) из IV династии, который повелел выстроить себе пирамиду близ Абу-Роаша… Поражающий всех ров с каменным коридором, расположенный посреди пустыни, в сознании окрестных жителей до сих пор связан с памятью Барсанти. Его называют, как мы уже упоминали, «Александровым творением» — по имени Барсанти.

Почему пирамиды в Завиет-эль-Ариане остались недостроенными? Скорее всего, по той же причине, что и пирамида Сехемхета в Саккара и многие другие пирамиды позднейших времен: царь, который повелел их строить, преждевременно умер. Притом, вероятно, умер неестественной смертью; в противном случае его законный преемник, обычно старший сын, скорее всего, приказал бы достроить гробницу. Египетские правители, считавшиеся богами, не могли быть лишены своего поста или отозваны с него; обретенную при коронации божескую и царскую власть они сохраняли до самой смерти. И потому, если надо было освободить место для другого, они должны были умереть — естественным или насильственным путем; а с побежденным врагом или с его трупом победитель никогда не церемонился. Вполне возможно, что трупы царей, погибших во время дворцовых переворотов или вооруженных восстаний последних лет существования III династии, были уничтожены по приказу узурпаторов трона; ни их гробниц, ни каких бы то ни было сведений о них не обнаружено.

Принадлежала ли более южная из этих пирамид Хаба, а северная Небкара, или Небка (если это вообще не одно лицо), с полной достоверностью не установлено; это лишь догадки на основании косвенных данных, среди которых важное место занимает техника их строительства. Они, без сомнения, моложе пирамиды Сехемхета, ибо при их строительстве уже был использован предшествующий опыт. Вместе с тем они наверняка старше пирамиды Снофру в Дашуре, ибо начиная с IV династии цари приказывали строить (для себя, а иногда и для своих жен) истинные пирамиды. Ступенчатые пирамиды характерны для III династии.

Еще меньше, чем о пирамидах в Завиет-эль-Ариане, мы знаем о малой ступенчатой пирамиде в Силе в восточной части Фаюмского оазиса; она почти полностью разрушена, и никто до сих пор тщательно не обследовал ее. То же относится к поврежденной ступенчатой пирамиде на скалистом нагорье близ Завиет-эль-Мейтина в Центральном Египте, юго-восточнее города Эль-Минья. Рядом разбивал лагерь Лепсиус, копировавший надписи в соседних гробницах, но и он не обратил на нее внимания. В Верхнем Египте таких пирамид пять; одна в Негаде, южнее Дендеры (со знаменитым храмом богини Хатор), и четыре близ деревни Эль-Куле, за Эсне, где находится большой храм бога Хнума.

Пирамида близ Негады, своеобразной деревни со множеством похожих на башни голубятен, напоминает курган па одном из двух тамошних кладбищ; именно поэтому она привлекла внимание Флиндерса Питри. В 1896 году он снял с нее нанос песка и открыл основание; оказалось, что первоначально она имела 4 ступени и квадратное основание со сторонами примерно 20 метров, вместо облицовки она была покрыта гипсовой штукатуркой. Никакого входа в пирамиду но было: под се центром была вытесана отвесная шахта, заканчивающаяся на почти двадцатиметровой глубине простой погребальной камерой. После окончания строительства эта камера становилась совершенно неприступной; тем не менее в ней ничего не нашли — одни голые стены.

Группа пирамид близ Эль-Куле, примерно в 3 километрах к западу от Нила, заинтересовала ученых лишь после второй мировой войны; в 1946 и 1949 годах здесь работали бельгийские археологи под руководством Жана Капара. Они выяснили, что самая большая из этих пирамид первоначально имела три ступени и квадратное основание со сторонами 18 метров: в отличие от остальных пирамид она обращена к северу не стороной, а углом. Входа в нее найти не удалось; что скрывается в ее подземелье, так и осталось тайной. То же относится и к трем другим соседствующим с ней пирамидам.

Сколько пройдет времени, прежде чем мы узнаем, кому принадлежали эти пирамиды, почему их построили так далеко от Мемфиса и что скрывается под ними? Неизвестно! В Египте еще столько неизученного! Но когда-нибудь дойдет очередь и до этих мини-пирамид.

«Медумская пирамида господствует над всем пейзажем на много километров вокруг. Поистине во всем Египте едва ли найдется хоть несколько памятников, которые могут по грандиозности сравниться с этим похожим на цитадель сооружением»,[63] — писал Гонейм, который всем сердцем был привязан к Саккара.

Согласно путеводителям и картам, эта пирамида находится в 50 километрах южнее Каира; но это лишь но прямой линии, ибо спидометр, поставленный по выезде из Гизе на нуль, покажет на 30 километров больше. Едешь по знакомой дороге к Мемфису, затем дальше на юг, мимо пирамид Дашура и Лишта; от деревни Медум до нее 3 километра на юго-запад. Она выступает из песчаных наносов и развалин как маяк в пустыне; ее обнаженное ядро еще издали объясняет, почему местное население называет ее «аль-каддаб», или «ложная». При этом она была как раз «истинной» пирамидой (по крайней мере до своего превращения в развалины) с основанием 146х146 метров и высотой 118 метров. Ныне от входа, который расположен в самом низком ее открытом слое, примерно в 20 метрах над основанием, она подннмается приблизительно на 45 метров, т. е. достигает меньше половины первоначальной высоты.


Их величества пирамиды

Медумская пирамида, разрез. Строительная эволюция и современное состояние (по Борхардту)


Медумской пирамиде около 4600 лет, и ныне солнце освещает лишь остатки ее третьей и четвертой ступеней. Первые две скрыты в окружающих развалинах, от пятой остался лишь небольшой выступ, от двух или трех последних сохранились упавшие блоки; раскопки в ее непосредственной близости позволили обнаружить множество отполированных известняковых облицовочных плит. Вход в пирамиду нашли в 1882 году рабочие Масперо; относительно того, кого считать первым исследователем, вступившим в ее погребальную камеру, в литературе существуют забавные разногласия: согласно «Египетским пирамидам» англичанина Эдвардса, это был француз Масперо, «Справочнику египетской археологии» француза Вандье — англичанин Питри. В камере были найдены лишь обломки деревянного гроба, который по своему стилю явно относился к эпохе Древнего царства. Однако против ожидания саркофага там не оказалось, хотя камера по размерам (5,90х2,65 метра) явно была рассчитана под него. То, что саркофаг некогда там находился, в первую очередь подтверждает толстая балка со следами каната, с помощью которого опускали саркофаг в камеру. А почему его там нет, объяснить довольно просто. Вынести саркофаг из этой пирамиды было гораздо легче, чем из любой другой.

Внутренняя структура Медумской пирамиды — простейшая из всех, нам известных: создается впечатление, будто ее архитектор совершенно забыл об осторожности. В пирамиде лишь один коридор, по которому в нее входили (и входят поныне). Начинается он на северной стороне и круто опускается вглубь примерно на 7 метров ниже основания, где расширяется, превращаясь в две горизонтальные «прихожие»; точно под вершиной расположен вход в погребальную камеру. Этот вход имеет интересную особенность: в отличие от всех других пирамид в камеру попадают не сбоку и не сверху, а снизу, через отверстие, проделанное в ее полу. Погребальная камера выложена тщательно отшлифованными плитами из турского известняка; потолочное перекрытие из необычайно мощных блоков, тоже известняковых: снизу они вытесаны полукругом, так что производят впечатление свода. Камеры для погребальной утвари, которых в более ранних пирамидах было такое множество, здесь, как ни странно, отсутствуют совсем. Тщетно их искали французские, английские, немецкие и американские археологи. Их не нашли даже древние грабители, а это уже кое-что значит; грабители оставили после себя лишь дыру в стене, которая никуда не вела.

Мы уже говорили, что первоначально эта пирамида была построена как ступенчатая и лишь на третьем или четвертом этапе строительства се превратили в «истинную», заполнив уступы каменной кладкой. Реконструкция ее архитектурной эволюции была для современных ученых нелегкой задачей, и кто знает, как долго она оставалась бы неразрешенной, если бы на помощь египтологам не пришел неизвестный древнеегипетский строитель. Как правило, при раскопках приходится перемещать тысячи и десятки тысяч кубометров песка и щебня. Вот тут-то и подтвердилось, насколько важно осматривать каждый обломок: на известняковой плитке был обнаружен стилизованный чертеж, изображавший пирамиду сначала с двумя, а потом с тремя и четырьмя ступенями. Выполнил этот чертеж какой-то древний «прораб». К сожалению, не нашлось записи с его именем, неизвестно также, кому и когда пришла в голову идея заполнять уступы каменной кладкой и покрывать возникший таким образом ровный склон пирамиды сплошной облицовкой. Не сохранилось и прямого свидетельства о том, какой египетский царь повелел построить эту пирамиду.

До недавнего времени предполагалось, что пирамиду строили для царя Снофру, основателя IV династии, я по двум причинам: во-первых, в ее окрестностях были найдены мастабы его сановников и, во-вторых, в ее заупокойном храме обнаружены надписи древних посетителей, которые приписывали храм (а значит, по всей вероятности, и пирамиду) именно Снофру. «Двенадцатого дня 4-го месяца Жатвы[64] 41-го года правления царя Тутмоса (III) пришел сюда писец Аахеперра-сенеб, сын Аменмесу, — написал один из предшественников тех современных туристов, которые любят увековечить свое имя на стенах древних памятников, — дабы видеть сей великолепный храм царя Снофру, и нашел его (таким), словно бы в нем пребывало само небо с сияющим солнцем». Тем не менее ныне большинство египтологов полагают, что Снофру лишь повелел закончить эту пирамиду, а первоначальным ее строителем был Хуни, последний царь III династии (а возможно, и его отец). В пользу такого предположения также говорят два доказательства, и, по-видимому, более убедительных. Во-первых, вся постройка в своей первоначальной архитектурной концепции соответствует тем традициям строительства пирамиды, которые существовали при III династии, и, во-вторых, позднее, очевидно после окончания этой пирамиды, с учетом опыта ее строительства, Снофру приказал воздвигнуть для себя две пирамиды в Дашуре.

Вокруг Медумской пирамиды, так же как вокруг пирамиды Джосера, сохранились значительные остатки примыкающих к ней построек. Но у них был уже несколько иной архитектурный замысел, и они представляют собой прототип архитектурных комплексов, возводившихся вокруг всех пирамид более поздних правителей Древнего царства. Каменная ограда включала в себя не весь ареал; по ее остаткам можно установить, что с севера и юга она отстояла от пирамиды примерно на 54 метра, с остальных сторон — примерно на 34 метра. Внутри огражденного пространства кроме пирамиды находились еще лишь две постройки: на юге — малая пирамида-спутница и на востоке — заупокойный храм. От малой пирамиды, возможно предназначенной для царицы, сохранилось лишь несколько слоев кладки, прикрывающих ее подземную часть; храм сохранился почти целиком. Это небольшое здание из известняковых блоков имеет в плане площадь 10х9 метров; в нем и сейчас стоит алтарь для яств и напитков, приносимых умершему царю. От ворот в стене ограждения, по бокам которых были найдены постаменты двух статуй, изображающих царя на троне, идет к Нилу хорошо сохранившаяся каменная дорога. Длина ее около четверти километра, ширина — примерно 3 метра; по краям ее кое-где еще видны остатки двухметровой каменной ограды. Первоначально она вела к так называемому нижнему (или долинному) храму, от которого к реке был прорыт канал, так что прямо к нему могла пристать «погребальная ладья» с телом царя. Кроме того, у северо-восточного угла пирамиды стояла большая мастаба, очевидно не имевшая к пирамиде прямого отношения. С севера и с юга к сторонам пирамиды подходили наклонные насыпи для доставки материала; их остатки, некогда открытые Борхардтом и Роу, ныне снова погребены под слоем песка.

Большинство нижних храмов пали жертвой времени; их тысячелетиями подмывали воды Нила, строительный материал, которым были богаты их развалины, можно было легко вывезти на судах. Напротив, заупокойные (или верхние) храмы, стоявшие непосредственно у пирамид, в ряде случаев совсем неплохо сохранились; некоторые из них даже можно реконструировать по их остаткам. В нижнем храме, вероятно, производилось бальзамирование тела правителя, привезенного на судне по Нилу; потом торжественная процессия доставляла его по «восходящей» дороге в заупокойный храм. Там в присутствии целого сонма жрецов и сановников свершались погребальные обряды, в результате которых умерший царь должен был «восстать для новой жизни в царстве Осириса». Руководил ими обычно царский сын и преемник (или назначенный верховный жрец), одетый в шкуру леопарда. Обряды эти состояли из более чем сотни сложнейших священнодействий. Руководитель обрядов должен был соответственно ритуалу омыть мертвое тело, окурить его кадилом, смазать глаза и рот семью священными маслами, коснуться различными магическими предметами (среди прочих — передним копытом специально забитого теленка) разных частей трупа, произнести предписанные молитвы и т. д. Главной составной частью этого церемониала было так называемое «отверзание уст», чтобы на том свете царь мог есть и пить, а также «повелевать людьми и вещами». Существовали специальные обряды для того, чтобы вдохнуть жизнь в его ушебти, оживить его сердце (согласно воззрению египтян — орган мышления), оживить его руки и ноги. Только после всего этого и еще многого другого, а главное, после торжественного погребального пиршества тело царя укладывалось в соответствующие гробы, а те — в саркофаг, приготовленный к тому времени в погребальной камере. Оба храма впоследствии посещались главным образом по случаю празднования очередной годовщины ухода царя в вечность.

Известные нам подробности о погребальных обрядах египетских царей мы хотя бы частично с удовольствием обменяли бы на знание других, более важных моментов из истории Древнего Египта, которая содержит еще много неразрешенных загадок… И постоянно возникают все новые.

Это относится и к Медумской пирамиде. Например: отчего она так изуродована? Обычные ссылки на губительное воздействие времени и «использование камня для других построек» тут не подходят. Ведь большинство ее блоков и облицовочных плит и поныне осталось на месте, в развалинах у ее подножия.

Или еще один вопрос: если в Медуме завершилась эволюция пирамиды, то почему имела место некоторая «заминка», прежде чем начали строить исключительно «истинные» пирамиды? Как различались между собой ступенчатая и «истинная» пирамиды — только ли внешне или же и конструктивно? Одинаковым ли способом их строили? И как, собственно, их строили?

Но обо всем этом мы поговорим уже на пути к самым большим и самым прославленным пирамидам в Гизе.

Глава IX

«ГОРЫ ФАРАОНОВ» IV ДИНАСТИИ В ГИЗЕ

Самые большие и самые прославленные пирамиды находятся на территории Каира: достаточно перейти через мост Эль-Гизе, построенный чехословацкими специалистами, и проспект Аль-Ахрам, т. е. проспект Пирамид, приведет нас прямо к их подножию. По так как осмотр этих чудес Древнего Египта мы будем проводить соответственно последовательности их возникновения, то свернем на старую, хорошо известную нам дорогу, ведущую на юг, и у деревни Дашур, примерно в 10 километрах за рощей, выросшей над развалинами Мемфиса, выйдем в открытую пустыню. Перед нами возникает пять сверкающих треугольников: три на возвышенности за полосами обработанной земли и два чуть западнее, на песчаном плато. Направимся к более отдаленным — это предшественницы гизехских пирамид. Их повелел построить перед 4600 годом до н. э. основатель IV династии Снофру, отец царя Хуфу.

С пирамидами Снофру в Дашуре мы уже знакомы по предыдущим главам: их открытие означало шаг вперед в познании Древнего Египта, а их строительство ознаменовало перелом в конструктивной эволюции пирамид. Обе они чрезвычайно своеобразны, не похожи на иные и даже друг на друга; при взгляде на них не верится, что они относятся к одной и той же эпохе. Южная — несколько старше, примерно лет на двадцать, — не является пирамидой с точки зрения геометрии. Ее основание — 185,5х185,5 метра, высота — 92,3 метра, и заканчивается она как бы срезанной верхушкой. Стены сначала поднимаются под смелым углом в 50°41 , но на высоте 45 метров неожиданно «переламываются» и далее идут вверх под углом 42°59 . Если бы ее достроили с первоначальным наклоном стен, она достигала бы высоты 125 метров; в настоящее же время высота ее равна 100 метрам. Из-за непривычной формы местные жители считают ее не настоящей, «ложной» пирамидой. В чехословацкой египтологической литературе ее, как нам уже известно, называют «пирамидой с двумя склонами» или «ломаной пирамидой», в английской — «изогнутой пирамидой». во французской — «ромбовидной», в немецкой — «изломанной».

Но внешний вид южной пирамиды Снофру — не единственная ее особенность. Приближаясь по облику к «истинной» пирамиде, по внутренней своей конструкции она еще напоминает ступенчатую пирамиду; блоки уложены вертикально, прилегают к ядру и опираются на него. От других пирамид Древнего царства она прежде всего отличается тем, что имеет два входа: один, как обычно, с северной стороны, другой — с западной. Северный вход расположен примерно в 10 метрах над землей, и от него круто вниз идет коридор к камере, находящейся на 25 метров ниже основания. Западный вход расположен на высоте 30 метров, а коридор, ведущий от него, кончается в камере, находящейся на уровне основания. Обе камеры просторны и необычайно высоки; их потолок сужается, образуя ложный свод высотой соответственно 20 и 25 метров. Первоначально они не были соединены, но грабители прорубили между ними узкую шахту. Сейчас в нижнюю камеру можно спуститься только через эту шахту, так как входной коридор завален; в ней нет ничего, кроме пыли на полу, и, судя по всему, камера эта так и не была достроена. Стены верхней камеры тщательно отшлифованы; в ней сохранились остатки деревянных опор из кедра.

Когда в 1837 году в эти камеры вступил Перринг, он не нашел в них ни саркофага, ни мумии; там валялись лишь остатки тростниковой корзинки, дохлая сова да скелеты пяти летучих мышей. Но во время нового обследования в 1946 году А. Варий, французский археолог, работавший в Египте, обнаружил на блоке в верхней камере сделанную охрой надпись; другую такую надпись он нашел позднее на одной из упавших облицовочных плит в северо-восточном углу пирамиды. Египтологи без труда прочли эти надписи: в обоих случаях это было «имя Хора» царя Снофру, которое звучало как Небмаат («Владыка истины»). В 1950 году Служба древностей Египта послала образцы кедра на радиоуглеродный анализ, который определил их возраст — 4800 (±210) лет. Нижняя граница этого предела совпадает с общепринятой датировкой правления Снофру.

Правда, уже давно было известно, что эта пирамида, так же как ее северная соседка, принадлежала Снофру. Египтологи узнали об этом после расшифровки нескольких иероглифических текстов времен V и VI династий, в одном из которых было даже приведено название: «Снофру сияет». Возможно, так называлась северная пирамида, но сейчас такое название больше подходит для южной. На ней сохранилась большая часть белой облицовки из турского известняка, все еще так ослепительно сверкающего на солнце, что, когда мы направляем на него экспонометр, стрелка сразу подскакивает к самому крайнему показателю. Как выяснилось в результате недавнего обследования, под песчаными наносами вокруг пирамиды сохранились и прилегающие к ней постройки. Они разбросаны на площади почти в 6 гектаров.

Южная пирамида Снофру была окружена каменной стеной, отстоявшей от нее примерно на 50 метров; от стены на восток отходила ныне засыпанная песком каменная дорога более полукилометровой длины, которая вела к нижнему храму. Храм ограждала такая же стена. Египетский археолог Ахмед Фахри в 1951–1954 годах обнаружил здесь развалины шести молелен, колоннаду из десяти колонн, вестибюль с двумя просторными помещениями и обширный двор; здесь были найдены также две стены, рельефы, изображающие жертвенный обряд, и три статуи Снофру. По расположению этого нижнего храма можно с уверенностью сказать, что стоял он не на берегу Нила, а на естественной террасе, к которой от Нила вел специально прорытый канал. Заупокойный (верхний) храм находился к востоку от пирамиды; судя по развалинам, его впоследствии реконструировали и увеличили. С южной стороны на линии каменной ограды стоит малая пирамида-спутница.

Малая — лишь относительно: имея основание 55х55 метров и первоначальную высоту 32 метра, она не намного меньше большинства царских пирамид, в частности пирамид Тети и Униса в Саккара. У этой пирамиды есть собственная ограда и подземная камера, облицованная отполированным известняком.


Их величества пирамиды

Поля пирамид в Дашуре. Справа граница между плодородной зоной

и пустыней


Первым ее обследовал в 1865 году коллега Мариетта М. Каби, позже и более тщательно — Абд эс-Салям и Варий, но никто в ней ничего не нашел. Мнения о назначении этой пирамиды-спутницы, одной из самых древних среди сохранившихся до нашего времени, расходятся.

Некоторые египтологи считают, что это гробница супруги царя, другие, что это гробница для канон с царскими внутренностями, третьи — специальная гробница для царского Ка. Как показали исследовання на других полях пирамид, пирамиды-спутницы по их назначению можно разделить на две группы: одна принадлежала царским женам, другая служила для выполнения неведомой нам ритуальной функции. Предполагается, что эта пирамида-спутница была ритуальной, поскольку нет никаких свидетельств о том, что здесь был кто-то похоронен, как, впрочем, и в соседней большой пирамиде.

Но если Снофру не похоронен в южной пирамиде, не был ли он погребен в северной? Весьма возможно, но доказательств тому нет. Вацлав Ремедиус Прутки в середине XVIII века не нашел никаких следов погребения; ничего не обнаружил и Перринг в 1837 году. С тех пор никто ее не обследовал обстоятельно; в первые две камеры еще можно кое-как попасть, но третья, имеющая горизонтальную проекцию 8,3х4,2 метра и высоту почти 15 метров, недоступна, ибо вход в нее загораживают обвалившиеся глыбы. Нам ничего не известно о непосредственном окружении этой пирамиды, о ее заупокойном храме, оградительной стене и т. д., даже о том, была ли у нее пирамида-спутница. Нельзя не согласиться с Ж. Вандье, который писал: «Египетской Службе древностей следовало бы предпринять новые раскопки в этом значительном и многообещающем месте».

Пока не дошла очередь до этих раскопок, приходится довольствоваться уже известными сведениями: основание северной пирамиды Снофру равно 218,5х221,5 метра, а высота — 104,4 метра. С ее вершины обвалилось всего несколько блоков, но тем не менее при таком основании она кажется чрезвычайно низкой; наклон ее стен (43036/) примерно соответствует наклону верхней части южной пирамиды. Внешняя ее облицовка давно снята, поэтому видна внутренняя масса из красноватых блоков, добытых в близлежащей каменоломне. В отличие от южной «белой пирамиды» эта пирамида «розовая», и, насколько нам известно, она — первая «истинная» пирамида на территории Египта, которая до сих пор сохранила свою первоначальную форму. К тому же она принадлежит к числу самых больших пирамид, уступая по величине лишь пирамидам Хуфу и Хафра в Гизе.

Жара вынуждает искать воду и тень, но человеческая любознательность в конце концов берет верх: откуда взялась странная форма южной пирамиды? Она выглядит так, словно архитектор задумал построить ее в форме «истинной» пирамиды, но, достигнув трети планируемой высоты, изменил план и радикально ее снизил. Но если это так, то чем вызвано подобное решение? Преждевременной смертью царя? Но ведь позднее Снофру приказал построить для себя еще одну пирамиду в 2 километрах к северу! Почему наклон стен этой пирамиды приблизительно соответствует наклону стен верхней части южной пирамиды? И почему у нее совсем иная внутренняя структура? Блоки в прилегающих к ядру слоях расположены горизонтально, а не вертикально, т. е. иначе, чем во всех предшествующих пирамидах. Что подсказало зодчим такое решение? И независимо от этого: почему Снофру велел построить себе две пирамиды? Ведь он мог быть похоронен только в одной!

Относительно формы южной пирамиды еще более ста лет назад британский египтолог Дж. Г. Уилкинсон высказал мнение, что «ее верхнюю часть изменили ввиду спешки, чтобы поскорее закончить». Когда Перринг обследовал блоки этой верхней части, то заметил, что они уложены менее тщательно, чем в нижней. Для чего и кто так спешил «ввести пирамиду в эксплуатацию», если, судя по всему, Снофру в ней не похоронен? А если бы его должны были в ней похоронить, то наверняка прежде всего закончили бы внутренние камеры…

Варий, напротив, полагал, что речь шла не об изменении плана во время строительства, а о «намеренной архитектурной реализации» известного «дуализма царской особы», т. е. о символическом выражении двух царских титулов, которое наличествует, к примеру, в соединении белой и красной корон Верхнего и Нижнего Египта. Но как тогда объяснить, что другие цари не строили подобных пирамид с ломаными гранями, хотя тоже были властителями «Обеих земель»? Большинство египтологов в этом вопросе присоединились к Уилкинсону, в том числе Вандье и Эдварде.

Но существуют и другие теории. Одна из наиболее примечательных была высказана в 1970 году британским физиком Куртом Мендельсоном, никогда не занимавшимся египтологией и посетившим Египет в качестве туриста. Медумская пирамида навела его на мысль, что «огромные кучи обломков, окружающие ее, упали с ее вершины». Мендельсон определил их объем и рассчитал, что он примерно соответствует объему упавшей части. Отсюда он сделал вывод, что «пирамида, вероятно, обрушилась в результате катастрофы, а вовсе не стала жертвой вандализма». Зодчие строили ее так же, как ступенчатую пирамиду в Саккара, но в отличие от той покрыли ее гладкой облицовкой под углом 52°. «Облицовка не выдержала, треснула, и вся верхняя часть обвалилась». То же можно видеть и па пирамидах в Дашуре.

Таким образом, согласно этой теории, плиты облицовки не удержались на крутых склонах Медумской пирамиды; причиной могло быть и то, что блоки, опирающиеся на ядро, были поставлены вертикально. Если это так, то архитектор Снофру, должно быть, испугался и приказал снизить наклон стен южной пирамиды. При строительстве же новой, северной пирамиды он велел укладывать блоки горизонтально, что обеспечивало лучшую устойчивость конструкции. Из предосторожности он решил не делать наклон стен пирамиды слишком крутым и возводил их под углом, проверенным на верхней части южной пирамиды.

Выглядит эта версия довольно убедительно, однако специалисты по древнеегипетской архитектуре еще не сказали своего последнего слова.

На вопрос, почему Снофру приказал построить две пирамиды, египтологи пока не нашли ответа. Попытки найти ответ предпринимали и неегиптологи. Но об этом мы поговорим в заключительной главе, и не только потому, что сейчас это бы нас очень задержало.

Наконец мы можем ехать к пирамидам в Гизе! Мы уже видели их с каирской цитадели, откуда они казались маленькими темными треугольниками на границе города и пустыни; время от времени они выныривали на горизонте, когда мы ездили в Саккара, Медум, Дашур. Сейчас, со смотровой террасы за конечной остановкой автобусов, мы увидим их вблизи и «в полный рост». На покрытой песком известняковой возвышенности они вздымаются как настоящие каменные горы: направо — пирамида Хуфу, или Хеопса; посредине — пирамида Хафра, или Хефрена, с остатками первоначальной облицовки у вершины; налево—пирамида Менкаура, или Микернна. Перед нами — Большой сфинкс, их тысячелетний страж и неотъемлемая деталь пейзажа…

Мы наслаждаемся неповторимым видом или по крайней мере стараемся им насладиться. Тут слишком много людей, в том числе, разумеется, туристов, но прежде всего драгоманов-самозванцев, владельцев дромадеров и ослов, торговцев сувенирами и т. д., которые навязывают нам свои услуги, а главное — здесь толпы детей с ладонями, протянутыми за бакшишем. Хотя в свое время был создан кооператив гидов и полиция делает все что может, факт остается фактом: эти люди изрядно портят нам впечатление от встречи с пирамидами. Остается лишь молча и сохраняя внешнее спокойствие отрешиться от окружающего. (Раньше, правда, было еще хуже: посетителей осаждали мириады назойливых мух, а вечернюю прогулку к Великой пирамиде можно было совершить только в сопровождении солдата с заряженной боевыми патронами винтовкой, который должен был защищать вас от сотен одичавших собак.) Вопреки помехам на просцениуме вид перед нами великолепен. Зрелище превосходит все описания и ожидания.

От смотровой террасы к пирамидам ведет асфальтированная дорога, несколько выше Сфинкса она разветвляется: если свернуть направо, то попадаешь к юго-восточному углу Великой пирамиды. Ее тупая вершина очень скоро заслоняется стенами из блоков желтого цвета; с каждым шагом они все более похожи на лестницу для гигантов, уходящую в бесконечность. Более двухсот слоев таких блоков громоздятся здесь друг на друга; у подножия они достигают величины от одного до полутора метров, потом постепенно уменьшаются и наконец сливаются в сплошную бугристую массу. Время от времени на них можно увидеть похожего на жучка или муравья пирамидолаза, пренебрегшего официальным запретом совершать восхождения. Мы понимаем его, но поступок этот в самом деле рискованный: если он соскользнет, то упадет на каменную площадку у подножия. При попытках подняться на пирамиду было больше жертв, чем при штурме всех вершин Высоких Татр, и если бы здесь существовало «символическое кладбище», как под горой Остерва, здесь были бы и могилы земляков автора этой книги. Те времена, когда на вершине Великой пирамиды можно было провести романтическую лунную ночь, к нашему сожалению, безвозвратно ушли.


Их величества пирамиды

Поле пирамид в Гизе. Сверху вниз: пирамиды Хуфу (Хеопса), Хафра (Хефрена) и Менкаура (Микерина) с окружающими их постройками. Нал нижним храмом Хафра Большой сфинкс с храмом. Пунктир справа обозначает древнюю границу нильских наводнений


Великая пирамида в самом деле чудо света — древнего и современного. От подножия до вершины она достигает 137,3 метра, а до того, как утратила верхушку, высота ее была 146,7 метра. Еще сто лет назад она была самым высоким сооружением в мире, только в 1880 году ее превысили две надстроенные башни Кельнского собора (на 20 метров), а в 1889 году — Эйфелева башня. Стороны ее основания равны 230,4 метра, а до потери облицовки — 232,4 метра. Площадь ее составляет 5,4 гектара; на ней уместились бы дворцы всех правящих ныне королей, пли же 1000 трехкомнатных квартир (по стандартам, действующим в ЧССР). При наклоне стен 51°52 первоначальный ее объем был равен 2 520 000 кубических метров; сейчас он примерно на 170 000 кубических метров меньше, ибо в течение веков пирамиду использовали как каменоломню. На сооружение ее пошло около 2 250 000 каменных блоков, объемом каждый более кубического метра; этого материала было бы достаточно, чтобы построить город со стотысячным населением. Вес ее — 6,5–7 миллионов тонн — превышает тоннаж всего военного флота США, включая авианосцы. Если бы она была полой, в нее вошла бы пусковая установка для космических ракет. Но она представляет собой спрессованную каменную массу, и, по мнению специалистов, ее не уничтожила бы даже атомная бомба, сброшенная на Хиросиму. А ведь построена она 4600 лет назад!

С внутренней конструкцией Великой пирамиды мы уже ознакомились, следуя за теми, кто прокладывал путь в нее таранами, порохом и другими способами; подведем теперь итоги их открытий. Пирамида таит в себе три камеры, соответствующие трем стадиям ее строительства, поскольку царь желал в любой момент располагать готовой гробницей. Первая камера вытесана в скале на глубине примерно 30 метров ниже основания и не совсем точно посредине его; площадь ее — 8х14 метров, высота — 3,5 метра. Она осталась незаконченной, так же как и вторая, которая находится в ядре пирамиды, точно под вершиной, на высоте примерно 20 метров над основанием; площадь ее — 5,7х5,2 метра, сводчатый потолок достигает высоты 6,7 метра; когда-то ее называли «усыпальницей царицы». Третья камера-усыпальница царя; в отличие от двух других она закончена; в ней и был найден саркофаг. Сооружена она на высоте 42,3 метра над основанием и немного южнее оси пирамиды; ее протяженность с востока на запад — 10,4 метра, с севера на юг — 5,2 метра; высота — 5,8 метра. Облицована она безукоризненно отшлифованными и тщательно пригнанными друг к другу гранитными плитами; потолок образуют девять монолитов, весящих около 400 тонн, над потолком находятся пять разгрузочных камер, общая высота которых — 17 метров, самая верхняя заканчивается двускатной крышей из огромных блоков, которые принимают на себя тяжесть примерно миллиона тонн каменной массы, чтобы она не давила прямо на погребальную камеру.

Во всех трех камерах есть «прихожие», и все они соединены между собой коридорами или шахтами. Некоторые шахты в нижних камерах заканчиваются тупиком и вытесаны в каменной кладке уже позднее. Из царской усыпальницы к поверхности пирамиды ведут две такие шахты, выходящие наружу примерно посредине северной и южной стен. Их первоначальное назначение нам достоверно неизвестно, но, безусловно, одно из их назначений — обеспечивать вентиляцию.

Царская усыпальница открыта для посетителей и освещена неоновыми лампами; вход в остальные камеры запрещен, огорожен и строго охраняется. Первоначальный вход в пирамиду расположен на северной стороне на высоте 25 метров над основанием, и его можно видеть через дыру, оставленную таранами аль-Мамуна. Сейчас в пирамиду ведет другой вход, расположенный примерно на 15 метров ниже прежнего, почти в самом центре северной стороны. Узкий и низкий горизонтальный коридор протяженностью не более 40 метров кажется очень длинным, ибо идти приходится все время пригнувшись; мало кто при этом не убеждается на собственном опыте, что известняковые блоки пирамиды тверже, чем его голова. Прорубили этот коридор не для удобства туристов, над ним трудились древние грабители, и относится он, возможно, еще к временам смут, наступившим после падения Древнего царства. В конце коридора поставлена деревянная лестница, по которой посетители поднимаются в низкую гранитную «прихожую». Переступив ее порог, мы оказываемся в сердце пирамиды.

Большая галерея — уникальное сооружение даже в сравнении с такой постройкой, как Великая пирамида. Когда мы вступаем в нее, она кажется бесконечно длинной, потому что отшлифованные стены отражают свет электрических ламп, как металлические плиты, и прямоугольник входа среди них совершенно теряется. Длина галереи — 47 метров, высота — 8,5 метра, угол подъема — 26°. Известняковые плиты облицовки уложены Друг над другом в восемь слоев, причем каждый последующий слой на 5–6 сантиметров заходит за предыдущий. По сторонам ее обрамляют две сплошные полосы полуметровых каменных выступов с пазами как для зубчатой железной дороги; для прохода между ними остается лишь немногим более метра. Саркофаг шире входа в погребальную камеру. Он вытесан из одного куска коричнево-серого гранита, без даты и надписи, довольно сильно поврежден. Стоит он в западном углу усыпальницы, прямо на полу. Его поместили сюда еще во время строительства, и, видимо, с тех пор никто не сдвигал с места. Саркофаг этот выглядит так, будто его отлили из металла. От человека, который должен был найти в нем вечный покой, не осталось и пылинки.


Их величества пирамиды

Великая пирамида царя Хуфу (Хеопса) в Гизе, разрез. Три фазы строительной эволюции (по Борхардту)


Великую пирамиду — это творение тысяч рук — окружали ничуть не менее трудоемкие и дорогие постройки. Геродот, видевший дорогу, ведущую от верхнего (заупокойного) храма к нижнему, которая была выложена полированными плитами и имела ширину 18 метров, назвал ее сооружение работой «едва ли не столь же огромной, как постройка самой пирамиды». Покок, французы из Египетской комиссии и Лепсиус еще застали ее остатки с фрагментами декоративных рельефов; сейчас от нее сохранились какие-нибудь 80 метров. Дорога эта исчезла в конце прошлого века во время строительства деревни Назлат-эс-Симман, ныне, как и Гизе, ставшей частью Большого Каира. Где-то на месте ее глинобитных домишек, быстро освобождающих пространство под современные виллы, стоял нижний храм. Этот очень красивый храм возвышался над землей на 30 метров: вероятно, еще в древности он пал жертвой людей, искавших строительный материал.

Из построек, окружавших Великую пирамиду, сохранились лишь развалины верхнего (заупокойного) храма и три пирамиды-спутницы. Следы храма открыл в 1939 году египетский археолог Абу Сейф), начатые им раскопки после войны завершил Лауэр. Как обычно, храм находился к востоку от пирамиды, и фронтон его имел протяженность 100 египетских локтей (52,5 метра); он был построен из турского известняка, имел двор с 38 квадратными гранитными столбами, 12 таких же столбов стояло в вестибюле перед небольшим святилищем. По обе стороны от него, примерно в 10 метрах, при раскопках были найдены два выдолбленных в известняковом плато «дока», где, вероятно, держали «солнечные ладьи», третий такой «док» был обнаружен слева от дороги к нижнему храму. К сожалению, «доки» оказались пусты, но археологи были вознаграждены более или менее случайной находкой еще двух таких «доков» в 1954 году. В одном из них покоилась великолепно сохранившаяся ладья — самый древний корабль мира. Длина ее 36 метров, и сделана она из кедра. После того как она была извлечена и подвергнута консервации, ее поместили в специально построенный павильон с пирамидой.


Их величества пирамиды

Пирамида Хуфу (Хеопса) в Гизе. Реконструкция верхней части «восходящей» дороги с царской ладьей, обнаруженной в подземном «доке» в 1954 году. Ладья достигает в длину почти 36 метров и прекрасно сохранилась


Пирамиды-спутницы тоже стоят восточнее Великой пирамиды, хотя обычно их строили южнее; очевидно, пришлось нарушить религиозные предписания из-за препятствий, связанных с характером местности. Пирамиды расположены с севера на юг «по росту», сторона квадратного основания первой пирамиды равна 49,5 метра, второй — 49, третьей — 46,9. У каждой из них была каменная ограда, заупокойная молельня и погребальная камера с «прихожей», в которую вела отвесная шахта; кроме того, рядом с первой находился «док» для «солнечной ладьи». Большинство ученых считают, что эти пирамиды принадлежали женам Хуфу, из которых первая (главная), но древнему обычаю, вероятно, была его сестрой. Имена первых двух нам неизвестны, третью звали Хенутсен; во времена XX династии она была отождествлена с богиней Исидой. В Саисскую эпоху ее заупокойную молельню превратили в храм, где ей поклонялись как «Госпоже пирамид».

Все три пирамиды-спутницы довольно хорошо сохранились и только лишены внешней облицовки, их подземные части и окружающее пространство тщательно обследованы.

Судя по всему, к востоку от первой предполагалось построить еще одну, больших размеров, но строительство было прекращено еще до завершения работ в погребальной камере. Согласно гипотезе Рейснера, который вел здесь раскопки в двадцатые годы, она предназначалась для царицы Хетепхерес, супруги Снофру и матери Хуфу, ибо ее гробница была ограблена вскоре после похорон. В конце концов Хуфу решил соорудить для нее несколько севернее тайную гробницу в скале. Эту гробницу ему и в самом деле удалось утаить… до января 1925 года, когда у фотографа Рейснера провалился в щель между маскировочными блоками штатив. Потом члены Гарвардско-Бостонской экспедиции в течение трех месяцев выносили сокровища: тысячи маленьких золотых блях, предметы меблировки и домашней утвари; золотые и серебряные браслеты, косметические коробочки с «тенями» для подведения глаз (синевато-серыми и зелеными), ножички для маникюра, шкатулки с именем царицы, наполненные драгоценностями. Были найдены и канопы с ее внутренностями, и алебастровый саркофаг, который, однако, оказался пуст. Рейснер и другие египтологи долго искали объяснение этой загадки, предложенная им версия могла бы послужить сюжетом для детектива. Согласно ей, грабители выкрали мумию царицы, сняли с нее драгоценности, а затем уничтожили. Стража и чиновники из страха перед царем утаили это, и Хуфу с соблюдением торжественного церемониала похоронил пустой гроб. Однако не исключено, что Хуфу узнал правду, но, чтобы сохранить престиж, сделал вид, будто ничего не случилось, и устроил для своей матери вторые торжественные похороны. Было это так или иначе, но, во всяком случае, это первая и до си пор единственная найденная нетронутой гробница члена царской семьи эпохи Древнего царства.

По древним источникам, Великая пирамида была обнесена десятиметровой каменной стеной, развалины которой показывают, что она имела 3 метра в толщину и отстояла от пирамиды на 10,5 метра. Около нее в соответствующем отдалении располагались мастабы сановников, почти сотня их сохранилась с северной стороны, более десяти — с южной, примерно сорок — с восточной. Ныне они почти недоступны, но большинство находок, сделанных в них со времен Мариетта, хранится на стендах и в запасниках Египетского музея. Мы остановимся на двух из них.

Первая датируется 1837 годом, и заслуга первооткрывателя принадлежит Визу. Это имя царя Хуфу на блоке разгрузочной камеры в сердце пирамиды. Написал его какой-то каменотес, чтобы было ясно, на какую стройку этот блок отправлять. Надпись сделана красной краской, и иероглифы легко разобрать.

Вторая находка была сделана в 1946 году в заупокойном храме. Это фрагмент стелы, обнаруженный Лауэром и подтверждающий то, в чем никто уже не сомневался, а именно что пирамида принадлежала Хуфу. На стеле написано ее имя: «Относящийся к небосклону — (это) Хуфу».

Если мы уделили пирамиде Хуфу немного больше внимания, чем остальным, то объясняется это не только ее прославленным первенством. Дело в том, что вокруг нее возникла некая «цифровая мистика», в интересах которой часть измерений была подогнана, а другие—придуманы; кроме того, различные толкователи ее загадок поместили в нее камеры и шахты, попросту являющиеся плодом их фантазии. Поэтому нам надо было обстоятельно ее осмотреть и дополнить основные характеристики рядом других, заимствованных нами, как и в остальных случаях, из официальных документов египетский Службы древностей.


Их величества пирамиды

Пирамида Хафра (Хефрена) в Гизе. Разрез и горизонтальная проекция средней части (по Эдвардсу)


Пирамида Хафра, или Хефрена, несомненно, не вызывает столь значительного интереса. Посетители Гизе обычно довольствуются осмотром издали, хотя от пирамиды Хуфу до нее можно дойти за несколько минут. Это и понятно: ведь она всего лишь вторая… Хотя она ненамного уступает пирамиде Хуфу и по величине и по возрасту. Когда ее построили, примерно в середине XXVI века до н. э., она достигала 143,5 метра в высоту и, следовательно, была лишь на 3,2 метра ниже, чем пирамида Хуфу; сейчас от ее подножия до вершины 136,5 метра, так что теперь ей не хватает меньше метра, чтобы сравняться со своей знаменитой соседкой. Стороны ее квадратного основания первоначально равнялись 215,3 метра, сейчас они равны 210,5 метра. При небольшом различии в длине сторон двух пирамид (меньше 10 %) и при более крутом наклоне стен (52°20) пирамида Хафра кажется выше пирамиды Хуфу: этот оптический обман усиливается еще тем, что она стоит на самом высоком месте гизехского некрополя. Однако она превосходит пирамиду Хуфу своей неприступностью. Для восхождения на нее группе альпинистов требуется почти час, причем им нужно преодолеть мощный известняковый навес, которым можно воспользоваться как крышей и отдохнуть в его тени. На вершине ее отсутствует лишь гранитный «пирамидной», бенбенет, острие которого должно ловить первые и последние лучи солнечной ладьи Ра.

Внутренняя структура пирамиды Хафра относительно проста. Две камеры и два входа на северной стороне, один — примерно на высоте 15 метров, другой — под ним, на уровне основания. Сейчас внутрь пирамиды попадают из верхнего входа по коридору, который под самым основанием выравнивается и приводит к погребальной камере. Коридор, ведущий от нижнего входа, сначала опускается на десятиметровую глубину, а после небольшого ровного отрезка снова поднимается и приводит к верхнему коридору; сбоку у него имеется отвод в небольшую камеру, оставшуюся незавершенной. Погребальная камера находится примерно на оси пирамиды она вытянута с востока на запад на 14,2 метра, с севера на юг — на 5 метров, высота ее — 6,8 метра. Камера вытесана в скале, только сводчатый потолок уходит в каменную массу пирамиды. В этой камере до сих пор стоит пустой саркофаг с разбитой крышкой, обнаруженный Бельцони в 1818 году; сделан саркофаг из прекрасно отшлифованного гранита. Больше в пирамиде нет никаких камер и шахт, туннель Бельцони тоже уже занесен песком. Эта пирамида представляет собой самую компактную постройку на свете: при объеме известняковых блоков 1 629 200 кубических метров свободное пространство в ней составляет менее 0,01 %.

«Хафра велик» — так называлась эта пирамида, велики были и прилегающие к ней постройки. Те из них, которые сохранились, по размерам превосходят все другие известные нам сооружения такого рода, относящиеся к эпохе Древнего царства. Заупокойный храм этой пирамиды еще в XVIII веке (н. э.) находился в довольно приличном состоянии, потом местное население растащило стены, но по развалинам его можно достаточно точно реконструировать. Он стоял к востоку от пирамиды на специальной гранитной террасе за стеной ограды и занимал площадь 145х45 метров, в нем было пять молелен с прихожими и двор с 12 скульптурными изображениями царя. Полукилометровая каменная дорога шириной 5 метров вела от него к нижнему храму, который стоял юго-восточнее Большого сфинкса прямо перед нынешней смотровой террасой. По форме он напоминал большую мастабу; его площадь в плане была 45х45 метров, высота — 12 метров. В центральном зале стояли 23 тронные статуи паря, большей частью из алебастра и сланца, и 16 гранитных колонн; два его входа сторожили четыре лежащих сфинкса. Сейчас его называют «Гранитным храмом», чтобы отличать от «Храма Сфинкса», который находится по соседству и открыт только в нашем веке. Развалины обоих храмов широко известны по многочисленным фотографиям Большого сфинкса.


Их величества пирамиды

Заупокойный храм пирамиды Хафра (Хефрена). горизонтальная проекция. По сторонам подземные «доки» для царских ладей (по Рикке)


Пирамиду Хафра, как и всякую другую, окружала каменная ограда; судя по раскопкам основания этой стены, она имела толщину 3,4 метра и отстояла от пирамиды на 10,1 метра. По бокам заупокойного храма обнаружено пять «доков» для «солнечных ладей», все они оказались пустыми. К югу от каменной ограды, точно по ее центру, на искусственной террасе когда-то возвышалась маленькая пирамида-спутница. Наземная ее часть исчезла, но по остаткам основания и обломкам облицовочных плит можно было установить ее размеры (20,1х20,1 метра) и наклон стен (52°20 ). Подземная часть сохранилась полностью, включая туннель, через который в погребальную камеру (на глубине 12 метров) проникли грабители. Вероятно, здесь была похоронена супруга Хафра, однако в камере оказались лишь две жемчужины, оброненные грабителями, и пробка от какого-то сосуда, ил которой удалось прочесть имя Хафра.

Окрестности пирамиды довольно хорошо обследованы, самые значительные находки сделаны еще в минувшем столетии. Па западной стороне Питри обнаружил в 1881 году развалины сооружения, имевшего 91 длинное и узкое помещение размерами 26х3 метра; сопоставление с подобными же сооружениями в Мединет-Абу и Иллахуне подтвердило, что это были жилища древних мастеров, постоянно занятых на строительстве пирамид. Среди художественных находок первое место принадлежит прекрасно сохранившейся статуе царя Хафра из темно-зеленого диорита; он изображен на троне с нарядным платом на голове, уреем на лбу и соколоподобным богом Хором позади головы. Статую нашел Мариетт в 1860 году среди развалин нижнего храма; она принадлежит к числу самых драгоценных экспонатов Египетского музея в Каире.

Относительно слабый интерес туристов к пирамиде Хафра был компенсирован интересом ученых. Возникла целая серия монографий о ней, в которых результаты своих изысканий вслед за Мариеттом и Питри излагали многие исследователи из разных стран. А в самые последние годы к ним присоединился ученый, чье имя хотя и было известно египтологам, но лишь по списку лауреатов Нобелевской премии в области физики. Нобелевскую премию он получил в 1968 году за открытие так называемой «холодной» ядерной реакции. Это был профессор Калифорнийского университета Луис У. Альварес.

«Пирамида Хафра до сих пор не выдала своей тайны, молчит, как Сфинксу ее подножия», — провозгласил Л. У. Альварес. Тайны всегда влекли его, а поскольку он умел их раскрывать, то решил действовать. В 1969 году с помощью Американской комиссии по атомной энергии и при поддержке египетского правительства Альварес установил в погребальной камере пирамиды Хафра счетчики частиц космического облучения, посредством которых он надеялся сделать некий теневой снимок пирамиды, где, как при рентгеноскопии, были бы выявлены ее пустые пространства. Это помогло бы найти, где скрыты мумия фараона и сокровищницы. Альварес верил в их существование и почему-то полагал, что они находятся примерно на шестидесятиметровой высоте у самой оси пирамиды. «А что, если и с помощью космических лучей не удастся открыть нахождение этих тайников?» — спросил его один журналист. «Тогда я буду уверен, — ответил Л. У. Альварес, — что в этой пирамиде не существует никаких тайных усыпальниц и сокровищниц».

Египтологи отнеслись скептически к опыту американского физика. Аналогия с пирамидой Хуфу казалась им несостоятельной. Структура пирамиды Хафра убеждала, что при ее строительстве не было никаких коренных изменений первоначального плана, тогда как и пирамиде Хуфу первоначальный план менялся не менее трех раз. Если учесть обычаи в эпоху Древнего царства, то выше царской погребальной камеры не должно было находиться никаких помещений. А если они и были, их уже давно нашли и разграбили. Куда ученым-атомщикам с их современной лампой Аладина тягаться с древними грабителями! И все же египтологи желали Альваресу удачи.

Все проходило точно по плану, приборы действовали великолепно. Но пустых помещений они не обнаружили. Их просто-напросто не существовало.

«Божествен Менкаура» называлась наименьшая из трех великих пирамид в Гизе. Она стоит в юго-западном углу плато, на почтительном расстоянии от гробниц Хуфу и Хафра, словно бы стыдясь своего низкого роста и молодости. Но зря она стыдится: ей уже более 4500 лет, основание ее — 108,4х108,4 метра, высота — 62 метра. Первоначально она была метра на четыре выше, но длину сторон сохранила, ибо наносы песка защитили нижнюю часть ее облицовки. Облицовка эта — из красного асуанского гранита — первоначально покрывала пирамиду почти на треть ее высоты, дальше ее сменяли белые плиты из турского известняка, а вершина, по всей вероятности, тоже была красная, гранитная. Такой двухцветной она была еще в XVI веке, пока ее не ограбили мамелюки. По свидетельствам очевидцев, она была прекраснейшей из всех пирамид.

Геродот рассказывает, что Менкаура, получив из города Буто предсказание оракула, по которому ему оставалось п