Book: Жадный, плохой, злой



Жадный, плохой, злой

Сергей Донской

Жадный, плохой, злой

Люди и события, описанные в этой книге, реальны ровно настолько, насколько бывают реальными такие понятия, как «адское пекло» или «райское наслаждение».

Автор

Глава 1

1

Для того чтобы у вас начались крупные неприятности, совсем не обязательно встречать на дороге мужчину с пустым ведром, это я вам авторитетно заявляю. Лично ко мне посланник судьбы явился вообще без всякого ведра, однако мои мытарства от этого не стали легче.

Это произошло жарким августовским днем, когда небо пыталось отгородиться от раскаленной земли белесой дымкой, а листья на деревьях норовили свернуться в трубочки или пожелтеть раньше времени, чтобы для них наконец закончилась невыносимая пытка сухим зноем и изнуряющим безветрием. Есть люди, которым нравится изнывать от жары, они-то и придумали сауну. Но я не относился к числу мазохистов и чувствовал себя грешником на подходе к адскому пеклу.

На термометре было не меньше сорока. На часах – не больше одиннадцати часов утра. Я волочил свою съежившуюся тень по длиннющей улице, в самом конце которой находился малоприметный одноэтажный дом, который я так и не научился считать своим. Прижиться в нем по-настоящему было столь же трудно, как, скажем, в доме-музее Ленина, которым до сих пор тайно гордился подмосковный городок Подольск, куда меня занесла нелегкая. Я ощущал себя здесь совершенно чужим, ненужным и лишним. Чугунной отливкой на местном заводе цветных металлов. Оптовой партией черного перца на кондитерской фабрике. Подводной лодкой, ставшей на рейд посреди речушки Пахры. В общем, не вписывался я в местный колорит, хотя водку пил дешевую, сигареты курил дрянные и даже кое-как научился отличать среди ближайших соседей дядю Пашу от дяди Саши, а Семеновну – от Степановны.

На окраине Подольска хорошо жилось дурашливым гусям, томным коровам, приезжим детишкам и местным мужикам с перебродившей от сивухи кровью. Все прочие откровенно маялись. Даже топиться или вешаться никто не порывался, потому что, разочаровавшись в жизни земной, подольчане не ждали ничего хорошего и от загробного существования.

Примерно так я тоскливо размышлял, размеренно топча свою безропотную тень белыми кроссовками. Ногам в этой обувке было так же комфортно, как в испанских сапогах, применявшихся средневековыми инквизиторами, но ничего более приличного на случай жаркого лета у меня не имелось, поэтому приходилось делать вид, что я завзятый поклонник спортивного образа жизни.

Попеременно ступая по узенькому тротуару, вымощенному потрескавшимися бетонными плитами, мои кроссовки поднимали маленькие облачка сухой пыли, отсчитывая последние шаги до моего дома. Заставил запнуться меня неожиданный оклик, прозвучавший совсем рядом:

– Бодров!

Вскинув было голову, я тут же вернул ее в исходное положение, потому что менял фамилию вовсе не для того, чтобы продолжать с готовностью откликаться на нее. Новая жизнь, новые реалии. И незачем ворошить прошлое. Так и не повернувшись на зов, я зашагал дальше.

– Бодров, – не унимался приветливый мужской голос. – Игорь Михайлович! Постойте, нам надо поговорить.

Пришлось опять оторвать взгляд от пыльных кроссовок, с недоумением окинуть им почти пустынную улицу и остановить глаза на незнакомце, столь навязчиво стремящемся к общению.

– Это вы мне? – Прохладце, прозвучавшей в моем голосе, позавидовал бы сам Никита Михалков, которого приняли по ошибке за не менее усатого и знаменитого Леонида Якубовича.

– Вам, вам, Бодров, – радостно подтвердил незнакомец, не сделав, впрочем, ни одного шага к сближению.

Его зад подпирал бирюзовый капот иномарки. Я тоже не торопился с лобызаниями и объятиями. Стоял на том самом месте, где застиг меня оклик, и хмуро рассматривал мужчину, приклеившегося к своей импортной тачке.

Особое внимание я уделил багровой физиономии, которую обладатель, наверное, считал загорелой, а посторонние – подвергшейся сплошному ожогу второй степени. Если бы кто-нибудь вздумал лепить его бюст, то на уши и щеки ушла бы треть всей замешенной глины, а для носа хватило бы щепоти. Волосы у этого общительного типа были по-цыгански жгуче-черными, но такими реденькими, что ширина бокового пробора приближалась к толщине указательного пальца. Портрет довершали не менее черные усики, настолько нелепые, что их хотелось оторвать к чертовой матери и подарить какому-нибудь итальянскому мафиози. Вместе с зеркальными солнцезащитными очками, в которых отражалась моя фигура, настороженно застывшая на фоне подольского пейзажа.

– Вы обознались, – сухо сообщил я, когда изучение незнакомца мне наскучило.

Брюнет отклеился от своей тачки.

– Хватит умничать, – пробурчал он.

– Меня часто об этом просят, – признался я. – Часто, но недолго и не очень настойчиво. Один такой советчик стал полным калекой – и в физическом смысле, и в моральном.

– Душман! – крикнул брюнет с обидчивой интонацией. Его позорные усики при этом встопорщились до некоторого сходства с настоящими.

Ну вот, теперь я стал душманом! Если с фамилией Бодров я еще как-то мог примириться, потому что носил ее ни много ни мало тридцать лет, то новое прозвище меня абсолютно не устраивало. Я уж собирался популярно объяснить это своему визави, когда из тонированного автомобиля на свет божий выбрался некто с обритым наголо черепом, зато при мусульманской бороде. Чалма так и просилась на его голову. А выражение лица было полно мрачной решимости, как у религиозного фанатика, поклявшегося на Коране искоренить всех неверных до десятого колена. Возможно, лютый нрав развился в этом относительно молодом человеке от неразумной привычки обряжаться во все черное. При сорокаградусной жаре ношение подобного наряда грозило полнейшей мизантропией. Попробуйте сами одеться в траур, выйти на самый солнцепек и сохранить при этом благодушное настроение. До сих пор в России это не удавалось никому, кроме Михаила д… Артаньяновича Боярского, да и тот заметно осунулся и сдал под своей мушкетерской шляпой.

– Бить? – азартно поинтересовался изнывающий от жары и злобы подмосковный душман, нацелив в меня одновременно свой заросший подбородок и указательный палец с желтым ногтем.

Он явно не был склонен к гамлетовским терзаниям. Бить или не бить? Конечно, бить! Однозначно! К его неудовольствию, команда последовала иная:

– Просто возьми этого умника под локоток и усади рядом с собой на заднее сиденье. – Зеркальные очки щекастого брюнета поймали два солнечных блика и радостно просияли. – Бить пока не надо.

Пока! Это прозвучало не слишком-то обнадеживающе.

– Что вам от меня нужно? – осведомился я, отступив на три шага назад.

Ровно столько же шагов проделал Душман, чтобы приблизиться ко мне, так что дистанция между нами сохранялась та же. Чтобы дотянуться до меня, ему потребовались бы руки длиной с хорошие грабли, а его лапищи оказались несколько короче.

– С тобой хотят поговорить, Бодров, – значительно пояснил заводила в брюках-шортах. Его щеки слегка раздулись.

– По природе я редкостный молчун и затворник, – честно признался я. – К тому же сегодня я не в настроении. Отложим беседу до лучших времен. Скажем, до полной ликвидации последствий чернобыльской катастрофы.

– Остряк? – догадался наконец мой собеседник. – Душман, возьми его. Надоело слушать, как он мелет языком!

Лоснящийся на солнце бритый череп устремился вперед.

– Стой, где стоишь, Ходжа Насреддин, – предупредил я. – У покойников очень быстро отрастают волосы, слыхал об этом? Тебя могут не признать в твоем мусульманском раю. – Говоря это, я пятился от него.

– Насреддин, значит? – зловеще переспросил он, неспешно следуя за мной.

Пятиться задом было не слишком удобно, но я делал вид, что мне к такой манере ходьбы не привыкать. Я даже разговаривать продолжал при этом, заверяя настырного преследователя:

– Честно говоря, на тебя и на твое имя мне насрать, будь ты хоть Сулейманом, хоть шайтаном. Можешь назваться даже Али-Бабой – главное, держись подальше.

Бритоголовый не послушался моего совета.

– Подальше? – тупо переспросил он, а сам вдруг прыгнул вперед.

Все он правильно рассчитал: и дистанцию подходящую выбрал, и вес тела приготовился перенести на левую ногу во время удара. Не учел только, бесшабашный, что я тоже устремлюсь ему навстречу.

Его кулак рассек горячий воздух в каком-нибудь сантиметре от моей головы, а в следующее мгновение эта самая голова врезалась в его смуглое лицо, аккурат между выскобленным до синевы лбом и черной бородой. Там размещался чувствительный нос и полнокровные губы, лопнувшие, подобно двум переспевшим вишням.

Душман не обратил никакого внимания на подобную ерунду. Гораздо сильнее обеспокоила его моя правая пятерня, впившаяся в его промежность с яростью клешни оголодавшего краба. Я до предела сжал пальцы, пару раз рванул все, что они сгребли, из стороны в сторону, а потом убрал руку и стал с любопытством наблюдать за превращением грозного противника в скулящее существо, норовящее бухнуться на колени.

Пришлось придать качающейся фигуре неуверенное равновесие. Это было проделано в два счета: короткий быстрый удар по почкам плюс хлесткая добавка по заросшему волосами кадыку. Душман устоял, потому что не смог решить, куда ему падать: вперед или назад. Пока он таким образом колебался на подгибающихся ногах, я направился прямиком к разжигателю нашей маленькой междуусобной войны.

– Забирай своего джинна и проваливай, – порекомендовал я, сосредоточив все свое недоброе внимание на беспорядочно заметавшихся зеркальных очках. Если они были сработаны из настоящего стекла, а не из дешевой пластмассы, то их обладатель рисковал окриветь на один глаз, как только моему правому кулаку надоело бы бесцельно болтаться над землей.

– Идиот, – прошипел мордастый заводила, позаботившись вначале о том, чтобы отгородиться от меня бирюзовым корпусом своего шикарного авто. Полуспортивная тачка, полубрюки, робкие намеки на полноценный нос и конкретные усы… Этот тип был явно каким-то недоделанным и нравился мне все меньше и меньше, особенно когда открывал свою пасть. – С тобой, придурком, просто хотели побеседовать, вот и все, – бубнил он, озираясь по сторонам. Ты сам полез на рожон, сам нарвался на неприятности. Теперь не обижайся…

– Иди сюда, – предложил я с открытой улыбкой. – Повтори все это мне на ушко тихим проникновенным голосом. Возможно, я осознаю свою вину и перевоспитаюсь.

– Перевоспитаешься! – пообещал мой щекастый собеседник, топорща скудную поросль под носиком-пуговкой. – Тебе, скотина безмозглая, рога быстро пообломают. Кровью ссать будешь! Собственными зубами плеваться!

Я пожалел, что не разбил очки, пока они еще находились в пределах досягаемости. Теперь было не до них. Душман уже успел кое-как оклематься, развернулся на сто восемьдесят градусов и направился в нашу сторону. Передвигался он валко, враскорячку, точно передразнивал походку моряка, сошедшего на берег после многодневной болтанки в море. Такой вот – присмиревший, с разбитыми губами – он импонировал мне больше, чем пару минут назад. Я бросил участливый взгляд на его нос, пытаясь определить, распух ли он после столкновения с моим лбом или таким и был задуман при сотворении.

Беззвучно выкинутое лезвие бритвы прервало мои размышления. Сверкая всеми своими солнечными зайчиками сразу, оно приближалось ко мне вместе с заметно озлобившимся Душманом. Он сунулся ко мне явно не для того, чтобы обрить мою голову тоже. Его черная одежда призрачно колыхалась в знойном мареве. Смуглый оттенок его кожи сменился кефирной бледностью, а кровь, запекшаяся на губах и бороде, придавала ему вид вурдалака, у которого не на шутку разыгрался аппетит.

Глупо было соваться к нему с извинениями, увещеваниями или предложениями распить мировую. Вместо этого я шагнул к забору и с треском выдрал из него увесистую штакетину, покрытую давно поблекшей голубой краской. Штакетина описала дугу и звучно врезалась в физиономию оторопевшего Душмана.

Шмяк! После этого смачного удара широкая доска выскользнула из моих пальцев, но не упала на землю. Гвозди, догадался я, когда противник слепо замотал головой, пытаясь избавиться от неожиданного дополнения к своему портрету. Он уже почти отодрал штакетину от своей густой бороды, но довести эту болезненную процедуру до конца так и не успел. Лишь раскрытая бритва осталась валяться там, где удар настиг неугомонного Душмана. Сам он после серии боковых ударов сначала проверил голубой забор на прочность, а потом сполз по нему вниз и присел на корточки, совершенно не стремясь развить наше короткое знакомство. Пыль и колючие шарики репейника оказались не лучшим дополнением к его траурному маскараду. Он растерял добрую половину своего мрачного очарования. Может быть, даже целых две трети.

Честно говоря, я тоже выглядел не ахти как: весь взмок, запыхался с непривычки. Давненько мне не приходилось махать кулаками. Что касается пригорюнившегося в бурьяне Душмана, так ему лучше было вообще не начинать. Он это уже понимал, отчаянный головорез. Глаза на меня не поднимал, лишь пристыженно сопел да осторожно возился с последним кривым гвоздем, прихватившим щеку на манер рыболовного крючка.

– Ты так до второго пришествия будешь колупаться, – посетовал я, склонившись над Душманом, чтобы оказать ему первую медицинскую помощь. А когда злополучная доска оказалась у меня в руках, счел нужным немного его подбодрить: – Не убивайся ты так, Зорро. Шрамы украшают мужчину. Хочешь, добавлю еще парочку? Бесплатно.

Душман решил сохранять высокомерное молчание, хотя оно могло быть истолковано мной как знак согласия. Для этого ему потребовалось немалое мужество, согласитесь. Поэтому я снял вопрос с повестки дня и оставил гордого противника в покое.

В тот самый момент, когда я лениво повернулся к бирюзовой машине, ее двигатель зашелся невообразимым скрежетом. Виной тому были нервозные манипуляции юркнувшего внутрь владельца. Сдав назад, он развернулся, подмяв автомобильным днищем маленькую плантацию фиолетовых мальв. Из-под прокрутившихся вхолостую задних колес вырвался пыльный шлейф, а потом машина рванулась вперед, отъехала на безопасное расстояние и затормозила, издав короткий визг, в котором страх и ненависть смешались в равных пропорциях.

– Я не прощаюсь! – зловеще загорланил обладатель хомячьих щек и пуговичного носа, на котором неизвестно как держалась дужка сверкающих очков. Впрочем, они все же упали, когда он вознамерился высунуться из окна чуть ли не по пояс.

Я притворился обиженным:

– Не хотите сказать мне «до свиданья»? Англичанам еще простительно, такая уж у них традиция… А с вашей стороны это просто хамство!

Багровые щеки моего собеседника возмущенно затряслись, но он больше ничего не сказал. Даже за своими зеркальными стекляшками не рискнул выбраться. Дождался своего изрядно помятого спутника и газанул так, что у проснувшихся дворовых собак случилась коллективная истерика.

Зашвырнув бритву на чужие задворки, я оглянулся по сторонам, желая выяснить, не было ли свидетелей моего триумфа. Две бабульки, навалившиеся на свои калитки, сделали вид, что выискивают в небе отсутствующие облака. Белобрысый шкет поспешно втянул голову в заросли лопухов. А дядя Митя (или Витя?), неизвестно как очутившийся со своим велосипедом прямо за моей спиной, укоризненно произнес:

– Ты чего это, Игорек, на людей кидаешься?

– Поддал с утреца, – соврал я и смущенно почесал затылок.

– А-а! – В этом восклицании прозвучало не только понимание, но и уважение.

Какие только грехи не прощаются на Руси пьянчугам! Любят их, жалеют и понимают. Были бы у меня деньги, свободное время да лишнее здоровье, так я бы не просыхал никогда, ей-богу!

2

Ввалившись на веранду, я первым делом зачерпнул кружкой холодной воды и одним махом вылил ее внутрь себя. Вторая порция пошла медленнее, что позволило распробовать ее восхитительный колодезный вкус. Третья кружка осталась недопитой. Прислушиваясь к мелодичному бульканью переливающейся во мне воды, я присел на крылечко и закурил.

Откуда щекастый и бритоголовый узнали мою настоящую фамилию? Я надеялся, что она надежно похоронена вместе с моим прошлым, а она вдруг всплыла, волоча за собой вереницу тягостных воспоминаний.

Из истории моих былых похождений, вернее, хождений по мукам, получился бы славный боевик, вот только главную роль я с удовольствием уступил бы любому другому. Перестрелками, погонями и потасовками я был сыт по горло. Утомили меня крупные планы трупов в багровых тонах. Вспышки выстрелов до сих пор снились. Запах порохового дыма мерещился. Одним словом, о продолжении я не подумывал. В этом боевике меня устраивал только хеппи-энд, простенький и незатейливый. На нем моя маленькая семья: я собственной персоной в окружении моей чересчур молодой жены Веры и восьмилетней девочки Светочки, которая по возрасту никак не годится ей в дочери. Все правильно. Это мне Светочка приходится дочерью. Вере она падчерица. Но все равно нам очень хорошо втроем.



Было хорошо, поправился я мысленно. Наша провинциальная идиллия оказалась под угрозой. Повышенный интерес к моим похождениям под прежней фамилией возник слишком рано, чтобы нагроможденную мной гору трупов можно было списать за сроком давности. Добавьте сюда пропавшие двадцать килограммов героина, который, как известно, значительно дороже картошки, даже если ее ввозить в Россию из братской Белоруссии. Что получается? «Полный облом получается», – безрадостно ответил я на свой собственный вопрос.

Как там пел Пол Маккартни, когда был еще никаким не мистером и не сэром, а юным кареглазым херувимчиком со скрипкообразной бас-гитарой? «Вчера все мои тревоги казались такими далекими, а теперь, похоже, они собрались здесь». Красивая песня, трогательная. Интересно, что запел бы старина Пол, доведись ему побывать в моей шкуре?

Я сменил фамилию, место и образ жительства, даже привычки. Но этого оказалось мало. Похоже, чтобы меня оставили в покое, надо перебираться на луну. На темную ее сторону.

Мои милые дамы вряд ли обрадуются, узнав, что им предстоит новая кочевка. Они успели обжиться на новом месте. Вера научилась управляться с электроплиткой, освоила азы кулинарного искусства и свыклась с сомнительными удобствами во дворе. Светочка подружилась со всеми соседскими кошками, собаками, а также с мелюзгой человеческой породы. Теперь она могла, не морщась, выдуть литровую банку молока с пенкой или достать из крапивных дебрей закатившийся туда мяч. Дитя природы!

А ведь всего каких-то полгода назад мы вышли из поезда на маленькой железнодорожной станции, понятия не имея, что нас здесь ждет. Кажется, называлась эта станция Львовской. Автобус отвез нас в Подольск, а потом мы долго блуждали по его окраинам, выискивая подходящий домишко, который сдавался бы целиком. Это оказалось не таким уж простым делом. При виде моих долларовых купюр многие аборигены замыкались в себе, делались подозрительными и несговорчивыми. Смотрели, как на иностранных шпионов, как на врагов народа в эпоху развитого социализма. Когда убежденный алкоголик Петрович позарился на заморскую зелень и перебрался к матери, предоставив в наше распоряжение свою одноэтажную халупу, мы почувствовали себя на седьмом небе. Бродячая собака, которая вдруг обзавелась конурой, не сумела бы обрадоваться сильнее нас.

В доме царили относительная чистота и порядок, потому что супругу Петровича, великомученицу Варвару, схоронили всего за неделю до нашего приезда. Вера сменила постели, а я за пять ходок вынес во двор пустые бутылки и засел писать детектив.

Черновик был закончен через две недели. Потом в течение месяца я упорно долбил клавиши пишущей машинки, приобретенной в Москве. Воспоминания были еще очень свежи, так что получилось очень даже прилично для новичка. В первом же столичном издательстве, куда я приперся со своей рукописью, меня наградили звучным псевдонимом и скромным гонораром. Я воспрянул духом. Купил старенький компьютер с запоздалой реакцией начинающего маразматика и выдал еще один детектив. Псевдоним мне оставили прежний, а гонорар повысили втрое.

Будущее показалось мне ясным и светлым, как погожее утро – утро новой жизни. Я как раз взялся за очередной шедевр, когда мои планы рухнули, подобно карточному домику. И всему виной был щекастый гость. С кем он собирался меня познакомить? Что этим людям от меня нужно? Поскольку ответов на свои вопросы я не знал, мне захотелось немедленно вернуться на улицу и растоптать трусливо брошенные на поле боя очки незнакомца.

Даже в такой малости мне не повезло. Не зря говорят: пришла беда, отворяй ворота. Зеркальными очками успел завладеть дядя Витя (или Митя?). Гордо водрузив их на свой пупырчатый нос, он выписывал по улице кренделя на своей дребезжащей лайбе и тихонько напевал про мгновения, которые свистят, как пули у виска. Это я спровоцировал его своим ложным признанием в употреблении горячительных напитков. Впечатлительный Митя-Витя тоже пожелал употребить аперитив. Теперь внутри него скопилось примерно столько же градусов, сколько их было снаружи. Сорок на сорок. Идеальный баланс.

– Игорек! – крикнул он, проезжая в опасной близости от столба, за который я вовремя успел отпрянуть. – Самое время добавить!

Я задрал голову, полюбовался ослепительным солнцем в зените и усомнился:

– Жарковато для возлияний. Может быть, попозже, вечерком?

На самом деле мне вдруг чертовски захотелось вылакать полный стакан теплой водки. Я просто надеялся, что сосед согласится с моими доводами, образумится сам, да и меня удержит от опрометчивого шага. Но Митя-Витя был не из тех, кого могут напугать погодные условия. Он не собирался ждать милостей от природы в виде освежающей вечерней прохлады.

– Зачем попозже? – крикнул он задорно. – У меня с собой!

– А закуска? – упорствовал я из последних сил.

– Вот тебе закуска! – Проезжая под развесистой яблоней, Митя-Витя ловко сорвал кособокий червивый плод и торжествующе потряс им в воздухе.

На этом его джигитовка закончилась. Мстительно пнув норовистого железного коня, сбросившего его на землю, Митя-Витя прихромал к калитке моего дома и опустился рядом на серую лавку. Сам он весь был точно такого же неопределенного цвета. Лишь полная бутылка водки маняще сверкала в его заскорузлой руке. Откуда и когда она была извлечена, я понятия не имел.

– Оп-ля, – воскликнул Митя-Витя. На лавке возле бутылки моментально возник мутноватый стакан. Ну как было не выпить с таким кудесником?

Поочередно выпили. Крякнули с полуминутным интервалом. Дружно захрустели своими половинками яблока.

– Как жизнь, дядя…итя? – вежливо спросил я, намеренно проглотив первую букву имени соседа.

– Я вообще-то с утра был Николаем, – невозмутимо сообщил он, любуясь на просвет водочными остатками в бутылке. – А жизнь моя все равно хреновая, Игорек. То майка короткая, то конец длинный. Все едино получаюсь я с голой жопой, как ни крути. Спасибо родному правительству. – Сосед смачно харкнул в пыль.

– А здоровье как? – не унимался я, поскольку ритуал распития бутылки на двоих подразумевал обязательную задушевную беседу.

Сдвинув очки на лоб, дядя Коля признался:

– Никак. Здоровье постоянно поправлять надо, а где ж таких деньжищ набраться?

Драгоценная микстура наполнила стакан, церемонно поднесенный к моему носу. Я справился и с этой порцией, но не так легко и красиво, как мой напарник. У того даже лицо не дрогнуло после употребления внутрь. Разве что взгляд печально затуманился, но это скорее всего было вызвано сознанием того прискорбного факта, что бутылки опустошаются быстро, а карманы пополняются медленно.

Я закурил, разогнал ладонью дымовую завесу перед собой и обнаружил, что дядя Коля искоса поглядывает на меня с таким видом, будто ему не терпится выдать какое-то пьяное откровение.

– Хочешь что-то спросить? – Я приподнял брови.

– Не-а, – откликнулся он. – Наоборот, сказать одну вещь хочу.

– Так говори.

Вместо этого дядя Коля все же действительно задал вопрос:

– Тебе убивать приходилось, Игорек? – Не успел я опровергнуть это предположение, как он сам же и заключил: – Приходилось… Эх, бля!

– С чего ты взял? – Мне было лень изображать удивление, а тем более возмущение.

– По глазам вижу, – буркнул дядя Коля. – У сынка моего точно такие же. Чечню прошел, Дагестан. Теперь днем в потолок глядит, а по ночам зубами скрежещет. Прямо волк в неволе. Места себе не находит… Так он священный долг перед Родиной выполнял, а ты зачем грех на душу взял?

Я вздрогнул от такой неожиданной прозорливости собеседника и тут же обозлился:

– Долг? Родина?.. Ты же сам на нее плевал, на Родину!

– Ни хрена подобного! – отрезал дядя Коля. – На Родину – нет, на правительство – да! Большая разница. Он встал и пошел прочь. Походка его была нетвердая, зато осанка на удивление прямая.

– Эй! – крикнул я удаляющейся спине. – Давай еще один пузырь возьмем. Я угощаю.

Дядя Коля замер как вкопанный. Медленно обернулся. Погрозил мне пальцем и сказал с искренностью смертельно пьяного человека:

– Завязывай с этим, Игорек. Погубишь ты себя.

– Водкой? – Насмешливая интонация далась мне с трудом.

– Кровью, – сурово уточнил дядя Коля, прежде чем пойти дальше.

Больше я его не окликал, молча смотрел вслед удаляющейся фигуре и думал: «Ему хорошо. Проспится – все позабудет. А я? Как быть мне с моими проклятущими воспоминаниями?»

Ответа не было. Да я на него и не надеялся.

3

Вера и Светочка вернулись с речки, когда я сидел перед экраном компьютера и тупо раскладывал пасьянс за пасьянсом, ни один из которых так и не сошелся.

– А папа опять играется, вместо того чтобы писать, – наябедничала Светочка замешкавшейся на веранде Вере.

– Я думаю, – возразил я. – Творю. Не то что некоторые праздношатающиеся лентяйки.

– Мы ничего не праздновали и не шатались, а рыбу ловили, – оскорбилась Светочка. – Вот!

Заглянув в продемонстрированный полиэтиленовый пакет, я высказал предположение, что вижу перед собой пиявок или головастиков, за что слаженный женский хор наградил меня возмущенной отповедью. Впрочем, морить меня в наказание голодом добытчицы не стали. Головастики, оказавшиеся плотвичками, угодили на сковороду. На столе появилась и более существенная снедь: хлеб, лук, помидоры, вчерашний суп. Я подумал, что, если когда-нибудь возьмусь описывать наш обед, обязательно добавлю котлеты или хотя бы колбасу, а суп заменю окрошкой со сметаной.

Оторвав у подгоревшей рыбешки голову, Вера отправила ее в рот целиком и, похрустев немного, осведомилась:

– Где был? Чем занимался?

– Гулял. – Я повертел в руках плотвичку величиной с палец, отложил ее подальше и вплотную занялся супом.

– С кем гулял? – Вера бросила на меня пристальный взгляд.

– Тихо сам с собою… Сцену одну обдумывал.

– Постельную небось?

– В такую жару? – Я негодующе фыркнул. – Нет уж, благодарю покорно. У меня, слава богу, по сюжету не секс наметился, а потасовка.

– Ага, – понимающе кивнула Вера. – Поэтому у тебя кулаки и сбиты, да?

Машинально бросив взгляд на поврежденные костяшки пальцев, я уткнулся в тарелку. Иногда мне хотелось назвать жену Веркой, как в ту пору, когда она предпочитала имидж язвительной стервы.

Светочка посмотрела-посмотрела на нас и решила встать на мою сторону.

– А кое-кто опять голышом купался, – доложила она, готовя плацдарм для моего ответного наступления.

– Ты тоже, – напомнила Вера.

– Я маленькая!

– Вот именно. Маленькая, а туда же. Рано тебе еще голой задницей сверкать. Постыдилась бы.

Потрясенная таким парадоксальным выводом, Светочка выронила надкушенный помидор. Одержав первую маленькую победу, Вера взялась за меня, сверля мою переносицу взглядом своих прозрачных глаз.

– Ну, что случилось, Игорь? – спросила она. – Выкладывай начистоту.

– Ничего не случилось. – Я сделал вид, что всецело поглощен изучением содержимого своей тарелки. Супа в ней осталось самая малость, так что выглядело это не слишком убедительно.

– А по какому поводу выпивал? – не унималась Вера.

– Просто так. От скуки.

– Очень мило! От скуки выпил, потом помолотил немного кулаками в стену, да? – Заметив, что я собираюсь отмалчиваться, Вера сузила глаза и поставила диагноз: – Алкоголизм плюс буйное помешательство на этой почве. Светик, сходи, пожалуйста, на веранду и спрячь топор подальше.

Моя дочь, только что поднявшая помидор со стола, уронила его снова, на этот раз на пол.

– Зачем? – испуганно спросила она.

– Тетя Вера шутит. – Я погладил Светочку по шелковистым волосам. – Не обращай внимания.

– Я тебе не фикус в кадке, чтобы не обращать на меня внимания! – Голос Веры прозвучал значительно громче, чем перезвон вилки, которую она запустила в стену за моей спиной. Ее губы дрожали, как будто она недавно искупалась не в Пахре, а в Ледовитом океане. – Что происходит, Игорь? Зачем ты темнишь? Неужели я не заслуживаю права знать правду?

Глянув через плечо на вилку, я выцедил последнюю ложку супа, дожевал хлеб и спокойно сказал:

– Ремня ты заслуживаешь. Однажды я тебя пожалел, а теперь это выходит боком.

Трах-тарарах! Следующим метательным снарядом стала пустая кастрюля. Вера швырнула ее об пол с такой силой, что крышка еще добрую минуту раскручивалась посреди комнаты, вообразив себя юлой. Но я и моя дочь давно вышли из того возраста, когда это кажется забавным. Тоном, ровным, как натянутая струна, я сказал притихшей Светочке:

– Это называется истерикой. Напои тетю Веру холодной водичкой.

– Да ну вас! – Дочь решительно выбралась из-за стола, укоризненно посмотрела на нас обоих и покачала головой. – И как вам только не стыдно! Хуже маленьких, честное слово!

С этими словами она направилась к выходу, звучно впечатывая босые пятки в половицы.

– Ты куда? – осведомился.

– Гулять. А то наберусь у вас плохих привычек. – Пестрое платьице исчезло за дверью.

Как же она повзрослела, подумал я с грустной нежностью. Еще года три назад ее прощальная фраза прозвучала бы совсем по-детски: «пьохие пьивычки». А теперь она топает пятками и показывает характер. Скоро превратится в настоящую маленькую леди и тоже примется громыхать посудой.

– Игорь. – Верин голос прозвучал виновато, но не настолько, чтобы немедленно одаривать ее смягчившимся взглядом.

– Что? – Я уставился в маленькое окошко, выходящее в палисадник.

– Давай поговорим спокойно.

– Давай, – согласился я. – Я буду бить тарелки, которые стоят на столе, а ты возьми себе чистые из шкафчика. Хороший у нас разговор получится. Задушевный.

Вера подобрала разбросанные по полу предметы, помялась смущенно и выдавила из себя почти беззвучное:

– Извини. Просто я чувствую, что что-то произошло, и…

– Ничего особенного не произошло, – перебил я ее. – Так, ерунда. Поцапался с местной шпаной.

– И все? – На Верином лице промелькнуло явное облегчение.

– И все, – подтвердил я кивком. – Но… – Озвучив свою паузу дробным перестуком пальцев по столу, я неохотно продолжил: – Нам лучше отсюда уехать. На Подольске свет клином не сошелся.

– Ясно, – сказала Вера упавшим голосом. – Все начинается сначала? Опять гонки на выживание? – В ее голосе не прозвучало ни малейшей надежды на отрицательный ответ, а подтверждение своим опасениям она боялась услышать.

Поэтому я промолчал.

На стенах комнаты висели десятки черно-белых фотографий абсолютно чужих нам людей. Застывшие взгляды, ни тени улыбки на серых лицах. Вера казалась одним из этих унылых портретов.

– Пойдем, – ласково шепнул я, обогнув стол, чтобы взять ее за руку.

Она не поинтересовалась, куда я ее веду. Единственным местом в доме, где можно было укрыться летом от дневной духоты и не вовремя возвратившейся Светочки, был для нас погреб. Подпольный секс стал нашей доброй традицией, матрас, расстеленный на холодном земляном полу, – брачным ложем. Чисто спартанский комфорт. Зато из погреба мы ни разу не выбирались вспотевшими.

Откинулась крышка люка, открывая зияющий черный квадрат. Визгливо пропели под нашими ногами ступени деревянной лестницы. В таинственном полумраке вспорхнула огромной бабочкой футболка Веры, заменявшая ей платье.

Стоило мне лишь поддеть ладонями половинки Вериной попки, как она послушно привстала на цыпочки, словно желала сравняться со мной ростом. Я же, наоборот, слегка присел, оказавшись при этом даже ниже ее. А когда я снова выпрямился, Веру подбросило вверх. Она то приподнималась, то снова опускалась, повинуясь моим размеренным движениям. Ее ноги переплелись за моей спиной, а руки крепко-накрепко обхватили мою шею. Точно так же она цеплялась бы за ствол дерева, раскачиваемого ураганным ветром. Даже глаза зажмурила, чтобы избежать головокружения.

– Замри, – попросил я, когда почувствовал, что мы взяли слишком уж бурный темп.

– Фигушки! – Вера энергично запрыгала на мне, как бы пробуя на прочность сук, на котором сидела. Выражение ее физиономии было при этом азартным и мстительным одновременно.

Она явно решила со мной поквитаться за нежелание поговорить начистоту. Стоило мне лишь согласиться на предложенный ею ритм и заторопиться приблизить тот самый миг, который я только что оттягивал, как Вера обвисла на мне, безвольно болтаясь на моей шее. Впечатление было такое, что ее внезапно сморил сон. Я попытался усердствовать за двоих, но с равным успехом можно было тормошить любой из мешков картошки, наваленных в дальнем конце погреба.

– Что случилось? – пропыхтел я, прислонив Веру к деревянному стеллажу, чтобы частично уменьшить свою нагрузку.

– Ничего не случилось. – Она продолжала оставаться безучастным балластом. – Между прочим, я наш недавний разговор цитирую. Только теперь мы поменялись ролями.

– Ага! – понимающе воскликнул я, валясь вместе с Верой на матрас, который до этого топтал ногами.

4

Смотавшись на почту, я приобрел местную газетенку, выискал в ней нужное объявление и заказал по телефону на завтра грузовую «Газель», которая должна была увезти все мое семейство и наш небогатый скарб в неизвестном направлении. Конечного пункта маршрута не знал пока даже я сам, так что за полную секретность поездки можно было совершенно не опасаться.



На сборы нам требовалось максимум полтора часа. Если даже вычесть из остающегося времени сон, то все равно этого томительного времени оставалось так много, что его хотелось поскорее убить любым доступным мне способом.

Из возможных в Подольске видов культурного досуга в моем распоряжении имелось ровно два. Литература и телевидение.

Нашу домашнюю библиотеку можно было считать подобранной со вкусом. По десять экземпляров моих обеих опубликованных книг, это раз. Затем распадающийся томик Стивена Кинга, который был приобретен еще на курганском вокзале, и кипа детских комиксов, привезенных мною Светочке из Москвы. Вера довольствовалась пухлыми «Космополитенами», в которых каждый раз открывала для себя что-нибудь новое и полезное: то рецепт запеканки из папайи в кокосовом молоке, то расценки средиземноморских курортов. От прежних хозяев осталась подборка журналов «Огонек» двадцатилетней давности, «Энциклопедия домашнего быта» и Библия, начинающаяся с 78-й страницы.

Я попросил Веру включить портативный телевизор, погнутая антенна которого исправно ловила все столичные программы. Как раз подводились итоги новостей за неделю. Благообразный мужчина с пшеничными английскими усиками на чересчур крупном лице посмотрел мне в глаза поверх явно мешающих ему очков и доверительно предложил:

– Давайте поразмышляем вместе… Можно ли… э-э… считать участившиеся нападки правоохранительных органов на частный бизнес цепью трагических случайностей? Что это: ряд недоразумений или… э-э… все же новая политика государства? Если предположить последнее, то не приведет ли такой курс к полному крушению… э-э… выстраданных народом идеалов?..

Прежде чем задать очередной вопрос, мужчина старательно пережевывал собственные губы вместе с усами. От этого казалось, что в паузах он обдумывает, как бы половчее соврать. Размышлять с ним вместе мне абсолютно не хотелось. Астрологический вещун Павел Глоба и то вызывал у меня больше доверия.

– Скучаешь? – осведомилась Вера, временно прекратив месить тесто на столе, который являлся для нас кухонным и обеденным одновременно.

На моей памяти это была ее вторая кулинарная попытка подобного рода. То, что получилось у Веры в прошлый раз, не пожелала есть даже приблудная кошка Дашка. Но Вера упрямо именовала сие подгоревшее безобразие кулебякой, потому что под таким названием оно, видите ли, проходило в домашней энциклопедии.

Руки надо повыдергивать сочинителям этих идиотских рецептов, подумал я и протяжно зевнул.

Пришла Светочка. Но выглядела она так непривычно, что меня будто холодной водой окатили, затем встряхнули и резко поставили на ноги.

– Что с тобой? – крикнул я, пересекая комнату в два прыжка. – Тебя обидели?

Я крепко держал ее за поникшие плечи, не позволяя отвернуться для того, чтобы спрятать навернувшиеся на глаза слезы.

– Нет, – прошептала Светочка, – меня не обидели. Только испугали очень.

– Кто? – Короткий вопрос еле протиснулся сквозь мое сдавленное горло.

– Дядя один. – Она прерывисто вздохнула. – Сам лысый совсем, а борода, как у разбойника. И вся щека исцарапана.

Душман, сообразил я, метнувшись к двери. Светочкин голосок остановил меня на пороге:

– Его там нет. Он велел передать записку, а сам сел в машину и уехал. – Новый вздох сотряс худенькую фигурку моей дочери.

– Где записка? – спросил я. – Давай ее сюда.

Эмоции, переполнявшие меня, внезапно куда-то подевались. В моей душе сделалось пусто, как в шарике, из которого выпустили воздух. Как в свежевырытой могиле, которая еще только ждет свой гроб.

Расправляя перед глазами лист бумаги, я слышал над ухом встревоженное дыхание Веры и едва сдерживал желание поддеть ее подбородок плечом. На листе виднелись следы многократных сгибов, как будто послание специально готовилось таким образом, чтобы оно могло уместиться в маленькой детской ладошке. Текст был набран четким компьютерным шрифтом и отпечатан на лазерном принтере.

«Бодров! Выйдешь на улицу в 21.00 и сядешь в машину, которая будет тебя ждать. До встречи».

– Прямо-таки послание Фантомаса, – прокомментировал я прочитанное, надеясь, что голос мой беззаботен и ироничен. – Просто обхохочешься! – Вспомнив, как проделывал это зеленолицый злодей из древнего французского фильма, я размеренно произнес: – Ха, ха, ха!

– Кто такой Фантомас? – спросили Вера и Света в один голос. Они обе были из другой эпохи, где ничего страшнее кариеса и несвежего дыхания не наблюдалось.

– Это такой импортный Карабас-Барабас, – пояснил я, обращаясь в основном к дочери, глазенки которой блестели уже не от слез, а от проснувшегося любопытства.

– А Карабас кто?

Ну да, имя этого персонажа тоже был для Светочки пустым звуком. Былые сказочные герои давно повымирали, как мамонты. Детворе осталось восторгаться кретинскими шуточками Бивеса и Батхеда, методично гонять по экранам 16-битных героев да мечтать, что однажды они все поголовно станут маленькими принцами или принцессами шоу-бизнеса. Все это машинально пронеслось в моей голове, но ответ я так и не успел придумать, потому что в глаза мне вдруг бросилась одна деталь, которую я до этого не заметил.

Толстая прозрачная леска слегка зеленоватого оттенка, способная выдержать на весу стокилограммового сома. Она была завязана в петлю, только узел соорудили не скользящий, а затянули его намертво. Петля охватывала тоненькую шею Светочки. Свободный конец свисал за ее спиной до самого пола.

– Дай нож, – велел я Вере и только потом обратился к дочери: – Откуда у тебя это украшение?

– Тот бородатый дядя сначала дал мне записку, а потом надел на меня эту гадость. – Светочка с трудом втиснула палец между леской и горлом, подергала и призналась: – Никак не развязывается. Я старалась-старалась…

– Убери руку, – попросил я. Лишь когда лезвие ножа осторожно перерезало леску, я задышал полной грудью, словно до этого удавка находилась на моей собственной шее. Впрочем, когда я заговорил снова, голос мой звучал немного искаженно: – Этот бородатый дядя, этот… – С трудом проглотив эпитеты, которые так и просились на мой язык, я закончил: – Он что-нибудь передал мне на словах?

– Да! – оживилась Светочка. – Вспомнила! Если ты заупрямишься, меня подвесят на точно такой же леске. И предупредил, что петля отрежет мою славную головку. Разве такое может быть, папа?

Меня словно железным ломом в сердце саданули. Пока я безмолвно хватал ртом загустевший воздух, на помощь пришла Вера.

– Больше слушай всяких больных идиотов! – презрительно воскликнула она, увлекая Светочку к столу. – И не надейся, что из-за подобной ерунды я позволю тебе отлынивать от работы. Сейчас я займусь начинкой, а ты – тестом.

Вера всегда была твердо убеждена в том, что сюсюканье и всякие телячьи нежности только ослабляют людей, мешают им собраться в моменты опасности. Вот и ко мне она обратилась тоном, в котором трудно было заподозрить сочувствие:

– Ты поедешь?

Светочка гремела умывальником на веранде, разыгрывать перед ней невозмутимость и спокойствие пока что не было никакой необходимости, поэтому я мрачно процедил:

– Куда я денусь?

– Может быть, мы все-таки успеем скрыться?

Я посмотрел на валяющуюся у моих ног леску и медленно покачал головой:

– От таких приглашений не отказываются, Вера.

– Я бы поехала с тобой, – сказала она, – но ведь ты скажешь, что мне придется позаботиться о Светочке, да?

– Да. Считай, что уже сказал.

Повернувшись к Вере спиной, я отправился в соседнюю комнату, куда никто из нас обычно не заходил. В ней умерла хозяйка дома, и здесь всегда было темно и прохладно из-за наглухо зашторенных окон. В полумраке призрачно белела горка подушек, ни на одну из которых я не решился бы положить голову. В углу таинственно мерцали кустарные оклады дешевых иконок.

Я выбрал среди репродукций изображение Христа. Темный лик, пронзительный взгляд, маленький рот, незнакомый с улыбкой. У такого – сурового и отчужденного – невозможно было просить помощи и защиты. Оставалось уповать только на себя самого. Вернувшись в гостиную, я нацепил на запястье браслет часов, сунул в рот сигарету и приготовился ждать. Со стороны мое состояние походило на дрему. Но я никому бы не пожелал узнать то, что творилось в моей душе или виделось мне под сомкнутыми веками.

Глава 2

1

За всю дорогу мы не обменялись ни единым словечком – я и Душман. Он пялился на освещенную галогенными фарами дорогу, я в основном любовался его затылком, мысленно нанося по нему удары самыми разнообразными предметами, как тупыми, так и острыми. Наверное, он чувствовал мой убийственный взгляд, но петля, витающая над головой дочурки, связывала мне руки. Поэтому-то и надсмотрщиков ко мне не приставили. Я сам лез в пекло, как это водится на Руси. Добровольно и с песнями.

Езда по шоссе заняла около получаса. Потом начались окольные пути. Темный лес, не менее темные поселки. Каждый раз, когда мы выбирались на открытое пространство, ночное небо слева от меня наливалось болезненным румянцем. Это сверкала-переливалась миллионами огней невидимая Москва.

– Подъезжаем, – соизволил вымолвить Душман. Он произнес это таким торжественным тоном, словно намеревался показать мне все семь чудес света сразу.

Благоговение меня не охватило. Кем бы ни был человек, столь настойчиво желавший пообщаться со мной, я его заранее ненавидел. И не ожидал ничего хорошего от нашей встречи.

Финишная прямая оказалась заасфальтированной настолько скверно, что машину начало подбрасывать, как легкую байдарку на стремнине. Вскоре фары выхватили из темноты бесконечную ограду, увенчанную колючей проволокой. Очень похожие плиты мне доводилось видеть на взлетных полосах аэродромов. Только здешние торчали вертикально. Колония строгого режима? Я подозревал, что это так и есть, пока перед нами не открылись самые обычные на вид железные ворота. Охраняли их не представители доблестных внутренних войск, а двое молоденьких парнишек совершенно не бандитской наружности, хотя и коротко стриженные. Оба в оливковых рубахах с декоративными погончиками и нагрудными карманами, у каждого по черной повязке на рукаве. Если здесь объявлен траур, подумал я, то мое настроение придется очень кстати.

Когда машина проезжала мимо часовых, они синхронно вскинули руки, точно намеревались помахать нам вслед. Насколько я успел заметить, вооружены они были только дубинками, но первое впечатление часто бывает обманчивым.

Вдоль подъездной дорожки, выложенной розоватой плиткой, тянулся низкий кустарник, выглядевший таким ровным, как будто его обработали гигантской бритвой. В сочетании с вытоптанной, как на пастбище, травой такое усердие садовников выглядело по меньшей мере странным.

Трехэтажный дом, к которому доставил меня Душман, ничем не напоминал особняк в новорусском стиле. Длинный, приземистый, серый, он больше всего смахивал на барак или казарму. Над входом болталось черное полотнище, освещенное специальным прожектором. Надо было досмотреть новости до конца, подумал я. В стране объявлен всеобщий траур, а я ничего не знаю.

– Кого оплакиваем? – спросил я Душмана. Не то чтобы я сильно стремился установить с ним контакт. Просто неизвестность терзала меня все сильней, а лучший способ скрыть свою тревогу и страх – куражиться как ни в чем не бывало.

– Совсем тупой? – грубо осведомился он, перехватив мой заинтересованный взгляд. – Это не флаг, а знамя, разве не видишь?

– Теперь вижу, – согласился я, выбравшись из машины. – Тут обосновались пираты?

– Придержи язык и передвигай ногами. – Душман, похоже обиделся. Он даже занес руку, намереваясь подтолкнуть вперед, но встретился с моим взглядом и передумал. – Шагай! – этим окриком он и ограничился.

Я широко улыбнулся, сделал приглашающий жест и распорядился:

– Прошу следовать за мной.

Душману невольно пришлось подчиниться. То ли от его негодующего сопения, то ли от порыва теплого ветерка, но стяг ожил и лениво развернулся во всей своей мрачной красе. Присмотревшись к нему повнимательнее, я действительно не обнаружил на полотнище ни малейших признаков черепа с перекрещенными костями. Возьмите «Черный квадрат» Малевича, наложите на него рубиновую звезду, перечеркнутую сдвоенной эсэсовской молнией, и вы получите представление о потрясном шедевре, открывшемся моему взору.

Мне вдруг почудилось, что я нахожусь среди декораций к музыкальному клипу какой-нибудь фашиствующей группы типа «Рамштайн». Но не подъем от этого я испытал, а уныние. Тем более что до сих пор оставалось загадкой, какая роль будет отведена здесь лично мне.

Нас запустили в дом, и освещение внутри оказалось настолько скудным, что мне даже не пришлось щуриться после ночного путешествия. Щекастого ублюдка с мафиозными усиками я опознал сразу, хотя он стоял в дальнем конце помещения и был переодет в одежду, более приличествующую взрослому мужчине, чем пляжные шлепанцы, великоватые шорты и попугаистая рубаха навыпуск. Теперь этот тип развесил свои щеки поверх стоячего воротника оливкового френча, а под брюками нормальной длины угадывались ботинки изящного фасона. Черной повязке на его рукаве я уже не удивился. Точно такая же красовалась на предплечье привратника, отворившего передо мной дверь.

Повысив голос, чтобы быть хорошо услышанным и правильно понятым, я сказал с упреком:

– Надо было предупредить меня, что у вас намечается бал-маскарад. Я хотя бы лицо размалевал.

– Об этом не беспокойся, Бодров, – плотоядно ухмыльнулся Душман. – Будешь выпендриваться, тебя так разукрасят, что родная дочь не узнает. – Улыбчиво оскалив все свои резцы с клыками, он уточнил: – В морге.

Напоминание о Светочке отбило у меня всякую охоту шутить. Будь у меня уверенность в том, что в случае моей безвременной кончины жену и дочурку оставят в покое, кое-кому из присутствующих не сносить головы – лысой, как бильярдный шар.

– Кто здесь назначил мне свидание? – спросил я, неспешно направляясь к щекастому знакомцу.

В этом помещении, слишком просторном для прихожей и чересчур убогом для холла, явственно пованивало какой-то дезинфекционной гадостью.

Душман двинулся было за мной, но щекастый жестом отослал его обратно. Меня же он удостоил целого монолога:

– Вот и свиделись, Бодров. Не стоило утром Ваньку валять. Человек, который пожелал с тобой встретиться, умеет настоять на своем. Я его личный секретарь. Можешь называть меня Германом Юрьевичем…

– Очень приятно, Геша, – дружелюбно сказал я.

– Герман Юрьевич. – Во время этого уточнения голос и щеки моего собеседника возмущенно дрогнули.

– Конечно, Геша. – Я понимающе кивнул. – Тебя зовут Германом Юрьевичем. А кто твой хозяин, Геша? Только не говори, что это граф Дракула собственной персоной. Я не захватил валидол.

Щекастое лицо цвета бордо недовольно смялось да так и не разгладилось до конца нашего разговора. Незнакомый мне папа Юра воспитал странного сына. Не более грозного, чем земляной червь, но злобного, как кобра. И шипеть он умел громче проколотой шины:

– Послуш-шай, мразь! Прекращ-щай корчить из себя шшута горохового! Здесь и не такие герои привыкают передвигаться на коленях. Не забывай, как и почему ты оказался здесь.

– Я все помню, Геша. – От моей улыбки не осталось и следа. – А если ты еще раз вздумаешь угрожать мне, то сначала позвони домой. У тебя есть жена?

– Есть, а что? – Он растерялся. – Почему это я должен ей звонить?

– Чтобы предупредить: мол, дорогая, явлюсь я к ужину поздно, месяца через полтора, не раньше. Весь загипсованный.

Я не боялся расправы над собой. Страх за Светочку был сильнее, чем чувство самосохранения. Геша, лишенный мною отчества и апломба, почувствовал мою отчаянную решимость, догадался, что обламывать меня не время и не место. Пару секунд он задумчиво глядел куда-то поверх моей головы, явно испытывая искушение кликнуть здешнее траурное воинство на подмогу, но благоразумие взяло в нем верх. Хозяин наверняка не отдавал приказа калечить меня или убивать. Для этого вовсе не обязательно было вытаскивать меня из Подольска. А раз так, то я находился в полной безопасности до того момента, пока я буду представлять для него интерес. И тут моя дерзость могла сослужить мне хорошую службу. Странно, но факт: хозяева ненавидят своих особо усердных жополизов и обожают, когда их ставят на место.

– Нехорошо ты себя ведешь, Бодров. – Геша перестал налегать на шипящие и попытался закусить свои усики, хотя для этого нужно было либо отрастить их подлиннее, либо вывихнуть нижнюю челюсть. – Тебя пригласили в гости, а ты хамишь. Так дела не делаются… Ладно, иди за мной. Босс пока занят, но ты можешь понадобиться ему в любую минуту, а он не любит ждать.

– Как все-таки зовут твоего нетерпеливого босса? – поинтересовался я, послушно совершая восхождение по узкой крутой лестнице с громыхающими металлическими ступенями.

– Обращайся к нему по имени-отчеству, – поучал меня на ходу Геша, уже смирившийся с тем, что для меня он никакой не Юрьевич и не станет им никогда. – Владимир Феликсович. Фамилия у всех на слуху: Дубов.

– Известная личность, – согласился я, когда мы пересчитали ногами все ступени и очутились в торце третьего этажа. А здесь не удержался от ехидного уточнения: – В далеком прошлом.

– В ближайшем будущем тоже, – напыщенно заявил мой провожатый, вызвав у меня скептический смешок. Вход в длинный коридор преграждали две очередные оливковые рубашки с черными повязками. Для посетителей был оборудован специальный закуток, обозначенный явно не декоративной решеткой. Здесь Геша устроил меня в кресле за низеньким столиком, а сам поспешил куда-то с докладом.

Разглядывать потолок или молчаливую парочку почти идентичных истуканов мне наскучило уже через пять секунд. Зато на столике обнаружилось два журнала: один шведский, с лоснящимся женским влагалищем чуть ли не на всю обложку, а другой отечественный, с вдохновенным ликом Дубова, потрясающего кулаком. Справедливости ради должен заметить, что вторую фотографию я разглядывал с большим удовольствием, чем первую.

Звучная фамилия и самодовольная физиономия Дубова одно время являлись такой же обязательной частью политической жизни, как выход клоуна на цирковую арену. Задиристый, здоровенный, с кудрявой седой шевелюрой, он был у всех на виду, вездесущий и неутомимый. Вечно с кем-то спорил, скандалил, сыпал в микрофон непарламентскими выражениями, пылко противоречил своим оппонентам и самому себе. Каждое его появление на телеэкране было интригующим, потому что никто никогда не знал, чего ожидать от Дубова в следующий момент: плевка в нацеленный на него объектив или проникновенного обещания честно распределить свои капиталы между всеми соотечественниками без исключения – по 27 центов на рыло. Президенту он готов был выделить целый доллар. А коммунистам однажды посулил добавку в виде бесплатного погребения, если они дружно повесятся на фонарных столбах.

Хулиганил Дубов на политическом небосклоне несколько лет подряд, но, потерпев разгромное поражение в очередном избирательном марафоне, неожиданно сошел с дистанции и вот уже года три-четыре как сквозь землю провалился вместе со своей партией. Как же она называлась? Помнится, аббревиатура всегда казалась мне забавной.

– ДСП? – пробормотал я, мучительно хмуря лоб. – ГСМ? ЛСД?

– Не стоит себя утруждать, – усмехнулся неслышно возвратившийся Геша. – Владимир Феликсович партию давным-давно реорганизовал и переименовал. Пэ-Эр – так она называется теперь. Всего две буквы, Бодров. Думаю, тебе это будет несложно запомнить. – При этом он посмотрел на меня так, словно сильно сомневался в моих умственных способностях.

– Пэ-Эр? – переспросил я. – Насчет «П» мне все ясно, вот она. – Я ткнул пальцем прямехонько в щель, зияющую на обложке порнографического издания. – А что означает «Р»? Расширенная? Или, может быть, рабочая?

Геша поморщился, словно его заставили понюхать что-то непотребное, и сухо сказал:

– Новая партия Дубова носит название «Патриот России». Не забывай, что он является ее лидером и его могут оскорбить твои идиотские каламбуры. Тебя проводят к нему через… – он сверился со своими часами, – …сорок минут.

– И какая программа намечается потом?

– Это зависит от твоего поведения. Мы увидимся снова в любом случае. – Геша мечтательно улыбнулся, прежде чем добавить: – Знаешь, Бодров, я очень надеюсь, что боссу ты не понравишься точно так же, как не нравишься мне.

С этой светлой мечтой он удалился, но меня еще некоторое время не покидало ощущение, что я выслушал не человеческую речь, а зловещее завывание ветра в трубе.

2

Мое вынужденное одиночество скрасил молодой душой человек, почти сорокалетний возраст которого компенсировался бейсболкой, лихо развернутой козырьком назад, и легкомысленными очечками с оранжевыми стеклами. Под его джинсовой безрукавкой угадывалась пухлая безволосая грудь. Когда подобной обзаводятся десятилетние девочки, одноклассники начинают запускать им за пазуху нетерпеливые руки.

Вначале я принял его за такого же посетителя, как я сам, но по поведению подобравшихся охранников догадался, что вижу перед собой человека, не последнего в этом доме. Развалиться на диване с такой вальяжностью не сумела бы даже дорогая шлюха или дешевая поп-звезда.

Не обращая на меня никакого внимания, незнакомец с остервенением поскреб джинсы между ногами, прихватил со стола шведский журнальчик и вновь откинулся назад. По мере того как до него доходило, что именно красуется перед самым его носом, зрачки за оранжевыми стеклышками постепенно темнели и расширялись. Я уж решил, что этот тип опять примется чесать свою промежность и не успокоится, пока там не пройдет зуд, но в это мгновение журнал трескуче разорвался на две половины, и они разлетелись в диаметрально противоположных направлениях. Для этого возмущенному незнакомцу было достаточно взмахнуть руками, как крыльями. Получилось очень похоже на индюка, которому поддали ногой под зад.

– Кто выложил на стол эту гадость?! – пронзительно заверещал он.

Можно было предположить, что вопрос адресован мне, но на него откликнулся один из охранников:

– Ваш отец распорядился. Сказал, что людей интересуют только деньги, секс и политика.

– Да? – вздорно осведомился блюститель нравственности. – Где же тогда деньги?

– Там лежали сто долларов, – проинформировал его охранник. – Спер кто-то.

– А вы здесь для чего поставлены? Мух ловить? – Не дождавшись в ответ ничего, кроме сконфуженного молчания, он подозрительно глянул на меня. Нетрудно было догадаться, что я вижу перед собой родного отпрыска Дубова. Те же вызывающие замашки, та же непокорная кудлатость волос. Его отчество не вызывало ни малейшего сомнения – Владимирович. А имя папаша наверняка подобрал ему редкое и звучное.

Словно прочитав мои мысли, Дубов-младший представился:

– Я Марк. – Произнесено это было с таким апломбом, как если бы передо мной находился сам римский император Марк Аврелий, только что дописавший свой философский трактат «Наедине с собой».

Мне не оставалось ничего другого, как чистосердечно признаться:

– А я Игорь.

– Да знаю я. – Марк пренебрежительно отмахнулся. – Знаю, кто ты такой и зачем находишься здесь.

– Я бы тоже не прочь выяснить, зачем меня пригласили. Может, просветишь темного? – Я «тыкнул» ему с такой непринужденностью, словно мы вместе выпестовали не одно стадо свиней, но он даже глазом не моргнул за своими оранжевыми стекляшками.

– Тебя не пригласили, а доставили, Бодров. – Резкий голос Марка по тембру мало отличался от того, каким любят изъясняться сварливые бабы. От этого его ремарка прозвучала особенно раздражающе. Лучше бы он просто поводил вилкой по стеклу.

– Пусть доставили. – Не желая затевать беспредметный спор, я согласно наклонил голову. – Но с какой целью?

– Ты ведь писатель, – напомнил мне Марк, заметно смягчившийся от подчеркнутого внимания к своей персоне. При этом он развалился на диване еще вольготнее. Если бы он съехал еще хотя бы на пару сантиметров ниже, его поза перестала бы считаться сидячей. Вот в ней он и удосужился довести свою мысль до конца: – У тебя должно быть хорошо развитое воображение, не так ли, Бодров?

Я только развел руками. Мол, мое воображение не может сравниться с твоей прозорливостью.

Валяй, Марк, выкладывай все начистоту, потребовал я мысленно. Не томи меня, Марк. Я должен быть в курсе событий, чтобы выбрать правильную линию поведения при знакомстве с твоим папашей.

– Пересядь сюда. – Он похлопал рукой по кожаной обивке дивана.

Решил со мной посекретничать? Я встал и, перехватив адресованный мне взгляд, неожиданно понял, что имеют в виду женщины, когда говорят о развратных типах, раздевающих их глазами. Марк откровенно пялился на ширинку моих джинсов, он даже очкам позволил соскользнуть на кончик носа, чтобы исключить какой-либо оптический обман. Рука, указавшая мне место посадки, оставалась на прежнем месте, как бы приглашая умостить зад прямо на нее. Вовремя сориентировавшись, я достал из тесных карманов пачку сигарет, зажигалку и снова опустился в кресло.

Марк раздраженно убрал руку, положил ее на свое колено, а потом и вовсе забросил за голову. Я настороженно наблюдал за перемещениями его конечности. Будь это гремучая змея, я и то чувствовал бы себя в большей безопасности. А на месте Дубова я прятал бы такого сына в погребе с картошкой, вместо того чтобы позволять ему свободно разгуливать по дому среди молоденьких охранников.

– Ты что-то хотел мне сказать? – напомнил я, отгородившись от Марка дымовой завесой. Слабая на нее была надежда, но лучше такая преграда, чем совсем никакой.

– Мой отец серьезно болен, – изрек он с озабоченным видом.

Это ты серьезно болен, подумал я, а сам вежливо осведомился:

– Неужели? Надеюсь, у него не СПИД?

– Хуже. Значительно хуже. Мания величия плюс маразм в начальной стадии. Он перестал контролировать свои действия. Ведет себя как малое дитя.

Когда Марк удрученно причмокнул губами, он сам сделался похожим на перекормленного младенца, у которого отняли грудь. Впрочем, когда я вспомнил, что посасывает это создание отнюдь не материнское молочко, у меня пропало всякое желание умиляться.

Оглянувшись на охранников, старательно притворяющихся глухими, я понизил голос и спросил:

– Хочешь сказать, идея привезти меня сюда была бредом сумасшедшего?

– Не совсем. – Марк продолжал разговаривать громко, нимало не заботясь о посторонних ушах, развернутых в нашу сторону. – Отец вбил себе в голову, что человечество не может обойтись без его подробного жизнеописания. Две биографии уже опубликованы. Первая называется «Моя жизнь» и охватывает период до августовского путча. Вторая, «Наше дело правое», прославляет его, как мудрого вождя самой передовой партии на свете. – Марк презрительно скривился. – Пришел твой черед продолжать эту сагу, Бодров. Название отец заготовил: «Патриот России». Так что дело за малым. – Он ехидно захихикал.

Мне было не до смеха.

– Почему я? Какой из меня биограф? У меня плохая память на даты, имена, цифры…

– Отец содержит целую бригаду имиджмейкеров, они перелопатили все книги, изданные за последнее полугодие, и дружно решили, что твой стиль как нельзя лучше отвечает текущему моменту.

– Какому еще моменту? – пасмурно спросил я.

– Текущему, – терпеливо повторил Марк, словно имел дело с недоумком.

– Н-да? – Я кисло улыбнулся. – И в чем же особенность этого момента?

– А вот просмотри последнее отцовское интервью и поймешь, – предложил Марк, швырнув мне единственный журнал, оставшийся на столе.

Я раскрыл его на нужной странице и пробежался глазами по строчкам, пропуская репортерские вопросы. Взгляд выхватывал в тексте отрывочные фразы, а мозг укладывал их в осмысленную мозаичную картину.

…Не существует никакой чеченской проблемы, существует проблема производства напалма… Две-три новых Варфоломеевских ночи, и в России забудут, что такое терроризм, бандитизм и коммунизм… Пора возродить воинственный дух в крови славян… Твердая рука? Видите мой кулак?.. За мной сорок миллионов россиян. По остальным Израиль плачет… Родина в опасности! Пора создавать народные ополчения, как в сорок первом…


Ох и Дубов! Почище фюрера истерику закатил. Перед подобными откровениями так и напрашивался эпиграф: «Собака лает, ветер носит». Закрыв журнал, я метнул его на столик и признался:

– Все это я уже слышал. Разве что тема народных ополчений звучит экстравагантно.

– Это не пустые слова, – возразил Марк. – В легионах «Патриота России» насчитывается уже до тысячи прекрасно обученных юношей.

Я обернулся на задравших носы охранников, с сомнением осмотрел их с головы до пят и деликатно заметил:

– Что ж, военные игры пойдут молодежи на пользу, особенно на свежем воздухе. Лично я тоже когда-то любил играть в солдатиков. Вполне естественное для мужчины увлечение, верно?

Вернув голову в исходное положение, я обнаружил, что Марк опять прожигает взглядом джинсы между моих ног. Вот почему он оставил мой последний вопрос без ответа. В детстве его наверняка интересовали куклы, а не солдатики.

Я закинул ногу за ногу, прикурил новую сигарету и постарался опять напустить побольше дымного тумана. Неохотно переместив взгляд с моей нижней половины на верхнюю, Марк поднялся с дивана и сделал знак следовать за ним. Я подчинился, надеясь, что намечается не совместный поход в сауну. К моему величайшему облегчению, мы остановились на лестничной площадке, на самом краю крутого спуска. Если бы Марк вздумал распускать здесь руки, он переломал бы их вместе с ногами, катясь кубарем вниз.

– Здесь нас никто не услышит, – сообщил он мне с таинственным видом.

Бросив взгляд на лестницу, я машинально прикинул, сколько шума наделает насильно спущенный по ней человек, но возражать не стал, а лишь кивнул с понимающим видом.

– Сегодня или завтра отец засадит тебя писать книгу и предоставит в твое распоряжение все необходимые материалы, – заговорил Марк. – Я должен иметь к ним доступ, но так, чтобы об этом не знала ни одна живая душа.

Я неуверенно покрутил головой.

– Все зависит от требований, которые будут мне выдвинуты. Если с меня возьмут клятву или подписку о неразглашении тайны, то разве я смогу нарушить слово? – воскликнул я с пафосом.

– Не юродствуй, Бодров. – Марк поморщился.

– Я серьезен, как председатель Центробанка, обещающий стабильность рублевого курса.

– Нет, ты юродствуешь, – упорствовал Марк. – Твоя обычная манера поведения, когда ты оказываешься в затруднительном положении. Я ведь читал твои книги, Бодров. Особенно внимательно ту, первую, в которой описаны реальные события.

– Чушь! – возразил я. – Классику нужно знать! – Прикрыв глаза, я начал цитировать наизусть: «Любые совпадения с реально существующими…»

– Отец навел справки, – перебил меня Марк. – Ты написал правду. Это одна из причин, по которой он остановил выбор на тебе… Хочешь три тысячи долларов, Бодров?

– А? – растерялся я. Концовка фразы прозвучала слишком уж неожиданно.

– Три тысячи долларов и полная конфиденциальность, – развил свою мысль Марк. – Соглашайся. Я ведь могу значительно облегчить твою жизнь, а могу и усложнить ее до крайности. Ну, что скажешь? Мы договорились?

Он ждал ответа так нетерпеливо, что пришлось мне выдавить из себя:

– М-м…

С равным успехом это могло означать и «да», и «нет» – вот в чем прелесть междометий. Впрочем, мычать мне больше не пришлось, потому что в следующий момент запыхавшийся охранник доложил, что доступ к телу вождя наконец открыт.

3

Вставшая на дыбы кобылица в кожаной сбруе – вот кого напоминала секретарша, представшая передо мной в приемной Дубова. В таком эротическом наряде да с плеткой-семихвосткой в руках ей бы заправскую садистку в борделе изображать, а не охранять покой спасителя нации. Я завертел головой по сторонам, заподозрив, что попал отнюдь не туда, куда собирался.

– Вас ждут, – напомнила двухметровая кобылица, улыбчиво оскалив зубы до самых десен.

Ее лицо при этом приобрело определенное сходство с лошадиным, но голос оказался певучим, ничуть не напоминающим ржание, которого от нее можно было ожидать. Непринужденно поправив левую грудь, норовящую выпрыгнуть из чашечки черного лифчика, она прошла мимо меня к двери кабинета, чтобы предупредительно открыть ее перед моим носом. Проводив взглядом ее грандиозные веснушчатые ягодицы, разделенные каким-то жалким шнурком, я подумал, что при виде таких пышных форм у неуравновешенного человека запросто могут пробудиться каннибальские инстинкты.

Несмотря на то что разминуться с выпяченными ягодицами мне удалось благополучно, в кабинет я ввалился с несколько очумелым видом, а получив приглашение присесть на стул, опустился на него лишь со второй попытки. Заметив мое состояние, единственный обитатель кабинета удовлетворенно хохотнул за своим столом:

– Впечатлений – море, а, писатель? Мне один умник-психолог порекомендовал эту шокотерапию. На мужиков действует безотказно. Валит наповал! До тебя был следователь из прокуратуры. Так он полное название своей должности забыл, когда в приемной попарился. Они же там все поголовно онанисты или импотенты…

Пока Дубов посвящал меня в тайны сексопатологии, я внимательно разглядывал его, не в силах избавиться от ощущения, что вижу перед собой телевизионное изображение, а не живого человека. Эта заносчиво выпяченная нижняя губа, эти буйные седые кудри, этот длинный нос, вылепленный так, чтобы его было удобно совать в каждую дырку… Казалось, вот-вот голос за кадром сообщит, что время прямого эфира истекло, и физиономия Дубова сменится рекламной заставкой.

Я даже не заметил, как он заговорил о другом, но когда он обратился ко мне с вопросом, был вынужден ляпнуть с самым идиотским видом:

– А?

– Хрен на! Спрашиваю: жрать хочешь? Могу предложить отличный ростбиф из оленины. С кровью. Пища настоящих мужчин.

Машинально воскресив в памяти голые ляжки секретарши, покрытые рябью веснушек, я помотал головой:

– Нет, спасибо. Я ужинал.

– Тогда как насчет пивка? Собственного производства, между прочим.

Пиво «Дубняк» я частенько видел в продаже, но так ни разу и не удосужился его попробовать. Взял однажды с прилавка бутылку с портретом однофамильца, глянул на содержимое и почему-то сильно засомневался, а надо ли его пить. Классические названия типа «Оболонь» или «Балтика» устраивали меня больше.

Я снова покачал головой и ненавязчиво напомнил:

– Время позднее. Если я не ошибаюсь, у вас есть ко мне какое-то дело. Крайне важное.

– С чего ты взял, что дело важное? – насупился Дубов. Напрасно он это сделал. И без того вид у него был то ли болезненный, то ли не очень трезвый.

Я пожал плечами:

– Из-за всяких пустяков никто не стал бы пугать до смерти восьмилетнюю девочку, верно?

Он помолчал, а потом ткнул большим пальцем через плечо и спросил:

– Видишь, что там, писатель?

Такую огромную и подробную карту Российской Федерации я созерцал лишь один раз в жизни, когда судьба случайно занесла меня в кабинет начальника железнодорожного управления. Та, которая занимала всю стену позади Дубова, была испещрена пометками непонятного назначения, разноцветными флажками и маленькими фотопортретами неизвестных мне лиц. Мне подумалось, что примерно так должна видеться Россия из кабинета директора ЦРУ, отслеживающего раскинутую агентурную сеть.

– Когда я спрашиваю, нужно отвечать, – прикрикнул Дубов. – Повторяю! Что находится за моей спиной?

– Карта, – сказал я, пожимая плечами. – Масштаб 1: 750 000.

– Болван! – с чувством произнес Дубов. – Какой же ты писатель? Воображения – ноль! Это же Российская империя! Великая и многострадальная держава. Оптом ее уже продали. Теперь торгуют в розницу. Сегодня она лишь на мне держится, на моем горбу!

В глубине души я сильно усомнился. Помимо кудрявых локонов, у этого человека не было ничего общего с атлантом. Вряд ли Всевышний рискнул доверить его покатым плечам столь ответственную и тяжелую ношу.

Поскольку свои мысли я оставил при себе, Дубов приписал мое молчание благоговейному согласию и возвысил голос еще на три четверти тона:

– Я не вправе жалеть каждую маленькую девочку! Я должен думать о всех сразу, о целом народе! – Его правая рука описала над столом такой порывистый и широкий жест, что едва не смахнула на пол бюст Гитлера, соседствовавший почему-то со статуэткой Будды. – Но я не жалею и себя самого. – Опять понизив голос до уровня доверительной интонации, он предложил: – Присмотрись-ка ко мне хорошенько… Как я выгляжу?

«Дерьмово!» – вот что сказал бы я, если бы вдруг решил по дурости, что от меня ждут искреннего ответа.

– Ну… в сравнении с годовалым бутузом из рекламы памперсов вы, конечно, проигрываете, – так дипломатично выразился я на самом деле.

– Именно! – Он одобрительно кивнул и выпятил губы так, словно намеревался послать мне воздушный поцелуй. – Ты первый сказал мне правду, вместо того чтобы подсластить горькую пилюлю. Молодец, писатель! Уважаю!

– Да любой, кто вас увидит, сразу догадается, что вы не с горного курорта вернулись, – поскромничал я.

– Нет! Даже самые близкие люди мне врут. Подлецы и лицемеры! По их словам, я хорошею с каждым днем. Цвету и пахну. Хотя на самом деле… – Он обреченно махнул рукой.

– Неужели так плохо со здоровьем? – вежливо поинтересовался я, позаботившись, чтобы в моем тоне не прозвучало ни одной радостной нотки.

– Хуже некуда. Все эти годы я работал на износ, и вот результат: рак желудка. Высокопарно выражаясь, аденокарцинома. – Дубов бросил на меня испытующий взгляд, явно опасаясь пропустить тот момент, когда я начну горестно заламывать руки, разрыдаюсь или брякнусь в обморок.

Я усидел. Разве что поерзал на стуле, принимая более удобную позу. С несколько разочарованным видом он спросил:

– Теперь ты догадываешься, зачем понадобился мне?

– Весьма смутно, – признался я. – Намечается что-то вроде предсмертной исповеди? В таком случае, честное слово, лучше бы вы обратились к священнику, а не к писателю.

– Юлишь! – Обогнув стол, он остановился напротив меня и вдруг заорал, обдав меня брызгами слюны и волной перегара: – Ты отлично знаешь, что от тебя требуется! Мой великовозрастный балбес все тебе выложил, пока вы строили друг другу глазки! О чем еще вы шушукались в укромном уголке?

Забросив ногу на ногу, я вынудил собеседника держаться на некотором расстоянии от подошвы своего запыленного башмака, после чего невозмутимо заметил:

– У вас неверная информация. Шушукаться приспичило Марку. Я просто слушал. Потом сказал ему, что в эти игры не играю, вот и все.

– Какие игры? – насторожился Дубов, сделавшись очень похожим на медведя, поднявшегося на дыбы.

– Те, – сказал я, – от которых у женщин дети рождаются, а у мужчин случается выпадение прямой кишки. Извините, но ваш сын только позорит известную фамилию.

Я внутренне напрягся, ожидая реакции собеседника. Учитывая его гонор и импульсивность, ошибка могла обойтись мне дорого. Но я попал в точку.

– Марк – законченный негодяй и подонок! – прошипел Дубов, размашисто направляясь к сервировочному столу на колесиках, уставленному по большей части разнообразными бутылками, а не тарелками. – Проклятый извращенец! Ни одних штанов не пропустит мимо себя!

Юбки его тоже могли бы заинтересовать, добавил я про себя, имея в виду те, которые носят бравые шотландцы, не боящиеся простатита.

Даже если бы я обладал способностью передавать мысли на расстоянии, Дубов все равно не сумел бы уловить ни одной. Слишком уж он был поглощен собственными идеями, требующими немедленного воплощения в жизнь. Жадно хлебнув из квадратной бутылки чего-то золотистого, он тут же приложился к другому горлышку, и, даю голову на отсечение, оттуда полился отнюдь не прохладительный напиток.

– Кха! – произнес он, а после небольшой паузы добавил: – Фу-ух!

Я сочувственно цокнул языком. Называется: поговорили.

От нечего делать я обвел взглядом кабинет. Главной его достопримечательностью являлась стена, увешанная сверху донизу изображениями Дубова в обществе всевозможных колоритных персонажей с узнаваемыми физиономиями. Вот он на футбольном поле среди основного состава «спартаковцев»… А вот за столом с самым лысым и усатым бардом страны… Над убитым лосем с живым батяней-комбатом отечественной попсы… Рука то на плече кубинского диктатора, то на талии российской примадонны, то вообще черт знает где, издали не разберешь. Брюхо чаще всего прикрыто клетчатыми или рябыми пиджаками свободного покроя. Взъерошенная голова стабильно выдвинута на передний план, но иногда торчит где-нибудь сбоку, как, например, на банкете по случаю президентской инаугурации.

Одного лишь снимка не хватало для полноты картины: Дубов в одиночку хлещет водку прямо из бутылки. Именно этим он занялся, когда наспех закусил уже выпитое. Потом, сбросив пиджак, расслабил узел яркого галстука, с наслаждением поводил головой из стороны в сторону и мечтательно произнес:

– Лучше бы Марк алкоголиком стал, чем гомиком.

– Конечно, вдвоем выпивать веселее, – согласился я.

– Не хами, писатель, не надо, – попросил Дубов размягчившимся баском и взгромоздился внушительным задом на обширный стол. – Мой непутевый сын – моя боль. Ты не способен понять. У тебя нет взрослых детей.

– Зато у меня есть дочь Светлана, – напомнил я ровным тоном. – Та самая, которой по вашему приказу накинули на шею петлю из лески.

Он недовольно скривился:

– Про петлю в первый раз слышу. Я только распорядился доставить тебя сюда, остальное меня не касается.

– А меня вот коснулось, – сказал я. – И сильно задело.

Дубов не обратил на мои слова внимания. У него началась та стадия опьянения, когда человек упивается собственным красноречием, а окружающих почти не слышит. Это было функционирование в передающем режиме с отключенным приемом. Односторонняя трансляция. Попробуйте как-нибудь поддержать разговор с автоответчиком, и вы поймете, что я имею в виду.

Послушав его примерно с минуту, я пришел к выводу, что излияния Дубова чем-то напоминают неудержимый жидкий понос.

– Марк – полное дерьмо, – вещал он. – А его жена – настоящая засранка. Славная получилась пара. Не разлей вода.

– Жена? – Я чуть не поперхнулся сигаретным дымом.

– «Мисс Столица» не помню какого года. Зовет себя Натали, а на самом деле просто беспородная шавка из Кацапетовки. Тварь редкостная. Жадная и расчетливая сука. Скоро выгоню ее к чертовой матери. Пошла вон! На все четыре стороны!

Пока Дубов распинался перед отсутствующей Натали, я попытался представить себе дражайшую половину Марка. Вместо русской красавицы получался некто азиатской наружности, с волосатой грудью и развитой мускулатурой.

– Ваш сын… бисексуал? – осторожно предположил я.

– Он просто паскудный гомик, – отрезал Дубов. – Самый натуральный педераст. И, что обиднее всего, пассивный.

– Ничего, – утешил я расстроенного папашу, – со временем Марк, может быть, изберет активный образ жизни.

Пропустив мою подковырку мимо ушей, Дубов совершил очередной поход к сервировочному столику и, чего-то там хлебнув, заявил:

– Одна у меня отрада: Ириша, доченька моя. Вот кого я люблю так люблю. Умница, красавица… Да ты ее видел в приемной.

Я чуть не перекусил сигаретный фильтр пополам.

– Эта лош… эта девушка – ваша дочь?

– А то кто же! Говорят, мы с ней похожи, как две капли воды. – В голосе Дубова прозвучала нескрываемая гордость, словно он сам свою Иришу выносил, родил и вскормил грудью. Хотя никакие нормальные родители не позволили бы дочери дефилировать на людях в наряде из секс-шопа.

– Не опасно ли оставлять ее одну в таком… – Не найдя в своем словарном запасе приличного определения, я подсократил фразу: —…в таком виде?

– Иришу? – Дубов захохотал. – Она восточными единоборствами чуть ли не с пеленок занимается. Отважна, сильна, воинственна. Вся в меня. На прошлой неделе ей двадцать стукнуло, амазонке моей. Видал, как вымахала?

Разделив в уме 200 сантиметров Иришиного роста на 20 ее годков, я вынужден был признать:

– Да, приметная… гм… девица. Наверное, много корма требует?

– Что еще за идиотское словечко: корм! – раздраженно воскликнул Дубов и принялся быстро расхаживать по кабинету несколько развинченной походкой подгулявшего биндюжника. Галстук, телепающийся на его плече, едва поспевал следом.

– Я хотел сказать: питание. Всякие там калории, белки с углеводами… Она поэтому секретаршей подрабатывает? Чтобы обеспечить себе полноценный рацион?

– Совсем тупой или прикидываешься? – Дубов замер как вкопанный. – Что я, родную дочь обеспечить не в состоянии?

– Зачем же тогда ей в приемной отираться? – не унимался я.

– Да это так просто, шутки ради. Озорничает Ириша. – Дубов расцвел в улыбке и заговорил тем приторным тоном, который принят у родителей, рассказывающих о проказах своих детишек: – Является ко мне как-то поп в рясе. Представляется здешним архангелом и…

– А не архиереем? – предположил я.

– Какая разница? Ты не перебивай, а слушай сюда! – Дубов нетерпеливо прищелкнул перед собой пальцами и продолжил повествование: – В общем, предлагает мне поп этот в восстановлении храма поучаствовать. Как тут откажешь? Святое дело. Я его из кабинета в приемную выставляю, чтобы у него крыша не поехала, пока я буду при нем банкноты отсчитывать. А в приемной Ириша… – Дубов еле сдерживался, чтобы не расхохотаться раньше времени. – Поп глазами: хлоп! Готов. Стал Иришу в попадьи клеить. Житие, мол, у него без бабы тяжкое. Она ему: говорят, священники кастрированные все, чтобы от благих помыслов не отвлекаться… Он: поклеп!.. Ириша: ладно, проверим. – Тут рассказ прервался первым прорвавшимся наружу прысканьем. – В общем, когда я на шум вышел, поп об стены головой бился! Ириша ему рясу задрала и – о-хо-хо! – на голове узлом завязала. Попляши, святой отец! Верхняя половина как в мешке оказалась, а штаны с трусами – и-хи-хи! – до щиколоток спущены. Мальчики мои обхохотались. Поп целый час выход искал, пока с лестницы не загремел – у-ху-ху… – Наткнувшись на мой взгляд, Дубов вдруг стал серьезен, как перед телекамерой. – Учти, писатель, – сказал он, недобро прищурившись, – эта история не для широких масс. Быдлу нужна вера. Церковь нуждается в быдле. Умный политик этим пользуется. Я ведь денег этому попу все-таки дал. И на храм, и на лечение переломов. Он в обиде не остался.

– Еще бы! – воскликнул я. – Такая честь! Подачку из рук избранника народа получил, с его любимой дочерью пообщался. Она у вас, оказывается, шалунья. Жаль, у меня в молодости такой подружки не было. Уж я бы ей показал пару-тройку веселых приколов! Это ей не со священником развлекаться!

По мере того как звучала моя едкая тирада, лицо Дубова менялось к худшему, словно у него вдруг приключилось прободение язвы. Это означало, что внутри него произошло полное нарушение кислотно-щелочного баланса и душевного равновесия. Именно этого я и добивался. Оскорбленный в лучших чувствах папа Вова вполне мог выставить меня взашей и поискать себе другого придворного биографа, посговорчивей. Существовала также вероятность немедленной расправы надо мной, но была она мизерной, поскольку в Дубове сохранялось слишком много качеств шута горохового, чтобы считать его законченным деспотом. Итак, какую же кару он выберет для меня: позорное изгнание или казнь?

Не последовало ни того, ни другого. Посуровев до некоторого сходства со своими каноническими изображениями на плакатах, Дубов медленно процедил:

– Жалеешь, значит, что не познакомился с Иришей раньше? Что ж, это дело поправимое. Вот кликну ее сейчас и велю тебя тоже без штанов оставить. Гонору сразу поубавится.

Не знаю, какую там он кнопку нажал, а может быть, Ириша слушала наш разговор по громкой связи, но в кабинете она возникла незамедлительно. Сравнить ее с чертиком, выскочившим из табакерки, не позволяли лишь монументальные габариты.

– Тут у меня писатель совсем распоясался, – пожаловался Дубов. – Хорошо бы поучить его кротости и смирению, как залетного попика, помнишь? Я бы и сам его обломал, но он лично с тобой захотел поближе познакомиться. Уважишь гостя?

– Без вопросов, – откликнулась папина дочка Ириша, размашисто шагнув вперед.

Я поспешно вскочил, и отнюдь не этикет был тому причиной. В сидячем положении я ощущал себя перед Иришей жалким пигмеем. Оказавшись на ногах, превратился в маленького проказника, которого собирается отодрать за уши решительно настроенная тетенька. Несдержанный язык поставил меня в крайне неприятное положение. Как можно назвать мужчину, получившего взбучку от юной девицы? Да никак! После такого позора он никто. Дубов придумал наилучший способ указать мне мое место и заставить впредь держать свое недовольство при себе.

– Сам подойдешь или заставишь за собой гоняться по всей комнате? – осведомилась Ириша не предвещающим ничего хорошего тоном.

Из-за бесчисленных веснушек ее молочно-белая кожа казалась покрытой налетом ржавчины. Волосы, заплетенные в тугую косу, обтягивали череп так туго, что он выглядел неестественно маленьким в сравнении с остальной фигурой. При взгляде на ее эротическую амуницию мне вспомнилось выражение «чертова кожа», хотя я понятия не имел, что она представляет собой на самом деле. Золотистые заклепки на черном сверкали, подобно созвездиям в ночном небе. Ботфорты на массивной подошве не придавали Ирише особого изящества, зато позволяли ей горделиво возвышаться надо мной, заранее презирая столь жалкого соперника.

Умп-умп-умп – трижды протопали сапоги-скороходы, приблизив владелицу сразу на три с половиной метра. Она тут же попыталась схватить быка за рога, вернее, меня за волосы. Мне показалось, что я отреагировал молниеносно, но, когда я отпрянул, в Иришином кулаке осталась темная прядь, которая уже никак не могла считаться моей. Машинально проведя рукой по взмокшему лбу, я обнаружил на тыльной стороне ладони ярко-красные мазки крови. Оцарапать меня с равным успехом могли как Иришины ногти бронзового цвета, так и короткие шипы напульсника, который я увидел на ее правом запястье. Хрен редьки не слаще, подумал я, чудом увернувшись от нового броска противницы. При этом я налетел на стул, любезно предложенный мне хозяином кабинета, и с трудом устоял на ногах.

Дубов захлопал в ладоши и пьяно загорланил:

– Браво, писатель! Ты продержался десять секунд. Но на целый раунд тебя не хватит. Скоро останешься с расцарапанной рожей и без штанов!.. Давай, Ириша! Пусть знает наших!

Скверная заваривалась каша. Грозную на вид противницу можно было запросто уложить либо кулаками, либо каким-нибудь увесистым предметом, она бы и пикнуть не успела. Но Дубов умышленно стравил меня с девушкой, вместо того чтобы кликнуть своих желторотых орлов с дубинками. Избив или покалечив Иришу, я подписал бы смертный приговор не только себе, но и своей собственной дочурке. Как говорится, око за око…

Вот и получалось, что я был вынужден лишь обороняться, а наседавшая на меня дылда вела бой без правил. Уже не полагаясь на руки, которые дважды подвели ее, она принялась азартно лягаться ногами, обутыми в высокие ботфорты. Такого кордебалета я еще не видал!

Под восторженные возгласы папаши она загоняла меня в угол. Настоящая техника у Ириши отсутствовала, да она в ней и не нуждалась, поскольку ответных ударов я не наносил, а лишь блокировал те, что были адресованы мне. Ш-шух!.. Ш-шух!.. Черные голенища сапог да белые ляжки мелькали передо мной попеременно, а когда в лицо мне неслась подошва или унизанный кольцами кулак, я успевал подставить раскрытую ладонь, локоть или плечо. Пока успевал.

Свободного пространства для маневров оставалось у меня все меньше, а Ириша сатанела все больше. Едкий запах пота, исходивший от ее разгоряченного тела, кружил голову почище любых «шанелей» с «диорами». В результате энергичных отмашек ногами Иришины кожаные трусы почти исчезли между ее ляжками. Одного прицельного пинка по зажевавшим их губам хватило бы для того, чтобы эта свистопляска прекратилась, но я по-прежнему только оборонялся, поэтому продолжение все следовало и следовало, а хеппи-энд никак не намечался.

В итоге я уперся спиной в стену, и в этот момент – клац! – ботфорт раздробил стекло на одной из фотографий. Это произошло в нескольких сантиметрах от моей правой скулы – один из осколков чиркнул по моей коже.

Твердая преграда отбросила Иришу назад. Прежде чем она успела опустить нелепо задранную ногу, я поймал обеими руками подошву ее ботфорта и, разворачивая его носком к полу, одновременно толкнул от себя. Послушно крутнувшись в воздухе, Ириша понеслась прочь.

Знаете, что такое полет «ласточкой»? Теперь вообразите, что ласточка весит не менее восьмидесяти килограммов и ей придано внезапное ускорение. Ну а грохот, который наделала Ириша, приземлившись животом на письменный стол, превзошел всякое воображение. Это надо было слышать. И видеть.

Папаша взбесившейся кобылицы, только что ржавший, как мерин, досадливо вскрикнул. На пол посыпались канцелярские принадлежности и бутылки, которые Ириша достала ногами в полете. Сама она взвыла, как аварийная сирена, но ненадолго. Вопль прервался, когда Ириша перестала скользить по полировке и оглянулась на меня через плечо. Правильнее было бы написать: через задницу, потому что именно она маячила на переднем плане.

– Все. Теперь тебе… – прозвучало грязное словечко, иллюстрацией к которому послужило то, что раскорячившаяся на столе Ириша невольно выставляла напоказ.

Она принимала горизонтальное положение в несколько приемов. Движения ее были отрывистыми и неуверенными, как у поврежденной механической куклы. Застежка черного лифчика при падении лопнула, но Ириша не собиралась терять время ни на срывание с плеч бесполезных лямок, ни на стыдливые жесты. Позволив паре внушительных грудей болтаться как попало, она сразу направилась ко мне. Распахнутая жилетка, способная обогреть разве что домашнюю болонку, да ботфорты, в каждом из которых эту самую болонку можно было утопить, – вот и все, что осталось на девушке, спешащей ко мне на свидание. Трусы не в счет. Сзади они уже практически отсутствовали, а впереди съежились до размеров младенческой ладошки, которой было явно мало для того, чтобы прикрыть воинственно выставленный вперед лобок.

Я вывел Иришу из равновесия в буквальном смысле, а теперь собирался проделать то же самое в переносном. Потеряв над собой контроль, она даже при своем росте и весе должна была превратиться в ту самую беспомощную девчушку двадцати лет, которой являлась на самом деле. Ее удел лить нюни и распускать сопли, а не драться с мужчинами, решил я, после чего стал смещаться вправо, чтобы выиграть время для морального уничтожения противницы.

– Неужели тебе так хочется заглянуть в штаны взрослого дяди? – укоризненно произнес я, продолжая совершать обход кабинета и тем самым вынуждая Иришу медленно поворачиваться вокруг своей оси. – Ай-яй-яй! В твоем возрасте надо быть скромнее.

Яростно запыхтев, она бросилась на меня. Я поднырнул под ищущую меня руку. Очутившись за Иришиной спиной, я насмешливо предложил:

– Загляни в тот самый магазин, где приобретала свою сбрую и купи себе там… – Снова уклонившись от захвата, я закончил: —…фаллос побольше. Он удовлетворит и твое женское любопытство, и кое-что еще!

Не обернувшись, Ириша сделала лягающееся движение, едва не задев ботфортом неосторожно приблизившегося папочку.

– Еще! – потребовал он. – Ну же!

Допросился! Замысловатый крендель, выписанный в воздухе второй Иришиной ногой, выбил из его руки прихваченную мимоходом бутылку.

– А-а-а! – заорала Ириша от натуги и от бессильной злобы. – Ы-ы-ы! – Она совершила довольно неуклюжий пируэт, тяжело подпрыгнула и поочередно взбрыкнула ботфортами перед моим носом.

При приземлении ее развернуло ко мне задом да еще в придачу согнуло в три погибели, отчего рост ее ненадолго приблизился к среднестатистическому. Этого я ждал с того самого момента, когда выбрал наиболее уязвимое место соперницы и надумал закончить поединок простым, безопасным, но весьма эффективным способом.

Ахиллес, помнится, берег пуще зеницы ока свою пятку. Кощей Бессмертный лелеял единственное имевшееся у него яйцо. Самое уязвимое место Ириши находилось там, куда норовили без остатка втянуться ее прочные кожаные бикини.

Мои руки проворно метнулись к ее талии и заграбастали узенький поясок, на котором держалась вся незатейливая конструкция. Я уже цепко держался за кожаный жгут сзади и спереди, когда Ириша попыталась проделать то же самое, наверняка заподозрив, что я хочу оставить ее без трусов.

Во-первых, она опоздала. Во-вторых, ошиблась. Вместо того чтобы резко дернуть бикини вниз, я проделал прямо противоположное. Рывок – и Иришу подбросило на цыпочки. Еще рывок – и она была вынуждена подпрыгнуть вместе со своим интимным лоскутом, чтобы тот не удлинил ее ноги на пару лишних сантиметров. Уяснив для себя, что чувствует кобыла, которой вожжа попала под хвост, она пронзительно заверещала.

Это было только начало взбучки, устроенной мною вздорной девице. На протяжении минуты Ирину подбрасывало, мотало и раскачивало, как самую неистовую участницу оргии сектантов-трясунов. Я заставил ее поплясать на славу! Думается, Ириша выделывала гораздо более лихие коленца, чем тот несчастный священнослужитель, которого она решила осрамить перед здешними «патриотами России».

– Еще? – приговаривал я, продолжая экзекуцию. – Еще?

– Не-ет!.. Ой!.. Ай!

Кожаная шлея, врезавшаяся в чувствительную промежность, превратила разъяренную фурию в обычную перепуганную девчонку, получающую первую в жизни трепку.

Одновременно с ней подал голос ее папаша. Брошенный мной поясок еще не успел коснуться пола, когда в комнату ввалились те два охранника, которые торчали в коридоре, а в распахнутую дверь донесся топот дополнительных бегущих издалека ног.

Членораздельного приказа Дубов отдать не сумел, но и его возмущенного блеяния хватило для того, чтобы охранники набросились на меня. Первого я сшиб с ног подвернувшимся стулом. Стремительно пройдясь задом наперед по распростертой на полу Ирише, он протаранил гигантский шарообразный аквариум и улегся в луже среди осколков и загубленных им рыбок.

Дубинка второго охранника умело парализовала мою правую руку. Пока я рассматривал ее, удивляясь своей неспособности даже сжать пальцы в кулак, новый удар пришелся по моей шее, а затем на меня обрушился настоящий град, спастись от которого мне удалось лишь нырнув в обморочную темноту.

Уже падая, я смутно осознал, что рискую опуститься на колени и постарался завалиться на бок. Это было последнее осмысленное действие, на которое я оказался способен той проклятой ночкой.

4

Что сказали бы вы, очнувшись на рассвете в незнакомой комнате, на чужой кровати, с руками, прикованными наручниками к ее изголовью? Прочитали бы утреннюю молитву господу? Помянули бы черта? Принялись бы сочинять возмущенный протест в комиссию по правам человека?

Лично я для начала просто застонал. Физиономия моя чувствовала себя почти хорошо (спасибо, Дубов, спасибо, благодетель, что велел своим опричникам не частить дубинками по моей головушке). В остальных частях тела ощущался полнейший дискомфорт. Грудь побаливала как на вдохе, так и на выдохе. Руки прикидывались чужими, плечи гудели.

Раннее солнышко, проглядывающее сквозь листву в окне, рассеяло мрак в комнате, но не в моей душе. Пробежавшись взглядом вокруг себя, я не обнаружил ни единой детали, которая могла бы меня порадовать или хотя бы утешить.

Вдохновенная ряшка господина Дубова на настенном календаре, примерно 50 на 50, была расцвечена, оттенена и разглажена с такой тщательностью, что самая высокооплачиваемая топ-модель не рискнула бы стать рядом, опасаясь показаться потасканной дешевкой. Не мужское лицо, а младенческая попка, и только!

Плакат висел над хлипким на вид столом, который едва выдерживал вес взгроможденного на него компьютера.

Дальний угол комнаты занимала тумба, увенчанная скромной видеодвойкой. Телевизор был не больше компьютерного монитора.

Моя голова, как ни странно, вполне комфортно покоилась на подушке, упакованной в восхитительно свежую наволочку. Вся остальная постель тоже была показательно чистой (до того, как меня, изрядно вывалянного по полу и истоптанного чужими грязными ногами, уложили сверху в одежде и обуви).

Хотя наручники на меня надели гуманные, не самозатягивающиеся, они мешали мне ощущать себя в этом доме желанным гостем. После урока, преподанного Ирише, я вряд ли мог рассчитывать на добрые чувства ее отца. С другой стороны, если бы я позволил ей одержать верх, мое положение тоже не стало бы завидным. Нормальные люди, как правило, стремятся пнуть падших побольнее.

Я понятия не имел, как пройдет моя новая встреча с Дубовым, но твердо знал одно: он ни в коем случае не должен увидеть страх или растерянность на моем лице. Это как показать слабину при встрече с лютым псом: дрогнул, и тебе крышка!

Желая проверить, как поведут себя мои треснувшие по краю губы при попытке улыбнуться, я растянул их во всю ширь, а зубы предельно обнажил.

Когда человек улыбается в обществе, он считается веселым и приятным собеседником. Когда же он скалится неизвестно чему в полном одиночестве, это уже тревожный сигнал. Вот почему женская фигура, приоткрывшая дверь в комнату, при виде широкой ухмылки на моем лице чуть не отпрянула обратно.

Я состроил непроницаемое лицо. Это было проделано так молниеносно, что навестившая меня особа встряхнула светлыми волосами. Наверняка отгоняла безумный образ, который показался ей просто померещившимся.

Объемное голографическое изображение наипервейшей раскрасавицы в мире – вот что видел я перед собой. Если где-то и существовали более притягательные молодые женщины, то для меня это ровным счетом ничего не значило, потому что при виде прекрасной незнакомки все они разом обратились в пустое место.

Как описать загорелую богиню в белоснежном теннисном наряде, с умелым макияжем на лице и волосами, только что уложенными феном? Где взять слова, чтобы передать цвет и форму сосков, норовящих прорваться сквозь тонкую ткань? С чем сравнить ее пупок, выглядывающий из-под короткой маечки так трогательно, что, если бы не наручники, я мог бы не сдержать желание прикоснуться к нему хотя бы одним пальцем? Я даже обрадовался, что прикован к кровати. И ничуть не огорчился тому, что у меня не было ни мыслей, ни слов. Это позволяло мне просто лежать, молчать и пялиться на прекрасное видение во все глаза. Оно благоухало экзотическим ароматом киви, который в последнее время предпочитала моя жена. Дезодорант «Фа», гарантирующий свежесть на протяжении 24 часов.

Пауза продлилась достаточно долго, чтобы мы успели вволю полюбоваться друг другом.

– Досталось? – сочувственно спросило неземное создание, плотно прикрыв дверь за своей спиной.

– Пустяки, – мужественно сказал я.

– Бедненький!..

Пройдясь по комнате пританцовывающей походкой, незнакомка склонилась над столом, делая вид, что заинтересовалась маркой компьютера. Шортики, облегающие отставленный зад, задумчиво качнулись из стороны в сторону. У меня вырвался прерывистый вздох. Есть такая обидная закономерность: чем красивее женщина, тем чаще она принимает солнечные ванны нагишом, но при этом ваши шансы полюбоваться ее сплошным загаром уменьшаются в прямо противоположной пропорции.

– Ничего, если я буду с тобой на «ты»? – Шортики развернулись ко мне передом и приблизились почти вплотную, заслоняя собой все остальное мироздание.

С трудом заставив себя оторвать глаза от волнующего холмика под белой тканью, я устремил их на обращенное ко мне лицо и хрипло согласился:

– Пожалуйста, гм!.. Гм!

– Тебя зовут Игорем, я знаю. Неужели ты и вправду писатель?

– Когда я гляжу на тебя, – сказал я, – остается только пожалеть, что я не стал поэтом. Или скульптором на худой конец.

– Худой конец? – Незнакомка прыснула.

Половину ее очарования как рукой сняло. Я по-прежнему не находил в ее внешности ни одного изъяна, но предвкушение сказки или праздника прошло. Это как если бы ослепительное сияние солнца было омрачено тучкой. При этом солнце остается таким же блистательным, но на него можно смотреть без риска ослепнуть.

– Кто ты, смешливая прелестница? – спросил я, попытавшись сесть на кровати.

Никелированные браслеты грубо напомнили мне, где мое место.

– Я Натали, – сказала моя посетительница, похлопывая ракеткой по смуглой ноге, позолоченной едва заметным пушком.

– Жена Марка? – дошло до меня.

Не успев как следует порадоваться нашему знакомству, я уже помрачнел. Помнится, Дубов обмолвился, что Натали однажды победила в конкурсе красоты, и теперь это не вызывало ни малейших сомнений. Но не забыл я также и дополнительную характеристику, данную свекром снохе. «Жадная и расчетливая сука». Учитывая брак такой редкостной красавицы с совершенно порочным чудовищем, слова Дубова скорее всего были прискорбной правдой. Пусть простят меня милые романтики, но чем ярче натура женщины, тем темнее ее инстинкты.

– Ха, жена! – горькое восклицание Натали прозвучало, как запоздавшее эхо. – Наложница я… Владимир Феликсович насильно окрутил меня со своим сынком. Никакой жизни теперь!

– А что, разве он такой плохой супруг? – спросил я, изображая полное неведение. – Мужик на вид привлекательный, интересный.

– Кто мужик-то?! – презрительно процедила Натали. – Таких мужиков я знаешь где видала?..

Я спрашивать не стал, но Натали все равно сказала. Ее голос сразу утратил всю недавнюю мелодичность. Закрыв глаза, можно было запросто представить на месте собеседницы продавщицу из привокзального ларька, которая в свободное время подрабатывает уличной девкой. Именно такая мне и привиделась. Зато, снова разомкнув веки, я с удовольствием обнаружил перед собой прежнюю очаровательницу, зашедшую поболтать с гостем по пути на теннисный корт. Вот в чем прелесть богатого воображения.

– Ничего не понимаю, – продолжал я ломать комедию. – Разве Марк не мужчина, а переодетая женщина?

– Хуже. Пидор он гнойный, вот кто! Козляра вонючий с вафельницей вместо рта… – Это была лишь прелюдия к короткой эмоциональной речи, осуждающей нетрадиционную сексуальную ориентацию. Я опять закрыл глаза, но распутная девка из ларька уже исчезла. Теперь режущий слух голос принадлежал старой потаскухе, одной из тех алкашек, которых за постоянные фингалы на физиономиях ласково называют «синеглазками».

Если уж выпало счастье общаться с королевой красоты, то пусть она будет иностранкой, подумал я. Плиз… о… кей… гудбай… Этого лексикона более чем достаточно для большой и светлой любви.

– Ты бы денежную компенсацию попросила за свои страдания, – предложил я, не открывая глаз. Мне было больно наблюдать крушение своих идеалов. Я решил, что вновь взгляну на Натали не раньше, чем у нас найдется какая-нибудь более приятная тема для беседы, чем обсуждение пакостных наклонностей ее муженька.

– Я, по-твоему, шлюха? – Судя по оскорбленным ноткам, прозвучавшим в голосе Натали, она сильно комплексовала по этому поводу, как и весь прочий женский пол, начиная с Евы. – Я?! Шлюха?!!

«А кто же еще?» – так отреагировали на вопрос мои автоматически приподнявшиеся брови. Язык же выдал совершенно иной вариант ответа:

– Разумеется, нет, но это еще не повод отказываться от вознаграждения за свои услуги.

Вот так перл я выдал! Мне подумалось, что эта крылатая фраза может стать девизом всех женщин планеты.

Первой оценила мою находку Натали.

– Вообще-то ты прав, – медленно сказала она. – Но я ничего не попросила у этих людей. В этом моя совесть чиста.

Наглую ложь легко принять за правду. Но только не с закрытыми глазами. Когда не видишь собеседника, любая фальшь в его голосе звучит особенно отчетливо. Я не купился на щебетание Натали. Даже если бы Дубов не упомянул накануне о деньгах, отваленных снохе за выполнение обязанностей домашнего секс-терапевта, я все равно не поверил бы в ее бескорыстие. Добрые ангелы и капиталистические отношения – вещи абсолютно несовместимые.

Открыв глаза, я с нежностью посмотрел на Натали, успевшую отложить свою ракетку и присесть на краешек кровати у моих ног.

– Знаешь, – сказал я проникновенно, – ты самая удивительная девушка, которая когда-либо встречалась на моем пути. Прекрасный цветок, гордый и одинокий, вот кого ты мне напоминаешь. О, как я понимаю тебя, как сочувствую!

В ответ на мою мелодраматическую речь Натали застенчиво призналась:

– Тут и впрямь охреневаешь от безделья и одиночества. Просто шизануться можно, честное слово! Педерастический муж, его папаша пришибленный, потом еще эта лосиха Ириша… Мало того, фашистики ихние сопливые в каждую щель подглядывают и дрочат до посинения… Полное собрание сочинений, блин!

Последняя фраза была нежно выдохнута мне в самое ухо, отчего я весь похолодел и замер, а мурашки, напротив, ожили и промчались по моей коже наперегонки, стартовав где-то в районе макушки. Их новая стая сыпанула в разные стороны, когда холеные пальчики Натали непринужденно занялись пуговицей и «молнией» моих джинсов.

– Э!.. Э!..

– Тс-с, не дергайся, – предупредила она шепотом. Ее длинные ногти легонько царапнули мой втянувшийся живот.

Чувствуя, как позвоночник превращается в сплошную заледеневшую сосульку, я спросил:

– Который час, не знаешь?

– Около шести. Все еще спят.

Успокоив меня таким образом, Натали одним рывком стянула с меня все то, что сочла лишним. Натянуть обратно приспущенные джинсы мне в моем положении не удалось бы никак. Беспомощно потрепыхав руками, раскинутыми вдоль спинки кровати, я рассудительно предложил:

– Может, подождем, пока с меня снимут эти дурацкие кандалы?

– Их могут вообще никогда не снять, – возразила Натали, – а я почти месяц была вынуждена обходиться без мужика. Представляешь, каково это?

Я вознамерился поджать коленки к животу или хотя бы перекатиться на бок, но Натали тут же взгромоздилась на мои ноги и счастливо засмеялась. Находись сверху я, а не она, мне, наверное, захотелось бы порадоваться вместе с ней. Но мужчина, которым вертит по своему усмотрению женщина, пусть даже безумно красивая, становится нервозным и даже угрюмым.

– На сегодня хватит, – строго сказал я. – Самое время тебе пойти постучать мячиками на корте. Мне нужно собраться с мыслями перед серьезным разговором с твоими родственничками.

– А хочешь, я погадаю тебе немножко?

Вопрос был задан самым невинным тоном, но я посмотрел на Натали с некоторым подозрением:

– По руке?

– Существуют способы поинтереснее… Ну-ка, посмотрим на твою дорожку…

– Какую еще дорожку?

Натали медленно провела пальцами от моего пупка до самого низа живота, легонько теребя подворачивающуюся под руку поросль. Там, где ее коготки начали путаться в дебрях, она выбрала прядь погуще, намотала ее на указательный палец и подергала, как бы испытывая мою растительность на прочность.

– Это называется дорожкой к теще, – поясняла она, слегка гнусавя при этом. Многие женщины, которых я знал, во время приливов нежности почему-то начинали разговаривать в нос. – Дурацкое название, правда? – спросила она, склоняясь надо мной все ниже. – Дорожка привела меня ни к какой не к теще, а… Угу! Та-ак!.. Кто тут у нас живет?.. Кто это тут прячется?.. Попался, который кусался?.. Вот я тебя сейчас… ам!

И тот несчастный, который никогда не кусался и кусаться не мог, разделил участь библейского Ионы, заглоченного чудо-юдо-рыбой-кит. Натали оторвалась от своего занятия и принялась что-то жарко ворковать.

– …мням-мням-мням, да, мой сладенький? – бубнила она ласково.

– Что ты бормочешь? – спросил я, чтобы не чувствовать себя третьим лишним на этом празднике жизни.

Натали повторила фразу чуть громче, но дикция ее все равно осталась невнятной, потому что теперь ей мешал посторонний предмет во рту.

Наблюдая за возвратно-поступательными движениями светлой головки, я подумал, что ее обладательнице не мешало бы покраситься заново и сделать прическу покороче, чтобы не щекотать волосами животы случайных знакомых. В том, что для Натали это приключение является лишь малозначительным этапом на ее большом жизненном пути, не оставалось никаких сомнений. Настоящее мастерство не забудешь, не пропьешь. Натали ни разу не задела меня зубами, зато я узнал, каковы на ощупь ее гланды, а такая сноровка требовала постоянных упорных тренировок.

Разумеется, мои выводы нельзя было назвать беспристрастными, потому что я не смог оставаться посторонним наблюдателем достаточно долго. Не знаю, что именно стремилась утолить Натали – легкий голод или зверский аппетит, – но через некоторое время я испытал настоятельную потребность помочь ей поскорее насытиться.

Хотя я всячески скрывал свои намерения, чтобы не спугнуть птичку раньше времени, она спохватилась ровно за секунду до того мгновения, когда я собирался издать торжествующий клич. Раз! И головка Натали проворно вспорхнула с моего живота. «С такими экстрасенсорными способностями нужно извержения вулканов предсказывать!» – сердито подумал я.

– Тебе не кажется, что ты слишком спешишь? – спросила Натали с упреком. Можно подумать, она была невинной гимназисточкой, которую ухажер вздумал поцеловать в щечку уже в ходе тридцать девятого свидания.

Вместо того чтобы провалиться под землю от стыда, я честно признался:

– Невозможно удержаться. Ты делаешь это так профессионально!..

Услышав мой сомнительный комплимент, Натали расцвела. Мне вдруг захотелось называть ее Розой. Майской.

– И все равно спешить не надо, – строго сказала она, оглаживая шкодливым язычком свои губы. – Сначала мы должны кое о чем договориться.

Думаете, я удивился выдвинутому условию? Нет, ведь я не был самовлюбленным Кинг-Конгом, чтобы приписывать внезапную страсть прекрасной блондинки своему безграничному очарованию. В первую очередь Натали стремилась выдавить из меня интересующую ее информацию, а потом уже все остальное. Более того, ее вполне мог подослать ко мне Дубов-младший, сделавший пробный заход еще вчера. Все в этом доме чего-то от меня хотели, требовали, домогались. Один я ничего ни у кого не просил. Я просто желал, чтобы меня оставили в покое.

– О чем мы должны договориться? – спросил я с прохладцей. – Только не говори мне, что, как честный человек, я теперь обязан на тебе жениться.

– Да нет же! – отмахнулась Натали от моего предположения, в котором не уловила сарказма. – Речь пойдет о другом.

– А, понимаю! Прежде чем оказать мне маленькую любезность, ты желаешь познакомиться со мной поближе?

– Что-то в этом роде, – согласилась она и нетерпеливо спросила: – Мой свекор поручил тебе написать о нем книгу?

– Откуда ты знаешь? – Выигрывая время для размышлений, я изобразил полнейшее изумление.

– Не ты первый, не ты последний.

Я согласился:

– Да уж, в этом я не сомневаюсь. Только учти, радость моя: в стране не наберется столько настоящих писателей, чтобы их тебе надолго хватило. Советую тебе пополнить свою клиентуру спортсменами, музыкантами и артистами.

Натали выглядела вполне чистенькой и аккуратной, но ей не мешала маленькая проверка на вшивость. Если бы после моего оскорбительного заявления она вспылила и направилась к выходу, я поспешил бы взять свои слова обратно и отнесся бы к ней хоть с каким-то доверием. Но Натали осталась на месте. Лишь цвет ее лица неуловимо изменился, словно она успела незаметно от меня слегка подрумянить скулы.

– Я могу продолжать? – спросила она, убедившись, что к сказанному мне больше нечего добавить.

– Только этого я и жду! Ты ведь прервалась на самом интересном!

– Есть в жизни кое-что поинтереснее и поважнее минета, – философски заметила Натали. – Я говорю о деньгах. Ты ведь не станешь отказываться от денег?

– Никогда! – подтвердил я таким энергичным кивком, что мои оковы отозвались на это движение тихим звяканьем. – Если ты решила еще и приплачивать мне за удовольствие, то я готов принимать тебя трижды в день.

– Наглость какая!

– Ладно, уговорила. Каждый десятый сеанс будет для тебя бесплатным.

– Послушай, ты!!! – Тут Натали задохнулась от негодования, и это получилось у нее очень кстати. Вряд ли я услышал бы что-нибудь лестное в свой адрес.

Я все-таки вывел ее из себя. Правда, никаких демаршей с гордо поднятой головой не последовало. Она ведь так и не добилась поставленной цели. И, смею вас уверить, сексуальные забавы со мной интересовали ее в самую последнюю очередь. Весь этот эротический фарс понадобился ей лишь для того, чтобы сделать меня посговорчивее, вот и все. Она и не подозревала, как часто женщины ловятся на свою же собственную удочку.

– Что ты хотела сказать? Я весь внимание. – Вид у меня был достаточно невинный, чтобы восстановить ее утраченное доверие.

С трудом взяв себя в руки, Натали сказала подрагивающим от сдерживаемого возмущения голосом:

– Я хочу предложить тебе пять тысяч долларов за кое-какую информацию.

Настоящий домашний аукцион, подумал я. Причем Натали переплюнула Марка. Если не продешевить, то можно вернуться из плена на вполне приличной иномарке.

– Мне нужны от тебя сведения определенного рода.

– Мы можем обсудить твое предложение. Но до этого ты должна довести начатое до конца.

Просить Натали дважды не пришлось. Она выполнила мое пожелание, причем так оперативно, что я и пальцем не успел пошевелить в промежутке между стартом и финишем.

– Что за информация тебя интересует? – апатично осведомился я, когда мой маленький каприз был удовлетворен. – Предупреждаю сразу: в разработке ядерных ракет я не участвовал, никаких военных тайн не знаю, в кремлевские сортиры доступа не имею. Какой интерес я могу представлять для американской шпионки?

– Я не американская шпионка!

– Молдавская? Монгольская? На кого работаешь, Натали?

Мои вопросы повисли в воздухе. Дверь внезапно распахнулась, впуская в комнату двухметровую амазонку Иришу, которой пришлось наклонить голову, чтобы не снести макушкой притолоку. От этого вид у нее был бодливый и воинственный.

Вот когда я пожалел, что не умею становиться невидимкой.

5

Готовясь к встрече с заклятым врагом, мужчина должен в первую очередь позаботиться о том, чтобы на нем наличествовали штаны, причем как следует застегнутые. Существуют способы внушить уважение к себе и без всякого оружия, но только не валяясь на кровати со скованными руками и расстегнутой ширинкой.

Ириша, увидев меня в столь жалком и беспомощном состоянии, злорадно осклабилась. Я невольно обратил внимание на ее зубы, которыми можно было без усилий оттяпать любой из моих пальцев, не говоря уж о более деликатных частях тела.

– А ты быстро очухался, Бодров, – признала Ириша не без разочарования в голосе. – С потаскушками забавляешься, выглядишь вполне довольным жизнью… Не слишком ли вольготно ты себя чувствуешь?

– С этими браслетами? – Я пошевелил руками, произведя немелодичное бряцание металла о металл. – Вы специально установили здесь такую допотопную кровать? Чтобы принимать гостей?

– Радуйся, что проснулся не в гробу, – буркнула Ириша, переключая внимание на давно вспорхнувшую с кровати Натали.

Красотка явно испытывала дискомфорт в присутствии родственницы. Подпирая спиной противоположную стену, она незаметно перемещалась в направлении выхода, когда была остановлена Иришиной дланью, придержавшей ее за плечо. В свободной руке современная амазонка держала высокую банку пива. Емкость была солидная, под стать владелице. Эта деталь наводила на мысль, что прошлой ночью перебрал не только Дубов, но и папина дочка.

Сегодня Ириша предпочла обрядиться в футболку и самые банальные спортивные штаны. Судя по габаритам, эти вещи достались ей от тяжелоатлета или располневшего баскетболиста. Когда она нависла над Натали, блондинка превратилась в маленькую хрупкую девочку, застигнутую суровой воспитательницей на месте преступления.

– Ты снова суешь нос туда, куда тебя не просят, – произнесла Ириша внушительно.

– Я только хотела посмотреть на живого писателя, – пискнула Натали.

– Посмотрела? – зловеще спросила Ириша.

– Посмотрела.

– И как он тебе – без штанов?

– Джинсы он без меня снял, – быстро сказала Натали. – Я как застала его в таком виде, так сразу и собралась уходить.

Это со скованными-то руками я снял джинсы? Легкая жалость, которую я испытывал к своей новой знакомой, моментально улетучилась.

– Спортсменка ты наша, – процедила Ириша, чуть не вминая фигурку собеседницы в стену. – Чемпионка по многоборью недотраханная… А помнишь, что я обещала с тобой сделать, если ты будешь путаться у меня под ногами?

– Пусти! – взвизгнула Натали, делая отчаянную попытку прорваться к выходу.

Ириша шутя удержала ее на месте одной рукой, а второй, не выпуская из нее банку, съездила по кукольному личику родственницы. На пол пролилось немного пива, и его хмельной запах разнесся по комнате.

– Помню. – Натали шмыгнула носом, но втянуть обратно смогла только сопельки, а кровавый след все равно перечеркнул нижнюю половину ее лица.

Нет, неправда, что красота – великая сила. Глядя на могучую Иришу и ее деморализованную соперницу, я понял, что сила и красота – два разных понятия, которые плохо уживаются рядом.

– Повтори! – потребовала Ириша.

– Но…

– Повтори, гадина! – Пивная банка угрожающе взмыла над поникшей головой.

– Ты обещала… обещала взять мою ракетку и…

– И?!

– …запихнуть ее мне в…

– Хватит ссориться, девочки, – сказал я примиряющим голосом.

– А ты заткнись, Бодров! – огрызнулась Ириша через плечо. – С тобой у меня будет разговор особый.

К моему облегчению, она не нагнулась за ракеткой, а удовлетворилась своей банкой. Ириша трижды хлебнула из банки пиво и столько же раз припечатала ее к лицу соперницы.

Плюх! Плюх! Плюх! Голова Натали моталась из стороны в сторону, оглашая комнату протестующим визгом. При этом руками она совершенно не защищалась, а держала их опущенными. Это наводило на мысль, что некоторый опыт общения с грозной родственницей она уже имела и переломов боялась больше, чем затрещин.

– Теперь убирайся, – скомандовала Ириша, аккуратно ставя смятую банку на стол. – И ракетку свою прихватить не забудь! Повесь ее над кроватью, любуйся по утрам и вспоминай меня. В следующий раз ты так легко не отделаешься.

Натали исчезла из комнаты с проворством белого привидения.

– Твоя очередь, Бодров, – бросила Ириша, развернувшись ко мне всем своим внушительным фасадом.

– Понравилась вчерашняя трепка? – спросил я. – Мечтаешь о продолжении?

Ириша переместилась ко мне поближе и тоже принялась неспешно разглядывать меня, словно решая про себя, чем станет набивать мое чучело. Уделив особое внимание тому месту, которое купальщики на картинах стыдливо прикрывают ладошками, она признала:

– Да, мечтаю. Только сегодня моя очередь получать удовольствие.

– Вот попал, так попал, – обреченно молвил я. – Вы же меня заездите совсем! В этом доме что, мужчины в дефиците?

Ириша хмыкнула:

– Мужчина ты только для всяких шмакодявок типа Натали. До меня ты не дорос. Так, недоразумение одно.

– Чего же ты тогда от меня хочешь?

Вместо ответа Ириша направилась к столу и принялась методично выдвигать все его ящики. Отыскав в одном из них тупоносые канцелярские ножницы, она продемонстрировала их мне издали, спародировав при этом позу нью-йоркской статуи Свободы.

Я сглотнул слюну, и вышло это у меня довольно шумно. Всего несколько дней назад я прочитал в газете заметку про безумную бабенку, которая оскопила сначала своего любовника, а потом законного муженька. Помнится, я даже подумывал, как получше обыграть этот сюжет в своей новой книге. Но я ничуть не стремился испытать нечто подобное на собственной шкуре.

– Что притих, Бодров? – задорно спросила Ириша. – Даже скучно без твоих шуточек. Ну, выдай что-нибудь веселое.

«Клинк! – тихонько подтвердили ножницы. – Давай, парень, посмеши нас немного! Пока ты еще способен издавать что-нибудь, кроме благого мата».

– А ты сними с меня наручники, тогда и поговорим, – предложил я. Должно быть, такой тон был у Колобка, когда он морочил головы своим туповатым недругам.

Ириша немного посмеялась над моей наивностью и занялась искореженной пивной банкой, которую для начала продырявила, а затем вспорола ножницами. От скрежета металла о жесть меня покоробило. Что это было? Наглядная демонстрация возможностей ножниц? Хитроумный способ их заточки? Неизвестность терзала меня еще сильнее, чем неприятные звуки.

Никак не мог я сообразить, для чего Ирише понадобился огрызок жести, который в конечном итоге оказался у нее в руках. Отчекрыжив кусок банки, она приплюснула его ногой и задумчиво повертела в руках. Внутренняя сторона заготовки тускло поблескивала в лучах солнца, проникавших в комнату, и примагничивала мой взгляд.

– Что мастеришь, юный техник? – спросил я как можно более беззаботным тоном. – Пропуск в кружок «Умелые руки»?.. Медаль трудовой славы?..

– Скоро узнаешь, – пообещала Ириша. – Очень скоро. Раньше, чем тебе хотелось бы.

От ее замогильной интонации мое любопытство как рукой сняло. Безобидная жестянка внушала мне нехорошее предчувствие.

Положив свою загадочную поделку на пол, Ириша взяла ножницы в кулак и продырявила ее одним точным ударом.

Я понял, что возникла срочная необходимость в налаживании контакта со вчерашней противницей. Острая, как ножницы в ее руке.

– Вчера ты меня заставила здорово попотеть, – заговорил я несколько вымученным тоном. – Где ты так научилась ногами махать? Я с подобными девушками еще не сталкивался.

– И не столкнешься, – невозмутимо откликнулась Ириша. – Не думаю, что после знакомства со мной тебя еще будет интересовать женский пол.

В комнате было уже довольно душно, но мне показалось, что по коже прошелся леденящий ветерок. Все меньше мне нравилась сосредоточенность, с которой Ириша занималась своим странным рукоделием. А ее последняя многообещающая реплика засела в мозгу занозой.

– Если хочешь, можно устроить матч-реванш, – тоскливо предложил я, убедившись, что джинсы гипнозу не поддаются и не собираются заползать на мои бедра сами. – Выберешь одежду, более подходящую случаю. Можешь даже взять в свою команду пару обалдуев с дубинками.

Ириша, которая на протяжении последних минут стояла ко мне спиной, не давая полюбоваться плодами своего творчества, мои заигрывания проигнорировала. Но зато доложила, когда вновь развернулась ко мне:

– Готово!

Если она хотела меня порадовать, то это у нее плохо получилось. Настороженно разглядывая кусок жести в Иришиной руке, я никак не мог сообразить, для какой цели в нем проделано отверстие, да еще снабженное по краям многочисленными зазубринами. Они были неровными и очень острыми, вот и все, что я сумел определить.

– Сбоку надрез, видишь? – Ириша легко разомкнула нехитрое изделие и вернула его в исходное положение. – Теперь эта штука легко надевается, а вот снять ее без помощи рук невозможно.

– На что надевается? – тупо спросил я.

– Не догадался?

Ириша приблизилась, поднесла жестянку к лицу и посмотрела на меня сквозь дыру сверху вниз. Диаметр отверстия был таков, что в нем запросто умещался весь ее немигающий глаз целиком. Сообразив, что именно стало объектом ее наблюдения, я, как мог, прикрылся согнутой в колене ногой.

– Твое собственное изобретение? – спросил я, моля господа о каком-нибудь чуде, которое вразумило бы свихнувшуюся девицу и наставило ее на путь истинный. – Не забудь получить патент. Но сначала принято проводить испытания на подопытных кроликах.

– Эта штуковина давно проверена на людях, – успокоила меня Ириша. – Простейшее, но безотказное приспособление. Мне порекомендовал его Душман, помнишь такого?

– Еще бы! – подтвердил я. – Надеюсь, он меня тоже не скоро забудет.

Ириша кивнула:

– Он и не забыл. Потому-то и посоветовал, как сделать тебя сговорчивым… Пять лет назад Душман занимался контрабандой анаши и попал в плен к афганцам. У них там в горах было немного развлечений, и они всегда старались придумать для каждого пленника что-нибудь особенное. Пивом афганцы, как сам понимаешь, не баловались, но у них были банки из-под коки и пепси…

Я понимающе кивнул, хотя слушал Иришин рассказ вполуха. Вводная фраза занимала меня куда больше продолжения. «Сделать тебя сговорчивым…» Это означало, что Ириша, как и все прочие обитатели здешнего осиного гнезда, чего-то от меня домогается, а не тупо мстит за пережитое унижение. Корявая жестянка понадобилась ей лишь как средство устрашения, которое вряд ли будет пущено в ход. Что ж, Ириша высветила свой козырь. Теперь исход опасной игры зависел от моего умения блефовать. Рассказчица тем временем добралась до главной изюминки своего повествования.

– …все мужское достоинство просовывается в отверстие таким образом, что целиком оказывается поверх жестянки, – вещала она, неотрывно следя за моей реакцией. – Это очень удобно. Один рывок, и причиндалы можно подавать на блюдечке.

– Голь на выдумки хитра, – прокомментировал я услышанное. – И что же, это убогое кушанье считается у диких горцев деликатесом? В таком случае брали бы пример у испанцев. Те лакомятся бычьими яйцами, а они раз в пять крупнее.

Уголки Иришиных губ поползли вниз, когда она не обнаружила на моем лице признаков паники. Глядя мне в глаза, она зловеще сказала:

– Афганцы не едят яиц, ни бычьих, ни человеческих. Они скармливают члены пленникам.

– Сырыми? – скривился я от отвращения.

Иришину мину тоже нельзя было назвать сладкой.

– Не уточняла. Одно знаю точно: до того, как умереть от потери крови, человек успевает сожрать часть самого себя.

– Твой Душман стойкий малый, – произнес я с уважением. – Мало того, что съел такую гадость, не подавившись, так еще и выжить умудрился. Или он в плену все же чужие члены жевал?

– Душман ислам принял, тем и спасся. А ты лучше о себе беспокойся, Бодров. Самое время.

Ее зад вдавил мои колени в матрас. Рука потянулась к моему совершенно беззащитному органу, съежившемуся в ожидании болезненной ампутации.

– Обращайся с моим дружком осторожно, – предупредил я Иришу. – Его реакция на прикосновение дамских пальчиков может оказаться бурной и непредсказуемой.

– Ничего, – усмехнулась она. – Больше этих проблем у тебя не будет. Их источник я сейчас удалю. С корнем.

– Сделай милость, – сказал я, глядя с напускным безразличием в потолок. – Одна морока от этого дела. Сплошные расходы и нервотрепка.

– Ты, кажется, не очень хорошо понимаешь, что тебя ожидает, – сердито сказала Ириша.

– Да все я понимаю! – Моя попытка махнуть рукой закончилась тем, что браслет наручников возвратил ее на прежнее место. – Давай рви, не тяни жилы! – Я распалял себя все сильнее, как упившийся спиртом революционный матрос на допросе у белогвардейцев. – Надоело все! Каждый, кому не лень, командует, понукает! Папе твоему книгу пиши! Марку и его жене информацию сливай! Теперь ты со своими угрозами! А вот хрен вам всем! Перебьетесь!

– Погоди! – возбужденно перебила меня Ириша. – Марк и Натали тоже на тебя наезжали?


«Тоже!» Она проговорилась. Я не ошибся в своих предположениях. Ириша в этой истории была таким же заинтересованным лицом, как ее братец и свояченица.

– Ходят вокруг да около твои родственнички, вынюхивают что-то, – как бы неохотно признался я. – Говорят, Дубов в мое распоряжение какие-то сверхсекретные материалы предоставит, а им очень хочется с ними ознакомиться… Слушай, это случайно не твои детские снимки из семейного альбома? Ирина Владимировна Дубова в чем мать родила. Она же на горшке и с пальцем в носу… Выходит, не зря мне деньги предлагали…

– Много? – быстро спросила Ириша.

– Порядочно.

– А ты?

– А я их послал обоих. По очереди.

– Неподкупный, значит? Интере-е-сно…

Ее пальцы задумчиво теребили предмет, чересчур чуткий и отзывчивый к подобному вниманию.

– Руку бы убрала, – буркнул я. – Напрягает она меня очень. Не чувствуешь, что ли?

Чего-чего, а румянец на щеках этой боевой девицы я не ожидал увидеть! Он проступил на Иришиной коже через секунду после того как она поспешно отдернула свою проказливую руку, а затем охватил ее лицо от скул до самой шеи. Ах, какие нежности, скажите пожалуйста! Обещая оторвать мне член, она и бровью не повела, а просто подержаться за него считала ниже своего целомудренного достоинства.

По мере того как веснушки опять постепенно проступали на Иришиной коже, она принимала вид все более озабоченный и деловитый. Наконец, когда ее лицо окрасилось в прежний цвет свежей домашней ряженки, она заговорила:

– Послушай, Бодров… Если я оставлю тебя в покое и скажу отцу, что вчерашний инцидент исчерпан, ты можешь оказать мне одну любезность?

– Без штанов? – язвительно осведомился я.

Старательно отводя взгляд, Ириша встала, натянула на меня джинсы и застегнула «молнию» таким порывистым движением, что едва не кастрировала меня без всяких азиатских премудростей. Отшвырнув в сторону разочарованно звякнувшую жестянку, она тихо сказала:

– Мой отец при смерти.

– Знаю, – откликнулся я, – у него рак.

– Жить ему около трех месяцев осталось, – продолжала Ириша монотонным голосом. – Некоторые врачи отводят ему еще меньше времени, но больше трех месяцев не обещает никто… Вот он и решил превратить свою смерть в такую же сенсацию, какой была его жизнь в последние годы. Вывернуть наизнанку всю правду о большой политике, вывалять ее в грязи, а потом еще наложить сверху большущую вонючую кучу – вот что задумал отец.

– Достойная цель, – одобрил я, – и, что особенно приятно, светлая. Народ проглотит такое с восторгом.

– Никто ничего не проглотит, – произнесла Ириша с мрачной решимостью. – Эта книга никогда не будет выпущена.

– Почему? – удивился я. – Любое издательство рукопись с руками оторвет!

– Рукописи тоже не будет. Вот об этом я и хочу с тобой поговорить.

– Поговори, – разрешил я. Одетому, мне легко удалось перехватить инициативу в свои руки. Пусть они пока были в наручниках, но я смотрел в будущее с оптимизмом декабриста, получившего пожизненный срок. Оковы рухнут, и у входа нас встретит радостно свобода. Приблизительно так.

Голос Ириши вернул меня на землю:

– Скорее всего уже сегодня отец засадит тебя за работу. Соглашайся. Никто не узнает, чем ты занимаешься за компьютером: творишь или дурака валяешь в виртуальной реальности. Время от времени отца можно знакомить с короткими отрывками. Пусть видит результаты твоей работы и ни о чем не беспокоится.

Я с сомнением хмыкнул:

– А если он захочет прочитать весь текст?

– Не распечатывай его.

– Он сам откроет нужный файл.

– Введи пароль.

– Тогда он просто станет у меня над душой и станет наблюдать, как я работаю.

– Ты выставишь его за дверь, – безмятежно заявила Ириша. – Скажешь, что присутствие постороннего может отпугнуть вдохновение. – Она пренебрежительно пожала плечами. – Люди творческих профессий всегда с какими-нибудь причудами, так что отец ничего не заподозрит.

– Ладно, что потом? – спросил я тоном человека, который признает, что его удалось убедить, но только наполовину.

На данном этапе Иришу и это устраивало.

– Потом моего отца положат в клинику, – пояснила она, – а ты удалишь созданные файлы в «корзину» и очистишь ее, вот и все. В последние дни жизни отцу будет не до тебя и не до твоей книги, это я тебе гарантирую. Специалисты полагают, что умирать он будет трудно и мучительно. Но тебе на это плевать, верно? Тебя, наверное, больше волнует размер твоего гонорара? – Убедившись, что я не собираюсь отнекиваться, Ириша сообщила: – Отец собирается заплатить тебе за свою биографию десять тысяч долларов. Я дам тебе столько же за то, чтобы эта биография не появилась на свет. Выбирай. Только учти при этом, что лично я умирать не собираюсь. – В последних словах прозвучала неприкрытая угроза.

– Слушай, а почему тебя так беспокоит эта книга? – поинтересовался я, не спеша давать однозначный ответ.

Покусав губы, Ириша сказала:

– У отца вполне приличное состояние, которое я хочу сохранить и приумножить. Если разразится скандал, то обязательно всплывут кое-какие счета, которым огласка противопоказана. Отцу, может быть, теперь на деньги наплевать, а мне нет. У меня нет рака, понимаешь? – Она уже почти кричала. – И лишние враги, которых стремится нажить себе этот старый дурак, мне ни к чему! Я хочу жить спокойно!

– Похвальное намерение, – одобрил я. – Что ж, считай, что я…

– Согласен?

Я укоризненно покачал головой:

– Не так быстро, сударыня. Пока что я согласен подумать, вот и все.

Подойдя к окну, она заслонила собой почти весь свет и превратилась на некоторое время в молчаливый темный силуэт. Мне надоело наблюдать за ней, неудобно вывернув шею, и я уже собирался устроиться поудобнее, когда услышал тихое:

– Эх, Бодров, Бодров… Грязи в мире и без этой книги хватает, зачем ее подбрасывать еще?

Я вспомнил, чем закончился мой отказ просто повидаться с Дубовым, представил, как отреагирует он, если поймет, что я вожу его за нос, и упрямо покачал головой:

– Это же будет бомба. У меня появится громкое имя.

Почему-то, услышав про бомбу, Ириша вздрогнула, но тут же овладела собой.

– Имя? На могильной плите оно появится, – скептически хмыкнула Ириша, принимаясь мерить комнату шагами. – Неужели ты не понимаешь, что отец тебя подставляет, как и меня? – воскликнула она, наконец, с горечью в голосе. – Его не станет, а крайними останемся все мы! В том числе и ты, ты!

Инстинктивно втянув живот, чтобы его случайно не проткнул тычущий в меня указательный палец, я напомнил:

– Совсем недавно ты собиралась лишить меня детородного органа, а теперь вдруг обеспокоена моей судьбой. С чего бы это?

– В первую очередь я своей собственной судьбой обеспокоена, – угрюмо напомнила Ириша.

Сомневаться в этом у меня не было причин. Под подобным заявлением могло бы подписаться все человечество, хотя обычно распространяться на эту тему не принято.

– Вот что, – сказал я, – давай перенесем нашу беседу на потом. Сама понимаешь, после всего, что со мной приключилось за неполные сутки, у меня голова кругом идет.

– Договорились. – Ириша кивнула. – Сейчас я пойду разбужу отца и велю ему тебя освободить. Есть хочешь?

– Нарезку по-афгански? – саркастически осведомился я.

– Забудь. Не собиралась я тебя увечить. Просто пугала.

– А щупала меня тогда зачем? Из женского любопытства?

– Говорю тебе: забудь! – Ириша повысила голос и притопнула ногой так, что комната слегка вздрогнула. Ее будущему супругу можно было только посочувствовать. Вместе с его родней.

– Все, все! – заблажил я с притворным ужасом. – Слушаюсь и повинуюсь.

– Так-то лучше, – сказала Ириша, и по ее лицу было заметно, что ей и в самом деле нравится, когда перед ней лебезят. – Таким ты мне больше нравишься. Не разочаруй меня, Бодров. Как следует обдумай мое предложение. И держись подальше от Марка с Натали. Слышал поговорку, что муж и жена – одна сатана? Так это про них сказано.

Произнеся это напутствие, она величественно удалилась, а я остался размышлять о роли писателя в современном обществе. В свете последних событий роль эта вырисовывалась совсем незавидная.

Глава 3

1

Дубов аккуратно водрузил на ломтик прожаренного хлебца лепесток желтого сыра, мазнул его маслом, накрыл ломтиком сыра оранжевого, опять умаслил, затем добавил поверх несколько мазков рубинового джема и стал любоваться творением рук своих.

– Где Натали? – спросил он, поворачивая бутерброд то так, то эдак. – Я ей тысячу раз говорил, что здесь принято завтракать в семейном кругу!

Бросив взгляд на часы, я подумал, что половина клана Дубовых уже давно заработала бы гастрит, если бы каждый раз дожидалась полудня, чтобы заморить червячка. Рак самого главы семейства вполне мог быть вызван такой безалаберностью. А еще повышенной нервозностью, которая сквозила в каждой его фразе, в каждом жесте.

– Марк! – прикрикнул Дубов. – Был задан вопрос!

Застигнутый врасплох отпрыск с натугой проглотил сложное ассорти, которым успел набить рот, и приготовился отвечать, когда раздался голос опередившей его Ириши:

– У Натали критические дни, папа.

Представив, как выглядит сейчас лицо ее бедной родственницы, я подумал, что лучшего определения такому состоянию не подберешь.

– Ее не в баню пригласили! – сердито сказал Дубов, собравшись откусить добрую половину своего навороченного хлебца. – Могла бы посидеть за общим столом, не велика барыня.

– Пусть уж лучше отдыхает наша красавица, – возразила Ириша. – Во время менструации она становится настоящей истеричкой. А кровь из нее хлещет, как из зарезанной свиньи.

В тот же миг дубовский бутерброд, теряя на ходу слой за слоем, улетел из беседки в неведомые дали.

– На кой хрен мне нужны эти подробности! – рявкнул его создатель. – И без них тошно! Дадут мне когда-нибудь в этом доме поесть по-человечески?

Все, кто находился за столом, включая меня, настороженно притихли, лишь телефонная трубка жалобно верещала в кармане белого дубовского пиджака, болтающегося на спинке стула. Аппарат начинал пиликать каждые пять минут, но хозяин игнорировал его призывы.

Его настойчивое попискивание еще больше подчеркивало всеобщее напряжение, незримо витавшее в беседке вперемешку со зноем и духотой. Дубов сопел и поглядывал на присутствующих взглядом дебошира, выискивающего любой незначительный повод, чтобы к кому-нибудь придраться. Референт Геша оставил в покое еще довольно высокую горку блинов, к которой теперь не решался прикоснуться, и делал вид, что тщательно промокает усишки салфеткой, хотя для этого было бы вполне достаточно провести под носом кончиком мизинца. Марк развернул свою лихую бейсболку козырьком вперед, пряча глаза. Я цедил остывший кофе и не оторвался от чашки, даже когда добрался почти до самой гущи, неприятно захрустевшей на зубах. Одна лишь Ириша держалась непринужденно.

– Не надо было вчера мешать все напитки подряд, вот и не было бы сегодня тошно, – нравоучительно сказала она, когда молчание сделалось невыносимым.

– Учить меня будешь! – буркнул Дубов, но уже только притворяясь разгневанным. Если Ириша бесспорно являлась папиной дочкой, то ему подходило определение «дочкин папа». С отвращением выцедив стакан томатного сока, он признал: – Вообще-то в чем-то ты права, Ириша. Перебрал я вчера. На гостя вот напрасно накинулся… Обижаешься на меня, писатель?

Поскольку мне на ум не пришло ничего, кроме классического «на дураков не обижаются», я предпочел промолчать.

– Ладно, не дуйся, – попросил Дубов, избегая встречаться со мной взглядом. – Без хорошей школы жизни в твоем деле никак. Горький вон тоже сначала свои университеты прошел, а потом уже стал известным писателем. Ты еще мне спасибо скажешь.

Референт Геша проворно закинул в рот неизвестно какой по счету блинчик и скептически хмыкнул. Это должно было означать, что он сильно сомневается как в моем таланте, так и в том, что я способен на чувство благодарности. С трудом удержавшись от желания отхлестать его по жирным щекам, я закурил и сказал Дубову:

– Вам бы не со мной возиться, а нанять творческую бригаду, как это сейчас принято. Месяц – и ваш заказ выполнен.

Он покачал головой:

– Мне не туфта коллективная нужна, а настоящая книга. Такая же жесткая и правдивая, как вся моя жизнь!

Теперь хмыкнул Марк, но тут же сделал вид, что подавился и закашлялся. Я участливо посмотрел на него, привстал и хлопнул между лопатками так, что его очечки, на этот раз зеленые, плюхнулись в тарелку с молочно-овсяной размазней под сюсюкающим названием «мюсли».

– Полегчало?

Он наградил меня злопамятным взглядом персидского кота, которого дернули за хвост, и опять уткнулся в свою тарелку. Наверное, обдумывал, как сподручнее начать спасательные работы по извлечению своих очков.

Предоставив Марку самостоятельно решать возникшую проблему, я обратился к его отцу:

– Послушайте, Владимир Феликсович… Язык у меня чересчур резкий для придворного биографа. Вам может не понравиться, как я опишу все это. – Моя рука сделала размашистый жест, охвативший обширную территорию загородной резиденции, включая наше застолье в затененной зеленью беседке и тоскливо маячащих поодаль охранников в одинаковых оливковых рубахах.

– Ты будешь писать так, чтобы мне понравилось! – отрезал Дубов. Заметив мою довольно кислую реакцию на его заявление, он смягчил тон: – Пойми, ты близок мне по духу, вот почему я выбрал тебя. Мне нравится твое отношение к инородцам, которые заполонили страну. Мы с тобой русские люди и вправе гордиться этим…

Дирижируя себе ложечкой, Дубов принялся развивать тему исконно русского патриотизма, но лекцию на тему «Гей, славяне» мне слушать совершенно не хотелось.


Лично я не собирался спасать Россию. Меня больше заботило, как выжить в ней самому. Да, случилось так, что я отправил на тот свет добрую треть армянского семейства, обосновавшегося под Курганском. Но это был никакой не национальный конфликт. Прямая угроза мне и моим близким – вот что заставило меня взяться за оружие. Точно так же я поступил бы в том случае, если бы моими врагами оказались братья славяне.


– …Понимаешь, что я имею в виду? – спросил Дубов так неожиданно, что я уронил столбик сигаретного пепла на джинсы.

Не имея ни малейшего понятия о том, что за утверждение мне нужно одобрить или отвергнуть, я наугад брякнул:

– Не очень. Во всяком случае, полной уверенности в этом у меня нет.

– Как? – опешил Дубов. – Что ты болтаешь, мальчишка? – Было заметно, что мой ответ задел его за живое.

На помощь мне пришла Ириша.

– Отец сказал, что Россия его Родина, – пояснила она, – а он Родину ни за что не продаст. Как и меня. – Закончив реплику, Ириша с любопытством уставилась на меня: мол, интересно посмотреть, как ты будешь выкручиваться.

Я впервые слышал, чтобы кто-то сравнивал Родину не с матерью, а с дочкой. Можно было бы сильно поспорить с этим утверждением, но насупившийся Дубов, раздувший ноздри до отказа, не казался мне подходящим собеседником для диспута подобного рода. Утопив свой окурок в кофейной жиже, я значительно произнес:

– Я имею в виду, что вашу фразу можно было бы использовать в качестве эпиграфа к книге, но пока что я не уверен. Возможно, лучше подобрать какое-нибудь более пространное высказывание.

– А! – успокоился Дубов. – Согласен. За высказываниями задержки не будет, можешь не сомневаться!

Я и не сомневался. Когда этот человек заводил свои пылкие речи, он так и сыпал эффектными выражениями, одно крылатее другого. Все это было бесконечным цитированием самого себя, любимого, поэтому не требовало большой эрудиции.

Он уже открыл рот, чтобы порадовать меня очередным афоризмом, когда в пиджаке за его спиной опять призывно заверещал телефон.

– И такая дребедень целый день, – продекламировал Дубов с кривой улыбкой. – То тюлень позвонит, то олень.

Оказывается, он знал наизусть не только себя, русского классика номер один, но также детских поэтов. И при этом поглядывал на меня: не пропустил ли я мимо ушей его остроумную реплику?

Трубка захлебнулась на пятом звонке, а потом опять завела прежнюю писклявую шарманку. Тирли-тирли… Тирли-тирли…

– Задолбали! – раздраженно произнес Дубов, которому телефон мешал собраться с мыслями. – Ни минуты покоя.


Мне вдруг стало не по себе. Накрытый стол и люди, собравшиеся за ним, показались мне порождением сна, причем смутно знакомого. Проблески солнца сквозь темную зелень беседки, застывшие вокруг лица, даже фарфоровая чашка с окурком, стоявшая передо мной, все это мне уже когда-то снилось и являлось лишь прелюдией к надвигающемуся кошмару.

Звуки сделались необычайно отчетливыми: звяканье чайной ложечки в чьей-то чашке, далекие переругивающиеся голоса, монотонные телефонные звонки.

Тирли-тирли! Тирли-тирли!!! Все громче, все настойчивее.

Я с тревогой смотрел, как Дубов достает трубку, как протягивает ее сидящему справа референту, как встает рядом со мной Марк и все никак не может справиться с легким пластмассовым стулом, мешающим ему выбраться из-за стола. Происходящее казалось замедленным фрагментом какого-то фильма. Его участники действовали заторможенно, словно находились под водой или в невесомости.

Потом ощущение нереальности исчезло так же внезапно, как и появилось. Все сделалось совершенно обыденным и в меру скучным. Так всегда бывает, когда необычайно яркий сон окончательно сменяется явью.


– Возьми эту чертову трубку, – велел Дубов референту. – Выясни, кто звонит, зачем. Но меня ни для кого нет, понял?

– Даже для…?

– Даже для самого господа бога! Все, хватит болтать! Делай, что тебе сказано!

Референт протянул левую руку за телефоном, а правой макнул очередной блинчик в растопленное масло. Тирли! – не унималась трубка. Затарахтел стул, опрокинутый Марком. Теперь он протискивался за моей спиной в глубину беседки. От него разило потом и невероятно едким дезодорантом, но потом – сильнее.

Тирли! Тирли! – надрывалась трубка.

– Пошел вон! – крикнул Дубов замешкавшемуся референту. – Там разговаривай, там! – Он указал на выход. – Невозможно сосредоточиться! – Это было адресовано уже мне.

Я понимающе кивнул:

– То тюлень позвонит, то олень.

– Вот именно! – Дубов сердито засопел, собираясь с мыслями. Они у него были непредсказуемыми и своенравными, как овцы, норовящие отбиться от стада. Попробуй собери таких воедино!

Я перевел взгляд на референта Гешу, остановившегося шагах в десяти от беседки. Он был одет так же легкомысленно, как и при первом нашем свидании, только попугаистую рубаху сменил на павлинью, вот и вся разница. Держа блинчик на отлете, чтобы не посадить на одежду жирное пятно, он нашел на телефонной трубке нужную кнопочку, нажал ее и манерно произнес:

– Аллё-у!

Блинчик переместился поближе ко рту, а трубка легла на Гешино плечо, прижатая сверху почти накрывшей ее щекой.

– Аллё-у!.. Аллё-у!..

Дожидаясь ответа, Геша запихнул блинчик в рот и принялся перемалывать его зубами, отчего телефонная антеннка активно задвигалась над его плечом.

– Говорите громче! Я вас не слышу!

И тут он услышал.

Громыхнуло не то чтобы очень уж громко, но настолько резко и неожиданно, что все мы вздрогнули вместе с беседкой. Нечто, гораздо более яркое и ослепительное, чем заливающий двор солнечный свет, вспыхнуло там, где находилась Гешина голова с поднесенной к ней трубкой. Впечатление создалось такое, что голова и превратилась в эту вспышку, потому что она пропала одновременно с исчезновением сияющего огненного шара.

Разумеется, это мне только показалось. В следующую секунду от тени, отбрасываемой фигурой Геши, оторвалось маленькое темное пятно, стремительно помчавшееся в направлении беседки. Полета самой головы я не видел, но приземление ее пропустить было невозможно. Совершенно обугленная с одной стороны, она обрушилась на стол, опрокидывая и круша посуду.

Шарахнувшийся назад Дубов опрокинулся вместе со своим стулом и завопил так страшно, словно обезглавили лично его. Марк в глубине беседки вскрикнул тоже, но с отвращением, а не с ужасом. За столом оставались только мы с Иришей, и не могу сказать, что я был от этого в восторге.

Распространяя вокруг смрад паленых волос и удушливой химической гари, оторванная голова, подобно случайно залетевшему мячу, некоторое время тяжело раскачивалась из стороны в сторону, как бы выбирая подходящее место, где можно было наконец обрести покой. При этом ее единственный выпученный глаз мельком взглянул на меня, а потом уставился прямо на пронзительно завизжавшую Иришу. Такого тошнотворного натюрморта мне еще никогда не доводилось видеть. Голова, застывшая среди осколков тарелок и перевернутых чашек, слегка дымилась, а между ее оскаленными зубами торчал то ли кончик почерневшего языка, то ли кусок недоеденного блинчика. Вся скатерть вокруг нее была изгажена остатками обильного завтрака, но больше всего на ней выделялись мазки крови и копоти.

Наверное, все это заняло гораздо меньше времени, чем понадобилось мне для того, чтобы поверить в реальность увиденного. Во всяком случае, когда я перевел взгляд наружу, бывший референт Геша еще только валился на зеленую лужайку, вытянув вперед единственную сохранившуюся у него руку.

Молоденький охранничек, оказавшийся совсем рядом с местом взрыва, подбежал к упавшему телу и стал в отчаянии оглядываться по сторонам. Встретившись со мной взглядом, он неизвестно чему обрадовался и призывно замахал рукой:

– Сюда! Скорее сюда!

Чего он от меня добивался? Хотел, чтобы я успел полюбоваться подергивающимися ногами покойника?

Я покачал головой и жестом показал юноше, чтобы он обратил внимание на свою рубаху.

– Что? – крикнул он. – Что такое?

Я повторил безмолвный жест. Он послушно опустил голову и заметил большую красную блямбу, красующуюся на его груди. Когда лицо юноши вновь обратилось ко мне, глаз у него не было – два сплошных бельма, не видящих ничего вокруг. Жалобно вскрикнув, он упал.

Мне пришлось поспешно зажмуриться, чтобы не последовать его примеру.

2

Я находился в той самой комнате на первом этаже, где проснулся утром с наручниками на руках. Теперь браслеты отсутствовали, но чувствовал я себя ненамного более свободным.

От окружающих меня стен веяло отчужденной неприязнью необжитого гостиничного номера. За окном с опущенными жалюзи происходила абсолютно не затрагивающая меня суматоха. Кто-то что-то басовито выяснял, кто-то оправдывался тенорком или просто давал свидетельские показания – очевидцы преступлений всегда чувствуют себя виноватыми.

Время от времени в общий гомон вливался безутешный женский вой. Это означало, что у любого, самого захудалого, мужчины есть шанс быть оплаканным.

Соболезнование близких было не единственным утешением для грешной Гешиной души, незримо витающей где-то поблизости. Я надеялся, что его бесплотный дух порадуется также, когда полюбуется свысока своим бывшим телом, облаченным в добротный костюм, белую сорочку и галстук. Возможно, загримированный покойник будет смотреться в гробу так элегантно, что во время следующего земного воплощения Геша уже не станет отдавать предпочтение пляжному стилю.

Мысленно пожелав неудавшемуся «Патриоту России» всех неземных благ, я решил попытаться описать приключившуюся трагедию, пока впечатления были свежи в моей памяти. Название главы несуществующей книги было готово: «Гром среди ясного неба».

Включив компьютер, я полюбовался возникшим на экране белым полем, которое было готово принять все то разумное, доброе, вечное, что я буду на нем сеять. Средний палец правой руки, которым я напечатал все свои бессмертные шедевры, самовольно пробежался по клавиатуре, после чего на экране высветилась набранная жирным шрифтом надпись:

«МАРК».

Дальше этого дело не пошло.

Левое полушарие моего мозга, наделенное творческим воображением, предложило для забавы превратить короткое словцо хотя бы в «Маркса», а еще лучше в целый «марксизм-ленинизм» с потешными буковками «ер» в конце. Правое полушарие, склонное к логическому мышлению, велело хорошенько задуматься, почему это имя вдруг всплыло из глубин подсознания.

Я постарался восстановить все детали поведения Марка за завтраком. Вот он сидит слева от меня и вяло водит ложкой в тарелке с молочным месивом. На носу очки. По обращенному ко мне виску из-под чересчур теплой фуражки стекает прозрачный ручеек пота. Когда к Марку обращаются с расспросами об отсутствующей Натали, его реакция кажется запоздалой. С этим все понятно. Он знает, кто придал лицу его жены нетоварный вид, но не желает распространяться на эту тему.

Так, пойдем дальше. За свое неуместное веселье Марк получает от меня шлепок по спине и роняет очки в кашу. Почему он даже не огрызнулся? Почему не вскочил возмущенно из-за стола?

Стоп! Он встал несколько позже, встал, когда все остальные оставались на местах. И был при этом взмокшим от пота и неуклюжим настолько, что никак не мог разобраться с собственным стулом. Это было не просто суетливое поведение, а состояние, близкое к настоящей панике.

Что же могло так переполошить Марка мирным солнечным днем в узком семейном кругу? Мохнатая гусеница? Промелькнувшая крыса? Бредовые галлюцинации? Нет, все это отпадало. Взрослые дородные мужчины, будущее которых обеспечено на многие годы вперед, не страдают повышенной впечатлительностью и уж тем более истеричностью.

Может быть, Марк нашкодил за отцовской спиной и теперь вздрагивал от каждого телефонного звонка, опасаясь, что тайное станет явным? Но звонки не прекращались все утро, а Марк продолжал сидеть за столом и вскочил, лишь когда…

Когда Дубов достал из кармана пиджака трубку, вот когда! Да, именно в этот момент Марк стал пробираться в дальний конец беседки, подальше от взрывоопасного предмета. Он знал, что произойдет, когда кто-то нажмет на кнопку включения связи! И это должен был сделать не случайный референт Геша, а Дубов-старший собственной персоной! Мощность взрыва была невелика и он имел направленное действие. Марк ничем не рисковал, находясь в нескольких метрах от заминированной трубки. Это означало, что он не только ждал намеченную акцию, но и был посвящен в ее детали.

Открытие меня не порадовало. Не потому, что подлость, совершенная сыном по отношению к родному отцу, заставляла меня в очередной раз разувериться в человечестве. Люди как люди. Я успел повидать достаточно, чтобы не питать в отношении себя и себе подобных особых иллюзий.

Беспокоил меня вовсе не моральный облик Марка, а кое-что другое. Опасность, нависшая над домом Дубова, а заодно и надо мной. Если раньше это было просто осиное гнездо, то теперь его хорошенько разворошили да еще в придачу наметили к сносу, а такое местечко нельзя было назвать ни уютным, ни безопасным.

Ириша в беседе со мной обмолвилась, что ее отец рискует нажить себе массу врагов своими скандальными мемуарами. Тут я был согласен с ней целиком и полностью. Наверняка Дубов якшался со многими из так называемых больших людей, которые не желают, чтобы откровения о них увидели свет. Вся эта подноготная, грязное белье, вывернутое наизнанку… Кому из сильных мира сего приятно, когда на всеобщее обозрение вывешиваются его изгаженные портки вместе с оплеванным мундиром? Недавнее покушение вполне могло быть вызвано этой причиной.

Судя по всему, его устроили не дилетанты, а настоящие специалисты, знатоки своего дела, имеющие за спиной многолетний опыт работы в спецслужбах. Такие всегда добиваются цели, чаще рано, чем поздно. И ладно бы единственным кандидатом для отправки на тот свет являлся для них Дубов. Как только он снабдит меня материалами для книги, я превращусь в лишнего носителя информации, от которого тоже нужно избавиться. В этом Ириша тоже была права. Ее папик попросту подставлял меня, бросал под танки.

Единственный выход напрашивался сам собой: бежать, и как можно быстрее. Если бы не жена и дочурка, оставшиеся в Подольске, я так бы и поступил. Но для того, чтобы успешно исчезнуть всем троим, как мы проделали это прошлой зимой, опять требовались деньги, и деньги немалые. Скрываться от Дубова и одновременно от его влиятельных противников – задача не из легких. Поезда, самолеты, прямые дороги и гостиницы при подобных путешествиях представляют собой для беглецов не вспомогательные средства, а коварные ловушки.

Без денег даже до Подольска я рисковал добраться позже, чем тот же Душман с мотком толстой лески в кармане. А ведь мне предстояло не просто попасть домой, но и организовать немедленный уход в подполье.

Где же срочно разжиться необходимой суммой? В принципе деньги предлагали мне сразу четыре члена дубовского семейства: сам глава, его взрослые дети и Натали. Но кто из них согласится выдать мне аванс, а еще лучше – стопроцентную предоплату?

Ответ пришел сам собой. Мне не пришлось ломать голову в его поисках. Его высветил экран компьютера, на котором по-прежнему красовалось короткое звучное имя:

МАРК.

После инцидента в беседке этот упитанный толстолобик был у меня на крючке. Теперь оставалось только взять его за жабры.

3

В поисках новых впечатлений или интересного собеседника я прогулялся по первому этажу, вдыхая запахи свежей хлорки и близкой кухни. Судя по всему, она размещалась за хлипкой на вид переборкой, перегородившей коридор. Поскольку дверь в царство кулинарии отсутствовала, я двинулся в противоположном направлении.

При внимательном рассмотрении интерьера создавалось впечатление, что до реконструкции здесь размещалось либо развеселое общежитие, либо унылый казенный дом. Низкие потолки, узкие коридоры, дверные проемы, рассчитанные на свободный проход среднестатического гражданина, но никак не более того…

В качестве казармы для бойскаутов в оливковых рубашонках здание годилось. Но резиденцию известного политика и просто очень состоятельного человека я всегда представлял себе совсем иначе. Не поселился ли Дубов среди своих воинственных молодцов специально для того, чтобы обезопасить себя и свою семью? Профессиональную охрану они, конечно, обеспечить не могли, однако сквозь их заслон незаметно пробраться к жертве было непросто. Кроме того, безопасность Дубова могли обеспечивать люди, обходящиеся без униформы и дубинок. То обстоятельство, что они не бросались в глаза, говорило только в их пользу.

По коридору я прошелся совершенно беспрепятственно. Встретившийся мне в вестибюле «патриот России» лет восемнадцати от роду со шваброй в руках елозил грязной тряпкой по линолеуму. Его оливковая рубаха взмокла от подмышек до спины, а за повязкой с эмблемой организации торчали фильтром вверх сигареты.

Заметив меня, дневальный повернулся так, чтобы спрятать от меня свой никотиновый арсенал, и хрипловато спросил:

– Закурить не найдется?

– Воспитатели не заругают? – иронично поинтересовался я, протягивая симпатичному вьюноше открытую пачку.

Он ловко выдернул оттуда пару сигарет, хотя сделал вид, что угостился только одной, и с достоинством ответил:

– Тут вам не детский сад. Никакие у нас не воспитатели, а инструктора. И с куревом нет проблем.

– Чего же тогда побираешься? С деньгами напряг, патриот?

Он перехватил швабру так, что она сделалась похожей на пику. Или на древко знамени, с которым он собирался ринуться в атаку:

– Вам-то какое дело?

– Да вот, подумываю тоже записаться в добровольцы. – Я лучезарно улыбнулся. – Что скажешь? Не староват?

– У нас вообще-то по возрасту ограничений нет, – с сомнением ответил успокоившийся паренек. – Только вам это зачем?

– Патриотические чувства во мне проснулись, – признался я со вздохом. – Не дают спать спокойно. Разве у тебя не так было? – Мои брови удивленно приподнялись.

– Вроде бы нет, – неуверенно произнес мой собеседник после некоторой паузы, во время которой на его гладком юношеском челе обрисовались все будущие морщины. – Я от армии косил. Ну, и в деньгах нуждался. Тут почти все такие.

– Какие? – не отставал я.

– Какие-какие… – От нехватки нужных слов паренек неопределенно пошевелил пальцами, но наконец нашелся с ответом: – Такие!

– Которым отмазка нужна, – подсказал я. – От армии, от тюряги…

– Во-во! Есть еще пацаны, у которых проблемы всякие с предками, долгами или с наркотой… Тут у нас что-то вроде рая. – Он радостно засмеялся. – Чем не жизнь? Кормят, одевают, бабки начисляют.

– В общем, хорошо быть патриотом? – уточнил я с самым серьезным видом.

– Нехило.

– А если Родина в бой позовет? Выполните сталинский приказ?

– Так Сталина нет давно. – Паренек поглядел на меня, как на душевнобольного.

– Ладно, не напрягайся так, – успокоил я его. – Закури лучше.

Моя пустая наполовину пачка ненадолго отдалась облапившим ее немытым пальцам с заусеницами и траурной каймой под ногтями. Одну сигарету пареньку я позволил взять, а вторую вежливо отобрал и водворил на место. После чего спросил:

– Знаешь, кто я?

– Писатель типа. Вас в комнате для гостей поселили.

– Правильно, – подтвердил я. – А знаешь, что для писателя самое главное?

– Почерк хороший? – попытался угадать паренек с первого раза.

– Нет.

– Дача у моря?

– Тоже нет.

– Эта… Как ее?.. Муза?

– Опять мимо.

– Тогда не знаю. – Паренек заскучал.

– Знание людей и жизни – вот что главное для писателя, – провозгласил я торжественным тоном. – К примеру, сейчас мы тут с тобой толкуем, а потом я этот разговор в книгу вставлю.

– Меня Денисом зовут, – сообщил паренек на всякий случай. – Фамилия Карташов. Проживаю в Мытищах.

– Молодец, Денис, – сказал я пареньку так прочувствованно, словно имя, фамилия и место прописки были его личной заслугой. – Ответишь мне еще на пару вопросов?

– Запросто.

– Дубов с детишками когда сюда вселился?

– Детишки! – восхитился Денис Карташов. – Ну, сказанули! Гы-ы! Они уже даже и не молодежь совсем. Ириша, то есть Ирина Владимировна, та еще куда ни шло. Но вот ее брат… – Он с сомнением покрутил головой. – И жена его… – Тут недосказанное было заменено сочувственным цоканьем языка. – Они это… взрослые совсем.

«Взрослые» означало «старые».

Я вдруг ощутил тяжесть своих тридцати с небольшим лет. Все, кому было за двадцать пять, являлись для молоденького Дениса пожилыми людьми, которым пора на пенсию, а еще лучше – сразу на кладбище, чтобы не путались под ногами. Когда-то и я был точно таким же. Только нарукавную повязку мне заменял сначала пионерский галстук, а потом – комсомольский значок. Говорить об этом Денису я не стал. Он все равно не поверил бы, что я тоже был восемнадцатилетним. Поэтому я просто вернул разговор в интересующее меня русло:

– И все же. Давно Дубов с домочадцами здесь обитает?

– А с пару недель. Раньше Владимир Феликсович только наездами бывал. Речь толкнет, по движущимся мишеням постреляет, в морду кому-нибудь заедет для профилактики и до свидания. Теперь не уезжает совсем. – В голосе паренька прозвучало плохо скрываемое сожаление. – Говорит, воздух у нас замечательный.

– Это точно, – кивнул я. – Не надышишься тут у вас. Как перед смертью. – Вспомнив кисло-горький пироксилиновый запах недавнего взрыва, я посоветовал: – Возвращался бы ты домой, Денис Карташов. В армии отслужишь – и свободный человек. Сам себе хозяин.

– Нет уж, спасибочки. В армии дедовщина и полный беспредел.

– А у вас?

– А у нас лафа. Жрем от пуза, живем в комнатах по четыре человека, ящики есть на двенадцать каналов, видаки, кассет полно. Еще раз в неделю телок доставляют безотказных. По одной на восемь рыл. Но телки эти так зажигают, что недовольных сервисом не бывает…

– На каком этаже резвитесь? – перебил я оживившегося рассказчика. – На третьем? К седьмому небу поближе?

– Не-а, туда входить без дела запрещено. – Паренек довольно успешно скроил серьезную мину. – Там Дубов со своей семьей, прислуга, охрана. Наш легион прямо под ними. А тут, – он кивнул в сторону коридора, из которого я пришел, – в основном гостей принимают. Из Дубовых редко кто сюда заглядывает. Разве что Марк Владимирович. – Паренек почтительно понизил голос. – Он, как с женой своей поцапается, обычно один в комнате для гостей ночует. Через стенку от вас.

Притворившись равнодушным, я зевнул и как бы от нечего делать спросил:

– И часто Марк ибн Владимирович с женой конфликтует?

– А почти все время. Он и сейчас там. Я ему с утра постель менял, холодильник загружал. Видать, надолго обосновался.

– Это хорошо, – машинально сказал я.

– Что же здесь хорошего? – удивился паренек. – Жена у него, конечно, не молоденькая, но я бы от такой по ночам не бегал. – Речь прервалась коротким смешком. – Она мне Салтыкову напоминает, особенно когда с голым животом и в шортах. Я б ее за милую душу… – Сообразив, что его занесло не в ту степь, паренек натужно закашлялся и умолк.

– От чересчур эффектных женщин лучше подальше держаться, Денис, – сказал я. – В отдельной комнате с чистой постелью и полным холодильником.

Он посмотрел на меня с сожалением. Интересно было бы встретиться с ним лет этак через пятнадцать и вновь побеседовать на тему взаимоотношений полов. Пока что рассуждения Дениса отличались чрезмерной юношеской горячностью и прямолинейностью:

– На фига мне чистая постель, если на ней у меня никто под боком не лежит? Дрочить на ней в одиночку, что ли?

С этими словами он неожиданно сорвался с места и помчался от меня прочь, толкая перед собой швабру с видом хоккеиста, прорывающегося к чужим воротам. Сначала я решил, что паренька отпугнул мой совет, показавшийся ему странным, но, обернувшись, я нашел другое объяснение его внезапной ретивости.

В дальнем конце коридора возникла коренастая мужская фигура, вышедшая из комнаты, соседствующей с моей. Ввиду неважного освещения я принял неспешно приближающегося мужчину за Марка, которому вздумалось зачем-то сутулиться и втягивать голову в плечи, но зычный голос, ворвавшийся в вестибюль, принадлежал совсем другому человеку:

– Сачкуешь, Карташов? Чтобы через десять минут тут все сверкало!

Когда коренастый поборник чистоты приблизился, он оказался немногим моложе меня и на голову ниже, но смотрел с таким видом явного превосходства, как будто я тоже находился в его подчинении. Добавить бы ему сантиметров двадцать роста, и получился бы вылитый бравый сержант из американского фильма. Мощная нижняя челюсть, словно вытесанная из гранита, прямой взгляд светлых глаз, воинственный «ежик» на голове. Розовый рубец, пересекавший его бровь, вполне мог быть заработан при падении с лестницы по пьяни, но смотрелся он грозно. Оливковая рубаха с закатанными рукавами обтягивала мускулистый торс геройского сержанта, а штаны спереди заметно бугрились, еще сильнее подчеркивая его мужественность. Такому в руки ручной пулемет с бесконечной патронной лентой – и в самую горячую точку его, крошить полчища проклятых басурман!

Но он предпочитал командовать в мирном Подмосковье молоденькими парнишками, а еще давать укорот всяким штатским, болтающимся без дела по вверенной ему территории.

– Сидел бы в своей комнате, писатель, – сказал он, почти не стараясь изображать вежливость или дружелюбие. – Мешаешь воину производить уборку, а потом его наказывать придется.

Услышав эти слова, Денис придал швабре такое ускорение, что тряпка на ней должна была вот-вот задымиться.

– Ты что-то спутал, сержант, – сказал я, тоже не утруждая себя китайскими церемониями. – Моим командиром тебя никто не назначал.

– У нас нет сержантов. Я капрал. – Подбородок моего собеседника вызывающе вздернулся, так и напрашиваясь на хороший удар.

– Да хоть центурион. – Я презрительно ухмыльнулся. – Твое дело за чистотой следить? Вот и следи. Только для начала тебе не мешало бы собственную рубаху простирнуть.

Чувство, которое мы испытывали друг к другу, было взаимным. Оно называлось ненависть с первого взгляда. Перенести бы нас в первобытную эру, мы бы там уже бросились перегрызать один другому глотки. Преимущество цивилизации состоит в том, что люди, прежде чем убивать или увечить друг друга, всегда могут для начала обменяться мнениями.

– Мало тебе вчера вломили, писатель, – сказал капрал с сожалением и многозначительно огладил ребристую рукоятку дубинки, висевшей у него на поясе.

– Зря ты носишься со своей палкой, как с собственным членом, прапорщик. – Я умышленно переврал звание собеседника, догадываясь, что это совершенно выведет его из себя. Не мог же я вот так просто взять и врезать по обращенному ко мне подбородку с ямочкой лишь потому, что мне этого очень захотелось. Надо же соблюдать какие-то элементарные приличия, верно?

Но, как выяснилось, воинственного крепыша гораздо сильнее задело оскорбление его дубинки, потому что он немедленно достал ее и принялся то ли баюкать, то ли утешать ласковыми похлопываниями о ладонь.

– Я могу переломать тебе все кости, писатель, – предупредил он. – Возни с тобой будет немного, зато удовольствия – масса.

– Знавал я одного человека, который утверждал, что у него самые тяжелые в мире яйца. Но он их никогда прилюдно не взвешивал. Ты не из этой же породы, кадет?

Дубинка лениво взмыла в воздух. Я видел, что удар намечается не сильный, потому что калечить гостя без хозяйского приказа этот холуй не отважился бы. Он просто собирался меня слегка проучить. Выразить свое отношение ко всяким там умникам с хорошо подвешенными языками. Очень может быть, что он вообще замахнулся просто для острастки. Чтобы издевательски загоготать, когда я в страхе отпряну в сторону.

Наверное, он ужасно растерялся, когда я метнулся в совершенно противоположном направлении – прямиком к нему. А еще несказанно удивился, потому что чего-чего от меня не ожидал, так это крепкого дружеского объятия. Во всяком случае, капральская дубинка так и осталась зависшей в воздухе, когда он сам был обхвачен за туловище, резко приподнят над влажным после мытья полом и переставлен на полтора метра левее.

Там дожидалось его ведро, полное грязной воды. Угодив в него ногой, капрал ойкнул от неожиданности, хотя, учитывая окружающую температуру, вода вряд ли могла показаться ему слишком холодной. Не знаю, не пробовал. Внести ясность в этот вопрос мог только он сам, но его гораздо сильнее занимала нога, застрявшая в ведре. Пристукивая ведром об пол, капрал крутился на месте с проворством подвыпившего инвалида, затеявшего неуклюжую пляску под слышную только ему одному гармошку.

Единственным зрителем этого незатейливого шоу оставался я, потому что Денис Карташов исчез с недомытого поля битвы так стремительно, словно научился летать на своей швабре.

– Я убью тебя, писатель! – хрипло пообещал капрал, когда сброшенное ведро, подпрыгивая на ходу, покатилось прочь.

Это очень напоминало полузабытый шлягер профессора Лебединского, только тот апеллировал не к писателю, а к лодочнику. А сам капрал, стоящий посреди бурой лужи, больше всего походил на обмочившегося во время боя новобранца.

Я дал ему для исполнения угрозы десять секунд. Ровно столько потребовалось мне, чтобы закурить и выпустить в сторону противника первую дымную струю.

– Ты знаешь, где меня найти, хорунжий, – сказал я с расстановкой, когда стало ясно, что гладиаторские бои переносятся на неопределенный срок. – Но сейчас для тебя главное позаботиться о том, чтобы я сам тебя не нашел. Понимаешь, что я имею в виду?

Удостоверившись в том, что мое простенькое заклинание обратило противника в неподвижную и к тому же онемевшую статую, я повернулся к нему спиной и пошел прочь.

Секрет этой магии был прост. Нужно не столько знать волшебные слова, сколько уметь произносить их соответствующим тоном.

4

К Марку я заглянул по-соседски, без стука. Дверь не оказала ни малейшего сопротивления. Как и моя собственная, она не была оснащена ни замками, ни задвижками. По-видимому, предполагалось, что у гостей не должно быть никаких секретов от хозяина дома.

Марк возлежал на кровати животом вниз, почти голый, как будто приготовился к сеансу массажа. Вылитый римский патриций или древнегреческий эпикуреец. Лишь нелепые ажурные чулки нежно-розового цвета портили первое впечатление. Если бы они валялись на полу, то еще ладно, с их присутствием в комнате можно было бы как-то смириться. Но чулки были натянуты на кривые и волосатые ноги Марка и, должен признаться, шарма ему ничуть не прибавляли.

Он не обернулся на шум, и я совершенно не удивился такой апатии. На полу возле кровати стояли три опустошенные бутылки из-под вина. Не знаю, чем там решил побаловаться великовозрастный лоботряс, кисленьким или сладеньким, но устал он от этого занятия здорово.

Винную лужицу, набежавшую из перевернутого бокала, теперь пробовали на вкус мухи. Самая взбодрившаяся из них то и дело совершала короткие облеты помещения, ударяясь обо все, что попадалось ей на пути. Я обратил внимание, что она ни разу не сделала попытки приземлиться на бесчувственном теле Марка, и очень хорошо ее понимал. Я бы на ее месте тоже побрезговал.

В комнате пахло какой-то приторно-душистой дрянью, которую нормальный мужчина и близко к себе не поднесет. Я даже удивился немного, когда, обведя комнату взглядом, не обнаружил трюмо, уставленного флаконами, тюбиками и всякими баночками-скляночками. Чулки имелись, а вот приличного зеркала, чтобы Марк мог полюбоваться собой во всей красе, не наблюдалось.

Кроме того, на стены так и просился атлас пастельных тонов, а на пол – что-нибудь белоснежное и пушистое, чтобы Марк в минуты неги мог раскинуться как следует, прижимая к вздымающейся груди голову любимого человека…

Тьфу! Мне надоело разглядывать этот поганый будуар, и я подал голос:

– Эй, дегустатор, проснись!

Ноль внимания. Нужно было растормошить спящего, но сделать это без перчаток я не отважился. Поискав глазами подходящий предмет, я наткнулся на тремпель, вооружился им и шлепнул по обращенной ко мне заднице.

– Тебе сказано, Марк! Просыпайся!

– М-м?

Я врезал по ягодицам в полную силу и услышал пьяное бормотание:

– Бурцев, противный… Опять ты со своей дубинкой… Хотя бы раз вошел в меня сам…

Противным Бурцевым, который сам в Марка входить не желал, используя для такой деликатной цели имитатор, был, надо полагать, мужественный капрал, покинувший эту комнату незадолго до моего появления.

– Ты обознался, шалунишка, – сказал я. – Повернись скорее и посмотри, какой сюрприз тебя ждет.

Он поспешил выполнить мое пожелание и при виде меня протрезвел настолько, что умудрился не свалиться с кровати.

– Бодров? Ты?

– Да уж не дух отца Гамлета.

– Какого хрена тебе здесь нужно? Убирайся!

Багровея то ли от натуги, то ли от смущения, Марк принялся стягивать с себя чулки. Рискуя заслужить упреки в предвзятом мнении, я все равно вынужден констатировать, что это получалось у него далеко не так грациозно, как у раздевающейся женщины.

– У-би-рай-ся! – повторил он уже по слогам, когда избавился от легкомысленных розовых тряпиц и стал выискивать, что бы такое напялить на себя поприличнее.

Стоило его взгляду упасть на валяющиеся неподалеку трусы обычного мужского фасона, как я припечатал их к полу ногой.

– Не спеши. Это лишнее.

– Даже так? – Марк со значением выгнул бровь. Если плохо выбритое и опухшее от пьянства лицо способно быть кокетливым, то именно таким постарался сделать его Марк. Оставив попытки прикрыть то, что я не рискнул бы назвать мужским достоинством, он развалился на постели в соблазнительной позе нимфы, приготовившейся к вакханалии.

– Винца выпьешь, Бодров? Возьми там… – Его рука расслабленно указала на холодильник.

– У меня есть кое-что получше.

– Да-а? – Марк оживился. – Что именно?

– Одна штуковина, которую я хочу тебе показать. Думаю, это то, в чем ты сейчас нуждаешься.

– Ну-ка, ну-ка! – пропел он. – Я весь в нетерпении!

Когда я достал из-за спины тремпель, задорная улыбка, игравшая на губах Марка, начала постепенно угасать.

– Не понял, – признался он слегка встревоженно. – Что это еще такое?

– Самый обычный тремпель, – пояснил я, демонстрируя незатейливый предмет собеседнику со всех сторон. – Сделан он, насколько я понимаю, из латуни, хотя это может оказаться просто крашеная сталь. Впрочем, особого значения это не имеет. Вряд ли ты сумеешь разогнуть даже латунный прут.

– Разогнуть? Зачем это я буду его разгибать?

– А как же иначе? – Я притворился удивленным. – Без этого ты его не сможешь извлечь.

– Откуда извлечь? – занервничал Марк уже в полную силу, косясь на изящную золотистую загогулину с такой опаской, словно в моих руках находилась гремучая змея.

– Из той норки, где никогда не светит солнце, – пояснил я с заговорщицким видом. – Тут имеется крюк, видишь? – Для наглядности я провел по нему пальцем. – Не думаю, что ты сумеешь с ним справиться. Особенно если тремпель не просто запихнуть в твою вонючую задницу, а еще и хорошенько повернуть при этом, как пропеллер… Ну, Марк! Поворачивайся-ка к лесу передом, а ко мне задом. Будем из тебя Карлсона делать.

– Я закричу! – предупредил он. – Ай!.. Ай-яй!..

Судя по тому сиплому шепоту, который вырвался из его глотки, от подобных стенаний не было бы особой беды, но я решил перестраховаться и потому сказал:

– Даже если ты позовешь на помощь, у меня останется в запасе минуты три, а то и пять. Ты даже представить себе не можешь, Марк, что можно сотворить с несимпатичным человеком за такой срок… Голыми руками… С помощью самого обычного тремпеля… Или хотя бы посредством разбитой бутылки… Желаешь проверить? Тогда ори, ори погромче и можешь быть уверен, что это будет твое последнее развлечение перед смертью.

Марк не захотел последовать моему совету. То ли вопить всю оставшуюся жизнь ему не хотелось, то ли смерть он предпочитал оттянуть на как можно более длинный срок. Не знаю. Лишь в одном я был пока уверен: моя угроза произвела на него неизгладимое впечатление.

– Ты… ты… – завел он было что-то из жалостной оперы, но я его перебил:

– Строить из себя заику необязательно. Наоборот, я жду от тебя вразумительных и лаконичных ответов. Вопрос первый: как ты относишься к сотовой телефонной связи, Марк?

– Я? – Соображать он стал туговато. Еще хуже, чем если бы просто налакался вина.

Пришлось поискать в холодильнике прохладительные напитки. Минеральной воды там не обнаружилось, только двухлитровая емкость сладковатой кока-колы, но это были проблемы Марка, а не мои. Свинтив колпачок, я выпустил из бутылки шипучего джинна и, даже не попробовав содержимого, стал поливать коричневой жидкостью голову собеседника, оказавшуюся без бейсболки изрядно оплешивевшей. Эту голову Марк безрезультатно пытался втянуть в плечи, но никаких посторонних звуков, кроме пофыркиваний и постанываний, себе не позволял. Я позаботился о том, чтобы тремпель постоянно находился перед его глазами.

– Полегчало после холодного душа? – участливо спросил я. – Теперь ты способен поддерживать разговор? Если нет, то в холодильнике остался спрайт.

– Не надо спрайта! – быстро сказал Марк. Это было произнесено с решимостью закодированного алкоголика, которому предложили угоститься водочкой.

– Вот и отлично! – воскликнул я бодрым голосом врача-нарколога, радующегося за своего пациента. – Тогда продолжим. Я спросил, как ты относишься к сотовой связи. Только не рассказывай мне, что это незаменимая вещь для того, чтобы без конца трепаться о любовниках и о тряпках. Говори по существу. Как на духу.

Мой вопрос был поставлен таким коварным образом, что на него невозможно было дать конкретный ответ. Этой маленькой хитрости обучил меня однажды ныне покойный мент Воропайло. Загоняешь дурацкими вопросами подозреваемого в тупик, вынуждаешь его нести всякую околесицу, а потом за это же и бьешь, обвиняя его в нежелании чистосердечно покаяться. Вкратце принцип можно сформулировать так: «Начинай издалека, заканчивай тесным контактом». В применении к гомику это звучало несколько двусмысленно, но я не собирался прикасаться к нему даже пальцем.

– Крюк, Марк, – напомнил я. – Эта штуковина так и просится к тебе в гости, а ты все никак не разродишься ответом.

– Сотовая связь, значит, – тупо забормотал он, безуспешно пытаясь не глядеть на тремпель. – Как я к ней отношусь, да? Ну, нормально отношусь, хорошо даже. Незаменимая вещь.

Я пристукнул его тремпелем по макушке и сурово произнес:

– Врешь. Ты плохо относишься к сотовой связи, Марк. Дискредитируешь ее в глазах общественности. Какой дурак захочет обзавестись телефонной трубкой, которая может взорваться у самого уха?

До него наконец дошло. Он попробовал встать с каким-то оправдательным лепетом, но, после того как тремпель стремительно прошелся по его плечам, занял прежнюю сидячую позу, только скрючился весь до невозможности.

– Чтобы впредь не пришлось прибегать к мерам физического воздействия, – сказал я понурившемуся Марку, – говорить теперь буду я, а ты – слушать и запоминать.

Скорчив грозное лицо, я заговорил:

– Мне плевать, кто покушался на твоего папашу и почему ты не предупредил его о заминированной трубке. Мотивы преступления – дело второстепенное. Тех, кто расследует обстоятельства взрыва, в первую очередь интересуют факты. А самый главный и неоспоримый факт, Марк Владимирович, состоит в том, что ты, сволочь такая, находился в сговоре с убийцами.

– Это еще доказать надо, – огрызнулся он, осмелев, как крыса, загнанная в угол.

Я уж хотел сбить с него спесь испытанным способом, когда меня неожиданно осенило. Разгадка тайны читалась в бегающих глазах Марка. Интуиция тут сработала или телепатия, понятия не имею. Но теперь я совершенно точно знал, какую роль сыграл он в этой грязной истории.

– За доказательствами задержки не будет, – пообещал я с недоброй улыбкой. – Мне известен каждый твой шаг. Если не вдаваться в подробности, то ты незаметно выкрал папину телефонную трубку, передал ее, куда следует, а потом тихонько вернул на место… Так ведь было дело?

Совершенно убитый услышанным, Марк ошеломленно спросил:

– Откуда ты знаешь?..

– Я пришел сюда не для того, чтобы удовлетворять твое праздное любопытство. Задай другой вопрос, самый важный для тебя теперь.

– Какой? – встрепенулся он. – Какой вопрос я должен задать?

– В первую очередь ты должен поинтересоваться, сколько стоит эта информация.

Марк вскочил с кровати, на этот раз совершенно беспрепятственно. Я держал его на крючке более надежном, чем тот, который обещал применить раньше. Надобность в применении физической силы отпала, и я даже слегка жалел об этом, когда наблюдал за перемещениями дряблой задницы Марка по комнате. Спереди он еще напоминал мужчину, но когда поворачивался спиной, мне казалось, что я вижу перед собой всполошенную голую бабу, выскочившую из охваченной пожаром бани. И где только он научился так всплескивать руками, что-то причитая при этом скорбным голосом?

Я хотел попросить его прекратить это бесконечное мельтешение перед глазами, когда ощутил затылком легкий сквознячок, порожденный открывшейся позади меня дверью, и резко обернулся.

Передо мной находился капрал Бурцев собственной персоной, и свою черную дубинку он сжимал в руке с самым решительным видом.

– Тебя разве звали, унтер? – удивился я.

– Марк… Марк Владимирович! – Просунувшаяся в дверной проем голова не замечала меня в упор. – Помощь не требуется? Шумновато тут у вас…

– Мы сами разберемся с Марком Владимировичем, – сказал я строго. – У нас сцена ревности, и ты третий лишний. Так что закрой дверь с той стороны. Мы хотим побыть вдвоем.

Но Бурцев не мог поверить в такое коварство дружка.

– Марк Владимирович! – не унимался он. – Что здесь происходит?

Правды он так и не услышал. Дубов-младший находился в слишком затруднительном положении, чтобы объяснять каждому, почему он мечется голый по комнате и о чем секретничает с типом, многозначительно помахивающим в воздухе тремпелем.

– Сказано тебе, убирайся! – взвизгнул он. – Проваливай!

Прежде чем капрал успел выполнить хозяйское пожелание, я помог ему захлопнуть дверь. При этом она прихватила не только руку с дубинкой, но и половину не успевшей отпрянуть головы. Я выждал некоторое время, надеясь, что капрал явится за добавкой, а потом опять переключился на страдающего Марка.

– Сколько ты хочешь за молчание? – спросил он, не переставая метаться по комнате.

– Вопрос задан некорректно. Я ведь не шантажист какой-нибудь.

– Кто же тогда, интересно знать?

– Придворный биограф твоего отца, – напомнил я. – Вчера ты подкатился ко мне с предложением оплатить полученную от меня информацию о тайной стороне его жизни. Считай, что я тебе ее уже слил. Так что гони девять штук, и расходимся.

– Девять? – Марк остановился в недоумении.

– Девять, – подтвердил я с безмятежной улыбкой. – У тебя отличный слух.

– Разговор шел только о трех тысячах! – запротестовал Марк с возмущенным видом.

– Но разговор шел о другой информации. Та, которую я сообщил, в тысячу раз ценнее, а обойдется тебе всего в три раза дороже. Улавливаешь свою выгоду?

Нет, Марк не улавливал. Вместо того чтобы заплясать от радости, он плюхнулся на краешек кровати и, трагически обхватив голову руками, качнулся из стороны в сторону.

– У меня нет таких денег. – Вот и все, что услышал я в благодарность за свои старания.

Он успел закрыть лицо ладонями, увидев мою занесенную руку, и мне осталось лишь щелкнуть по беззащитному носу. Он моментально налился кровью, как у Деда Мороза, а голос, прорвавшийся наружу сквозь пальцы, зазвучал гнусаво:

– Перестань, ради бога! Ты же не даешь мне договорить до конца!

– Договаривай, – согласился я, брезгливо отирая оскверненный палец о простыню.

– У меня нет таких денег, но… – Заметив, как я встрепенулся при этом унылом признании, Марк поспешил закончить на мажорной ноте: – Но я возьму их в отцовском сейфе. Завтра.

– Никакого завтра у тебя не предвидится, вонючий хорек, – сказал я. – Заберешься в папочкин курятник и принесешь мне золотое яичко сегодня. Андестенд?

– Андестенд, андестенд. Сегодня. В полночь.

Убежден, что еще ни одному мужчине Марк не назначал свидание с такой неохотой.

Глава 4

1

Дубов принял меня лишь под вечер, когда на территории давно улеглась всяческая суматоха и все вокруг опять сморило изнуряющей духотой да ленивой одурью. Впечатление было такое, словно мир покрыт исполинским невидимым одеялом, чтобы пропотел хорошенько и исцелился от лихорадочного дневного жара.

В знакомом кабинете было убрано, место разбитого аквариума занял новый, но плавала в нем теперь одна-единственная золотая рыбка, которой чудом удалось выжить во время вчерашней катастрофы. По ее унылому виду было понятно, что никаких желаний она исполнять не умеет, ни чужих, ни собственных. Сервировочный столик с бутылками отсутствовал. Это означало одно из двух: либо Дубов успел уничтожить все запасы спиртного в доме, либо избрал трезвый образ жизни. Я надеялся на второй вариант. Не хотелось бы мне, чтобы он опять нажрался и затеял новую корриду. Откуда я знал, сколько у него внебрачных детей и нет ли среди них сына Иришиной комплекции?

Но Дубов не показался мне ни пьяным, ни агрессивным. Слегка убитым, это да. Как будто его контузило утренним взрывом. Легкая белая рубаха с короткими рукавами на нем промокла до эротической прозрачности, и сквозь ткань проступала курчавая растительность на груди. Учитывая, что в кабинете работал кондиционер, Дубов либо жил в своем собственном температурном режиме, либо только что явился с улицы.

– Садись, – коротко сказал он, прохаживаясь по кабинету с мрачным выражением лица.

Безостановочное брожение продолжалось около пяти минут. Не зная, чем себя занять, я боролся с искушением закурить одну из трех оставшихся у меня сигарет. Наконец Дубов занял свое кресло за столом и раздраженно произнес:

– Вот ведь подонки! Не дадут спокойно помереть от рака!

– Вы имеете в виду кого-то конкретно? – осторожно спросил я.

– Куда уж конкретнее! Такое покушение могли организовать только профессионалы высочайшего класса. Силовики. Моя популярность и прямолинейность не дают этой своре спать спокойно.

– Сейчас многие профессионалы работают на частных лиц, – напомнил я. – Заказчиком мог быть кто угодно.

– Нет. – Дубов мрачно покачал головой. – Это государственный заказ, заруби себе на носу, писатель. Та телефонная трубка всегда находилась при мне, и обычно только я отвечал на звонки. Она предназначалась для особо важных разговоров. Номер знали считанные единицы. Его невозможно было ни просканировать, ни определить каким-либо другим способом. А мне ведь не случайно трезвонили все утро, помнишь? Кому-то не терпелось снести мне голову. – Он машинально провел рукой по седой шевелюре, убеждаясь, что пока еще все находится на своих прежних законных местах.

– Если номер знало ограниченное число людей, то тем проще вычислить среди них покушавшегося, – подсказал я.

– Я тебя не в качестве Шерлока Холмса нанял! – неожиданно разозлился Дубов.

– Меня пока что вообще никто не нанял, – спокойно парировал я. – Вы затащили меня сюда, поболтали со мной на общие темы, познакомили со своей очаровательной дочерью и накормили незабываемым завтраком со взрывчаткой на десерт. Вот, собственно говоря, и все. Очень признателен, конечно, но я бы предпочел другую развлекательную программу.

Дубов меня слушал-слушал, а потом как заорал:

– Ты не развлекаться сюда привезен! Считай, что я тебя уже нанял! Ты работаешь на меня! Все! Разговор закончен! Как я сказал, так и будет!

– Говорить можно что угодно, – возразил я уже не просто спокойно, а скучно. – Только в карманах у меня так же пусто, как и вчера. Как будем решать эту проблему? На дворе не Новый год, так что на сюрприз под подушкой вряд ли можно рассчитывать.

– Сколько тебе платят за твои книжки? – поинтересовался Дубов, бесцельно перекладывая на столе бумаги. По его отстраненному виду было заметно, что сумма моего гонорара давно определена, и торги будут носить чисто символический характер.

– Мне много платят, – соврал я. – Очень. – Даже на последнем слове мне удалось не моргнуть глазом.

– Много – это сколько?

– Много – это гораздо больше, чем мало.

– Я дам тебе ровно десять тысяч и ни долларом больше, – заявил Дубов с кислым видом. В этот момент он гораздо больше походил на скупого еврея в лавке, чем на главного патриота России, сулящего процветание каждому соотечественнику.

Прикинув, что на взносы обоих Дубовых, старшего и младшего, можно будет завтра же затеряться на российских просторах так, что ни одна собака не отыщет, я повеселел. Меня абсолютно не волновало, как отнесется Дубов к такому коварству с моей стороны. Я не питал к нему ни симпатии, ни добрых чувств, ни просто уважения. Он решил любой ценой подчинить меня своей воле, заставить меня плясать под его дудку. Я же становиться покорно пляшущей марионеткой не желал. Таким образом, каждый из нас вел свою игру и каждый устанавливал в ней собственные правила. Первым применил недозволенный прием Дубов. Я лишь намеревался отплатить ему той же монетой.


Помимо всего прочего, у меня попросту не было времени строчить эти чертовы мемуары. Раз уж Дубов сумел раскопать похороненное мной прошлое, то эти сведения могли всплыть когда угодно и где угодно. Например, завтра. Или вчера. В милиции, в прокуратуре, в ФСБ. Если отбросить всякую лирику, до которой юридически подкованному народу нет никакого дела, то мои недавние похождения тянули на пожизненное заключение. Я превысил все мыслимые и немыслимые пределы необходимой обороны, а смягчающие обстоятельства на нары вместо матраса не положишь. Более того, Веру тоже могли привлечь в качестве соучастницы, и при таком раскладе моей дочурке светило счастливое детство в каком-нибудь сиротском приюте.

Все это и многое другое пронеслось в моей голове за те несколько секунд, которые понадобились мне для принятия окончательного решения.

– Отлично, – сказал я, пристально глядя Дубову в глаза. – Десять тысяч долларов. Этой суммы будет вполне достаточно. И никаких переводов на счет, открытый в «Шалтай-болтайбанке». Только наличные.

– Разумеется. – Он смотрел на меня с не меньшим вниманием. – Я вручу тебе всю сумму, как только ты закончишь работу.

– Нет. – Я покачал головой. – Такие условия меня не устраивают.

– Свое мнение можешь оставить при себе, – отрезал Дубов. – Будет так, как я сказал, а не иначе. Расчет в конце. Потерпишь, ничего с тобой не станется… Ты сколько страниц в день шлепаешь?

– Это зависит от многих обстоятельств… – пробормотал я, прикидывая, хватит ли мне девяти тысяч, которые пообещал Марк. Новые паспорта, не самой последней паршивости тачка с документами, квартира в каком-нибудь захолустье… В принципе можно было уложиться в смету и без гонорара.

– От чего зависит? – прервал мои размышления Дубов. – От размера шрифта?

Я взглянул на него с подозрением: не издевается ли? Но он был абсолютно серьезен и деловит. Это было по меньшей мере странно для человека, который выпустил несколько книг, подписанных его именем. Пожав плечами, я пояснил:

– Без буковок, конечно, никак не обойтись, но существует еще такое понятие, как вдохновение…

– Вздор!

– Что?

– Я сказал: вздор! Чушь! Выдумка яйцеголовых для оправдания своего существования. У тебя под рукой будут все необходимые материалы: мой дневник, подробный план книги, подборка газетных статей, видеокассеты, дискеты. При чем тут какое-то вдохновение? Садись и пиши. Страниц этак по двадцать в день… – Дубов выпятил губы, словно намереваясь поцеловать невидимого призрака, задумчиво пошевелил ими и опять напряг голосовые связки: – За месяц управишься. Запросто.

Мне было что ему возразить, но не станете же вы вступать в спор с заупрямившимся ослом? Тем более если вам с ним не по пути.

Меня больше интересовало другое: не удастся ли облегчить побег, взяв работу на дом? Уже составив некоторое представление о деспотических замашках Дубова и примерно представляя себе, что услышу в ответ, я все же решил забросить удочку. На всякий случай.

– Ладно, попробую управиться за месяц, – задумчиво произнес я, хмуря лоб для пущей важности. – Потом приезжаю сюда с готовой рукописью, вы ее просматриваете и расплачиваетесь со мной на месте. Так?

– Ты больной? – желчно осведомился Дубов, еще недавно жаловавшийся мне на раковую опухоль. – Псих? Или прикидываешься? Кто же теперь тебя отсюда выпустит, тем более с секретными материалами? Не-е-ет. – Он тянул это короткое слово так долго, что израсходовал весь воздух в легких и был вынужден с присвистом пополнить запасы. – Писать будешь здесь. Под моим присмотром. Стоит тебе выйти за ограду, и тебя моментально прихлопнут, как муху.

– За что? – полюбопытствовал я.

– Ни за что. Просто так. Мух за что убивают? За вредность! Вот и тебя тоже изничтожат на всякий случай. Как потенциального разносчика опасной информации.

Дубов захохотал, радуясь своему остроумию. Я веселье попридержал. В его мрачной шутке присутствовала такая большая доля правды, что это было уже несмешно.

Мне вспомнилось расхожее сравнение громкой сенсации с разорвавшейся бомбой. После случая с телефонной трубкой подобная ассоциация поневоле обретала угрожающий смысл. Бомба, которую решил подсунуть мне Дубов, ждала своего часа, и взрывной механизм мог сработать в любую минуту. Будет книга написана или нет, теперь это не имело никакого значения. Одним только невольным соприкосновением с разоблачительными фактами я уже подписал себе смертный приговор. Нет, не я подписал. Дубов сделал это, втравив меня в историю с перетряхиванием чужого грязного белья. И он отлично сознавал, чем для меня закончится пребывание в его доме. Посмертным изданием еще не написанной мной книги. Он избрал меня в качестве камикадзе. Мне пришлось отвести глаза в сторону, чтобы не позволить Дубову прочитать то, что в них было написано. Я не желал быть разменной пешкой и ненавидел людей, которые запросто жертвуют близкими в своих политических играх. Мной… Молоденькими мальчиками в форменных оливковых рубашечках, которых могут просто упрятать в кутузку, а могут и покосить из автоматов… Мальчиками постарше, которым не сумели обеспечить настоящую жизнь, зато обрекли их на настоящую смерть в Чечне… Моряками, которых топят в море, как каких-то безродных котят.

Я был твердо убежден в том, что если все безропотные пешки однажды вдруг заартачатся разом, то без их участия ни одна большая гнусная игра не состоится. И я был готов нарушить существующие правила даже в одиночку.

– Не бери дурного в голову, – посоветовал Дубов, которому надоело мое угрюмое молчание. – Все обойдется. У тебя есть я.

Мне даже саркастически усмехнуться не удалось в ответ на столь самоуверенное заявление. Я лишь медленно покачал головой и возразил:

– А я раньше думал, что у меня есть жена. И дочь. Честно говоря, их мне вполне хватало.

Дубов был слишком занят собой и своими грандиозными планами, чтобы обращать внимание на мою иронию.

– Жену известим, – отмахнулся он так, словно речь шла о сущей ерунде. – Поживет без тебя месяц, не скиснет. Жена должна ждать мужа. В этом ее высочайшее предназначение.

Заподозрив, что Дубова заносит в патетическую риторику, которая может продолжаться до бесконечности, я поспешил вернуть его на землю прозаическим вопросом:

– Как насчет бытовых условий? Питание, проживание, сигареты, чистое белье… Платить за постой мне нечем, предупреждаю сразу.

Он опять отмахнулся. Ну да, я ведь был для него всего лишь назойливой мухой, которую рано или поздно прихлопнут.

– Комната тебе выделена. Компьютер имеется. Завтракать, обедать и ужинать будешь вместе с нами. Чего тебе еще надо?

«Свободы!» – крикнул я мысленно, после чего напомнил:

– Сигареты.

– Распоряжусь. Все? Вопросов больше нет? Тогда слушай сюда. – Дубов чуточку прибавил значительности своему лицу. – По дому и в парке можешь перемещаться свободно, за исключением тех мест, где выставлены часовые. Ну, они тебя, куда не положено, и не пропустят… А еще держись подальше от Душмана, это тебе мой добрый совет. Он парень горячий, обид не прощает.

– Понимаю, – ханжески вздохнул я. – Лучшие годы проведены в афганском плену. Здоровье подорвано, нервы расшатаны… А тут я его по лысой башке. Обидно, конечно. Вы бы его на покой определили. Пусть бы раны залечивал ветеран. Душевные и физические. Все равно толку от него никакого.

– Ошибаешься! – воскликнул Дубов, резко подавшись ко мне и понизив голос до зловещего шипения. – Душман очень полезный человек. Вот ты, писатель, смог бы взять младенца за ноги и шарахнуть его головкой об стену? Нет? Я тоже не смог бы. А Душману без разницы, кого убивать. Я ведь не зря его из психушки вытащил… И не вороти морду, не вороти! – Дубов откинулся на спинку кресла и повысил голос, как будто вообразил себя по старой памяти выступающим на митинге: – Политика не делается чистыми руками!

– А какими руками она делается? – заинтересовался я. – Обязательно по локоть в крови?

Дожидаясь ответа, я посмотрел сначала на увесистый бюстик Гитлера, а потом на кудрявую макушку Дубова. Очень уж хотелось мне посмотреть, чем закончится столкновение двух этих мудрых голов.

– Не дай бог тебе узнать, какими руками делаются все важные дела в этом мире, – отчетливо произнес Дубов. Его глаза внезапно сделались мертвыми и неподвижными. – Не дай бог узнать это ни тебе, ни твоей жене… ни твоей восьмилетней девочке.

Последние слова Дубов произнес по слогам и с угрозой. Я внимательно смотрел на свои пальцы, не позволяя им сжаться в кулаки. И мне казалось, что в комнате работает не кондиционер, а невидимый нагнетатель минусовой температуры, так сильно сковало меня изнутри холодом. Если я ничего не произнес в эти секунды, то лишь потому, что мои губы точно примерзли друг к другу.

2

Наше затянувшееся молчание нарушил бодрый телефонный звонок. Требовал к себе внимания обычный серенький настольный аппарат, но Дубов не сразу решился снять трубку. Я подумал, что после утреннего покушения он всегда будет вздрагивать и напрягаться, прежде чем ответить на звонок. Простое и привычное действие превратилось для него в серьезнейшее испытание нервов. Ему еще повезло, что неизвестные не заминировали унитаз.

– Слушаю. – Он взял трубку двумя пальцами и держал ее на некотором расстоянии от уха, словно это могло спасти его в случае взрыва.

Отдаленный голос говорившего звучал для меня, как шорох лапок жука, ворочающегося в спичечном коробке. Но тут Дубов, бросив на меня торжествующий взгляд, переключил аппарат на громкую связь и показал жестом: слушай, писатель, слушай внимательно и запоминай, чтобы не пропустить столь важное событие в жизни великого человека.

– Вы сказали, глава президентской Администрации примет меня в следующий понедельник в десять часов утра. Я правильно вас понял? – уточнил Дубов специально для того, чтобы я как следует оценил всю значительность момента.

– У вас плохо со… связью? – удивились на другом конце провода. Судя по интонации, говоривший вначале собирался высказать неудовольствие по поводу слуха собеседника, но в последний момент избрал более тактичную формулировку.

– Связь нормальная, – заверил Дубов, хотя на его физиономии проступило обидчивое выражение. Развалившись в кресле, он смотрел на громкоговорящий телефон с таким видом, словно именно аппарат подпортил ему настроение.

– Тогда продолжаю, – пророкотал голос невидимки. – Вход в Кремль и выход из него вам определен через Троицкие ворота и Кутафью башню…

– Пешком? – растерялся Дубов. – Почему я не могу въехать через Боровицкие ворота, как раньше?

– Вы бы еще пропуска на эскорт заказали, – насмешливо отозвался голос в динамике. – Времена теперь другие, Владимир Феликсович. Проезд через Боровицкие ворота, а тем более через Спасскую башню разрешен только членам правительства и руководящему составу Администрации. Не стоит комплексовать по этому поводу, Владимир Феликсович. Сейчас почти всех так принимают.

Дубову не понравилось место, отведенное ему среди «почти всех».

– Там даже машину негде поставить, – продолжал привередничать он.

– Поблизости есть отличная автостоянка. Между Манежем и кассами Большого театра, знаете? Обычно все оставляют машины там.

– Издевательство какое-то! Только по автостоянкам я еще не шлялся…

– Один ваш звонок, и водитель подберет вас у торца Манежа. Туда две минуты ходьбы. Впрочем, – голос приобрел металлический тембр, – если вас это не устраивает, встречу можно отменить. Хочу только напомнить, Владимир Феликсович, что вы сами добивались ее и целый месяц осаждали меня своими…

– Ладно, ладно! – закричал спохватившийся Дубов, поспешно переключая разговор на подхваченную трубку. – Ничего отменять не надо. Записывайте меня на понедельник. Я буду.

Обменявшись с высокопоставленным невидимкой еще несколькими незначительными репликами, он закончил разговор и посмотрел на меня изучающим взглядом. Ему явно не нравилось, что я стал свидетелем того, как кремлевский чиновник ставил его на место.

Напрасно Дубов так настойчиво на меня пялился. По моему каменному лицу ему не удалось прочитать ровным счетом ничего, да и заговорить со мной ему пришлось первым:

– Слыхал? – Он указал подбородком на умолкший телефон.

– Вас в Кремль приглашают? – подыграл я. – Завидую. Вы полной жизнью живете. Точь-в-точь как у Высоцкого получается: «Или пляжи, вернисажи, или даже – экипажи, скачки, рауты, вояжи…»

– Какие еще скачки? – насупился Дубов. – Какие вояжи, к чертям собачьим? Речь идет о государственных делах!

Сказал бы еще: о делах государственных. Всего лишь маленькая перестановка слов, а как торжественно зазвучала бы фраза! Хоть сейчас вставляй в сценарий киноэпопеи под названием «Дубов в начале славных дел».

– Чему ты все время ухмыляешься? – подозрительно осведомился он. – Что это за бесконечные улыбочки такие?

– Представил себе, как забегают в Кремле, как засуетятся, когда наша книга выйдет, – беззастенчиво соврал я. – Думаю, у вас есть что порассказать о кремлевских нравах?

– А ты как думал?! Уж я разворошу это змеиное гнездо! – оживился Дубов.

Единственной привлекательной чертой в нем была детская непосредственность, сохранившаяся до солидных лет. Его настроение менялось быстрее, чем выражение лица карапуза, впервые очутившегося в цирке. Только что Дубова всего корежило от неудовольствия, а в следующую секунду он уже сиял в предвкушении дня, когда его фамилия вновь прогремит на всю страну. Что за неуемная жажда славы? Человеку до смерти всего ничего осталось, а он все суетится, пыжится, чванится…

– Пора браться за дело, – сказал он. – Встань и открой стенной сейф… Вон там, видишь?

В том взвинченном состоянии, в которое пришел Дубов после звонка из Москвы, хорошо бы ему самому прошвырнуться по кабинету, но он не мог отказать себе в удовольствии повелевать, направлять и руководить.

– Я не взломщик, – предупредил я, подходя к сейфу.

– Тебе достаточно только повернуть ручку, – успокоил меня Дубов, – он и откроется.

Каждый, кто слышал в детстве поучительную сказку про Красную Шапочку, насторожился бы при этих словах. «Дерни, деточка, за веревочку, дверца и откроется… Бабушка, а почему у тебя такие большие зубы?»

Отлично сознавая, насколько опасно соприкасаться с грязными тайнами, которые ожидали меня в сейфе, я не мог не ощутить болезненного любопытства, сгубившего немалую часть человечества со времен Адама и Евы. Каждому интересно знать, что находится за завесой тайны. Каждый стремится сунуть туда свой длинный нос и, рассчитывая найти свой заветный золотой ключик, забывает об элементарном чувстве самосохранения.

Впрочем, моему безрассудству имелось оправдание. Пока что Дубов держал меня в подвешенном состоянии, как какую-нибудь распроклятую марионетку. Он манипулировал мною с помощью той самой прочной и толстой лески, петлю из которой я снял с шеи дочурки немногим более суток назад.

Сейф распахнулся беззвучно и так легко, словно его массивная дверца была сделана из легчайшего пенопласта, а не из бронированного металла. В нише, открывшейся передо мной, я увидел внушительную стопку видеокассет, черные квадратики дискет в полиэтиленовом кульке, пухлый блокнот с тисненой обложкой и пару объемистых скоросшивателей.

– Возьми любую кассету, – великодушно распорядился Дубов.

Перебирая коробки, я обратил внимание, что видеокассеты не снабжены пояснительными надписями на торце. Лицевая сторона каждой коробки была снабжена фирменной наклейкой с коротким текстом, отпечатанным на лазерном принтере. Год, месяц, иногда дата. Фамилии, известные и не очень. События, многие из которых казались названиями политических блокбастеров.

Меня в первую очередь заинтриговала кассета, скорее всего посвященная недавнему взрыву в центре Москвы. «ПУШКИНСКАЯ ПЛОЩАДЬ. Июль—август 2000 г.». Гадая, почему «черный вторник» не имеет конкретной датировки, я повертел коробку в руках, невольно делая это так бережно, словно одно неосторожное движение могло вызвать детонацию очередного килограмма тротила.

Не знаю, какой именно цели добивались террористы, но вместе с дюжиной несчастных людей они убили еще трех «зайцев». Во-первых, посеяли среди москвичей такую панику, какой не было даже после взрывов на Каширке и на улице Гурьянова. Во-вторых, поколебали до основания «силовой» имидж президента. В-третьих, дали общественности новый «чеченский след» и очередную отдушину для выхода народного гнева.

Какое отношение имел Дубов к этому взрыву или каким образом взрыв повлиял на него самого? Мне очень хотелось это выяснить, но я услышал за спиной повелительное:

– Нет. Эту кассету оставь в покое, до нее доберемся потом. Начинай с 1999 года, с основания партии «Патриот России».

Я пожал плечами: зачем, мол, тогда была предложена свобода выбора? Но спорить не стал, взял коробку с надписью «ПЕРВЫЕ АКЦИИ» и вставил кассету в узкий зев видеомагнитофона.

Пульт находился в руках Дубова. То и дело включая отрывочные изображения, он перемотал пленку в только ему известном направлении, поудобнее устроился в своем кресле и сказал:

– Садись и смотри. Такого тебе ни в каком «Дорожном патруле» не покажут.

Как только смолк он сам, заговорил его телевизионный двойник, выступающий перед битком набитым залом. Аудитория состояла из пяти сотен стриженых молодых людей в оливковых рубахах, и Дубов обращался к ним с речью, пламенной настолько, что с его уст срывались облачка пара.

– Холодно было? – посочувствовал я, определив по цифрам в углу экрана, что митинг происходил мартовским вечером.

– Ты слушай, слушай! – возбужденно прикрикнул реальный Дубов. – Не отвлекайся. Это очень важно.

«Что может быть важнее этого? – поддержало его телевизионное изображение. – Здоровье нации предопределяет ее будущее! Нам не нужен СПИД! Нам не нужны наркотики, которыми травит молодежь вся эта черномазая публика, место которой в обезьянниках! Пусть забирают своих шлюх вместе с ублюдками, которых успели наплодить, и уезжают обратно в Африку! Или в Соединенные Штаты, там их американские защитники прав человека быстренько определят в гетто!..»

Будучи обращенным к Дубову спиной, я изредка позволял себе закрывать глаза, но уши-то оставались открытыми, поэтому волей-неволей мне приходилось слушать эту галиматью.


Так маялся я что-то около пятнадцати минут, а когда дубовская речь сменилась уличными звуками и приглушенными репликами ломких молодых голосов, я обнаружил, что видеокамера снимает из темных кустов освещенный подъезд дома, очень смахивающего на студенческое общежитие. У входа собралась довольно большая компания чернокожих парней и русских девчат. Некоторые что-то прихлебывали из своих ярких жестянок, некоторые пританцовывали под отдаленную музыку и курили, а все вместе походили на людей, которые только что на славу повеселились и гадают теперь вместе, где бы продолжить развлекательную программу.

«Пошли!» – азартно скомандовал кто-то из невидимой засады в кустах.

«Гасим всех, без разбору!..»

«Колян, ты со своими от двери их отсекай!..»

«А-а-а, твари черножопые!!!»

«Меси! Меси их!»

Место действия моментально сделалось многолюдным и оживленным. Не менее трех десятков проворных фигур в куртках и вязаных шапочках с прорезями для глаз окружили черно-белую компанию, размахивая дубинками и оглашая округу воинственными возгласами. Мне показалось, что нападающие орут больше для куража, чтобы заглушить собственный страх.

Камера тоже продралась сквозь кусты и, пьяно кренясь из стороны в сторону, спешила поймать в объектив все новые подробности побоища.

…Рослый негр, успешно занимавший боксерскую стойку, пока ему не навернули по затылку кирпичом. Его темнокожие товарищи, по одному оседающие на землю, кто медленнее, кто быстрее. Ползущая на четвереньках девушка, которую охаживают дубинками по спине сразу трое. Еще одна девушка в плаще с оторванным рукавом, отбивающаяся от нападающих магнитофоном. Мельтешение ног вокруг упавших. Преследование убегающих. Мат, сопение, вопли. Тупые звуки от ударов чьей-то черной головы об асфальт…


В стоп-кадре застыл размытый силуэт одного из нападавших. Он как раз подпрыгнул над лежащим ничком негром, и было ясно, что оба его ботинка приземлятся прямо на лоснящееся черное лицо, разинутое в немом крике.

– В тот день мальчики впервые узнали, какова на вкус кровь настоящего противника, – торжественно прокомментировал происходящее Дубов. – Единая цель и общий враг – вот что крепче всего сплачивает людей.

– Мелковаты ваши патриоты России, – поделился я с ним своими наблюдениями. – И трусоваты. Половина из них только делали вид, что участвуют в драке, а сами просто вертелись вокруг да дубинками в воздухе махали.

Против ожидания Дубов не обиделся.

– Моим мальчикам и не потребуется из себя триста спартанцев изображать, – сказал он с загадочным видом. – У них другое предназначение. Время от времени на алтарь истории должны приноситься массовые жертвы.

– Зачем? – спросил я, удивляясь не столько дикому заявлению Дубова, сколько той легкости, с которой он оперирует пышными словосочетаниями. Алтарь истории! У меня бы язык не повернулся произнести что-нибудь в таком высокопарном стиле.

– А ты представь себе вот какую ситуацию, писатель… – Опершись на стол обеими руками, Дубов подался вперед, как будто изготовился к прыжку. – Взрыв на Пушкинской площади. Через некоторое время еще один – на Манеже. Или на Арбате, это особого значения не имеет. Главное, чтобы снова погибло побольше москвичей, а не гостей столицы… Страх и ненависть. – От избытка чувств голос Дубова сделался утробным, как у заправского чревовещателя. – Кровь и траур… Красное и черное, как на нашем знамени… СМИ голосят о происках чеченских террористов, народ требует расправы над виновниками трагедии. И тогда сотни юношей с чистыми славянскими лицами начинают свой крестовой поход против инородцев… Как ты думаешь, писатель, чем это закончится?

– Уж никак не разгромом врага, – буркнул я, представив себе, что останется от хилого воинства патриотов России после первой же стычки с хищной стаей чеченских боевиков.

– Вот именно! – обрадовался Дубов. – Для того чтобы окончательно разбудить совесть нации, мальчикам достаточно погибнуть, а не победить. Побеждать будут другие. Те, кто придет им на смену!

Я почувствовал себя запертым в палате с буйным сумасшедшим. Захотелось очутиться как можно дальше от этого безумца, брызгающего в запале слюной, очень даже может быть, что бешеной. Не знаю, как насчет рака желудка, но диагноз, поставленный Дубову собственным сыном, не вызывал у меня сомнений. Мания величия плюс маразм. Я бы добавил еще ярко выраженную шизофрению.

А он свободно перемещался по миру, создавал партии с фракциями, голосовал в Думе и участвовал в прениях. Он учил уму-разуму здравомыслящую часть человечества, этот буйный псих, да еще и претендовал при этом на роль вождя народных масс. Может быть, в глазах привычных ко всему политиков и журналистов Дубов выглядел просто излишне импульсивным человеком, способным обложить трехэтажным матом спикера, и не более того. Но будь моя воля, рубахи, которые он носил, все до одной были бы снабжены длинными рукавами, завязывающимися за спиной.

– Хочешь посмотреть разгон азербайджанцев на Тушинском рынке? – предложил Дубов, язык которого хоть и был без костей, но все равно не мог молоть без остановки.

– В следующий раз, – сказал я. – Впечатлений и без того – во! – Я провел ребром ладони по горлу.

– Ладно, положи пока кассету на место и иди к себе. Cкоро тебе занесут все, что понадобится для работы в ближайшее время.

Окунувшись с головой в сейф, я быстро перетасовал кассеты таким образом, чтобы та, которая была посвящена событиям на Пушкинской площади, очутилась в коробке, озаглавленной «ПЕРВЫЕ АКЦИИ». Теперь кассета обязательно должна была оказаться в моих руках.

– Что ты там роешься? – подозрительно спросил Дубов.

– Дневник, – напомнил я, взмахнув для наглядности толстым блокнотом. – Хотелось бы ознакомиться не только с вашими высказываниями, но и с мыслями.

– Ознакомишься, – пообещал Дубов потеплевшим голосом. – Получишь ксерокопию вместе с остальными материалами… А теперь захлопни сейф, смешай комбинации цифр и иди. Я устал.

Он картинно закрыл лицо ладонью, но в щели между пальцами я увидел настороженный проблеск наблюдающего за мной глаза.

3

Чистое белье, туалетные и бритвенные принадлежности – все это уже появилось в моем распоряжении, как и было обещано. Склонившись к подсвеченному зеркалу, я поводил пальцами по проступившей на лице щетине, но более радикальных действий по отношению к ней предпринимать не стал. Мне осталось провести в этом доме всего несколько часов, так что разницу между мной, заросшим и гладко выбритым, все равно никто не успел бы оценить.

Пригладив расческой влажные волосы, я переместился в комнату, где за время аудиенции у Дубова стало чуточку прохладнее. Чьими-то стараниями на столе появились два сигаретных блока и кипа прессы, остро пахнущая типографской краской.

Лениво поворошив ее, я отметил, что катастрофа на атомоходе «Курск» постепенно оттесняется на второй план, а на первый опять пробиваются депутатские рожицы, заметно посвежевшие после летних каникул. Даже министр по чрезвычайным ситуациям, который во время спасательных работ отмалчивался, опять вдруг сделался говорливым и совершенно доступным для прессы. Произнес свое веское слово также лидер коммунистов, заклеймивший позором всех, кроме самого себя. Не остались равнодушными и прочие известные персонажи передачи «Куклы». Хотя, прислушавшись к себе, я понял, что никакого окрыления по этому поводу у меня не возникает.

Наоборот, сделалось мне так тошно, что на деликатный стук в дверь я откликнулся чуть ли не радостно:

– Да-да?

Это был Денис Карташов с сочным фингалом под левым глазом.

– Просили передать, что вас ждут к ужину, – сказал он, избегая встречаться со мной взглядом. Капрал быстро отбил у него охоту приобщиться к миру литературы.

– Я болен, Денис Карташов, – сообщил я замогильным голосом. – Пусть подадут ужин сюда.

– У нас так не принято, – буркнул он. – Владимир Феликсович говорит: нечего тараканов разводить.

– Мой сосед за стеной не похож на человека, давшего обет поститься до конца своих дней, – хмыкнул я. – У него там недостатка в выпивке и закуске не наблюдается.

– Передать, что вы ужинать отказываетесь? – спросил парнишка, упрямо не желая поддерживать беседу.

Он все время перетаптывался на месте, словно ему не терпелось поскорее сбежать от меня, как от чумного. Умел здешний младший командный состав проводить разъяснительную работу с подчиненными, ничего не скажешь.

– А что хочешь, то и передай, Денис Карташов, – сказал я поскучневшим голосом. – Но запомни мои слова. Ты оказался не в том месте и не в то время. Беги отсюда, пока не поздно.

Потрогав синяк под глазом, паренек стремительно удалился.

Ладно, Денис Карташов, мысленно пожелал я ему вслед, если уж тебе так не терпится, то клади свою бестолковую голову на жертвенный алтарь истории. Вспомнив крылатый дубовский афоризм, я сердито сплюнул и захлопнул дверь. Мне ужасно хотелось убедить себя в том, что все, услышанное мной от самого главного «Патриота России», является просто глупыми бреднями, но до конца это у меня так и не получилось.

Побродив бесцельно по комнате, я уселся за стол и распечатал блок «Мальборо». Выкурив подряд три сигареты, я обнаружил, что есть мне почти перехотелось. Когда в дверь снова постучали, я направился к ней с твердым намерением отправить Дениса обратно, даже если он приволок мне на подносе самый расчудесный ужин из дюжины блюд.

Вместо парнишки в комнату проник вполне зрелый мужчина, наодеколоненный так сильно, словно он гнил заживо и желал держать это в тайне от окружающих. В оставленной им на столе коробке обнаружилась добрая треть дубовского архива плюс малюсенький бутербродик с красной икрой на тарелочке с голубой каемочкой. Это была изощренная месть за мое нежелание отужинать вместе со всеми. Представив, какие муки голода меня ожидают после принятия заманчивого угощения, я спустил его в унитаз и решил убить время просмотром видеоматериалов. Заставив видеомагнитофон проглотить кассету, извлеченную из коробки «ПЕРВЫЕ АКЦИИ», я убавил звук и развернул телевизор таким образом, чтобы вошедшие не сразу могли увидеть изображение на экране. Поколебавшись немного, опустил жалюзи на окне, лишив себя свободного доступа кислорода. Это были оправданные меры предосторожности. Подмененная мной кассета действительно напрямую относилась к недавней трагедии в подземном переходе на Пушкинской площади Москвы.

Экран высветил сначала его нехитрую схему, а потом предложил совершить прогулку по настоящему туннелю, вдоль киосков и палаток, мимо спешащих по своим делам людей. Какой-то забавник озвучил эти кадры тягостной мелодией из триллера, отчего казалось, что вот-вот экран полыхнет взрывом.

Этого не произошло. Следующая заснятая сцена происходила в затрапезной ванной комнате, превращенной в нечто вроде химической лаборатории. Полочка под зеркалом была заставлена не тюбиками и пузырьками, а колбами с реактивами. Поперек ванны лежал широкий деревянный щит с какими-то бутылями, а дно ее покрывали куски колотого льда. Заведовал лабораторией некто в хирургической маске, шапочке и огромных очках, смахивающих на те, которые носили пионеры русской авиации. Руками в зеленых прорезиненных перчатках по локоть он продемонстрировал объективу большую мензурку с красной жидкостью, аккуратно установил ее на лед и глухо доложил:

«Аш-Эн-О-Три, проще говоря, азотная кислота». Далее, видимо, последовала пауза, потому что изображение дернулось, а алхимик возник в кадре в другом ракурсе.

«Аш-Два-Эс-О-Четыре, серная кислота, – сказал он с интонацией робота, демонстрируя колбу, наклоненную над охлажденной мензуркой. – Соотношение два к одному».

Я обратил внимание, что полученный коктейль он смешивает таким образом, чтобы не задеть ложечкой стенок склянки, и понял, что на моих глазах готовится взрывчатое вещество. После вступительных кадров и намеков Дубова во время нашей последней беседы было несложно догадаться, для какой именно цели предназначается эта гремучая смесь. Вспомнилось почему-то, что у москвичей переход на Пушкинской зовется «трубой», и в этом почудилась некая дьявольская ирония. Труба планам и надеждам, труба человеческим жизням, труба всему… Эх, если бы можно было перемотать изображение обратно и выключить его навсегда!

Но действие неумолимо развивалось в ином, катастрофическом направлении… Я видел градусник, ртутный столбик которого замер на отметке – 33. Белый кристаллический порошок в пакете с надписью «Нитроглицерин». Ведро с древесными опилками. Куски мела. Несколько баночек вазелина. Невозможно было поверить, что все эти банальные предметы, соединенные воедино, приобретают стоимость двенадцати человеческих жизней, но это было так.

Чем дальше я смотрел пленку, тем больше нарастало во мне ощущение затяжного падения, от которого переворачивалось все внутри. Увиденное доходило до моего сознания урывками, казавшимися фрагментами невыносимо тяжелого сна.

Взрывной механизм, представляющий собой пластиковую емкость аккумулятора, обмотанную оранжевым скотчем…

Двое неброско одетых молодых мужчин, один с портфелем, другой с полиэтиленовым кульком. Вылитые командированные, легко смешавшиеся с пестрым людским потоком, вливающимся в жерло перехода…

Отдаленный хлопок. Черный дым, поваливший в синее небо под причитания тысячеголосого хора. Вой сирен. Закопченные лица, окровавленные лица, плачущие и перекошенные лица, растерянные и трагические. На каждом из них и на всех вместе одна и та же печать горестного отчаяния…

Тела на носилках, тела на асфальте, тела на ступенях, ведущих уже не в переход, а только оттуда, подальше от кошмара, царящего в темном туннеле. Обугленный мужчина в позе боксера был последним выходцем из этого ада, снятым на видеокассету.

Когда на экране возник темпераментно жестикулирующий Дубов с лицом постаревшего Купидона и повадками Сатира, я выключил изображение. Он мог втолковывать журналистам что угодно, но я-то знал правду, так что наблюдать за его кривляниями не было никакой необходимости. Суть его выступления всегда сводилась к одному и тому же: «Россия в опасности, делайте свои ставки, господа. На меня». Вместо того, чтобы слушать дубовское словоблудие, я перерыл все газеты и откопал в них все, что относилось к взрыву на Пушкинской площади. Раньше репортажи на эту тему затрагивали только мои эмоции. Теперь их словно анестезировали. Меня интересовали голые факты.

Перелистывая с сигаретой в зубах страницы, я лишний раз убедился, что место взрыва было подобрано не случайно. Эта площадь являлась своеобразной Меккой для москвичей. Здесь назначались свидания и проходили молодежные тусовки. Отсюда было рукой подать хоть до «Пушкинского» кинотеатра, хоть до «Кодак-киномира», хоть до Ленкома или МХАТа. Кофеен в округе насчитывалось столько, что, если бы в каждой угоститься одной лишь чашечкой кофе, глаза непременно полезли бы на лоб. В зависимости от толщины кошелька поесть можно было и в демократической закусочной «Елки-Палки», и в элитном ресторане «Пушкин», облюбованном политической попсой.

В общем, взрыв прогремел не просто на площади, а в самом центре сложившейся среды обитания. Вот почему он потряс москвичей сильнее, чем все сентябрьские теракты 1999 года.

И еще одно открытие я сделал для себя. Чеченцы, никак не отреагировавшие на прошлогодние обвинения во взрывах трех многоэтажек, на этот раз воспринимали любые намеки на свою причастность к трагедии весьма болезненно. Бывший министр иностранных дел Шамиль Бено пригрозил провести в Москве демонстрации протеста. Председатель Госсовета Чечни Малик Сайдуллаев назначил вознаграждение за правдивую информацию об истинных организаторах взрыва. Пока что добровольцу было обещано 100 000 долларов, но можно было не сомневаться, что выторговать у взбудораженных представителей чеченской диаспоры можно и в два раза больше.

Было глупо упускать такой шанс. Даже если бы за кассету не удалось выручить ни одного паршивого рубля, я все равно постарался бы передать ее заинтересованным лицам кавказской национальности. Если пути кассеты в юридических лабиринтах правоохранительных органов были совершенно неисповедимы, то чеченцы, попадись она им в руки, обязательно нашли бы способ восстановить справедливость. Учитывая, что Дубов в своих выступлениях сваливал вину за взрыв именно на них, то мучительной смерти от рака он мог бы уже не опасаться.

Зачем ему понадобилось хранить у себя такой поистине взрывоопасный материал? Я не стал ломать голову над этим вопросом. Без разницы мне теперь было, чем руководствуется господин Дубов в своих действиях и поступках: одним только безумным тщеславием или какими-то иными тайными соображениями.

4

Извлеченную из видеомагнитофона кассету я небрежно швырнул на стол. Прятать ее в чужой комнате, где мне оставалось пробыть не так уж долго, не имело никакого смысла. Валяющаяся же на столе в коробке с вводящей в заблуждение надписью, кассета вряд ли могла привлечь постороннее внимание.

До встречи с Марком оставалось вполне достаточно времени, чтобы поспать, поэтому я разделся и бухнулся в постель. С момента побега я был обречен на парочку бессонных ночей, так что вздремнуть не мешало. И даже если выспаться наперед мне еще никогда не удавалось, то с утолением голода дело обстояло иначе. Поэтому во время визита к Марку я намеревался разжиться не только деньгами, но и какими-нибудь продуктами. Любые возражения с его стороны мною заранее отвергались. Свет, который сумел заманить в комнату всего лишь одного захудалого комара, даже не умевшего пищать толком, я гасить не стал. Просто дал мозгу команду пробудиться ровно в половине двенадцатого ночи, зажмурил веки и стал любоваться цветными пятнами, проплывающими передо мной. Гамма красок была не слишком разнообразной, но я увлекся своим занятием настолько, что вскоре в сознании начали всплывать первые яркие образы, встречающие меня в долине снов.

Ириша, осторожно тронувшая меня за плечо, в первый момент почудилась мне одним из этих призрачных видений.

– Спишь? – спросила она.

– От тебя ничего не скроешь, – хрипло проворчал я, протирая глаза.

– А свет почему не погасил?

– Чтобы тебя лучше видеть.

– Врешь. Наверное, тебя мучают кошмары, признайся?

– Все самые страшные кошмары, – сказал я, – происходят наяву.

Ириша наморщила лоб:

– А ведь и правда! Ничего страшнее оторванной головы на столе мне видеть еще не приходилось, а ведь это был не сон… Знаешь, я сегодня за ужином не смогла проглотить ни кусочка, только вина немного выпила.

Окинув ее фигуру критическим взглядом, я сухо констатировал:

– Тебе это не повредит.

– Толстая?

– Большая, – ответил я, немного помедлив с выбором точного определения.

– Такая уж уродилась. – Она смущенно развела руками.

– Если бы ты такая уродилась, твоя мать прямо на месте и скончалась бы.

Еще до того, как я успел пожалеть о вырвавшейся жестокой шутке, Ириша посмотрела мне прямо в глаза и спокойно сказала:

– Так и случилось. Мама меня даже не увидела.

– Извини.

– Да ладно! – Она махнула рукой. – Тебе ведь плевать на меня, на моих родителей.

Я не произнес ни слова. Если уж врать, то по-крупному и только при крайней необходимости. В остальных случаях достаточно отмалчиваться. Именно этим я и занимался, разглядывая стоящую передо мной Иришу. Даже если на ней была не ночная рубашка, а простая хлопчатобумажная футболка, то и ее нельзя было назвать длинной, учитывая ту малость, которую удавалось прикрывать подолу. Потешный котенок, окруженный россыпью малиновых сердечек, смотрелся на Иришиной хламиде странновато. При своих габаритах она никак не могла сойти за маленькую девочку.

Убедившись, что гостья готова выдерживать паузу бесконечно долго, я заговорил первым:

– Ты пришла узнать, сплю ли я. Да, я спал. Теперь нет. Что еще?

– Из твоей комнаты видны звезды, – тихо сказала Ириша.

– Разве твоя комната расположена в другом полушарии?

Она тихонько засмеялась:

– Нет, конечно. Просто у меня под окном растет высокое-превысокое дерево…

– Ладно, – вздохнул я. – Можешь полюбоваться на свои звезды, астроном.

Она с готовностью подошла к окну, подняла ребристый полог жалюзи и высунулась наружу так порывисто, словно надеялась вспорхнуть в ночное небо. При ее весе без специальных приспособлений это не представлялось возможным. Покосившись на обращенный ко мне зад, я с первого взгляда определил, что крыльев, пропеллеров или реактивных сопел на Ирише не наблюдается. Как и еще одной немаловажной вещицы. То, что я сначала принял за черные трусики, оказалось как раз их полным отсутствием. Она сместилась на край подоконника, освобождая мне обзор, и спросила:

– Тебе видно? Здорово, правда?

– Да как сказать… – уклончиво ответил я.

– Неужели тебе не нравится ночное небо?

– Сплошная черная дыра, – сказал я без особого энтузиазма.

Это не означало, что я не способен воспринимать прекрасное. Просто, поскольку я продолжал лежать, в оконном проеме мерцала лишь жалкая горстка звездной россыпи. Остальной вид заслоняла та часть ее тела, которая вызывала отнюдь не романтические переживания.

– А луна какая! – не унималась Ириша, задирая голову и выгибаясь так, что при желании можно было пересчитать все веснушки на ее отставленном крупе. – Кажется, что ее можно потрогать рукой!

Не знаю, как там до луны, а до обращенного ко мне зада было действительно рукой подать. Благоразумно сконцентрировав внимание на потолке, я предложил:

– Заберись на крышу, там у тебя будет больше шансов достать до луны. А меня оставь в покое. Ты не Мата Хари, я не Джеймс Бонд. Так что не утруждай себя понапрасну.

– Кто такая Мата Хари? – насторожилась Ириша, повернувшись к окну спиной. Вид у нее был слегка озадаченный.

– Одна знаменитая шпионка, которая охмуряла мужиков и добивалась от них чего угодно. Но у тебя нет никакой необходимости показывать мне небо в алмазах. Считай, что ты своего добилась. Книга про твоего отца не будет написана. Довольна?

– Почти, – загадочно произнесла Ириша, глядя мне в глаза. Котенок на ее хламиде, двигающийся в такт ритмично вздымаемой груди, казался ожившим мультипликационным изображением.

– Что значит «почти»? У тебя есть еще какое-то желание?

– Одно. Малюсенькое.

С этими словами Ириша размашисто направилась к двери и щелкнула там выключателем. Я хотел было пожелать ей спокойной ночи на прощание, но в темноте вновь зазвучали тяжелые шаги, и я увидел надвигающееся на меня белое пятно.

Рассчитывать на спокойную ночь не приходилось.

Едва я успел откатиться подальше к стенке, как Ириша всем своим весом обрушилась на освободившиеся две трети кровати. Когда она, задрав свою рубаху до самой шеи, со стоном навалилась на меня, я уж решил, что ребрам моим пришел конец, но стыковка произошла на удивление мягко. Нависшая надо мной Ириша опиралась на локти, и это оставляло мне некоторые шансы выбраться из-под массивного тела с неповрежденной грудной клеткой.

– Я выполню твое второе желание просто так, даром, – пропыхтел я, отклоняя лицо то от одной ее груди, то от другой.

– Это и есть мое второе желание, – сообщил мне торжествующий голос Ириши.

– Не такое уж оно малюсенькое, – запротестовал я, когда был оставлен без трусов и опять намертво прижат лопатками к кровати.

Не удостоив меня ответа, Ириша осторожно поерзала на мне, сдавая назад. Кожа у нее была горячая, но очень сухая.

– Помолчи, – попросила она сквозь стиснутые зубы. – Помолчи, пожалуйста.

– Но…

Она заткнула мне рот грудью, а сама, сосредоточенно сопя, вышла на цель, умудрившись накрыть ее с первого захода. Против ожидания, я не почувствовал себя мальчиком с пальчик, угодившим в лапы любвеобильной великанши. Контакт получился настолько тесный, что Ириша ойкнула и с этого момента не затихала ни на минуту.

На протяжении следующих сорока минут она неоднократно побывала на мне и подо мной, вернее, это я оказывался то снизу, то сверху независимо от своего желания. Мне это напоминало борьбу с расходившейся медведицей, а что испытывала Ириша, я понятия не имею. Могу сказать одно: прерывистые возгласы ее звучали скорее жалобно, чем победно, а под конец схватки она сделалась немного охрипшей и совершенно обессиленной.

Кое-как разлепившись, мы не сказали друг другу ни слова. Молча закурили, молча понаблюдали за рубиновыми огоньками своих сигарет, молча отправили их щелчками в открытое окно. Потом я притворился спящим, а Ириша отключилась всерьез.

Может быть, это только мерещилось в темноте, но мне казалось, что на ее губах блуждает счастливая улыбка.

5

– В чем дело, Марк? – спросил я недовольным тоном. – Что еще за идиотскую комедию ты вздумал ломать?

– М-м! – страстно замычал он. – Мммм!

Этими же нечленораздельными возгласами Дубов-младший поприветствовал меня, как только я проник в его комнату. Теперь он продолжал гримасничать, мычать и дергаться на своей кровати, как эпилептик. В свете розового ночника его лихорадочно блестящие, выпученные донельзя глаза казались красноватыми, как у кролика-альбиноса. У насмерть перепуганного кролика.

– Не пытайся меня разжалобить, – предупредил я, настороженно пересекая комнату.

– Ммммм!!! – Когда Марк испустил очередной сдавленный вопль, его плотно сжатые губы втянулись внутрь и совершенно исчезли, точно их там прихватили суровой ниткой.

Потом его подбросило на кровати, затрясло, выгнуло дугой. Можно было подумать, что под покрывающей его простыней собралась целая колония жалящих скорпионов. Если это была симуляция приступа падучей, то, должен признаться, выглядела она довольно убедительно и достоверно. Но за время моего отсутствия батарея пустых винных бутылок подле кровати успела пополниться двумя новыми емкостями, так что особого сочувствия к страдальцу я не испытал. Никто не заставлял его напиваться до кондрашки.

– Где деньги, Марк? – спросил я. – Скажи, где они лежат, а потом я тебе помогу, чем сумею.

– М!.. М-м!!.. М-м-м!!!..

Несмотря на распахнутое настежь окно, его лицо было залито потом до такой степени, что в глазницах скопились две крохотные лужицы. Когда я догадался, что это слезы невыносимого страдания и ужаса, я ринулся ему на помощь.

Под упорхнувшей прочь простыней не оказалось никакой ядовитой нечисти, зато я обнаружил, что руки Марка крепко-накрепко примотаны к туловищу, а ноги увязаны вместе широкой лентой скотча. Спеленутый, как мумия, он только и мог, что отчаянно извиваться на своем ложе – безобразный голый червь в мучительной агонии.

Едва лишь моим глазам открылась эта картина, я заподозрил, что обещанных денег мне не видать, как своих ушей. И, похоже, это было еще не самое худшее открытие, которое мне предстояло сделать этой ночью.

– Кричать надо было, дурень! – приговаривал я сердито, выискивая на судорожно вздрагивающем теле признаки ранения. – Тебя ограбили? На тебя напали, отвечай?.. Кто?

Лицо Марка перекосилось в жутчайшей гримасе, но рот он так и не соизволил открыть. К тому же на его коже не обнаружилось ни ран, ни даже ссадин или царапин. Я уж хотел было отвесить ему оплеуху за пьяную бестолковость, но рука моя застыла в воздухе.

Губы Марка были не просто сжаты, а намертво прихвачены каким-то суперклеем моментального действия, несколько застывших капелек которого показались мне поначалу брызгами слюны. Бедняга так отчаянно пытался открыть рот, что местами кожа вокруг него лопнула и сочилась кровью. Ноздри, залепленные все той же липкой дрянью, тоже не могли втянуть в себя даже крошечной порции воздуха.

Подвернувшиеся мне под ноги бутылки со звоном разлетелись в разные стороны, когда я бросился на поиски ножа или любого другого острого предмета. Чтобы спасти Марка от ужасной смерти, мне пришлось бы обезобразить его, но бывают ситуации, когда приходится резать по живому.

– Сейчас! – крикнул я, лихорадочно перерывая всякое барахло на столе. – Держись!

Марк не дождался помощи. По всей видимости, он даже не услышал моих последних слов. Когда я подскочил к кровати с вилкой в руке, он был совершенно неподвижным, а из его остекленевших глаз, уставившихся на меня, медленно стекали слезы.

Эти ручейки почти не выделялись на побагровевшем от удушья лице, потому что слезы, пролитые Марком перед смертью, были кровавыми.

6

Меня вывел из состояния прострации звон вилки, упавшей на пол из моих ослабевших пальцев. Проследив за ней взглядом, я увидел под ногами одинокую стодолларовую купюру, оброненную убийцей. Лишь тогда я от души выругался, хотя это не могло заменить отходную молитву даже самому последнему грешнику на земле.

Причин для ярости у меня был воз и маленькая тележка. Тот, кто забрался в комнату снаружи, расправился с пьяным Марком и удалился с его деньгами через все то же распахнутое окно, опередил меня максимум на одну минуту. Это мог быть кто угодно, например, излишне любопытный капрал Бурцев, отиравшийся за дверью во время моего последнего разговора с Марком. И этот проворный ублюдок, кем бы он ни был, оставил меня с носом!


Если бы я прислушивался не к полуобморочным стонам Ириши, а к происходящему за стеной, я не оказался бы сейчас в столь затруднительной ситуации. Жалкая сотня, перекочевавшая в карман моих джинсов, не могла решить и малой доли проблем, которые возникали передо мной и моим семейством при попытке к бегству. Без денег нечего было и мечтать о том, чтобы смыться и замести следы. Я сам проворонил свой шанс. И теперь моя шкура находилась в еще большей опасности, чем прежде.

Взвесив все «за» и «против», я решил не поднимать тревогу. Объяснять, как и почему я оказался рядом с мертвым дубовским отпрыском, мне абсолютно не хотелось. Мои слова были бы лишь словами, а труп оставался трупом, так что самым правильным решением был поспешный отход на заранее заготовленные позиции. Неслышно прокравшись в свою комнату, я осторожно прикрыл за собой дверь и прислушался. Немелодичное похрапывание Ириши в темноте показалось мне самой прекрасной музыкой в мире. Стащив с себя джинсы, я приблизился к кровати и, смерив взглядом все изобилие женских прелестей, раскинувшихся передо мной, перемахнул через них так ловко, что кровать скрипнула не раньше, чем я умостил затылок на краешек подушки.

Ириша так и не проснулась. Но, чтобы заработать железное алиби, я был вынужден потревожить ее богатырский сон. Потеребив расслабленный Иришин бицепс, я попросил:

– Подай сигареты, пожалуйста. Курить хочу.

– А? – вскинулась она спросонья.

– Сигареты, – повторил я. – Они где-то у тебя под рукой.

– Я долго спала? – хрипло поинтересовалась Ириша, протягивая мне пачку «Мальборо» и зажигалку.

– Спала? – Я притворился удивленным. – Мне показалось, что ты просто замечталась.

– Ага! – коротко усмехнулась она. – О тебе. – Ответ задумывался как язвительная шутка, но голос у нее сделался грудным, а руки – ласковыми.

– Остынь, – попросил я, высвобождаясь из Иришиных объятий. – Дай мне передохнуть хотя бы минут двадцать… Кстати, который час?

Она окунула запястье левой руки в сноп молочного лунного света и доложила:

– Двенадцать тридцать.

Что и требовалось доказать. Окрыленный первым успехом, я затянулся и, помаленьку выпуская дым в темноту, спросил:

– Дашь мне денег, Ириша? У нас с тобой был кое-какой уговор, помнишь?

– Помню. – Она перестала шарить рукой по моему животу и твердо сказала: – Но вперед я тебе не заплачу ни копейки.

Вот уж действительно дубовская порода!

– Почему? – возмутился я. – Сказано же тебе: книги не будет. Какая тебе разница, когда со мной расплатиться, сейчас или через месяц?

– Большая разница.

– Какая? – упорствовал я.

– Как только у тебя появятся деньги, ты исчезнешь, – угрюмо ответила она. – Я знаю. И не пытайся меня переубеждать. Не надо вешать мне лапшу на уши, ладно?

– Ладно, – согласился я, приподнявшись на локте, чтобы видеть перед собой Иришино лицо. – Но ты же сама хотела, чтобы из затеи твоего отца ничего не вышло!.. Ты сама должна быть заинтересована в том, чтобы я поскорее исчез!..

– Должна, – неохотно признала Ириша. – Но не заинтересована.

Вот и пойми этих женщин, подумал я за секунду до того, как внезапный борцовский захват опрокинул меня на спину, после чего времени на размышления у меня уже не осталось.

Глава 5

1

Не нежный Иришин поцелуй в небритую щечку меня разбудил. Не ласковый солнечный лучик и не трогательный щебет ласточки.

Резкая боль в печени – вот что заставило меня вынырнуть из моих сновидений, жадно хватая ртом воздух. Можно было бы заподозрить, что это был острый приступ гепатита, если бы не недвусмысленная поза капрала Бурцева, склонившегося надо мной со все еще сжатым кулаком.

Обида на этого грубого солдафона была столь велика, что мой мозг еще не успел оценить обстановку, а тело уже пришло в движение. Вскинув обе ноги над собой, как бы намереваясь покачать пресс, я с силой выбросил их вперед, туда, где злорадно сияла бурцевская физиономия.

Негодующе вскрикнув, он повалился на руки подхвативших его ратников в оливковых рубахах. Их набилось в комнату уже четверо, а народу все прибывало, и на заднем плане маячила кудрявая голова Дубова, сопровождаемая лысым черепом Душмана. Вся эта орава гомонила, шумела, двигалась и дружно распространяла запах не чищенных с утра зубов.

Моей первой мыслью было, что обнаружилась вчерашняя подмена видеокассеты, но, бросив быстрый взгляд на стол, я увидел коробку там, где я ее оставил. Оставалось предположить, что меня ждет расправа за совращение девочки Ириши, однако ее в комнате не наблюдалось. По-видимому, она упорхнула на рассвете, умудрившись не разбудить меня перемещениями своей грандиозной фигуры. Слава богу, подумал я с облегчением, не подозревая, что очень скоро пожалею о том, чему только что радовался.

Я сообразил, что всеобщий переполох вызван смертью Марка, не раньше, чем хорошенько рассмотрел искаженное гневом лицо Дубова. Спросонья трагедия за стеной казалась мне привидевшимся ночью кошмаром. Теперь это счастливое заблуждение моментально рассеялось.

Путаясь ногами в проводах и расталкивая собравшихся, Дубов выбрался в первую шеренгу своего воинства, чтобы, задыхаясь, спросить:

– Что здесь произошло, писатель? Кто убил моего мальчика?

Степенно натянув джинсы, я выпрямился перед ним и, коротко вжикнув «молнией», так же кратко ответил:

– Не знаю.

– В доме нет посторонних! – крикнул Дубов таким звонким тенором, что, находись он на митинге, ему не понадобился бы микрофон. Следующая фраза получилась угрожающе-шипящей: – Кроме тебя! – Повернувшись к Бурцеву, размазывающему по своему мужественному подбородку кровь, он резко спросил: – Вход охранялся? Территория патрулировалась?

– Так точно! – отозвался капрал и выплюнул на ладонь осколок зуба, такой крошечный, что там и горевать-то не над чем было.

– Слышал, писатель? – Дубов мрачно уставился на меня исподлобья, заранее не веря любым моим оправданиям. – Мой мальчик мертв, и я не допущу, чтобы его убийца пережил его хотя бы на день!

– Даже на несколько часов! – пылко подхватил Душман, высовываясь из-за плеча хозяина. Вооруженный пистолетом, он выглядел гораздо более самоуверенным, чем мне приходилось видеть его при других обстоятельствах.

– Понятия не имею, что произошло с Марком, – невозмутимо сказал я, поднеся сигарету к пламени зажигалки. – Всю ночь спал. Ничего не слышал.

Приплетать отсутствующую Иришу в такой накаленной обстановке я поостерегся. Опасаясь папиного гнева, она могла заявить, что провела ночь в собственной кровати, и тогда меня вообще перестали бы слушать. А я морально не был готов подвергнуться линчеванию на месте.

– После обеда этот, – желтоватый от никотина палец Бурцева указал на меня, – заходил к Марку Владимировичу и они долго о чем-то беседовали. На повышенных тонах, между прочим.

– Вот как? – Подозрительный дубовский прищур не сулил мне ничего хорошего.

– Мне захотелось расспросить его о всяких пустяках, из-за которых вас неловко тревожить, – пояснил я, отвечая Дубову прямым взглядом. – Ваши любимые телепередачи, фильмы, книги… Кое-какие анкетные данные… Когда мы расставались, Марк был жив-здоров. Больше мы не виделись. Думаю, вам лучше порасспросить тех, кто был ему по-настоящему близок. Понимаете, что я имею в виду? – Закончив предложение, я аккуратно выпустил дым к потолку. Хотя сизое облачко даже краем не задело Дубова, он рассвирепел настолько, что сделал кошачий жест, пытаясь выбить сигарету из моей руки. Ему не удалось задеть ее даже кончиками пальцев, но из деликатности я сделал вид, что выронил ее на пол. Зачем дразнить гусей понапрасну?

Подскочивший Душман затоптал окурок, норовя наступить подошвой на мою босую ногу. Пришлось слегка потеснить его плечом, сделав вид, что я мечтаю очутиться поближе к его хозяину.

– Ты кого-то конкретно имеешь в виду? – угрюмо спросил тот.

– При всех говорить? – поинтересовался я равнодушно.

– Все вышли вон! – заорал Дубов.

Из-под полы его кремового с черными крапинами пиджака появился пистолетик с таким коротким стволом, что я не взялся бы дострелить из него до потолка. Но, по всей видимости, люди из дубовского окружения лучше меня разбирались в технических возможностях его вооружения. В свите начался настоящий переполох, закончившийся небольшим столпотворением у порога, за который каждый стремился выйти первым. Лишь Душман остался подле хозяина. Ему явно доставляло удовольствие целиться мне в живот и представлять, как он нажимает на спусковой крючок.

– Пусть Бурцев оставит свою дубинку, – предложил я Дубову, когда капрал попытался улизнуть за дверь.

– Бурцев! – Хозяйский оклик произвел на низкорослого супермена воздействие, очень сходное с выстрелом в упор.

– А? – встрепенулся он.

– Хрен на! Сюда иди! Дай писателю дубинку.

– Нет уж. – Я спрятал руки за спину. – К этой гадости я прикасаться не стану.

– Так какого черта ты мне голову морочишь?! – завопил Дубов, топнув ногой.

– Дубинку надо отдать на экспертизу, – пояснил я, ослепительно улыбнувшись побледневшему капралу. – Там выяснится, в каком месте она побывала не далее чем вчера. Если потом сравнить состав…

Бурцев успел сориентироваться до того, как я успел закончить свою маленькую лекцию. Мал да удал, говорят про таких. Едва не сбив меня с ног, он бросился к моей кровати с истошным воплем:

– Нашел! Нашел!!!

Родственники Архимеда, если таковые сохранились на планете, запросто могли бы обвинить Бурцева в плагиате и были бы по-своему правы.

– Что нашел? – воскликнули Дубов и Душман слаженным дуэтом.

Прежде чем ответить, капрал с разгона нырнул под кровать. Это было проделано с таким бравым видом, словно он преодолевал полосу препятствий. Лишь после этого он торжествующе заголосил:

– Вот он! Вот!

Еще не догадываясь, что за находку Бурцев намеревается продемонстрировать своему боссу, я уже испытал настоятельную потребность хорошенько пнуть виляющий из стороны в сторону капральский зад. Через пару секунд мне пришлось пожалеть о том, что вовремя не поддался этому искушению.

Вскочив на ноги, Бурцев показал на вытянутой ладони выжатый тюбик фиолетово-серого цвета. И без комментариев было ясно, что недавно в нем содержался тот чудо-клей, с помощью которого навсегда закрыли рот бедняге Марку. Не какой-нибудь жалкий «Момент», который токсикоман со стажем способен вынюхать в один присест. Импортная штучка, способная намертво приклеить автомобиль к асфальту.


Дубов тоже сразу догадался, что за улику сует ему под нос расторопный капрал.

– Ну, писатель, – прорычал он, выкатив на меня свои слепые от ярости глаза, – не быть тебе классиком мировой литературы!

Примерно такой же взгляд я адресовал сияющему Бурцеву:

– Ах ты, гнида! Подставить меня решил?

После моего хука справа он отлетел в сторону, хватаясь за свою дубинку, как за соломинку. В его стремительно удаляющемся взгляде читались одновременно боль, страх и злорадное торжество. Теперь у меня не было ни малейших сомнений в том, что именно Бурцев расправился с Марком, но в глазах Дубова убийцей был я.

Не дожидаясь хозяйской команды, Душман заехал мне по уху рукояткой пистолета. Чтобы устоять на ногах, мне пришлось некоторое время ловить равновесие, а как только оно было обретено, новый удар едва не вывихнул мне челюсть.

Придерживая ее рукой, я посмотрел на Душмана и выплюнул вместе с кровью:

– Спешишь, кавказский пленник. Рано удаль свою показываешь.

– Потом будет поздно, – парировал Душман, огладив черную бороду набожным жестом прирожденного мусульманина. – Кончать его, Владимир Феликсович? Или желаете с ним побеседовать для начала?

– Не о чем нам разговаривать, – буркнул Дубов, приподнимая свой пистолет.

Приготовившись получить пулю, я задержал дыхание, но пистолет отправился в желтую кобуру под дубовским пиджаком. Не успел я облегченно перевести дух, как услышал окончательный приговор:

– Писателя на крышу. Когда дам команду снизу, сбросите его к моим ногам.

– Три этажа всего, Владимир Феликсович, – закапризничал Бурцев, кое-как выпрямившийся вдоль стеночки.

– А мы повторим, если писателю покажется мало, – заявил Дубов, направляясь к выходу. – Сколько раз понадобится, столько и повторим.

Возможно, до меня еще ни один человек, которого пообещали столкнуть с крыши, не пожалел о том, что дом слишком низок. Но, честное слово, я предпочел бы один раз сверзиться с девятиэтажки, чем три раза – с трехэтажного здания.

2

Поднимаясь наверх в плотном кольце провожающих, я пытался понять, что заставляет меня передвигать ноги. Направленное в спину оружие? Но ведь на крышу меня вели не чудесными видами любоваться, а для смертельного аттракциона. Самым разумным было бы заартачиться прямо здесь, на лестнице, и умереть, затратив на это минимум времени и усилий. Однако я послушно тащился наверх, как будто там существовала какая-то надежда срочно научиться летать.

Сопящая вокруг молодежь помалкивала, бросая на меня заинтересованные взгляды. Возможно, ребятишки впервые участвовали в проведении показательной казни, хотя, может быть, они просто оценивали, тяжело ли будет затаскивать меня на крышу для второго прыжка, если таковой потребуется.

Бурцев, сменивший свою многофункциональную дубинку на прозаический автомат, и Душман, не расстающийся с пистолетом, сделались невероятно говорливыми. То они советовали мне приземлиться на клумбу, чтобы меня на дольше хватило, то рекомендовали помолиться о вознесении на небо. Их оживление становилось с каждой секундой все более нервозным. Эти двое были настоящими психопатами. В течение короткого промежутка времени им можно было не притворяться нормальными людьми, и они радовались такой возможности, как умели.

На лестничной площадке третьего этажа наша процессия притормозила. Шестеро рядовых «патриотов России» взяли меня в плотное кольцо, а капрал Бурцев самолично вскарабкался по вертикальному трапу к прямоугольному люку, ведущему на чердак. При этом он бренчал связкой ключей и громыхал своим автоматом по ступеням так громко, что казался маленьким железным роботом из старого фантастического фильма.

– Двое ко мне! – приказал Бурцев, как только очутился на чердаке. Его свесившееся вниз лицо было перепачкано пылью.

Пока парнишки в оливковых рубахах с обезьяньим проворством взбирались наверх, Душман, старательно пошевелив кожей на бритой голове, придумал новую шутку:

– Когда полетишь вниз, улыбайся, писатель. Может быть, тебя будут фотографировать для истории.

– Тогда постарайся не попадать в кадр, – проворчал я. – Не хотелось бы мне сняться на фоне такого чучела.

Сверкнув взглядом на прыснувших молодых бойцов, Душман рявкнул, злобно присвистывая при каждой возможности:

– Полезай наверх! Там будешь вес-с-селить публику, юморис-с-ст!


На чердаке пахло тленом и запустением. Пыли здесь накопилось столько, что ноги ступали как по мягкому ковру. Сквозь щели и дырочки в двускатной крыше просеивались золотистые солнечные лучи. Из-за множества толстых балок создавалось впечатление, что находишься внутри остова затонувшей каравеллы. Мальчикам Дубова поиграть бы здесь в пиратов, а они вели на казнь абсолютно незнакомого им человека и нисколько не комплексовали по этому поводу. Странно было это сознавать. Дико.

Пока мы гуськом пробирались по настеленным доскам к слуховому окну, в чердачном полумраке пробудилось несколько летучих мышей, которые бестолково носились вокруг, бесшумно трепеща своими острыми крыльями. Так и казалось, что при очередном пике какая-нибудь из этих тварей не отвернет в сторону, а вцепится в тебя всеми своими зубами и когтями.

– Головы прикрывайте, пацаны! – посоветовал один из бойцов. – Если такая мышара в голову вцепится, то волосы выстригать придется.

– Видать, Душман проводит здесь все свое свободное время, – заметил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Дружный гогот застиг единственную лысую голову в компании врасплох. От обиды и негодования Душман не смог придумать достойную отповедь, а просто больно ткнул меня в поясницу стволом пистолета.

– Это хорошо, что ты рядом, – сказал я через плечо. – На крыше тоже держись ко мне поближе. Вместе полетаем.

Душман моментально приотстал на пару шагов. Мелочь, а приятно. Во-первых, с такого расстояния он не мог дотянуться до моих почек. Во-вторых, не так сильно донимал меня своим кислым дыханием. Ну, а в-третьих, созрел в моей голове один сомнительный план спасения, для осуществления которого мне требовалась некоторая свобода действий. Крайне рискованный план, если вдуматься. Но вдумываться было некогда, поэтому я принял его сразу.

Восхождение на крышу происходило в уже знакомой последовательности. Когда я высунулся из слухового окна наружу, там поджидал меня Бурцев с автоматом наперевес и два молоденьких бойца, враз растерявшие всю недавнюю беззаботность. Судя по их опасливому поведению, каждый из них невольно призадумался, сумеет ли он отбиться от меня своей дубинкой, если я внезапно брошусь на него и потащу за собой вниз по шиферному скату. Так что жать мне на прощание руку никто не собирался.

Край крыши был окаймлен столь низкой и хлипкой оградкой, что надежды на нее не было почти никакой. Как всегда, когда смотришь с высоты, расстояние от крыши до земли оказалось значительно большим, чем это представлялось снизу. Задрав голову, я увидел в далеком голубом небе несколько грязных облачков и грустно подумал: вот сегодня, возможно, к вечеру соберется долгожданный дождь, а шансов порадоваться ему у меня маловато.

Под бдительным прицелом бурцевского автомата я сел на теплый шифер и закурил, пуская дым между коленей, на которые положил голову. Слюны во рту накопилось столько, что мне приходилось то и дело сплевывать, так что вскоре между моими кроссовками образовалось мокрое пятно. На выгоревшем добела волнистом шифере оно казалось почти черным.

– Бздишь? – удовлетворенно хохотнул Бурцев. – И правильно делаешь.

– А ты? – спросил я, подняв на него глаза.

– Лично я спокоен, как танк.

– Ну и напрасно, – сказал я, переведя взгляд на расстилающийся вокруг ландшафт.

Сразу за оградой, куда ни повернись, расстилалась темная зелень леса, испещренная частыми росчерками рыжих сосновых стволов. Слева между древесными кронами посверкивала на солнце вода, но я не смог определить, озеро это или река. Справа просматривалась серая лента дороги, по которой меня привезли погостить в здешних краях. Она была совершенно пуста. Никто не спешил проведать радушного хозяина уединенного поместья. Не находилось таких дураков.

– Владимир Феликсович, – зычно крикнул Душман вниз, – мы готовы!

В ответ донеслось два матерных слова, одно местоимение и предлог. Все вместе означало: пора приступать к намеченному мероприятию, товарищи.

– Вставай, писатель! – оживился Бурцев. Ему не терпелось увидеть меня расшибшимся в лепешку.

После того как он подложил мне свинью в виде использованного тюбика от клея, я перестал замечать комические черты его внешности. Он был ненавистен мне весь без остатка – от воинственного «ежика» на голове до тупорылых ботинок на толстой подошве. С перепревшими ногами, зато на три сантиметра выше! Только недолго ему оставалось гордиться своей выправкой и бравым видом.

Капральские бойскауты притихли, когда я поднялся на ноги. Душман демонстративно положил палец на спусковой крючок пистолета. Бурцев громко клацнул затвором автомата.

Шагнув вперед, я увидел внизу маленького Дубова, прикрывающего глаза приложенной козырьком ладонью. Его пиджак держал очередной паж в оливковой рубахе с черной повязкой. Больше зрителей во дворе не наблюдалось. То ли основная часть патриотического воинства находилась на каких-то учениях, то ли всем обитателям дома, включая прислугу, кошек и собак, было строго-настрого запрещено выходить наружу до особого распоряжения.

Беседка, в которой прошел незабываемый завтрак в кругу дубовской семьи, смотрелась с крыши как белая плетеная корзинка, забытая на траве. Стриженые кусты и деревья словно состояли не из отдельных листьев и веток, а были вылеплены из сплошной зеленой массы, на вид мягкой и пушистой. Отбрасываемые предметами тени в лучах утреннего солнца казались неестественно длинными.

– Уснули там, что ли? – проорал Дубов.

Конвоиры тут же подступили ко мне чуточку ближе. Самому нетерпеливому из них вскоре предстояло пережить несколько очень неприятных секунд. Я понятия не имел, кто именно это будет, но меня радовало, что среди бойцов нет Дениса Карташова. Трудно обращать ярость против человека, с которым тебя связывает лишь мирная болтовня.

– Тебе помочь, – спросил Душман, – или сам прыгнешь?

Он занимал такую неудобную позицию, что, доведись ему открыть пальбу, пули скосили бы всех, кто находился на этой распроклятой крыше.

– Сам, – коротко ответил я.

– Так прыгай. Все равно другого выхода у тебя нет.

– Сейчас. Наберись немного терпения.

Не выпуская из поля зрения Бурцева, который тоже держался чуть поодаль, только четырьмя шагами правее, я спустился по крутому скату еще ниже. Теперь мои колени почти упирались в низкий заборчик, за которым оставалось еще примерно с полметра свободно висящего шифера. Ступить на такой было опаснее, чем на хрупкий весенний лед.

– Ну! – почти простонал Бурцев, следуя параллельным курсом. – Давай!

– Даю! С богом!

Размашисто перекрестившись, я попятился как бы для разбега но, внезапно обернувшись, вцепился в первую попавшуюся под мою правую руку оливковую рубаху. Материя затрещала по швам, когда я рывком установил паренька между собой и Бурцевым, чей пистолет в данной ситуации был гораздо опаснее душманского автомата.

– Лови! – крикнул я.

Размахивая руками, как мельничными крыльями, анонимный «патриот России» налетел на своего командира. Толчок был столь сильным и неожиданным, что оба при столкновении упали.

Пока они кубарем катились по скату к ограждению, я присел на корточки и оглянулся. Черный наряд Душмана почти затерялся среди светлых рубашечек, дружно подавшихся назад. Чтобы настичь меня, автоматным пулям пришлось бы сначала долго решетить этот живой заслон.

Услышав перед собой громыхание и металлический скрежет, я опять повернулся к двум сшибленным мною фигурам. Двух пролетов ограждения на краю крыши как не бывало. На их месте торчала лишь верхняя половина туловища Бурцева. Он лежал грудью на самой кромке ската и подавал истошные сигналы бедствия на всю округу.

Паренек, подвывая от страха, медленно полз наверх и отчаянно дрыгал ногой, за которую норовил схватиться свободной рукой капрал. Другая рука Бурцева держалась за шляпку длинного ржавого гвоздя, торчащего из шифера.

Одиночный автоматный выстрел продырявил кровлю впереди меня, как картон. Это послужило для меня сигналом к старту. Вскочив на ноги, я помчался вдоль края крыши, оставив позади многоголосый негодующий хор.

Случайного парнишку я перепрыгнул на ходу, а вот бурцевскую руку не пропустил, приземлившись на нее всем весом. После этого трюка я и сам чуть не последовал за отвалившимся куском шифера. Вовремя опрокинувшись набок, я успел увидеть, как Бурцев в полете цепляется за ребристый обломок, точно надеясь с его помощью плавно спланировать вниз и совершить там мягкую посадку.

Я хотел крикнуть ему вслед что-то про фанеру, пролетающую над Парижем, но тут автоматные пули зачастили вокруг меня, оставляя в ребристой кровле провалы и трещины. Одна дыра образовалась у самого моего локтя, а осколки от второго попадания взметнулись мне в лицо, запорошив глаза цементным крошевом.

Вместо того чтобы устремиться в прежнем направлении, я чуть ли не на четвереньках припустился наверх, рассчитывая очутиться на противоположном склоне раньше Душмана. Краешком глаза я видел его черную фигуру с расставленными циркулем ногами. Автомат он держал низко, у самого живота. Осиротевшие бойцы Бурцева вповалку лежали у его ног, чтобы не подставиться под новую очередь. Они дружно пялились на меня, и глаза их были открыты почти так же широко, как рты.

В тот момент, когда я достиг конька крыши, Душман коротко повел стволом автомата перед собой. Прежде чем это движение было озвучено дробным перестуком и расцвечено вспышками, я нырнул вперед и проехался вниз на животе, зацепив при этом не менее трех гвоздей. Белая тарелка спутниковой антенны, на фоне которой я должен был отчетливо обрисоваться, затарахтела, как гигантский барабан, отозвавшийся на удары невидимых палочек.

Вскочив на ноги, я увидел перед собой зеленые верхушки тополей. Одно из этих деревьев мешало Ирише любоваться звездами из ее комнаты. Я вспомнил ее реплику совершенно случайно, и теперь от этой случайности зависела моя жизнь.

Для разбега у меня было ровно четыре прыжка, которые я проделал под аккомпанемент топота нескольких пар бегущих ног и очередной трескучей очереди. Пронзительный вопль сразу двух молодых глоток означал, что кто-то принял предназначавшиеся мне пули на себя. Я не знал даже, на каком расстоянии от дома растет облюбованный мной тополь, когда, оттолкнувшись ногой перед самой оградой, взмыл вверх и на доли секунды завис там, прежде чем подчиниться земному притяжению.

Потом я воспринимал лишь ветер, свистевший в ушах, да несущуюся навстречу зелень с серебристыми вкраплениями. Обмирая в полете, я видел, как листва стремительно приближается ко мне, и, кажется, что-то орал, словно это могло придать мне тарзанью сноровку.

Врезавшись в листву, я наделал столько шороху, что продолжающаяся пальба из автомата показалась мне далекой и не имеющей ко мне никакого отношения. Ломая ветви, я пролетел вместе с ними несколько метров вдоль ствола, а когда сумел уцепиться за выдержавший меня отросток, то едва не последовал дальше, оставив на тополе оторванные руки.

Зависнув над землей, я беспомощно наблюдал за тем, как очередь яростно крошит крону прямо над моей головой, неумолимо опускаясь все ниже. Последние побеги и листья срезало с той самой ветви, на которой я болтался, но автомат заткнулся раньше, чем успел продырявить меня. Ему не хватило пуль, а стрелку – опыта. При той меткости, которую проявил Душман, ему следовало таскать с собой не менее десятка запасных магазинов, чтобы наверняка поражать выбранную цель.

Больше никто и ничто не помешало моему спуску на землю. Возбужденная орава на крыше только и могла, что надрывать глотки да размахивать руками. Дубов со своим спутником торчал на другой стороне здания и, наверное, уже вконец вывихнул шею, пытаясь понять, что происходит на крыше.

Не пожелав ни одной здешней сволочи счастливо оставаться, я припустил к забору.

3

Чтобы преодолеть высоченную ограду из бетонных плит, мне пришлось вскарабкаться на очередное дерево, опять изображая из себя обезьяну. Не знаю, что хорошего находили в подобных упражнениях всякие маугли с тарзанами, но лично я не находил в этом никакой романтики.

На моей щеке, вспоротой коварным сучком, остался припухший рубец, а голые плечи и грудь выглядели так, словно я в религиозном экстазе все утро занимался усердным самобичеванием. Изучая на бегу свои исцарапанные ладони, я подумал, что с ними запросто можно выдавать себя за смельчака, который только что удушил голыми руками свирепую рысь.

Продравшись сквозь подлесок умеренной рысью, чтобы не остаться ненароком без глаз, я перешел на мерный галоп, как только под ноги мне подвернулась первая попавшаяся тропа. От нее приятно тянуло сыростью. Утоптанная земля мягко стелилась под моими кроссовками. Сухие ветки потрескивали под подошвами. За лицо цеплялась паутина. Вдали раздавалась частая барабанная дробь дятла, еще больше подчеркивая умиротворенную тишину леса. Среди этой благодати с трудом верилось в то, что где-то рядом вовсю бурлит цивилизация с ее взрывающимися телефонными трубками, волшебными клеями и автоматами.

Погони я опасался не то чтобы очень. Гораздо больше пугала меня вероятность того, что в Подольск я доберусь слишком поздно, когда там успеют побывать люди Дубова. Не переростки, заигравшиеся в бойскаутов, нет. Душман с петлей из лески. Какие-нибудь отмороженные вконец уголовные элементы. Или дядечки посерьезнее, из породы тех, которые имеют за плечами многолетний опыт работы в спецслужбах и не снимают пропотевших пиджаков даже в самую сильную жару. Я не сомневался, что всякого мутного народа под началом Дубова хватает. Без настоящей серьезной структуры он со своими идиотскими замашками и месяца не продержался бы на политической арене.

Пока все эти соображения перетряхивались и укладывались в моей голове на бегу, тропа вывела меня на небольшую поляну, где внезапно оборвалась. Тут меня встретили одуряющий запах травы, стрекот мириад кузнечиков и жужжание пчел. В этом лесном раю хотелось свалиться на землю, забросить руки за голову и лежать так до темноты, пробуя на вкус разные стебельки да бездумно глядя в лазурное небо.


Лишь сознание того, что подобную красотищу непременно должна увидеть моя дочурка, вывело меня из блаженного оцепенения и толкнуло дальше. Трава на залитой солнцем поляне местами доходила мне до пояса. Спугивая целые полчища летучих и скачущих обитателей этих зарослей, я некоторое время бежал по прямой, а заметив уходящую вниз пологую ложбину, свернул на нее. Я понятия не имел, где встречу людей, которые смогут сориентировать меня на местности, поэтому пока что был свободен в выборе направления. Зачем же петлять между стволами, когда есть более приятный и легкий маршрут?

Ложбина постепенно расширялась, продолжая уходить под уклон. По обе стороны от меня простирался лес, а впереди торчали редкие ивы, за которыми угадывалась река. Она сверкала на солнце так маняще, словно единственной целью моей пробежки было купание в ее водах.

Я и не заметил, как оказался на лугу, где невысокая трава перестала цепляться за ноги. Здесь бежать было значительно легче, но я изрядно запыхался, пока добрался до первой ивы, светло-зеленые пряди которой едва не дотягивались до поверхности воды. Обдумывая, куда двигаться теперь – вниз по течению или вверх, я заметил в отдалении две мужские фигуры, пригорюнившиеся в одинаковых рыбацких позах, и припустился к ним.

За то время, что я бежал вдоль реки, ни один из мужчин не подал никаких признаков жизни. Это означало, что клев выдался сегодня никудышный, а с табаком и водкой у рыболовов дела обстоят плохо. В кармане моих джинсов находились одна американская сотня, две русские плюс всякая рублевая мелочь. Ее-то я и выгреб на ходу, оповещая рыбаков о своем приближении многозначительным перезвоном монет в сложенных вместе ладонях.

Они синхронно повернули ко мне лица, оба неопределенного возраста, оба туго обтянутые дубленой кожей с резкими складками морщин.

– Доброе… утро… – пропыхтел я, переводя дыхание.

– Утро как утро, – поприветствовал меня один из рыбаков.

Его напарник промолчал, только прищурил глаза, сделавшись похожим на бурята, зорко вглядывающегося в степные дали.

Мой вид явно не внушал обоим доверия, но стоило мне высыпать перед рыболовами пригоршню мелочи, как очки одного просияли, а глаза второго уважительно округлились.

– День добрый, – запоздало поздоровался похожий на бурята, силясь угадать, сколько денег в кучке и для какой цели они предназначаются.

– По… помощь нужна, – пояснил я, продолжая шумно вентилировать легкие. – Заблудился… Где я?

– А куда тебе надо? – резонно осведомился очкарик. Вид у него был такой значительный, словно он был готов отправить меня хоть прямо на Галапагосские острова.

– В Подольск, – признался я скромно.

– В Подо-о-льск? – озадаченно протянул рыболов. Спесь с него как рукой сняло. Можно подумать, я был инопланетянином, интересующимся, как долететь до Марса.

– Эк тебя занесло, – посочувствовал его товарищ, умевший прикидываться бурятом. – Насчет Подольска точно затрудняюсь сказать, но там, – он махнул рукой в направлении другого берега реки, – там за лесом будет Раменское. Километров двадцать протопаешь – увидишь станцию. Поездом хоть до черта лысого доберешься.

– Мне бы от черта лысого как раз подальше, – ответил я, невольно вспомнив Душмана. – Это что за река? Глубокая?

– А Москва, – проинформировал меня обладатель залапанных пальцами очков. – Тут редко тонут. В зависимости от принятой дозы, – глубокомысленно заключил он и цепко посмотрел на поблескивающие перед ним монеты.

Догадываясь, что даром телекинеза собеседник не обладает, я предложил:

– Берите деньги. Будет чем рыбку запивать.

Оба застеснялись и сделали вид, что меня не услышали. Любитель щуриться отложил удочку, встал и ткнул пальцем куда-то через мое плечо:

– Не хочешь в Раменское, топай в Бронницы. Туда ближе да и сподручнее. Опять же, шоссе там проходит. Вжик – и в столице.

– Мне в Подольск надо, – напомнил я, не обнаружив позади никаких Бронниц, а один только густой лес.

Когда я обернулся, монет на прежнем месте уже не было. Очкарик опять держал в руках удочку и напряженно следил за совершенно неподвижным поплавком из гусиного пера. Псевдобурят сосредоточенно копался в консервной банке, и ни один из малиновых червей, которых он поддевал пальцами, его окончательно не удовлетворял. Люди занимались своими важными делами, а тут я со своими дурацкими расспросами…

– Мужики, ау! – окликнул я забывшихся рыболовов. – Вы-то сами откуда будете?

– Из Щегловки, – буркнул очкарик. – Только ни автобусы к нам не заходят, ни поезда. Говорят тебе русским языком: в Бронницы тебе надо. Там тебе и пристань, там тебе и станция. А то лучше в милицию обратись за справками. Они тебя бы-ыыстро по назначению направят.

Его приятель неприятно захихикал.

– В какую сторону идти? – хмуро спросил я.

Две руки одновременно махнули влево.

– Далеко?

Две пары плеч приподнялись и опустились.

Осталось только сплюнуть в сердцах и, переваривая обилие полученной информации, отправиться в указанном направлении.

Неизвестно кем проложенная тропа то взбиралась на пригорки, то ныряла в низины, поросшие шуршащим камышом. Особого разнообразия это моей прогулке не придавало. Удовольствия от нее тоже было мало, потому что всякий раз, когда я срывался на бег, у меня начинало колоть в боку и надсадно присвистывать в легких. Обещаний начать здоровый образ жизни я надавал себе столько, что если бы исполнять их все, то ни на что другое времени бы просто не осталось.

Был момент, когда я чуть не поддался искушению передохнуть немного, но меня очень воодушевил шум моторов, донесшийся издалека. Располагая сотней баксов, я мог превратить любую машину в попутную, лишь бы у нее имелись колеса и крутились бы они побыстрей.

4

Пока я спешил на шум, привлекший мое внимание, он успел качественно измениться. Вместо натужного гудения невидимых двигателей до моих ушей теперь долетали возгласы, смех, свист и угрожающий рокот забойной музыки. Сначала это звучало приглушенно, но постепенно начало создаваться впечатление, что на мою голову напялены наушники, через которые вживую транслируется концерт самой тяжелой и металлической группы всех времен и народов.

Отлогий песчаный берег, вдающийся мысом в плавный поворот реки, предстал передо мной совершенно внезапно, когда я вскарабкался на очередной косогор и собрался спускаться с него вниз. Теперь я притормозил, присев за кособоким кустиком. Прежде чем познакомиться с довольно многочисленным народом, скопившимся на берегу и прилегающей отмели, следовало хоть немного присмотреться к нему. Кроме того, если бы я не восстановил дыхание, то не смог бы произнести и двух слов без полуминутного интервала между ними.

Народ на пляже резвился, как мог. Вся публика была совершенно голая, но в отличие от подчеркнуто обособленных нудистов эти люди не чванились своими первичными и вторичными половыми признаками. Они успевали одновременно скакать под свою грохочущую музыку, сосать пиво из банок и бутылок, барахтаться в воде и даже зажиматься между делом, причем в этом занятии девицы преуспевали куда больше, чем парни.

С точностью определить их средний возраст я пока не мог, но мысленно причислил всех скопом к молодежи. Вообразить себе почтенных дяденек и тетенек, дружно раздевшихся, чтобы на людей посмотреть и себя показать, было не слишком трудно. Но допустить, что при этом они затеяли столь разнузданную свистопляску под совершенно дикую музыку, было бы слишком кощунственно.

Если парней от девушек я, понятное дело отличал, то определить, кто из них крутой байкер, а кто, наоборот, весь из себя рокер, не представлялось возможным. Вся кожаная амуниция компании валялась на песке, сверкая на солнце сотнями заклепок, пряжек и блях. Пустых и полных пивных емкостей насчитывалось раз в пять больше, чем разноцветных мотоциклетных касок, а тех было ровно тринадцать. Сами железные кони отдыхали вповалку неподалеку от своих хозяев. Любой из них интересовал меня гораздо больше, чем все наездники обоего пола. На пересеченной местности о лучшем средстве передвижения нельзя было и мечтать.

Меня заметили сразу, как только я выпрямился и зашагал к пляжу, однако вакханалия на этом не закончилась. Продолжая вызывающе колобродить у меня на виду, чертова дюжина как бы давала мне время одуматься и обойти пляж стороной.

Я приближался не слишком быстро, но и не слишком медленно, давая понять, что не собираюсь сворачивать. И, хотя я был одет лишь по пояс, компания явно не спешила принять меня за своего. Даже наполовину.

Со сменой одной музыкальной композиции на другую (работающая на пределе возможностей камнедробилка вместо взбесившегося отбойного молотка) навстречу мне выступили трое. Некто при бороде лопатой и с обвисшим пузом. Кучерявый малый в черных очках. Плюс длинноволосый юноша.

Три богатыря стояли плечом к плечу и ждали. Остальные тоже застыли безмолвными изваяниями поодаль. Даже если бы я решил вдруг повернуть обратно, мне уже не позволили бы уйти так просто. Пиво, зной, громкая музыка – все вместе это никогда не способствовало миролюбивому настроению и любви к ближнему.

Не дойдя до дозора двух метров, я притормозил и, ощущая, как стремительно прогреваются кроссовки на раскаленном песке, принялся разглядывать потенциальных противников.

Бородач таскал по жизни свое налитое пивом брюхо с заметным трудом. Если не давать такому облапить себя ручищами, толстыми, как ляжки рубенсовской натурщицы, на него можно было вообще не обращать внимания: пусть себе горячится и пыжится где-нибудь на расстоянии. Толку от него все равно будет не больше, чем от бульдозера со слетевшей гусеницей.

Подмосковный суперстар с прямыми льняными волосами до плеч если чем и мог меня хорошенько огреть, так только своим мужским достоинством, несравненно более могучим, чем весь его остальной организм. Оскалившийся трехцветный тигр, вытатуированный на плоской груди молодого человека, смотрелся так же глупо и пошло, как эмблема «Мерседеса» на «Запорожце». Внешний антураж абсолютно не соответствовал внутреннему содержанию. Грозного тигра можно было вбить в хилую грудную клетку одним хорошим ударом, поэтому я не стал тратить лишнее время на его разглядывание.

Наибольшую опасность представлял собой кудрявый молодец в круглых черных очках кота Базилио. Плечистый, мускулистый, напружинившийся, этот тип с нетерпением ждал возможности помахать кулаками. Если только он не был незрячим от рождения, то схватка с ним могла затянуться настолько, что к месту поединка успели бы подтянуться остальные превосходящие силы противника общим числом десять.

Эти резервные силы были представлены четырьмя Евами, с размерами бюстов от нулевого до пятого, и шестью Адамами, весом от 65 до 90 килограммов. Вздумай они все разом затеять со мной групповую кучу-малу, я попал бы в Подольск лишь после длительной реанимации.

– Что уставился, бастард? – осведомился кучерявый дозорный, когда счел паузу слишком затянувшейся. – Голых телок никогда раньше не видал?

Ду-ду-дум-данц! – отозвались барабаны из магнитофонных динамиков за его спиной. Вау-э-э! – зловеще прогнусавила гитара. Потом у вокалиста случилась такая истерика, что он позабыл свой текст и принялся просто верещать все, чему научился у сверлильного станка.

Переждав момент наивысшего накала музыкальных страстей, я сказал:

– Меня не телки ваши интересуют, а мотоциклы. Хочу взять один напрокат.

– Ты даун? – предположил бородач, выдвигая брюхо на переднюю позицию. – Олигофрен?

Я покачал головой:

– Не угадал. Я псих. Очень буйный.

– И чего ты от нас хочешь, псих? – спросил длинноволосый юноша, тщетно пытаясь рыкать на манер тигра, украшающего его кожу.

– Я уже сказал. Мне нужен мотоцикл. На время. – Достав из кармана сотню долларов, я развернул купюру так, чтобы ее было хорошенько видно всем собравшимся.

Кудрявый малый лениво предложил:

– Гони ее сюда.

Я усмехнулся:

– Ты не понял. Буйное помешательство не имеет ничего общего с идиотизмом. Просто так деньги вам не достанутся.

– А если мы из тебя инвалида сделаем, псих?

– Это будет не просто так, – возразил я. – Придется затратить много сил и времени. Нужно вам это по такой жаре?

Бородач неуверенно пожал жирными плечами, поросшими волосами, как мхом:

– Вообще-то бирлять, конечно, интересней, чем махаться. А далеко ты собрался, миллионер?

– В Подольск, – сказал я, постепенно расслабляясь, как и троица, выстроившаяся передо мной.

– Ого! – воскликнул татуированный юноша.

– Вот «ого»! – Я ткнул пальцем в президентский лик на серо-зеленой купюре. – Умножь на курс и раздели на стоимость бутылки пива.

– Ладно, считай, доокэились, – рассудил нас кудрявый, к мнению которого здесь, похоже, прислушивались. – Но мото тебе никто не доверит. Какой выберешь, на том тебя и отвезут. А бабки вперед.

Колебался я недолго. Какая разница, отстаивать сотню сейчас или отнимать ее потом, в случае подвоха со стороны мотокентавров?

Получив от меня деньги, кудрявый повел меня на пляж, где царило всеобщее оживление в предвкушении будущей попойки. Три девицы по такому случаю начали натягивать на себя одежку, а четвертая ограничилась тем, что влезла в крошечные бикини и скрестила руки там, где у нее когда-нибудь обязательно должна была вырасти грудь.

– Я повезу! – лихо вскричал парень, выделяющийся среди байкерско-рокерского коллектива шевелюрой интенсивно рыжего цвета.

С пятой попытки ему удалось поставить на колеса свой черно-желтый мотоцикл «Индиана», выглядевший так, словно он только что побывал на грязевом треке, где к тому же неоднократно перевернулся. Глушитель на агрегате отсутствовал, так что его утробный рев разом затмил все потуги музыкантов из магнитофона. Когда у мотоцикла сработал выхлоп, я невольно вспомнил, как Душман расстреливал меня из автомата. Продолжение оказалось не менее впечатляющим. Выписав пару неуверенных кренделей по песку, рыжий парень упал вместе с мотоциклом и перестал подавать всякие признаки жизни.

– Может, ему помочь? – спросил я, обнаружив, что на бедолагу не обращают никакого внимания.

– Чем ему поможешь? – отмахнулся кудрявый вожак. – Щепки-дрова!

– В смысле, все кости переломал? – встревожился я.

– В смысле, пьяный в дымину.

– А! – сказал я с облегчением. – Тогда пусть лучше везет кто-нибудь другой.

– Ебстебственно, – успокоил меня собеседник. – Ну, какие колеса на тебя смотрят, псих?

Пробежавшись взглядом по всему механическому великолепию, раскинувшемуся передо мной, я указал на самый сверкающий, самый большой и обтекаемый корпус мотоцикла. Как выяснилось вскоре, это был самый настоящий «Судзуки». Его владелец, затянутый в черную кожу, направился ко мне. Темное забрало его звездно-полосатого шлема прикрывало лицо до подбородка, делая обладателя похожим то ли на изящного астронавта, то ли на щуплого рыцаря.

– Ну что, прокатишь меня с ветерком, братишка? – спросил я, удостоверившись, что приблизившаяся фигура не пошатывается из стороны в сторону. – Не потеряешь по дороге?

– Не ссы, сестренка! – отозвалась расписная каска девичьим голосом. – Лучше помоги японца поднять.

Установив «Судзуки» вертикально, я ошеломленно проследил за тем, как гибкая фигура занимает свое место за вызывающе растопыренным рулем. Облегающий комбинезон мотоциклистки был сработан из такой тонкой кожи, что сквозь нее запросто просматривались все обращенные ко мне позвонки.

– Ну, присоединяйся, сестренка! – крикнула незнакомка, заведя свою механическую махину одним уверенным толчком стартера.

Ее прощание с окружающими длилось ровно столько времени, сколько потребовалось мне для того, чтобы оседлать «Судзуки» и ощутить коленями скрытую мощь мелко вздрагивающего подо мной корпуса. Как только наездница включила форсаж, нас с ревом понесло вперед, но газ тут же был сброшен, после чего мотоцикл встал на дыбы и норовисто крутнулся на заднем колесе.

Обдав провожающих веером песка, мы взлетели на пригорок, чтобы зависнуть в воздухе под дружное улюлюканье за спиной. Я ожидал, что при приземлении отобью все то, на чем сидел, к чертям собачьим, однако никаких болезненных ощущений не последовало. Напротив, чем больше увеличивалась скорость и чем длиннее становились прыжки мотоцикла по ухабам, тем сильнее распирал мою грудную клетку восторг и ветер, врывающийся в рот и ноздри.

– Жми, братишка! – заорал я, цепко держась за луку седла.

– Не учи отца сгибаться, сестренка! – донеслось до меня вместе с разогретым потоком встречного воздуха.

Как только «Судзуки» вынесло на колею, поросшую посередине чахлой травой, отважная наездница отпустила сцепление и прибавила газу еще, отчего создалось впечатление уже не езды, а бесконечного полета. Все мелькало мимо с такой стремительностью, что казалось сплошной размытой полосой буро-зеленого цвета. Лишь величавая голубизна неба над нами была неизменной и неподвижной. Но там, куда мы держали путь, медленно вздымалась сплошная темная туча, похожая издали на горную гряду.

От мрачных мыслей меня отвлек голос спутницы.

– Между прочим, – прокричала она звонко, – под комбинезоном на мне ничего нет!

Услышав это смелое признание, все суслики в округе разом остолбенели у своих норок.

– Совсем? – спросил я из вежливости.

– А? Говори громче!

– Совсем ничего нет под комбинезоном? – истошно завопил я, вызвав среди сексуально озабоченных сусликов настоящий переполох.

– Ну, кое-что, конечно, имеется! – долетел до меня ответ. – Все, кроме одежды!

– И ты всегда так ходишь? – удивился я.

– Всегда! Только я езжу, а не хожу!

Я подумал, что при такой экстравагантной манере носки комбинезона девочке хватит от силы на пару сезонов, но вслух высказывать свои опасения не стал. При езде на мотоцикле равновесие играет очень важную роль, поэтому выводить из него наездницу было бы верхом безрассудства.

Когда «Судзуки» выворачивал на пустынную дорогу, он так накренился набок, что я чуть не стесал колено об асфальт. И здесь, на относительно прямой и гладкой полосе, я испытал, что такое настоящая скорость. Никому из тех, кому не привыкать загонять стрелку спидометра за отметку 120, сидя в салоне своего автомобиля, не понять, что я имею в виду. Для того, чтобы оценить все прелести езды на мотоцикле, лучше всего оседлать летящий снаряд, наслаждаясь его стремительной скоростью и до предела преисполняясь острейшим чувством опасности.

– …за грудь! – донеслось из-под шлема. Начало фразы оторвало ветром.

– Что? – заорал я, подавшись вперед.

– Возьми меня руками за грудь! – крикнула в ответ отчаянная наездница.

– Зачем? Мне и так есть, за что держаться!

– Меньше кокетничай! Давай!

Осторожно просунув руки под мышками впередсмотрящей, я послушно разместил ладони там, где было велено, и спросил, напрягая голосовые связки:

– Так?

– Расстегни «молнию» и возьмись как следует! – Давая мне понять, что всякие препирательства чреваты непредсказуемыми последствиями, она переложила тяжелый мотоцикл с боку на бок. Неважно я себя почувствовал при этом. Как муравей, которого пытаются стряхнуть на землю. А прямо на нас мчался первый встречный автомобиль, который при подобной джигитовке мог стать последним.

Не церемонясь больше, я запустил руки под эластичный комбинезон и обхватил ладонями два полушария, обтянутых кожей, еще более приятной на ощупь. Судя по объему, этот бюст проходил на пляже под вторым номером. Тогда я обратил на него внимание из-за задорно торчащих сосков, каждый размером с крупную фасолину. Теперь эти фасолины начали стремительно разбухать под моими пальцами. Встречная машина пронеслась слева так стремительно, что я не сумел определить, был ли это «Москвич» или «Жигули». Что касается окраски, то оказалась она то ли темно-серой, то ли светло-бежевой, вот и все, что можно сказать по этому поводу. Теперь нам предстояло разминуться с автобусом. Судя по пыли, которая вырывалась из-под его колес, когда они касались обочины, автобус продвигался параллельным с нами курсом, а впечатление создавалось такое, будто он стоит на месте.

– Сожми их! – сердито потребовала мотоциклистка, рассекая каской воздух. – Крепче! Никогда бабских сисек не тискал, что ли?

Я постарался убедить ее в обратном. Оглаживать и теребить ее соски было все равно, что разминать в пальцах податливый воск. Увлекшись, я не заметил, как мы обогнали автобус. Когда я оглянулся, его уже как не бывало. Зато туча на горизонте никуда исчезать не собиралась, а лишь наливалась тяжестью и грозной темнотой.

– …а-ай… – прозвучало впереди меня.

– Ты что-то сказала?

– Кайф! – громко повторила спутница, задыхаясь от встречного потока воздуха. – Не вздумай убрать руки! Я хочу кончить на скорости!

Честно говоря, я бы тоже не отказался, хотя лично мне никто в этом помогать не собирался. Подсолнухи, несметные полчища которых выстроились вдоль дороги, стыдливо отворачивали от нас свои головки, делая вид, что наблюдают за солнцем. Одиноко парящий в вышине коршун, высмотрев зорким глазом, что за безобразие творится на мотоцикле, несущемся среди безлюдных полей со скоростью 150 километров в час, суетливо замахал крыльями, спеша как следует потоптать свою подружку в гнезде. От кромки грозовой тучи отделился внушительный отросток и, увеличиваясь в размерах, вздыбился вертикально вверх. «Судзуки» подо мной вибрировал, как нетерпеливый жеребец, почуявший скорую случку.

Когда обезумевшая мотоциклистка пронзительно вскрикнула в первый раз, мы опасно вильнули по дороге. Я хотел убрать ладони с ее груди или хотя бы ослабить хватку, но она стиснула мои запястья предплечьями и почти прорыдала:

– Не-ет!

Потом последовал второй крик, третий, и каждый был громче предыдущего. «Судзуки» принялся рыскать из стороны в сторону, точно пугаясь неистовых воплей хозяйки. Она теряла управление над ним, она утратила контроль над собой. Мне оставалось только молиться о том, чтобы все закончилось до того, как на дороге появятся другие машины.

Мы, если так можно выразиться, успели. Один раз мотоциклистка едва не опрокинула меня навзничь, внезапно навалившись на меня спиной. В следующую секунду она безвольно свесила голову и попыталась завалиться вперед, но мне удалось удержать ее в вертикальном положении. В общем, все обошлось, хотя не знаю, скольких седых волос мне стоила эта поездка.

А потом нас не объединяло уже ничего, кроме скорости. Я убрал руки с груди попутчицы и не переложил их ей на плечи. Каждому хватает своего собственного груза, не так ли?

5

Минут через десять после того, как моя спутница чуть не угробила нас обоих вместе со своим замечательным японским агрегатом, она свернула с асфальта на пыльный проселок и сбросила скорость. Мне это не очень понравилось. Кроме того, туча оказалась справа от нас, а мне почему-то казалось, что она зависла как раз над Подольском, куда я спешил.

– Срезаешь путь? – поинтересовался я, уныло болтаясь на своем седле, как кавалерист, лошадь которого перешла с ровного аллюра на тряскую иноходь.

– Мне нужно остановиться, – глухо откликнулась звездно-полосатая каска.

– Зачем? Я платил за скоростную доставку!

– Ладно, не возникай. Это займет десять-пятнадцать минут. Наверстаем.

«Судзуки» катился уже не по дороге, а как попало вилял между стволами соснового леса, выискивая только ему известную цель. Только теперь, когда бешеная езда осталась позади, я ощутил, как душно стало в этом мире. Душно и скучно – в статическом варианте все виделось не так, как на скорости.

Шурша листвой, мы продрались сквозь кусты по узенькой тропке и выехали на открытое пространство. Такого маленького и темного лесного озерца, как то, что предстало перед моим взором, мне еще никогда не доводилось видеть. Его можно было бы сравнить с гладким зеркалом, если бы оно исправно отражало небо и сосны. А так озерцо казалось отлитым из тонированного стекла с зеленоватым отливом. Отчужденное и неприветливое. Хранящее всякие неприятные тайны про маньяка-водяного и русалок-лесбиянок.

– Приехали, – доложила спутница, заглушив мотор в нескольких метрах от берега.

Тут через камыши пролегала просека, о существовании которой она явно знала заранее. Подальше от берега воду устилали кувшинки. Вода местами была почти черной, и белые цветы напоминали крупные звезды в ночном небе.

– Что ты здесь забыла? – недовольно спросил я спутницу, предоставившую махину «Судзуки» моим заботам.


Сама она проворно спрыгнула на землю и принялась стаскивать с себя пыльные ботинки, бросив мне через плечо:

– Я только ополоснусь, и сразу поедем.

Избавившись от шлема, она моментально превратилась из загадочной укротительницы железного чудища в довольно заурядную девчонку с неровно выгоревшими волосами и татарскими скулами. Хотя теперь ее лицо можно было рассмотреть как следует, сказать о нем было, в общем-то, нечего. Единственное, что я мог бы посоветовать своей чистоплотной спутнице, так это никогда не скупиться на хороший макияж.

– Отвернись, – буркнула она, расстегнув комбинезон ниже пупа.

– С удовольствием, – сказал я, занявшись бережным укладыванием мотоцикла на бок. Сложная система его подпорок не вызывала у меня желания разбираться в ней до вечера.

Когда, выбравшись из своей кожаной шкурки, девушка косолапо заспешила к озеру, я украдкой посмотрел ей вслед и убедился, что превращения лягушки в царевну не произошло. Если сутулые плечи еще можно было при желании распрямить, то втянуть провисающий зад девушке не удалось бы даже в результате длительных тренировок. Одним словом, ее нагота волновала меня лишь постольку, поскольку оказалась камнем преткновения на пути в Подольск. Вынужденная остановка заставляла меня нервничать все сильнее.

– Ты собираешься окунаться или нет? – прикрикнул я, видя, что купальщица зашла в воду по колено, а заходить глубже не спешит.

Картина «Мыла Марусенька босые ножки» меня абсолютно не вдохновляла.

– Я боюсь купаться одна, – капризно заявила девушка.

У нее были длинные по бокам волосы и выстриженный затылок с трогательной ложбинкой. Меня так и подмывало отвесить затрещину по этому желобку, поросшему короткими черными волосками.

– Не купайся, – разрешил я. – Отвезешь меня в Подольск и поедешь домой принимать ванну.

Она повернулась ко мне с таким возмущенным видом, словно услышала самое непристойное предложение в своей жизни:

– Ты предлагаешь мне разъезжать грязной по такой жаре?

Я подумал, что тяжкая байкерская доля именно в этом и заключается, сплюнул и язвительно осведомился:

– Интересно знать, что предлагаешь ты?

– Зайди в воду вместе со мной. – Голос девушки сделался требовательным.

Обращенная ко мне в фас, она, наверное, воображала себя неотразимой, как Афродита, считавшаяся у древних греков кем-то вроде топ-модели. Но, прежде чем разговаривать с мужчинами таким вздорным тоном, девушке не мешало бы отрастить ноги подлиннее и всерьез заняться шейпингом.

Следовало бы поставить ее на место, но потом я подумал, что препирательства могут занять гораздо больше времени, чем водные процедуры. Выругавшись, я прямо в кроссовках и джинсах прошлепал по воде к девушке, схватил ее за руку и потащил вперед, не обращая внимания на боязливые повизгивания, без которых не обходится ни одно купание женщин в естественных водоемах.

Стоило нам зайти в озеро по пояс, как дно под ногами куда-то подевалось, и мы шумно ухнули в холодную воду.

– Довольна? – спросил я, отбросив со лба мокрые волосы. – Поехали дальше?

– Сначала достань мне кувшинку.

– Что? – Я чуть не захлебнулся от возмущения.

– Достань мне кувшинку, – повторила девушка. – Во-он ту.

Проследив за ее жестом, я увидел столько кувшинок, что ими можно было одарить всех кикимор, обитавших в округе.

– Без этого ты никак не можешь обойтись? – спросил я, перебирая в воде ногами, облепленными потяжелевшими джинсами.

– Никак, – кокетливо заявила девушка, призрачно белея в темной воде. – Пока не принесешь мне цветок, мы никуда не поедем.

Решив про себя, что на прощание я обязательно скажу ей пару ласковых слов, я лег на воду и поплыл за проклятой кувшинкой. Утешало меня то, что это не была просьба достать звезду с неба.

Когда я закусил длинный стебель водяной лилии, пованивающей мертвечиной, и повернул обратно, девушка уже находилась на берегу. В одних лишь ботинках для верховой езды и с большим круглым шлемом вместо головы, она представляла собой забавное зрелище. Вот после встречи с такими в безлюдных местах и рождаются легенды о высадках инопланетных собратьев по разуму. Штанины комбинезона современная амазонка обмотала вокруг шеи, и теперь он болтался за ее спиной как какая-то причудливая черная накидка.

Мне стало неловко, когда, постанывая от натуги, она принялась приводить своего железного коня в состояние боевой готовности.

– Не надрывайся, – посоветовал я, нашаривая ногами дно. – Сейчас помогу.

Презрительно повернувшись ко мне задом, девушка перенесла ногу через седло и взгромоздилась на мотоцикл, который почти моментально откликнулся на это довольным урчанием.

– Эй! Ты что?!

Выронив цветок, я ринулся на берег, вздымая целые фонтаны воды. С таким же успехом можно было оставаться на месте. Издевательски расхохотавшись на прощание, незнакомка помчалась прочь. Некоторое время я бежал следом, оглашая лес ругательствами, которых никогда не доводилось слышать здешним обитателям. Только когда мотоцикл скрылся из виду, напоминая о себе лишь удаляющимся ревом, я прекратил бесполезное преследование.

Запыхавшийся, растерянный, в мокрых джинсах, в кармане которых докисала пачка сигарет, я чувствовал себя последним идиотом. Девочка получила удовольствие, здорово сократила себе путь и сэкономила не один литр бензина, тогда как я очутился в незнакомом лесу, понятия не имея, как буду выбираться отсюда и когда попаду домой. Злоба настолько переполняла меня, что я ударил кулаком ни в чем не повинный ствол, торчавший у меня на пути. С сосны не упало вниз ни одной иголочки, зато костяшки моих пальцев остались без кожи. Отличное дополнение ко всем царапинам и ссадинам, заработанным мною на службе у Дубова!


Размашисто шагая в направлении дороги, я грыз собственный палец, скрежеща зубами от досады. Вредная привычка, согласен. К тому же палец оказался никудышной заменой сигареты.

Хотелось бы обронить фразу, что опавшая хвоя приятно пружинила под моими ногами, как принято у классиков, воспевающих родную природу, но она была просто скользкой. Кроссовки откликались на каждый мой шаг омерзительным чавканьем. Во рту сохранялся стойкий болотный привкус.

Периферийная дорога, на которую я выбрался минут через двадцать, как и следовало ожидать, оказалась совершенно пустынной. Можно было подумать, что она вела из ниоткуда в никуда. Случайный автобус, который мы обогнали на мотоцикле, наверняка благополучно пропылил мимо.

Гадая, кому же выпадет честь доставить меня в Подольск, я от нечего делать разглядывал тучу, занимавшую уже добрую половину неба. Солнце зависло у самого ее края, как бы не зная, куда ему лучше податься – за клубящуюся завесу или все же держаться безоблачной голубизны. Снующие в вышине птицы щебетали на все голоса, тщетно пытаясь изображать беззаботность. Приближающаяся гроза воздействовала на все окружающее, как нависшая угроза.

Мне пришлось любоваться ландшафтом довольно долго. Машина, возникшая на горизонте цветной капелькой, двигалась из тех краев, где сгущались темно-серые облака, и смотрелась на их фоне неправдоподобно резко и отчетливо. Пока она приближалась, я успел сделать навстречу не менее сотни шагов.

Это был видавший виды бежевый микроавтобус из породы тех, которые до самой старости зовут пренебрежительно «рафиками» и никогда не удостаивают какого-нибудь более уважительного имени, например, Рафаил.

Когда я вышел на дорогу, преграждая «РАФу» путь, он сбросил скорость и завилял, прикидывая, как бы половчее обогнуть мою одинокую фигуру. Выходило, никак, уж я-то об этом позаботился. Нужно было или сбивать меня, или останавливаться. Водитель «РАФа» выбрал бескровный вариант.

Притормозив, он, вместо того чтобы учтиво поздороваться, высунулся по пояс наружу и принялся беззастенчиво врать, что якобы имеет честь знать мою матушку так же близко, как мой родной отец. Все это время я продолжал стоять напротив радиатора, пышущего жаром, но, когда водитель заявил, что он и со мной находится в интимной связи, причем в извращенной форме, я схватил его за жирные волосы и помог ему выбраться на дорогу.

Меня порадовало, что он был единственным обитателем микроавтобуса. Если бы мне пришлось взяться еще за несколько таких же грязных шевелюр, то руки потом пришлось бы обрабатывать с помощью патентованных моющих средств, которые на пустынной дороге не валяются.

– Куда путь держим? – дружелюбно поинтересовался я. – Как нас зовут?

– Пидорас! – выкрикнул водитель и попытался искалечить меня прихваченной монтировкой.

Железяку я перехватил в воздухе левой, а правой несильно ткнул оппонента в нос. Мало кому из нормальных людей нравится вид крови. Любоваться же своей собственной вообще охотников не бывает.

– Придумай себе какое-нибудь другое имя, – предложил я водителю беззлобно, когда он занялся затыканием своих протекающих ноздрей. – Что это еще такое: Пидорас? Вот я, например, Игорь. Хочешь, я буду звать тебя… ну, хотя бы Тарасом? Вроде бы созвучно, а не в пример приличнее.

– Я Валентин, а никакой не Тарас, – обиженно прогнусавил водитель.

Окровавленные руки и физиономия не придавали ему воинственного вида, даже наоборот. Для того чтобы держаться с достоинством, Валентину надо было сначала унять дрожащие губы и выбрать не такой пронзительный и вибрирующий голосовой регистр.

Я постарался помочь ему в этом. Извлек из кармана две влажные сторублевки, сунул их своему новому знакомому и сказал:

– Сейчас ты умоешься и отвезешь меня в Подольск. И никаких перемигиваний с гаишниками по дороге, усек? Потому что если родным придется опознавать твое тело, то для них это станет очень тяжелым испытанием. Они ведь тебя и вообще могут не признать, Валентин, если ты меня разозлишь.

– Пугает он! – оскорбленно прогундосил водитель, апеллируя почему-то к небесам. – Дал бы сразу денег, и все.

– А ты бы так и остановился сам, да? – усмехнулся я, занимая свое пассажирское место. – И поинтересовался бы при этом: а не подвезти ли вас, молодой человек?

Валентин, к чести его будет сказано, врать не стал, молча ополоснул лицо водой из пластиковой бутылки и уселся за баранку, покрытую уютной на вид муфточкой из собачьего меха.

– Не дуйся, – попросил я. – Извини, что так вышло. Держи пять!

– Ну да, сначала в морду заедут, а потом с деньгами и извинениями лезут, – проворчал Валентин, сделав вид, что не замечает протянутой руки.

Треснутое лобовое стекло «РАФа» украшала цветная открытка с голой красоткой, намазавшейся какой-то блестящей дрянью. Судя по ее вымученной улыбке, ей было очень неуютно в грязном салоне микроавтобуса, провонявшем бензином.

– Зазноба твоя? – спросил я, когда мы тронулись с места, развернулись на узкой дороге и поехали навстречу грозовой туче.

– Где? – Валентин встревоженно завертел головой по сторонам.

– Да вот же! – Я ткнул пальцем в открытку.

– Еще чего не хватало! – возмутился он так, словно на фото была изображена не гладкая молодая девица, а корявая баба-яга ста с лишним лет. – Стал бы я со всякими блядями путаться!

– Зачем же тогда держишь ее перед собой? – притворился я удивленным. Балагурить с простоватым водителем было веселей, чем прислушиваться к собственным тревожным мыслям.

– А для настроения, – признался Валентин. – Все, кому не лень, долбят нашего брата всю жизнь, дурят на каждом шагу, вертят так и этак. Причем я, честный работяга, остаюсь в дерьме по уши, а любая подстилка позорная живет себе припеваючи да лыбится до ушей. Вот я смотрю на эту козу драную и мысленно ее раком ставлю. Веселее становится. Не так обидно.

Глава 6

1

Подольск затаился перед грозой, как будто приготовился к налету миротворческих сил НАТО. Или к футбольному матчу с участием «Спартака». Редкие пешеходы передвигались по тротуарам чуть ли не перебежками, а количество машин на улицах сократилось так резко, словно город находился еще только на заре автомобилестроения.

Вывернутые ветром наизнанку, тополиные листья серебрились на фоне мрачного неба. Резкий свет, заливающий все вокруг, создавал ощущение призрачности этого мира. Поднявшийся ветер устраивал маленькие пыльные смерчи. Высоко-высоко кружились клочья бумаги и мусора, но птицы давно попрятались неизвестно куда, точно вымерли.

Я попросил своего угрюмого водителя остановить громыхающий на всю округу экипаж, не доезжая до дома. Незачем было появляться на своей улице с такой помпой. На прощание Валентин крикнул мне что-то неразборчивое, но удалился раньше, чем я успел попросить его повторить фразу. Она начиналась со слов «чтоб тебе…», а продолжение можно было вставить по своему усмотрению. Я предпочел думать, что мне пожелали удачи.

По улице навстречу мне семенила соседская шавка Кристина. Ветер норовил развернуть ее боком, поэтому передвигалась она как-то наискось. Пробегая мимо меня, псина посмотрела на меня таким соболезнующим взглядом, что надежда на счастливый исход показалась мне крошечной, как первая капля дождя, упавшая на мое плечо.

Потом я заметил багровый джип, застывший прямехонько напротив калитки, к которой я спешил. Видеть его на околице захудалого городишки было так дико, что я автоматически перешел на бег. Бежал, а сам почему-то размышлял: на кой хрен к крыше присобачены две штуковины, похожие на полозья? Зимой его переворачивают вверх колесами и используют в качестве саней, что ли?

Это был «Форд Экспедишен», стоивший больше всех сохранившихся в Подольске саней, санок, а также коньков и лыж. Его дверца предупредительно распахнулась, когда я очутился рядом. Не заботясь о мерах предосторожности, я запрыгнул в кабину, приготовившись увидеть перед собой ненавистную рожу Душмана или каких-нибудь других ублюдков, присланных Дубовым за моей дочерью или женой. Обнаружив внутри сидящую за рулем Иришу, я замер, как будто налетел на невидимую преграду:

– Ты?

– Сестры-близняшки у меня пока что не имеется.

– Почему ты здесь? Зачем?

– Соскучилась, – спокойно ответила Ириша, глядя на меня сквозь пелену сигаретного дыма.

– Ты была в доме? – спросил я, стараясь казаться таким же уравновешенным. Учитывая нервную дрожь, которая колотила меня все сильнее, это выглядело не очень убедительно.

– Была, – созналась Ириша. – Познакомилась с твоими дамами. Младшенькая произвела на меня неизгладимое впечатление. Любопытная девочка. Все допытывалась, какой величины у великанш рождаются детки.

– Потом расскажешь, – сказал я, намереваясь выскочить из машины с прихваченной пачкой ментоловых «Мо».

– Не спеши, – посоветовала Ириша. – Райком закрыт. Все ушли на фронт.

– Что ты сказала? – тихо произнес я, возвращаясь на прежнее место. Извлеченная сигарета сломалась в моих пальцах, но я нисколько не сожалел об этом. Бывают ситуации, когда обе руки должны оставаться свободными.

– Я сказала, что дома никого нет, – повторила Ириша ровным тоном.

Покачав головой, я устало спросил:

– Знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?

– Ты неважно выглядишь, дорогой. И где тебя только носило? – Она вызывающе усмехнулась. Вздумалось бы ей затянуть паузу еще на секунду-другую, и пришлось бы ей улыбаться в ближайшем будущем, уже смущенно прикрывая щербатый рот ладошкой, но она вовремя заметила, как изменилось мое лицо и быстро сказала: – Успокойся. Все в порядке. Твоих девочек никто и пальцем не тронул.

– Их увезли? – мрачно предположил я.

Дождавшись, пока отгремит долгий раскат грома, прозвучавший так, словно треснул небесный полог, Ириша ответила:

– Никто их не увозил. Они сами уехали. После нашего разговора.

Попав сигаретным фильтром в рот со второй попытки, я настороженно поинтересовался:

– Что еще за разговор?

– Не напрягайся ты так. – Ириша пренебрежительно фыркнула. – О наших с тобой отношениях речь не шла. Просто я рассказала твоей Вере то, что ей можно было рассказать. В самых общих чертах.

– И она?..

– И она согласилась, что им сейчас лучше уехать.

– Уехать, – машинально повторил я. Потом, встретившись взглядом с Иришей, невесело спросил: – Все так плохо? Их будут искать?

Хотя Ириша не ответила ни на один из этих вопросов, ее слова меня немного взбодрили.

– Их не найдут, – заявила она твердо.

– Почему я должен тебе верить?

– Никто никому ничего не должен. Вот, читай. – Она сунула мне сложенный вчетверо лист бумаги.

Когда я развернул его, по крыше джипа тревожно забарабанили дождевые капли. От сияния молний в кабине иногда делалось светло, как погожим днем, только освещение было не теплым, а мертвенно-бледным, холодным. Как будто кто-то там, наверху, вздумал позабавиться с гигантской фотовспышкой, снимая общим планом оробевших людишек.

В том, что адресованное мне послание было написано Вериной рукой, не было ни малейших сомнений. Ее почерк, ее стиль, ее дурацкая манера перескакивать с пятое на десятое.

«Здравствуй, мой ненаглядный!

Нагулялся?

Эта дылда, которая всем нам троим прямо в богоматери годится, она что-то за тебя очень уж сильно переживает. Учти, я в монашки тоже не записывалась.

Светочка передает тебе привет. А еще твоя дылда вручила нам 3000. Говорит, что это аванс, а за что аванс, неясно. Ты, случайно, не жиголо там заделался?

Вчера приезжали грузчики, я их отправила обратно. Теперь будем добираться своим ходом. Вещи почти все пришлось оставить. Твой компьютер тоже. Заберем потом, если все обойдется. Целую.

Уезжаем прямо сейчас. Где и как устроимся, пока не знаю, но ты за нас не переживай. Мы вместе, и мы теперь богатые.

Ты не забыл, откуда и куда мы приехали зимой? Так вот, каждый день, начиная с 10 сентября, ждем тебя НА ТОЙ САМОЙ СТАНЦИИ ВО ВРЕМЯ ПРИБЫТИЯ ТОГО САМОГО ПОЕЗДА ВОЗЛЕ 9 ВАГОНА.

Обнимаю, целую. 20-го можешь уже не приходить, найдем себе другого.

Я тебя люблю, гад такой!!!»


«Конспираторша ты моя, – похвалил я мысленно Веру. – Умница».

Действительно, определить, что мы приехали из Курганска, было несложно. Но как вычислить, что нам взбрело в голову высадиться именно на станции Львовская? Теперь, если Ириша действительно прикатила в Подольск одна, мне ничего не стоило совершить еще один побег, на этот раз более осмысленный. Перекантоваться где-нибудь до сентября, а там…

– На обороте приписка от твоей дочери, – сообщила Ириша, отобрав у меня сигаретную пачку. Перевернув лист бумаги, я увидел строку, составленную из так старательно выведенных буковок, что уже одно это вызвало стремительное потепление в моей груди:

«Привет, па! Пока! Я тебя люблю сильнее, чем она».

Опять громыхнуло, еще и еще. Небесная канонада напомнила мне о трагедии на Пушкинской площади и о том, что таких площадей в Москве хватит на всех умельцев мастерить взрывные устройства. А по ним ходят маленькие девочки, некоторых из которых зовут Светочками.

– Ну что, поехали обратно, путешественник? – спросила Ириша, когда письмо было аккуратно сложено по прежним сгибам и сунуто в задний карман моих уже обсохших джинсов.

Прекрасно понимая, что никуда я не денусь, пока не передам похищенную кассету тем людям, которые сумеют остановить Дубова, я сказал поглядывающей на меня Ирише:

– За проявленное участие тебе, конечно, огромное спасибо, но с чего ты взяла, что можешь теперь таскать меня за собой на поводочке? Вот возьму сейчас и уйду. Думаешь, ты сможешь удержать меня силой?

– Нет. Не силой.

– А чем? Может быть, воспоминаниями о нашей бурной ночи?

Иришин подбородок дернулся, точно она получила пощечину, а когда она опять заговорила, уголки ее губ норовили опуститься вниз.

– И не воспоминания тебя удержат. Элементарное чувство благодарности.

– Неужели? – Я притворился изумленным. – Ты обо мне такого хорошего мнения?

– К сожалению, – тихо подтвердила Ириша.

Ливень обрушился на крышу джипа так внезапно и мощно, что машина от неожиданности слегка подпрыгнула на своих сверхчувствительных рессорах. Казалось, что за окнами стоит сплошная стена воды и больше ничего, кроме воды. Она беспрестанно струилась по стеклам, неуловимо меняя освещение в кабине.

Ириша зачем-то включила «дворники». Их писк показался мне столь жалобным, что я, не желая слышать его далее, наугад включил радио.

«Не отпуска-ай меня, не отпуска-а-ай меня!» – взмолилась с болью девушка Земфира.

Целый концерт по заявкам, блин!

Я заглушил радио и сердито сказал Ирише:

– Выруби свои дурацкие «дворники»! Сколько можно слушать этот скулеж?!

Она послушно нажала нужную клавишу на панели.

– Доволен? Может быть, будут еще какие-нибудь пожелания?

– Одно, – сказал я. – Выпить в этом экипаже найдется?

– На заднем сиденье пакет. Фляжка с коньяком, пиво, бутерброды. Угощайся.

– Спасибо, – прочувствованно произнес я, но случилось это не раньше, чем я утолил первый голод и жажду, а заняло это мероприятие минут пять, никак не меньше.

– На здоровье, – откликнулась Ириша. Вид у нее был такой, словно она вспоминает, как нужно плакать.

Ну да, сообразил я. Как-никак, сегодня утром она потеряла брата. Поминать Марка мне не хотелось. Какими словами я мог почтить его светлую память? «Он скверно жил, а умер еще хуже?»

Расправившись с последним бутербродом и вытряхнув на язык оставшиеся коньячные капли, я вскрыл банку «Туборга» и присосался к ней, как к груди возлюбленной. Оторвать меня от этого занятия смогла лишь необходимость распечатать следующую емкость.

– Хорошо, – крякнул я, когда наполнился пивом под завязку. Теперь я примерно представлял себе, как чувствует себя грозовая туча, прежде чем пролиться дождем.

Ириша, которая на протяжении всего этого времени терпеливо помалкивала, чтобы не мешать моему насыщению, скосила на меня глаза:

– Так ты останешься… Игорь? – Она еще не привыкла обращаться ко мне по имени, и короткая фраза стоила ей видимых усилий.

– Это так важно для тебя? – спросил я, закурив сигарету.

Ливень постепенно утрачивал неистовство, с которым обрушился на землю. Утончившиеся струи начало сносить ветром, и теперь сквозь них можно было разглядеть смутные очертания домов и деревьев. Я делал вид, что именно обозрением окрестностей и занимаюсь. Не знаю, с какой стати, но почему-то Иришин ответ для меня многое значил.

– Важно, – сказала она тихо. – Очень.

– А твой папаша? – Я приспустил стекло, выбросил окурок и всей грудью вдохнул свежий воздух, ворвавшийся в джип. Мельчайшие капли холодного дождя оросили мое правое плечо и щеку. – Владимир Феликсович наверняка пожелает продолжить забаву, – сказал я, поудобнее умостив затылок на изголовье кресла. – У нас с утра намечались прыжки с крыши, слышала?

– Слышала, – кивнула Ириша. – Бурцева увезли в травматологию со сломанным позвоночником, а двое мальчишек лежат с пулевыми ранениями. Один из них вряд ли выживет.

– Их подстрелил твой дружок Душман, – зло произнес я. – А жалеть их не надо. Все они для господина Дубова лишь жертвы для алтаря истории. Невинные агнцы на заклание.

Я запоздало прикусил развязавшийся от выпитого язык, но Ириша по непонятной причине не стала уточнять, почему меня потянуло на библейский слог. Бросила на меня короткий взгляд, а потом, глядя прямо перед собой, сказала:

– Понять моего отца всегда сложно, но иногда можно… Знаешь, в последнее время он недолюбливал моего брата. Сам знаешь, за что. А тут вдруг эта нелепая, страшная смерть… Теперь отец корит себя, переживает. Он даже сказал мне, что согласился бы умереть вместо Марка.

У него была такая возможность, подумал я, вспомнив телефонную трубку, наделавшую столько шума вчера за завтраком. Жаль, что он ею не воспользовался, очень жаль. Для всех такая развязка была бы самой удачной.

– Отец сам отправил меня за тобой, – внезапно произнесла Ириша все тем же бесцветным голосом.

– Даже так? А откуда вы знали, что я здесь появлюсь?

– Куда бы ты делся! – невесело усмехнулась Ириша. – Ты ведь жить без жены и дочери не можешь, так ведь?

– Они без меня, между прочим, тоже! – произнес я тем жестким тоном, которым обычно ставят все точки над «i». – Так что сигать с крыши на потеху твоему папаше я не собираюсь!

– Больше это не повторится. Я рассказала ему про нас с тобой. Пришлось.

– Значит, я уже не подозреваемый?

Мне показалось, что Ириша напряглась, обдумывая ответ. Если бы не хмель, бродивший в моей голове, я скорее всего постарался бы выяснить, чем это вызвано, а так просто удовлетворился услышанным.

– Отец не задаст тебе ни одного вопроса на эту тему, – пообещала Ириша. – Я ведь была последней, кто видел Марка… живым. – Ей пришлось проглотить ком в горле, чтобы выговорить последнее слово, а потом ее речь полилась свободнее: – Я заглянула к нему, прежде чем прийти к тебе. А потом не отлучалась ни на минуту, все время была с тобой рядом. То, что утром я поднялась к себе, ничего не значит. Марка нашли уже… – она опять запнулась, – …холодным. Отец сказал, что он умер еще до рассвета.

– Да, его опыту можно доверять, – согласился я. – Трупов он на своем веку повидал немало.

– Не тебе судить! – резко заявила Ириша.

– Это почему же?

– Сам знаешь, – коротко бросила она, включив зажигание. – Тоже мне, ангел выискался!

Ириша больше не стала спрашивать, собираюсь ли я возвращаться в штаб-квартиру ее отца, просто тронула машину с места, и все. А я не кинулся доказывать ей, что существует разница между убийством врагов и невинных жертв. Уже вовсю светило солнце, коньяк все сильнее растворялся в моей крови, и затрагивать всякие загробные темы мне абсолютно не хотелось.

К тому же, какое мне было дело до того, как относится ко мне любимая дочь Дубова и что она обо мне думает? Я не намеревался проводить в ее обществе ни одного лишнего дня. Забрать кассету и исчезнуть с ней навсегда – вот и все планы на будущее, которые у меня имелись. Не такие интересные, как, скажем, выбор места семейного отдыха, но зато и несравненно более важные.

Тревога помаленьку рассеивалась в моей душе, как тучи в небе. Мир сверкал и переливался мириадами жемчужных капель, омытая дождем зелень напоминала райские кущи, по парящим лужам хотелось пробежаться босиком.

Все позади! – ликовал я.

Сколько жизнь ни учит нас, что рассчитывать всегда нужно на худшее, а мы все равно надеемся на лучшее, ждем и верим. Как дети малые, честное слово!

2

Пересчитав все выбоины с ухабами на подъездной дороге, мы миновали тяжело открывшиеся ворота. Бросив взгляд на часовых, я отметил, что их траурные повязки представляются мне теперь гораздо более уместными, чем при первом знакомстве со здешним укладом жизни.

Подогнав джип по розоватой плитке к дому, Ириша рассталась со мной, предупредив, что ее отец либо вызовет меня к себе, либо навестит меня собственной персоной. Вместо того чтобы запрыгать на одной ножке от восторга, я задрал голову и посмотрел на крышу, с которой, по замыслу Дубова, должен был ухнуть сегодня утром. Под тем ее отрезком, где отсутствовало ограждение, а в шифере зиял пролом, нетрудно было найти место приземления бравого капрала Бурцева. Оно было отмечено вмятиной на газоне и сломанным кустом роз. Это вредное создание и здесь успело напакостить!

Скорбно склонив голову, я побродил вокруг да около, выискивая оружие, которое капрал должен был обронить при падении. Поиски оказались безрезультативными. Не я первый вспомнил о такой немаловажные вещи, как пистолет. С разочарованием удостоверившись в этом, я направился в сиротский приют «патриотов России».

Двое парнишек торчали у входа с видом не менее унылым, чем обвисшее черное знамя над их стрижеными головами. С крыльца отлично просматривалось окно моей комнаты, а на поясах часовых висели портативные рации. В вестибюле перетаптывались еще двое. Эти по причине повышенной бдительности были снабжены карабинами, очень смахивавшими на настоящие. Выданное оружие не слишком мешало парнишкам ковыряться в носу, зато значительно осложняло мой побег.

– Можете быть свободны, молодые люди, – сказал я часовым отеческим тоном. – Идите к себе, отдыхайте, набирайтесь сил.

Думаете, они меня послушались? Парнишки напустили на лица одинаковое сонное выражение и остались на прежних местах.

– Обязательно напомните дневальному, чтобы смахнул с вас пыль, – посоветовал я, прежде чем исчезнуть в коридоре.

Дверь в комнату напротив моей оказалась распахнутой настежь. На звук моих шагов оттуда возник Душман, чтобы поприветствовать меня с невероятно пакостной ухмылкой, которую не могла скрыть никакая борода.

– С возвращеньицем! – При этом он весь растопырился, словно приготовился наградить меня крепким дружеским объятием.

– Здравствуй, здравствуй, – откликнулся я приветливо и ударил Душмана в челюсть.

Будь моя воля, я бы всех подонков обязал обзавестись бородами. Кулаку мягко, комфортно, суставы пальцев остаются целыми и невредимыми. Благодать!

Так и не прижав меня к своей волосатой груди, Душман задом-наперед прошелся на каблуках в ту самую комнату, откуда явился и устроил там небольшой тарарам, когда наткнулся задом на стол, накрытый для чинного чаепития. Даже без автомата в руках он оказался достаточно грузным для того, чтобы перевернуть все три полные чашки, электрический чайник и вазочку с печеньем, овсяным, если я не ошибаюсь.

Из-за потревоженного стола немедленно поднялся молодой человек с лицом недоброго русского молодца и косой саженью в плечах. Несмотря на тесноватую ему оливковую рубаху, он явно не имел никакого отношения к тому сопливому воинству, которое до сих пор путалось здесь у взрослых под ногами. Такие мертвые глаза ему могли выдать только при прохождении службы в отряде специального назначения, да и то после того, как он поучаствовал в превращении какой-нибудь точки планеты в «горячую».

– Ты, наверное, Бодров, – то ли спросил, то ли констатировал он.

– Он самый, – с ненавистью подтвердил Душман, успевший принять вертикальную позу.

Он щеголял в своем обычном черном одеянии, только теперь на груди его шелковой рубахи присутствовали латиноамериканские мотивы в виде двух солнц, вышитых золотистыми нитями. «Если он станет переодеваться после каждого столкновения со мной, – подумал я, – то чистой одежды ему ненадолго хватит».

– Будешь звать меня Володей, – повелительно распорядился недобрый молодец. – Это Чен. – Он положил руку на плечо щуплого азиата, продолжавшего невозмутимо восседать за столом с подпорченной сервировкой.

– Очень приятно, – соврал я и в знак дружелюбия помахал азиату ручкой: – Как дела в Ханое? Янки гоу хоум? Не донимают больше?

– Я кореец, – спокойно произнес Чен на чистом русском языке.

– У нас что, образовался ваш автономный округ? – удивился я. – С покойным Ким Ир Сеном во главе? А министром культуры у вас, конечно, Анита Цой?

Вежливая улыбка не исчезла с личика Чена, но сделалась натянутой.

– Я умею вытаскивать сердце из груди, – похвастался он ни с того ни с сего. – Вот этими пальцами.

– Патологоанатом? – обрадовался я. – Похвально. А я думал, что корейцы способны только лук выращивать да острые приправы делать.

– Зря ты так с Ченом, – вступился за товарища Володя. – Он человек очень гордый, обидчивый и злопамятный. А мы ведь теперь все время с тобой рядышком будем, Бодров. В целях твоей же безопасности. Тело твое станем охранять.

– Каждый волосок на твоей голове, – добавил Душман с таким злорадством, как будто сначала намеревался отделить мою буйную головушку от туловища, а потом уж охранять на ней волоски.

Новость меня не обрадовала. Мало Дубову было истуканов у входа, так он еще и конвой ко мне приставил под видом охраны. «Ох и шуму же мы наделаем, если побежим ночью всей компанией! – подумал я. – Придется изобрести что-нибудь экстравагантное».

– Глупостями заниматься не советую, – продолжал Володя, прочитавший мои мысли. – И веди себя как следует, Бодров. Не забывайся. Лично я запросто без мемуаров обойдусь, сечешь, к чему я клоню?

– Я тоже! – пискнул кореец.

Его невзрачная внешность не вводила меня в заблуждение. Среди троицы моих новых соседей он представлял собой после Володи опасность номер один. Знаток всяких азиатских подлостей и восточных премудростей типа: «Сначала вырви у врага глаза, а потом уже скажи ему в эти глаза все, что о нем думаешь». Хорошо бы вывести грозного малютку из строя прямо сейчас, подняв вместе со стулом и шмякнув об стену. Чтобы Чен даже боевую стойку не успел принять. Но оставались еще Володя и Душман, который если и мало стоил в рукопашном бою, то обладал достаточно зычной глоткой, чтобы устроить переполох на всю округу.


– Ладно, – примирительно сказал я, – не буду вам мешать. Справляйте свое новоселье, веселитесь. Но, – я предостерегающе поднял палец, – никакой громкой музыки и шума, никаких визгливых девочек! Я работаю.

С этими словами я скрылся за своей дверью. Когда ты лишен всего, то пусть хотя бы последнее слово остается за тобой.

3

Окно в комнате было закрыто и заботливо задернуто жалюзи, словно кто-то позаботился утром, чтобы дневная жара не проникла внутрь. Но вечерний воздух после недавнего ливня был настолько свеж, что даже я, заядлый курильщик, устремился прежде всего распахнуть окно, а не распечатать сигаретную пачку.

Стоп! Замерев посреди комнаты, я попытался определить, что в ней меня насторожило. Зрение, осязание, слух и даже интуиция не помогли решить эту загадку, сколько ни напрягал я их без толку. Тогда ответ выдали шевельнувшиеся ноздри. В помещении сохранился стойкий аромат дезодоранта «Фа», которым пользовалась оболваненная рекламой Натали. Запах был не столько нежным, сколько приторным, въедливым и таким навязчивым, что от него хотелось поскорее избавиться. Странное дело, но, когда этим же дезодорантом пользовалась Вера, я никогда не морщился, как сделал это теперь.

Осмотрев комнату, я, естественно, не обнаружил в ней присутствия ни родной Веры, ни совершенно посторонней Натали, которая тоже отдавала предпочтение тропическому аромату киви. Однако если первой здесь никогда не было и не могло быть, то вторая явно побывала в этой комнате незадолго до моего появления. Зачем? Не поход же по местам боевой славы она вздумала осуществить!

Еще не успев как следует осознать осенившую меня догадку, я ринулся к столу и встряхнул оставленную на нем коробку. Кассета оказалась на месте. С облегчением переведя дух, я распахнул створки окна, закурил и развалился перед компьютером в позе заскучавшего плейбоя.


По прошествии получаса в комнате почти ничего не изменилось. Все так же обильно струился сигаретный дым, который, смешиваясь с запахом сырой земли и влажной листвы, создавал здоровую творческую атмосферу. По-прежнему сидел перед столом я, лениво покручиваясь в офисном креслице. Но теперь компьютер слабо гудел, уставившись на меня своим немигающим зеленым глазком, а на его экране высвечивался набросанный мной текст:

Над раскисшею державой жирный реет буревестник. Так и хочется, чтоб кто-то поскорее бросил палку. Только палки будет мало. Слишком жирный буревестник.

У него высокий рейтинг, толстый, длинный и горячий. И гагары голосуют, страстно клювы разевая. Им, гагарам, обещают, что не сделают им больно, а в награду за лояльность каждой выдадут прокладки.

Сионисты и буржуи робко прячутся в утесах. В нос им тычет буревестник обвинительные факты, даже кое-что похуже, голося при этом грозно:

«Буг…гя! Ског…го г'гянет буг'гя!..»

Без энтузиазма полюбовавшись своим творением и не позаботившись о сохранении текста, я отправился под душ, продолжая между делом обдумывать план побега.

Наиболее уязвимыми казались мне мальчики у входа, охраняющие знамя, на которое могли позариться разве что совершенно дикие туземцы, испытывающие дефицит текстильных изделий. Выбраться из окна, приблизиться к ним под любым благовидным предлогом, усыпить бдительность и…

«Свернешь им шеи? – мрачно осведомился внутренний голос. – И какими они будут у тебя по счету?»

«Никто их силком не держит! – огрызнулся я. – Сами выбрали себе такую собачью службу».

«Но не собачью смерть», – язвительно напомнила совесть.

«Заткнись! Интересно, что ты запоешь, если я буду сидеть сиднем здесь, когда из очередного перехода станут вытаскивать новые трупы?!»

Заподозрив, что моя последняя тирада была произнесена вслух, я закрыл рот, привел себя в порядок, натянул джинсы и пошел заканчивать песнь о жирном буревестнике. Пока что это была единственная возможность излить накопившиеся чувства к ненавистному господину Дубову.

Оказалось, что его, как и черта, поминать не рекомендуется. Он был тут как тут, и хотя в черное переодеться не удосужился, одно уже только лицо его носило достаточно траурное выражение. Сопровождавший его недобрый молодец Володя пытался выразить свою безмолвную скорбь тем, что подбородком упирался в грудь, а руки с переплетенными пальцами держал на яйцах.

Моя правая нога так и зачесалась от непреодолимого желания нанести штрафной удар, но сейчас было не место и не время.

Оглянувшись на шум моих шагов, Дубов опять повернулся к монитору, на который до этого пялился, и недовольно осведомился:

– Что еще за херню ты тут понаписал, писатель? Какой такой жирный буревестник?

– Символический, – туманно пояснил я и для наглядности изобразил руками взмах крыльев.

– А при чем здесь какие-то гагары с прокладками? – Подозрительность заменяла Дубову отсутствующее чувство юмора.

Володя счел нужным вперить в меня тяжелый взгляд и на всякий случай разнял пальцы, превратив их в пару кулаков. Набитые долгими тренировками костяшки выделялись на каждом из них, как шипы кастета.

– Гагары – прислужники империализма, – заявил я обличительным тоном. – Мещане. Обыватели.

– Ненавижу обывателей, – признался Дубов. – Балласт! Все добрые начинания вязнут и гибнут в этом дерьме!

Пока мы обменивались репликами, я успел приблизиться к компьютеру, затемнить отпечатанный шедевр на экране и недрогнувшей рукой удалить его навсегда. Прогресс – великая сила! Окажись в подобной ситуации певец русской революции Максим Горький, бедняге пришлось бы жевать и глотать свое произведение не менее часа.

Судя по выпяченной нижней губе Дубова, ему не понравилось ни мое словоблудие, ни мое самоуправство.

– С буревестниками и гагарами завязывай, писатель, – буркнул он, косясь на девственную белизну экрана. – Делом надо заниматься! Делом!

Уловив хозяйское недовольство, Володя тоже подключился к критическому разбору моего творчества.

– Это так ты работаешь, да? – грозно осведомился он, буравя взглядом мою переносицу. – Тебя зоопарк сюда позвали описывать?

– Он кто? – скучно поинтересовался я у Дубова. – Мой главный редактор? Цензор? Зачем вы вообще приставили ко мне всю эту дебильную компанию? Какие-то душманы, корейцы, повзрослевшие вовочки из анекдотов…

– Кто дебил? – Володя пошел на меня грудью. – Кто дебил, я спрашиваю?

– Стоя-ать! – рявкнул Дубов. – Туда иди! – Он махнул рукой в направлении двери. – К себе! Пшел, пшел! Понадобишься – позову.

С такой интонацией хозяин обращается к своему грозному, но туповатому псу, вздумавшему скалить зубы на чужака до того, как прозвучала команда «фас». Володя что-то злобно проворчал, прежде чем повиноваться приказу. Жаль, что у него не оказалось хвоста, который он мог бы поджать при выходе.

Когда мы остались с глазу на глаз, Дубов занял мое место на вращающемся креслице и миролюбиво предложил:

– Не обращай на него внимания. Ни Володя, ни кто-нибудь другой тебя и пальцем не тронут…

Фраза получилась какой-то недосказанной, но ее окончание нетрудно было угадать: «…не тронут, пока им не будет велено».

– Без надзирателей обойтись никак нельзя? – осведомился я, расположившись на кровати за спиной Дубова.

Он стремительно развернулся ко мне и неубедительно возразил:

– Какие надзиратели? Это охрана. Обычная мера предосторожности.

– От кого меня охранять? – Я пожал плечами. – Зачем? Я не Останкинская телебашня.

– В доме стало опасно, – напомнил Дубов. – Погиб мой референт… Убили Марка… Я живу, как на вулкане! – Он подпрыгнул на своем сиденье, словно невидимое извержение действительно опалило его объемистые ягодицы.

– Все это, конечно, очень неприятно…

– Неприятно? Это ты называешь неприятностями?!

– Все очень печально, – поправился я, – но найти убийцу и его заказчиков не составит большого труда. Было бы на то ваше желание.

– Продолжай! – Порывисто подавшись вперед, Дубов чуть не вывалился из кресла на пол.

– Я даю вам полный расклад по этой теме, а вы отменяете мой домашний арест. Идет? Доверие за доверие.

Демонстрируя неуравновешенному собеседнику свою излишнюю осведомленность, я здорово рисковал. Но угрюмый Володя и его команда могли помешать моему побегу, а на кону стояла жизнь слишком многих людей. Такая игра стоила свеч. Свеч, которые не зажгутся за упокой новых невинных душ.

– Говори! – выдохнул Дубов.

– А охрана? – напомнил я.

– Даю слово офицера! Я ведь полковник, между прочим… Если ты действительно что-то знаешь, то охрана будет тут же снята.

Жизнь давно отучила меня верить любым обещаниям. Но, когда имеешь дело с самовлюбленным позером или фанатичным безумцем, последствия могут быть самые непредсказуемые. Вплоть до того, что данное слово действительно будет сдержано. Мысленно определив свои шансы как 50 на 50, я веско произнес:

– Телефонная трубка, которая чуть не снесла вам голову, была начинена взрывчаткой при непосредственном участии Марка.

– Вздор! – взвился Дубов. – Писательские фантазии!

– Вы обратили внимание на его странное поведение за тем злополучным завтраком? – продолжал я невозмутимо. – Нет? А вот я заметил, как он шарахнулся из-за стола, когда вы велели референту ответить на звонок. Он знал! Знал заранее!

– Фантазии! – упрямо повторил Дубов. – Бред!

– Мы с Марком говорили об этом, – признался я. – Он не стал отпираться. Не знаю, кто заставил его выкрасть трубку, а потом вернуть ее обратно. Он собирался рассказать это вам лично. Хотел только сначала собраться с духом.

Разумеется, насчет раскаяния Марка мне пришлось покривить душой, но, как говорится, о мертвых или ничего, или хорошо. Если уж открывать отцу глаза на то, что его сын был мерзавцем, то пусть у него останется хоть какое-то утешение. Мерзавец? Да, причем редкостный. Но не законченный же!

– Почему же Марк не пришел ко мне? – горько спросил Дубов. – Почему? – Вид у него был совершенно подавленный. Как у каждого, на кого однажды обрушивается правды больше, чем ее можно вынести.

– Марк не успел, – сказал я по возможности мягко. – Кое-кто подслушал наш разговор и позаботился о том, чтобы закрыть ему рот навсегда.

– Кто? – В покрасневших глазах Дубова блеснули слезы. За ними просматривалась не только боль, но и надежда.

Месть для убитого горем человека, как водка. Хочется упиваться ею до бесконечности.

– Тюбик из-под клея, – сказал я многозначительно. – Для того чтобы подбросить улику, надо было знать, где его найти.

– Все-таки Бурцев? – Кресло катапультировало Дубова так резко, что ему пришлось сделать несколько шагов вперед, чтобы не потерять равновесие. Я промолчал.

– Бурцев! – неистовствовал Дубов, носясь по комнате похлеще всякого буревестника. – Как же рано он умудрился подохнуть, тварь такая! Я бы не позволил ему умереть так легко! Не-е-ет! Сначала он бы сто раз испытал то, что довелось пережить моему мальчику! Тысячу раз!

– Бурцев мертв? – Это было единственное, что затронуло меня из прозвучавшего монолога.

– Медики назвали его травму несовместимой с жизнью! Он скончался сразу по прибытии в больницу! – Дубов протяжно застонал, словно убийца его сына получил вид на жительство в Эдеме и теперь, избежав сурового возмездия, блаженствовал на небесах да посмеивался свысока над бывшим боссом.


Лично я испытывал к покойному капралу что-то вроде сочувствия. Представлялось мне, что ожидает его на том свете не блаженство в райских кущах, а долгая-долгая прогулка по кругам ада. Как, впрочем, и мне в свое время.

Но пока что я жил здесь, жил сейчас, и не было у меня времени ни витать в облаках, ни начинать замаливать свои грехи. О наших бессмертных душах всегда найдется кому позаботиться. А вот дела земные за нас никто не завершит.

– Не переживайте так, Владимир Феликсович, – окликнул я Дубова, который с трагическим видом уперся лбом в стену. – Бурцев получил по заслугам, и это главное.

– Да! – воскликнул он с видом человека, только что очнувшегося от глубокого обморока. – Именно! – Пройдясь по комнате, он остановился напротив меня, помассировал виски и внезапно признался: – А я ведь только сейчас до конца поверил тебе, писатель. И знаешь, почему?

– Почему? – вежливо поинтересовался я.

– Потому что теперь все сходится.

– Сходится что?

– Факты, писатель, факты! После того как утром ты намекнул на причастность Бурцева к убийству, я на всякий случай осмотрел его комнату. Лично. – Дубов понизил голос до таинственного шепота. – И знаешь, что я обнаружил у него под матрасом?

– Что? – послушно спросил я.

– Восемь тысяч девятьсот долларов, – торжественно прошипел он.

– Хорошие деньги, – сказал я с чувством.

– Очень хорошие, – согласился Дубов. – Слишком хорошие для человека, который получал у меня жалованье всего лишь три месяца.

Я не стал советовать ему провести ревизию в собственном сейфе. Во-первых, это могло закончиться тем, что Дубов обнаружит подмену кассеты. Во-вторых, не было никакой необходимости марать и без того не слишком светлую память о Марке.

– Угу, – вот и все, что я произнес. При соответствующем выражении лица это иногда звучит весьма глубокомысленно.

Дубов сел рядом, приобнял меня за плечо и воспользовался моим ухом, как микрофоном.

– Эти деньги кровавые, писатель, – шептал он со зловещими нотками в голосе. – Ими оплатили заказанное убийство. Сообщник Бурцева, если таковой имеется, обязательно явится за ними. Я не забрал доллары. Оставил на прежнем месте. Только переложил в барсетку. – Дубов непонятно чему засмеялся.

– Да, – согласился я, покосившись на него, как на умалишенного, – правильно. Так деньги будет удобнее вынести. В барсетке.

– Никто ничего не вынесет! Сумочка специально сработана для подобных случаев. Японцы встроили в нее генератор инфразвука. Настраивается на частоту ниже шестнадцати герц. Я установил его на восемь.

– Честно говоря, в детстве я не был записан в кружок радиолюбителей, – признался я. – Да и теперь не горю желанием.

– Это физика, писатель, – жарко задышал Дубов мне в ухо. – Радиус действия генератора два метра. Импульс длится четверть секунды, но мощный инфразвук способен остановить сердце. Это, конечно, лишнее. Я обязательно хочу побеседовать с тем, кто сунется за приманкой. Сердце у него остановится уже потом! – Дубов опять тихонько засмеялся и закончил сообщение: – Достаточно будет ста сорока децибел. Длительный паралич и слепота, возможно, полная. А? Как тебе это нравится?

Гм, паралич и слепота. Почему, интересно, это должно было мне нравиться? С какой стати?

– Японцы, конечно, ребята ушлые, – уклончиво ответил я, – но одной мелочи они не предусмотрели.

– Какой? – встрепенулся Дубов.

– Сообщник Бурцева очухается, встанет и уйдет, – сказал я. – Вместе с вашей расчудесной барсеткой, которая наверняка стоит ненамного меньше ее содержимого.

Дубов извлек из кармана небольшой брелок и помахал им перед моими глазами:

– Как только сработает генератор, эта штуковина запищит. Мои люди будут на месте уже через несколько секунд.

«Минут, – поправил я его мысленно. – Исполнителям на сборы требуется времени всегда больше, чем это планируется организаторами».

Когда Дубов наконец удалился, я опрокинулся на кровать, вперил взгляд в потолок и с облегчением подумал, что видел этого человека в последний раз.

Мечты, мечты, где ваша сладость?..

4

Пустующая ложбинка между грудями девицы была такой ширины, что там запросто могла уместиться брошь размером с кофейное блюдечко. Двух чашек из того же сервиза хватило бы, чтобы прикрыть девицыны грудки, но она, наоборот, выставляла их перед собой с горделивым видом.

Ее дружок был развернут ко мне спиной, но даже по его плоскому затылку легко было определить, что он глуп как пробка. Увидев перед собой две жалкие грудки, он хлопнул себя по ляжкам и что-то восхищенно воскликнул по-немецки. После чего проворно спустил штаны до щиколоток и принялся хвастаться девице тем, что носил под ними. Ее глаза стали величиной с отсутствующие чашки, когда она неблагозвучно заголосила в ответ, усевшись в постели чуть ли не на шпагат.

Я выключил телевизор, видеомагнитофон и пригорюнился в кресле, свесив голову чуть ли не до коленей. Обескуражила меня не низкопробная тевтонская порнуха, которую мне пришлось бегло просмотреть за минувшие полчаса. Дело было также не в убогой фантазии педантично сношающихся немцев. Проблема состояла в том, что кинули меня самого. Сам не знаю, какое чувство подсказало мне еще раз просмотреть кассету, прежде чем пуститься в бега, – шестое, а может быть, даже десятое. Главное, что я это сделал. И вместо видеоматериалов о трагедии на Пушкинской площади обнаружил вот эту галиматью.

Кассету незаметно подменили, как прежде сделал это я сам. Но Дубов не заметил пропажи, а потому мог еще некоторое время не отчаиваться по этому поводу. А вот у меня настроение было совершенно убитое. Сплошное «гитлер капут», да и только. Беспросветное «хенде хох».

Особенно обидным казалось то, что похититель, как бы издеваясь, подсунул мне откровенную порнографию вместо какого-нибудь завалящего «Титаника» или «Брата-2», на худой конец.

Я вскинул голову. «На худой конец»! Мне моментально вспомнилось, как пошленько хихикала жена… нет, теперь уже вдова Марка, услышав от меня это образное выражение. Натали! Королева красоты, жрица орального секса. Эффектная блондинка, предпочитающая пахнуть перезрелыми киви, вместо того чтобы отдать должное чистой воде и душистому мылу. Это она оставила сомнительное благоухание «Фа» в комнате во время моего отсутствия, а еще раньше готова была не только ублажать меня за интересующую информацию, но и деньги за нее выложить. Хорошие, между прочим, деньги: пять тысяч баксов. Учитывая, что кассета досталась ей даром, получалась весьма солидная экономия вдовьего бюджета.

Когда я понял, что еще не все потеряно, мое сердце запело страстным голосом Хулио Иглесиаса: «Натали, Натали!..»

Побег откладывался на неопределенное время, но теперь передо мной возникла ясная и конкретная цель, а это всегда помогает воспрянуть духом в минуты уныния. Мне предстояло опять завладеть кассетой. Все остальное отошло на задний план.

Натянув еще влажную после стирки футболку, я вышел в коридор. Здесь меня поджидало очередное разочарование. Дверь напротив была все так же открыта нараспашку, а за ней резались в карты все трое моих стражей.

Володя теперь был одет в полосатую маечку десантника, грозящую лопнуть под напором бугрящихся мускулов. Карточный веер неровно кособочился в его непослушных пальцах, привыкших сжимать предметы потяжелее и посущественнее. Он сделал вид, что не замечает меня, шлепнул на стол даму и посоветовал сидящему рядом Чену:

– Забирай. Все равно крыть тебе нечем.

Чен принял карту и посмотрел на меня долгим внимательным взглядом. Оттого что глаза его были от природы узкими, казалось, что он целится мне прямехонько в середину лба.

Душман был развернут ко мне спиной. На его свежевыбритом черепе красовались две длинные красные царапины. Видать, руки у него дрожали не только во время пальбы из автомата. Разнервничался, бедняга, уложив двух пареньков на крыше. Наградил себя за каждого раненого одним болезненным порезом.

– Разве Дубов не сказал вам, что наблюдательный пост ликвидируется? – спросил я.

– Не-а, – весело улыбнулся Володя, сверкнув золотыми коронками в глубине рта. – Наоборот. Владимир Феликсович распорядился глаз с тебя не спускать, писатель.

Не обернувшись, Душман добавил:

– Он сказал, что ты обязательно спросишь, почему мы все еще здесь. Велел передать, что его слово офицера аннулируется.

– Почему же? – мрачно поинтересовался я.

– А он полковник запаса, – заржал Володя, избавившийся от всех карт на руках.

Это действительно было смешно. Даже Чен растянул свои губы в улыбке, а череп Душмана прямо-таки засиял от радости.

Но смотрел я не на них, а на Володю, самого опасного в этой троице подкидных дураков. Неимоверная силища и бойцовский опыт так и перли из него, едва сдерживаемые тонкой маечкой. А еще – наглость и тупая злоба ко всем тем, кому не привелось побывать в его шкуре, отмеченной шрамами да татуировками. Этот парень был главным препятствием на моем пути. Для того, чтобы завладеть кассетой и сбежать с ней, необходимо было в первую очередь избавиться от Володи. Любыми способами.

– Что вылупился? – спросил он, не сумев выдержать мой пристальный взгляд дольше минуты. – Не спится, писатель? Так я могу тебе успокаивающий массаж сделать, только заикнись. – Он демонстративно выложил перед собой кулаки, давая мне возможность хорошенько полюбоваться ими.

Душман развернулся вместе со стулом и с интересом уставился на меня. Чен смотрел в стол и загадочно улыбался. Если бы я решил схватиться с Володей прямо сейчас, его дружки не поставили бы на меня и ломаного гроша. Честно говоря, я и сам сделал бы ставку на своего противника. Только вот выигранные деньги пришлось бы получать моим наследницам, Вере и Светланочке. Дожить до этого радостного момента самому у меня не было даже одного шанса из тысячи.

И все равно он должен был умереть раньше. Такая уж карта ему выпала – хоть и козырная, а все равно битая.

Не знаю, что за человек был Володя в иной жизни, той, которая никак не соприкасалась с дубовской. Он мог быть отличным отцом какому-нибудь крепенькому пацаненку, хорошим мужем большегрудой молодке, добрым сыном своим седеньким родителям. Мог, если бы захотел. Но все его положительные качества остались там, за оградой заповедника «патриотов России». Здесь он был для меня просто винтиком в адской машине Дубова, частью колоссального взрывного механизма, способного искалечить и уничтожить слишком много судеб, чтобы переживать об одной, Володиной.

Все заметнее нервничая под моим остановившимся взглядом, Володя привстал и признался:

– Заколебал ты меня, писатель. Хочешь сказать чего – говори. А нет – так на горшок и спать. Детское время кончилось.

«Это твое время кончилось, Вова», – подумал я вскользь и поманил его пальцем:

– Иди сюда. Разговор есть.

Он взглянул на своих дружков, как бы призывая их в свидетели:

– Нет, ну вы видали? Разговор у него ко мне!

Володя излишне громко захохотал, высказывая смехом свое пренебрежение по отношению к бесшабашному чудаку, который, кажется, вздумал устроить с ним какие-то разборки. Он хохотал, а глаза его оставались настороженными. Держу пари, в этот момент он немного испугался меня, хотя, по идее, мог разорвать меня напополам голыми руками.

Призывно мотнув головой, я отступил в свою комнату. Володе не оставалось ничего другого, как с шумом выбраться из-за стола и последовать за мной. Переступив после секундной заминки порог, он остановился напротив меня, выставил вперед левое плечо и спросил:

– Чего надо?

– Прикрой дверь, – предложил я. – Лишние уши нам ни к чему.

– Швейцара нашел?

– Боишься? – ответил я вопросом на вопрос.

– Тебя? – Не оглядываясь, Володя пнул дверь за своей спиной с такой силой, что она едва не слетела с петель.

– Присаживайся. – Я кивнул на кресло, а сам расположился на кровати.

– Ну? – Володя занял такую позу, что в любой момент был готов оказаться на ногах.

Неспешно закурив, я посмотрел на него сквозь пелену дыма и безмятежно заявил:

– Рядом находятся бабки. Ничейные. Никто о них не знает, кроме меня. Девять штук баксов без малого. Предлагаю взять и поделить.

Против моего ожидания Володя не проявил ни малейшего удивления. Заметил только:

– Бабки – это хорошо. Но с чего это вдруг тебе вздумалось ими делиться, писатель?

– Без вас я и шагу не могу ступить, так?

– Так, – подтвердил Володя. – То есть пару шагов, конечно, я бы тебе позволил сделать. А дальше тебе пришлось бы скакать на одной ножке, г-га!

Я терпеливо улыбнулся:

– Вот ты сам и ответил на мой вопрос, Володя.

– А почему именно я? – опять насторожился он.

– На двоих деньги делить легче, чем на четверых, – пояснил я с видом учителя, втолковывающего первоклашке элементарное правило арифметики.

– Обратился бы к Душману, – упорствовал Володя так, словно я не в долю его приглашал, а звал перетаскивать с этажа на этаж мебель, причем бесплатно. – Вы ведь с ним, кажется, теперь корефаны по жизни, г-га!

– Ислам слишком ортодоксальная религия, чтобы я мог ее принять.

– А Чен?

– Тут случай еще более серьезный. Какой-нибудь дремучий буддизм. Сплошная мньяма с манаямой. Нет, Володя. Предпочитаю иметь дело со своим братом славянином. Русский если и пырнет, то в грудь, а не в спину. Все приятней.

– Вообще-то я к чучмекам разным тоже не очень хорошо отношусь, – признался он, задумчиво глядя на меня. – Ладно, считай, уговорил. Где бабки?

– В доме. Совсем рядом, – успокоил его я.

– А точнее?

– А точнее узнаешь, когда мы за ними отправимся. Вместе, непременно вместе. Ты парень хороший, Володя, но я тебе не верю.

– Я тебе тоже!

– Вот и отлично, – расцвел я. – Нормальные отношения деловых партнеров. Только при таком подходе бывают соблюдены взаимные интересы.

– Ладно, – опять согласился Володя. – Приду за тобой в свое дежурство. Когда Душман с Ченом уснут.

– Замечательный план, – кивнул я благосклонно. – С тобой приятно иметь дело.

Володя напрягся, поиграл попеременно бицепсами и трицепсами, после чего сурово предупредил:

– Если ты подлянку какую-то задумал, писатель, то лучше признайся сразу. Съезжу по морде разок, и забыли. Потом будет хуже. Сбежать – все равно не сбежишь, а медикам хлопот прибавишь.

– Лишь бы не работникам морга, – безмятежно откликнулся я. – Вот кому мы все по-настоящему отравляем жизнь, Володя. В самом прямом смысле.

На этой веселенькой ноте наш разговор и закончился.

5

Неправда, что нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Бывают ситуации еще менее приятные. Вам скажет это любой, кто уже совсем ничего не ждет или убегает от опасности. И все же бесконечное брожение по комнате угнетало меня все сильнее.

Впечатление было такое, словно находишься в пустом вагоне, который никуда не идет. Сплошной тупик. И все возможные выходы приводили в новый тупик. Этот бесконечный лабиринт именовался жизнью. Никому еще не удалось разгадать ее смысла, поскольку она была лишена всяческого смысла. Как и блуждание по лабиринту.

Телевизор пытался убедить меня в обратном. Иллюзия важности и неповторимости каждого дня достигалась с помощью беспрестанной смены кадров. Одно только мельтешение и ничего, кроме мельтешения. Но бездумное наблюдение за суетой совершенно посторонних людей помогало не так остро ощущать свое собственное одиночество.

Володя наведался ко мне в самый разгар рекламной телевакханалии. Не тормознул у порога комнаты, а проворно сникерснул внутрь, показал во рту все свои золотые коронки, не боящиеся кариеса, и произнес тоном человека, готового взять от жизни все:

– Пора на дело, писатель. Чен с Душманом дрыхнут без задних ног. Веди за башлями.

Выключив телевизор, я посмотрел на рукоятку пистолета, торчащую из-за Володиного пояса, и поинтересовался:

– «Макаров»?

– «Токарь», – пренебрежительно ответил Володя. – Черной сборки, албанской. Но зато целочка. На три-четыре выстрела его хватит, а тебе больше и не понадобится, если что, верно? Г-га!

– Да. Не понадобится, – согласился я.

– Ну, пошли, что ли? Где твоя кубышка?

– Комната геройски погибшего капрала Бурцева. Знаешь, где это?

– Так это же совсем рядом, на нашем этаже, – обрадовался Володя. – Зачем было темнить, писатель? Уже давно управились бы.

– Ага, – сказал я. – Всем квартетом. Мы с тобой что, благотворительная организация для товарищей с востока?

– Ладно, убедил. – Володя нетерпеливо переступил с ноги на ногу и облизал пересохшие губы. – Потопали. У меня ладонь правая чешется. К неожиданному богатству, г-га!

Я знал и эту примету, и еще кое-какие другие, не столь воодушевляющие. Но вместо того, чтобы спросить у Володи, не разбивал ли он на днях зеркало или не случалось ему раздавить сверчка, молча погасил в комнате свет и вышел в совершенно пустынный коридор.

Часовых видно не было. Во-первых, коридор отделяло от вестибюля незамысловатое архитектурное коленце, а, во-вторых, часовые по ночам, как правило, предпочитают сидеть или лежать, вместо того чтобы торчать истуканами на вверенном им посту.

Неслышно ступая по линолеуму босыми ногами, я приблизился вслед за Володей к нужной двери и в ответ на его вопросительный взгляд предложил жестом сначала войти внутрь.

В комнате было темно и душно. Она вся пропиталась амбре немытых ног Бурцева и его застарелого пота, но запах свежего пота, которым за версту разило от взволнованного Володи, был ничем не лучше. Казалось, находишься в кабине застрявшего лифта с целой бригадой грузчиков, вручную поднявших пианино на самый верхний этаж.

– Где? – прошелестело над моим ухом.

– Не спеши, – ответил я таким же тихим шепотом. – Пусть сначала глаза привыкнут к темноте.

– У меня зрение, как у кошки, – похвастался Володя. – Я и так все вижу. Не глаза, а приборы ночного видения, г-га!

– Вот и побереги их, – посоветовал я, продолжая стоять на месте.

До кровати, смутно виднеющейся у самого окна, было не меньше трех метров. Подходить к ней ближе я не собирался. Когда мое зрение наладилось настолько, что предметы обстановки обзавелись определенными очертаниями, я прошептал:

– Кровать видишь?

– А то!

– Под матрасом барсетка.

– Что за фигня такая? – спросил Володя, немедленно направившийся к пустой кровати. – Какая еще форсетка?

– Мужская сумочка с ремешком, – пояснил я. – В ней доллары.

– Их еще в народе пидорасками называют, да?

– Называют, – согласился я. – Те, у кого барсеток сроду не было и не будет.

– Нет здесь никакой сумочки! – пропыхтел мой спутник, шаря под матрасом. – И здесь нет… О! Кажется, надыбал! Ух ты! – Володин сдавленный голос чем-то напоминал стон облегчения, будто он нужду по-скоренькому справил впотьмах.

Справившись с задачей, он выпрямился и повернулся ко мне лицом, держа добычу в левой руке. Правая была занята дешевой подделкой албанских умельцев. Но заряжена она была самыми настоящими полновесными пулями. У меня неприятно засосало под ложечкой, как раз там, куда был направлен пистолет.

– Сколько здесь? – прошипела темная Володина фигура.

– Восемь тысяч девятьсот долларов, – угрюмо ответил я.

Минуту назад я решил про себя, что оставлю Володю в живых, вернее, предоставлю его судьбу случаю. Выдержит его сердце разряд инфразвука – так тому и быть. Пока он валялся бы в отключке, можно было попытаться добраться до Натали, завладеть кассетой и раствориться в ночи. Теперь мой милосердный порыв казался наивным и глупым, но я все же дал Володе шанс, предложив ему:

– Забирай все деньги и дай мне уйти. Мне нужен час форы. Лучше два.

Володя тихо засмеялся. Словно в темноте опрокинулась бутылка с водой и теперь ее содержимое с бульканьем разливалось по полу.

– Я и так все заберу, писатель, – успокоил он меня. – И уйти тебе дам. Но недалеко. Шагов на десять. А потом пристрелю тебя при попытке к бегству. Классная задумка, а? Жаль, что ты ее уже никогда не опишешь в своих детективах.

– Я был о тебе лучшего мнения, Володя. Плохого, но не настолько.

– Совесть мою хочешь пробудить? – Почему-то это его задело, заставило говорить быстро и зло. – Даже не пытайся. Нет ее давно, совести. Ампутировали в лазарете под Дубоссарами.

– Хуже, что мозги тебе там тоже удалили, – сочувственно вздохнул я. – Уж не опилками ли тебе голову набили?

– Ты сейчас у меня довякаешься, чмо! – Володя едва сдержал возмущенный рокот в груди, рвавшийся наружу вместо шепота. Ему так хотелось выругаться хотя бы вполголоса, что он даже тихонько заскулил.

– Это была проверка на вшивость, – пояснил я все тем же соболезнующим тоном. – В барсетке нет ни шиша. Деньги припрятаны в другом месте.

– Как ни шиша? – возмутился Володя. Наверное, за долгие часы ожидания он успел прикинуть, на что истратит свалившееся на него богатство, и теперь почувствовал себя обманутым в лучших ожиданиях. – Ну, смотри, писатель! – забубнил он. – Если ты вздумал меня нажухать, то…

Он не успел придумать угрозу и произнести ее до конца. В темноте прозвучал звук открываемой «молнии».

– Бля! – ошеломленный Володин возглас прозвучал почти одновременно.

Я не ощутил ничего, совсем ничего, кроме бурного всплеска крови в висках. А еще у меня на мгновение заложило уши, как при резком перепаде давления.

Володе пришлось значительно хуже. Издав легкими немузыкальный присвист прохудившейся гармони, он вздрогнул. Потом, держа перед собой барсетку, сделал шажок ко мне, точно в последнюю секунду устыдился своего коварства и решил все же поделить деньги по-честному. Никуда он не дошел. Пошатнулся. Выронил и японскую барсетку, и албанский пистолет, а его самого я успел принять на грудь за миг до того, как он обрушился на пол.

Развернув бесчувственное тяжелое тело лицом к окну, я ухватил болтающуюся как попало голову за волосы, приподнял ее и сильно ударил виском об угол спинки кровати. Точно такую же смертельную травму Володя мог запросто получить и при свободном падении, если бы не вздумал целиться в меня из пистолета. Я просто смоделировал несостоявшуюся ситуацию, вот и все.

Даже не прикоснувшись к сумочке, набитой деньгами, я стремительно вылетел в коридор, беззвучными скачками добрался до своей двери и отгородился ею от шума отдаленной суматохи, поднявшейся наверху.

Когда дружный топот и азартные голоса приблизились, чтобы пронестись по коридору чуть дальше, я лежал в своей постели, прислушиваясь больше к яростным толчкам сердца в собственной грудной клетке. Ему все меньше нравилось обиталище, в котором оно было вынуждено находиться. Оно рвалось на свободу.

Я унял его сочувствующим поглаживанием. Всему свое время.

Глава 7

1

Ириша вышла к завтраку в облегающем персиковом платье. Несмотря на его целомудренную длину, обладательницу не пустили бы в подобном облачении ни в одну церковь, кроме мормонской. Оно просвечивало так, что под прозрачной тканью явственно просматривались не только белые Иришины трусики, но и все ее веснушки. Бюстгальтер, разумеется, отсутствовал.

Раскрепощенным женщинам двадцать первого века оставалось только посочувствовать. Невозможно было представить, чем они станут завлекать мужчин, когда окончательно снимут с себя все свои интригующие тряпочки.

«Впрочем, Ирише в этом отношении повезло, – подумал я, следя за ее величавым приближением. – Не красавица, но благодаря своему гренадерскому росту она всегда будет держать окружающих мужчин в напряжении. Каждому в ее присутствии захочется выглядеть повыше, поплечистее и позначительнее. А именно с этого начинаются все любовные увлечения».

– Доброе утро, Игорь, – поздоровалась Ириша, занимая свое место за столом.

– Доброе утро, – кивнул я с улыбкой, вызвавшей слабую тень ответной.

Мы сидели в большой полупустой комнате на третьем этаже. Назвать ее столовой не поворачивался язык, хотя стол был обильно сервирован, а вокруг него вились мухи и расторопный паренек с многоярусной тележкой. Голые стены, отдающиеся эхом, и отсутствие занавесок на окнах лишали безликое помещение даже подобия домашнего уюта.

После того как в беседку залетела оторванная голова Германа Юрьевича, завтраки на свежем воздухе перестали быть доброй традицией семейства Дубовых. Марк, тот вообще не имел возможности явиться ни к завтраку, ни к обеду, а разве что к самому позднему ужину за полночь, да и то в качестве бесплотного призрака.

Отец поредевшего семейства отсутствовал. Когда парнишка, пожелав нам приятного аппетита, укатил свою дребезжащую тележку в неизвестном направлении, мы с Иришей остались почти одни. Полноте идиллии мешал кореец Чен, проводивший меня наверх. Теперь он торчал у входа, наблюдая за нами ничего не выражающими глазами. Хотелось подойти к нему и щелкнуть по носу, чтобы он растерял всю свою азиатскую невозмутимость.

– Как спалось? – полюбопытствовала Ириша, когда вяло похрустела тостом и принялась пощипывать нежную мякоть булочки с изюмом.

Мне показалось, что голодна она значительно сильнее. А тон ее был слишком безразличным, чтобы принять его за чистую монету.

– Плохо спалось, – посетовал я, угостившись ледяным апельсиновым соком. Приятно было сознавать, что в напитке, наполовину состоящем из талой воды, содержится немало полезных витаминов.

– Муки творчества? – Ириша внимательно посмотрела на меня.

– Шумно было. – Я придвинул к себе плошку с креветочным салатом и перегрузил примерно половину в свою тарелку. – Посреди ночи за моей дверью собралась целая куча народа. Шум, гам, топот… Намечается переезд? Или твой отец проводит военные учения? Кстати, где он?

– Скоро будет, – ответила Ириша, нервно теребя свою несчастную булочку.

Остальные мои вопросы она пропустила мимо ушей. Ей явно не терпелось подзаправиться как следует, но она стеснялась продемонстрировать мне истинные масштабы своего аппетита. Страдая над останками булочки, Ириша прилагала титанические усилия, чтобы не провожать взглядом каждую порцию салата, которую я отправлял в рот.

Пришлось достать сигарету, встать из-за стола и перекурить, улегшись животом на подоконник. Когда я вернулся на место, салата в плошке как не бывало, а количество бутербродов с красной рыбой уменьшилось минимум на треть. Зато Ириша выглядела повеселевшей, а голос ее избавился от внутреннего напряжения.

– Я соскучилась по тебе, Игорь, – сказала она с проснувшимся чувством. – Едва удержалась, чтобы не прийти к тебе ночью.

Надо было выкурить две сигареты, подумал я. Ириша успела бы умять ломоть отварной телятины в придачу, и тогда можно было бы рассчитывать на много красивых и ласковых слов. Это очень верно подмечено, что путь к мужчине лежит через желудок. Через желудок насытившейся женщины.

– Я ждал тебя. – Чтобы не выдать себя неискренним взглядом, я уставился на чистую тарелку перед собой.

Фарфоровый сервиз был расписан сценками из сельской жизни китайцев. Все они выглядели на миниатюрах толстыми, кособокими и ужасно неуклюжими. Трудно было поверить, что эти пузатенькие уродцы на кривеньких ножках были способны на что-нибудь еще, кроме ленивого созерцания мира. Еще меньше верилось в любовь между столь непривлекательными мужчинами и женщинами.

– Отец запретил мне ночевать у тебя, – призналась Ириша, смягчая горечь произнесенных слов мелкими глотками горячего шоколада. – У нас ведь траур, помнишь?

– Конечно! – Я вздохнул, отхлебнул из своей чашки кофе и сделал унылое лицо. Поскольку сахара в напитке не было, это получилось у меня вполне естественно.

– А ночью погиб еще один человек, – продолжала Ириша, как бы в задумчивости поглощая один рогалик за другим. – Володя Лепетуха. Отец очень ценил его. Теперь он места себе не находит.

– Души умерших всегда так, – заявил я с авторитетным видом. – Бродят вокруг своего тела, маются. А на сороковой день – фьють! – Мой взгляд метнулся вверх, как бы провожая отлетевшую душу.

– При чем здесь Володина душа?! – досадливо поморщилась Ириша. – Я об отце говорю. Его эта смерть вывела из себя.

– Смерть, она любого из себя выведет, – философски заключил я. – Особенно собственная.

– Издеваешься?

Я допил кофе, наполнил чашку по новой и громко признался:

– Плевать мне, как ваш Володя жил и как он умер. Ничего хорошего о нем сказать не могу, потому что не знаю. И если за ним следом отправится этот азиатский недоносок, – я кивнул в сторону прислушивающегося Чена, – то я тоже лить слезы не собираюсь.

– Люди тебя охраняют, а ты… – сказала Ириша с упреком.

– Я не просил себя охранять!

Она подалась ко мне через стол и зашептала:

– Думаешь, некому позаботиться о том, чтобы отцовские мемуары не увидели свет? Его бывшие соратники на все пойдут, ни перед чем не остановятся. В первую очередь, конечно, они постараются уничтожить отца, но он способен позаботиться о себе. А ты? Ведь это так просто – уничтожить материалы, с которыми ты ознакомился, а тебя самого убрать.

– Да ни с чем я толком ознакомиться не успел! – сердито воскликнул я.

– Это теперь не так уж и важно, – авторитетно заявила Ириша, успевшая вывалять грудь в сахарной пудре, которой были щедро посыпаны рогалики. – Никто не поверит тебе. Да и какой смысл с тобой нянчиться? Гораздо проще от тебя избавиться, и дело с концом! – Она с остервенением отхватила зубами половину рогалика и заключила: – Хреновые твои дела, Игорь. Угодил ты в такое болото, что сам не выберешься теперь. Ты даже представить себе не можешь, какие дела творятся в стране и какие люди в этом замешаны!

– Догадываюсь, – буркнул я, вспомнив увиденное на пропавшей кассете. Деловитые рассуждения Ириши сразу зазвучали для меня раздражающе. Я должен был находиться с кассетой как можно дальше отсюда, вместо того чтобы попивать кофеек с дубовской дочерью и слушать ее интригующие россказни о больших людях и их больших делах. – Надоело мне это все! – сказал я со злостью. – Меня когда-нибудь оставят в покое?

– Нет. Теперь нет. Ни тебя, ни твоих близких.

– Посмотрим, – мрачно пообещал я.

– Ой, да брось ты хорохориться, Игорь! – отмахнулась Ириша. – Не таких обламывают!.. Лучше слушай, что я придумала. Надо продержаться от силы месяц. Не где-нибудь, а здесь, под надежной охраной. Потом ты заявишь отцу, что книга у тебя не получилась, а я стану рядышком признаюсь, что забеременела от тебя. И все. Пусть ищет себе нового биографа и новые приключения на свою старую задницу. А мы с тобой поженимся и уедем отсюда. Денег у меня хватит, чтобы не считать их до конца наших дней. Сочиняй свои детективы, радуйся жизни и, главное, ни во что больше не вмешивайся. Вот тогда тебя оставят в покое. Кому ты такой будешь нужен?..

На словах все получалось так просто, что проще не бывает. Живи себе, Бодров, латиноамериканские мотивчики напеваючи, проматывай дубовские капиталы в монте-карлах, расхаживай босиком по калифорнийскому песочку, поплевывай в чистое испанское небо. Действительно, кому ты тогда будешь нужен такой, а, Бодров? А никому! Даже самому себе не очень. И это значит, что жить ты будешь легко, без всяких лишних забот и упокоишься тоже легко, таким же приятным во всех отношениях человеком. Что касается Москвы, то столица и без твоего участия простоит – если уж сожжение пережила и перестройку, то от пары лишних взрывов не рассыплется. Вера со Светочкой тоже без тебя проживут… или умрут, но ты об этом ничего не будешь знать, так что и горевать не придется.

Давай, Бодров, соглашайся! Все, что от тебя требуется, так это регулярно трахать Иришу и говорить ей приятные слова. Это будет твоим единственным долгом.

– Ну? – нетерпеливо спросила Ириша, с легкостью сгибая и разгибая чайную ложечку. – Как тебе мой план?

– Надо хорошенько прикинуть, – нахмурился я.

– Что тут прикидывать, Игорь? Соглашайся, и все. Завещание отца на меня составлено. Нечего тут прикидывать.

– Как же нечего? – притворно удивился я. – Вот заживем мы с тобой, как настоящие богачи, так? Где-нибудь на Беверли-Хиллз, например…

– Можно и на Беверли-Хиллз, – настороженно подтвердила Ириша.

– А в Голливуде принято возлюбленных в шампанском купать, сам в кино видел, – продолжал я все с тем же сосредоточенным видом недоумка, решающего сложнейшую арифметическую задачу. – Это же сколько ящиков с шампанским нужно будет перетаскать, чтобы наполнить ванну! По моим подсчетам, получается не меньше тридцати пяти. Замахаешься! Нет, Ириша. Такая шикарная жизнь не по мне. Проще здесь каким-нибудь грузчиком работать. А еще лучше – приемщиком стеклотары.

– Почему приемщиком стеклотары лучше, чем грузчиком? – спросила Ириша упавшим тоном.

– Ящики легче, – пояснил я авторитетно. – Потому что бутылки пустые.

На осмысление моего заявления ушла минута.

– Так бы тебя и убила собственными руками за твои шуточки, – сказала Ириша с чувством.

Наполовину это чувство состояло из гнева, а остальное было нескрываемой нежностью. Вот и пойми после этого женщин!

2

Появление Дубова было не столь эффектным и стремительным, как обычно. Явись он такой расслабленной шаркающей походкой на заседание Думы, сподвижники по фракции его со спины и не узнали бы, пожалуй. Да и личико у Владимира Феликсовича сегодня подкачало: какое-то все перекореженное, осунувшееся, с набрякшими мешками под глазами. К тому же выбритое весьма условно. Тушка курицы, кое-как опаленная на газовой горелке неряшливой хозяйкой, и та смотрелась бы опрятнее.

Ядовито-желтый халат болтался на нем, как будто был позаимствован с чужого плеча. Вальяжности он Дубову не придавал, только подчеркивал болезненный цвет его физиономии. Та курица, с которой ее хотелось сравнить, сначала умерла мучительной смертью, а потом долго пролежала в морозильной камере. И, честно говоря, лучше бы ее не извлекали оттуда на свет божий.

– Привет, – буркнул Дубов, тяжело усевшись рядом с Иришей. Специально для хозяина дома здесь было установлено массивное вольтеровское кресло с высоченной спинкой и подлокотниками в виде золоченых львиных лап. Устроившись на этом своеобразном троне напротив меня, он хрипло изрек: – Можно приступать.

– Мы уже позавтракали, папа, – вежливо призналась Ириша.

– Кто это – вы? – пробрюзжал он, как будто не видел меня в упор.

– Я и Игорь.

– Поздравляю! А мне что, в одиночку прикажешь жрать? Как паршивой приблудной собаке?

Не думаю, что какая-нибудь собака, любой паршивости, отказалась бы от эксклюзивной возможности самостоятельно перепробовать все, что находилось на столе, но свое мнение я придержал при себе. Если обычно дубовское чувство юмора находилось на нулевой отметке, то теперь ему можно было смело присваивать знак «минус».

– Пригласи Натали, чтобы тебе не было скучно, – предложила Ириша.

– Заглянул я к ней только что. Морда битая, хоть и размалевана. Интересно, кто ее так?

– Я, – невозмутимо призналась Ириша.

– Ну и правильно. Эту сучку вообще пора послать на хрен. Пусть гребет восвояси.

– Когда? – насторожился я и в то же мгновение поймал на себе подозрительный взгляд прищуренных Иришиных глаз.

– Что когда? – не понял Дубов. Он был слишком занят растворением горсти таблеток «Алказельцер» в стакане минеральной воды с лимонным соком, чтобы адекватно реагировать на действительность.

– Когда Натали погребет восвояси? – расширил я вопрос.

– Да хоть завтра, – буркнул Дубов, жадно наблюдая за бурлением в стакане. Похмелье подобно несчастью. Когда оно случается, люди готовы поверить в любое, самое неправдоподобное спасительное чудо. Даже в целебные свойства «Алказельцера». – Вот пусть поизображает из себя вдову на похоронах – и скатертью дорога. – Голос Дубова был суше сухого, словно слизистую оболочку его гортани заменили шершавой наждачной бумагой.

Убедившись, что Натали с кассетой пока что никуда не делась, я с облегчением перевел дух. Ириша, наоборот, стала озабоченной.

– Разве похороны уже завтра, папа?

– А когда? – раздраженно спросил он, тут же присосавшись к своей воде, до предела насыщенной углекислотой. Плохо выбритый кадык его судорожно задергался. Можно было подумать, что его обладатель захлебывается.

– Хоронят обычно на третий день, – тихо сказала Ириша. – Даже на четвертый.

– Бульк! – отозвался Дубов, сделав последний глоток. А потом саркастически осведомился: – Это по такой-то жаре? Марк и сейчас не красавцем выглядит, а если промариновать его лишние сутки, то… – Дубов только рукой махнул, не желая развивать неприятную для него тему.

С одной стороны, понять его было можно, хотя до этого момента я представлял себе убитых горем отцов иначе.

– Пора за работу, – объявил я, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы Дубов меня услышал.

– Сиди! – повелительно сказал он. – Ириша пусть идет, а ты останься, писатель. Дело у меня к тебе есть. Важное.

– Если разговор пойдет о наших с Игорем отношениях, – быстро сказала Ириша, – то мне тоже хотелось бы поприсутствовать.

– Отношения! – желчно передразнил Дубов. – Знаю я ваши отношения! Одно паскудство!

– А вот автору статьи «Великая сексуальная революция» ты, папа, говорил, что…

– Я много чего говорил! – заорал Дубов голосом испорченного вокзального репродуктора.


– Ты говорил, – упрямо вела свое Ириша, – что девочек, начиная с четырнадцатилетнего возраста, нужно продавать в публичные дома, чтобы до замужества они набирались там необходимого в семейной жизни опыта. Я ничего не перепутала, папа?

– Вот пусть те, у кого денег нет, и продают своих дочерей, – отрезал заботливый отец, избегая прямого ответа. – А то ноют, зарплаты клянчат, пенсии…

Я осторожно снял руки со стола и ухватился ими за ремень джинсов, чтобы не дай бог не дать им волю. Начистить сволочи морду – дело нехитрое. Труднее сорвать сволочи все ее сволочные планы, пресечь на корню ее сволочные начинания, а саму сволочь изничтожить так, чтобы и духу ее больше не было.

«Труднее и важнее, – твердил я про себя, как заклинание, – труднее и важнее». Это сработало уже примерно на второй минуте, и я обнаружил, что способность спокойно воспринимать общество Дубова опять вернулась ко мне.

Ириши в комнате уже не было, он все-таки услал ее куда-то, а Чена выставил за дверь. Надо полагать, действительно намечалась доверительная беседа. Дубов ерзал, потел, яростно хрустел суставами пальцев и явно маялся, не зная с чего начать. Наконец, уже порядком заинтригованный, я услышал:

– Ни хрена не помогают таблетки, ютить их мать! Народные средства, они надежнее, как полагаешь, писатель?

– Рассол? – предположил я, скользнув взглядом по западноевропейской сервировке стола, не содержащей каких-либо опохмелительных средств.

– Еще кваску посоветуй попить! – съязвил Дубов, извлекая из-за пазухи пузатую бутылку. Для меня было полной загадкой, как эта тяжелая литровая емкость до сих пор удерживалась с помощью одного лишь пояска халата. – Полечимся? – вопрос был задан с энтузиазмом уже начавшего исцеляться больного.

– Да мне вроде не от чего, – уклончиво ответил я, пытаясь получше рассмотреть бутылочную этикетку. На ней красовалась голопузая мулатка, не внушавшая мне особого доверия.

– Не кокетничай, – отрезал Дубов, наполняя мой стакан до половины. – Настоящий ром, кубинский. А это, – он извлек из кармана плоскую металлическую коробку с яркой нашлепкой, – сигары, тоже кубинские. «Партагос эминете».

Осталось только бороду отрастить, и будешь вылитый Фидель Кастро, подумал я. Главный патриот России, а по совместительству еще и Кубы. Дубов – си, янки – но. Интересно, в Гаване тоже существуют подземные переходы?

Свой стакан мой ненавистный собутыльник наполнил с соблюдением джентльменского этикета – на два пальца, только если приставить их не к донышку, а к верхней кромке. Щедрые излишки пролились на скатерть, распространяя по комнате терпкий, экзотический запах. Стало очень романтично. На мгновение мне показалось, что мы сидим на берегу Карибского моря под пальмами, а легкий бриз разносит вокруг запах перегара из открытого рта сморенного сном пирата.

Выцедив свою первую лечебную дозу, Дубов запихнул в рот ломтик рыбы, снятый с бутерброда, и стал проталкивать его в глотку концом вставленной в рот сигары. Не потрудившись обрезать ее кончик, он долго-долго прикуривал, громко чмокая губами. Наконец навстречу мне устремилось первое облачко голубоватого дыма, вслед за которым долетели и приятные новости:

– Уф-ф! Полегчало! Ничто так не прочищает мозги, как ром, писатель. А мне необходимо собраться с мыслями. У меня их…

Испугавшись, что сейчас на меня обрушится поток неудержимой пьяной болтовни, я напомнил:

– Вы хотели со мной поговорить. О чем-то важном… На какую тему?

– Это и есть тема, – важно ответствовал Дубов, щелкнув пальцем по горлышку бутылки, которую тут же вновь накренил над своим стаканом. – Тема для настоящего мужского разговора.

Мне не терпелось отправиться на поиски Натали, а я был вынужден сидеть и наблюдать, как надирается мой визави. Оставалось только надеяться, что процесс не займет много времени.

– Ночью ничего не слышал? – полюбопытствовал Дубов, с видимым усилием ворочая уже слегка одеревеневшим языком.

Пригубив ром, я признался:

– Ириша мне уже все рассказала.

– Что рассказала? Что она может знать, девчонка?!

– Ну… – Я пожал плечами. – Про смерть Володи, например.

– Да! Именно! – Дубов просветлел лицом. – Крыса угодила в ловушку! Помнишь, я говорил тебе вчера, что поймаю того, кто действовал заодно с Бурцевым?

– Разумеется.

За то время, которое понадобилось мне для этого лаконичного подтверждения, Дубов успел насупиться. Выпячивая губы с таким негодованием, словно они мешали ему высказываться отчетливо и ясно, он буркнул:

– И этому негодяю тоже удалось сдохнуть раньше, чем я надеялся. Он, мерзавец такой, умудрился виском о кровать приложиться! Только ногами сучил, когда мы подоспели. Плюс обгадился по самые уши…

Я промолчал. И не только потому, что мне никак не хотелось комментировать глупую смерть очередного фраера, сгубленного собственной жадностью. Просто мое внимание привлекла малиновая козявка, возникшая на желтой махровой ткани, прикрывающей телеса Дубова. То ли клоп, насосавшийся крови, то ли пляшущий мотылек. Больше всего меня поразило слабое свечение, исходившее от маленького пятнышка. Я напряг зрение.

– Халатом любуешься? – снисходительно усмехнулся Дубов. – Знатная вещь. От Риццоли. Одна моя монограмма, вышитая на нем, стоит больше, чем любая твоя книжка, писатель.

И опять я не произнес ни слова. На груди собеседника перемещалась никакая не козявка, а точка лазерного наведения прицела. Раньше я видел такое только в кино. Стало даже немного странно, что сцену не озвучивает соответствующая моменту тревожная мелодия.

Обернувшись к открытому окну, я увидел над зелеными верхушками деревьев далекую опору высоковольтной передачи. Она четко выделялась на фоне неба, но солнце, бьющее мне в глаза, мешало разглядеть снайпера, притаившегося среди переплетений стальной конструкции.

Сообразив, что так можно пропустить момент выстрела, я быстро повернулся к Дубову. Малиновая точка как раз пыталась прилепиться к его лбу, но съезжала, стоило лишь голове, взятой под прицел, слегка наклониться или качнуться в сторону. Уже порядком поднабравшийся Дубов был не в состоянии соблюдать статичную позу.

«Стреляй! – безмолвно крикнул я незнакомому снайперу. – Покончи со всей этой историей одним движением пальца!»

Лучшего исхода, чем внезапная смерть Дубова от прилетевшей издалека пули, трудно было пожелать. Как только его мозги со всеми накопившимися в них планами разлетятся по комнате, я смогу с легкой душой позабыть о кассете и смыться из опостылевшего дома на все четыре стороны. Тяжкий груз ответственности за других людей разом свалился бы с моих плеч, а уж о себе самом я сумел бы позаботиться. Привык, знаете ли.

Я глядел на Дубова, как смотрят на кудесника в ожидании чуда. Наверное, мои губы зашевелились в нетерпеливой молитве, потому что он подозрительно спросил:

– Что ты там шепчешь, писатель?

Красное пятнышко обосновалось в его левой глазнице, но в этот момент Дубов потянулся за бутылкой, и оно перепрыгнуло на стену за его спиной.

– Говорю, не налегайте так на ром, – соврал я, наблюдая за хлещущей в стакан струей.

– Лучше бы ты не налегал на мою дочь, – сварливо парировал Дубов.

Бутылка, которую он не успел донести до середины стола, взорвалась в его правой руке. Хлопок был негромким, но достаточно сильным для того, чтобы заглушить звук, с которым пуля врезалась в дальнюю стену, выкрашенную в унылый казенный цвет бурой тины. Я увидел, как в ней образовалась светлая воронка, осыпавшаяся на пол шелухой краски и сухой штукатуркой. Дубов смотрел только на мокрое бутылочное горлышко, оставшееся в его кулаке.

– Что за блядство такое? – возмутился он, слизнув с ребра ладони капельку крови.

– Ром перебродивший, наверное, – предположил я, украдкой наблюдая за новым перемещением лазерной точки. Она как раз мостилась на лимонном халате, выискивая место, где бьется встревоженное дубовское сердце.

– Перебродивший? – пьяно озадачился он, сменив бесполезный стеклянный огрызок на стакан, наполненный пахучей янтарной жидкостью. – Не может быть. Это же не бормотуха какая-нибудь!

Его речь стала похожа на жужжание. Так быстро и целеустремленно умеют напиваться только на Руси и только с похмелья. Дубов уже успешно залил и глаза, и горе, и скатерть белую, но не собирался останавливаться на достигнутом.

В своем вычурном старинном кресле он даже отдаленно не напоминал изысканного аристократа, для которого этот предмет мебели задумывался. Осколки стекла и расплескавшееся по всему столу пойло выглядели как самое обычное банальное свинство. И вконец осоловевший Дубов в заляпанном ромом халате являлся его эпицентром. В наполненной желтой жидкостью тарелке перед ним плавал окурок сигары.

– Выпей со мной, писатель, – попросил он, налегая в основном на гласные, которые давались ему легче. – Помянем грешную душу…

Не доведя фразу до конца, Дубов запрокинул голову и принялся вливать ром в возмущенно заурчавшую глотку. Получалось, что он поминал самого себя. Еще пока что живой, но уже смертельно пьяный. Красная метка утвердилась сначала на его вздрагивающем кадыке, потом переместилась чуть выше, огладив задранную нижнюю челюсть, блестящую от стекающих по ней капель.


– Ыэк! – простонал Дубов и замер, прислушавшись к острым ощущениям в своем организме. На его лице отразились невероятные страдания, которые испытывал насилуемый желудок, принявший натощак третий стакан подряд.

Около секунды точка прицела краснела на обращенной ко мне переносице, как у какого-нибудь индийского брамина, но невидимый снайпер прозевал то мгновение, когда Дубов резко подался вперед, выискивая на изрядно подмоченном блюде бутерброд посуше.

Над моим ухом словно увесистым прутом взмахнули: фрр… чпок! Это пуля, влетевшая в распахнутое окно, запоздало клюнула спинку кресла, заставив Дубова вздрогнуть.

– Нет, ну, самое нссстщщщ блссств…

С этими загадочными словами он начал недоуменно разворачиваться к расщепленному изголовью, но примерно на середине этого движения его сильно накренило, а потом и вовсе неудержимо повлекло на пол.

Дубов опрокинулся мягко и безропотно, как куль с мукой. Завалившись за стол, он стал недосягаемым для выстрелов. Хоть бери его в охапку и подволакивай к окну!

Этим я и занялся, убеждая вконец раскисшего «патриота России», что ему необходимо подышать свежим воздухом. Несмотря на его вялое сопротивление, мне удалось установить его вертикально и, придерживая под мышками, вынудить переставлять ноги в заданном направлении. Тело в сползшем халате никуда идти не желало. Тело стремилось улечься на пол и все громче пыталось заявить об этом.

Новых выстрелов так и не последовало. Вероятно, снайпер вообразил, что падение Дубова было результатом меткого попадания. А может быть, он просто не желал больше рисковать и теперь стремительно покидал свое укрытие. Не знаю. Лично меня не устраивал ни первый, ни второй вариант.

В отчаянии я уже подумывал о том, чтобы расправиться с Дубовым тем нехитрым способом, которым отправил на тот свет Володю, но в этот момент на шум явился узкоглазый Чен, живо заинтересовавшийся нашей возней.

– Что здесь происходит? – спросил он, стремительно приближаясь к нам. – Вам помочь, шеф?

Дубов пробуровил что-то совсем уж нечленораздельное, ловко выскользнул из халата и упал лицом вниз, спеша обрести, наконец, покой, который ему уже снился.

– Твой хозяин труп, – порадовал я Чена, сожалея о том, что это только метафора.

Пока он мял пальцами запястье безжизненной дубовской руки, отыскивая пульс, я смотрел в окно и невесело думал о том, что пьянство, к сожалению, вредит человеческому организму значительно меньше, чем пули.

3

Когда Дубовым занялась его многочисленная челядь, сбежавшаяся на призывы Чена, я поймал за пуговицу одну из оливковых рубашек и поинтересовался о возможном местонахождении Натали. Паренек нахмурил лоб, усеянный перезрелыми прыщами, и припомнил, что молодая вдова, кажется, отправилась на теннисный корт.

– Неужели? – изумился я. – И как она смотрелась с ракеткой в своем траурном одеянии? Черная вуаль придала ей должный трагизм?

– Она вся в белом, – возразил прыщавый патриот. – И юбка вот посюда. – Он провел ладонью по той части своего тела, которая никак не могла принадлежать победительнице конкурса красоты, хотя бы и бывшей. При этом на лице паренька возникло мечтательное выражение.

– И с ракеткой? – уточнил я на всякий случай.

– Ну да, – нетерпеливо воскликнул паренек. – Пустите меня! Владимиру Феликсовичу плохо!

– Ему как раз хорошо, – возразил я. – Ты даже представить себе не можешь, как ему замечательно.

Дубовский орленок мне не поверил. Предвидя новые вопросы, он рванулся прочь, оставив мне на память маленькую перламутровую пуговицу.

Я хотел настичь его и уточнить, где находится теннисный корт, но в это мгновение что-то похожее на шлепок по заднему карману моих джинсов заставило меня резко развернуться на сто восемьдесят градусов.

– Привет! – сказал безмятежно ухмыляющийся Душман. – Хорошо посидели с хозяином?

Раскачивающийся с пятки на носок, с руками, заложенными за спину, он так и напрашивался на хороший нокаут, и мне стоило немалых усилий, чтобы не пустить в ход сжавшиеся кулаки.

– Я тебе не баба, чтобы мой зад оглаживать, – предупредил я.

– Шутка. – Душман улыбнулся еще шире.

– В следующий раз, когда вздумаешь шутить подобным образом, сразу обувайся в белые тапочки.

Он притворился озабоченным и поспешно направился к Дубову, страдальчески мычащему в окружении собравшегося вокруг него народа.

Не знаю почему, но что-то в поведении Душмана мне не понравилось. Словно он мимоходом обставил меня в какой-то неведомой мне игре. Постояв в тревожной задумчивости еще пару минут, я решил махнуть рукой на плохое предчувствие. Мне оставалось лишь разыскать Натали на теннисном корте, завладеть похищенной ею кассетой и забыть навсегда о существовании типов, подобных Душману.

Как говорится, вперед, труба зовет!

Провожаемый запахом нашатыря, я постарался незаметно улизнуть из комнаты, но, спускаясь по лестнице вниз, услышал за спиной мягкие, почти крадущиеся шаги. Разумеется, это был Чен, невозмутимый и грациозный, как кот.

– Иду гулять! – сказал я тем громким голосом, которым принято разговаривать с глухими или иностранцами, ни бельмеса не смыслящими по-русски. – Туда! – Я махнул рукой в совершенно неизвестном мне направлении. Даже для наглядности изобразил пальцами шагающую в воздухе фигурку.

– Не надо кричать, – поморщился Чен. – Я все отлично понимаю.

– Да? – Я приподнял брови. – А по твоему лицу не скажешь.

– Полегче, писатель!

Как бы невзначай, он прикоснулся к костяной рукоятке тесака, висевшего в замшевых ножнах на его поясе. Учитывая габариты Чена, этот нож должен был представляться ему чем-то вроде меча, а чтобы достать клинком до моей глотки, ему следовало прихватить в придачу складной стульчик или хотя бы доску скейтбордиста. Мы стояли на лестнице, он занимал позицию на ступень выше, и все равно его черная макушка маячила примерно на уровне моей переносицы.

– Мне не нужны провожатые, – сказал я. – Тем более такие невзрачные, как ты. Я не привык появляться на людях в обществе туземных пигмеев. Слишком экстравагантно.

– Мы пойдем вместе, – упрямо заявил Чен.

– Мне нужно подумать. Побыть одному, понимаешь? Ты будешь мне мешать.

– Нет. – Он спустился на ступеньку ниже и покачал головой, которая теперь едва доставала мне до подбородка. – Один ты никуда не пойдешь. Мне приказано не спускать с тебя глаз.

– У тебя не глаза, а щелочки. Что такими можно увидеть? – начал заводиться я.

Ноздри Чена сузились и побелели, но он промолчал. А я уже почти перешел на крик:

– До тебя что, не доходит? Я – гулять мало-мало. Твоя оставаться. Понимайт? Гоу хоум. Топ-топ отсюда.

Даже когда я начал издевательски коверкать язык, Чен умудрился сохранить довольно бесстрастное лицо. А по завершении моей тирады обнажил желтые зубы, напоминающие кривой, неопрятно законопаченный забор, и заявил:

– Хрен с морковку!

– Он у тебя и на гороховый стручок не потянет, малыш, – сочувственно сказал я.

Это была довольно удачная, но, к сожалению, моя последняя шутка на текущий момент. Должно быть, Чен успел ударить меня в корпус дважды, потому что у меня одновременно и дыхание перехватило, и сердце сбилось с ритма. Сами удары, стремительные, как броски кобры, я пропустил, воспринял только их тяжелые последствия, когда хватался за лестничные перила, чтобы удержаться на ногах.

– Достаточно? – полюбопытствовал Чен, теперь уже глядя сверху вниз.

Шансы свалить его с ног у меня, конечно, были. Но не больше, чем у «болвана» в польском преферансе сыграть мизер. Чен оказался бесподобным бойцом. Мои поверхностные навыки не шли ни в какое сравнение с его отточенной техникой.

– Ага, достаточно, – подтвердил я, сплюнув под ноги тягучую слюну. Она была слегка розоватой.

– Может, отложишь прогулку на потом? – миролюбиво предложил Чен. – Тебе будет больно еще час, не меньше.

Сделав глубокий вдох, я сразу ему поверил, но притворился, что чувствую себя превосходно:

– Ты преувеличиваешь. Чтобы твои удары были ощутимыми, тебе надо пользоваться свинчаткой. Лучше двумя.

– Видишь, – Чен продемонстрировал мне растопыренную пятерню, – рука пустая. Хочешь, я ударю тебя раз, только раз, и ты очнешься у себя на кровати ближе к вечеру? Гулять приятнее при прохладе, не находишь?

Что я мог ответить? Принять предложение? С жаром отвергнуть его? И то и другое было глупо, поэтому я просто промолчал и двинулся дальше, увлекая Чена за собой.

– Где здесь корт? – спросил я, когда мы очутились снаружи и передо мной оказалось сразу несколько дорожек, убегающих в разных направлениях.

– Направо, – коротко сказал Чен.

Я послушно свернул направо и не спеша зашагал вперед, демонстрируя всем своим видом расслабленную задумчивость. Мой спутник следовал за мной, как на буксире. Его взгляд, устремленный мне в спину, был сродни прикосновению тесака, который болтался у него на поясе. При боевом мастерстве корейца эта деталь казалась совершенно излишней. Я понял, зачем он таскает с собой нож, лишь когда мы миновали аллею между стрижеными кустами и углубились в порядком запущенный парк, напоминающий лесную опушку.

Это произошло примерно на пятой минуте нашей экспедиции. Мои глаза успели уловить молниеносный проблеск, пронесшийся в знойном воздухе на фоне зелени, а потом впереди прозвучал пронзительный визг, начавшийся на невыносимо протяжной ноте и никак не желавший затихать.

Скулила обычная беспородная псина, перекатывавшаяся по траве и перебиравшая в воздухе лапами так отчаянно, словно все еще куда-то бежала. Только все для нее уже кончилось. Из ее левого бока торчала костяная рукоять того самого тесака, который таскал с собой Чен. Теперь он стоял рядом со мной и невозмутимо наблюдал за агонией дворняги.

– Чем она тебе помешала? – спросил я, скосив на спутника глаза.

– Ничем, – безмятежно ответил он. – Даже наоборот.

– Это как?

– Люблю собачатину. Тут полно бродячих дворняг, еще с прежних времен остались. Раньше их подкармливали, а теперь они меня. – Чен скупо улыбнулся и философски заключил: – Так устроен мир. Одни страдают, другие наслаждаются.

– Да уж, наслаждение! – хмыкнул я, стараясь не глядеть на несчастную псину, которая испускала дух на солнцепеке. Ее рыжий свалявшийся бок, обращенный вверх, часто вздымался, и торчащий в нем тесак двигался тоже.

– Ел когда-нибудь колбасу по-корейски? – спросил Чен, не отрывая взгляда от своей жертвы. Не дождавшись от меня ответа, он мечтательно заговорил: – Жирную, откормленную собаку садят на цепь. Три дня не дают ни есть, ни пить. Потом ставят перед ней ведро очень соленой воды…

– Почему соленой? – угрюмо поинтересовался я. – Пытка такая, что ли?

– Нет. – Чен тихонько засмеялся. – Это чтобы собака никак не могла утолить жажду. Она пьет, пьет, а напиться не может. Но зато вода полностью промывает ей кишки и желудок. Они становятся пустыми и чистыми.

– Вот как? – Я сделал заинтересованный вид, а сам внутренне подобрался, готовясь отключить корейского кулинара, как чрезмерно увлекшегося болтовней радиодиктора.

Полагаться можно было только на один удар, внезапный, точный и сильный. О второй попытке лучше было и не мечтать. Если мне не удастся вырубить Чена, то он проделает это со мной. Одни страдают, другие наслаждаются. Так он, кажется, выразился?

– После этой промывки желудка, – продолжал Чен, – собачку, наконец, кормят. И знаешь, чем?

– Солью? – предположил я, делая вид, что выковыриваю сигарету из пачки.

– Пловом! – торжествующе заявил Чен. – Искусно приготовленным пловом с мясом и специями. Изголодавшаяся собака набивает свое пустое брюхо до отказа. Она даже стоять потом не может, такой тяжелой становится. Ее кишки наполняются пловом сверху донизу. Это и есть корейская колбаса…

– А! – догадался я. – Плов служит начинкой?

– Да, – подтвердил Чен легким кивком головы. – Когда я был маленьким…

Он не успел рассказать, что делал с собачьими кишками, когда был маленьким, очень маленьким, еще меньше, чем теперь. Мой кулак стремительно ткнул его в шею, впечатав костяшку среднего пальца точнехонько под правую скулу.

Чен осел на колени, потом рухнул лицом вниз. Я попал в ту самую болевую точку, куда метил. Такой удар гарантировал пятнадцать минут полного беспамятства.

Отведя глаза от дохлого пса, я выдернул нож из его запавшего бока и несколько раз вонзил лезвие в землю, очищая его от крови. Склонился над тщедушным тельцем противника, похожего теперь на подростка, объевшегося несвежей корейской колбасы. Перевернул его на спину и пустил в ход широкий, острый клинок…

Очень скоро одежда Чена превратилась в тряпичные ленты, спеленавшие его по рукам и ногам. Из чувства милосердия я не стал затыкать ему рот заскорузлыми носками, а использовал для этой цели скомканный лоскут рубахи. Сверху наложил несколько завершающих витков упаковочного материала и отнес получившийся тюк подальше в кусты, где без лишних церемоний бросил его на землю.

Когда Чен открыл глаза, они были у него на удивление круглыми. Сородичи, пожалуй, и не признали бы его в таком обличье. Зашвырнув тесак как можно дальше в заросли, я тронул лежащего подошвой и сказал:

– Лежи и не рыпайся. Я скоро вернусь. О том, что произошло, никто не узнает, обещаю.

Мне показалось, что в глазах Чена блеснули слезы, но они меня совершенно не растрогали. Точно такие же стояли в мертвых глазах собаки, которой он не дал добежать по ее собачьим делам.

4

Приближаясь к корту, я не услышал ни перестука летающего из конца в конец мяча, ни азартных возгласов, ни шуршания торопливо перемещающихся по полю подошв. Уже не слишком надеясь обнаружить здесь Натали, я все же решил заглянуть на площадку для очистки совести.

Она была обнесена сетчатой оградой, доверху увитой виноградом, так что полюбоваться ею во всей красе я смог не раньше, чем протиснулся в узенькую калитку, поиски которой заняли довольно много времени.

Корт был пуст. Неизвестные садисты эпохи развитого социализма покрыли его шершавым асфальтом. Хотя в образовавшихся там и сям трещинах давно проросла трава, такое покрытие вряд ли можно было считать мягким. Неизвестно, как насчет спортивных результатов, достигнутых на этом корте, а сбитых локтей и коленок он наверняка повидал немало.

Дырявая сетка, протянутая через площадку, напоминала старенький невод, вывешенный на просушку. Рыбы в нем, разумеется, не обнаружилось. Зато на длинной скамейке, установленной вдоль корта, я увидел признаки человеческого присутствия и тут же заспешил к ним.

Пара дорогих ракеток с замшевыми рукоятями, упаковка новехоньких мячей, похожих на пушистых желтых цыплят, яркий пакет и пачка дамских сигарет – все это имущество явно принадлежало неизвестно куда подевавшейся Натали. В пакете, куда я сунулся чуть ли не с головой, никакой кассеты не оказалось. Всякая косметическая ерунда, зеленый баллончик дезодоранта «Фа», полотенце, ароматические салфетки. Больше всего меня озадачили предметы дамского туалета, небрежно запихнутые в пакет. Маечка-топик, которая запросто уместилась в моем кулаке, еще более миниатюрные трусики с кружевной оторочкой плюс белая юбчонка, надо полагать, та самая, о которой с вожделением упомянул паренек, которого я бегло опросил в доме.

С недоумением заглянув под лавку, я не обнаружил там ни кроссовок, ни даже носков. Выходило, что Натали отправилась куда-то голышом, но зато обутая, а значит, походка у нее при этом была по-спортивному пружинистой. Куда она могла исчезнуть в таком интригующем виде? И, главное, почему все-таки без ракетки?

Оставив вещи на местах, я завертел головой по сторонам и вскоре уперся взглядом в блекло-голубой дощатый щит, служащий новичкам полигоном для отработки подач. Он был высотой примерно в четыре человеческих роста, а между ним и оградой оставался узкий промежуток, в который при желании запросто смогла бы протиснуться целая вереница Натали. Переодевалась она там, что ли?

Заглянув за щит, я убедился, что отчасти угадал. Натали действительно находилась в этом укромном уголке. Правда, она была там не одна и одеваться явно не собиралась.

Затененная виноградными лозами компания состояла из трех человек, двое из которых носили приспущенные штаны и уже порядком примелькавшиеся оливковые рубахи с траурными повязками. Хотя третья фигура, принадлежавшая красотке Натали, не имела на себе ничего, кроме упомянутых выше кроссовок и белых носочков, именно она заправляла балом. Да как! Композитору, сочинившему оперетту «Веселая вдова», стоило бы полюбоваться ее стараниями, чтобы его мелодии получились по-настоящему бравурными и зажигательными. Рано старина Легар умер. Не дожил до эпохи полного раскрепощения женского пола.

Согнувшаяся в три погибели Натали, прихваченная за бока двумя кавалерами, обступившими ее сзади и спереди, задавала жару сразу обоим. Один отплясывал нечто вроде старой доброй ламбады, причем так упоенно, что совершенно не замечал ни отсутствия музыки, ни появления зрителя. Второй, развернутый ко мне костистым позвоночником, изображал что-то очень похожее, выдержанное в том же латиноамериканском темпе и ритме, разве что только еще более разнузданное. И все трое сопели так ожесточенно, словно находились на вершине только что покоренного Эвереста.

Желая уберечь спаянный коллектив от неизбежного теплового удара, я деликатно кашлянул.

Они разлеплялись суетливо, путаясь руками и ногами, сталкиваясь разгоряченными, взмокшими телами.

– В чем дело? – пропыхтел парень, который привел себя в порядок первым и находился ко мне ближе. – Что вам здесь нужно?

– Не то, что тебе, гуттаперчевый мальчик, – успокоил я его. – Давай-ка на выход и не задавай лишних вопросов.

Воротя от меня недовольное распаренное лицо, парень протиснулся бочком мимо и остановился в нескольких шагах, поджидая товарищей по забавам. Следующей попыталась прошмыгнуть Натали, но я остановил ее пальцем, уткнувшимся в ее влажную ключицу, и очень по-мюллеровски произнес:

– А вас, фрау Штирлиц, я попрошу остаться!

– Саша! – Она оглянулась на своего кавалера и негодующе притопнула ногой.

Белобрысый Саша отодвинул ее к металлической сетке и пошел прямо на меня с видом раздраженного бычка, которому помешали завершить случку. Он успел приблизиться ко мне как раз на расстояние вытянутой руки – моей собственной, правой. Потом его отбросило на пару шагов назад, да там он и остался, делая вид, что, кроме собственного распухшего носа, его больше ничего не интересует.

– Остыл, Сашок? – дружелюбно осведомился я. – Вот и прекрасно. Теперь выбирайся из этого вертепа и дуй в казарму.

Проходя мимо, он возмущенно выдул из ноздри красивый красный пузырь, засверкавший на солнце. Полюбовавшись этим зрелищем, а потом и спинами двух быстро удаляющихся товарищей, я переключил свое внимание на Натали.

Она как раз пыталась обогнуть щит с другой стороны и по-кошачьи шипела, путаясь в виноградных лианах и в зарослях чертополоха.

– Исцарапаешься, – предупредил я. – А к твоим вещам я все равно успею раньше. Не голой же ты будешь бегать от меня по парку?

– Чего ты от меня хочешь? – спросила Натали, убедившись в справедливости моих слов.

– Не вдовьих ласк, – заверил я ее. – Кстати, могла бы для приличия хотя бы черную повязочку у своих кавалеров одолжить.

– Что тебе от меня надо? – Оттого, что формулировка вопроса слегка изменилась, он от этого интересней мне не показался.

– Иди сюда, – предложил я, вместо того чтобы ответить. – Потолкуем.

Повернувшаяся ко мне мордашка после обработки пивной банкой выглядела карикатурой на одну известную голливудскую звезду, которую я всегда путаю с совсем другой, а ту, другую, – с Клаудией Шиффер. Не очень обидной карикатурой, дружеской, но все же не восхитительной копией один к одному. Уменьшившиеся за счет переносицы глазенки, чрезмерно распухшие губы, подозрительные темные пятна под слоем тональной крем-пудры – все это было рассчитано, как говорится, на любителя.

– Говори, зачем приперся и убирайся, – поторопила меня приблизившаяся Натали, которую мой задумчивый взор заставлял нервничать все сильнее.

– Да вот решил полюбоваться тобой, нимфа ты крашеная, – задушевно сказал я.

– Нимфоманией не страдаю, – осадила меня Натали, не пожелавшая дискутировать по поводу платинового оттенка своих волос. – Так, подурачилась с мальчишечками перед отъездом. Господин Дубов намекал, что выставит меня если не сегодня, то завтра, вот я душу и отвожу.

Душа! Оказывается, у Натали она все же имелась. А по виду не скажешь.

– Прощание славянки, значит? – подытожил я.

– Уж не жидовки! – высокомерно ответила эта белокурая бестия, пытаясь теснить меня грудью. – Пропусти и дай мне одеться. А то закричу!

– Тут, наверное, давно привыкли к твоим страстным крикам в парке, – предположил я. – Но если я ошибаюсь и на шум действительно сбегутся юные патриоты, то твоя физиономия после этого будет оцениваться в у.е.

– В условных единицах, что ли? – Натали изящно выгнула бровь.

– В уевищах, – разочаровал я собеседницу. – В полных уевищах. Это специальная система единиц для разных уродов, в том числе и моральных.

Ее глаза забегали из стороны в сторону так проворно, что их обладательница чуть не заработала косоглазие. Чуяла, кошка, чье мясо съела! Это внушало оптимизм.

– Хорошо, кричать я не стану, – сказала она наконец. – Но одеться-то ты мне позволишь? Не слишком приятно стоять голой перед мужчиной.

– Только что их здесь было два, – напомнил я. – А до этого еще неизвестно сколько. Так что перетопчешься, не сгоришь со стыда. Зато у меня будет гарантия, что, одевшись, ты не затеешь бег по пересеченной местности. Тут не райские кущи, а ты не Ева.

– Ты хочешь, чтобы я осталась, да, Игорек? – Она тронула меня за запястье.

Начинался процесс обольщения. Кошка, стащившая чужой кусок, всегда готова мурлыкать, тереться об ноги и задирать хвост. Такова их кошачья натура. За это женщины их и любят. Им есть чему поучиться у кошек, и наоборот.

Я надавил указательным пальцем ее сосок и игриво произнес:

– Дзынь! К вам гости.

– Кто там? – Натали с готовностью подхватила игру, которую наверняка считала самой азартной и захватывающей на свете.

– Милиция, – веселился я. – Можно войти, хозяйка?

– Входите. – Ее дыхание сделалось учащенным, как будто кто-то в нее уже действительно вошел.

– Мы к вам с о-обыском, – дурашливо пропел я. – Сами выдадите интересующий нас предмет или придется допросить вас с пристрастием?

– Предмет? Какой предмет? – Только что доверчиво льнувшая ко мне Натали отпрянула, как если бы заподозрила во мне вампира.

– Видеокассета. – Я уже не улыбался. – Наркотики, оружие и даже вибратор, если он у тебя имеется, можешь оставить себе. Меня интересует только кассета, которую ты взяла с моего стола. Пока что я не применяю выражение «украла» – цени это. С воровками я обхожусь очень жестоко.

Натали взглянула налево: там возвышался дощатый щит, пробить который не удалось бы и самой упрямой головой. Натали взглянула направо, где путь к бегству преграждала сплошная металлическая сетка, сквозь которую удалось бы просунуть разве что пару наманикюренных пальчиков. Тогда она обернулась и назад и уж было решила рискнуть прорываться через заросли, когда я придержал ее за плечо, особо напирая пальцами на тонкую ключицу.

– Не надо. – Я покачал головой. – Ничего у тебя не выйдет. Единственный шанс – немедленно вспорхнуть в небо. Летать умеешь?

Чем сильнее я сжимал плечо Натали, тем меньше она морщилась, вот какой парадокс получался! Даже не делая попыток вырваться, она просто смотрела на меня с ненавистью, которой хватило бы на десяток более впечатлительных людей, чтобы довести их до инфаркта.

– Ну? – Чтобы слегка подбодрить Натали, мне пришлось дружески потрепать ее за подбородок и не моя вина, что зубы ее при этом клацали, как клавиши пишущей машинки. – Где кассета?

– Как видишь, при себе я ее не ношу, – огрызнулась она, приглашая жестом полюбоваться собой.

Повода усомниться в ее словах у меня не было. Пластмассовая коробка 19х10 с жесткими гранями, это вам не овальное гусиное яйцо, которое мастерицы из ночных клубов могут упрятать в себя без помощи рук. Подобных трюков с видеокассетами даже в Книге рекордов Гиннесса не зарегистрировано, если я не ошибаюсь.

– Я прекрасно вижу, что при тебе есть, а чего нет, – буркнул я недовольно. – Все твое пусть остается при тебе, а мое – верни.

– Нет. – Натали помотала головой. – Ни за что. Можешь убить меня на месте, но кассеты ты не получишь.

– Воровство – это грех, большой грех. – Я вспомнил, какие лица бывают у телевизионных проповедников, и сделал точно такое же.

Через пару секунд у меня даже скулы свело, но на Натали это не произвело никакого впечатления. Какой смысл соблюдать одну заповедь, если все равно нарушаешь все остальные?

– Не отдам, – упрямо сказала она и очень по-детски добавила: – Что упало, то пропало! – Мне показалось, что при этом она едва удержалась, чтобы не показать мне язык.

Я разглядывал ее, как художник натурщицу, слегка склонив голову набок. И не только потому, что сложением Натали ничуть не напоминала маленькую вредную девочку, которая вдруг вздумала притворяться. Просто я не знал, что мне делать с ней дальше. Пытать и мучить наглую воровку у меня рука не поднималась, ни левая, ни правая. Даже врезать ей хорошенько я вряд ли сумел бы, хотя она этого вполне заслуживала. Эх, до чего же беспомощными бывают некоторые мужчины перед некоторыми женщинами, даже обидно становится!

Выручила меня из затруднительного положения, как ни странно, сама Натали. Спрятала руки за спину, кокетливо опустила голову, поковыряла носком кроссовки землю под ногами и вдруг сказала:

– Ты меня отпусти, а я тебе денег дам. Помнишь, я обещала тебе пять штук баксов? Предложение остается в силе.

– Где ты их достанешь? – хмыкнул я, изображая недоверчивость. На самом деле упоминание о деньгах заставило меня внутренне подобраться. Это не алчность была, а предчувствие близкой удачи. Как в шахматной партии, когда противник, торопясь закрепить победу, совершает маленькую оплошность. А Натали все еще надеялась выиграть одним лихим наскоком. Прямо белая королева!

– Достану, – пообещала она уверенно.

Я как можно более равнодушно сказал:

– Марк умер, у его папаши ты в любимицах явно не числишься. Откуда у тебя возьмутся деньги? Даже если всех юных патриотов через себя пропустишь, ты и половины названной суммы не наскребешь.

Она оскорбилась:

– Стану я с этих сопляков деньги брать, ха! Я тебе не проститутка какая-нибудь!

Хотел было я ей сказать, что дамочек, бесплатно шляющихся по кустам с кем попало, называют словом еще более обидным, да сдержался. Не время было расстраивать Натали, у которой, похоже, какой-то сложный комплекс имелся на тему продажной любви. Кроме того, передо мной все-таки стояла убитая горем вдова, хоть и без трусов.

– Может быть, тогда все-таки признаешься мне, откуда у тебя пять тысяч? – вкрадчиво поинтересовался я, беря Натали за обе бархатные щечки, чтобы развернуть ее лицо к себе и заглянуть ей в глаза.

Первое удалось без особого труда, а вот поймать ее убегающий взгляд не удалось – она опять отчаянно косила.

– Мне должны заплатить. За одну… услугу.

Она не случайно запнулась на последнем слове. Те услуги, которые умела оказывать Натали, не оценил бы так дорого даже арабский шейх, обкурившийся травки под названием сим-сим. Она имела в виду какой-то конкретный товар, и я уже знал, какой. Натали украла кассету, чтобы загнать ее на сторону.

– Много тебе заплатят?

– Не твое дело! – Ее взгляд попытался убежать по диагонали, но я приблизил к ней свое лицо и все же выловил ее подвижные, как ртуть, зрачки своими немигающими глазами.

– Я могу дать тебе больше. – Как только я привлек Натали к себе, мой голос зазвенел страстью, недоступной дублированным персонажам мексиканских сериалов.

– За что? – Натали растерялась.

– За ту самую кассету, – прошептал я в маленькое ухо с встрепенувшейся сережкой. Одна моя рука прошлась по ее позвоночнику, а вторая изучила переход от талии к бедрам, да так обе и застыли на своих местах.

– Нет, – шумно задышала она. – Нет, нет и еще раз нет.

– Скажи мне «да»… – Потрепав ее ушко зубами, я почувствовал, как гладкая женская кожа под моими ладонями превращается в гусиную.

– Не могу… У меня уже есть покупатель. Ты никогда не сможешь заплатить больше.

– Сколько же ты хочешь, м-м? – Обнаружив, что тело Натали начинает вибрировать, как только мои блуждающие руки оказываются в районе ее копчика, я сосредоточил на этом фронте сразу обе, не давая ей передышки ни на мгновение. Хорошеньким женщинам вредно думать. От этого у них появляются морщинки и мешки под глазами.

– Мне… обещали сто…

– Долларов?

– Ты… – произнес прерывающийся голосок Натали, – …ты… сяч.

Я вспомнил газетную статью, в которой речь шла о вознаграждении, обещанном чеченской диаспорой в Москве за достоверную информацию об истинных виновниках взрыва на Пушкинской площади. Сто тысяч долларов! Именно такова была стоимость приза, который надеялась выиграть Натали.

– Я могу дать тебе столько же, – шепнул я с вкрадчивостью змея-искусителя. Яблока у меня не было, ста тысяч тоже, а потому моя щедрость не знала границ.

Прекратив попытки обвиться вокруг меня ногами, Натали замерла.

– Откуда у тебя такие деньги?

Ну вот, стоило нам тесно пообщаться друг с другом, и она уже начала меня цитировать. Польщенный, как любой литератор, я одобрительно похлопал ее по попке и загадочно произнес:

– Оттуда.

Когда Натали подняла голову, чтобы посмотреть мне в глаза, я скорчил свирепую рожу, какой, по моему разумению, должен был обладать любой мало-мальски уважающий себя горный мститель.

– Чечня? – догадалась она.

– Тсс! – Я опасливо оглянулся.

– Значит, ты…

– Да.

– Но?..

– Мой родной дед по материнской линии живет в Грозном, – опередил я назревающий вопрос, мысленно извинившись перед покойным дедушкой Матвеем, который родной Белгород покидал только по случаю Великой Отечественной. – И все, Натали, хватит об этом, – строго сказал я. – Меньше будешь знать, позже состаришься.

– Молчу, молчу. – Натали отстранилась, чтобы присмотреться ко мне повнимательней и непоследовательно сказать: – То-то я думаю: волосы у тебя темные и нос с горбинкой…

Я не стал признаваться, что горбинку мне подарили не мама с папой, а прыгучий соперник в пору моего юношеского увлечения восточными единоборствами. Просто загадочно улыбнулся и спросил:

– Так как? Договорились?

Натали замерла в нерешительности, задумчиво ковыряясь пальцем в пупке. Палец углубился туда чуть ли не по вторую фалангу, и это с учетом трехсантиметрового ногтя! Испугавшись, что меня ждет трюк в духе филиппинских хилеров с извлечением окровавленного аппендикса, я перехватил руку Натали, сжал ее в своей ладони и повторил вопрос:

– Договорились?

– Не знаю… В принципе твое предложение меня устраивает. Не придется искать этих страшных людей, договариваться о встрече, дрожать за свою жизнь…

– Вот именно, – произнес я, с трудом удерживаясь, чтобы не начать изъясняться с кавказским акцентом, что было бы уже перебором. – Меня ты найдешь легко и дрожать тебе не придется, это я тебе обещаю. Спустишься в мою комнату с кассетой и получишь вознаграждение.

5

Оставив Натали, я отправился на поиски покинутого мною Чена.

До счастливого мига обретения свободы и независимости оставалось не так уж много времени. Натали заявила, что наше новое свидание состоится примерно через час-полтора: ей необходимо сделать пару звонков, собрать кое-какие вещички, принять ванну, привести себя в порядок. Она, оказывается, прямо от меня собиралась в столицу. Нет, не мифические сто тысяч тратить в тамошних бутиках. Просто обратно возвращаться она уже не намеревалась. Кто-кто, а я понимал ее очень хорошо.

На предложение сделать предоплату я ответил столь же несуразным встречным предложением сначала оставить мне кассету для ее тщательного изучения. Мы оба посмеялись понимающе, а потом я потрепал ее по волосам прощальным жестом и с легким сердцем удалился.

Чен валялся на том самом месте, где я перебил ему аппетит. Нельзя сказать, что он был таким же неподвижным, как та собака, которую он убил, хотя движения его были беспомощными и ненужными. Что-то вроде подергиваний отброшенного ящерицей хвоста.

Крепко спеленатый, он казался еще меньше, чем был на самом деле. Белочка, примостившаяся на дереве, под которым он лежал, пустилась наутек лишь при моем появлении, а до этого, надо полагать, с любопытством наблюдала за забавными потугами невзрачного человечка. Я остановился рядом с Ченом, закурил и, лениво пуская дым, задумался, что мне теперь с ним делать. Убивать парня не было ни желания, ни необходимости. Оставлять еще на час одного – опасно. В конце концов, он мог либо распутаться, либо выкатиться из кустов на аллею, где его развязал бы первый встречный «патриот». Это могло здорово нарушить мои дальнейшие планы.

– Ну, как прикажешь с тобой быть? – хмуро спросил я, разглядывая муравья, путешествующего по носу Чена.

Разумеется, он промолчал. Когда рот человека до отказа набит утрамбованным тряпьем, он становится никудышным собеседником.

– Если я вытащу кляп, живодер, ты не станешь орать на всю округу?

Он помотал головой и попытался смерить меня убийственным взглядом. Ничего из этой затеи не получилось. Коварный муравей как раз забрался в ноздрю Чена, которую принял за таинственный грот. Обращенное ко мне лицо страдальчески сморщилось, сделавшись похожим на печеное яблоко, а потом: пчхуй! Любопытного мураша вынесло наружу, но шансов уцелеть у него было не больше, чем у человека, попавшего в селевой поток.

– Ну вот, – укоризненно сказал я Чену, – теперь сопли прикажешь тебе утирать, двуногий любитель собак?

– Я сам, – сказал он, когда я выковырял сучком последнюю тряпицу из его рта. – Развяжи. – Это сопровождалось требовательным шмыганьем носа.

– А ты обещаешь быть паинькой? Не станешь размахивать руками и ногами?

– Нет. – Он опять помотал головой и вновь шмыгнул носом, на этот раз просительно. – О том, что случилось, знаем только мы двое. Мы просто гуляли вместе по парку. Ничего не было. Я никому ничего не скажу.

– Твой наряд… – Я с сомнением хмыкнул. – Окружающим может показаться странным, что ты расхаживаешь по территории в одних трусах, причем несвежих.

– Все давно привыкли.

– К твоим несвежим трусам?

– К тому, что я тренируюсь в парке в таком виде, – уточнил Чен с обидой в голосе.

– Был бы ты самураем, – вздохнул я. – Вот тогда на твое слово можно было бы положиться. – Кодекс чести бусидо и все прочее, в таком же высоком стиле. Но ты ведь не японский самурай, признайся?

– У меня тоже есть понятия о чести, – гордо молвил Чен. – Свои собственные. Развяжи меня, и ты в этом убедишься.

– Ладно, – кивнул я. – Перевернись на живот.

Это было проделано со змеиным проворством. Воспользовавшись тесаком, я в два счета вспорол все путы на руках и ногах Чена, вонзил клинок в ствол дерева и предложил:

– Можешь вставать. И не забудь про свои понятия о чести.


Он поднялся на ноги и остался стоять ко мне спиной, старательно растирая затекшие запястья и лодыжки. Голос его, когда он заговорил, звучал глухо:

– Честь – это нечто такое, что можно уронить, но можно и поднять.

– Неужели? – насторожился я. – Это кто ж тебе сказал такую глупость?

– Мой учитель, Чон Соль Сэним. Он говорил, что по-настоящему сильный человек должен быть готов переступить через любое препятствие, которое мешает ему на Пути.

Последнее слово было произнесено с таким пафосом, словно Чен прямо из парка намеревался отправиться к какой-то большой и светлой цели. Например, на историческую родину, чтобы стать там духовным лидером объединенной Кореи.

– А ты, значит, сильный? – Я сделал шаг вперед, чтобы не дать Чену возможности принять боевую стойку, но его крутануло, как волчок, и теперь он был развернут ко мне лицом, выражение которого мне очень не понравилось.

– Я сильный, – заверил он меня. – Это у меня в крови. Решимость моих предков была настолько велика, что они во имя Пути были готовы проходить мимо умирающих от голода родителей, лежащих в пыли. Неудержимый поток золотого песка – вот как это называется.

– Наверное, впечатляющее зрелище? – Я увидел, как руки Чена с обманчивой ленцой совершают ритуальные движения, завершившиеся тем, что его левый указательный палец вытянулся вперед, как бы выискивая нужную болевую точку на моем теле.

– Это символ. Золотой песок невидим.

– Я имею в виду пыль. В которой лежат умирающие от голода родители. А мимо маршируют тысячи тысяч маленьких ченов.

– Сейчас я убью тебя, – буднично сказал корейский юноша в грязных трусах и деловито разулся, действуя при этом только ногами.

– За что же?

Я переместился в сторону, но вытянутая рука Чена неотвязно следовала за мной.

– За то, что ты слабый.

Белые носки Чена оказались дырявыми, оба больших пальца его ног торчали наружу, как крошечные желтые близнецы.

– Я гость твоего хозяина, не забыл? – Я продолжал передвигаться бочком, как краб, потому что мне вовсе не хотелось умирать. Ни в пыли, ни на зеленой травке.

– Ты убегал, – сказал Чен, скучно разглядывая меня своими черными глазами. – Я тебя убил. Все просто… Хэх!

Он взвился в воздух так неожиданно, что на преодоление двух метров в прыжке ему понадобилось ровно столько же времени, сколько мне – для того, чтобы вовремя отдернуть голову.

Затянутая в носок ступня Чена врезалась в толстый ствол сосны, там, где мгновением раньше маячил мой лоб. Стремительный разбег погнал его дальше. Подобно белке, которая улепетнула отсюда совсем недавно, Чен промчался наверх, а потом вдруг кувыркнулся через голову, собираясь приземлиться прямо напротив меня.

Это выглядело невероятно эффектно: человеческая фигура, парящая надо мной на фоне зелени и просвечивающей сквозь нее небесной синевы. Но не менее эффектно смотрелся в моей руке тесак, выдернутый из соснового ствола. Если не считать самого кончика, перепачканного смолой, то клинок так и сиял в столбе солнечного света, пронизывающего высокие древесные кроны чуть наискось.

Потом на тесак упала тень Чена, а следом за ней и он собственной персоной. Он приземлялся вниз ногами, как учил его мудрый наставник, имя которого звучало для меня не менее загадочно, чем подлинные названия острых корейских приправ.

Годы упорнейших тренировок ушли у Чена на отработку этого азиатского сальто-мортале, но на то оно было и «мортале», чтобы однажды завершиться смертью. И приключилась эта беда с Ченом в средней полосе России, так далеко от горы Ло-ян, усеянной большими и малыми гробницами великих героев его народа.

Когда я посмотрел на застывшего передо мной противника, мне невольно вспомнилось, как разделывали убитого белого медведя в Заполярье, куда однажды забросили меня скитания. Один молниеносный взмах ножом от паха до груди, и вспоротая шкура разваливается посередине. На то, что потом открывается взгляду под ней, трезвому лучше не смотреть. Особенно если перед тобой еще живой человек, а не уже мертвый медведь.

Я перевел взгляд на бледное лицо Чена, покрытое капельками пота. Его глаза были преисполнены глубочайшего изумления, которое оказалось сильнее боли и страха. Он словно спрашивал меня: что же ему теперь делать, как быть?

– Отправляйся туда, братец. – Я показал глазами на небо. – Там ждут тебя предки. Те, которые умирали в пыли, и те, которые проходили мимо.

Его взгляд погас. Он умер стоя, не пожелав выслушивать наставления бестолкового белого человека, не знающего, что такое Путь. Надеюсь, при этом он успел ощутить себя песчинкой в великом потоке золотого песка.

6

«Становится страшно, год от года сильней, если входит в привычку смерть старых друзей…»

Молодой парень в выпростанной белой рубахе метался по экрану телевизора, оглашая речитативом какой-то спорткомплекс, забитый вопящими подростками, а я смотрел на него, заложив руки за голову и почему-то вспоминал Чена, который никаким мне другом не был, ни старым, ни новым.

Он лежал теперь в глухом уголке парка, и усыпальницей ему послужил кусок бетонной трубы, в которой запросто уместилось его тело подростка. Как и положено при погребении мертвых воинов, вместе с ним покоилось его оружие, а кроме тесака пришлось зашвырнуть в трубу лохмотья, не так давно служившие Чену одеждой. Его последними осмысленными действиями на земле стали убийство дворняги и попытка убить человека. Не слишком богатый послужной список, чтобы похвастаться этим прожитым днем перед сонмом корейских богов.

Обнаружить труп должны были не раньше, чем он даст знать о себе характерным запахом, который лично я уже не учую. Мне оставалось провести в дубовской резиденции совсем недолго, и все же меня неприятно покоробил всезнающий взгляд, которым одарил меня Душман, с которым я столкнулся на подходе к дому.

– Избавился от провожатого? – Он понимающе ухмыльнулся в бороду.

– Кореец остался отрабатывать свои излюбленные приемы, – ответил я как можно более непринужденно.

– Смертельные? – Душман неприятно засмеялся и подмигнул мне, словно вдруг стал моим лучшим другом, а я того и не заметил.

– Для псины, которая ему подвернулась, – да, – буркнул я, проходя мимо. – Он разделывает ее. Сказал, пировать будет.

– Думаю, очень скоро собаки возьмутся за него самого! – крикнул Душман мне вслед, и мне опять показалось, что он знает что-то лишнее.

Когда я вспоминал этот разговор, на душе начинали скрести кошки, и, чтобы заглушить это неприятное чувство, я пытался сосредоточиться на музыкальном клипе.

«И хочется плакать, – кричал телевизионный парень, – даже не плакать, а выть… Ты понимаешь, что не в силах ничего изменить…»

Он надрывался так громко, что я не сразу заметил вошедшую Иришу.

– С чего это тебя на Эм-Ти-Ви потянуло? – удивилась она.

– Приобщаюсь к современной культуре. – Я зевнул. – Вот, слушаю песню молодого человека, который почему-то называет себя пингвином… Или осетром?

– «Дельфин», – легко определила Ириша, бросив искушенный взгляд на экран.

– Да, очень может быть. – Я не удержался от нового зевка, но тут же сел на кровати.

Визит мисс Дубовой не входил в мои планы. Вот-вот должна была впорхнуть освеженная купанием Натали, и что тогда мне оставалось делать? Бежать за банкой пива, без которой эти две особы не представляли себе общения?

Не замечая моего напряжения, Ириша приблизилась и невозмутимо опустилась на кровать.

– Слушай, давай пообщаемся попозже, – сказал я, поспешно отдернув ноги.

– Я просто зашла узнать, о чем вы беседовали с папой.

– С твоим папой мы беседовали исключительно о кубинском роме, – сообщил я. – На третьем или четвертом стакане тема себя исчерпала. Хотя в бутылке, кажется, еще что-то оставалось. На самом донышке. Мои пальцы проиллюстрировали сказанное.

– Он подавлен смертью Марка, – вступилась Ириша за отца. – Его нужно понять и простить.

– Бог простит, – буркнул я, выжидая, не сообщит ли Ириша о пулевых отверстиях в столовой.

Вместо этого она выразительно посмотрела на меня и осведомилась:

– Тебе нравится моя новая прическа?

Ее волосы уже не были стянуты на затылке, а свободно падали на плечи, напоминая уши сенбернара или поникшие крылья большого рыжего петуха. Ириша улыбнулась и качнула головой. Сходство с сенбернаром усилилось.

– Очень мило, – заявил я с одним прищуренным глазом, что должно было изображать живой интерес. – Заходи вечерком, мы обсудим твою новую прическу более детально. – Я многообещающе улыбнулся.

– Разве я тебе мешаю?

– Мысли. – Моя рука описала в воздухе энергичный, но неопределенный жест.

Ириша встала, полюбовалась крупным планом чьей-то поющей маслянистой физиономии с серьгой в носу и выключила телевизор. Спросила, не оборачиваясь:

– О ком же ты думаешь, интересно знать? О Натали? Об этой тощей шлюхе с непросыхающим влагалищем и клитором наголо?

Я смущенно кашлянул и полез в карман за сигаретами. Никогда не любил эти гинекологические подробности. Когда я молча выпустил первую порцию душистого дыма, Ириша уже развернулась ко мне фасадом, и было заметно, что ее так и подмывает подбочениться в лучших традициях своих скандальных товарок мощной комплекции.

– Что же ты молчишь, Игорь?

Я подумал, что если Натали сунется ко мне в этот напряженный момент, то лицо ее будет обработано чем-нибудь посущественнее пивной банки. Скорее всего видеомагнитофоном – у него были наиболее оптимальные размеры и вес.

– Ладно, раз ты не хочешь отвечать, тогда говорить буду я. – Ириша подошла к кровати и опять опустилась на нее всем весом.

На этот раз мне пришлось не просто поберечь ноги, а откатиться к стене, и я зашипел, сдувая угольки и пепел, упавшие с сигареты на мою голую грудь.

– Можешь не дожидаться свою шлюху, – продолжала между тем Ириша, и ее спина, обращенная ко мне, гудела, как набатный колокол. – Она не придет.

– Почему? – вырвалось у меня.

Ириша повернулась, чтобы наградить меня за излишнее волнение самой язвительной из всех имеющихся в ее арсенале улыбок.

– Не сможет, – сказала она насмешливо.

– Почему? – этот вопрос волновал меня больше всего, вот я и долбил его с упорством иностранца, зубрящего русский язык.

– Мертвые не приходят. Они являются.

– Что?

Ириша выхватила из моих рук сигаретную пачку, закурила и молчала, пока столбик пепла, увенчавший ее сигарету, не удлинился. Я встряхнул ее за плечо, выводя из прострации. Серый пепел упал и стал черным, рассыпавшись по подолу ее платья.

– Натали умерла, – досадливо сказала Ириша, отряхивая свой роскошный персиковый наряд. – Эх, надо было просто сдуть. – Она прищелкнула языком. – Теперь пятно получилось.

– Прискорбно, – согласился я. – Но что все-таки случилось с Натали?

– Фен. Наполненная ванна. Банальная история. Сплошной быт. Даже скучно рассказывать.

Ириша опять отвернулась, и голос ее звучал глуховато. Я не видел выражения ее глаз, но готов был поклясться, что фен в воду уронила она. И не слишком раскаивается в этом.

– Почему в доме так тихо? – удивился я, прислушавшись. – «Скорую» вызвали?

– Какая «Скорая»! – По тону Ириши было ясно, что она раздраженно поморщилась. – Сидит в ванне, вся синяя, язык до плеча вывалила.

– Погоди. – Я тронул ее за плечо. – Плакать потом будешь. Сначала…

Она повернула ко мне смеющееся лицо:

– Кто плачет? Стану я по этой прошмандовке слезы лить! Сдохла – и сдохла. Ее никто и не хватится, пока смердеть не начнет.

Примерно то же самое я недавно думал про Чена.

Но живой воды на земле не было, одна мертвая. И люди, которых Дубов задумал возложить на алтарь истории посредством очередного взрыва, наивно радовались и огорчались всяким пустякам, куда-то спешили, чего-то ждали, прихорашивались, влюблялись, маялись животами, мечтали перед сном о заветном. Спасти их должна была кассета, которая осталась у Натали. А проникнуть в ее комнату на третьем этаже я мог только в сопровождении Ириши.

– Ты помнишь, кто я такой? – осторожно спросил я у обращенной ко мне спины.

– Лживый потаскун и обманщик. – Дав мне эту нелестную характеристику, Ириша порылась в маленькой замшевой сумочке, которую зачем-то захватила с собой, и достала свои любимые ментоловые сигареты.

– Я еще и писатель. Ты могла бы отвести меня к Натали? Хочу посмотреть, как это выглядит.

– Ты навидался уже столько трупов, что кошмарами до конца жизни обеспечен, – заявила Ириша, по-прежнему сидя ко мне круто выгнутой спиной.

Я тронул эту спину пальцем и провел им по плавной ложбинке, заменяющей ей выпирающие, как у некоторых других, позвонки.

– Прошу тебя, Ириша…

– Может быть, ты фетишист? Желаешь обзавестись кое-какими интимными сувенирами на долгую память? Не советую. Твоя ненаглядная Натали была большой неряхой, чтобы ты знал.

Ирише было мало физического уничтожения ненавистной соперницы. С не меньшим злорадством она уничтожала свою бывшую родственницу, уже покойную и безответную, морально. Перетряхивала ее грязное белье в буквальном смысле этого слова.

Вспомнив прозрачные намеки Душмана насчет исчезнувшего Чена, я уже почти не сомневался, что он проследил за мной и поделился наблюдениями с хозяйской дочкой. Что за игру в кошки-мышки они со мной затеяли? И, главное, как поскорее завладеть кассетой, чтобы вырваться из этого гадюшника?

Я с большим удовольствием поработал бы неделю-другую змееловом, чем провести в родовом гнезде Дубова один лишний день. Осточертели мне все эти тайны мадридского двора хуже горькой редьки.

– Ириша, – проникновенно прошептал я. – Неужели ты не хочешь мне помочь? Разве так трудно отвести меня в комнату Натали?

Она оставалась непреклонной:

– Тебе там нечего делать.

– Есть, – жарко прошептал я ей в затылок, убрав для этого пряди распущенных волос.

– Какой же ты настырный, – вздохнула Ириша. – Ладно, расстегни мне платье на спине.

Она вела себя так, будто я домогался ее с детства и, наконец, вынудил ее уступить мне из жалости. Мою просьбу устроить небольшую экскурсию в апартаменты Натали она уже словно не слышала! Так что «молнию» я трогать не спешил, ограничивался шепотком, который затрагивал корни ее волос и заставлял уши наливаться красивым рубиновым цветом, почти таким же интенсивным, как гребешки молоденьких курочек. Такие уши лучше всего открыты для мужских уговоров.

– Ириша… Пожалуйста…

– Мы обсудим это позже. Даю слово.

Обещание дочери отставного полковника внушало мне доверия не больше, чем честное слово ее папаши, и я попытался добиться более конкретных результатов:

– Сейчас, Ириша!

– Потом, Игорь. Сначала другое…

Это «другое» вдохновляло меня не больше, чем перспектива немедленно отправиться в сауну. Жара стояла неимоверная, и, представив себе, с каким звуком будут слипаться и разлипаться наши взмокшие животы, я передернулся. Надеюсь, это было похоже на страстный трепет.

Через полчаса я с удовольствием сбежал бы не то что в сауну, но и в турецкую баню, лишь бы очутиться подальше от кровати со смятыми, влажными простынями. Ириша воспользовалась моей уступчивостью по полной программе. Койка – душ – койка.

Наконец, тяжело дыша, я упал на кровать вниз лицом и с наслаждением обнял подушку вместо разгоряченной Ириши.

Она сидела рядышком и курила. Попросить ее одеться у меня не хватило ни бестактности, ни сил.

Сомкнув на мгновение веки, я задремал, а пробудил меня болезненный укол в ягодицу. Дернувшись, я обнаружил, что прижат сверху большим сильным телом Ириши, которая удерживалась на мне еще не менее десяти секунд. Спросонок мне казалось, что на моей спине установлен концертный рояль.

– Рехнулась? – возмутился я, когда мне удалось сбросить Иришу на пол. – Что за садистские выходки?

Она упала с таким грохотом, словно прихватила с собой свое невидимое пианино. Проворно огладив свою ягодицу, я обнаружил в ней торчащее стальное жало. Это оказалась сломанная игла от шприца. Сам пустой шприц держала в руке поднявшаяся на ноги Ириша.

Я тоже начал вставать, когда вдруг обнаружил, что руки и ноги мне во время сна подменили чьими-то чужими, не желающими повиноваться новому владельцу. Язык тоже сделался непослушным, как у забулдыги-одиночки, впервые за несколько дней решившего пообщаться с живой человеческой душой.

– Что это? – с трудом спросил я, тупо глядя на иглу в своей руке. – Что за гадость ты мне впрыснула?

– Реланиум-экстра, – безмятежно сообщила Ириша. – Тройная доза. Минимум сутки крепкого сна. И никакого вреда для здоровья и мужской потенции.

Она торжествующе улыбнулась и поплыла вместе с комнатой вправо, а я с кроватью тоже плыл следом, но медленнее, отставая от Ириши все сильнее.

– Зачем… ты сделала… это?..

Собственный голос отдавался громогласным эхом в ушах, заставляя меня болезненно морщиться. Ириша что-то ответила, но я не услышал. И, протянув слабую руку вперед, не смог удержать ее, хохочущую молодую ведьму, взмывшую голышом в колышущееся повсюду марево.

Глава 8

1

На следующий день я вышел из дома сонный и разбитый, ничуть не освеженный крепким и здоровым сном, продолжавшимся 28 часов без малого. Холодные потоки воды, которые я вылил на гудящую голову, немного привели меня в чувство, но мною владела ужасная апатия, мешавшая испытывать настоящую злость к Ирише.

Я понятия не имел, зачем ей понадобилось усыплять меня, как какого-то подопытного кролика. Догадалась, что я намереваюсь смыться и решила задержать меня любыми способами? Но на кой хрен я сдался ей в виде бесчувственного бревна, сутками валяющегося на кровати? Собственно, чтобы получить ответ на этот вопрос, я и выбрался наружу. Кроме того, мне хотелось поскорее взять Иришу за руку и отправиться с ней на третий этаж, где хранилась крайне необходимая мне вещица.

Иришу и ее отца я обнаружил у входа. Они только что высадились из дымчато-черного шестисотого «Мерседеса», тут же покатившего прочь. Провожая автомобиль взглядом, я машинально запомнил его номер, понятия не имея, зачем он может мне понадобиться в будущем. Следом за «мерсом» потянулся черный джип, превосходящий размерами скромный микроавтобус. Надо полагать, он доставил сюда ту странную компанию, которая сопровождала Иришу и ее отца.

Четверо мужчин, того возраста, когда их называют молодыми уже через раз, и две женщины, которых я, будь мне годков на двадцать побольше, с легкой душой назвал бы девчатами. Мужчины носили одинаковые просторные пиджаки, и профессионально обозревали окрестности сквозь темные очки, без которых телохранители почему-то чувствуют себя так же скованно, как без пистолетов в наплечных кобурах. Женщины делали вид, что им грустно, а потому старались хихикать незаметно. Одна дама была белой, как сметана. Вторая смахивала на смуглую цыганку.

Сопровождаемые этой живописной свитой, Ириша в облегающем траурном платье и Дубов в черном костюме, элегантно притрушенном перхотью, явно явились прямиком с похорон Марка. Ириша заметила меня, но даже бровью не повела. У ее папаши дело с бровями обстояло хуже. Одному из прибывших бодигардов приходилось придерживать его за локоток. Еще бы, подумал я, такое тяжелое горе! Килограмм водки, не меньше. На моих глазах гибла русская идея. Или возрождалась?

– Писатель! – обрадовался Дубов, увидев меня на крыльце. – Иди сюда! Я тебя со своей новой службой охраны познакомлю, чтобы тебя не пристрелили ненароком… Не надо его пока убивать, ребята, ладно? – обратился он к одному из мужчин, пиджак которого был самым просторным, а каплеобразные очки – самыми непроницаемыми.

– Ладно, – легко согласился тот. – Пока не будем. – В его тоне не прозвучало даже слабого намека на юмор.

– Спасибо, – прочувственно сказал я, глядя при этом Ирише в глаза.

– Он и правда писатель? – заинтересовалась тридцатилетняя Белоснежка, а ее подруга, которую я мысленно окрестил Золушкой, стрельнула в меня кокетливыми глазами. При этом ее роскошные ресницы почему-то не слиплись от обилия туши, а губы чувственно приоткрылись. Наверное, в своей жизни она прочитала только одну книгу, и называлась она «Тысяча и одна ночь в разных позах с разными партнерами».

– Погодите, – отмахнулся от них Дубов, цепко ухватившись за мое плечо, чтобы шумно выдохнуть мне в лицо: – Завтра утром нам предстоит серьезный разговор, писатель. И если ты опять предложишь моему вниманию песнь о буревестнике, то пеняй на себя. – Он уводил меня все дальше в сторону и шипел, как пульверизатор, начиненный алкоголем. – Я тебя сюда не дочь мою трахать пригласил! У меня нет времени ждать! Телефонные трубки взрываются, стены дома пулями продырявлены, сын мертв… Тучи сгущаются, писатель!

Это было произнесено так зловеще, что мне опять невольно представился буревестник, черной молнии подобный. Чтобы не затрагивать скользкую тему, я участливо поинтересовался:

– Как прошли похороны Марка?

– О, на высшем уровне!.. – оживился Дубов. Он принялся с пылом рассказывать о настоящем почетном карауле у гроба, о пышном отпевании, о море живых цветов и венков, а также о малом симфоническом оркестре, закупленном в полном составе, хотя и без одной занемогшей валторны.

Я слушал его краем уха, кивал, а сам смотрел по сторонам, дивясь тому, что не вижу перед собой ни одной примелькавшейся оливковой рубахи, зато вокруг наблюдается изрядное количество внушительных ребяток, рассредоточившихся по всей территории. Три иномарки, замершие в отдалении, подсказывали мне, что вооруженных людей вокруг Дубова собралось столько, что он может по пьяни объявить войну какому-нибудь Лихтенштейну.

Кажется, пока я спал, опереточная обстановка в доме сменилась совсем иной, предгрозовой. Дубов таки готовился накликать бурю. И меня осенила внезапная догадка.

– Бог с ней, с валторной! – сказал я успокаивающим тоном. – Она, как говорится, не первая скрипка в оркестре. Вы лучше вот что мне скажите, Владимир Феликсович… Насчет неизлечимого рака вы ведь мне солгали?

– Я никогда не лгу! – соврал он, не сморгнув и глазом.

– Тогда преувеличили, – не стал настаивать я на прежней формулировке. – Просто раздули из какого-нибудь плохонького гастрита целую злокачественную опухоль. Было дело?

Он долго пялился на меня с подозрительностью милиционера, знатно отметившего свой профессиональный праздник, прежде чем поинтересовался:

– Откуда тебе это известно?

На нас были устремлены сразу четыре пары черных очков и три пары еще более проницательных женских глаз, поэтому я перешел на драматический полушепот:

– Интуиция, Владимир Феликсович. Смертельно больные люди так себя не ведут.

– Как так? – Он прищурился.

Неужели думал, что я брякну что-нибудь осуждающее по поводу его непрекращающегося пьяного свинства? Тонко улыбнувшись, я сказал:

– Вы энергичны, полны планов. Ни уныния на лице, ни сгорбленной спины. Такому только жить и жить.

– Жить и жить! – подхватил Дубов с упоением. Мое утверждение понравилось ему настолько, что он решил немножко со мной пооткровенничать: – Теперь можно сказать тебе правду, писатель. Рак я действительно придумал. – Он подмигнул мне зачем-то сразу обоими глазами.

– А я понадобился вам в качестве подсадной утки, так? – кисло улыбнулся я.

– Подсадная утка? – Дубов засмеялся. – Что-то в этом роде, писатель. Твое присутствие помогло мне разворошить муравейник и выявить врагов. Они себя выдали, когда решили, что им надо спешить. Так что со своей задачей ты справился, вполне. Я знаю всех этих мерзавцев пофамильно. Маски сброшены! – Дубов хлопнул меня по плечу и от этого порывистого движения едва устоял на ногах, что не помешало ему строго предупредить: – Но наш договор насчет книги остается в силе, писатель. Десять тысяч я тебе, конечно не заплачу, но на штуку можешь рассчитывать твердо, это я тебе обещаю. Слово офицера!

Заключительную фразу он произнес уже держась за меня, как за вовремя подвернувшийся фонарный столб. Заметив непорядок, две пиджачные пары стремительно приблизились к боссу и обступили его, готовясь поддержать нетвердо стоящее на ногах тело.

– Где мои красотулечки? – внезапно всполошился Дубов, вертя головой по сторонам. Он успокоился, как только обе незнакомки помахали ему руками, и признался мне с хмельной бравадой: – Это балерины, писатель, самые настоящие. Сисечки как у четырнадцатилетних. Та-та-ти-та-та… – После короткой музыкальной паузы Дубов прерывисто вздохнул: – Они бегали на цыпочках вокруг гроба Марка и усыпали его розами… Я свинья, конечно. Не надо было привозить их сюда…

– Пойдем, папа, – строго сказала приблизившаяся Ириша. – Тебе нужно отдохнуть.

– Да! – Он энергично кивнул. – Я непременно должен немного поспать, забыться… А вечером помянем Марка, писатель. – Он без всякой на то нужды погрозил мне пальцем. – По-настоящему помянем, по-русски! Все эти официальные фуршеты не по мне.

– Тебе и фуршета вполне хватило, папа. – Ириша досадливо закусила губу.

– Не твое дело! – крикнул он через плечо, вежливо сопровождаемый охранниками вверх по ступеням. – Я сказал, что будут поминки, значит, будут поминки!

– Лично я там присутствовать не собираюсь! – крикнула Ириша, топнув ногой.

– Без тебя обойдусь. Со мной вот писатель посидит, козочки эти балетные… Деву-у-ли! Прошу следовать за мной. На цыпочках, на цыпочках, милые! Хо-хо-хо!..

Когда мы с Иришей остались на солнцепеке одни, я взял ее за запястье, чтобы не дать поспешно уйти, и спросил:

– Что за странная идея насчет укола?

– Отпусти меня. – Она смотрела не на меня, а на мою тень у себя под ногами. Так было проще. Тень не обладала глазами.

– Зачем ты это сделала, Ириша? – настаивал я.

– Чтобы ты не рвался в комнату Натали, – буркнула она сердито.

– Но я по-прежнему туда стремлюсь. Всей душой.

– И совершенно напрасно. Нет там кассеты. Ты ведь ее ищешь?

– Так ты знала? – опешил я.

– Тоже мне, военная тайна! – Она фыркнула.

– Но…

– Все! Сейчас я не могу сказать тебе больше, чем уже сказала. Поговорим ночью. Я приду к тебе, жди.

С этими словами она ловко вырвала руку и быстро пошла к двери, не оглянувшись на меня ни разу. Почему-то я поверил, что на этот раз она меня не обманывает. Но вместе с тем во мне росла уверенность, что ночью я ее в своей комнате не увижу. Пытаясь как-то увязать две эти противоречивые мысли, я еще долго стоял на месте.

2

В импровизированном очаге пылало пламя, которое выглядело значительно бледнее, чем совершенно фантастический закат, расцветивший небо и далекие облака. Никакой «Кодак» не смог бы передать разнообразие красок и оттенков, щедро выплеснутых природой на гигантский холст, раскинувшийся от горизонта до горизонта, насколько хватал глаз. Когда я смотрел на это удивительное небо, у меня захватывало дух от восторга. А когда я пытался вообразить, сколько закатов отпылало над землей до моего рождения и сколько их еще будет после моего исчезновения, я чувствовал себя маленьким мальчиком, пытающимся разгадать смысл вечности и бесконечности. Взрослому человеку лучше не задаваться этими вопросами слишком серьезно, иначе можно запросто сойти с ума. От созерцания одного-единственного величавого заката и сознания своей ничтожности в сравнении с ним.

Всякий раз, переводя взгляд с небес на публику, собравшуюся передо мной, я все сильнее и сильнее подозревал, что мир и населяющих его людей придумали два совершенно незнакомых друг с другом создателя.

Две подвыпившие балетные дивы плюс не до конца протрезвевший, но еще не набравшийся под завязку Дубов со вставшей дыбом седой шевелюрой – этого зрелища было вполне достаточно, чтобы вообще удариться в атеизм и заинтересоваться теорией происхождения человека от обезьяны. Хорошо еще, если не от самой безмозглой мартышки или какого-нибудь бабуина.

Та особа, которую я окрестил Белоснежкой, умудрялась сидеть на шатком пластмассовом стуле с таким развязным видом, словно находилась на приеме у дружка-гинеколога. Зато ее смуглая товарка под кодовым псевдонимом Золушка плотно сжимала коленки, установив ступни в столь замысловатой балетной позиции, что они казались безнадежно вывихнутыми. Устроившийся между ними Дубов с перепачканной сажей физиономией воинственно орудовал самой настоящей фехтовальной шпагой, на гибкий клинок которой был насажен кусок полусырого кровоточащего мяса. Такими же своеобразными вертелами были вооружены все четыре участника пирушки, включая меня. По странной прихоти хозяина дома сама пирушка называлась поминками, а шпаги заменяли нам шампуры.

Дубов как раз рассказывал про какое-то юношеское спортивное общество, спонсором которого он являлся, но внятно говорить ему мешал непрожеванный кусок горячей свинины, поэтому я его почти не слушал. Я просто ждал ночи. Очень хотелось верить, что Ириша что-то сумеет мне объяснить, а я сумею ее понять. Я еще надеялся убедить ее вернуть мне кассету. Других причин торчать в этом зверинце у меня не имелось.

Пикник был устроен на порядком вытоптанном газоне, куда дубовские холуи снесли камни для очага, дрова, стулья, столики, посуду, ящики с бутылками, сумки с разнообразной снедью. Кое-как проспавшийся Дубов добрался сюда самостоятельно, но ближе к ночи его телохранителям должна была найтись непыльная работенка по транспортировке босса в обратном направлении. Жаль, что не вперед ногами, очень жаль.

Двое прохаживались неподалеку с портативными рациями в руках и раздували ноздри каждый раз, когда ветерок гнал дым и запахи застолья в их сторону. Остальных охранников я не видел, но не сомневался, что они исправно несут службу на подходах к дому. Я заранее их не любил – всех скопом и каждого по отдельности. Их присутствие здорово осложняло мой побег.

Я уже твердо решил уйти на рассвете, с кассетой или без. В худшем случае я мог сделать анонимное сообщение в соответствующие службы, и уповать на то, что после этого к Дубову и его воинству присмотрятся повнимательнее. Что потом? Потом мне останется только ежедневно включать программы новостей и с замиранием сердца ждать, не покажут ли в них репортаж с места новой трагедии. Сколько могло продлиться это тягостное ожидание? Да, может быть, всю оставшуюся жизнь.

Занятый своими мрачными мыслями, я вздрогнул, когда услышал громкий дубовский призыв, завершивший какой-то его очередной тост:

– …Помянем же, помянем стоя! И помолчим минуту, друзья…

Я медленно встал вместе со всеми и влил в себя полный стакан водки, мысленно обратившись к тем несчастным, которые не добрались из одного конца подземного перехода в другой. Не ощущая вкуса спиртного, я извинился перед ними за то, что вынужден пить с виновником их гибели, и пообещал, что сделаю все возможное, чтобы хотя бы одним взрывом на планете прозвучало меньше. Хмель ударил мне в голову, ярость вспенила кровь. Если бы меня никто не ждал и не любил в этом мире, то после моей безмолвной клятвы Дубову осталось бы развлекать дамочек не дольше, чем требовалось мне для того, чтобы дотянуться шпагой до его горла.

Один из охранников, как бы уловив исходящую от меня волну ненависти, застыл на месте и устремил на меня пристальный взгляд. Глаза у него выражали эмоций не больше, чем снятые по случаю темноты солнцезащитные очки. Но эмоций и не требовалось ему для того, чтобы открыть огонь на поражение в любого, кто посягнет на жизнь человека, который платит ему деньги. Возможно, я даже не успел бы проткнуть Дубова насквозь.

Я сел и прислушался к бесконечной болтовне тамады поминальной вечеринки. Дирижируя шпагой с наколотым на острие огрызком мяса, он обучал благодарных слушательниц основным принципам культурного пития:

– Главное, не менять напитки. Виски так виски. Текила так текила. А если уж принял водочки, то на нее и налегай, на родимую.

Продемонстрировав, как это делается, Дубов, морщась, признался, что вообще-то он предпочитает легкие сухие вина. Глаза у него при этом были мутными, словно подернулись маслянистой сивушной пленкой.

Незаметно темнело. Балерины веселились, роняя мясо на рубиновые угли и разбрызгивая жир во все стороны.

Прикидывая, кто из этих двух раньше зацепит Дубова своей шпагой, я не заметил, как в скорбящий коллектив влился Душман, материализовавшийся из ниоткуда. Он охотно выпил штрафную, как следует закусил, а потом уселся по-турецки в такой близости от меня, как будто рассчитывал, что мне захочется ласково погладить его по лысому черепу, лоснящемуся в свете костерка. Почему-то от него явственно тянуло бензином. С машиной он возился в потемках, что ли? Небо над моей головой было еще не черным, но уже и не фиолетовым. Пожалуй, пора отправляться восвояси, решил я. Дубову уже не было до меня никакого дела. Он уделял внимание исключительно посетившим его музам, чуть ли не разрываясь между ними на части. Я угрюмо наблюдал за его ужимками, готовясь встать, когда услышал рядом тихий голос Душмана:

– Слушай меня внимательно, писатель, и сиди, как сидел, не дергайся… Я знаю, что ты украл у хозяина видеокассету, и ты это тоже знаешь. Один Дубов находится в святом неведении, но открывать ему глаза я не собираюсь. Мне нужна эта кассета, и ты мне ее отдашь. Ты все понял?

Я посмотрел на обращенную ко мне лысину, которая прямо-таки напрашивалась на смачный плевок, и ответил:

– Ничего я не понял. Растолкуй, пожалуйста, поподробнее.

За тот короткий отрезок времени, пока Душман задумчиво набивал рот пучками зелени и лука, я успел сопоставить кое-какие факты, и кое-какие события последних дней мне стали понятнее. Итак, когда Ириша впервые явилась в мою комнату с незабываемой пивной банкой в руке, она действовала с ведома Душмана, если не по его наущению. Вчера Душман намекал мне, что ему известна печальная судьба Чена, а Ириша оказалась прекрасно осведомленной о моем свидании с Натали. До того момента эти двое явно действовали заодно. Но теперь кассета находилась у Ириши, а Душман запоздало искал ее у меня. Это означало, что отныне каждый из них вел свою собственную игру. И Душман первый решил приоткрыть свои карты:

– Ты парень ушлый, писатель, так что ничего разжевывать я тебе не стану… – При этом он беспрестанно хрустел зеленью, занимаясь этим с азартом козла, безнаказанно забравшегося в огород. – Короче, есть люди кавказской национальности, которые готовы выкупить украденную тобой вещицу за сто тысяч баксов. Ты знаешь, о ком и о чем я говорю. Я дам тебе десять процентов от этой суммы. Сейчас ты встанешь, сходишь за кассетой и принесешь ее мне.

– Марка ты убил? – поинтересовался я, наблюдая, как Дубов поочередно щекочет взвизгивающих балерин.

– Ну, я… Ты идешь или нет?

– А Ириша прикончила Натали, так?

– Так, так, – занервничал Душман и поднял на меня черные глаза с мерцающими в них красными огоньками. – Какая тебе разница? Получишь свои бабки и свободен. Я даже помогу тебе удрать отсюда. Мы сделаем это вместе. Прямо сейчас. Так что хватит болтать! Неси кассету, писатель!

– Не-а. – Я закурил и с удовольствием выпустил дым в напрягшееся лицо Душмана.

– Ладно. – Он опять повернулся ко мне сияющим черепом. – Тогда материальное поощрение отменяется. Ты сделаешь это даром, ради своей дочери.

– Ты опоздал, абрек, – насмешливо сказал я. – Она в надежном месте.

Душман выцедил стакан вина, утер бороду и невозмутимо заявил:

– Чеченцы в курсе моей сделки с тобой. Или через пятнадцать минут я сообщаю им, что товар у меня, или зачитываю им одно любопытное письмецо, которое ты утерял. Со своими комментариями. – Он как бы от нечего делать достал из кармана телефонную трубку, повертел ее в руках и спрятал обратно. Весь похолодев, несмотря на волны жара, исходящие от очага, я сунул руку в задний карман джинсов, ничего там не обнаружил и внезапно вспомнил подозрительное прикосновение, которым наградил меня Душман вчера утром. Сглотнув слюну, чтобы смочить пересохшее горло, я как можно более спокойно произнес:

– Не вычислите вы нужную станцию, не надейтесь.

– Зачем вычислять? Я и так знаю. Львовская. Поезд Курганск – Москва, вагон номер девять. Мне Ириша сказала, зазноба твоя. – Душман засмеялся, но тихонько, чтобы не привлечь внимание хозяина, которого он предавал, сидя чуть ли не у его ног.

– Ириша не могла знать этих подробностей, – ошеломленно пробормотал я, уже понимая, что потерпел самое сокрушительное в своей жизни поражение.

Звезды, высыпавшие на небе, наблюдали за мной с отстраненным интересом, а я сидел, понурясь, и слушал наглый голос Душмана, отдающийся в висках, как самая сильная головная боль:

– Ей дочурка твоя на прощание шепнула, что и как. Боялась, что десятого сентября любимый папочка что-нибудь напутает и встреча не состоится. Вот и попросила добрую тетеньку напомнить папе, что и как. – Душман торжествующе захихикал. – Ах, какая любящая девочка, какая заботливая! Ты ведь не простишь себе, если с ней случится что-нибудь плохое, да, писатель? – Он опять повернулся ко мне, и искры, пляшущие в его торжествующих глазах, показались мне частицей адского пламени. – Иди за кассетой, – сказал он, насладившись моим бледным видом. – У тебя осталось одиннадцать минут.

– Сука Ириша, – процедил я в бессильном гневе, – ох и сука!

Душман протестующе покачал головой:

– Это ты зря, писатель. Она не хотела тебя продавать, отмалчивалась до последнего. Но я ведь на корт пригласил ее не в теннис играть и не раком пялиться, как некоторые. – Он насмешливо хрюкнул. – Так что выхода у тебя нет, писатель. Чеченцев после взрыва по всей Москве щемят, они за доказательство своей невиновности на все готовы. А ты своих предупредить не успеешь, тебя отсюда охранники не выпустят… Подумай, каково это, когда твои жена и дочь заложницами окажутся. Прелестная маленькая девочка и любимая жена среди разного сброда в каком-нибудь вонючем подвале… Ну? Идешь за кассетой? У тебя еще десять минут.

Я тупо смотрел, как Дубов усадил на колени хмельную Белоснежку и скармливает ей кусочки мяса. Она сотрясалась от смеха, как несвежая белорыбица, а ее подруга что-то цедила из стакана с таким мрачным видом, словно вот-вот собиралась отхватить кусок стекла и перемолоть его своими зубами.

– Я сдам тебя твоему боссу, Душман, – выдавил я из себя. – Вот прямо сейчас и сдам.

– Не сдашь. Если он узнает про пропажу кассеты, тебе не жить. Просто ты окажешься между двух огней, вот и все.

Душман был прав. Мне оставалось только принять его условия. Но как можно отдать вещь, которой у тебя нет? Вся надежда оставалась на Иришу, на то, что мне удастся смягчить ее сердце.

– Давай перенесем разговор на завтра, – предложил я, удивляясь тому, как хрипло звучит мой голос.

– Никаких завтра. Сейчас. Ровно через… – Душман бросил взгляд на часы, – …через восемь минут. И учти, писатель: ты еще должен успеть сходить в свою комнату и вернуться обратно.

Я искал выход, а мозг отсчитывал секунды, которых у меня оставалось все меньше и меньше. На второй минуте мои глаза остановились на телефоне, который Душман продолжал держать в руке, поигрывая музыкальной кнопочкой включения. Крошечный экранчик загорался зеленым и гас снова. Ему не терпелось высветить цифры номера неведомого мне абонента, дожидающегося звонка Душмана.

Он и Ириша пока оставались единственными носителями информации, смертельно опасной для моей семьи. Помимо меня, только они знали название нужной станции и номер поезда, возле девятого вагона которого меня будут ждать Вера со Светочкой. Их тоже будут ждать.


А виной тому – Ириша и Душман.

Заглянуть в глаза Ирише у меня пока что не было возможности. До Душмана было рукой подать – он по-прежнему сидел рядом и выжидающе поглядывал на меня, показывая растопыренную пятерню: пять минут, писатель, у тебя еще пять минут.

3

– Мерзавец! Подонок!

Моя шпага с присвистом взмыла вверх, чтобы обрушиться на телефонную трубку, лежащую на ладони Душмана. Пластмассовый корпус лопнул с сочным хрустом раздавленной улитки. Пока он тупо смотрел на обломки и кровь, выступившую из разреза на коже, я пнул его ногой и потребовал:

– Вставай, вонючий хорек! Сейчас ты ответишь за свои слова!

Дубов, едва не уронив на траву свою млеющую Белоснежку, возмутился:

– В чем дело, писатель? Нажрался, что ли? Буйствуешь во хмелю?

Я действительно пошатывался, но в меру, чуть-чуть. Главное, не перегнуть палку. Все должно выглядеть естественно.

– Пусть этот хорек повторит, как он назвал вашу дочь! – воскликнул я, делая вид, что язык у меня слегка заплетается.

– Как я ее назвал? – Душман все еще изумлялся, не понимая, что за представление я здесь затеял.

Никто из присутствующих этого не понимал. Дубов таки сбросил с колен балерину, и она сидела на траве, раскинув ноги, как всеми забытая кукла. Вторая служительница Терпсихоры опасно накренилась вместе со своим легким стульчиком назад. Оба охранника, которые прогуливались вокруг нашей пирушки, давно успели извлечь из-под мышек свои стволы и теперь приближались ко мне с двух сторон, вкрадчивые, как коты, одновременно нацеленные на одну и ту же добычу.

– Как ты ее назвал? – зловеще переспросил я Душмана. – Ты предлагаешь мне повторить твои грязные слова? Нет! – Я покачал головой. – Я и сам не повторю эти оскорбления, и другим не позволю! Бери шпагу, ублюдок. Я вызываю тебя на поединок!

– Владимир Феликсович! – Душман повернулся к своему хозяину, прося взглядом защиты. – Этот идиот все врет, я…

Вжик! Клинок рассек ночной воздух и плашмя прошелся по физиономии моего врага, там, где его борода соединялась с усами. Я увидел только один зуб, выплюнутый Душманом, но, думаю, их было гораздо больше.

– Фладимиф Феликфофиф!..

Удар по губам подпортил Душману не только настроение, но и дикцию, и это было очень кстати, потому что я не собирался давать ему возможность попусту болтать языком. Он уже сказал все, что хотел. Вполне достаточно, чтобы молчать всю оставшуюся жизнь, которой я отмерил ему самую малость.

– Что он говорил про Иришу? – Дубов встал, и это получилось бы у него очень величественно, если бы он не пошатнулся.

Ощущая на затылке дыхание приблизившегося охранника, я зло выкрикнул:

– Ваш верный холуй грязно, клеветнически оскорбил ее! Я этого не потерплю! Я заставлю его проглотить эти грязные оскорбления!

Мой театральный монолог завершил не менее театральный взмах шпагой. После моего повторного хлесткого жеста Душман уже не пытался оправдываться, а только зажимал рот ладонью, но кровь все равно свободно просачивалась сквозь пальцы.

– Взять его! – заревел Дубов.

Его указующий перст устремился не на меня, отважного рыцаря, вступившегося за его обожаемую дочь, а на негодяя, запятнавшего ее честь.

– Нет! – Я заслонил Душмана от охранника и упрямо сказал: – Пусть возьмет шпагу, трусливый ублюдок! Я хочу проучить его собственноручно. Он это оскорбление сейчас кровью смоет!.. Защищайся, подонок!

Тут меня как бы повело в сторону, а я как бы с трудом удержал равновесие. Наполненный вином стакан, который я держал в левой руке, придавал моему поведению требуемую достоверность. Особенно когда одну треть я залпом выпил, а две остальных щедро плеснул в растерянную физиономию противника.

– Дуэль, дуэль! – воодушевилась сидящая на траве балерина, хлопая в ладоши, перепачканные кетчупом. – Пусть дерутся! Настоящие мужчины непременно должны драться!

Она на радостях сделала чуть ли не шпагат, но на нее никто не обратил внимания. Все взгляды были устремлены на Дубова, ожидая его справедливого решения. Чтобы поскорее склонить его нетрезвые колебания в свою сторону, я запальчиво выкрикнул, постаравшись, чтобы мой голос зазвенел должным образом:

– Пусть я и не полковник, как некоторые, но я лейтенант запаса, и моя честь задета! Честь русского офицера! Владимир Феликсович, уж кто-кто, а вы должны меня понять!

– Честь, да. – Он сурово кивнул и распорядился: – Освободите место! А ты, Душман, бери в руки шпагу. Дырку тебе потом заштопают, зато язык больше распускать не будешь.

Сплюнув на бороду вино вперемешку с кровью, мой противник взял торжественно протянутую балериной шпагу, попробовал ее на изгиб и неожиданно пронзил ею воздух перед собой. Это получилось у него достаточно впечатляюще: правая нога стремительно согнута в колене, свободная рука выброшена вверх, острие клинка жалом подрагивает в каких-нибудь двадцати сантиметрах от моей груди. Похоже, у Душмана имелся кое-какой опыт в этом деле. Мне же приходилось фехтовать лишь в раннем детстве, когда оружием нашей дворовой компании служили рейки из столярной мастерской.

Это просто игра, Игорь, сказал я себе. Вся разница состоит в том, что теперь ты не имеешь права потерпеть поражение. Смелей, Игорь! Не напрягайся, действуй свободно и раскованно. Ты не жук, которого можно проткнуть булавкой.

– Пусть начинают по моему сигналу! – визгливо потребовала смуглянка, окрещенная мной Золушкой. Она еще надеялась стать любимой женой Дубова на эту ночь и не желала терять инициативу.

Не обращая на нее ни малейшего внимания, Душман развернулся ко мне правым боком, выставив перед собой шпагу, которая показалась мне гораздо более длинной, чем когда на нее накалывали куски мяса. В такой позиции его фигура сделалась почти неуязвимой. Черный, как окружающая нас ночь, он двинулся вперед мелкими шажками.

Тот перезвон шпаг, о котором я столько читал в мушкетерских романах, у нас не получился. Клинки скрещивались с неприятным металлическим лязгом и омерзительно скрежетали, сцепляясь друг с другом. Чашка эфеса откликалась на попадания по ней глухим кастрюльным звуком: чок… чок… чок… Если бы не она, я остался бы без пальцев уже на первой минуте поединка.

Не произнося ни слова, Душман вынуждал меня отступать, загоняя в кусты, где я уже не сумел бы сохранять безопасную дистанцию. Он почти не делал выпадов, словно намеревался пронзить меня с первого раза и не желал попусту тратить силы.

Чем дальше мы отдалялись от огня, тем хуже я различал его темную тень, норовящую слиться с окружающими деревьями. Звезды исчезали за ней и появлялись снова, а слабо мерцающий клинок всякий раз выныривал из мрака неожиданно.

– Что ты все пятишься, писатель? – проявил неудовольствие Дубов, которого я не замечал, как не замечал ничего вокруг, кроме постоянно угрожающей мне шпаги.

– Бородатый его сейчас убьет! – причитала одна из его балерин. – Вот прямо убьет сейчас, и все! Ой, мамочки!.. – Невозможно было понять, от страха она голосит или от восторга.

– Не убью, – успокоил зрителей Душман. Он по-прежнему изъяснялся невнятно, но теперь это не казалось мне забавным. – Писатель еще поживет на этом свете.

«Пишатель», то есть я, догадывался, почему его существование на этом «швете» продляется. И это его, то есть меня, абсолютно не устраивало. Валяться, раненному и беспомощному, пока какие-то подонки будут измываться над моей женой и дочерью? Ни за что!

Я ринулся на противника с такой яростью, что теперь отступать пришлось ему. Удар наотмашь, выпад, еще удар, еще! Меня остановило внезапное осознание того факта, что клинок, которым я размахиваю, вдруг сделался наполовину короче, чем в начале поединка. И когда я бросил взгляд на жалкий обломок, оставшийся у меня в руке, Душман преспокойно шагнул вперед, вонзил шпагу в мое правое плечо и вытащил ее с тем же невозмутимым видом. Мне показалось, что кость отозвалась на прикосновение холодной стали скрипом, а боль была подобна вспышке, начавшейся с точки, которая тут же заполнила меня целиком. Перебросив обломок шпаги из раненой руки в невредимую, я начал падать лицом вниз, навстречу черной фигуре Душмана. Кажется, зрители одновременно вскрикнули, когда я оттолкнулся от земли обеими ногами, подобно пловцу, готовящемуся нырнуть в воду.

Огрызок шпаги, который я сжимал в своей вытянутой руке, не уперся в одно из ребер Душмана, как я боялся все те доли секунды, пока летел на него вместе со своей болью. Клинок вошел в его грудь беспрепятственно, и лишь толчок эфеса подсказал мне, что я проткнул человеческую плоть.

Потом я упал на опрокинувшегося навзничь Душмана, а когда выдернул обломок шпаги и склонился над ним, его глаза были мокрыми от слез.

– Ай! – коротко взвизгивал за моей спиной женский голос. – Ай!

– Оставь его, писатель! – Это потребовал Дубов, но приближаться ко мне не спешил. Никто не спешил этого делать.

– Письмо! – тихо потребовал я, занося обломок окровавленной стали.

– Я его сжег! Сжег! – Душман выкрикивал это, как спасительное заклинание.

– Молодец, – сказал я и дважды ударил его в горло, заросшее жесткими черными волосами.

Перед смертью он попытался протестующе качнуть головой: не надо. Но клинок, пригвоздивший его к земле, не позволил ему даже такую малость.

Когда я выпрямился и, пошатываясь, побрел прочь, те, кто остался за моей спиной, переговаривались исключительно шепотом.

Глава 9

1

Попойка на лужайке перед домом заглохла как-то сама собой, пока один из дубовских охранников деловито обрабатывал мою рану и перебинтовывал ее с таким видом, словно возился не с плечом живого человека, а с забарахлившим двигателем автомобиля. Чужого автомобиля и совершенно бесплатно. Поэтому при каждом прикосновении его пальцев мне представлялись пассатижи.

– Не туго? – осведомился он, закончив перевязку.

– По-моему, туговато, – поморщился я, пошевелив рукой.

– Терпи. – Он пожал плечами. – Перевязывать заново не собираюсь.

– До свадьбы заживет? – спросил я, когда братишка милосердия собрался уходить.

– Да хоть прямо сейчас женись, – усмехнулся он. – Кость не задета, а мягкие ткани можно протыкать хоть каждый день. Без особого вреда для здоровья.

– Спасибо на добром слове.

Оставшись один, я выключил свет и прошелся по комнате, пробуя пострадавшую руку на гибкость и прочность. В принципе моя правая конечность вполне годилась для несложных автоматических движений. Я наспех прикинул свои дальнейшие действия в сложившейся ситуации.

Отчего-то мне казалось, что Ириша не навестит меня нынешней ночью. Цитата из устного творчества покойного Душмана гласила: «Я ведь на корт ее пригласил не в теннис играть и не раком пялиться…» Когда он произносил эти слова, тон его был язвительным, а запах бензина, исходивший от него, – едким. И еще он обмолвился, что Ириша отмалчивалась до последнего. Чем больше я думал об этом, тем сильнее подозревал, что Ириша так и осталась отмалчиваться на корте, где у нее состоялось свидание с Душманом, надо полагать, последнее и не самое радостное в ее жизни.

Единственное, что плохо вписывалось в эту версию: злополучная видеокассета. Если Ириша подверглась допросу с пристрастием, то как ей удалось умолчать о том, что искомая вещь находится у нее? Ответ напрашивался невеселый: девушка умерла до того, как успела рассказать все. Душман или перестарался с пытками, или прикончил ее раньше времени, торопясь скрыться с места убийства.

Он ведь не зря предлагал мне бежать вместе. Расправился с бывшей подельницей и, разумеется, не хотел дожидаться, пока об этом узнает ее отец. Дубов не слишком убивался по поводу гибели сына-педераста, но дочь он обожал, и в случае ее смерти его гнев должен быть страшен. Причем главным кандидатом в подозреваемые снова оказывался я, поскольку наши тесные отношения с Иришей не являлись секретом для Дубова.

Вот и выходило, что еще до рассвета я должен испариться из родового поместья Дубовых, если не хотел остаться здесь навсегда – в качестве призрака, пугающего по ночам новых постояльцев, волей или неволей очутившихся на моем месте. Это занятие было не по мне, и я твердо полагал, что умирать мне рановато.

Бежать мне предстояло через темный парк, который вряд ли патрулировался по ночам. Я хотел обязательно завернуть на корт, чтобы поискать там следы, подтверждающие мои мрачные предположения. Такую крупную девушку, как Ириша, спрятать не так-то просто. Учитывая, что Душман очень спешил, он не стал бы церемониться с ее телом. Он и с живой Иришей не церемонился. Когда я подумал об этом, я пожалел, что не пригвоздил его к земле еще пару раз. И это несмотря на то что после всего случившегося я должен был испытывать к Ирише не жалость, а совершенно противоположные чувства. Она завладела кассетой, за которой я охотился, она на сутки вывела меня из строя коварным уколом, она сообщила Душману, где искать мою семью. Но все равно ненавидеть ее у меня не получалось, а может быть, я не слишком старался.

Усевшись у открытого окна, я долго наблюдал за территорией возле дома, отделенной от сплошной темноты стараниями прожекторов и светом, падающим из верхних окон. Охранники расположились в одном из автомобилей, стоящих неподалеку от входа. Время от времени там перемигивались сигаретные огоньки. Часы показывали половину второго, когда я убедился, что обнаруженный мною пост – единственный.

Я достал из ящика стола металлическую скрепку, выгнул ее на манер большой дамской шпильки и для надежности насадил на нее обычный резиновый ластик, обнаруженный среди прочей канцелярской ерунды. Держась за резинку, сдвинутую на середину проволочной загогулины, я сунул оба ее конца в отверстие электрической розетки. Голубые искры оповестили меня своим радостным потрескиванием о том, что короткое замыкание совершилось. Да будет тьма!

Я парашютистом вывалился в открытое окно и, стараясь не обращать внимания на ноющую руку, поспешил на четвереньках за ближайшую елочку на газоне. Наверху раздавались встревоженные голоса, из патрульной машины выбрались две мужские фигуры и, доставая на ходу пистолеты, направились к входу в здание. Суета продолжалась недолго, но этого времени мне вполне хватило на несколько перебежек вдоль стены, и, когда охранники двинулись обратно, я уже перемахнул через стриженые кусты, за которыми чувствовал себя в полной безопасности.

Приглушенно хлопнули закрывшиеся дверцы автомобиля. Ощупав повязку на плече, изрядно пропитавшуюся кровью, я бесшумно двинулся дальше. В темноте заливались на все голоса сверчки, им надрывно вторил сводный лягушачий хор, комарье приветствовало мое появление беспрестанным зудением то над одним ухом, то над другим. Пресловутая ночная жизнь кипела вовсю.

Дальние деревья казались на фоне более светлого неба плоскими черными декорациями, зато ближние, громоздясь вокруг бесформенными пятнами, считали своим долгом совать мне ветки в лицо, чем неожиданнее, тем лучше. Если бы не лунный свет, мне очень скоро пришлось бы продолжать путешествие вслепую, потому что острых сучков в парке насчитывалось невероятное множество, а глаз у меня было только два.

Дважды из-под самых моих ног вырывались какие-то зверьки, словно специально дожидаясь того момента, когда я окажусь совсем рядом, чтобы посильнее меня ошарашить. Один раз высветила на меня свои глазищи одичавшая кошка, хрипло взвывшая, прежде чем уступить мне дорогу. Больше никакие неожиданности меня в ночном парке не подстерегали. До того самого момента, когда ноги вынесли меня на пустынный теннисный корт.

Перейдя на шаг, я проник в калитку и, осторожно наступая на свою тень, направился к дощатому щиту, который казался самым надежным убежищем на этом открытом пространстве. Мои ноздри невольно сузились, ощутив пары бензина, и я почти не удивился, когда обнаружил на пути пустую канистру, валявшуюся на асфальте. И это был не единственный запах, витавший в свежем ночном воздухе, резко выделяясь в нем. Чем ближе я подходил к щиту, тем отчетливее становился запах горелого мяса, к которому примешивалось сразу несколько других тошнотворных оттенков. Словно в моем направлении тянуло ветерком от сожженного мусорного бака. Я заглянул за щит и замер, давая глазам привыкнуть к сгустившейся здесь темноте. Они-то привыкли. Но лучше бы им не видеть того зрелища, которое их ожидало.

– Ириша?

Не дождавшись ответа, я щелкнул зажигалкой и держал ее в вытянутой руке, пока она не раскалилась. Да, это действительно была Ириша, но только наполовину. Вся нижняя часть ее тела, от ступней почти до груди, не могла принадлежать живому человеку. Это были просто обугленные останки в лохмотьях. Самое ужасное заключалось в том, что все находящееся выше сплошного ожога, до сих пор пыталось бороться за жизнь.

Скотч мне пришлось рвать зубами – и на Иришиных запястьях, и на ее лице. Я старался при этом не морщиться, но первое, что она спросила, когда получила возможность свободно дышать и говорить, прозвучало совершенно обескураживающе:

– Противно, да?

– Что ты, глупенькая! – поспешно сказал я, продолжая сидеть на коленях. – Ни о чем не беспокойся. Сейчас я отнесу тебя домой, и врачи быстро приведут тебя в порядок.

– Не трогай меня, Игорь… Даже не прикасайся… Никакие врачи мне уже не помогут. Оставь меня в покое…

– Что за ерунду ты говоришь! – фальшиво возмутился я, предприняв еще одну попытку завести руку под голову Ириши.

– Прекрати! – сердито крикнула она. – Мне не нужны никакие врачи! Я… я не собираюсь жить уродиной, неспособной иметь мужчин и рожать детей! Там… – она указала подбородком на свою нижнюю половину, – на мне живого места не осталось!

– Тебя вылечат. Обязательно!

Я машинально щелкнул зажигалкой, чтобы убедиться в правоте своих слов, но Ириша сердито потребовала:

– Немедленно потуши! И не смотри на меня! Не хочу, чтобы ты запомнил меня… такой! Я превратилась в труп… просто никчемный обгорелый труп.

Так оно и было. Не знаю даже, что до сих пор поддерживало жизнь в этом обезображенном теле. Как оказалось – ненависть.

– Душман, – произнесла Ириша. – Это сделал он. Скажи моему отцу. Он эту сволочь из-под земли достанет!

– В этом нет никакой необходимости, – негромко сказал я. – В данном случае эксгумация трупа не потребуется.

– Значит, ты его?..

Я кивнул и, увидев слабую улыбку, которая смотрелась диковато на искаженном страданием лице, спросил:

– Душман тебя пытал?

– Умнее вопроса ты не мог придумать? – Ириша хотела усмехнуться, но вместо этого закашлялась, и глаза ее при этом смотрели на меня осуждающе. – Еще как пытал! А перед этим вколол мне лошадиную дозу метедрина, ну, стимулятор такой сильнодействующий… Видишь, я до сих пор не могу потерять сознание. И умереть никак не могу. Обидно…

Жизнь действительно давалась Ирише с таким трудом, что на нее даже смотреть было больно, но я не мог не задать главного вопроса, ради которого явился сюда:

– Все дело в кассете?

– Да. – Она отвела взгляд. В ее мокрых глазах, обращенных к небу, отразились две крошечные звездочки.

– И где она теперь?

– Тебя, как и Душмана, тоже интересует только эта проклятая кассета, да, Игорь?

– Где она? – упрямо повторил я, хотя для этого мне пришлось с усилием проглотить ком, вставший поперек горла.

– А ты пойди загляни в духовку на кухне, может, что-то и наковыряешь… на память о своих приключениях.

– Черт!

Дождавшись моего негодующего восклицания, Ириша издала еле слышный смешок:

– Что, разочарован? А ты у меня лучше про файл спроси, сразу полегчает. – Она плотно сомкнула веки, как будто больше не желала меня видеть.

– Файл? – Мой вопрос ненадолго завис в ночном воздухе, а потом Иришины веки утвердительно дрогнули.

– Да, Игорь, файл. Я перекачала видеозапись в компьютер. Вынесла файл на свой адрес в Интернете. Он сейчас подвешен на стопоре, в режиме ожидания. Если в определенный срок режим не будет подтвержден, эта бомба взорвется в Интернете на весь мир… Бух! – Тихий шепот, которым это было произнесено, заставил меня вздрогнуть. Ириша поморщилась, а может быть, улыбнулась, когда добавила: – Самое смешное, что эта взрывная информация заложена в ноутбук, который отец повсюду таскает с собой. Он даже и знать не будет, что за сюрприз таится в его компьютере.

– Тех людей, которые погибли на Пушкинской, ожидал сюрприз пострашнее, – мрачно напомнил я.

– В том-то и дело… Знаешь, Игорь, я вдруг поняла, что невозможно жить с этим как ни в чем не бывало. Если по моей вине произойдет еще один взрыв, то… В общем, будет ужасно больно, все время больно – никакой метедрин не поможет… Я пыталась сначала поговорить с отцом, убедить его отказаться от задуманного, но разве его переделаешь?

– Думаю, нет, – невесело подтвердил я.

– Ты думаешь, а я точно знаю. Не бывает хищников-вегетарианцев… И задраны к небу семь волчьих морд, а в небе столько же лун… – Можно было заподозрить, что у накачанной наркотиком Ириши начинается бред, но, немного помолчав, она прозаически продолжила, не открывая глаз: – Двенадцатого сентября с отцом будет покончено. Подло я с ним обошлась, да?

– Почему именно двенадцатого сентября? – спросил я.

– Потому что десятого ты встречаешься со своей семьей, Игорь. – Ириша облизала пересохшие губы. – Я хотела дать вам время скрыться.

– Спасибо тебе, конечно, за заботу, – сказал я глухо, – но Душман явился за кассетой ко мне. Это ты его надоумила?

– Я, – просто призналась Ириша. – И про то, где искать твою жену и дочь, я ему тоже сказала. Я предала тебя, Игорь… Но мне было страшно… А потом больно, так больно, что… – Мучительно застонав, она попросила: – Убей меня. Как убил Марка. – Не знаю, что сделал тебе он, а я свою смерть заслужила…

– Ты думаешь, что Марка убил я? – Мне пришлось сдержаться, чтобы не выкрикнуть это во весь голос.

– Той ночью я притворилась спящей. – Ириша открыла глаза и посмотрела на меня. – Я видела, как ты ушел, как вернулся и снова лег рядом. Утром Марка нашли мертвым.

– Его убил Душман! – Я чуть не встряхнул ее за плечи, чтобы быть хорошо услышанным и правильно понятым.

– Да? – слабо улыбнулась Ириша. – Знаешь, мне даже легче стало.

– Не понимаю! – Я помотал головой.

– Чего ты не понимаешь?

– Зачем ты выгораживала меня, если считала меня убийцей твоего брата?

– А мне было все равно… Почти все равно, – поправилась Ириша, опять устремив глаза к небу. – Я ведь сгорала от любви к тебе, Игорь… И вот… сгорела дотла… – Мне показалось, что она вот-вот расплачется, но девушка, которой так долго удавалось преодолевать боль и смерть, справилась также и с просящимися наружу слезами. – Извини, – попросила она, прикрыв глаза ресницами. – Надо было позволить тебе уйти еще тогда, во время грозы… помнишь? А я не сумела… Не сумела тебя отпустить, и все тут… Как глупо…

Потом она еще что-то добавила, но настолько тихо, что мне пришлось поднести ухо к ее губам.

– Что ты сказала? Повтори.

– Убей меня. Так, чтобы я ничего не почувствовала. Я знаю, ты умеешь. Я… мне не хочется жить… после всего этого…

Ириша застыла в ожидании, даже веки ее перестали трепетать.

Я смотрел на нее, а в моей голове звучал механический голос вокзального репродуктора: «Внимание! На станцию Львовская, прибыл поезд сообщением Курганск – Москва. Номера вагонов начинаются с головы состава». Громкоговоритель повторяет сообщение, поезд тянется вдоль перрона, к девятому вагону спешат наперегонки Вера и Светочка, их лица светятся надеждой. Они бегут и вглядываются в проплывающие мимо окна, а за ними наблюдают неприметные дядечки, что-то бормоча в маленькие микрофончики, укрепленные на лацканах пиджаков.

Я помотал головой, отгоняя видение. Такое может случиться, только если Ириша выживет, если ей опять станет невыносимо больно и страшно.

Мой палец нашел сонную артерию на ее шее и застыл там, не в силах хотя бы чуточку усилить нажим. Я перестал ощущать острые камешки под своими коленями, забыл про раненое плечо. Лишь биение чужого пульса имело значение, и он продолжал жить, он ритмично вздрагивал, и это продолжалось до тех пор, пока я не увидел, что небо над моей головой посветлело настолько, что от минувшей ночи остались лишь смутные, как надвигающийся рассвет, воспоминания.

На моих глазах утратила блеск и исчезла последняя звездочка, наверное, самая яркая и упорная из всех. И в этот самый миг пульсация под моим пальцем прекратилась. Ириша, подобно звездочке, угасла сама, избавив меня от греха, без которого на душе у меня и так было тяжко, настолько тяжко, что я поднялся с коленей с трудом, словно грешник, не сумевший вымолить себе прощение молитвой, продолжавшейся всю ночь.

2

Мужская фигура перемахнула бетонную ограду так стремительно, что мне захотелось протереть глаза. Я притаился за ближайшим кустом, гадая, что за дивное видение решило посетить меня ранним августовским утром. Учитывая наличие автомата, который я успел заметить мельком, навстречу мне спешила отнюдь не добрая фея с предложением бесплатно исполнить три моих заветных желания.

Солнце еще не взошло, но от ночи остались только неопрятные клочья теней, расползшихся как попало по росистой траве запущенного парка. Видимость уже вполне позволяла вести прицельную стрельбу, а от меня до забора было метров двадцать.

Теперь он сам спешил мне навстречу, целеустремленный, как дикий кабан, пробирающийся сквозь чащу. Сначала я услышал дыхание незнакомца, потом уловил в воздухе кислый запах пота, наконец, увидел сквозь листву его самого. Массивный, весь закамуфлированный с ног до головы – от тяжелых ботинок до черной трикотажной маски, он не вызывал у меня ни малейшего желания привстать и приветливо помахать ему ручкой. Тем более что автомат в его руках мне не померещился и мало походил на игрушечный. Снаряжение незнакомца дополняла призывно похрипывающая портативная рация.

– Сокол… Сокол, – таинственно пробубнил он, шумно упав на живот по другую сторону того самого куста, за которым скрывался я. – Я Морж, я Морж. Прибыл на место. Все тихо. – Последнее утверждение было явным преувеличением.

– Тыры-пыры, хрюк! – распорядилась рация. – Хрюки-хрюки, пш-ш!

– Понял. Осмотрюсь и доложу обстановку. Конец связи.

Что и как удалось понять гражданину в маске из этого надсадного хрипа, было для меня полнейшей загадкой. Но на то он и являлся бойцом какого-нибудь загадочного спецназа, ОМОНа или СОБРа, чтобы знать и уметь то, что недоступно простым смертным.

Появление вооруженной публики во владениях Дубова свидетельствовало о том, что недруги, на которых он постоянно жаловался, являются убежденными противниками жанра беллетризованной мемуаристики. Они не сумели снести Дубову голову ни взрывом, ни снайперскими пулями и натравили на него целый отряд быстрого реагирования. Конечно, было бы заманчиво понаблюдать, чем закончится предпринятый штурм, но при этом могло достаться и мне. Поэтому требовалось скоренько исчезнуть с места событий, причем таким хитрым образом, чтобы меня попутно не уложили лицом в землю и не принялись буцать тяжелыми ботинками, выясняя, что я за птица такая и за каким хреном шляюсь в этих местах. Учитывая обилие трупов на территории заповедника «патриотов России», разбирательство со мной могло затянуться надолго. Вплоть до десяти-пятнадцати лет строгого режима, строже которого нигде в мире не бывает.

Но как удалиться отсюда без лишнего шума? Пока я задавался этим вопросом, таинственный гражданин в маске покинул укрытие и, пригибаясь под градом воображаемых пуль, перебежал к следующему кусту, который был ничем не лучше покинутого. Там, непринужденно разлегшись на траве, он вновь затеял диалог со своим морально устаревшим радиопередатчиком:

– Сокол, Сокол, я Морж. Все чисто. Можно выгружаться, можно выгружаться.

– Основной груз на подх-х-х, – ответил пернатый хищник своему ластоногому лазутчику. – Готовность пш-шик, хряп-хряп!

– Понял. Готовность пять минут.

Итак, времени у меня оставалось в обрез, но ни через ограду я не мог устремиться навстречу скапливающимся там силам, ни в другую сторону ломануться. Некстати возникший хрен моржовый в маске не дал бы мне уйти далеко. Отсиживаться в кустах? Но когда весь остальной зоопарк под предводительством того же хрипатого Сокола очутится в парке, то кто-нибудь из этого стада непременно наткнется на меня, и тогда мне небо с овчинку покажется. Со шкурку выхухоли, ну ее нахухоль.

Подобрав корявый, зато длинный и достаточно увесистый сук, я начал тихонько подкрадываться к лежбищу Моржа, однако под ногами валялось слишком много сухих веток, чтобы мое приближение было абсолютно беззвучным. Когда боец приподнял голову, готовясь завертеть ею по сторонам, выискивая источник насторожившего его хруста, я перестал осторожничать. Просто ринулся вперед напропалую и с разгону опустил свою дубинку на оживившийся черный колпак.

Голова под ним проявила завидную крепость и стойкость. Процедуру пришлось повторить еще разок, причем уже чуть ли не под прицелом развернувшегося ко мне автомата. Хрясь! Сук переломился пополам, а был он толщиной с мою руку. Не знаю, какой там толщины была упрямая черепная коробка противника, но она устало опустилась на траву не раньше, чем я пробил по ней нечто вроде пенальти. Несмотря на попытки саботажа со стороны правой руки, переодевание заняло у меня рекордно короткий срок. Освободив бойца от автомата и рации, я вытряхнул его из воинственного наряда, который натянул прямо поверх своих джинсов и футболки. В пододетом бронежилете и черном колпаке с прорезями для рта и глаз я почувствовал себя заправским Моржом, тем более что маска спереди пропахла его луковым дыханием, а на макушке была влажной от его пота или крови.

Я заканчивал шнуровать великоватые ботинки, когда рация начала подавать признаки нетерпения. Судя по качеству связи, можно было не опасаться, что абонент заметит подмену голоса. Нажав кнопку передающего режима, я доложил:

– Сокол, я Морж. Прием.

– Выгружаемся на х… кх… пш-ш…

– Все чисто, Сокол, – подбодрил я невидимого собеседника, после чего ухватил бывшего Моржа за ноги и поволок его в кусты, где для верности добавил по его многострадальной голове уже прикладом автомата. Не думаю, что после этого его видения сделались слишком уж радужными.

Камуфлированное воинство посыпалось через ограду, как горох. Когда цепь из двух десятков человек бегом понеслась через парк, я привстал и сделал направляющую отмашку в сторону дома. Точно такой эффектный жест я видел в каком-то репортаже о работе спецподразделения по захвату террористов, но пробегавшему мимо бугаю моя самодеятельность не понравилась.

– Вперед пошел! – пропыхтел он, наградив меня болезненным пинком в зад. – Разлегся тут, салабон калужский!

Проворно вскочив на ноги, я подумал, что Морж, оказывается, не пользуется особым авторитетом у боевых товарищей. Если пнувший меня бугай являлся командиром оглушенного парня, то я ему не завидовал. Определенно Моржу лучше было не спешить приходить в себя.

Подбадривая себя мужественной матерщиной и короткими междометиями, лавина вооруженных людей пронеслась по парку дальше, а я, незаметно отставая с каждым шагом, в конечном итоге очутился в арьергарде и резво повернул в противоположном направлении. Чтобы не напороться на какие-нибудь резервные силы, я некоторое время прокладывал просеку сквозь заросли, а потом, лавируя между соснами, бежал куда глаза глядят, пока они не уткнулись в возникшую передо мной бетонную стену.

Чувству легкости и свободы, которое я испытал по ту сторону ограды, не мешали даже тяжелые ботинки, понесшие меня прочь стремительнее любых сапог-скороходов.

3

Примерно через час я переводил дыхание на опушке леса, опоясанной серой лентой шоссе. Позади остался далекий дробный перестук автоматов. Сброшенные на траву куртка и бронежилет исходили паром, словно мне пришлось преодолевать огневой рубеж. Последовавшие за ними пятнистые штаны отдаленно напоминали шкуру, оставленную царевной-лягушкой. Ну а на собственные джинсы и футболку вообще смотреть не хотелось.

Закурив, я принялся осваивать новое для себя оружие. Дырчатый пламегаситель пах не порохом, а свежей оружейной смазкой. Ласково огладив складной приклад, я взял автомат за цевье и отстегнул магазин, в котором теснились патроны, все один к одному, крепенькие, блестящие. Они так и просились в бой, все двадцать девять, а тридцатый, самый нетерпеливый, тот вообще уже сидел в стволе, как убедился я, оттянув затвор.

Полюбовавшись этим латунным изобилием, я опять приготовил автомат к бою и даже сдвинул лепесток предохранителя. Потом приблизился к дороге, уселся на обочину и закурил, положив автомат в густую траву. Теперь я был готов к путешествию автостопом.

В поселок Львовский я пока не собирался. До условленного срока оставалось около двух недель, а я не был уверен в том, что Вера со Светочкой обосновались именно в этом населенном пункте, где особо не затеряешься. С другой стороны, я не сомневался в том, что Дубов приложит максимум усилий для того, чтобы меня изловить. Даже если он уже задержан, очень скоро будут задействованы именитые адвокаты, которые станут искать любую возможность, чтобы поскорее вытащить своего клиента из казенного дома. Залоги, взятки, связи, пресса, заковыристые трактовки статей Уголовного кодекса – все пойдет в ход, и не было никакой гарантии, что Дубов надолго обоснуется на тюремных нарах, пусть даже в отдельной камере с телевизором и холодильником.

Впрочем, подумал я, о результатах действий силовиков можно будет узнать из сводок новостей, а пока что нужно позаботиться о своей собственной шкуре. Даже находясь под стражей, Дубов найдет способ устроить на меня облаву. Вспомнит Марка, узнает о смерти Ириши, хватится пропавшей видеокассеты. Да он землю станет рыть, чтобы найти меня! Поэтому скрываться до прояснения ситуации я решил в столице. Не я первый, не я последний. Там таких – пруд пруди. От моего присутствия коренным москвичам тяжелее не станет, да и облегчение они вряд ли испытают, если я не наведаюсь в столицу своей родины.

Приняв решение, я с еще большим нетерпением принялся вглядываться в оба конца почти пустынного утреннего шоссе. Мне было без разницы, откуда появится подходящая машина и куда она будет следовать. Когда у тебя под рукой «калаш» со снятым предохранителем, люди становятся удивительно сговорчивыми и легко поддаются внушению.

Меня не устроили оба промчавшихся мимо автобуса, равно как и трескучий мотоцикл с коляской, различные грузовики, вонючий бензовоз и древний горбатый «Запорожец», сотрясавшийся от ухающего в нем тяжелого рока. Я остановил свой выбор на белой «семерке», возникшей слева. Подождал, пока она приблизится, выплюнул окурок и с автоматом наперевес вышел на дорогу.

Водитель оказался ушлый. Заметив, каким предметом я намереваюсь голосовать, он резко затормозил и начал сдавать задом. Моя короткая очередь вспорола переднее колесо машины. «Жигуль» скособочился, вильнул и нырнул задом в кювет, после чего подергался немного и окончательно заглох. Приблизившись к нему на расстояние десяти шагов, я дружелюбно предложил водителю:

– Вылезай-ка. Есть предложение.

– А? – Довольно плотный мужчина сорока с небольшим лет высунулся поверх открытой дверцы, которая была цветом точь-в-точь как его побледневшее лицо, обрамленное молодежной прической «каре».

– Доброе утро. – Я отвесил легкий полупоклон.

– Да, конечно. Доброе… – Не доведя приветствие до конца, мужчина крикнул: – В чем дело? Что вы от меня хотите?

Подождав, пока мимо промчится шумная махина рефрижератора, я опять извлек из-за спины автомат и произнес:

– Говорю, есть предложение. Интересное.

– Какое еще предложение? – Чем ближе я подходил, тем больше истеричных ноток звучало в голосе мужчины. От волнения очки на его лице перекосились и вспотели.

– Запаска есть? – осведомился я, непринужденно облокотившись на задранный вверх капот.

– Ну, есть. У меня много чего есть. – Он трясся от страха, но держался молодцом и даже не забывал поминутно убирать длинные волосы с лица. Немногие на его месте нашли бы в себе мужество беседовать с вооруженным незнакомцем в таком вызывающем тоне. Да еще добровольно выйдя ему навстречу. – Достаточно будет запаски, – заверил его я. – Мы вместе поменяем колесо, а за мою помощь вы доставите меня в Москву.

– Куда-куда? – возмутился он.

– Куда? – переспросил я, задумчиво поскреб щетинистый подбородок и принял решение: – Поближе к Старому Арбату. Я плохо знаю город. Помню только эту улицу.

– Я не спрашиваю вас, какая улица вам нужна в Москве! Я просто удивился вашей наглости!

– Да? – усмехнулся я. – Тогда надо было так сразу и сказать, а не морочить мне голову дурацкими вопросами.

Убедившись, что шоссе абсолютно пустынно, я плавно повел стволом автомата перед собой, нажимая при этом спусковой крючок. Пяток пуль вгрызлись в землю у красивых летних туфель мужчины, обдав его до пояса шрапнелью из щебня. Его кремовые брюки припорошило пылью, а на их фасаде возникло небольшое мокрое пятно величиной со сливу. Не берусь утверждать, что обладатель брюк обмер от страха, но до этого брюки у него были совершенно сухие, факт.

– Прекратите! – потребовал он, придерживаясь за открытую дверцу машины, чтобы не упасть. – Вы ее до смерти напугаете.

Мне уже приходилось слышать, когда счастливые владельцы автомашин говорят о них, как о живых существах, но тут вышел явный перебор. Смерив взглядом «семерку» я усомнился:

– Она не кажется мне слишком впечатлительной.

– Это шок. Она же еще совсем ребенок!

– Ах, какие нежности, скажите пожалуйста! – фыркнул я. – Ей сколько? Лет восемь? Да она у вас уже старушка совсем!

– Мне еще восемнадцати нет! – В наш разговор вмешалась молоденькая девушка, выбравшаяся из автомобиля. Судя по ее заспанному виду, она мирно почивала на заднем сиденье, потому-то я ее сразу и не заметил. Теперь стало ясно, почему мужчина одновременно так храбрился и так боялся. Девушка значила для него гораздо больше, чем «семерка».

Крепенькая, загорелая, с короткой стрижкой, она смахивала на мальчика, шутки ради напялившего сарафан. Но уж никак не на старушку. И в голосе ее, когда она выкрикнула свой возраст, помимо вполне понятного волнения, звучала обида.

– Дочь? – Я вопросительно взглянул на мужчину. Мне стало неловко. Я был готов пропустить машину дальше, но почти не сомневался, что в этом случае ее следующая остановка произойдет у ближайшего поста ГИБДД.

– Никакая я не дочь! – опередила девушка спутника.

– Тогда все в порядке, – обрадовался я и подмигнул поочередно обоим. – Рад.

Они меня явно не так поняли. Девушка схватилась за грудь, как бы удерживая готовое выскочить сердечко, а у мужчины вытянулось лицо так, словно ему вздумалось изображать шарж на самого себя.

– Прошу вас!.. – Его голос сорвался.

– Меняем колесо? – осведомился я.

– Конечно, конечно.

Пока мы трудились, девушку пришлось отправить погулять по опушке леса. Вместо того чтобы собирать цветочки и улыбаться раннему солнышку, она стояла на месте и провожала тоскливым взглядом каждую проносившуюся мимо машину. Хотелось успокоить ее, но я предпочел этого не делать. Если бы я вздумал, к примеру, ласково потрепать ее по волосам, она могла бы остаться заикой на всю жизнь.

Мое участие в работе заключалось в том, что, присев на корточки за согнутой спиной мужчины, я делал вид, что держу его под прицелом. Мое присутствие нервировало беднягу. Он едва не покалечил пальцы своим домкратом, постоянно терял гайки и ронял ключ. Его никогда не взяли бы механиком на гонки «Формула-1», где замена колеса производится ровно одну секунду. Ему потребовалось времени ровно в девятьсот раз больше.

Когда, наконец, трясущиеся руки установили на место колпак, я сел на водительское сиденье и предложил мужчине выталкивать свою колымагу из кювета. Ему пришлось подключить свою юную спутницу, и с ее помощью все четыре шины «жигуленка» благополучно выехали на асфальт.

– Как насчет Москвы, не передумал? – озабоченно спросил я у мужчины, прежде чем пожаловаться на автомат, который держал в руках: – Пуль на него не напасешься. Всего пара десятков в магазине осталось. Как думаете, до Москвы хватит?

– В смысле? – Он уронил очки и поймал их у самой земли.

– Ну, всякие там гаишные посты, у которых вам может захотеться поплакаться ментам в бронежилетки. – Я задумчиво вертел автомат в руках. – В принципе, если стрелять одиночными…

– Не надо одиночными, – быстро сказала девушка. – Очередями тоже не надо. Мы с Николаем все понимаем. Отвезем вас, куда надо. Все будет тип-топ.

– Ладно, уговорили, – вздохнул я. – Рискну прокатиться с вами, хотя, честно говоря, особого доверия вы у меня не вызываете. Сяду сзади и буду держать вас под прицелом. Возражения есть? – Окинув взглядом будущих попутчиков, которые пытались перещеголять друг друга в проявлении неудовольствия на лицах, я бодро заключил: – Возражений нет. Девушка, будьте добры, поищите в багажнике бутылку с водой и слейте Николаю на руки. Не то он перепачкается так, что его впору будет в рекламе стирального порошка снимать. Знаете, все эти неопрятные типы, вечно обляпанные кетчупом с ног головы…

– Я не ем кетчуп! – сварливо заявил Николай, которому сравнение не понравилось. – У меня язва.

– Не будете мыть руки, так еще холеру прихватите вдобавок, – сурово заметил я и решительно скомандовал девушке: – Сливайте!

Полюбовавшись относительно чистыми руками Николая, я удовлетворенно хмыкнул и кивнул:

– Порядок. Теперь можете раздеваться.

– Я так и знала! – сердито сказала девушка. – С этого надо было и начинать!

Ее голос звучал несколько приглушенно, потому что она говорила сквозь ткань сарафана, который намеревалась стянуть через голову. Я поспешил уточнить:

– Раздевается только Николай. Вы, девушка, садитесь вперед и не оборачивайтесь.

Она попыталась испепелить меня взглядом, а когда ничего из этой затеи не вышло, забралась в «Жигули» и хлопнула дверцей с такой силой, что машина вздрогнула, как после прямого попадания бронебойного снаряда.

Снимая брюки и рубаху, мужчина выглядел самым понурым на свете стриптизером. Нерешительно потеребив резинку трусов, он спросил дрогнувшим голосом:

– Их… тоже?..

Наверняка он принимал меня за беглого зэка с извращенными в неволе вкусами. Дело в том, что я тоже разделся и теперь поощрительно улыбался ему издали. Моя улыбка не вызвала у Николая ни тени ответной. Только стремление выгородить подружку удерживало его от броска грудью на автомат. Такая самоотверженность вызывала невольное уважение.

– Трусы можно оставить, – сказал я. – Носки тоже. А вот туфли сбрасывай. Кажется, у нас с тобой одинаковый размер. Лови…

Я бросил ему свой порядком потасканный гардероб, и Николай успешно поймал один ботинок, ударившийся ему в живот. Через пару минут, обряженный в мои грязные джинсы и рваную футболку, он приобрел вид лихой и бесшабашный. Я даже подумал, что в таком облике он подходит своей юной подружке гораздо лучше.

Своим видом я тоже остался доволен. Слегка испачканные летние брюки, белая рубаха с коротким рукавом, легкие туфли с косо стоптанными каблуками. Я казался себе представительным, как загулявший провинциал, принарядившийся в секонд-хенде. Порывшись в карманах, я честно выложил все найденное там на багажник, в том числе и стопочку денег, которую накрыл пригоршней мелочи. Николай сгреб все это богатство, запихнул в джинсы и молча полез за руль. Я скромно примостился за его спиной.

Некоторое время мы петляли по каким-то проселкам, а когда выскочили на оживленную трассу, я высмотрел указатель въезда в городок, названный именем неизвестно какого именно Жуковского, и велел притормозить подле него, ненавязчиво напомнив Николаю, что второй запаски у него нет, а подруга жизни только одна, как и сама жизнь. Мои невольные попутчики деликатно глядели прямо перед собой, пока я ходил по малой нужде. На самом деле я решил припрятать автомат, который, как я подозревал, мог мне еще пригодиться. В столице такое счастье мне было ни к чему, но моим спутникам было вовсе необязательно знать о моих миролюбивых намерениях. Поэтому тон мой звучал сурово и непреклонно, когда, усевшись на свое место, я скомандовал:

– Вперед. Следующая остановка в Москве.

4

Москва началась с леса фабричных труб, бесконечных высоток, пустырей размером с футбольные поля и дорожных развязок, спроектированных каким-то любителем головоломок. Мало верилось, что где-то там, впереди, утро красит нежным цветом стены древнего Кремля, сияют золотые купола храма Христа Спасителя и гордо возвышается колокольня Ивана Великого. Из всех знаменитых достопримечательностей города я видел перед собой только далекую Останкинскую телебашню.

Радиостанция «На семи холмах» баловала нас то сводкой погоды, то нынешним валютным курсом, то свежим хитом. Наслушавшись бойких девочек, поющих группами и поодиночке, я решил, что в одной области эмансипация победила окончательно и бесповоротно: это отечественная попса. Те ее представители, которые еще пели мужскими голосами, явно комплексовали по этому поводу: они или закатывали вокальные истерики, или гундосили от избытка слез и соплей.

Чем ближе мы приближались к центру, тем больше ощущалась атмосфера ярмарки жизни, будоражащая и утомляющая одновременно. Поток машин становился все гуще, подхваченная им белая «семерка» неслась вперед, как бумажный кораблик. Люди на тротуарах подразделялись на уверенно спешащих москвичей и затравленных гостей столицы. Поистине Москва стала городом контрастов в большей мере, чем какой-либо другой. Здесь все строилось на противоречиях: сочетание величественного достоинства и мелочной суеты, простора и тесноты, праздничной мишуры и переполненных мусорных баков.

У одного из таких мы и остановились.

– Приехали, – угрюмо доложил водитель Николай, и даже прическа его напряглась до кончика последнего волоска в ожидании новых неприятностей.

Окинув взглядом неприглядный двор, я усомнился:

– Что-то не очень похоже на Арбат. Вы ничего не напутали?

Вмешалась девушка:

– Пройдете через ту арку и попадете на свой Арбат. Там только вас с автоматом не хватало!

Я засмеялся, показал ей пустые руки и, заметив взгляды, которыми обменялись спутники, поспешил выбраться из машины. Так переглядываются люди, которые хотят кого-нибудь немедленно удушить.

– Зачем такая конспирация, Николай? – осведомился я, прежде чем удалиться. – Неужели нельзя было высадить меня прямо в центре цивилизации?

– Бензин на нуле, – процедил он с такой гримасой, словно сам бак и опустошил. – Где я теперь заправляться стану?

– На въезде в Москву была очень даже симпатичная бензоколонка, – сообщил я с умным видом. – Туда езды каких-нибудь полчаса.

– Спасибо за совет, – злобно оскалился Николай. Наверное, его подмывало вцепиться зубами в мое горло.

– И вам спасибо за компанию. Пока. С нетерпением буду ждать новой встречи! – Сделав попутчикам ручкой, я зашагал в направлении указанной арки. Таких пришлось миновать не одну, а несколько, и, когда я, нанюхавшись застоялой мочи и насмотревшись на обшарпанные стены, очутился наконец на Арбате, у меня голова пошла кругом от обилия запахов, ярких красок и громких звуков. Эта улица казалась мне самой удивительной из всех, которые мне доводилось видеть. Совершенно неповторимая вся, от мельчайшей завитушки на чугунных фонарных столбах до последнего камня брусчатки, каждый квадратный сантиметр которой был кем-то продан и выкуплен, она манила к себе, и не подчиниться ее зову было невозможно.

Я с готовностью окунулся в этот замкнутый мирок расписных матрешек и павловопосадских платков, дружески перемигивающихся бандитов и милиционеров, шумных иностранцев, невменяемых поэтов, уличных музыкантов и откровенных попрошаек – в мирок, где запросто уживались рядом тощие художники и сытые скупщики золота.

Послушав «Претти вумен» в исполнении симпатичного юноши, который пел в точности как Рой Орбинсон, если бы последнему довелось изучать английский язык в самой средней из всех средних российских школ, я машинально полез за мелочью в карманы чужих брюк и не обнаружил там ровным счетом ничего, даже дырок. А отовсюду валил одуряющий аромат шашлыков, гамбургеров, жареных цыплят и свежей сдобы. Прямо напротив меня, за решеткой, увитой зеленым плющом, находилось уличное кафе. Там учтивые официанты при бабочках накрывали столы белоснежными скатертями, а бизнес-ленч, как гласила вывеска, стоил всего 570 рублей. Я трижды сглотнул слюну, но голод от этого не убавился.

Возврат денег Николаю был красивым жестом, спору нет, но где раздобыть их теперь – вот о чем пора было призадуматься. Крыша над головой, пропитание, бритье, стрижка – все это требовало определенных финансовых затрат, и немалых. Вспомнив об этом, я стал приглядываться к арбатской публике совершенно новым взглядом: оценивающим, изучающим, ищущим. И очень старался, чтобы при этом не казаться окружающим голодным или растерянным. Людей, которые хотят есть и не знают, куда им идти, Москва не любит и слезам их, как известно, не верит. Ей подавай улыбки, пусть насквозь фальшивые, но зато широкие.

5

Одну сотню долларов я благополучно обменял на рубли, а вторую оставил про запас. С пополнившимися карманами можно было заняться решением жилищной проблемы. Припомнился мне адресок Сани Пасхалова, с которым вместе служили, а потом раз в два года встречались, чтобы водочки попить и повспоминать, что вытворяли в прошлый раз, когда пили ту же самую водочку.

Добравшись на метро до «Петровско-Разумовской», я прогулялся пешочком мимо многолюдного рынка, прикупил сигарет, пару бутылок импортной огненной воды и вскоре плутал среди одинаковых семнадцатиэтажек, вглядываясь в номера домов и корпусов, начертанных на торцах зданий огромными цифрами.

Найдя нужный мне подъезд и поднявшись на седьмой этаж, я легко нашел знакомую дверь и, непринужденно позванивая бутылками в кульке, нажал кнопку звонка. Саня, когда мы виделись в последний раз, трудился ночным сторожем на каком-то здешнем оптовом складе, поэтому я рассчитывал застать его дома, хотя и изрядно заспанного. Это меня вполне устраивало. Выпили бы за встречу и дружно завалились дрыхнуть: он – досматривать сны, я – наверстывать упущенное. Бессонная ночь возле умирающей Ириши давала себя знать все сильнее.

Я слегка опешил, когда на пороге открывшейся двери возникла высокая незнакомая девушка. Несмотря на медовую окраску волос и шоколадные глаза, ничего слащавого в ее облике не было. Очень высокая, с упрямым подбородком и высокими скулами.

– Здравствуйте, – чинно сказал я. – Александр дома?

– Какой Александр? – Она склонила голову к плечу, накрыв его рассыпчатыми волосами.

– Пасхалов. – Я зачем-то значительно кашлянул.

– Не знаю таких.

– Но… вы здесь живете?

– Снимаю комнату, – уточнила она. – Тут их две. Обе сдаются. Но фамилия хозяина Емельянов.

И я ушел. А что мне оставалось? Ночь перекантовался в одном из московских дворов, на гостеприимной деревянной скамейке…

Глава 10

1

Пошлялся по центру Москвы. Покатался в метро из конца в конец, пока не почувствовал себя так, словно мои лучшие годы прошли в подземных туннелях под шум то открывающихся, то закрывающихся дверей. Станция, на которой я решил выбраться на свет божий, называлась «Тушинской». Одно только унылое сочетание серого гранита с черным мрамором погнало меня по эскалатору наверх, где существовали более приятные глазу цвета и оттенки.

День клонился к вечеру, а я по-прежнему не знал, где преклоню голову на ночь. Денег у меня не было ни копейки. Их следовало раздобыть.

Прямо напротив меня находился пункт обмена валюты, постепенно привлекший мое внимание настолько, что я, прислонившись в сторонке к разогретой стене ларька, стал незаметно наблюдать за круговоротом финансов в природе. Примерно каждые полчаса окошко обменника закрывалось, и тогда возле него возникала вполне приличного вида дамочка, нервно теребящая в руках сумочку. В этот момент кому-нибудь обязательно не терпелось прикупить доллары или обменять их на рубли, и тогда выяснялось, что дамочка тоже очень спешит и желает произвести обмен, не отходя от кассы. Заканчивалось все каждый раз одинаково. Стоило лишь зашелестеть пересчитываемым купюрам, как вдруг на пятачке подле киоска вырастали двое постовых милиционеров плюс некто в штатском с глумливой ухмылкой. Они ненавязчиво брали нарушителей правил совершения валютных операций под локотки и уводили их куда-то за ограду, подальше от посторонних взглядов. В этот период пункт обмена функционировал в обычном режиме, но потом дамочка возвращалась и все начиналось сначала.

Я проторчал в своем укрытии не менее двух часов и выяснил, что деньги незадачливых граждан концентрируются в карманах типа в штатском, который после каждой удачной операции направляется к голубым «Жигулям», стоящим на противоположной стороне улицы. Там, насколько я догадывался, накапливалась дневная выручка бригады. Ее охраняли два молодых мордоворота, время от времени выбиравшихся размять ноги или полузгать подсолнухи. Судя по их ряшкам, это была далеко не единственная потребляемая ими пища.

Прикинув весовую категорию бычков, я подобрал две пустые бутылки. Тип в штатском и двое молоденьких постовых как раз конвоировали за уголок новую жертву, поэтому я спешил воспользоваться их отсутствием.

Экипаж голубых «Жигулей» расположился на газоне в тени клена, продолжая перемалывать семечки, забрасываемые в прожорливые пасти с неподражаемым полублатным шиком. Парни сидели на корточках, как и положено будущим зэкам. Наталкиваясь на них взглядами, прохожие ускоряли шаги, словно видели перед собой двух злобных псов без поводков.

Я пересек улицу, едва увернувшись от иномарки, вылетевшей из-за автобуса, сделал небольшой крюк и остановился за спинами парней. Одну бутылку поставил на асфальт у своих ног, вторую взял за горлышко и, тщательно прицелившись в наиболее широкий затылок, метнул свою импровизированную гранату. Бутылка дважды перевернулась в воздухе, красиво отсвечивая янтарными боками.

Тумп! Получив ошеломляющий удар по голове, парень потерял равновесие и упал на колени, рассыпав перед собой пригоршню подсолнухов. Его боевой товарищ успел вскочить и развернуться ко мне лицом, в которое и врезалась вторая бутылка. Он еще только-только хватался за воздух, надеясь устоять на ногах, когда я подоспел к нему с добавкой. Мой правый кулак вскользь прошелся по его скуле, разворачивая голову в профиль, после чего левому осталось лишь хорошенько поддеть отвисшую челюсть. Его зубы звонко лязгнули, радостно констатируя тот факт, что лузгать семечки в ближайшие несколько дней их никто не заставит.

– Ты чего? – возмутился тот, до которого у меня руки еще не дошли.

Объяснять ему что и почему я не стал, подозревая, что толку от этого все равно не будет. Просто ухватил парня за шиворот, помогая ему приподняться, и, пока он находился в полусогнутом состоянии, совершил с ним короткую пробежку к «Жигулям». Там мы резко притормозили, причем парень собственной головой с размаху протаранил радиатор. Бычок, он и есть бычок. Ему только дай вволю пободаться.

Поскольку пакет с деньгами валялся на переднем сиденье автомобиля, я не стал дольше возиться с его контуженным экипажем. Запрыгнул внутрь, включил зажигание, выжал сцепление и газанул прочь, чудом не сбив одного из милиционеров, бросившегося мне наперерез. Его зацепило зеркальцем заднего обзора и крутануло так, что он все еще изображал живой волчок на проезжей части, когда я сворачивал за угол.

«Жигуленок» явно не стремился увозить меня от своих законных владельцев. Несмотря на все мои пришпоривания, акселератор упорно отказывался наращивать обороты, а коробка передач отзывалась на каждое переключение скорости негодующим скрежетом. Приходилось без конца подкачивать газ, делая искусственное дыхание глохнущему двигателю, и это занятие надоело мне раньше, чем по-ослиному упрямому «жигуленку». После десяти минут таких мучений, бросил я его в первом попавшемся дворе и пошел дальше пешком, шурша на ходу пакетом с щедрым уловом. Когда его содержимое перекочевало в мои карманы, настроение у меня настолько улучшилось, что передвигался я дальше чуть ли не вприпрыжку.

Добравшись на попутке до Беговой, я набил в ближайшем магазине пакет провизией, спустился в метро, а через некоторое время благополучно поднимался по лестнице эскалатора в здание Курского вокзала. Ожидающие, отъезжающие, прибывающие, праздношатающиеся – лавируя между ними, я нашел кучку квартиросдатчиков и выбрал среди них нетрезвую бабенку, предлагающую комнату прямо на Садовом, напротив вокзала. Это устраивало меня во всех отношениях, поэтому, даже не торгуясь, я предложил:

– Вперед. Показывайте свои апартаменты.

– А вы паспорт покажите. – Бабенка строго прищурила тот глаз, который не был отягощен внушительным фингалом. – У нас сейчас с этим строго. Террористов развелось, что твоих тараканов.

– На вашей жилплощади, кстати, насчет тараканов как? – не менее строго осведомился я. – Небось едят поедом невинных командированных?

Силясь найти уклончивый ответ, бабенка сразу забыла про паспорт, а когда я как бы от нечего делать принялся перебирать в руках денежные купюры, так и вовсе потеряла бдительность. Мы вышли из стеклянных дверей вокзала и вскоре уже шагали вдоль шеренги коммерческих ларьков в направлении Садового кольца. Взгляд моей спутницы скользил по проплывающим мимо витринам с таким выражением, словно ее уводили на расстрел, так и не выполнив ее последнего желания. Оно, это заветное желание, настолько отчетливо читалось в глазах бабенки, что я смилостивился и протянул ей немного денег:

– Держите в счет квартплаты. Я вижу, вам не терпится что-нибудь прикупить по хозяйству.

– Ага, по хозяйству.

На минуту воспрявшая духом бабенка отлучилась, а когда присоединилась ко мне вновь, ее сумка отзывалась на каждый шаг бодрым звяканьем бутылок.

– Телевизор в квартире имеется? – спросил я, когда мы пересекли улицу и сразу за кассами предварительной продажи билетов свернули во двор.

– А как же? – изумилась бабенка, словно речь шла о стакане, без которого водку хлестать не слишком удобно. – Вечером милости прошу ко мне. Сегодня «Афоню» повторяют по «Нашему кино». Видели «Афоню»?

– Да уж навидался, – подтвердил я, проникая в указанный подъезд. – У нас без Афонь никак. Куда ни сунься, везде обязательно на Афоню наткнешься. Достали! Так что вечерняя культурная программа у нас намечается другая.

– Интересно какая же? – Бабенка, поднимавшаяся по лестнице подъезда первой, попыталась вилять задом, что в ее нетрезвом состоянии было чревато падением.

– Будем смотреть новости, – охладил я ее пыл. – Надеюсь, вы интересуетесь политической жизнью страны?

– Конечно, – согласилась она, отмыкая двери. – Слежу за последними событиями. Постоянно. – С этими словами она ворвалась в квартиру, помчалась в кухню и крикнула оттуда: – Вы заходите, я сейчас. Только руки помою. Машинально прислушиваясь к отдаленному бульканью отнюдь не водопроводного происхождения, я невесело осмотрел прихожую с ободранными обоями. Выглядела она так мрачно, словно кому-нибудь было суждено повеситься тут от тоски.

– А вот и я! – обрадовала меня бабенка, вытирая почему-то не руки, а рот. – Можно смотреть вашу комнату.

Смотреть, в общем-то, было не на что да и не очень-то тянуло. Уплатив за две недели проживания, я с легким сердцем отпустил хозяйку, а сам обстоятельно перекусил и отправился на поиски телевизора. Он обнаружился в соседней комнате, где, как ни странно, присутствовало нечто вроде уюта. Надо полагать, приютившая меня бабенка распивала спиртные напитки исключительно на кухне, а здесь притворялась сама перед собой добропорядочной домохозяйкой, занимающейся перед телевизором рукоделием. Впрочем, в настоящий момент клубки ниток и спицы валялись на столе без дела. Не вязала бабенка – ни теплых шерстяных носков на зиму, ни просто лыка. Похрапывала на кровати, совершенно выпав из общественной и политической жизни. Так что просмотром новостей я занялся самостоятельно.


Как я и предполагал, колоритная фигура Дубова все еще представляла для телевизионщиков некоторый интерес, тем более что он снова оскандалился. Сообщения о его задержании были переданы по всем четырем каналам. В вину Дубову вменялось учреждение и финансирование профашистской организации, но звучало это совершенно неубедительно, особенно когда на экране показали стайку растерянных молоденьких парнишек. Кто шмыгал носом, кто наивно хлопал глазами, но все они рассказывали одну и ту же милую байку. Мол, отдыхали дружным коллективом в спортивно-оздоровительном лагере под Москвой, пока на них не напали грубые злые дядьки, вооруженные до зубов. Их били (синяки демонстрировались крупным планом). Над ними измывались (сорванные с парнишек повязки, валяющиеся на траве, снимали издали, чтобы ненароком не промелькнула красноречивая символика «Патриота России»). Короче, было ясно, что дело темное.

Два раза не очень трезвого Дубова коротенько проинтервьюировали где-то на улице, один раз он ненадолго возник в студии, но в основном от его лица говорил картавый адвокат, который каждое свое обращение к возмущенной общественности начинал одной и той же блистательной фразой: «Что касается так называемого дела, наспех сфабрикованного по указке известных силовых структур, то могу заявить только одно: это просто фальсификация, понадобившаяся кое-кому для сведения счетов с очередным известным оппозиционером, не угодившим властям…» Адвокат грозился вчинить прокуратуре иск за незаконный обыск и задержание своего клиента и нагло требовал у неизвестно кого обнародовать выдвинутые обвинения. Сменявшие его репортеры, все как один встревоженно запыхавшиеся, напоминали зрителям, что Дубов все еще пользуется депутатской неприкосновенностью и уже освобожден из-под стражи до специального заседания нижней палаты. Никакой членораздельной информации об истинной причине задержания Дубова не последовало. И, уж конечно, скандал никак не связывался с террористическим актом на Пушкинской площади.

Между тем трагедия не успела забыться, пока я отсутствовал в большом мире. Под конец одного из выпусков новостей телеведущая напомнила зрителям, что 6 сентября состоится день независимости Ичкерии, в честь которого чеченские боевики могут натворить много разных бед. Первой отреагировала на сообщение моя насквозь проспиртованная квартиросдатчица, очнувшаяся у меня за спиной.

– Опять чего-нибудь взорвут, черти нерусские, – просипела она. – Лично я шестого сентября из дому ни ногой и вам тоже не советую.

Я хотел было поинтересоваться, не подвигнет ли ее на подвиг истощение водочных ресурсов, но внезапная догадка, промелькнувшая в моем мозгу, заставила меня прикусить язык. День независимости Ичкерии, которым начали загодя стращать обывателей, являлся для Дубова отличным поводом осуществить те туманные угрозы, которые я от него слышал. Любой террористический акт, который, не приведи господь, произойдет шестого сентября, будет автоматически приписан чеченцам, и тогда Дубов пошлет на убой несколько сотен юных «Патриотов России», чтобы устроить на их костях дикую политическую свистопляску. Я понятия не имел, действительно ли подобная заваруха может привести к перевороту в стране. Но, даже если это были просто бесперспективные планы рвущегося к власти эгоманьяка, взрыв намечался самый настоящий, реальный. А те люди, которых размечет в клочья, даже не узнают, ради какой красивой идеи они погибли. Если это называлось возрождением России, то лучше бы ей хиреть потихоньку на задворках истории.

– Наконец-то похолодание обещают, – обрадовала меня бабенка, которая, в отличие от меня, благоговейно выслушала прогноз синоптиков, интересуясь погодой не только в Москве, но и на Курильских островах. – Спасу нет от этого пекла адского.

– Настоящее пекло еще только намечается, – задумчиво пробормотал я.

– Так сентябрь же на носу! – не поверила бабенка.

– Вот именно, что сентябрь. – Я закурил, стараясь в сердцах не перекусить сигарету пополам, и тут же услышал негодующее:

– Дымить на балкон! Нечего меня травить в родном доме!

Бабенка хотела прожить еще очень долго, чтобы выпить свое море дрянной водки. Облокотившись на перила балкона, я втягивал дым так жадно, словно одна из затяжек должна была подсказать мне способ предотвратить беду. «Взрыв» в Интернете, обещанный Иришей, должен был произойти слишком поздно. Настоящий – в людном районе Москвы – гораздо раньше. Надеяться, что все уладится само собой 12 сентября, я уже не мог.

А что я мог? Добраться до Дубова теперь, когда я превратился для него во врага номер один, шансов у меня не было. Натравить на него чеченцев, не располагая доказательствами его вины, я тоже не рассчитывал. Звонить во все колокола, привлекая к себе нездоровое любопытство МВД или ФСБ? После всех дел, которые я наворочал за несколько последних дней, это было равносильно самоубийству. Да и смысла в этом не было. Неизвестные мне серьезные люди уже попытались засадить Дубова за решетку, и чего они добились? А ни хрена! Людей, которые вхожи в швейцарские банки и московский Кремль, так просто не сковырнешь.

Кремль! В понедельник, то есть послезавтра, Дубову назначена аудиенция в Кремле! Я отлично помнил телефонный разговор, при котором мне довелось присутствовать. Прием состоится в десять часов утра, причем входить и выходить в святая святых отечественной политики Дубову придется через Кутафью башню, оставив свой роскошный «Мерседес» на стоянке. Следовательно, возвращаться он будет пешком, что так сильно его возмущало во время уточнения протокола встречи.

Что ж, номер дубовского автомобиля я не забыл. Кремль и нужную башню тоже надеялся найти с божьей помощью, хотя в столице ориентировался не так чтобы очень. Осталось только дождаться понедельника и сделать то, что я должен сделать. Во всяком случае, следовало попытаться…

Как всегда, когда решение было принято, я моментально успокоился. Настолько, что не стал прикуривать третью сигарету от окурка второй, а вместо этого принялся наблюдать за ночной Москвой, расстилавшейся подо мной. Никем не покоренная и не всеми любимая, она никак не желала угомониться после очередного суматошного дня. Ничто не могло остановить или повернуть вспять бесконечные потоки машин, проносящиеся мимо. Народу на тротуарах стало даже больше, чем днем, и нищие, цветочницы и лоточницы со своими опостылевшими всем бананами еще надеялись на какой-то счастливый случай, столь же наивные и покорные судьбе, как их московские собратья: воробьи, голуби да вороны.

Где-то проводились пышные иллюминации и презентации, возбужденно перекликались клаксоны лимузинов, бренчали ожерелья, звякали льдинки в наполненных бокалах. Никто точно не знал, кем задуман этот праздник жизни, в честь кого он устроен и кто же все-таки правит безудержным балом, которому конца и края не видно. Миллионы пасмурных зрителей наблюдали за веселящимися счастливцами, ожидая, когда же будет построена та самая улица, на которой будет и их праздник, общий, всенародный.

2

Утром в понедельник на меня было любо-дорого поглядеть. Хозяйка с бодуна даже не сразу опознала во мне своего постояльца и чуть было не принялась выяснять, кто я такой и что делаю на ее законной площади. Все воскресенье она посвятила культурному отдыху на кухне, поэтому немножечко выпала из действительности, и после этого потрясения ее до сих пор мягко покачивала невидимая хмельная волна.

Лично я накануне даже в пиве себе отказал. Зато на славу попарился в баньке, постригся и приоделся. Теперь все на мне было с иголочки, опрятное, ладно сидящее. Приобретая обновки, я старался следовать унифицированному стилю телохранителей при крупных шишках и теперь, придирчиво разглядывая себя в зеркале, с удовольствием убедился, что соответствую выбранному имиджу на все сто процентов.

– Хорош, – признала хозяйка, быстренько смотавшись на кухню «глянуть на термометр», как она выразилась.

– Ну и как температура? – поинтересовался я, поправляя узел галстука.

– Нормальная, – успокоила меня хозяйка, хрустя огурцом.

– Но сорока градусов, думаю нет, – предположил я с серьезным лицом.

– Откуда? Двадцать семь в тени.

Я соболезнующе хмыкнул:

– Водку хоть на солнце держи, хоть кипяти, градусов в ней не прибавится.

Оставив хозяйку обдумывать мои слова, я отправился выполнять задание, которое сам себе и поручил. Перед собой и ответ предстояло держать. С одной стороны, удобно, но с другой – себе не слишком-то нажалуешься на всякие объективные обстоятельства в случае неудачи.

Скоро я оказался на Манежной площади. Было еще только девять часов утра, поэтому я позволил себе небольшую экскурсию.

Убедившись, что стрельчатый вход в Кутафью башню отлично просматривается с другой стороны площади, я переместился туда и принялся прогуливаться по тротуару среди шагающих в разных направлениях людей. Наиболее оптимальным оказался маршрут от здания гуманитарных факультетов МГУ до троллейбусной остановки, и я успел изучить его до трещинок в асфальте, когда к большой автостоянке между Манежем и кассами Большого театра подрулил кортеж из трех черных автомобилей. Курс прокладывал толстозадый «БМВ», в арьергарде двигался джип, а посередке я моментально опознал дубовский «Мерседес».

Перед стоянкой все три машины притормозили. Из синхронно открывшихся дверей выбрались четверо мужчин в памятных мне костюмах бойцов невидимого фронта. Затем к ним присоединился Дубов, наверняка трезвый как стеклышко, но весь какой-то взъерошенный и ссутулившийся. Все вместе направились к входу в Кремль, а автомобили разъехались на заранее намеченные позиции. «БМВ» и джип рассредоточились рядом с Манежем. Расстояние между ними было около тридцати метров, а внутри наверняка присутствовала начинка из вооруженных людей. Из этого следовало, что Дубов будет ждать свой экипаж где-то на этом охраняемом пятачке. Его «Мерседес» зарулил на стоянку в гордом одиночестве и расположился там таким образом, чтобы можно было выехать на проезжую часть в считанные секунды.

Было ровно половина десятого. Я полагал, что снова увижу Дубова через час с небольшим. Он выйдет из какого-то высокого кабинета и, провожаемый бдительными взглядами офицеров службы охраны в форме рядовых солдат, отправится восвояси. Напыщенный, преисполненный чувства собственного достоинства и грандиозных планов. На ходу подаст знак одному из своих бодигардов, тот пробежится пальчиком по клавишам сотового телефона и велит водителю «Мерседеса» подъезжать к торцу Манежа. Точка. На этом, как надеялся я, должна была закончиться и его скандальная карьера, и жизнь, назвать которую светлой повернется язык разве что у какого-нибудь перебравшего соратника Дубова на поминках в его честь. Что ж, главный «Патриот России» сам выбрал меня сочинителем своей биографии, и теперь только от меня зависело, каков будет у нее конец. Хеппи-энда не предвиделось. Уж слишком Дубов был противопоказан всему рядовому человечеству.

В начале одиннадцатого я щелчком отправил тлеющий окурок в урну и зашагал к приметному черно-дымчатому «Мерседесу». Чтобы познакомиться с водителем и как следует заговорить ему зубы, я еще вчера решил выдать себя за его коллегу, прикинувшись таким же шофером при крутом боссе. Эти люди крайне редко переживают своих недолговечных хозяев, а если такое и случается, то уже больше никогда не мнут седалищами дорогие кожаные кресла шикарных автомобилей. Профессиональный риск. Поэтому между личными водителями «шишек» существует нечто вроде клановой солидарности.

Дубовский извозчик вальяжно курил возле своей тачки, изображая из себя ее пресыщенного владельца. Хотя, будь оно так на самом деле, ему не пришлось бы торчать под открытым небом со своей сигаретой. Сидел бы, развалившись, внутри салона и вполуха слушал ненавязчивую музычку, наслаждаясь прохладой включенного кондиционера. Ан нет, выперся на солнцепек, опасаясь натрусить в «Мерседесе» пепла или забить его аристократический аромат табачным запахом.

Водителю было на вид лет двадцать пять, но ответственная должность успела наложить на его физиономию неизгладимый отпечаток сознания собственного достоинства и презрения к рядовым гражданам. От этого создавалось впечатление, что лицо парня отморозилось после анестезирующего укола и потеряло всяческую способность выражать какие-либо иные человеческие эмоции. Я подумал, что и жену свою, если таковая у парня имеется, он имеет точно с таким же напыщенным видом. И супчик хлебает с каменной рожей, и на унитазе ее сохраняет по привычке. Еще бы! Не какой-нибудь хрен с бугра, чтобы личико понапрасну мять.

Приближаясь к парню, я старался взирать на мир с точно таким же высокомерием, но, остановившись рядом, позволил себе улыбнуться правой половиной лица и развязно произнес:

– Здорово, братела. Как жизнь?

– Чё те надо? – насторожился парень, приготовившись выбросить окурок и юркнуть в салон «Мерседеса».

– Не узнал? – Я переместил ухмылку влево и временно зафиксировал там. – Я Зугайнова вожу, виделись же с тобой однажды. Мой папик с твоим сейчас на пару в Кремле общую тематику перетирают. Щеки по очереди надувают, умняк на себя напускают и все такое прочее. В общем, бабки люди делают… Нас с тобой тоже когда-нибудь туда пригласят капусткой похрустеть, а? Как думаешь, братела?

В ответ на мою панибратскую тираду парень чуточку приподнял уголки губ и хмыкнул:

– Лучше в крокодильем заповеднике ночью без фонаря гулять, чем в Кремле ошиваться. Вредное это занятие, так я тебе скажу.

– Что правда, то правда. – Я значительно помрачнел лицом. – Так ведь и у нас с тобой работенка не сахар, верно? Жизнь она нам ни хрена не продлевает. Верно говорю, братела?

Все эти риторические вопросы я подкидывал парню умышленно. Еще в бытность работы менеджером выставки-продажи торгового оборудования я открыл и усвоил для себя одно нехитрое правило: заставь собеседника согласиться с тобой два-три раза, и между вами установятся доверительные отношения. На улице пасмурно, а ты: погода, мол, портится, ай-яй-яй… Или просто загни что-нибудь философское про то, что трудные времена нынче, ох-хо-хо… Нелегкие же они, в самом деле? Как тут тебе не поддакнуть?

Многих клиентов я обаял с помощью этой уловки, и дубовский водитель тоже попался на крючок. Вспомнив о своей нелегкой доле, он глубокомысленно покивал и вздохнул так тяжко, словно приволок сюда хозяйский лимузин на собственном трудовом горбу.

– Собачья работа. Жизнь не продлевает, здоровье не прибавляет. Второй год без отпуска. Выходных почти не вижу. Мрак.

«А ты в забой топай, – порекомендовал я ему мысленно. – Там и рабочий день нормированный, и отпуск по графику. Благодать! Это тебе не на чужом «мессере» столичные проспекты рассекать…» Усмехнувшись своим мыслям, я нежно тронул подошвой колесный диск с ущербной звездой в три луча и поинтересовался:

– Броня у твоего бэ-тэ-эра надежная? Девятый калибр держит?

Парень неодобрительно покосился на мою самовольничающую туфлю и ответил:

– Насчет девятого врать не стану, а пули 7,62 как горох отскакивают. Я сам при испытаниях присутствовал. «Мерсу» в бочину всю пистолетную обойму разрядили, а ему хоть бы хны. Подрихтовали потом, отлакировали, и порядок. А вот стекло пришлось менять, хоть оно и пуленепробиваемое.

– Лопнуло? – изумился я.

– Вмялось слегка и трещинами пошло.

– Ну, это не беда. Новое стекло всегда поставить можно. Жаль только голову другую на шею не навинтишь. Не выпускают их, запасные. Сидим мы с тобой, братела, как на пороховых бочках, а в анусе у каждого по фитилю.

Парень нахмурился, засопел и зачем-то сообщил:

– Бензобак у нас специальный установлен, взрывобезопасный. Говорят, хоть спичку в него бросай, все равно корпус выдержит. Какой-то особый сплав, высокопрочный.

– Сплав сплавом, а все-таки лучше не экспериментируй с огнем, братела, – посоветовал я, заглядывая в нутро автомобиля, чтобы заранее полюбоваться на незнакомую мне систему управления. – Видал я однажды, как высокооктановый бензин в «мессере» взрывается, не приведи тебе господь!

– С чего бы это ему взрываться? – сварливо осведомился парень.

Я слушал его вполуха, потому что в оба глаза смотрел на ноутбук, оставленный Дубовым на полке автомобиля над задним сиденьем. Тот самый чемоданчик, с которым он, по словам покойной Ириши, никогда не расстается. Футляр, начиненный взрывоопасной ситуацией.

Я уже обдумывал довольно бредовую идею о том, чтобы схватить ноутбук и подкинуть его у подъезда известного здания на Лубянке, когда дубовский водитель принялся оттеснять меня от распахнутой дверцы.

– Не положено, – хмуро бубнил он, кажется, даже нашаривая пистолет в наплечной кобуре.

Чтобы рассеять его подозрения, я звонко цокнул языком и с деланой радостью воскликнул:

– О, «бошевский» противоугонный блочок! Узнаю. В моей тачке точно такая же заморочка.

– Это херня, – авторитетно заявил парень, окончательно выдворив меня из салона. – Вот германская фирма «Брозе», та действительно веников не вяжет. Такой комфорт обеспечивает, что жопу под собой не чувствуешь. – Он наконец вытащил правую руку из-под пиджака и показал хлопком, какое место имеет в виду.

– Немеет? – посочувствовал я.

– Да ты что! Автоматика запоминает твою фигуру и выдает оптимальный вариант. Плюс четырнадцать дополнительных регулировок. В общем, сидишь как король на именинах.

– Серьезный прибамбас, – одобрил я. – Круто. Надо будет шефу посоветовать обзавестись таким, а то всю дорогу на геморрой жалуется, некогда о политике партии поразмышлять… «Фрезер», говоришь?

– «Брозе», – поправил меня парень.

Он уже занял свое водительское место, и это мне не понравилось. Наружу теперь только ноги торчали, а ведь я его не ударом по коленке собрался оглушать. Очень некстати он втянул свою голову под бронированный панцирь.

Как бы в задумчивости я пошарил рукой в кармане, а когда извлек ее оттуда, на асфальт бесшумно спланировала стодолларовая купюра. Мы оба делали вид, что ее не замечаем, и я, и парень. Он с нетерпением ждал, когда я наконец уберусь прочь, но не мог грубо послать меня на хрен после светской беседы, которая у нас состоялась. Я же ожидал телефонного звонка, на который должен был ответить парень. В результате мы оба маялись, изнывая каждый от своего нетерпения.

– Интересно, как там наши? – промямлил я, щурясь в направлении кремлевской стены.

– Скоро должны быть, – откликнулся парень. – А тебе разве не возле тачки дежурить положено? – В его голосе прозвучало плохо скрываемое раздражение. Он уже успел мысленно пополнить свою наличность моей сотней и злился, что я торчу возле него.

– Помнишь, как в армии говорили? – сказал я. – На «положено» сто пудов наложено…

– Я в армии не служил, – отрезал парень, исподтишка поглядывая на асфальт у моих ног.

Это означало: не друг ты мне и не товарищ, так что вали отсюда поскорее, поскольку стодолларовая купюра на двоих не делится.

– Много потерял, братела. – Я старательно изображал беспечность, но выглядело это все более фальшиво, особенно когда я попытался насвистеть мотивчик знаменитого военного хита группы «Статус Кво».

Парень подсвистывать мне не собирался. Тон его был крайне неприветлив, когда он проворчал:

– Ничего я не потерял. Вот что ты тут забыл, непонятно…

Накаляющуюся обстановку разрядил долгожданный звонок, вернее, вкрадчивое журчание, полившееся из подзаряжающейся трубки.

– Алло! – встрепенулся парень. – Да… Понял… Через пять минут буду на месте… Послушай, – обратился он ко мне, – рули по своим делам. Не до тебя.

– Труба зовет? – Я понимающе подмигнул ему и улыбнулся. – Тогда желаю удачи, братела, хотя мне она нужна сейчас больше, чем тебе. Когда останешься без работы, не поминай меня лихом.

– Не понял? Как это: без работы останусь? Почему?

Я уже почти развернулся к парню спиной, но краешком глаза заметил, как он стремительно нагнулся за оброненной мной сотней. И коротко ответил:

– По кочану!

Тяжелая «мерседесовская» дверца, которую я резко толкнул от себя, приголубила доверчиво обращенное к ней темечко. Парень по-заячьи вскрикнул и попытался поднять голову, чтобы изумленно посмотреть на меня, но вместо этого вывалился из машины, так и не успев распрямиться.

Взглянув сверху вниз на его пальцы, которые мертвой хваткой продолжали держать серо-зеленую купюру, я не стал их разжимать. Как-никак, парень заслужил маленький поощрительный приз. Пусть это будет его пособием по безработице.

3

Я заставлял себя не спешить, хотя нога так и норовила утопить педаль газа. «Мерседес», завидевший своего хозяина, работал на холостых оборотах почти бесшумно, но мне так и чудилось, что он вот-вот сорвется на нетерпеливое подвывание.

Дубов неспешно двигался к зданию Манежа, и его охранники, приноравливаясь к нему, явно сдерживали шаг, отчего их походка казалась скованной. Один из них издалека подал мне знак подъезжать на условленное место. Благодаря тому, что я развернул автомобиль боком к идущим, меня скрывало тонированное стекло.

Телохранитель снова махнул рукой, на этот раз уже раздраженно. Я отпустил педаль тормоза и начал плавный разворот, как бы намереваясь вырулить на пятачок между «БМВ» и джипом. Оттуда уже выходили встречающие, и пиджаки у всех были нараспашку, как и у группы сопровождения Дубова. Теперь я видел только его затылок, покрытый буйной седой растительностью. До него было не более тридцати метров.

– Стой! Сто-о-ой! – Истошный вопль заставил всех одновременно повернуть головы к автостоянке, с которой ковылял оглушенный мной водитель. Его белое лицо было окаймлено кровавыми разводами, а один красный потек перечеркнул глаз, отчего он казался выбитым. Парень отчаянно семафорил на ходу руками и пьяно волочил ноги. Более наглядного сигнала опасности для дубовских телохранителей не потребовалось.

Все четверо уже синхронно развернулись ко мне, а один даже успел вытащить пистолет, когда я газанул на полную катушку. Мелькнувшая навстречу вспышка выстрела мгновенно сменилась белесой вмятиной, оставленной пулей на лобовом стекле «Мерседеса». Когда я открыл невольно зажмурившиеся глаза, Дубов, по-обезьяньи пригнувшись, мелко семенил ногами в направлении тротуара, а двое скособочившихся телохранителей бежали рядом, заслоняя хозяина от несущегося автомобиля. Я видел их перед собой как на широком экране. Три человеческие фигуры стремительно увеличивались, словно их показывали все более крупным планом.

Перед самым капотом разогнавшегося «Мерседеса» охранники бросились в разные стороны, а Дубов попытался то ли подпрыгнуть, то ли увернуться, но было поздно. Я увидел его несущееся навстречу лицо с вытаращенными глазами, а в следующий миг автомобиль слегка тряхнуло от столкновения с мягким и неустойчивым препятствием.

Дубова зашвырнуло на капот, с размаху приложило об стекло и перекатило через крышу. Он еще только кувыркался по мостовой позади меня, когда я заложил такой крутой вираж, что визг шин совершенно заглушил беспрестанную пальбу охранников. Все стекла пестрели отметинами от пуль, но сквозных отверстий пока что не образовалось – ни в них, ни во мне самом.

Передо мной тормозили и выписывали кренделя машины, мелькали застывшие столбами пешеходы, суетливо размахивали пистолетами набегающие охранники, но отчетливо я видел перед собой одного лишь Дубова, припустившегося к поджидавшему его джипу с такой резвостью, словно это не он только что пролетел по воздуху метров семь и шмякнулся об асфальт. Несмотря на потерянную при падении туфлю, он уже достиг задней дверцы джипа и судорожно дергал ее на себя, когда «Мерседес» впечатал его туда тяжелым рылом. Верхняя часть туловища Дубова вторично обрушилась на капот, а я заорал во всю силу голосовых связок, надеясь, что он еще меня слышит:

– Добро пожаловать на алтарь истории!

Пули уже вовсю крошили заднее стекло, превратившееся в нечто похожее на мятую фольгу. Норовя подмять стрелков под колеса, я сдал назад и заставил «Мерседес» еще разок боднуть джип, у заднего колеса которого вяло барахтался Дубов. Протараненный вездеход развернуло на девяносто градусов, и я услышал грохот, с которым померились силами два мощных металлических корпуса. Человеческие кости, затесавшиеся между ними, лишь слегка смягчили удар. От сотрясения в «Мерседесе» включилось радио и заорало дурным скрипучим голосом: «Упс, ай дид ит эгэйн!..»

Управляясь с рулем одной рукой, я начал разворот, а сам нащупал на соседнем сиденье телефонную трубку и в два счета расколошматил то ли приемник ею, то ли ее об приемник. Главное, что тинейджерская звездочка заткнулась и перестала действовать мне на нервы своими эротическими покряхтываниями. Шумовых эффектов и без нее хватало. Правое заднее стекло звучно лопнуло и рассыпалось, как пластина темного льда. От ноутбука и хранившейся в нем информации остались только воспоминания, но это уже не имело никакого значения. Теперь мне оставалось только выжить, и я честно старался. Залетная пуля раза три отрикошетила от бортов, наполнив салон визгом и цоканьем. Снаружи нарастал многоголосый людской хор, вразнобой хлопали выстрелы, а все это перекрывал приближающийся вой сирены, от которого у меня все похолодело внутри.

Я погнал трофейный «Мерседес» по площади, вылетел на широкий проспект и понял, что в сплошном месиве машин набрать приличную скорость мне не удастся. А в зеркале заднего обзора навязчиво мелькал корпус увязавшейся следом «бээмвухи», водитель которой явно ориентировался в столичной сутолоке лучше меня. Чуть ли не расталкивая бампером соседей, я прорвался в первый ряд, чтобы свернуть в неизвестный переулок, обнаружившийся справа.

«БМВ» повторила мой маневр, и нам вслед неслись возмущенные проклятия клаксонов, но не это тревожило меня. Улица, по которой я пытался уйти от преследования, была слишком оживленной, чтобы демонстрировать на ней маневренность. Впереди идущие машины принимали вправо очень уж неохотно, а встречные так и вовсе не собирались уступать мне ни миллиметра проезжей части. Некоторые предупредительно мигали фарами, но большинство перло напролом, предпочитая лобовое столкновение любому проявлению постыдного малодушия.

Единственный плюс состоял в том, что пристроившаяся у меня в хвосте «БМВ» никак не могла пойти на обгон, потому что для этого ей необходимо было выскочить на встречную полосу. Заметив мужскую фигуру с пистолетом, высунувшуюся из настигавшего меня автомобиля, я опять бросил руль вправо. Стрелок действовал в лучших традициях киношного Жеглова и свое оружие сжимал в обеих руках, но на повороте он как-то сразу растерял свою каскадерскую сноровку и вывалился кулем на мостовую, так и не успев сделать ни единого выстрела. Забыл попросить, чтобы ноги ему держали, бедолага. А классику надо знать.

Чудом объехав выскочившего наперерез гаишника с волшебной палочкой-выручалочкой, я сделал неожиданный левый поворот. По-моему, это стоило встречным машинам пары разбитых фар и помятых бамперов, но трюк удался на славу. Левые колеса «Мерседеса» надолго оторвались от земли, а когда затяжной крен закончился утвердительным толчком (да, мы опять поймали сцепление, сукин ты сын), «бээмвуха» еще только отлипала от столба, к которому тяжело приложилась боком.

Я полагал, что неплохо разогнался и даже оторвался от погони, когда короткий тычок в заднюю дверцу «Мерседеса» заставил меня вздрогнуть и судорожно выровнять курс. Это «БМВ» достала меня своим черным крылом, едва не вытолкнув через бордюр. Взвизгнув тормозными колодками, я приотстал, перестроился а потом дал «бээмвухе» такой сдачи, что она некоторое время сама неслась по тротуару, распугивая прохожих и воробьев. Оскорбленно вереща шинами, она приотстала, но не прошло и пяти минут, как толчок повторился, и был он раза в три сильнее. Вместо того чтобы без толку бодаться на проезжей части, я нырнул влево и очутился в узеньком переулке, от начала до конца заставленном машинами.

Впереди торчал переносной знак, предупреждающий о проведении дорожных работ, виднелся также хилый заборчик, за которым зияли открытые люки. Работяги в ярких оранжевых жилетах, возившиеся там, выглядели очень сонными и нерасторопными, пока не увидели летящий прямо на них «Мерседес», а потом дружно запаниковали, не зная, в какую сторону им лучше податься. Между ними и припаркованными вдоль тротуаров машинами оставалось вполне достаточно свободного пространства, чтобы разминуться с переполошившейся бригадой, но я умышленно держался середины дороги, загораживая «бээмвухе» обзор. Она неотвязно держалась прямо за кормой «Мерседеса» и отставать не собиралась, несмотря на полностью утраченный товарный вид.

Спохватившиеся оранжевые жилеты сыпанули в разные стороны, когда до них оставалось не более десяти метров. В этот самый момент я принял вправо, сделав это так неожиданно, что водитель «БМВ» не успел оценить мой коварный маневр. Я увидел, как в зеркале вздрогнуло отражение настигающей меня машины, услышал резкий звук удара и скрежет днища по асфальту, а потом преследование заглохло само собой, потому что «БМВ» осталась без колеса, потерянного при попадании в колодец. Такой она и унеслась вдаль вместе с раскручивающейся лентой мостовой – уродливо скособочившаяся, ни на что не годная.

Через пять минут, оставив изувеченный «Мерседес» в ближайшей подворотне, я поймал частника и покатил к Курскому вокзалу, плохо веря в то, что главные испытания остались позади.

Я выиграл свой бой. Дубова не стало. Он больше не представлял угрозы ни для меня, ни для моих близких, ни для далеких и совершенно незнакомых мне людей. Как пелось в одной старой задушевной песне, любимый город мог спать спокойно.

4

До десятого сентября я решил несколько раз побывать на станции Львовская, встречая там поезд, следующий из Курганска в Москву. Отчасти причиной тому было нетерпеливое желание поскорее увидеть жену и дочь. Отчасти меня донимали всяческие нехорошие предчувствия. Все вместе не позволило мне валяться на кровати в ожидании условленной даты. Никаких других определенных планов у меня все равно не имелось, вот я и убивал время, как мог. Это все же приятнее, чем когда уныло тянущееся время убивает тебя.

В ходе своих поездок на станцию я успел определить, где останавливается нужный мне вагон и принять к сведению информацию, что поезд стабильно опаздывает на десять минут. Однако не это тревожило меня всякий раз, когда я появлялся на перроне с небрежно зажатой между пальцами сигаретой. Не нравился мне чернявый тип, который постоянно вертелся поблизости. Активно не нравился. С каждой встречей все сильнее и сильнее. Этот человек тоже явно поджидал девятый вагон интересующего меня поезда, хотя он ни разу не поспешил кому-нибудь навстречу с радушно распростертыми объятиями.

Завидев его вторично, я не стал торчать на перроне, а расположился на лавке рядом с супружеской четой, которая спорила насчет правильного понимания здорового образа жизни. Муж, например, утверждал, что ему непременно необходимо подлечиться после вчерашнего, и нудно клянчил десятку на одну нехитрую процедуру в вокзальном буфете. Жена денег не давала, в целебные свойства водки не верила, а предлагала страждущему то биться головой о стенку, то вообще удавиться, если ему так уж муторно смотреть на белый свет.

Краем уха прислушиваясь к этому диалогу, которому конца-краю не было видно, я курил и наблюдал сквозь темные очки за поведением чернявого типа. Одежда и обувь на нем были не из дешевых, но выглядел его наряд так, словно не снимался даже во время сна, причем месяцами. Высокомерное выражение, которое тип напускал на себя, плохо вязалось с его довольно потасканной внешностью, а сам он смотрелся на платформе небольшой подмосковной станции диковато, как стервятник, затесавшийся на птичий двор. Окружающих он либо не замечал вовсе, либо сверлил их таким пристальным взором, что пассажиры, спешащие на пригородные поезда, инстинктивно обходили его, стараясь держаться подальше.

Когда репродуктор гнусаво объявил прибытие поезда Курганск—Москва, чернявый занял ту самую позицию, где вчера остановился девятый вагон состава. Хищно пожирая брикет мороженого, он отирался на перроне до тех самых пор, пока поезд не двинулся с места, а потом что-то раздраженно пробормотал и пошел прочь, не уступая дорогу ни одному встречному. Я незаметно сопроводил его до небольшой площади перед зданием вокзала, где чернявого поджидала белая иномарка с незнакомой мне эмблемой на радиаторе: нечто вроде короны, обвитой вензелями. Мое внимание сосредоточилось на двоих мужчинах, поджидавших подозрительного типа. Такие же поджарые, темноволосые, высокомерные – ну просто вылитые испанские гранды среди толпы простолюдинов. Обсудив что-то с помощью пылких жестов и гортанных выкриков, все трое погрузились в машину и были таковы. Но я уже знал, что обнаружу их завтра на том же месте.

На обратном пути я торчал в тамбуре и мрачно обдумывал увиденное. В это не хотелось верить, но все указывало на то, что Веру и Светочку встречаю на Львовской не я один. Чем это было вызвано? Убитый мной Душман на самом деле не сжег похищенное письмо и успел передать кому-то информацию до того, как состоялась наша дуэль? Ириша все же выжила и проговорилась кому-то в бреду? Я не знал, да если бы и знал – чем могло это помочь мне? Не имело также большого значения, откуда взялась троица, отирающаяся на станции Львовская, как звать-величать этих горластых мужчин и какие планы они вынашивают. Я еще надеялся, что они не имеют никакого отношения ни ко мне, ни к моей семье, но надежда эта была слабенькой. Так что завтра у меня оставался последний день на улаживание возникшей проблемы. Ведь свобода действий сохранялась у меня лишь до тех пор, пока рядом не окажутся жена и дочь. Потом, если мои мрачные прогнозы верны, будет слишком поздно.

Вернувшись в квартиру, я долго бродил по комнате, выискивая выход из сложившейся ситуации. Толкнуть чернявого типа на рельсы под локомотив? Но, во-первых, он мог поджидать на станции брата, свата или просто какого-нибудь кунака из горного селения. Во-вторых, оставалось еще двое незнакомцев, которых на аркане под поезд не затянешь. Как быть с ними? Что за неожиданный ход предпринять, чтобы расправиться со всеми разом? Как подобраться к ним, не внушая подозрений?

Решение пришло ко мне неожиданно, когда я уже с трудом удерживался от сильного желания поддеть стул ногой или врезать кулаком по подоконнику. От подобных проявлений эмоций толку обычно мало, но иногда только это тебе и остается. Хотя нет, есть еще один вариант: колотиться головой об стенку. И тут я внезапно припомнил страдающего с похмелья мужика на станции, которому супруга предлагала именно последний радикальный способ снятия стресса. Серенький, неприметный, вездесущий, как бурьян, он представлял собой именно тот типаж, который мне был нужен. Лучшей маскировки и не придумаешь…

– Валентина Петровна! – Я ворвался в квартиру и обнаружил хозяйку на ее бессменном посту в кухне, где она, пригорюнившись, сидела перед банкой малосольных огурцов, которые помогали ей скрасить одиночество.

– Что ты орешь как оглашенный?

Во второй половине дня она начинала переходить на «ты», а ближе к вечеру предлагала посидеть вместе за бутылочкой беленькой.

– Есть дело, Валентина Петровна.

– Выкладывай. – Она отхватила половину огурца и вяло захрустела им, скорее по привычке, чем по необходимости. Чашка, стоявшая перед ней была абсолютно пуста.

– Муж у вас когда-нибудь был? – поинтересовался я. – Или сожитель?

– До фига и больше их перевидала, – буркнула хозяйка без всякой теплоты в голосе, но тут же кокетливо встрепенулась: – А что?

– Одежда их какая-нибудь сохранилась?

– Не голяком же они ходили! – Она прыснула, вероятно, представив себе, как живописно смотрелся бы весь табун знакомых ей мужиков, если бы их всех собрать в квартире одновременно и раздеть.

– А какие-нибудь вещички мне не продадите? – не унимался я.

– Зачем тебе? Ты ж вон какой парень: видный, весь из себя приличный. Охота тебе старье всякое носить?

– Нет, – честно признался я. – Но так надо.

– Если надо, то конечно, – философски произнесла хозяйка. – Тогда иди к себе, а я немного тут приберусь и принесу тебе то, что почище да без дыромах. – Она с вожделением покосилась на тумбочку, за которой по традиции стояла початая бутылка водки. Ни одной нераспечатанной или же окончательно пустой емкости в этом доме мне видеть не доводилось. Мистика.

Через десять минут хозяйка внесла в мою комнату свежий запах перегара и стопку тряпья, в которой я обнаружил относительно целые байковые джинсы «мальвины» и выгоревшую желтую футболку с радужной надписью «Спорт», сделанную иностранными буквами без единой ошибки. Все это было выпущено в славную кооперативную эпоху, когда россияне наивно полагали, что именно так должен одеваться современный мужчина, приобщившийся к мировой цивилизации. Обрядившись подобным образом, я посмотрелся в зеркало, и мне почудилось, что я перенесся лет на десять назад. В те достославные времена, когда пелось и верилось, что и Ельцин такой молодой, и юный октябрь позади…

Мне не было жаль ста рублей, которые хозяйка нагло вытребовала за старые тряпки. Мне стало жаль былых идеалов, которые в начале ХХI века выглядели такими же жалкими, убогими и отжившими свое, как рванье, извлеченное из чулана.

5

Утром 9 сентября я приехал на Львовскую пораньше, чтобы встретить заинтересовавшую меня троицу на подступах к вокзалу. В своей не слишком спортивной футболке и блеклых бесформенных джинсах я казался неотъемлемой частью местного пейзажа, особенно когда, небритый и непричесанный, засел на чахлой траве газончика с кульком горячих беляшей и бутылкой тошнотворного портвейна. Россыпи окурков и пивных пробок вокруг меня придавали моей фигуре вид стабильный и почти монументальный. Словно я расположился на газоне еще до начала антиалкогольной кампании Горбачева и намеревался оставаться здесь до окончательной победы политики экономических реформ и демократизации общества.

Знакомая белая иномарка появилась на стоянке за двадцать минут до прибытия поезда. Все трое чернявых были тут как тут. Выбравшись из машины, они что-то темпераментно обсуждали на неизвестном мне наречии и пускали по кругу бутыль с пепси-колой. Оттого что в их речи постоянно проскальзывали звонкие звукосочетания типа «цх» и «чк», казалось, что они не общаются по-настоящему, а просто хвастаются друг перед другом, кто громче умеет цокать и цыкать.

Наспех угостившись теплым портвейном, я через силу пропихнул сквозь судорожно сжавшиеся челюсти беляш и направился к мужчинам, чтобы попытаться установить с ними контакт. Мое полупрожеванное приветствие прозвучало подчеркнуто миролюбиво:

– Здорово, мужики.

– Ты где мужиков увидел, шакал? – Самый чернявый и горбоносый вылупился на меня с видом крайнего отвращения. Его ноздри сузились, уловив запах дешевого вина и подозрительных беляшей. Мне и самому ужасно не нравились эти ароматы. Но они являлись частью моего имиджа, а потому я не только не выбросил кулек, а еще и запустил в него руку за добавкой.

– Вали отсюда! – Один из компании замахал на меня руками, как будто и в самом деле видел перед собой презренного пса, явившегося выпрашивать подачку. – Вали, пока уши тебе не отрезал, да.

– Так я помочь вам хотел, мужики. – Хлебнув портвейна, я невольно передернулся, но мужественно довел глоток до конца, после чего со слегка перекосившимся лицом осведомился: – Бабу с девочкой из поезда встречаете? Есть интерес побазарить на эту тему?

– Ынтырэс? – Именно так выразился горбоносый, после чего решил присмотреться ко мне повнимательнее своими выпуклыми глазищами. – Аткуда тыбэ пра наш ынтырэс ызвестна, шакалюга?

Чтобы научиться коверкать русский язык столь искусно, он должен был не один год посвятить упорным тренировкам.

Пропустив мимо ушей «шакалюгу», я независимо сплюнул точно в центр образовавшегося кружка и сообщил:

– Мне много чего ызвэстна. Сам-то я здешний. Все вижу, все знаю… Ну что? Будет разговор?

– Будет, – пообещал горбоносый и вдруг гортанно выкрикнул: – Ингур!

Носивший это звучное экзотическое имя уже некоторое время торчал за моей спиной и так жарко дышал мне в затылок накопившимся внутри перегноем, что было непросто делать вид, что я его не замечаю. На командирский оклик он отреагировал тем, что ткнул мне между ребер твердый металлический предмет и угрюмо велел:

– Садись в машину.

– Зачем? – растерянно спросил я, с удовольствием освобождая руки от благоухающих в равной мере портвейна и беляшей.

– Знакомиться будем, да. Близко знакомиться.

В салоне, куда мы набились вчетвером, сразу стало очень душно, как на кавказской кухне в полдень. Меня устроили на заднем сиденье посередке, а с двух сторон на меня напирали заинтригованные моими намеками соседи. Впрочем, беседу со мной проводил горбоносый, расположившийся за рулем.

– Что ты болтал про бабу с девчонкой? – спросил он. – Быстро отвечай. Времени мало.

– Времени у вас завались, – отозвался я, изображая трусливую наглость пытающегося хохориться бича. – Некого больше встречать. Не явятся они, не надейтесь. Упорхнули птички. Тю-тю…

– Тю-тю? – переспросил горбоносый. – Плохо, да. Керим!

Один из двух его подручных деловито заехал мне в челюсть всеми четырьмя перстнями, которые были нацеплены на его волосатые пальцы. Пустив струйку крови изо рта, я с вполне естественным надрывом спросил:

– За что?!

– Пока просто так, – признался горбоносый. – Не люблю русскую пьянь.

Ингур, надо полагать, разделял мнение шефа. Не дожидаясь команды, он врезал мне рукояткой пистолета по маковке, после чего мои собеседники надолго превратились в безликие силуэты, темнеющие на фоне светлых окон. Их голоса доносились до меня не слишком отчетливо, но я старался не переспрашивать лишний раз, потому что каждая заминка с ответом влекла за собой все новые удары. Учитывая, что голова у меня была одна, а рук у обрабатывающих меня кавказцев – в четыре раза больше, отбить их было задачей более сложной, чем обеспечить меня сотрясением мозга.

– Откуда тебе известно про бабу с девочкой?

– Они неделю назад сами ко мне обратились. Сказали, что у них назначена встреча с одним человеком. Возле девятого вагона курганского поезда.

– И что потом?

– Потом?

– Керим!

Оперативно получив кулаком по скуле, я потряс головой и доложил:

– Баба эта боялась тут на кого-то случайно нарваться. Дала мне денег и велела встречать этого человека. Потом я должен был отвезти его к ней.

– Что за человек? Как он выглядит?

– Высокий. Темные волосы. – Вспомнив характеристику, данную мне хозяйкой, я довершил собственный портрет ничего не значащими подробностями. – Видный. Весь из себя приличный. Тут у нас таких мало. Я бы его сразу вычислил.

– Куда ты должен был его направить? Адрес!

– Не знаю!

– Ингур!

– Н-на!

– Хэх! – подключился также Керим, которого, кстати, об этом никто не просил.

– Да не бейте, мужики! – взмолился я. – Все равно не знаю. Только по памяти могу показать. Город Жуковский. Мы туда вместе с бабой прокатились. Двухэтажный дом под зеленой крышей. Рядом магазин продуктовый.

– Магазин! – передразнил меня горбоносый, который заметно повеселел под конец допроса. – Одни магазины на уме. Пойло-шмойло… Зачем к нам подошел? Еще денег захотел?

– Ну, – подтвердил я, с трудом ворочая языком. Мой череп гудел, как колокол после набата, а боковые зубы отзывались на каждое соприкосновение ноющей болью.

– А почему того человека не стал дожидаться?

– Так он только завтра будет, – протянул я. – А душа-то у меня сегодня горит… Без обиды говорю, мужики. Я Керима еще позавчера на перроне заприметил. Вчера он опять поезд встречал: зырк-зырк по сторонам. Ну, думаю, баба не зря туману напустила. Ищут ее. Значит, стоит того. – Я выразительно потер пальцы и отважно глянул на горбоносого тем глазом, который не был залит кровью из рассеченной брови.

– Баба того стоит, да. – Он кивнул. – Получишь на бутылку.

– Обижаешь, командир!

– На две.

– Пять! – строптиво возразил я. – Морду мне даром, что ли, вдвоем квасили?

– Могу и я от себя лично добавить, – пообещал горбоносый. – Тогда получится целых десять бутылок. Но водяру жрать ты потом не скоро сможешь, да. Разве что через трубочку для коктейля.

– Ладно, пусть будет семь бутылок, но без трубочки для коктейля, – согласился я, обидчиво пошмыгав разбитым носом. – Только деньги вперед.

– В зад деньги! – жестко оборвал меня несговорчивый оппонент. – Вытри хлебальник и показывай дорогу.

Он швырнул мне промасленную тряпку из-под сиденья и презрительно отвернулся. Все ему было со мной ясно. Я не стоил его внимания. Грязного ногтя на его пальце не стоил. И перевоспитывать его у меня не было ни сил, ни времени, ни желания.

Представив мысленно карту автомобильных дорог Московской области, проштудированную с утра пораньше, я устало сомкнул веки и без запинки выдал маршрут до Жуковского. Так и сидел с закрытыми глазами, морщась всю дорогу, пробуя языком то зубы, то губы и невольно слушая бесконечную болтовню спутников. Тары-бары, тыры-пыры плюс бесконечные вкрапления русского мата. От этого голова у меня разболелась еще пуще, чем после недавней обработки. Особенно худо мне стало, когда горбоносый включил радио, и вся троица принялась наперебой перекрикивать Алсу, Земфиру и кого-то еще.

Тем не менее километров за двадцать до конечного пункта я начал хвататься не за свою многострадальную голову, а за живот, с которым все было как раз в полном порядке. Я стонал, подвывал, сгибался и разгибался на манер перочинного ножа и на подъезде к Жуковскому все же привлек внимание спутников к своей жалкой персоне.

– Э, рожать собрался, да?

– Брюхо, – просипел я, кривя перепачканное запекшейся кровью лицо. – Уй, бляха муха!.. Ох, скрутило!..

– Жрешь всякую гадость! – Горбоносый показал мне свои брезгливые глаза в зеркальце. – Последняя свинья даже нюхать беляши вокзальные не станет, а ты дорвался. Не будь свиньей, э! Хлеб ешь. Воду пей. Здоровая еда, чистая. Человеком будешь, да.

Можно подумать, аскет с многолетним стажем меня поучал. Убежденный вегетарианец, миротворец и бессребреник. И не за головами моей жены и дочери он ехал, а так, путешествовал с товарищами по бескрайним просторам. От подобного ханжества у меня все внутри перевернулось.

– Ой, останови, – запричитал я, завидев впереди памятный знак въезда в город. – Мочи моей нет!

– Не дотерпишь, да? – процедил Керим угрожающе. – Вот сейчас сквозняк тебе в башке устрою, сразу про брюхо свое забудешь.

До знака осталось совсем чуть-чуть.

– Тормози! – заорал я, теребя горбоносого за рукав. – Все! Приехали!

Он с отвращением сбросил мою руку с плеча, но все же свернул на обочину, выключил двигатель и зло сказал:

– Иди, свинья! Две минуты тебе дается…

Все стало предельно ясно и понятно. Как говорится, ни отнять, ни добавить. Сопровождаемый вооруженным Ингуром, я подбежал рысцой к железобетонному монументу, составленному из девяти букв ЖУКОВСКИЙ, и примостился рядом с оставленным здесь несколько дней назад автоматом. К моему счастью, никто не наткнулся на него в зарослях пыльной придорожной травы. Оставалось еще убедиться, что утренние росы не успели превратить автомат в кусок бесполезного ржавого железа.

Ингур, сунув пистолет за пояс, расстегнул ширинку и развернулся ко мне таким образом, чтобы я не упустил возможность полюбоваться его обрезанным достоинством. Он пустил струю в моем направлении, когда навстречу ему ударила струя похлеще, вся состоящая из огня и свинца. И он еще только-только начинал хрипеть, лежа в луже набегающей мочи и крови, когда я полоснул очередью по лобовому стеклу белой иномарки. Две ошеломленные физиономии, маячащих за ним смутными пятнами, исчезли, как по волшебству. Вместе со стеклом.

Я бросил автомат, вытащил пистолет из-за пояса неподвижного Ингура и медленно побрел к расстрелянному автомобилю.

Машины проносили мимо нас живых людей, и большинство из них понятия не имели, что только что их стало шесть с лишним миллиардов минус три. Отминусованные от остального человечества люди тоже вряд ли догадывались о приключившейся с ними беде. Они жили-были. Их не стало. Вот и все, что я мог сказать по этому поводу, потому что хороший боец – всегда скверный проповедник.

Когда я выволок мертвые тела в кювет и занял место за рулем, прикрыв продырявленное и окровавленное сиденье тряпьем, трогательный девичий голосок пропел из динамиков про то, что «листья засыпали скверы и парки, мягким теплом укутал их дым». А ведь уже осень, вспомнил я. Конец адскому пеклу. Теперь поскорее отсюда и подальше. Жаль только, что все мои пути отныне сделались окольными.

Или я еще просто не выбрал свою главную трассу? Невесело усмехнувшись, я развернул машину и погнал ее по пыльному пустынному проселку.

6

– И что дальше? – спросила Вера, поглядывая на меня искоса, как птица, готовая клюнуть.

– Да, что дальше? – подключилась Светуля, очень похоже копируя взгляд моей жены.

– Дальше будем спать, – решил я, демонстративно зевая. – Ночь. Утром дорасскажу.

Мы сидели в маленькой квартире, оплаченной Верой на три месяца вперед, и это означало, что теперь она будет считаться нашим домом. Надолго ли? Этого не знали ни мы, ни квартира, поэтому никто не спешил приноравливаться друг к другу, ни мы к чужим стенам, ни они к нам.

– Я вот чего не могу понять, – медленно произнесла Вера, продолжая коситься на меня в манере, напоминающей страусиную. – Если эта Натали, о которой ты тут мне заливал, действительно была хромоногой и кособокой, то за каким чертом ее носило по теннисному корту?

– В том-то все и дело, – вздохнул я сочувственно, напуская перед своим лицом побольше сигаретного дыма. – На нее без жалости нельзя было смотреть. Страшненькая, с боку на бок переваливается, а туда же – за ракетку и вперед. Комплекс неполноценности так перебарывала, наверное.

– Ага. – Вера кивнула. – Натали была калекой. Ириша – лесбиянкой, которая мужчин даже близко не подпускала. Хозяйка, у которой ты в Москве обитал, – законченная алкоголичка пенсионного возраста. Как же ты их описывать собрался в своей книге? В твоих романах, насколько я помню, без секса не обходится, верно?

Я равнодушно пожал плечами:

– Придумаю что-нибудь.

– Он придумает! – возмутилась Вера, апеллируя почему-то к Светуле, чей несовершеннолетний голос в данных разборках решающего значения не имел. – Выдумщик какой выискался! А это видел?

– Еще в детском садике, – невозмутимо сказал я, без всякого любопытства разглядывая нехитрую комбинацию из трех пальцев.

После чего мы мило поболтали в таком духе еще полчасика, и Светуля, отбарабанив пятками раздраженную дробь, удалилась спать в соседнюю комнату. И тогда мы остались вдвоем, и Вера, помимо кукиша, продемонстрировала мне еще кое-что, чего в детском садике мне никто не показывал.

То ли очень усталые, то ли просто счастливые, мы еще долго лежали рядом, позволив ночи сначала окончательно сгуститься вокруг нас, а потом превратиться в новый рассвет нашей жизни.

Я не считал, сколько было их позади, и понятия не имел, сколько рассветов встречу еще один или с любимым человеком бок о бок. Но эта неизвестность и являлась главным стимулом жить дальше. Это как удивительная сказка, у которой может быть любое продолжение. И пока не знаешь ее конца, она остается самой интересной на свете сказкой.


home | my bookshelf | | Жадный, плохой, злой |     цвет текста