Book: Зеленый чай



Зеленый чай

Джозеф Шеридан Ле Фаню

Зеленый чай

Пролог. Мартин Гесселиус, доктор из Германии

Я получил хорошее образование в области медицины и хирургии, однако не имел возможности как следует попрактиковаться. Тем не менее изучение этих дисциплин глубоко заинтересовало меня. Причинами моего отказа служить на сем достойном поприще были не лень и не каприз. Виной всему — один крохотный порез, нанесенный хирургическим скальпелем. Пустяк этот стоил мне потери двух пальцев, которые пришлось срочно ампутировать, и куда более серьезного ущерба для здоровья, ибо с тех пор я ни разу не чувствовал себя хорошо и не проводил более двенадцати месяцев кряду на одном месте.

В долгих странствиях по свету судьба свела меня с доктором Мартином Гесселиусом. Подобно мне, он был скитальцем, подобно мне, врачом и горячим ревнителем своего искусства. Однако, в отличие от меня, путешествовал он по доброй воле и обладал если не состоянием в нашем английском понимании этого слова, то по крайней мере, как выражались наши отцы, «не был стеснен в средствах». Будучи лет на тридцать пять старше меня, доктор Гесселиус, когда я познакомился с ним, был уже далеко не молод.

В лице доктора Мартина Гесселиуса я нашел своего учителя. Обладая чрезвычайно разносторонними познаниями, он интуитивно схватывал самую суть проблемы. Именно такие люди и наполняют нас, молодых, восторгом и благоговением. Признательность моя выдержала испытание временем и не угасла даже после смерти доктора.

Около двадцати лет я служил у него медицинским секретарем. Он оставил на мое попечение целую груду папок с бумагами, чтобы я рассортировал и должным образом переплел их содержимое. Рассказы о некоторых случаях оказались весьма любопытны. Писал доктор в двух совершенно различных ключах. Сначала он, подобно добросовестному дилетанту, подробно описывал все, что видел и слышал, но под конец, проводив пациента в своем рассказе либо до парадной двери, в солнечный мир, либо до ворот мрака, в темные глубины царства смерти, резко менял тон повествования и, выпустив на свободу всю гениальную мощь своего разума, разбирал интересный случай в мельчайших подробностях.

То и дело попадались описания случаев, которые, как мне думается, могут развлечь досужего читателя, далекого от профессиональных интересов медика-специалиста. Привожу здесь один из таких рассказов, внеся в него небольшие изменения, в основном касательно языка и, разумеется, названий мест и имен. Рассказ ведется от лица доктора Гесселиуса. Бумаги эти я нашел в объемистой папке, собранной доктором во время путешествия по Англии сорок четыре года назад.

Доктор упоминает об этом случае в письмах к своему другу профессору Ван Лоо из Лейдена. Профессор этот по образованию: врач, а химик, однако хорошо знаком с трудами по истории, метафизике и медицине и в свое время даже написал пьесу.

В моем изложении рассказ этот, возможно, потерял многое с медицинской точки зрения, однако стал гораздо более интересным для неподготовленного читателя.

Письма эти вместе с прилагаемой памятной запиской были возвращены доктору Гесселиусу после смерти профессора в 1819 г. Написаны они иногда по-английски, иногда по-французски, чаще всего по-немецки. Перевод мой вполне достоверен, хотя, признаюсь, стиль его далеко не всегда изящен, и, несмотря на то, что кое-где я укорачивал некоторые периоды и даже опускал иные особенно длинные, или изменял имена, тем не менее, в своем изложении я строго придерживался рассказа доктора, ничего не добавляя от себя.

Глава 1. Доктор Гесселиус рассказывает о том, как он познакомился с преподобным мистером Дженнингсом

Преподобный мистер Дженнингс высок и худощав. Человек средних лет, он одевается строго и аккуратно, в полном соответствии церковными канонами. Природа наделила его величественной осанкой, но держится он отнюдь не чопорно. Лицо его, не отличается красотой, тем не менее, хорошо вылеплено и неизменно хранит добродушное, правда, немного робкое выражение.

Я познакомился с ним однажды вечером у леди Мэри Хейдьюк. Скромность и благожелательность этого человека мгновенно располагали к нему собеседника.

Вечер проходил в узком кругу, и преподобный отец с удовольствием поддержал общий разговор. Казалось, ему гораздо больше нравится слушать, нежели говорить самому, однако слова его были всегда разумны и сказаны к месту. Леди Мэри души в нем не чаяла, всегда прислушивалась к его советам и считала мистера Дженнингса самым счастливым человеком на свете. Она слишком мало о нем знала.

Преподобный мистер Дженнингс холост и, говорят, обладает состоянием в шестьдесят тысяч фунтов стерлингов в государственных ценных бумагах. Он охотно жертвует на благотворительные цели и горячо предан своему священническому долгу. Человек довольно крепкого здоровья, он достаточно хорошо чувствует себя практически везде, однако стоит ему приехать в свой сельский приход в Уорикшире, дабы вплотную приступить к обязанностям, налагаемым на него высоким призванием, как на преподобного отца нападает неведомая хвороба. Так рассказывает леди Мэри.

Достоверно известно, что здоровье мистера Дженнингса действительно подводит его самым неожиданным и загадочным образом. Иногда это случается прямо в разгар службы в живописной старинной церкви в Кенлисе. Может быть, причина кроется в его сердце, может быть, в мозгу. Как бы то ни было, три или четыре раза, а то и чаще, случалось так, что после произнесения некоторых слов, требуемых службой, преподобный отец внезапно запинался на полуслове и, помолчав, не мог продолжать проповедь. Воздев руки, бледный, как смерть, объятый неведомым стыдом и ужасом, он возносил неслышные молитвы и, дрожа от страха, уходил в ризницу, без всяких объяснений оставляя прихожан на произвол судьбы. Случалось это всякий раз в отсутствие викария. Вернувшись в Кенлис на этот раз, преподобный отец всегда следил, чтобы в церкви рядом с ним находился другой священник, готовый в случае внезапного недомогания продолжить службу вместо него.

Когда мистеру Дженнингсу становилось совсем худо, он оставлял свой приход и отправлялся в Лондон, где занимал узенький домик на темной улочке неподалеку от Пикадилли. Леди Мэри говорила, что в Лондоне мистер Дженнингс всегда чувствовал себя хорошо. У меня на сей счет иное мнение. Болезнь обычно протекает в несколько стадий. Мы увидим, как это происходит.

Мистер Дженнингс — вполне благовоспитанный человек, однако за ним замечают некоторые странности. Он оставляет о себе довольно двусмысленное впечатление. Этому способствует одна из его привычек, хотя чаще всего люди не могут припомнить ее или, по крайней мере, не отдают себе отчета в том, что поведение мистера Дженнингса кое в чем не совсем обычно. Но я тотчас же подметил эту особенность. Мистер Дженнингс имеет манеру смотреть искоса куда-то вбок, над ковром, словно замечает там некое движение. Это происходит не всегда, однако достаточно часто, чтобы люди сочли его чудаком. Есть что-то робкое и тревожное в этом взгляде, блуждающем над полом.

Философ от медицины, как вы изволили меня прозвать, разрабатывающий свои теории на основе случаев, которые сам выискивает в повседневной жизни, а затем изучает тщательно и скрупулезно, имея в своем распоряжении куда больше времени, чем рядовой врач-практик, неизбежно приобретает привычку наблюдать окружающих пристрастным взглядом. Он следует этой привычке всегда и везде, как многим кажется, с недопустимой дерзостью и находит предмет для изучения там, где на первый взгляд может оказаться ничего интересного.

Этот тихий, робкий, добрый, но замкнутый человек, с которым я познакомился в столь приятной компании, тотчас привлек мое внимание. Я заметил в нем гораздо больше необычного, чем описал здесь; однако предпочитаю оставить сугубо медицинские подробности для строгих научных журналов.

Отмечу мимоходом, что, говоря о медицинской науке, я вкладываю в эти слова куда более всеобъемлющий смысл, нежели подразумевается общепринятыми представлениями о лечении боле материальным внешним воздействием. Когда-нибудь, надеюсь, мои завоюют более широкое признание. По моему мнению, окружающий нас мир есть не что иное, как материальное воплощение мира духовного, и только из него черпает источники своего повествования.

Я верю, что внутренней сущностью человека является душа, что душа представляет собой организованную субстанцию, столь отличную от привычной нам материи, как отличны от нее свет и электричество; что физическое тело является, в самом буквальном смысле, внешней оболочкой и что со смертью существование человека не прерывается, а лишь переходит в другую форму, свободную от материальных оков — процесс этот начинается в момент, который мы называем смертью, и заканчивается через несколько дней, когда происходит, так сказать, «полное» воскрешение.

Заключения, вытекающие из моей теории, окажут, несомненно, самое непосредственное воздействие на медицинскую науку. Однако моя точка зрения отнюдь не пользуется широким признанием, поэтому здесь не место обсуждать далеко идущие последствия столь неординарного взгляда на вещи.

Следуя своей привычке, я принялся потихоньку наблюдать мистером Дженнингсом — мне казалось, он это замечает — и обнаружил, что он тоже осторожно следит за мной. Случилось так, что леди Мэри назвала меня по имени; услышав обращение «доктор Гесселиус», преподобный отец пристально взглянул на меня и ненадолго погрузился в задумчивость.

Вскоре после этого, беседуя с неким джентльменом в другом конце комнаты, я ощутил на себе его внимательный взгляд и, кажется, понял, почему он следит за мной с таким интересом. Потом я заметил, что он воспользовался случаем поболтать с Мэри, и, как это бывает со всеми, тотчас догадался, что разговор идет обо мне.

В конце концов высокий священник подошел и ко мне; вскоре мы оживленно беседовали. Когда два человека, любящие читать, знающие толк в книгах, много путешествовавшие, хотят пообщаться, будет странно, если они не найдут тему для разговора. Было ясно, что он оказался возле меня отнюдь не случайно. Он знал немецкий и читал мои «Записки о метафизической медицине», в которых подразумевается куда больше, чем говорится.

Оказалось, этот тихий, застенчивый, благовоспитанный священник, склонный скорее читать и размышлять, чем действовать, человек, который, находясь с вами в одной комнате, витает в то же время где-то далеко — я сразу заподозрил, что он тщательно скрывает свои тревоги и отгородился непроницаемой стеной не только от мира, но и от лучших друзей — этот человек, как выяснилось, вынашивает относительно меня далеко идущие планы.

Он не заметил, как я проник в его мысли, и я изо всех сил старался не сказать чего-нибудь лишнего, что насторожило бы его обостренную мнительность.

Мы поговорили о ничего не значащих вещах, и наконец он сказал:

— Доктор Гесселиус, ваши статьи о том, что вы называете метафизической медициной, очень заинтересовали меня. Лет десять-двенадцать назад я читал их на немецком. Были ли они переведены?

— Нет, я уверен, они не переводились, иначе бы я об этом знал. Полагаю, издатели спросили бы моего позволения.

— Несколько месяцев назад я просил издателей выслать мне экземпляр на немецком, но они ответили, что книга давно разошлась.

— Так оно и есть, весь тираж распродан не один год назад. Однако мне как автору чрезвычайно лестно узнать, что вы не забыли мой скромный труд, — со смехом добавил я. — Десять-двенадцать лет — срок большой. Полагаю, вы долго размышляли над предметом моей книги или же какие-то события оживили в вас интерес к этой теме?

При этих словах, сопровождаемых вопросительным взглядом, мистер Дженнингс внезапно смутился, подобно юной девице, вспыхивающей от нескромного замечания. Он опустил глаза, нервно сцепил руки, и вид у него был почему-то виноватый.

Я наилучшим способом помог ему преодолеть неловкость, сделав вид, что не замечаю ее, и продолжил:

— Со мной тоже случаются такие внезапные вспышки давно угасшего интереса. Одна книга тянет за собой другую и заставляет сумасбродно разыскивать издания, вышедшие двадцать лет назад. Но если эта книга все еще вас интересует, я с удовольствием помогу вам. У меня осталось еще два или три экземпляра, и я сочту за честь подарить вам один из них.

— Вы очень добры, — сказал он, совладав наконец с собой. — Я уже отчаялся найти эту книгу. Не знаю, как и благодарить вас.

— Прошу вас, ни слова больше; услуга моя слишком незначительна, и, если вы не перестанете благодарить меня, я из чистой скромности брошу эту книгу в огонь.

Мистер Дженнингс рассмеялся. Он спросил, где я остановился в Лондоне, и, побеседовав еще немного на самые разнообразные темы, отбыл домой.



Глава 2. Доктор Гесселиус задает леди Мэри вопросы, и она отвечает

— Мне очень понравился ваш знакомый викарий, леди Мэри, — сказал я, как только он ушел. — Он начитан, много путешествовал, размышлял; видимо, на его долю выпало немало страданий. Собеседник он незаурядный.

— Да, это так, и кроме того, он очень хороший человек, — согласилась хозяйка дома. — Его советы касательно моих школ и небольших предприятий в Долбридже бесценны. Он так старателен, вы не представляете, сколько хлопот он берет на себя, если считает, что может принести пользу. Такой добронравный и здравомыслящий человек.

— Рад слышать столь доброжелательный отзыв о новом знакомом! Могу лишь удостоверить, что он интересный и приятный собеседник, и в дополнение к вашим словам рассказать о нем еще кое-что.

— В самом деле?

— Да. Для начала — он не женат.

— Да, это так. Продолжайте же.

— Он занимался писательством, но года два или три назад оставил работу. Книга, которую он писал, относилась к абстрактно тематике, возможно, к теологии.

— Да, он действительно писал книгу. Не знаю точно, о чем она, могу лишь сказать, что предмет ее ничуть меня не интересовал. Может быть, вы правы, и он в самом деле забросил ее — пожалуй, да.

— И, хотя он выпил здесь немного кофе, он предпочитает чай, причем заваривает его весьма необычным образом.

— Это так.

— Он пьет зеленый чай, и в очень больших количествах, не так ли? — не отставал я.

— Да, и это очень странно! Мы едва не ссорились из-за этого зеленого чая.

— Но сейчас он почти оставил эту привычку, — заметил я.

— Верно.

— И еще одно. Вы знали его отца или мать?

— Да, я знала обоих. Отец его умер лет десять назад и похоронен в их поместье, близ Долбриджа. Мы были очень хорошо знакомы, — ответила она.

— Так вот, или отец его, или мать — я склонен думать, что отец — видел привидение.

— Да вы просто прорицатель, доктор Гесселиус.

— Прорицатель или нет, я ведь правду сказал? — весело откликнулся я.

— Да, верно, его отец видел привидение. Человек он был молчаливый, с причудами, и всегда надоедал моему отцу рассказами о своих снах. Однажды рассказал очень странную историю о призраке, которого видел и даже разговаривал с ним. Я очень его боялась и потому хорошо запомнила эту историю. Это случилось задолго до его смерти, когда я была еще ребенком. Он все больше молчал, часто хандрил и имел привычку неожиданно заходить в гостиную в сумерках, когда я была там одна. Я любила представлять, что вокруг него летают призраки.

Я с улыбкой кивнул.

— А теперь, раз уж вы поняли, что я прорицатель, думаю, пора пожелать вам доброй ночи, — заключил я.

— Но как вы обо всем догадались?

— Гадал, как цыгане, по небесным светилам, — ответил я, и мы весело распрощались.

На следующее утро я послал доктору Дженнингсу обещанную книгу, сопроводив ее запиской, а вечером, вернувшись домой, обнаружил, что он заходил ко мне и оставил визитную карточку. Он спрашивал, в котором часу может застать меня дома.

Думал ли он открыться мне и попросить «профессионального», как принято выражаться, совета? Надеюсь, что да.

У меня уже созрела теория относительно него, и ответы леди Мэри лишь укрепили меня в ней. Мне бы хотелось получить подтверждение из его собственных уст. Но каким образом я, не изменяя хорошим манерам, мог вызвать его на откровенность? Никаким.

Мне казалось, он что-то задумал. Во всяком случае, дорогой Ван Л., я намеревался как можно скорее встретиться с ним и навестить его завтра же. Просто нанести визит вежливости. Может быть, что-то из этого и выйдет. А может быть, и совсем ничего. Как бы то ни было, я сообщу вам, дорогой Ван Л., все, что сумею узнать.

Глава 3. Доктор Гесселиус делает выписки из латинской книги

На другой день я отправился на Блэнк-Стрит.

Слуга, открывший дверь, сообщил, что мистер Дженнингс чрезвычайно занят с одним джентльменом, священником Кенлиса, его сельского прихода. Я сказал, что зайду в другой раз, и собирался уже уйти, как вдруг слуга извинился и, взглянув на меня более внимательно, чем пристало воспитанным людям, спросил, не имею ли я чести зваться доктором Гесселиусом. Узнав, что доктор Гесселиус — это я, он сказал:

— Позвольте, сударь, доложить о вас мистеру Дженнингсу; он желает видеть вас.

Вскоре слуга вернулся. Мистер Дженнингс просил пройти в малую гостиную, служившую его кабинетом, и пообещал со мной через несколько минут.

Кабинет этот скорее следовало бы назвать библиотекой. Потолки уходили на немыслимую высоту, два узких окна были занавешены роскошными темными шторами. Комната оказалась куда просторнее, чем я полагал, и все стены от пола до потолка были заняты книжными полками, так что окна оказывались как бы погруженными в глубокие ниши. Верхний ковер — а их лежало два или три — был турецким. Пушистый ворс приглушал шаги. Кабинет, очень уютный и даже роскошный, тем не менее, производил мрачноватое впечатление, усиливаемое глубокой, даже давящей тишиной. Возможно, конечно, мое суждение было немного предвзятым, так как в мозгу у меня успели вызреть определенные представление о мистере Дженнингсе. Я вошел в этот молчаливый дом, в совершенно тихую комнату, снедаемый дурными предчувствиями. Строгие ряды книг в темных переплетах, перемежаемые лишь двумя узкими зеркалами, как нельзя лучше соответствовали моему преставлению об этом человеке.

В ожидании мистера Дженнингса я принялся просматривать книги на полках. Вдруг на полу возле полок я заметил стопку аккуратно уложенных томов. Это оказалось полное издание «Аркана Целестиа» Сведенборга,[1] роскошные фолианты в дорогих переплетах, пергаментными листами, золотыми виньетками и карминными обрезами — так в старину печатались серьезнейшие книги по теологии. В некоторых томах виднелись бумажные закладки. Я уложил по порядку на стол, открыл на тех страницах, где лежали закладки, и углубился в торжественную латинскую фразеологию, обращая особое внимание на карандашные пометки на полях. Вот некоторые из выделенных мистером Дженнингсом мест:

«Когда внутренний взор человека, суть его духовный взор, открыт, перед ним предстают картины иной жизни, невидимые телесным зрением…»

«Мне было дано увидеть внутренним взором картины жизни более четко, чем телесный взор видит картины реального мира. Следовательно, телесное зрение происходит от зрения внутреннего, а то, в свою очередь, — от еще более глубокого, и далее…»

«Каждого человека сопровождает не менее двух демонов…»

«Человек, обуреваемый злым гением, говорит быстро, но грубым и резким голосом. Встречаются среди них и такие, кто говорит медленно, с запинкой, выказывая рассеянность мысли…»

«Демоны, сопровождающие людей, происходят, несомненно, из ада, но, оказавшись в связи с человеком, находятся уже не в аду. Место, куда они попадают, находится посередине между небом и адом. Оно называется миром духов. Когда демон, сопровождающий человека, оказывается в этом мире, он не испытывает адских мук. Он живет в мыслях и переживаниях человека, обитает в его восприятии. Но, будучи низверженными обратно в преисподнюю, демоны возвращаются в свое первоначальное состояние…»

«Если демон осознает, что он сопровождает человека и, тем не менее, остается духом, отдельным от хозяина, если он сумеет проникнуть в члены его тела, он попытается тысячью разных способов уничтожить хозяина, ибо ненавидит человека смертельной ненавистью…»

«Демоны узнали, что я человек из плоти и крови, и беспрерывно пытаются уничтожить меня, не только тело мое, но, прежде всего душу, ибо разрушение человеческого и духовного начала есть первейшее наслаждение для тех, кто низвергнут в ад. Однако Бог защищает меня. Поэтому очевидно, как опасно для человека находиться в тесном общении с духами, если вера его не слишком тверда…»

«Пуще всего на свете нужно утаивать от демонов тот факт, что они соединены с человеком. Если они узнают об этом, то начнут разговаривать с ним, намереваясь его уничтожить…»

«Приносить зло человеку, обрекать его на вечные муки — первейшее наслаждение для обитателей ада».

Внимание мое привлекла длинная запись, сделанная внизу страницы остро отточенным карандашом аккуратным почерком мистера Дженнингса. Я начал читать, ожидая натолкнуться на критические замечания относительно текста, и удивленно замер. Строчка начиналась словами: «Deus misereatur mei» — «Господь да сострадает мне». Догадавшись о глубоко личном характере записи, я отвел глаза, закрыл книгу и уложил все тома в том же порядке, в каком нашел их, за исключением одного, более всего заинтересовавшего меня. Я сел в кресло и, как человек любознательный и привыкший работать в уединении, погрузился в чтение, не замечая ничего, что происходит вокруг, забыв даже, где я нахожусь.

Я прочитал несколько страниц, относящихся, говоря сухим языком Сведенборга, к «делегатам» и «корреспондентам», и как раз дошел до места, где говорилось, что демоны, представая взору иных существ, помимо своих товарищей по преисподней, принимают, по закону «соответствия», облик чудовищ (fera), наилучшим образом выражающий их звериную сущность, зловещую и жестокую.

Далее автор подробно перечислял и описывал различных чудовищ, в которых могут воплощаться демоны.

Глава 4. Мы читаем вместе

Углубившись в чтение, я водил карандашом по строчкам, вдруг неожиданный шорох заставил меня поднять глаза.

Прямо передо мной находилось одно из упомянутых мною зеркал. В нем отражался высокий силуэт мистера Дженнингса. Он наклонился над моим плечом и читал вместе со мной. На лице его застыло такое мрачное безумие, что я с трудом узнал его.

Я поднялся. Он тоже выпрямился и неловко рассмеялся:

— Я зашел, поздоровался, но вы были так погружены в чтение, что не заметили меня. Я не сумел подавить любопытство и, боюсь, чересчур дерзко подошел и заглянул через ваше плечо. Вы ведь не первый раз читаете эту книгу, верно? Вы, несомненно, знакомы с трудами Сведенборга?

— О, разумеется! Я почерпнул из его книг очень многое. Вы найдете ассоциации со Сведенборгом в моей «Метафизической медицине», о которой так любезно вспомнили.

Мой друг пытался изображать веселое радушие, однако лицо немного зарделось, и я заметил, что ему очень не по себе.

— Ну, мне до вас далеко, я слишком мало читал Сведенборга. Приобрел эти книги всего пару недель назад, — откликнулся он, и, скажу вам, вряд ли это подходящее чтение на ночь для отшельника вроде меня. Прочитал я очень немного, однако не могу сказать, чтобы эта книга произвела на меня сильное впечатление. — Он засмеялся. — Очень благодарен вам за книгу. Вы получили мою записку?

Я произнес приличествующие случаю благодарности и рассыпался в скромных уверениях.

— Никогда мне еще не встречалась книга, с которой я был более согласен, чем с вашей, — продолжил он. — Между строк в ней можно прочесть куда больше, чем сказано в открытую, знаете доктора Харли? — внезапно спросил он.

Упомянутый доктор был одним из самых знаменитых врачей, практиковавших в Англии.

— Да, я состоял с ним в переписке и во время путешествия по Англии в полной мере оценил его любезность и серьезную поддержку.

— По-моему, этот человек — сущий тупица. Глупее него в жизни не встречал, — сказал мистер Дженнингс.

Я впервые услышал от него столь резкое суждение о ком бы ни было, а в сочетании с именем столь известным это определение просто напугало меня.

— Неужели? И в чем же это проявляется? — спросил я.

— В его профессиональных качествах.

Я улыбнулся.

— Вот что я хочу сказать, — продолжил он. — Мне кажется, он наполовину слеп. Это значит, что половина из того, на что он смотрит, покрыта тьмой, а вторая половина противоестественно ярка. И что хуже всего, он не только слеп, но и упрям. Я не сумел встретиться с ним — он не захотел этого, но я имею некоторый опыт общения с ним как с врачом. Ум его парализован, интеллект наполовину мертв. Когда-нибудь я вам все расскажу, — с легким волнением добавил он. — Надеюсь, вы останетесь в Англии еще на несколько месяцев. Если я за это время ненадолго отлучусь из города, вы разрешите прислать вам письмо?

— Буду очень рад, — уверил я его.

— Вы очень любезны. Доктор Харли меня крайне разочаровал.

— Он склоняется к материалистической школе, — заметил я.

— Сугубо материалистической, — поправил он. — Вы представить себе не можете, как тревожат эти вопросы людей, которые в них разбираются. Прошу вас, не говорите никому, особенно нашим общим знакомым, что на меня напала хандра. Никто, даже леди Мэри, не знает, что я обращался к доктору Харли или к какому-либо другому врачу. Поэтому, прошу вас, не говорите об этом никому; а если приступ повторится, то, умоляю, разрешите написать вам или, если я буду в городе, навестить.

У меня в голове роились догадки. Я поймал себя на том, что не свожу с него пристального взгляда, ибо он на мгновение опустил глаза и сказал:

— Вы, видимо, полагаете, что лучше было бы мне рассказать все прямо сейчас, а может быть, вы уже строите предположения. Не стоит; даже потратив на размышления всю жизнь, вы не догадаетесь, что со мной происходит.

Он с улыбкой покачал головой. Вдруг на его лицо, словно черная туча на зимнее солнышко, опустилась мрачная тень; он резко вдохнул сквозь зубы, как человек, испытавший внезапную боль.

— Жаль, конечно, что вам приходится обращаться за помощью к врачам. Но если я вам понадоблюсь, дайте знать в любое время, и, думаю, не стоит уточнять, что разговор наш останется строго между нами.

Мы поговорили еще немного, сменив тему, и вскоре я любезно откланялся.

Глава 5. Доктора Гесселиуса вызывают в Ричмонд

Расстались мы дружески, но на душе ни у него, ни у меня не было радости.

Могущественное зеркало души — человеческое лицо — может принимать самые разнообразные выражения. Хотя я многое повидал в жизни и обладаю профессиональной выдержкой медика, мимолетная тень, мелькнувшая на лице мистера Дженнингса глубоко встревожила меня. Взгляд его, исполненный угрюмой силы, преследовал меня так неотвязно, что я был вынужден переменить планы на вечер и, чтобы как-то развеяться, отправился в оперу.

Дня два или три я ничего не слышал о Дженнингсе, а после получил от него записку. Тон письма был исполнен надежды. Священник писал, что в последнее время ему стало значительно лучше; собственно говоря, он совсем поправился и хочет провести небольшой эксперимент — отправиться на месяц-другой в свой приход и посмотреть, не принесет ли ему ухудшения попытка немного поработать. Дженнингс как религиозный человек горячо благодарил Бога за исцеление, так как почти надеялся, что выздоровел окончательно.

День или два спустя я встретился с леди Мэри. Она повторила мне то, что я узнал из письма, и добавила, что священник действительно отбыл в Уорикшир и приступил к выполнению се пастырских обязанностей в Кенлисе.

— Я начинаю думать, что он в самом деле окончательно поправился; впрочем, мне кажется, он никогда и не был по-настоящему, просто нервы расшатались да воображение разыгралось. У всех у нас нервы пошаливают, и, думаю, нет ничего лучшего для их успокоения, чем нетяжелая работа. Видимо, он решил испробовать это средство. Не удивлюсь, если он не появится здесь еще год, — закончила она.

Невзирая на ее уверенность, всего лишь два дня спустя я получил от мистера Дженнингса письмо, отправленное из дома Пикадилли:

Милостивый государь!

Вернулся я разочарованным. Будь я в состоянии встретить Вами, я бы просил Вас зайти ко мне. Но в настоящее время я слишком плохо чувствую себя и просто не в состоянии рассказать все, что я хочу. Умоляю, не говорите обо мне друзьям. Я не в силах никого видеть. Даст Бог, позже Вы получите известие от меня. Я собираюсь отправиться в Шропшир, где у меня есть знакомые, благослови Вас Господь! Надеюсь, по моем возвращении мы побеседуем в более располагающей обстановке.

Неделей позже я встретился с леди Мэри. Лондонский сезон закончился, и, по ее словам, в городе уже никого не осталось, да и она сама собирается в Брайтон. Она сообщила, что получила письмо из Шропшира, от Марты, племянницы мистера Дженнингса. В письме не содержится ничего необычайного, разве мистер Дженнингс немного хандрит и нервничает. Какие бездны страдания кроются за этими словами, которыми здоровые люди бросаются так легко!

Более пяти недель мы не получали от мистера Дженнингса никаких известий. Наконец мне пришло такое письмо:

Я поселился в деревне, сменил климат, обстановку, окружение, сменил все — кроме самого себя. Я, самое нерешительное существо на свете, наконец принял решение открыть Вам все. Если Вам удастся выкроить время, умоляю, приезжайте сегодня же, или завтра, или послезавтра — словом, как можно скорее. Вы представить себе не можете, как я нуждаюсь в помощи. Я снял в Ричмонде тихий домик. Может быть, Вы сумеете прийти ко мне на обед, или на завтрак, или даже на чай. Найти меня несложно. Слуга, живущий на Блэнк-Стрит, тот самый, что передаст записку, будет ждать с экипажем у Ваших дверей в любой час по Вашему усмотрению. Я всегда дома. Вы, должно быть, скажете, что мне не следует оставаться одному. Я испробовал все. Приезжайте и посмотрите сами.



Я позвал слугу и решил отправиться в путь в тот же вечер.

Ему было бы куда лучше в гостинице или меблированных комнатах, подумал я, когда коляска въехала в тенистую аллею, поросшую вязами. В конце ее виднелся старинный кирпичный дом, едва различимый среди раскидистых деревьев, ветви которых переплетались над крышей. Выбор жилища свидетельствовал о болезненном состоянии рассудка, ибо трудно представить себе обиталище более грустное и унылое. Дом, как выяснилось, принадлежал мистеру Дженнингсу. Он прожил в городе день или два и, найдя городскую жизнь по ряду причин невыносимой, переехал сюда. Возможно, здесь, в доме, обставленном по его собственному вкусу, с него сваливался груз тяжких мыслей.

Солнце уже село, и закатный свет, отраженный низкими тучами, заливал окрестности чарующим алым сиянием. В вестибюле было очень темно, но гостиная, окна которой выходили на запад, озарялась сумрачными отблесками заката.

Я сел в кресло и окинул взглядом лесистые дали, залитые багряным заревом, печальным в своем великолепии и тускнеющим с каждой минутой. В углах гостиной уже сгущалась тьма, предметы становились трудноразличимы, и настроение мое незаметно мрачнело. Я был готов встретиться с чем-то зловещим. Вскоре пришел сам хозяин дома. Дверь в переднюю открылась, и на пороге показался силуэт мистера Дженнингса, едва различимый в красноватом полумраке. Преподобный отец вошел в комнату крадучись, неслышными шагами.

Мы пожали друг другу руки. Он придвинул кресло к окну, где сумеречный свет позволял кое-как разглядеть лицо собеседника, положил ладонь мне на руку и без всяких предисловий начал свой рассказ.

Глава 6. Как мистер Дженнингс встретил своего спутника

Перед нами расстилались безлюдные в те годы леса Ричмонда, залитые алым сиянием заката. В углах комнаты сгущались сумрачные тени. На каменном лице моего измученного собеседника, всегда таком мягком и приветливом, плясали тусклые багровые отблеск готовые, казалось, при первом же прикосновении рассыпаться мерцающими искрами и угаснуть во мраке ночи. Зловещая тишина, которую не нарушал ни скрип колес на дороге, ни лай собак в дальнем селении, ни свист случайного прохожего, укутала домик больного священника удушающим покрывалом.

Глядя на страдальческое лицо собеседника, выхватываемое тьмы зловещим багрянцем, словно на портрете кисти Шалкена,[2] я хорошо представлял себе если не подробности, то хотя бы общий характер повествования, которое мне предстояло услышать.

Мистер Дженнингс тяжело вздохнул и начал свой рассказ.

— Все началось пятнадцатого октября, три года, одиннадцать недель и два дня назад — я веду точный подсчет каждому дню терзаний. Если в моем рассказе обнаружатся пробелы, не стесняйтесь, скажите мне.

Года четыре назад я взялся за труд, посвященный религиозной метафизике античного мира. Работа эта потребовала от меня долг часов размышлений и чтения.

— Как я понимаю, — сказал я, — работа посвящалась истинным религиозным воззрениям интеллектуальных язычников, далеких от идолопоклонничества? Область широкая и весьма интересная.

— Да, но не слишком благоприятная для разума — я имею в виду разум христианина. Все течения религиозной мысли язычества сплетаются в причудливый узел, в который с дьявольской проницательностью вплетено их искусство и образ жизни. Изучающий этот предмет неизбежно проникается его гаснущим очарованием, тут-то его и подстерегает меч Немезиды. Прости меня Господь!

Работал я днем и ночью. Дома, на прогулке — всюду я размышлял о предмете своего труда. Тема эта пропитала меня насквозь. Вы, должно быть, помните, что материальная сторона античных воззрений отличается необычайной красотой, да и тема сама по себе невольно приковывает восторженный интерес, так что я потерял всякую бдительность.

Он тяжело вздохнул.

— По моему мнению, каждый, кто всерьез занялся писательским трудом, должен поддерживать свои силы, по выражению моего друга, каким-либо стимулятором — чаем, кофе, табаком! Видимо, при такой работе затрачивается некое вещество, запасы которого в организме требуют постоянного пополнения, или же разум, погруженный в размышления, может покинуть тело, если связь с последним не будет поддерживаться приятными физическими ощущениями. Как бы то ни было, я почувствовал необходимость в подкрепляющем средстве и нашел его. Это был чай — сначала простой черный чай, заваренный обычным способом, довольно слабый. Но пил я очень много и постепенно заваривал его все крепче и крепче. Черный чай никогда не вызывал у меня неприятных ощущений. Потом я попробовал зеленый чай. Этот напиток показался мне куда приятнее, он освежал и усиливал мыслительные способности так заметно, что я начал пить его все чаще и чаще, однако заваривал не крепче, чем это принято. Живя в этом тихом доме, я написал довольно много. Работал я в основном в этой комнате. Засиживался допоздна, и у меня вошло в привычку то и дело прихлебывать зеленый чай. На столе у меня стоял небольшой чайник, и с одиннадцати часов вечера до утра — обычного моего времени отхода ко сну — я заваривал чай раза два или три.

Каждый день я ездил в город. Жизнь я вел отнюдь не отшельническую и, хотя и имел обыкновение просиживать час-другой в библиотеке, просматривая труды знаменитых авторов, в состоянии моем, насколько могу судить, не было ничего болезненного. С друзьями я встречался не реже обычного, получал от этих встреч огромное удовольствие. Пожалуй, никогда я не радовался жизни так, как в те дни.

Однажды я познакомился с человеком, владевшим редкими старинными книгами, изданными в Германии на средневековой латыни, и был очень рад, когда он разрешил мне почитать их. Книги эти хранились у него дома, в отдаленном уголке Сити. Как-то раз я задержался у него дольше, чем предполагал, и, выйдя на улицу, не обнаружил поблизости кэба и решил отправиться домой на омнибусе, маршрут которого пролегает мимо моего дома.

Если вы заметили, на полпути отсюда стоит старинный дом с четырьмя высокими тополями у входа. Когда мы добрались до этого дома, было гораздо темнее, чем сейчас. В этом месте вышел последний пассажир, и в омнибусе остался я один. Мы быстро двинулись вперед. Сумерки сгущались. Я откинулся на спинку сиденья и погрузился в дремоту.

В омнибусе стало почти совсем темно. В противоположном углу, в переднем конце салона, замелькали два круглых красноватых блика величиной примерно с небольшую пуговицу. Разделяло их не более двух дюймов. Не зная, чем себя занять, я задумался над этой, казалось, сущей безделицей. Откуда падает этот слабый, но глубокий красный свет и от чего — от стеклянных бусин, пуговиц, елочных украшений — он отражается? Омнибус тихо покачивался, до дома оставалось еще около мили. Красные пятнышки, загадку которых я так и не разрешил, вдруг повели себя очень странно — резко дернувшись, они, не меняя положения относительно друг друга, двинулись вниз, потом, спустившись на пол, столь же внезапно подскочили до уровня сиденья и исчезли.

Пятнышки эти всерьез раздразнили мое любопытство, но, успел я как следует задуматься, как они загорелись вновь, так рядом, почти над полом, снова исчезли и появились опять, в том же углу.

Не сводя глаз со странных огоньков, я, не вставая с сиденья, медленно двинулся в их сторону.

Темнота в салоне сгущалась все больше. Я склонился к красным пятнышкам, чтобы получше рассмотреть их. В ответ они тоже чуть сдвинулись. Глаза мои различили смутный черный силуэт; вскоре я довольно отчетливо разглядел маленькую фигурку черной обезьянки, в подражание мне наклонившей голову вперед. Красные кружки были ее глазами, белые зубы оскалились.

Я отодвинулся, опасаясь, как бы она не бросилась на меня, подумалось, что, должно быть, уродливую зверушку забыл в oмнибусе кто-то из пассажиров. Стремясь получше узнать ее характер, но не желая рисковать пальцами, я осторожно потыкал ее зонтиком. Он беспрепятственно проткнул зверька насквозь. Я двигал его сквозь обезьянку вперед и назад, не ощущая ни малейшего сопротивления.

Не могу описать, какой ужас я ощутил. Я предположил, что странный зверек мне примерещился и засомневался в собственном здоровье. Потом я в панике обнаружил, что не могу отвести взгляда от пылающих глаз чудовища. Зверек отскочил назад, в угол салона, а я, не помню как, рванулся к двери, высунул голову наружу и с жадностью вдохнул прохладный ночной воздух, глядя на пробегающие мимо огни и деревья и радуясь благополучному возвращен в реальный мир.

Я остановил омнибус, расплатился с кучером и вышел. Кучер подозрительно взглянул на меня. Наверно, выглядел я и вправду странновато: никогда со мной не случалось ничего подобного.

Глава 7. Путешествие: этап первый

Когда омнибус отъехал, оставив меня на дороге, я огляделся, желая убедиться, не выскочила ли обезьянка следом за мной. К моей радости, ее нигде не было. Трудно передать, какое потрясение я пережил; избавившись от наваждения, как я полагал, навсегда, я ощутил неописуемый восторг.

До дома оставалось всего две-три сотни шагов. Вдоль дороги тянулся кирпичный забор, за ним темнела живая изгородь из тиса или еще какого-то вечнозеленого кустарника, а внутри, если вы заметили, длинной аллеей растут высокие стройные деревья.

Кирпичная стена достигала мне почти до плеча, и, случайно подняв глаза, я обнаружил, что неподалеку от меня по гребню, крадучись, на четвереньках скачет та самая обезьяна. Я замер на месте, глядя на нее с ужасом и ненавистью. Остановился я — остановилась и она. Обезьянка уселась на краю стены, сложив длинные руки на коленях, и взглянула на меня. Было слишком темно, чтобы разглядеть очертания твари, однако яркий свет ее глаз еще не разгорелся в полную силу. Тем не менее я хорошо различал эти мутные красноватые огоньки. Зверь не скалил зубы, не проявлял раздражения, лишь угрюмо и пристально взирал на меня.

Я невольно попятился и застыл на середине дороги, не сводя глаз со зверька. Он не шелохнулся.

Надо было что-то предпринимать. Я быстро зашагал к городу, искоса поглядывая на зверька. Он проворно поскакал по стене, не отставая от меня.

Возле поворота, там, где стена кончалась, обезьяна соскочила на землю и в два прыжка очутилась возле моих ног. Я пошел быстрее — зверек по-прежнему не отставал ни на шаг. Он бежал слева, так близко, что мне казалось — я вот-вот наступлю на него.

Сумерки сгущались с каждой минутой. На дороге не было ни души. Я в смятении остановился и зашагал в противоположную сторону, к дому — до сих пор я от него удалялся. Стоило мне остановиться, как обезьяна отскочила футов на пять-шесть и застыла, глядя на меня.

Трудно передать, как я испугался. Я, конечно, читал, подобно многим, о призрачных галлюцинациях, как называете это явление вы, врачи. Я обдумал свое состояние и решил взглянуть правде в лицо.

Эти явления, насколько мне известно, иногда проходят довольно быстро, иногда становятся навязчивыми. Я читал о случаях, когда видение, поначалу безобидное, постепенно приобретало отвратительный облик и в конце концов сводило жертву с ума. Я стоял на дороге, один-одинешенек, если не считать призрачного зверя, и повторял сам себе: «Это всего лишь болезнь, столь же хорошо известная врачам, как оспа или невралгия. Так утверждает медицина, это же доказывает и философия. Не надо впадать в панику. Я всего лишь допоздна засиделся вечером, да к тому же у меня пошаливает пищеварение. Это симптомы невротического расстройства желудка, и вскоре я поправлюсь». Верил ли я сам этому? Ни единому слову, как не верит в спасение ни один несчастный, попавший в дьявольские сети. Вопреки всему, что я знал, вопреки всем своим убеждениям я просто раздувал в себе обманчивую храбрость.

Я зашагал к дому. До порога оставалось не более сотни ярдов.

Я попытался взять себя в руки, но никак не мог оправиться от первого потрясения.

Я решил провести эту ночь дома.

Зверек бежал возле меня, и мне почудилось, что его тянет к дому, как это бывает с усталыми лошадьми или собаками, торопящимися в обратный путь.

Я боялся возвращаться в город, боялся, что меня увидит кто-нибудь из знакомых. Я сознавал, что с трудом подавляемая тревога отразилась на моем облике. К тому же я опасался, что привычки мои внезапно резко изменятся, например, я пойду в дом развлечений или надолго уйду гулять, чтобы вымотать себя. Возле парадного входа зверек подождал, пока я поднимусь по ступенькам, и, когда дверь открылась, проворно скользнул внутрь.

В ту ночь я не пил чая. Я достал сигары и налил себе бренди с водой. Мне подумалось, что следует воздействовать на свою материальную систему и пожить немного, погрузившись в ощущения, а не в мысли; может быть, тогда мне удастся вывести себя из тупика. Я вошел сюда, в гостиную, и сел в это самое кресло. Обезьянка взобралась на столик, который стоял тогда в том углу. Шевелилась она вяло, казалось, ей хочется спать. Странная неловкость ее движений невольно приковывала взгляд. Глаза ее были полузакрыты, однако мерцали тем же красноватым огнем. Зверь пристально смотрел на меня. Всегда и везде днем и ночью, обезьяна неусыпно следила за мной, ни на миг не отводя глаз.

Не стоит подробно рассказывать, как я провел эту ночь. Опишу лучше те явления, что оставались неизменными на протяжении всего первого года. Порождения тьмы имеют, как вы еще услышите, отличительные черты. Обезьянка была маленькая, черная, как уголь. Характерной чертой ее была злоба, неизмеримая злоба. В первый миг обезьянка глядела угрюмо и имела болезненный вид. Однако внешней вялостью скрывалась все та же безграничная злоба и неусыпная бдительность. Казалось, она поставила себе целью следить за мной, как можно меньше попадаясь на глаза. Она ни на миг сводила с меня горящих глаз. Я постоянно, днем и ночью, чувствовал на себе их взгляд, за исключением тех дней, когда зверек исчезал неведомо куда на несколько недель.

В темноте я видел обезьяну столь же отчетливо, как при свете дня. Я имею в виду не только глаза. Зверька окружало тусклое сияние наподобие того, что исходит от последних красноватых угольков в костре; оно сопровождало его повсюду, и черный силуэт отчетливо выделялся на багровом фоне.

Иногда призрак ненадолго оставлял меня в покое. Происходило это по ночам, всегда одним и тем же образом. Поначалу зверек начинал проявлять беспокойство, затем впадал в ярость, бросался на меня, трясясь, скаля зубы и стиснув лапки. Когда это случилось впервые, я вздохнул с облегчением. Мне показалось, что в камине полыхает огонь. Я никогда не оставляю огня в камине; не могу уснуть, если в комнате что-то горит. Обезьянка отступала все ближе к камину, дрожа от бешенства. Достигнув высшей точки, она вскочила на каминную решетку, прыгнула в трубу и была такова.

Наконец-то я стал другим человеком. Миновал день, за ним ночь — обезьянка не возвращалась. В полном блаженстве прошла неделя, потом другая, третья. Я каждый день, доктор Гесселиус, каждый день на коленях возносил Богу благодарственные молитвы. Целый месяц я был свободен, но затем чудовище внезапно явилось снова.

Глава 8. Этап второй

Зверь снова преследовал меня, но теперь злоба, раньше лишь теплившаяся под угрюмой наружностью, проявлялась куда активнее. Злоба сквозила во взгляде чудовища, в его движениях, а вскоре начала обнаруживать себя куда более серьезным образом. В остальном же все осталось неизменным.

Первое время перемена выражалась лишь в том, что зверек стал оживленнее и смотрел на меня с явной угрозой, словно вынашивал некий гнусный план. И по-прежнему не сводил с меня глаз.

— А сейчас он здесь? — спросил я.

— Нет, — ответил Дженнингс. — Его нет уже ровно пятнадцать дней — две недели и один день. Иногда он отсутствует по два месяца, однажды даже три. Отлучка его всегда превышает две недели, хотя бы на один день. В последний раз я видел его пятнадцать дней назад, значит, он может вернуться в любую минуту.

— А его возвращение, — спросил я, — сопровождается какими-либо необычными явлениями?

— Нет, никакими, — был ответ. — Просто он снова оказывается возле меня. Я поднимаю глаза от книги или поворачиваю голову и натыкаюсь, как обычно, на его горящий взгляд. Он остается со мной, пока не пробьет его час. Никогда и никому я еще не рассказывал своего дела в таких подробностях.

Он побледнел, как смерть, и то и дело прикладывал ко лбу носовой платок. Я подумал, что Дженнингс, должно быть, устал, и сказал, что с удовольствием зайду к нему завтра утром, но он возразил:

— Нет, если вы не против, я расскажу все до конца. Раз уж я начал, лучше сделать над собой еще одно усилие и закончить. Когда я разговаривал с доктором Харли, я не мог сообщить ему так много подробностей. Однако вы не просто врач, вы — философ. Вы отводите духам место, какого они заслуживают. Обезьяна существует на самом деле…

Он замолчал и вопросительно посмотрел на меня.

— Мы всесторонне обсудим это. Я сообщу вам все, что думаю, — пообещал я.

— Очень хорошо. Если это чудовище существует на самом деле, то постепенно оно завоевало власть надо мной и ведет меня дальше в преисподнюю. А он говорил о зрительных нервах. Откуда ему знать, что существуют и другие нервы, связывающие нас с потусторонним миром. Да поможет мне Господь всемогущий! Вы услышите все.

По возвращении обезьяна, как я уже говорил, получила куда большую свободу действий. Злоба ее стала агрессивной. Года два назад, уладив некоторые разногласия между мной и епископом, я уехал в свой приход в Уорикшире, горя нетерпением заняться профессиональными обязанностями. Случившееся было для меня полной неожиданностью, хотя позднее я пришел к выводу, что мог бы предвидеть нечто подобное. И вот почему…

Теперь он говорил с явной неохотой, с трудом подбирал слова и часто вздыхал. Казалось, он вот-вот замолчит навсегда. Но первое начальное волнение исчезло. Он стал похож на тяжело больного, давно простившегося с жизнью.

— Сначала я расскажу вам о Кенлисе, моем приходе. Когда я уехал в Долбридж, чудовище отправилось за мной. Оно безмолвно сопровождало меня в пути, вошло следом за мной пасторский дом. Когда я приступил к службе, произошли новые перемены. Зверь задался гнусной целью нарушать все мои планы. Он отправлялся за мной в церковь, сидел на кафедре, на самом пюпитре. В конце концов он дошел до крайности: когда я читал проповедь, он вскочил на книгу и скорчился так, что закрыл собой текст. Такое случалось не раз.

На время я уехал из Долбриджа. Я обратился к доктору Хартли. Выполнял все его рекомендации. Он много размышлял над моим случаем. Похоже, я его заинтересовал. Поначалу мне казалось, его лечение приносит плоды. Зверь не возвращался три месяца. Я начал думать, что исцелился, и в полном блаженстве вернулся в Долбридж.

Путешествовал я в почтовой карете. Настроение у меня было не просто хорошее — я пребывал в полном счастье. Я излечился, полагал, от кошмарных видений и возвращался к занятию, к которому давно стремился. Стоял чудесный солнечный вечер, в воз разливался мир и покой. Помню, как, выглянув из окна, различи среди деревьев шпиль моей церкви в Кенлисе. Ее хорошо видно с того места, где небольшой ручеек, огибающий приход, ныряет в кульверт.[3] Там, где у обочины дороги он вновь показывается на глаза, стоит камень с древней надписью. Миновав этот поворот, я снова откинулся на сиденье. В уголке кареты сидела обезьяна.

В первый миг я чуть не потерял сознания, затем меня охватил ужас. Я окликнул кучера, вышел из кареты и присел на обочине, взывая к Господу о милосердии. Постепенно мною овладела глухая покорность отчаяния. В сопровождении гнусного зверя я вошел в пасторский дом. Чудовище по-прежнему следовало за мной по пятам. После недолгой борьбы мне пришлось сдаться. Вскоре я уехал опять.

— Я уже говорил, — продолжил он, — что животное проявляло некоторую агрессивность. Сейчас поясню. Когда я начинал молиться вслух или даже про себя, зверя, казалось, охватывала все возрастающая ярость. В конце концов он нагло прерывал меня. Вы спросите, как безмолвный нематериальный призрак может помешать человеку молиться? А вот как: едва я начинал молиться, как зверь оказывался передо мной и наступал все ближе и ближе.

Он вскакивал на стол, или на спинку стула, или на каминную доску и принимался медленно раскачиваться из стороны в сторону, беспрерывно глядя на меня. Такое движение имеет над человеком загадочную власть: оно притягивает взгляд своей монотонностью, рассеивает мысли, разум сжимается в точку и готов исчезнуть совсем. Мне начинало казаться, что я теряю рассудок. С большим трудом мне удавалось вырваться из каталепсии и стряхнуть с себя дьявольское наваждение.

— Есть и другие способы, — он тяжело вздохнул. — Например, когда я начал молиться с закрытыми глазами, демон надвигался все ближе и ближе, и я начинал его видеть. Я знал, что не могу его видеть физически, и тем не менее, он стоял у меня перед глазами за закрытыми веками и раскачивался у меня в голове. Мне приходилось вскакивать с колен. Человек, испытавший это, знает, что такое отчаяние.

Глава 9. Этап третий

— Вижу, доктор Гесселиус, вы не упускаете ни слова из моего рассказа, поэтому не стоит и предупреждать вас отнестись к последующим событиям с особым вниманием. Все твердят о зрительных нервах, о галлюцинациях, словно орган зрения единственно подвластен овладевшим мною силам зла. Я-то лучше знаю. Почти два года мои страдания ограничивались пугающими видениями. Но, подобно тому, как пища сначала касается губ, затем попадает на зубы, как мизинец, захваченный мельничным жерновом, тянет за собой сначала руку, а затем и все тело, так и преисподняя сначала ухватывает несчастного смертного за кончик самого чувствительного нерва, а потом втягивает его в чудовищную машину зла. Так случилось и со мной. Да, доктор, зло овладело мною до конца, ибо, взывая к вам о помощи, чувствую, что избавления ждать не приходится.

Возбуждение его заметно усилилось. Я попытался успокоить мистера Дженнингса, сказав ему, что не стоит раньше времени в дать в отчаяние.

Разговор наш затянулся допоздна; за окном опустилась ночь. Полная луна залила окрестности призрачным сиянием. Я сказал:

— Может быть, стоит зажечь свечи. Этот свет, знаете ли, меняет облик предметов. Дабы поставить диагноз, я хотел бы видеть вас в более привычной обстановке.

— Мне все равно, какое освещение, — сказал он. — Свет важен мне лишь для того, чтобы писать или читать, а в остальном — пусть стоит хоть вечная ночь. Я расскажу вам то, что случилось год назад. Эта тварь начала со мной разговаривать.

— Разговаривать! Каким образом — как человек?

— Да, словами и развернутыми предложениями, вполне связно и с хорошим произношением. Но есть одна особенность. Голос ее не похож на человеческий. Он не касался моих ушей, а раздавался внутри головы.

С того дня, как эта тварь заговорила со мной, и началась моя погибель. Она не позволяла мне молиться, перебивала проповедь жуткими богохульствами. У меня нет сил продолжать. О, доктор, неужели человеческое мастерство, разум и молитвы не принесу мне облегчения!

— Обещайте мне, милейший, не тревожить себя ненужными волнениями. Ограничьтесь строгим пересказом фактов, а кроме того не забывайте, что даже если вам кажется, будто гений зла, овладевший вами, обладает реальной силой и ведет независимую жизнь, а самом деле он не способен причинить вам зло, и власть его ограничена свыше. Влияние его на ваши чувства зависит от вашего физического состояния — от того, насколько хорошо и уверено вы чувствуете себя. Такие создания окружают всех нас. Единственное отличие заключается в том, что в вашем случае перегородка, отделяющая вас от призрачного мира, немного нарушилась и стала проницаемой для картин и звуков. Не теряйте надежды, сэр, мы начнем новый курс лечения. Сегодня ночью я всесторонне обдумаю ваш случай.

— Вы очень добры, сэр, что нашли мой случай достойным размышления и не отказываетесь от меня сразу. Но, сэр, надо сказать, эта тварь приобретает все больше влияние на меня. Она повелевает мною, как тиран, а я становлюсь все более беспомощным.

— Повелевает — то есть отдает устные приказы?

— Да, да. Она подстрекает меня на преступления, призывает наносить вред другим и себе. Как видите, доктор, дело не терпит отлагательства. Несколько недель назад, будучи в Шропшире, — мистер Дженнингс взял меня за руку, заглянул в лицо и заговорил быстро, сбивчиво, — я пошел прогуляться в компании друзей; мой преследователь неизменно был со мной. Я медленно брел позади остальных. Местность вокруг Ди, как вы знаете, отличается редкой красотой. Путь наш пролегал близ угольной шахты, расположенной у опушки леса; глубина ее, говорят, достигает ста пятидесяти футов. Племянница отстала от остальных вместе со мной; она, разумеется, ничего не знала о природе моих страданий. Она догадывалась, что я нездоров, и держалась поблизости, чтобы не дать мне остаться одному. Вдруг чудовище стало требовать, чтобы я бросился в шахту. Спасло меня от ужасной смерти — вдумайтесь, сэр! — только одно: я подумал, что бедная девочка, увидев случившееся, чрезмерно расстроится. Я сказал ей, что не хочу идти дальше, и попросил оставить меня одного и догнать друзей. Она отказалась, и чем дольше я ее уговаривал, тем тверже она стояла на своем. Она не на шутку испугалась. Видимо, что-то в моем облике или словах встревожило ее; она так и не ушла, и это спасло мне жизнь. Трудно представить, сэр, до какой степени может человек покориться власти сатаны, — с тяжким стоном заключил он и содрогнулся.

Наступила тишина. Помолчав, я заметил:

— И все-таки вы сохранили жизнь. Это рука Божья. Вы подвластны Ему одному и никому более, поэтому можете смело смотреть в будущее.

Глава 10. Дома

Я уговорил-таки его зажечь свечи и на прощание успел как следует разглядеть комнату. Она выглядела чересчур парадной и какой-то нежилой. Я сказал мистеру Дженнингсу, что болезнь его вызвана чисто физическими, хотя и достаточно тонкими причинами. Избавление от страшной смерти, о котором он рассказал, говорит о Господней любви и милосердии, уверил я его, и мне больно видеть, что он склонен рассматривать свой недуг как свидетельство того, что Бог отдал его на растерзание силам зла. Такой вывод, настаивал я, не подтверждается ничем; напротив, обстоятельства чудесного спасения от воздействия злых сил на прогулке в Шропшире опровергают это. Во-первых, племянница осталась возле него, хоть он и не пытался ее удержать; во-вторых, Господь вложил в его разум неодолимое отвращение к тому, чтобы выполнить чудовищный приказ в присутствии девушки.

Казалось, я его убедил.

Мистер Дженнингс заплакал.

Я заставил его пообещать, что, если обезьяна появится снова, он немедленно пошлет за мной; и, уверив его еще раз, что я ни минуты не уделю посторонним размышлениям, пока не разберусь досконально в его болезни, и что завтра же он услышит мои выводы, я откланялся.

Садясь в экипаж, я сообщил слуге, что хозяин сильно нездоров, и что он должен почаще заглядывать в его комнату.

Оставшись один, когда никто не мог помешать мне, я принял кое-какие шаги.

Я заглянул домой, взял походный столик и ковровую сумку, сел в наемный экипаж и отправился в таверну под названием «Рога», расположенную милях в двух от города, тихий домик с добротными толстыми стенами. Там, в тишине, в уютной гостиной, где никто не сможет оторвать меня от размышлений, я собирался посвятить остаток ночи и утро описанию случая мистера Дженнингса.

(Далее доктор Гесселиус подробно излагает свое мнение этом заболевании, а также о режиме дня, диете и лекарствах, назначенных больному. Заметки весьма любопытные, многие назовут их таинственными. Все же я решил не печатать их здесь, так как вряд ли они заинтересуют того читателя, на какого рассчитана эта публикация. Это письмо целиком было написано в таверне, куда доктор приехал специально для занятий литературным трудом. Следующее письмо отправлено из городской квартиры доктора.)

Я снова уехал в таверну, где накануне лег спать в поле десятого, и вернулся в свою комнату в городе сегодня около часа дня.

На столе меня ждало письмо от мистера Дженнингса. Оно пришло не с почтой; расспросив слуг, я выяснил, что его принес слуга преподобного отца. Узнав, что я не вернусь до завтрашнего дня и что никто не может сообщить ему мой адрес, он сильно огорчился: хозяин, дескать, приказал ему не возвращаться без ответа.

Я вскрыл конверт и прочитал:

Уважаемый доктор Гесселиус!

Оно здесь. Не прошло и часа после вашего ухода, как обезьяна вернулась. Она разговаривает. Она знает все, что произошло, знает все — знает вас, бушует и злобствует. Она сквернословит. Посылаю вам это письмо. Чудовище знает каждое написанное слово, но я пишу. Я обещал и потому пишу, пусть даже сбивчиво. Мне очень не по себе.

Искренне Ваш,

Роберт Линдер Дженни.

— Когда оно пришло? — спросил я.

— Вчера вечером, часов в одиннадцать. Слуга заходил сегодня три раза, в последний раз — около часа назад.

Я положил в карман сделанные накануне заметки о случае мистера Дженнингса и через несколько минут уже катил в Ричмонд.

Как видите, случай мистера Дженнингса ни в коей мере не привел меня в замешательство. Он сам вспомнил и применил к себе, хоть и неверным образом, принцип, изложенный мною в «Метафизической медицине». Принцип этот относится ко всем подобным случаям. Я собирался самым серьезным образом взять его на вооружение. Мистер Дженнингс всерьез заинтересовал меня, и мне не терпелось обследовать его в присутствии «врага».

Я подъехал к сумрачному дому, взбежал по лестнице и постучал. Дверь открыла высокая женщина в черном шелковом платье. Выглядела она болезненно, словно только что плакала. Она присела в реверансе, выслушала мой вопрос, но не ответила. Протянув руку к двум мужчинам, спускавшимся по лестнице, она торопливо скользнула в боковую дверь и захлопнула ее, без единого слова передав меня таким образом на попечение слуг.

Я заговорил с незнакомцем, шагавшим впереди, но невольно отшатнулся, увидав, что обе его руки были по локоть в крови.

Я немного отступил. Незнакомец, пройдя мимо меня, коротко бросил:

— Вот слуга, сэр.

Увидев меня, слуга в смущении застыл на лестнице. Он достал носовой платок и вытер руки, запачканные кровью.

— Джонс, что произошло? — спросил я, охваченный жуткими подозрениями.

Слуга пригласил меня подняться в холл. На мгновение я очутился возле него, и тогда, дрожа от ужаса, бедняга сообщил мне роковую весть.

Я и сам начал догадываться. Его хозяин покончил с собой.

Следом за ним я поднялся в комнату. То, что я там увидел, не поддается описанию. Несчастный перерезал себе горло бритвой. Рана зияла от уха до уха. Слуги уложили его на кровать и скрестили руки. Как свидетельствовала огромная лужа крови на полу, трагедия произошла между кроватью и окном. На полу не было ковра, лишь половички возле кровати и у туалетного столика: слуга сказал, что хозяин не любит ковров в спальне. На залитом кровью полу медленно качалась тень длинной ветки одного из громадных вязов, осенявших дом.

Я жестом поманил слугу, и мы вместе спустились по лестнице. Я вышел из вестибюля в комнату, обшитую на старинный манер дубовыми панелями, и там выслушал рассказ слуги. Тот мало что имел сообщить мне.

— Прошлой ночью из ваших слов, сэр, я заключил, что хозяин мой серьезно болен. Мне подумалось, что вы опасаетесь припадка или чего-то в этом роде. Поэтому я в точности следовал вашим указаниям. Он засиделся допоздна, часов до трех. Не читал и не писал, только много разговаривал сам с собой, да это у него не в новинку. Примерно в этот час я помог ему раздеться и ушел. Он остался в халате и тапочках. Через полчаса я тихонько заглянул к нему. Хозяин, раздетый, лежал в постели, а на столе возле кровати горела пара свечей. Он лежал, опираясь на локоть, и глядел дальний конец кровати. Я спросил, не надо ли ему чего-нибудь, он ответил, что нет.

Не знаю, сударь, то ли от ваших слов, то ли и вправду в нем было что-то необычное, только в ту ночь я сильно за него тревожился.

Прошло еще полчаса. Я снова поднялся к хозяину. Разговор его не было слышно. Я приоткрыл дверь. Обе свечи погасли, было необычно. С собой я прихватил свечку. Я зашел в комнату и осмотрелся. Хозяин, одетый, сидел вот в этом кресле у туалетного столика. Он обернулся и посмотрел на меня. Мне подумалось: с чего бы это он встал и снова оделся, да к тому потушил свечи и сидит в темноте. Но я лишь спросил еще раз, не могу ли быть полезен. Он довольно резко ответил: «Нет». Тогда я спросил, не зажечь ли свечи, и он сказал: «Как хочешь, Джонс». Я зажег свечи и прошелся по комнате, а он спрашивает: «Скажите правду, Джонс, почему вы пришли еще раз. Вы слышали, чтобы кто-то ругался?»

«Нет, сэр», — ответил я, ничего не понимая.

«Нет, — произнес он, — конечно же, нет». А я сказал: «Не лучше ли вам, сэр, лечь в постель? Уже пять часов». Он ничего не ответил, лишь произнес: «Может быть, может быть. Спокойной ночи, Джонс».

Я и ушел, сэр, но через час вернулся снова. Дверь была заперта. Он услышал мои шаги и крикнул, как мне показалось, из постели, хотел узнать, что мне нужно. Он, дескать, не желает, чтобы его беспокоили. Я лег и немного вздремнул. Где-то между шестью семью часами я снова поднялся наверх. Дверь по-прежнему была заперта, изнутри не доносилось ни звука. Я решил, что хозяин крепко спит, и не стал будить его часов до девяти. Обычно он вызывал меня колокольчиком, и я не имел привычки заходить к нему в какой-то определенный час. Я осторожно постучал и, не дождавшись ответа, постоял возле дверей еще немного, а потом ушел, решив, что он отдыхает. Часов в одиннадцать я забеспокоился не на шутку — обычно он вставал не позже половины одиннадцатого. Я звонил и стучал, но ответа не было. У меня не хватало сил взломать дверь. Я позвал из конюшни Томаса, вместе мы вышибли дверь и нашли хозяина мертвым.

Больше Джонс ничего не мог сообщить. Бедный мистер Дженнингс был очень добрым хозяином. Слуги были от него без ума. Я видел, что старый дворецкий огорчен до глубины души.

Объятый волнением, я вышел из проклятого дома, укрытого под темным пологом вязов, горячо надеясь более туда не возвращаться. Трудясь над этим письмом, я чувствую себя так, словно не до конца пробудился после нудного, монотонного кошмара. Память моя не желает воспроизводить чудовищные картины. Тем не менее эта история правдива. Основным рычагом действия в ней является яд, который вызывает взаимовозбуждение нервов и духовного начала, парализует ткань, отделяющую эти родственные функции от органов чувств, обращенных как вовне, так и внутрь человеческой души. Там и обнаруживаем мы наших странных спутников, тогда-то и сходятся прежде времени смертные и бессмертные существа.

Заключение. Слово к страждущим

Мой друг Ван Л., вы долго страдали от расстройства, во многом сходного с описанным выше, и дважды жаловались на возобновление симптомов.

Кто исцелил вас? Ваш покорный слуга, Мартин Гесселиус. Разрешите мне переделать на свой лад высказывание одного французского хирурга, жившего триста лет назад: «Я лечу, а исцеляет Господь».

Как следует из моей книги, я сталкивался с пятьюдесятью семью случаями таких видений и излечил их. Я обобщенно называю их «сублимированными», «преждевременными» или «внутренними» галлюцинациями.

Существует и другой вид расстройств, хорошо известный исследователю — его часто смешивают с вышеописанным: так называемые призрачные галлюцинации. По моему мнению, излечить их не труднее, чем банальную простуду или расстройство желудка.

Отточенность нашей мысли проверяется на видениях первой категории. Мне довелось столкнуться ни больше ни меньше с пятьюдесятью семью подобными случаями. И в скольких из них я потерпел неудачу? Ни в одном.

Внутренние галлюцинации — один из наиболее легко исцелимых людских недугов. Они требуют от врача терпения и уверенности в себе, а от пациента — доверия к целителю. При соблюдении этих условий такие видения безусловно излечимы.

Вы наверняка не забыли, что я даже не успел начать лечить мистера Дженнингса. Я не сомневаюсь, что поставил бы его на ноги за восемнадцать месяцев, в крайнем случае за два года. В некоторых случаях болезнь поддается лечению очень быстро, но иногда затягивается надолго. Излечить больного этим недугом способен любой разумный врач, обладающий достаточной силой интеллекта.

Вы знакомы с моим трактатом «О кардинальных функциях мозга». В нем я доказываю, подкрепляя свои слова многочисленными фактами, что в механизме мозга существует артериальная и венозная циркуляция мозговой жидкости по нервам. С этой точки зрения мозг сходен с сердцем. Мозговая жидкость, поступающая в организм по нервам одного вида, возвращается в измененном виде по нервам другого вида. Природа этой жидкости — духовная, хотя она и не относится к нематериальным формам вещества, как не относятся к ним свет и электричество.

Вследствие различных злоупотреблений, среди которых — привычка пить в неумеренных количествах зеленый чай, качество мозговой жидкости может измениться. Однако чаще вредным влияниям подвержено равновесие этой жидкости в организме. Будучи связующим звеном между нашим миром и миром духов, принадлежащим обоим этим мирам, эта жидкость подвержена застою внутри нервов или мозга. При этом в зоне, связанной с обращенными внутрь органами чувств, образуется не полностью омываемый участок: на нем-то и могут проявлять себя бестелесные духи. Образуется более или менее эффективное сообщение между мирами. Циркуляция мозговой жидкости тесно связана с кровообращением. Органом наружного зрения является глаз. Органом внутреннего зрения является нервная ткань мозга, расположенная над бровями. Вы помните, как я чудодейственным образом рассеял все ваши галлюцинации с помощью обычных примочек из ледяного одеколона. Однако таким молниеносным образом можно излечивать лишь немногие случаи. Холод энергично разгоняет мозговую жидкость. При большой продолжительности такое воздействие приведет к потере чувствительности, которую мы называем онемением, а в дальнейшем может развиться полный паралич как мышц, так и органов чувств.

Повторяю, у меня нет ни малейших сомнений в том, что мне удалось бы закрыть внутренний глаз, который мистер Дженнингс по собственной небрежности отворил. Те же самые проявления внутреннего восприятия мы видим при заболеваниях белой горячкой; они исчезают, как только улучшившееся телесное состояние нормализует деятельность мозгового сердца и разрушит обширные области застоя мозговой жидкости. Полное излечение достигается путем простого непрерывного воздействия на тело — в этом я не раз убеждался собственными глазами.

Бедный мистер Дженнингс покончил с собой. Однако несчастье это явилось следствием безумия совершенно иного рода, скрывавшегося, как это часто бывает, под личиной более известной болезни. Случай мистера Дженнингса оказался куда сложнее, чем можно было подумать на первый взгляд, и истинным недугом, сведшим его в могилу, была наследственная мания самоубийства. Я не могу назвать преподобного отца своим пациентом, поскольку даже не успел приступить к его лечению; к тому же я уверен, что он не открылся мне до конца. Иногда пациент сам встает на сторону своей болезни и помогает ей; в таких случаях исцеление его становится делом весьма проблематичным.

Примечания

1

Сведенборг, Эммануил (1688–1772) — шведский ученый-естествоиспытатель, изобретатель, теософ и духовидец и теософ, основатель секты сведенборгиан. Изучал физику, астрономию и естественные науки, занимался космологией, механикой, математикой, анатомией, физиологией, политикой, экономикой, металлургией, геологией, горным делом и химией, является автором трудов по обработке металлов, считается родоначальником таких дисциплин, как минералогия, физиология мозга.

6 апреля 1744 года он был, по его словам, удостоен посещения Иисусом Христом. Сведенборг бросил свои научные занятия и написал в течение 1749–1756 гг. при внушении свыше свое основное теософское сочинение «Arcana Coelestia» («Тайны небесные»), аллегорический комментарий к двум первым книгам «Пятикнижия».

2

Схалкен, Годфрид Корнелис (1643–1706) (в переводе Е. Токаревой — Шалкен) — голландский живописец и график, учившийся у Герарда Доу в Лейдене. Знаменит изображением эффектов искусственного освещения. Писал портреты и мифологические сцены. Герой рассказа Дж. Шеридана Ле Фаню «Живописец Шалкен» («Странное событие из жизни художника Схалкена»).

3

Кульверт (англ. culvert) — водопропускная труба (под насыпью, дорогой и др.).


home | my bookshelf | | Зеленый чай |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу