ЧЕТЫРЕХСОТАЯ НОЧЬ Когда же настала ночь, дополняющая до четырехсот, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Харун ар-Рашид спросил Масрура-меченосца: «Смеешься ли ты из презрения ко мне, или потому, что ты одержимый?» И Масрур отвечал: «Нет, клянусь Аллахом, о повелитель правоверных! Клянусь своей близостью к господину посланных, я сделал это не по своей воле. Я вышел вчера из дворца пройтись и дошел до берега реки Тигра и увидел, что собрался народ. Я остановился и увидел человека, который смешил людей, и зовут его ибн аль-Кариби. И теперь я вспомнил его слова, и меня одолел смех, и я прошу у тебя прощенья, о повелитель правоверных». — «Ко мне его сию же минуту!» — воскликнул халиф. И Масрур поспешно вышел и пришел к ибн аль-Кариби и сказал ему: «Отвечай повелителю правоверных». — «Слушаю и повинуюсь!» — ответил ибн аль-Кариби. И Масрур сказал ему: «Но с условием: когда ты придешь к халифу и он пожалует тебе что-нибудь, то четверть из этого будет твое, а остальное мое». — «Нет, тебе половина и мне половина», — сказал ибн аль-Кариби. Но Масрур отвечал: «Нет!» И тогда ибн аль-Кариби сказал: «Тебе будет две трети, а мне треть!» И Масрур согласился на это после больших колебаний, а затем ибн аль-Кариби вышел с ним, и, придя к повелителю правоверных, он приветствовал его, как приветствуют халифов, и встал перед ним. И повелитель правоверных сказал ему: «Если ты меня не рассмешишь, я ударю тебя этим мешком три раза». Тогда ибн аль-Кариби сказал про себя: «А что может быть от трех ударов этим мешком, если даже удары бича меня не терзают?» (А он думал, что мешок пустой.) И затем он повел речи, которые могут рассмешить разгневанного, и стал рассказывать всякие смешные вещи, но повелитель правоверных не засмеялся и не улыбнулся. И тогда ибн аль-Кариби удивился и почувствовал тоску и испугался, а повелитель правоверных сказал ему: «Теперь ты заслужил удары». И он взял мешок и ударил ибн аль-Кариби один раз (а в мешке было четыре голыша, и каждый голыш весил два ритля), и удар пришелся ему по шее, и он закричал великим криком и вспомнил об условии, которое было у него с Масруром, и сказал: «Прости, о повелитель правоверных! Выслушай от меня два слова». — «Говори, что пришло тебе на ум!» — молвил халиф. И ибн аль-Кариби сказал: «Масрур поставил мне условие, и я сговорился с ним о том, что из милости, которая достанется мне от повелителя правоверных, треть будет мне, а ему две трети, и он согласился на это только после больших стараний. И ты не наградил меня ничем, кроме ударов, и этот удар — моя доля, а два остальных удара — его доля. Я уже получил свою долю, а он — вон он стоит, о повелитель правоверных, — дай ему его долю». И когда повелитель правоверных услышал его слова, он так рассмеялся, что упал навзничь, и, призвав Мансура, ударил его один раз, и Масрур закричал и сказал: «О повелитель право верных, довольно с меня одной трети, отдай ему две трети...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста первая ночь Когда же настала четыреста первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Масрур сказал: «О повелитель правоверных, довольно с меня одной трети, отдай ему две трети...» И халиф стал смеяться над ними и дал каждому по тысяче динаров, и они ушли, радуясь тому, что пожаловал им халиф. РАССКАЗ О БЛАГОЧЕСТИВОМ ЦАРЕВИЧЕ Рассказывают, что у повелителя правоверных Харуна ар-Рашида был сын, который достиг шестнадцати лет жизни, и жил он отвратившись от мира, шествуя по пути постников и богомольцев. И он выходил на кладбище и говорил: «Вы владели миром, но не спасло это вас, и пришли вы к могилам. О, если бы только я мог знать, что вы сказали и что было вам сказано416!» И он плакал плачем испуганного и устрашенного я произносил слова того, кто сказал: Пугают меня носилки всегда и вечно, И горько мне слышать плакальщиц рыданья. И случилось, что его отец проезжал мимо него торжественным выездом, и его окружали везири и вельможи царства и обитатели его страны, и они увидели сына повелителя правоверных, и на теле его был кафтан из шерсти, а на голове плащ из шерсти, и одни люди говорили другим: «Этот юноша опозорил повелителя правоверных среди царей. Если бы халиф пожурил его, он наверное отступился бы от того, чем он занят». И повелитель правоверных услышал их слова и заговорил об этом со своим сыном и сказал: «О сынок, ты позоришь меня тем, что ты делаешь». Но его сын посмотрел на него и ничего не ответил. А потом он взглянул на птицу, сидевшую на одной из бойниц дворца, и сказал: «О птица, заклинаю тебя тем, кто тебя сотворил, упадя на мою руку». И птица опустилась на руку юноши. А потом он оказал ей: «Вернись на свое место!» И птица вернулась на место. «Упади на руку повелителя правоверных», — сказал ей царевич, но птица не захотела упасть на его руку. И юноша сказал своему отцу, повелителю правоверных: «Это ты опозорил меня среди друзей Аллаха своей любовью к здешнему миру, и я решил расстаться с тобой такой разлукой, что вернусь к тебе только в последней жизни». И затем он спустился в Басру и работал там с рабочими, меся глину, и зарабатывал каждый день только дирхем и даник, и на даник он кормился, а дирхем раздавал милостыней. Говорил Абу-Амир аль-Басри: «У меня в доме упала стена, и я вышел на стоянку рабочих, чтобы присмотреть человека, который бы поработал для меня. И мой взор упал на прекрасного юношу со светлым ликом, и я подошел к нему и приветствовал его и сказал: «О любимый, хочешь ты работать?» — «Да», — ответил он. И я сказал: «Ступай со мной строить стену». А юноша молвил: «На условиях, которые я тебе поставлю». — «О любимый, а каковы твои условия?» — спросил я. И юноша ответил: «Плата — дирхем и даник, и, когда прокричит муэдзин, ты отпустишь меня помолиться с людьми». И я сказал: «Хорошо». И взял его и пошел с ним в дом, и он работал работой, подобной которой я не видел. И я напомнил ему об обеде. И он сказал: «Нет». И я понял, что он постится, а услышав призыв на молитву, он сказал мне: «Ты знаешь условие?» И я ответил: «Да». И тогда он распустил пояс и занялся омовением и совершил омовение, лучше которого я не видывал, а потом он вышел помолиться и помолился с народом, а после этого вернулся к работе. Когда же раздался призыв к предзакатной молитве, он омылся и пошел на молитву, а затем вернулся к работе, и я сказал ему: «О любимый, кончилось время работы — рабочие работают до предзакатной молитвы». Но он воскликнул: «Слава Аллаху! Моя работа до ночи». И не переставая работал до ночи. Я дал ему два дирхема, и, увидев их, он спросил: «Что это?» И я ответил: «Это часть платы за твою старательную работу для меня!» Но он бросил мне дирхемы и сказал: «Я не хочу прибавки к тому, что было у словлено между нами». И я стал его соблазнять, но не мог осилить и дал ему дирхем с даником, и он ушел. Когда же настало утро, я рано пошел на стоянку, но не нашел его и спросил про него, и мне сказали: «Он приходит сюда только в субботу». И когда пришла следующая суббота, я отправился к этому месту и нашел его и сказал: «Во имя Аллаха! Пожалуй на работу!» А он молвил: «На условиях, которые ты знаешь». — «Хорошо», — сказал я. И пошел с ним домой и встал и принялся смотреть на него, а он меня не видел. И он взял немного глины и положил ее на стену, и вдруг камни стали ложиться друг на друга, и я воскликнул: «Таковы друзья Аллаха!» И юноша проработал этот день, и сделал за день больше, чем прежде, и когда настала ночь, я дал ему его плату, и он взял ее и ушел. Когда же пришла третья суббота, я пошел на стоянку и не нашел юноши, и спросил про него, и мне сказали: «Он болен и лежит в палатке такой-то женщины». А эта женщина была старуха, известная своей праведностью, и у нее была палатка из тростника на кладбище. И я отправился к палатке и вошел туда, и вдруг вижу, он лежит на земле и под ним ничего нет, и он положил голову на кирпич, и лицо его сияет светом. И я приветствовал его, и он возвратил мне приветствие, и тогда я сел у его изголовья, плача о том, что он молод годами и чужеземец и получил поддержку, повинуясь своему господу. А потом я спросил его: «Есть у тебя в чем нужда?» И он ответил: «Да». — «Какая?» — спросил я. И юноша сказал: «Когда настанет завтрашний день, ты придешь ко мне на заре и найдешь меня мертвым; ты обмоешь меня и выроешь мне могилу, и не скажешь об этом никому, а завернешь ты меня в этот кафтан, который на мне, но сначала распори его и поищи в кармане: вынь то, что там есть, и храни это у себя, а когда ты помолишься обо мне и похоронишь, отправляйся в Багдад и выследи, когда халиф Харун ар-Рашид выйдет, и отдай ему то, что ты найдешь у меня в кармане, и передай ему мой привет». И затем он произнес исповедание веры и восхвалил своего господа красноречивейшими словами и произнес такие стихи: «Залог передай того, кончина к кому пришла; Его ар-Рашиду дай — награда ведь в этом. «Изгнанник, — скажи ему, — стремился увидеть вас, Хоть долго вдали он был, но шлет вам привет он. Вдали он не из вражды к тебе или скуки, нет! К Аллаху он ближе стал, целуя вам руку. Вдали от тебя, отец, теперь он лишь потому, Что чуждо душе его стремленье к мирскому». А после этого юноша принялся просить прощения у Аллаха...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста вторая ночь Когда же настала четыреста вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что после этого юноша принялся просить прощения у Аллаха и воссылать привет господину благочестивых и прочитал некоторые стихи Корана, а потом произнес такие стихи: «О родитель мой, не дай счастью обмануть себя: Жизнь ведь кончится, а счастье прекратится. А когда узнаешь о людях ты, чей плох удел, То знай, что ты о них вопрошен будешь. А когда снесешь носилки ты на кладбище, То знай, снесут тебя потом за ними». Говорил Абу-Амир аль-Басри: «И когда юноша окончил свое завещание и стихи, я ушел от него и отправился к себе домой. Когда же настало утро, я пошел к нему на заре и увидел, что он уже умер, — да будет милость Аллаха над ним! И я обмыл его и распорол его карман и нашел там яхонт, стоящий много тысяч динаров, и тогда я воскликнул про себя: «Клянусь Аллахом, этот юноша был до крайности воздержан в этой жизни!» А потом, похоронив его, я отправился в Багдад и пришел ко дворцу халифа и стал ждать выхода ар-Рашида. И когда он вышел и я встретил его на какой-то дороге, я отдал ему яхонт. И, увидав яхонт, ар-Рашид узнал его и упал, покрытый беспамятством. И слуги схватили меня, а когда ар-Рашид очнулся, он сказал слугам: «Отпустите его и отошлите со всею учтивостью во дворец». И слуги сделали так, как он им приказал, и, придя во дворец, халиф призвал меня и ввел в свои покои и спросил: «Что делает владелец этого яхонта?» И я отвечал: «Он умер». И описал халифу его положение. И халиф начал плакать и воскликнул: «Сын воспользовался, а отец обманулся! — А потом он крикнул: — О такая-то!» И к нему вышла женщина, и, увидев меня, она хотела уйти обратно, но халиф сказал ей: «Подойди сюда, тебе не будет от него дурного». И женщина вошла и поздоровалась, и халиф бросил ей яхонт, и, увидев его, женщина закричала великим криком и упала без чувств, а очнувшись от беспамятства, она сказала: «О повелитель правоверных, что сделал Аллах с моим сыном?» — «Расскажи ей про него», — сказал халиф. И его начали душить слезы, а я рассказал женщине про юношу, и она стала плакать и говорила слабым голосом: «Как я стремлюсь тебя встретить, о прохлада моего глаза! О, если бы я тебя напоила, когда ты не нашел поящего! О, если бы я развлекла, когда ты не нашел развлекающего». И затем она пролила слезы и сказала такие стихи: «Я плачу об изгнанном, что умер и был один, И друга он не нашел, на грусть чтобы сетовать. И после величия и близости к милым всем Остался он одинок, не видел он никого. Все люди ведь видят то, что дни за собой таят, И смерть никому из нас остаться не даст навек. Изгнанник! Судил господь ему быть в изгнании, И сделался от меня далек он, хоть близок был. Хоть смерть отняла надежду встретить тебя, мой сын, Мы все-таки встретимся, день счета когда придет». И я спросил: «О повелитель правоверных, разве это твой сын?» И халиф ответил: «Да. Раньше, чем я получил эту власть, он посещал ученых и сиживал с праведниками, а когда я получил власть, он стал меня избегать и отдалился от меня. И я сказал его матери: «Этот ребенок предался Аллаху великому, и, может быть, постигнут его беды, и он будет бороться с испытаниями. Дай ему этот яхонт, он найдет его в минуту нужды». И она дала ему яхонт и упрашивала сына взять его, и тот исполнил ее приказание и взял его, а потом он оставил наш земной мир и исчез от нас, и отсутствовал, пока не встретил Аллаха, великого, славного, чистый и богобоязненный». «Поднимайся, покажи мне его могилу!» — сказал мне потом халиф, и я вышел с ним, и шел до тех пор, пока не показал ему могилу. И халиф стал так рыдать и плакать, что упал без чувств, а очнувшись от беспамятства, он попросил прощения у Аллаха и воскликнул; «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!» И помолился о благе своего сына. И затем он попросил меня о дружбе. И я сказал: «О повелитель правоверных, поистине в твоем сыне для меня величайшее назидание». И я произнес такие стихи: «Изгнанник я, и нигде приюта мне больше нет. Изгнанник я, хотя был бы я в родном городе! Изгнанник я, ни семьи, ни сына у меня нет, И больше ни у кого приюта я не найду! Ищу я пристанища в мечетях, — нет, там живу, И сердце оставить их не может мое вовек. Да будет хвала Аллаху, господу всех миров, За то, что он милостив и в теле оставил дух!» РАССКАЗ О ВЛЮБЛЕННОМ УЧИТЕЛЕ Рассказывают также про одного из достойных, что он говорил: «Я проходил мимо школьного учителя, когда он учил детей писать, и увидел, что облик его прекрасен и он хорошо одет. И я подошел к нему, и он встал и посадил меня рядом с собою, и я стал испытывать его в чтении, грамматике, поэзии и языке, и вижу — он совершенен во всем, что от него желательно. И тогда я сказал ему: «Да укрепит Аллах твою решимость! Ты знаешь все, что от тебя требуется!» И потом я вел с ним дружбу некоторое время, и каждый день обнаруживал в нем что-нибудь хорошее. И я сказал себе: «Поистине, удивительно ожидать это от учителя, который учит детей, а ведь разумные сошлись на том, что недостает ума у тех, кто учит детей». И я расстался с учителем и каждые несколько дней навещал его и заходил к нему. И однажды я пришел к этому учителю по привычке посещать его и увидел, что школа закрыта. Я спросил его соседей. И они сказали мне: «У него кто-то умер». И тогда я подумал: «Нам следует его утешить». И я пошел к его воротам и постучал, и ко мне вышла невольница и спросила: «Что ты хочешь?» — «Я хочу твоего господина», — отвечал я. И невольница сказала: «Мой господин сидит один и горюет». — «Скажи ему: «Твой друг, такой-то, просит пустить его, чтобы утешить тебя», — оказал я. И невольница пошла и рассказала об этом учителю, и тогда тот сказал ей: «Дай ему войти!» И она позволила мне войти, и я вошел к нему и увидел, что он сидит один, с повязанной головой, и сказал: «Да увеличит Аллах твою награду! Это путь, неизбежный для всякого, и тебе следует быть стойким. Кто у тебя умер?» — опросил я его потом. И он сказал: «Самый дорогой для меня человек и самый любимый». — «Может быть, это твой отец?» — спросил я. «Нет», — отвечал учитель. «Твоя мать?» — спросил я. И учитель сказал: «Нет». — «Твой брат?» — спросил я. «Нет», — отвечал учитель. И я спросил: «Кто-нибудь из твоих близких?» — «Нет», — отвечал учитель. «Какая же у тебя с ним связь?» — спросил я. «Это моя возлюбленная», — отвечал учитель. И я подумал: «Вот первое доказательство его малоумия!» А потом я сказал ему: «Найдется другая, лучше ее». И учитель ответил: «Я не видел ее, и не знаю, будет ли другая лучше ее, или нет». — «Вот и второе доказательство», — подумал я и спросил: «Как же ты влюблен в ту, кого не видел?» — «Знай, — отвечал учитель, — я сидел у окна, и вдруг по дороге прошел человек, который пел такой стих: «Умм-Амр417 (да воздаст тебе Аллах своей милостью), Верни мою душу мне, куда б она исчезла...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста третья ночь Когда же настала четыреста третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что учитель говорил: «И когда человек, проходивший по дороге, пропел стих, который я от него услышал, я сказал про себя: «Не будь эта Умм-Амр бесподобна в нашем мире, поэты не воспевали бы ее». И меня охватила любовь к ней. А через два дня этот человек прошел мимо, и он говорил такой стих: «Ушел и осел, Умм-Амр он увел с собою; Назад не пришла, осел не вернулся тоже». И я понял, что она ушла, и опечалился, и прошло уже три дня, как я горюю». И я оставил его и ушел, убедившись в его малоумии. РАССКАЗ О ГЛУПОМ УЧИТЕЛЕ Рассказывают также о малоумии учителей. Был один ученик в школе, и пришел к нему знающий человек и стал его испытывать и увидел, что это законовед, грамматик, знаток языка и поэт, образованный, понятливый и приятный. И он удивился этому и оказал: «У тех, кто учит детей в школах, не бывает такого разума». И когда он собрался уходить от учителя, тот сказал ему: «Ты мой гость сегодня вечером». И этот человек согласился быть гостем учителя, и они отправились к нему в дом. И учитель оказал ему уважение и принес кушанье, и они поели и попили, а затем просидели за беседой до трети ночи, а после этого учитель приготовил гостю постель и удалился к себе в гарем. И гость прилег и хотел заснуть, и вдруг в гареме поднялся крик, и гость спросил, в чем дело, и ему сказали: «С шейхом случилось великое дело, он при последнем вздохе!» — «Отведите меня к нему», — сказал гость. И его отвели к учителю, и, войдя к нему, он увидел, что учитель лежит без чувств и у него течет кровь. И гость опрыскал его водой и, когда учитель очнулся, спросил его: «Что это такое? Ты ушел от меня, до крайности довольный и здоровый телом, что же с тобой случилось?» И учитель отвечал: «О брат мой, уйдя от тебя, я сел и начал вспоминать творения Аллаха великого и сказал про себя: «Во всем, что создал Аллах, человеку есть польза, так как Аллах-слава ему! — сотворил руки, чтобы хватать, ноги, чтобы ходить, глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и так далее, и только от этих ядер нет пользы. И я взял бритву, что была у меня, и отрезал их, и со мною случилось такое дело». И гость ушел от него и сказал: «Прав тот, кто говорит, что у учителя, что учит детей, не бывает полного разума, хотя бы он и знал все науки». РАССКАЗ О НЕГРАМОТНОМ УЧИТЕЛЕ Рассказывают также, что один служитель мечети не умел ни писать, ни читать, и он устраивал с людьми хитрости, и так добывал свой хлеб. И пришло ему на ум в один из дней открыть школу и учить в ней детей читать, он собрал доски и исписанные листы, и повесил их в одном месте и увеличил свой тюрбан418 и сел у ворот школы, и люди проходили мимо него и смотрели на его тюрбан, на доски и листы, и думали, что он хороший учитель, и приводили к нему своих детей. И учитель приказывал одному: «Пиши!» И другому: «Читай!» И дети обучали друг друга. И когда этот человек однажды сидел, по обычаю, в воротах школы, он вдруг увидел женщину, подходившую издали, а в руках у нее было письмо. И тогда он сказал про себя: «Наверное, эта женщина направляется ко мне, чтобы я прочел письмо, которое у нее! Как же мне быть, когда я не умею читать по писанному?» И он хотел выйти, чтобы убежать от женщины, но та подошла к нему, прежде чем он успел уйти, и спросила: «Ты куда?» — «Я совершу полуденную молитву и вернусь», — ответил учитель. И женщина сказала: «Полдень далеко! Прочитай мне это письмо!» И учитель взял от нее письмо, держа его верхом вниз, и стал смотреть в него, и он то тряс тюрбаном, то хмурил брови, выказывая гнев. А муж женщины находился в отсутствии, и это письмо было от него. Женщина, увидев учителя в таком состоянии, решила про себя: «Нет сомнения, что мой муж умер, и этот учитель боится мне сказать, что он умер». «О господин, если он умер, скажи мне», — молвила она, но учитель потряс головой и промолчал. И женщина спросила его: «Разорвать мне одежду?» — «Разорви», — отвечал учитель. «Бить мне себя по лицу?» — спросила она. И учитель сказал ей: «Бей!» И тогда женщина взяла письмо из его рук и вернулась домой и стала плакать со своими детьми. И соседи услышали плач и спросили, что с ней, и им сказали: «К ней пришло письмо о смерти мужа». И тогда один человек сказал: «Эти слова — ложь, так как ее муж прислал мне вчера письмо, где извещает, что он здоров, во здравии и благополучии и что через десять дней он будет с нами». И этот человек тотчас же поднялся и спросил ее: «Где письмо, которое пришло к тебе?» И женщина принесла ему письмо, а он взял его и прочел и вдруг видит — в нем написано: «А после того: я во здравии и благополучии и через десять дней буду у тебя, и я послал вам одеяло и жаровню». И женщина взяла письмо и вернулась к учителю и спросила его: «Что тебя побудило обманывать меня?» и она передала ему, что говорил сосед о благополучии ее мужа, который послал ей одеяло и жаровню. «Твоя правда! — отвечал учитель. — Прости меня, о женщина, я был в ту минуту сердит...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста четвертая ночь Когда же настала четыреста четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда женщина спросила у учителя: «Что тебя побудило обмануть меня?» — он отвечал: «Я был в ту минуту сердит и занят умом и увидел: «Жаровня, завернутая в одеяло», и решил, что он умер и его похоронили. А женщина не поняла уловки и сказала: «Ты прощен», и взяла письмо и ушла. РАССКАЗ О ЦАРЕ И ЖЕНЩИНЕ Рассказывают, что один царь из царей вышел тайком, чтобы посмотреть, как живут его подданные, и пришел к большому селению и вошел туда один. А ему хотелось пить, и он остановился у ворот одного из домов этого селения и попросил воды, и к нему вышла красивая женщина с кувшином и подала ему кувшин, и царь (напился воды. И когда царь посмотрел на женщину, он впал в искушение и стал соблазнять ее. А женщина знала царя, и она ввела его к себе в дом и усадила его и вынесла ему книгу и сказала: «Посмотри это, пока я приберусь и вернусь к тебе». И царь сел и стал читать книгу и вдруг видит, — там предостережение от распутства и те муки, которые Аллах уготовал людям прелюбодеяния. И волосы на коже царя поднялись, и он раскаялся перед Аллахом великим и, кликнув женщину, отдал ей книгу и ушел. А муж женщины отсутствовал. И когда он пришел, она рассказала ему о случившемся, и он смутился и сказал в душе: «Я боюсь, что у царя возникло до нее желание», и не осмеливался попирать ее после этого. И так он провел некоторое время, и женщина осведомила своих близких о том, что произошло у нее с мужем, и они привели его к царю. И, представ перед царем, родные женщины сказали: «Да возвеличит Аллах царя! Этот человек взял у нас в аренду землю для посева и сеял на ней некоторое время, а потом оставил ее под паром, но он не уходит с нее и мы не можем сдать ее тому, кто ее засеет, и сам не засевает, и земле причиняет вред, и мы боимся, что она испортится из-за его пренебрежения, так как земля, когда ее не засевают, портится». — «Что препятствует тебе засевать твою землю?» — спросил царь. И тот человек сказал: «Да возвеличит Аллах царя! До меня дошло, что лев ступил на эту землю, и я устрашился его и не мог приблизиться к своей земле. Я знаю, мне не в мочь справиться со львом и боюсь его». И царь понял, в чем дело, и сказал: «О человек, лев не попирал твою землю, и земля твоя хороша для посева. Засевай же ее, да благословит тебя Аллах! Лев не преступит против нее». И потом царь велел дать ему и его жене хороший подарок и отпустил их обоих. РАССКАЗ ОБ ЯЙЦЕ ПТИЦЫ РУХХ Рассказывают также, что один человек из жителей Магриба путешествовал по странам и проезжал через пустыни и моря. И судьбы закинули его на один остров, где он провел долгое время. Вернувшись в свою страну, привез с собой перо из крыла птенца птицы рухх419 — а этот птенец был еще в яйце и не вышел из него в мир. И оно вмещало бурдюк воды, и говорят, что длина крыла птенца птицы рухх, когда он выходит из яйца, — тысяча саженей. И люди дивились этому перу, когда видели его. А имя того человека было Абд-ар-Рахман аль-Магриби, я известен он был под прозванием Китаец, так как он долго жил в Китае. И он рассказывал чудеса, и, между прочим, он говорил, что однажды он ехал по Китайскому морю...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста пятая ночь Когда же настала четыреста пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абд-ар-Рахман аль-Магриби-Китаец рассказывал чудеса, и, между прочим, говорил, что однажды ехал он по Китайскому морю с другими людьми, и они увидели вдали остров. И корабль их пристал к этому острову, и они увидели, что остров велик и обширен. И люди, бывшие на корабле, вышли на этот остров, чтобы набрать воды и дров, и с ними был топор, веревки и бурдюки, и тот человек сопровождал их. И они увидели на острове купол, большой белый и блестящий, длиною в сто локтей. И, увидав этот купол, люди направились к нему и подошли ближе и увидели, что это яйцо рухха. И они стали бить по нему топорами, камнями и палками, и яйцо раскололось, обнаружив птенца рухха. И люди увидели, что он подобен твердо стоящей горе, и выдернули перо из его крыла (а они могли его выдернуть, только помогая друг другу, хотя перья этого птенца еще не вполне образовались). А потом они взяли сколько могли мяса этого птенца и унесли с собой, и срезали бородку пера со стержня. И распустили паруса на корабле и ехали всю ночь, до восхода солнца, и ветер был благоприятен. И пока они так ехали, вдруг прилетела птица рухх, точно большое облако, и в когтях у нее был камень величиной с огромную гору, больше корабля. И когда птица рухх догнала корабль, она бросила этот камень на него и на людей. Но корабль бежал быстро и опередил камень, и камень упал в море, и падение его вызвало великий ужас. Но Аллах начертал путникам благополучие и спас их от гибели, и они сварили мясо птенца рухх и съели его. А среди путников были старики с белыми бородами, и на следующее утро они увидали, что их бороды почернели, и не стал седым после этого ни один из тех, кто ел это мясо. И говорили они, что причиной возвращения к ним юности и исчезновения седины было то, что палка, которой они мешали в котле, была из дерева стрел, а некоторые говорили, что причина этого — мясо птенца рухха, и это дивное диво. РАССКАЗ ОБ АДИ ИБН ЗЕЙДЕ И МАРИИ Рассказывают, что у анНумана ибн аль-Мунзира, царя арабов, была дочь по имени Хинд, и она вышла в день пасхи (а это праздник христиан), чтобы причаститься в Белой церкви, и было ей одиннадцать лет жизни, и была она прекраснее всех женщин своего времени и века. А в этот день Ади ибн Зейд420 прибыл в альХиру от Кисры к ан-Нуману с подарками и вошел в Белую церковь, чтобы причаститься. А он был высок ростов и нежен чертами, с прекрасными глазами и блестящими щеками, и с ним были люди его племени, а с Хинд, дочерью ан-Нумана, была невольница по имени Мария, и Мария любила Ади, но только не могла к нему приблизиться. И когда Мария увидела его в церкви, она сказала Хинд: «Посмотри аа этого юношу, он, клянусь Аллахом, прекраснее всех, кого ты видишь». — «А кто он?» — спросила Хинд. И Мария ответила: «Ади ибн Зейд». И тогда Хинд, дочь ан-Нумана, сказала: «Я боюсь, что он меня узнает, если я подойду к нему, чтобы посмотреть поближе». — «Откуда ему тебя знать, раз он никогда тебя не видел?» — сказала Мария. И тогда Хинд подошла к Ади, а он шутил с юношами, которые были с ним, и превосходил их красотою и прекрасными речами и красноречивым языком и роскошью бывших на нем одежд. И, увидав его, Хинд впала в искушение, и ум ее был ошеломлен, и цвет ее лица изменился. Когда Мария заметила ее склонность к нему, она сказала: «Поговори с ним!» И Хинд поговорила с ним и ушла, и когда Ади увидел ее и услышал ее слова, он впал в искушение, и его ум был ошеломлен, и сердце его задрожало, и изменился цвет его лица, так что юноши его заподозрили. И Ади потихоньку сказал одному из них, чтобы он последовал за девушкой и разузнал для него ее обстоятельства, и юноша пошел за нею и затем вернулся к Ади и сказал ему, что это Хинд, дочь ан-Нумана. И Ади вышел из церкви, не зная, от сильной любви, где дорога, и произнес такие два стиха: «О друзья, помогите мне еще больше, И направьте свой путь со мною в эти страны! К землям Хинд поверните вы, благородной, И уйдите и весть о нас передайте». А окончив эти стихи, он ушел в свое жилище и провел ночь в беспокойстве, не попробовав вкуса сна...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста шестая ночь Когда же настала четыреста шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ади, окончив стихи, ушел в свое жилище и провел ночь в беспокойстве, не попробовав вкуса сна. А утром ему повстречалась Мария. И, увидав ее, Ади посмотрел на нее с приветливостью (а раньше он не обращал к ней взгляда) и спросил: «Что ты хочешь?» — «У меня есть до тебя нужда», — отвечала Мария. И Ади молвил: «Скажи, в чем дело! Клянусь Аллахом, ты не спросишь вещи, которую бы я тебе не дал». И Мария рассказала ему, что она его любит и хочет с ним уединиться. И Ади согласился на это с условием, что она устроит хитрость с Хинд и сведет ее с ним. И он привел Марию в лавку виноторговца на одной из улиц аль-Хиры и упал на нее, и Мария вышла и пришла и сказала Хинд: «Не хочешь ли увидеть Ади?» — «А как это можно?» — спросила Хинд. «Страсть меня взволновала, и мне нет покоя со вчерашнего дня». — «Назначь ему такое-то место, и ты увидишь его из дворца», — сказала Мария. И Хинд молвила: «Делай что хочешь!» И Мария сговорилась с нею о месте, и Ади пришел, и когда Хинд увидела его, она едва не упала сверху, а потом она сказала: «О Мария, если ты не приведешь его ко мне сегодня ночью, я погибла». И она упала без чувств, и ее прислужницы унесли ее и внесли во дворец, а Мария поспешила к ал-Нумалу и передала ему историю Хинд, рассказав все по правде, и оказала, что Хинд лишилась разума из-за Ади. И она осведомила его о том, что, если он не выдаст Хинд замуж, она огорчится и умрет от любви к нему, а это будет позором для аи-Нумана среди арабов, и нет иной хитрости и этом деле, как отдать ее в жены Ади. И ан-Нуман опустил на некоторое время голову, размышляя о ее деле, и несколько раз воскликнул: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!» А затем он сказал: «Горе тебе! Как же ухитриться выдать ее за него замуж? Мне не хочется первому заговорить с ним об этом». — «Он влюблен сильней ее и еще больше ее желает, и я ухитрюсь, чтобы он не знал, что тебе известно его дело, и ты не опозорил бы себя, о царь», — ответила Мария. А затем она пошла к Ади и рассказала ему об этом, и молвила: «Приготовь кушанье и позови царя и, когда питье заберет его, посватайся за Хинд — он тебя не отвергнет». — «Я боюсь, что это его разгневает и будет причиной вражды между нами», — сказал Ади. Но Мария молвила: «Я пришла к тебе лишь после того, как окончила разговор с ним». А потом она вернулась к ан-Нуману и сказала ему: «Потребуй, чтобы Ади угостил тебя в своем доме». И ал-Нуман отвечал: «В этом нет дурного!» И затем через три дня после этого ан-Нуман попросил Ади, чтобы он и его приближенные у него отобедали. И Ади согласился на это, и ан-Нуман отправился к нему в дом. И когда вино забрало его, как оно забирает, Ади встал и посватался за Хинд, и ан-Нуман согласился и отдал ее ему в жены, и Ади прижал ее к себе через три дня. И Хинд прожила у него три года, и жили они сладостнейшей и приятнейшей жизнью...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста седьмая ночь Когда же настала четыреста седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ади прожил с Хинд, дочерью ан-Нумана ибн аль-Мунзира, три года, и жили они сладостнейшей и приятнейшей жизнью, а затем ан-Нуман разгневался на Ади и убил его. И Хинд горевала о нем великим горем, а потом она построила себе монастырь в окрестностях аль-Хиры и сделалась монахиней и сидела там, рыдая и оплакивая Ади, пока не умерла. И монастырь ее известен до сих пор в окрестностях аль-Хиры. РАССКАЗ О ДИБИЛЕ И МУСЛИМЕ ИБН АЛЬ-ВАЛИДЕ Рассказывают, что Дибиль аль-Хуэаи421 говорил: «Я сидел у ворот квартала аль-Карх, и прошла мимо меня невольница, лучше которой и стройнее станом я не видывал, и она изгибалась на ходу и, изгибаясь, пленяла смотрящих. И когда мой взор упад на нее, мною овладело искушение, и душа моя задрожала, и я почувствовал, что сердце вылетает у меня из груди, и я произнес, намекая на нее, такой стих: «Глаза мои слезы льют струею, И сон моих век стеснен тоскою». И девушка посмотрела на меня и отвернула лицо и быстро ответила мне таким стихом: «То мало для тех, кого призвали, Взглянув на них, взоры глаз истомных». И она ошеломила меня быстротой своего ответа и красотой речи, и я сказал ей во второй раз такой стих: «Но будет ли царь мой мягок сердцем К тому, чья слеза струею льется?» И девушка быстро ответила мне, без промедления, таким стихом: «Коль хочешь от нас любви добиться, — Любовь между нами долг взаимный». И в мои уши не проникало ничего слаще этих слов, и я не видел лица ярче ее лица. И я переменил в стихотворении рифму, чтобы испытать ее, и, дивясь ее словам, сказал ей такой стих: «Как посмотришь ты, не порадует ли время Единением, не сведет ли страсть со страстью?» И девушка улыбнулась (а я не видел рта прекраснее, чем у нее, и уст, слаще ее уст) и быстро, без промедления, ответила мне таким стихом: «Что же времени до суда меж нами, скажи ты мне? Ты — время сам и встречей нас обрадуй». И я быстро поднялся и стал целовать ей руки и оказал: «Я не думал, что время подарит мне такой случай. Идя же до моим следам без приказа и не испытывай отвращения, но по своей милости и из жалости ко мне». И затем я подошел, и она пошла сзади, но у меня не было в то время жилища, где я согласился бы встретиться с такой, как она. А Муслим ибн аль-Валид422 был моим другом, и у него было хорошее жилище, и я направился к нему. И когда я постучал в ворота, он вышел, и я приветствовал его и сказал: «Для подобного времени приберегают друзей!» А он ответил мне: «С любовью и удовольствием! Входите!» И мы вошли и увидели, что Муслим ибн аль-Валид в денежном затруднении, и он дал мне платок и сказал: «Отнеси его на рынок и продай и возьми, что нужно из кушаний и другого!» И я поспешно отправился на рынок и продал платок и взял то, что было нам нужно из кушаний и прочего, а потом вернулся и увидел, что Муслим уже уединился с этой женщиной в погребе. И когда Муслим услышал меня, он подскочил ко мне и воскликнул: «Да воздаст тебе Аллах тем же, о Абу-Али, за ту милость, которую ты мне оказал, я да встретит тебя его награда, и да сделает это Аллах добрым делом из твоих добрых дел в день воскресения». А потом он принял от меня кушанья и напитки и закрыл ворота перед моим лицом. И слова его разгневали меня, и я не знал, что делать, а он стоял за воротами и трясся от радости. И, увидав меня в таком состоянии, он сказал: «Ради моей жизни, о Абу-Али, кто это произнес такой стих: Спал я с нею, товарищ мой спал поодаль, Телом чистый, но сердцем он осквернился». И мой гнев на него усилился, и я отвечал: «Это тот, кто сказал такой стих: Это тот, кто раз тысячу был рогатым, Чьи рога возвышаются над Манафом423». И потом я принялся его ругать и бранить за его безобразное дело и малое благородство, а он молчал и не говорил, а когда я кончил его бранить, он улыбнулся и сказал: «Горе тебе, дурак! Ты вступил в мое жилище, продал мой платок и истратил мои деньги. На кого же ты сердишься, о сводник?» И он оставил меня и ушел к женщине, а я сказал: «Клянусь Аллахом, ты прав, относя меня к дуракам и сводникам!» И потом я ушел от его ворот в великой заботе, и ее след остается новым в моем сердце до сегодняшнего дня. И я не получил той женщины и не слышал о ней вестей». РАССКАЗ ОБ ИСХАКЕ МОСУЛЬСКОМ И ДЕВУШКЕ Рассказывают, что Исхак, сын Ибрахима Мосульского, говорил: «Случилось так, что мне наскучило постоянно быть во дворце халифа и служить там, и я сел верхом и выехал утром, и решил объехать пустыню и прогуляться, и сказал моим слугам: «Когда придет посланный от халифа или кто другой, скажите ему, что я с утра выехал по одному важному делу и что вы не знаете, куда я уехал». И потом я отправился один и объехал город, а день был жарким, и я остановился на улице, называемой аль-Харам...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста восьмая ночь Когда же настала четыреста восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Исхак, сын Ибрахима Мосульского, говорил: «И когда день стал жарким, я остановился на улице, называемой аль-Харам, чтобы поискать тени от солнечного зноя, а у дома было широкое крыло, выступавшее на дорогу. И не прошло много времени, как подошел черный евнух, который вел осла, и я увидел на нем девушку, ехавшую верхом, и под нею был платок, окаймленный жемчужинами, и одета она была в роскошные одежды, дальше которых нет цели. И я увидел у девушки прекрасный стан, и томный взор, и изящные черты и спросил про нее кого-то из прохожих, и мне сказали, что это певица. И любовь привязалась к моему сердцу, когда я посмотрел на нее, и я не мог усидеть на спине моего животного. И затем девушка въехала во двор дома, у ворот которого я стоял, и я принялся размышлять о хитрости, которая привела бы меня к ней. И пока я стоял, вдруг приблизились два человека — прекрасные юноши, и попросили разрешения войти, и хозяин дома им позволил, и они спешились, и я тоже спешился и вошел вместе с ними, и юноши подумали, что хозяин дома меня позвал. И мы просидели некоторое время, и нам принесли кушанье, и мы поели, а затем перед нами поставили вино. После этого вышла невольница с лютнею в руках и запела, а мы стали пить. И я поднялся, чтобы удовлетворить нужду, и хозяин дома спросил про меня тех двух людей, и они сказали ему, что они меня не знают, и тогда хозяин дома воскликнул: «Это блюдолиз, но он приятен видом! Обходитесь с ним хорошо!» И потом я пришел и сел на свое место, и невольница запела нежную песню и произнесла такие два стиха: «Скажи газели, которая не газель совсем, И теленочку насурмленному — не теленок он! Кто с мужчиной любит один лежать, тот не женщина, Кто, как дева, ходит, поистине не мужчина тот». И она исполнила это прекрасным образом, и присутствующие выпили, и пение им понравилось. И затем девушка спела несколько песен с диковинными напевами, и пропела, между прочим, песню, сложенную мной, и она произнесла такие два стиха: «Разоренная ставка — Ее бросил любимый: Одинока она без них, Опустела, исчезла». И вторую песню она исполнила лучше, чем первую. И потом она спела еще несколько песен на диковинные напевы из старых и новых, и среди них была песня, сложенная мною с такими стихами: «Тем скажи, кто ушел, браня, И далек, сторонясь тебя: «Ты добился того, чего Ты добился, хоть ты шутил!» И я попросил ее повторить эту песню, чтобы исправить ее, и ко мне подошел один из тех двух людей и сказал: «Мы не видели блюдолиза более бесстыдного, чем ты. Ты не довольствуешься тем, что приходишь незваный, ты еще пристаешь с просьбами! Оправдывается поговорка: «Он блюдолиз и пристает с просьбами». И я потупился от стыда и не отвечал ему, и его товарищ стал удерживать его, но он не отставал от меня. А потом все встали на молитву, и я отступил немного и, взяв лютню, подвинтил колки и хорошо настроил ее, и вернулся на свое место и помолился с ними. А когда мы кончили молиться, тот человек вернулся ко мне с укорами и упреками и упорно задирал меня, а я молчал. И невольница взяла лютню и стала ее настраивать, и что-то показалось ей подозрительным. «Кто настроил мою лютню?» — спросила она. И ей сказали: «Никто из нас не настраивал ее». И она воскликнула: «Нет, клянусь Аллахом, ее настроил человек искусный, выдающийся в этом деле, так как он поправил струны и настроил ее, как настраивает знающий свое искусство». — «Это я настроил ее», — сказал я невольнице. И она молвила: «Заклинаю тебя Аллахом, возьми ее и сыграй что-нибудь!» И я взял лютню и сыграл на ней диковинную и трудную песню, едва не умерщвлявшую живых и оживлявшую мертвых, и произнес под лютню такие стихи: «Было сердце у меня, и с ним жил я, По сожгли его огнем и сгорело, Не досталась ее страсть мне на долю — Достается ведь рабам лишь их доля. Если то, что я вкусил, — яства страсти, Несомненно, всяк вкусил их, кто любит...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста девятая ночь Когда же настала четыреста девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Исхак, сын Ибрахима, мосулец, окончил свои стихи, среди собравшихся не осталось никого, кто бы не вскочил со своего места. «И они сели передо мной и сказали: «Заклинаем тебя Аллахом, господин наш, спой нам еще одну песню». А я отвечал им: «С любовью и удовольствием!» И затем я сыграл как следует и произнес такие стихи: «О, кто же поможет сердцу, тающему в беде? Печали со всех сторон верблюдов к нему ведут. Запрета пускающим стрелу в глубь души моей Вся кровь, им пролитая меж сердцем и ребрами. В разлуки день ясно стадо мне, что сближенье с ним, Когда он далек — лишь мысль, обманчиво-ложная. Он пролил кровь, но ее не пролил бы без любви, И будет ли за ту кровь взыскатель и мститель мне?» И когда он окончил свои стихи, среди собравшихся не осталось никого, кто бы не поднялся на ноги и не бросился бы потом на землю от сильного восторга, овладевшего им. И я кинул лютню из рук, но люди сказали мае: «Ради Аллаха, не делай этого, дай нам услышать еще одну песню, да прибавит тебе Аллах своей милости!» А я молвил: «О люди, что я буду прибавлять вам еще песню, и еще, и еще! Но я осведомлю вас о том, кто я. Я Исхак, сын Ибрахима, мосулец. Я надменен с халифом, когда он меня требует, а вы заставили меня в сегодняшний день выслушать грубости, которых я не люблю. Клянусь Аллахом, я не произнесу ни звука и не буду сидеть с вами, пока вы не выведете отсюда этого буяна!» — «От этого я тебя предостерегал, и этого для тебя боялся!» — сказал тогда товарищ этого человека, и потом его взяли за руку и вывели, а я взял лютню и спел им со всем искусством те песни, которые пела невольница. А после того я потихоньку сказал хозяину дома, что эта невольница запала мне в сердце и я не могу быть без нее. «Она твоя, но с условием», — отвечал хозяин. «А каково оно?» — спросил я. И хозяин молвил: «Чтобы ты пробыл у меня месяц, и тогда невольница и то, что ей принадлежит из одежд и украшений, — твои». — «Хорошо, я это сделаю», — отвечал я. И целый месяц я пробыл у него, и никто не знал, где я, и халиф искал меня во всех местах и не имел обо мне вестей. А когда месяц кончился, хозяин дома вручил мне невольницу и дорогие вещи, которые ей принадлежали, и дал мне еще евнуха, и я пришел с этим в мое жилище, и мне казалось, будто я владею всем миром, так сильно я радовался невольнице. И потом я тотчас же поехал к аль-Мамуну, и, когда я явился к нему, он воскликнул: «Горе тебе, о Исхак, и где это ты был?» И я рассказал ему свою историю. И аль-Мамун воскликнул: «Ко мне этого человека, сейчас же!» И я указал его дом, и халиф послал за ним, и, когда этот человек явился, он спросил его, как было дело. И он рассказал все, и тогда халиф воскликнул: «Ты человек благородный, и правильно будет, чтобы тебе была оказана при твоем благородстве помощь». И он велел дать ему сто тысяч дирхемов, а мне сказал: «О Исхак, приведи невольницу!» И я привел ее, и она стала петь халифу и взволновала его, и его охватила из-за нее великая радость. «Я назначаю ее очередь на каждый четверг, — сказал он. — Пусть она приходит и поет из-за занавесей». И халиф приказал выдать ей пятьдесят тысяч дирхемов, и, клянусь Аллахом, я много нажил в эту поездку и дал нажить другим». РАССКАЗ О ЮНОШЕ, ПЕВИЦЕ И ДЕВУШКЕ Рассказывают также, что аль-Утби говорил: «Однажды я сидел, и у меня было собрание людей образованных. И стали мы вспоминать предания о людях, и разговор наш склонился к рассказам о любящих, и всякий из нас стал что-нибудь рассказывать. А среди собравшихся был один старец, который молчал. И когда ни у кого не осталось ничего, что бы он не рассказал, этот старец молвил: «Рассказать ли вам историю, подобной которой вы никогда не слышали?» — «Да», — отвечали мы. И старец оказал: «Знайте, что у меня была дочь, и она любила одного юношу, и мы не знали об этом, а юноша любил певицу, а певица любила мою дочь. И однажды я пришел в одно собрание, где был этот юноша...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста десятая ночь Когда же настала четыреста десятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старик говорил: «И в какой-то день я пришел в одно собрание, где были этот юноша и певица, и она произнесла такие два стиха: «Любви унижения знак — Влюбленных рыданье и плач. Особенно плачут они, Коль сетовать некому им». И юноша воскликнул: «Клянусь Аллахом, ты отлично спела, о госпожа. Позволишь ли ты мне умереть?» — «Да, если ты влюбленный», — сказала певица из-за занавески. И юноша положил голову на подушку и закрыл глаза. И, когда кубок дошел до юноши, мы стали будить его и вдруг видим — он мертв. И мы собрались около него, и замутилась наша радость, и мы огорчились и тотчас же разошлись. А когда я пришел домой, моим родным показалось подозрительно, что я пришел в столь необычное время. И я рассказал им, что случилось с юношей, чтобы удивить их этим. И дочь услышала мои слова и вышла из той комнаты, где был я, и вошла в другую комнату, и я вышел за ней и вошел в ту комнату и увидел, что девушка прилегла на подушку так же, как я рассказывал про юношу. И я потрогал ее и вдруг вижу — она умерла. И мы начали ее обряжать и наутро вышли хоронить, и юношу тоже вынесли хоронить. И мы пошли по дороге на кладбище и вдруг видим третьи носилки, и мы спросили про них, и вдруг оказалось, что это носилки певицы: когда до нее дошла весть о смерти моей дочери, она сделала то же, что сделала та, и умерла. И мы похоронили их троих в один день, и это самое удивительное, что слыхано из рассказов о влюбленных». РАССКАЗ О ВЛЮБЛЕННЫХ, ПОГИБШИХ ОТ ЛЮБВИ Повествуют также, что аль-Касим ибн Ади рассказывал со слов одного человека из племени Бену-Тсмим, что тот говорил: «Однажды я вышел поискать заблудившуюся верблюдицу и пришел к воде племени Бену-Тай, и увидел две толпы народа, одну около другой, и вдруг я слышу, что в одной толпе идет такой же разговор, как и разговор людей другой толпы. И я всмотрелся и увидел в одной толпе юношу, которого испортила болезнь, и был он точно потертый бурдюк. И когда я его рассматривал, он вдруг произнес такие стихи: «Зачем, зачем прекрасная не приходит — То скупость от прекрасной или разлука? Я заболел и всеми посещен был, Но что же тебя с пришедшими не видел? Была бы ты больна, я прибежал бы, Угрозы бы меня не отдалили. Тебя лишившись, среди них один я. Утратить друга, мой покой, ужасно!» И его слова услышала девушка из другой толпы и устремилась к нему, и ее родные последовали за ней, но она стала от них отбиваться. И юноша услышал ее и бросился к ней, но люди из той толпы устремились к нему и ухватились за него, и он стал от них вырываться, а девушка вырывалась от своих, пока они оба не освободились. И тогда каждый из них бросился к другому, и они встретились между обеими толпами и обнялись и упали на землю мертвые...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста одиннадцатая ночь Когда же настала четыреста одиннадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда юноша и девушка встретились между обеими толпами, они обнялись и упали на землю мертвые. И вышел из палаток старец и остановился над ними обоими и произнес: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!» И заплакал сильным плачем и воскликнул: «Да помилует вас обоих Аллах великий! Клянусь Аллахом, поистине, если вы не соединились при жизни, я соединяю вас после смерти!» И он приказал обрядить их, и их вымыли и завернули в один саван, и вырыли им одну могилу, и люди помолились над ними, и их похоронили в — этой могиле, и ни в той, ни в другой толпе не осталось мужчины или женщины, которых я не видел бы плачущими об умерших и бьющими себя по лицу. И я спросил старика про этих двух, и он сказал: «Она — моя дочь, а он — сын моего брата, и любовь довела их до того, что ты видел». — «Да направит тебя Аллах! Почему ты не поженил их?» — воскликнул я. И старец сказал: «Я боялся срама и позора, и теперь они пали на меня!» И это один из удивительных рассказов о любящих. РАССКАЗ ОБ АЛЬ-МУБАРРАДЕ И БЕСНОВАТОМ Рассказывают, что Абу-ль-Аббас аль-Мубаррад424 говорил: «Я направился с несколькими людьми в альБерид по делу, и мы проезжали монастырь Езекииля и остановились под его сенью. И к нам подошел человек и сказал: «В монастыре есть бесноватые и среди них бесноватый, который изрекает мудрость. Если бы вы его увидали, вы, право, подивились бы его словам». И мы все поднялись и вошли в монастырь и увидали человека, который сидел в комнате на кожаном ковре, и он обнажил голову и устремил взор на стену. И мы приветствовали его, и он возвратил нам приветствие, не взглянув на нас глазом. И один человек молвил: «Скажи ему стихи: когда он слышит стихи, он начинает говорить». И я произнес такие два стиха: «О прекраснейший из рожденных Евой на свет людей! Не будь тебя, не прекрасен мир, не хорош бы был! И тот, кому показал Аллах твой светлый лик, Получил бы вечность, седин не зная и дряхлости!» И, услышав от меня это, бесноватый повернулся к нам и произнес такие стихи: «Аллах знает ведь, что тоскую я, Не могу открыть, что я чувствую, Две души во мне — одна в городе, А другая — та в другом городе, И далекая сходна с близкою, И то чувствует, что я чувствую». И затем он спросил: «Хорошо я сказал или плохо?» И мы ответили: «Ты сказал не плохо, а хорошо и прекрасно». И безумный протянул руку к камню, лежавшему возле него, и взял его, и мы подумали, что он кинет его в нас, и убежали от него, но бесноватый стал только бить себя камнем в грудь и говорил: «Не бойтесь? Подойдите ко мне ближе и выслушайте от меня что-то, и учитесь этому у меня». И мы приблизились к нему, и он произнес такие стихи: «Своих светло-рыжих пред зарей привела они, Ее посадили, и верблюды отправились. Глава моя из тюрьмы любимую видели» И в горести я сказал (а слезы текли мои, Вот сад светло-рыжих! Поверни, чтобы простился я В разлуке, — в прощанье с ней срок жизяи моей сокрыт. Обет я блюду, любовь мою не нарушил я, О, если бы знал я, что с обетом тем сделали!» А потом он посмотрел на меня и спросил: «Знаете ли вы, что они сделала?» И я сказал: «Да, они умерли, помилуй их Аллах великий!» И лицо бесноватого изменилось, и он вскочил на ноги и воскликнул: «Как ты узнал об их смерти?» — «Будь они живы, они не оставили бы тебя так, в таком состоянии», — отвечал я. И бесноватый молвил: «Ты сказал правду, клянусь Аллахом, но мне тоже не мила жизнь после них». И потом у него задрожали поджилки, и он упал лицом вниз, и мы поспешили к нему и стали его трясти, и увидели, что он мертв, да будет над ним милость Аллаха великого! И мы удивились и опечалились о бесноватом сильной печалью, а зачтем мы обрядили его и похоронили...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста двенадцатая ночь Когда же настала четыреста двенадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Мубаррад говорил: «Когда этот человек упал мертвый, мы опечалились о нем, и обрядили его и похоронили. А по возвращении в Багдад я пришел к аль-Мутаваккилю, и он увидел следы слез у меня на лице и спросил: «Что это?» И я рассказал ему всю историю, и ему стало тяжело, и он сказал: «Что побудило тебя к этому? Клянусь Аллахом, если бы я знал, что ты о нем не печалишься, я бы взыскал с тебя за него!» И потом он горевал об этом весь остаток дня». РАССКАЗ О МУСУЛЬМАНИНЕ И ХРИСТИАНКЕ Рассказывают, что АбуБекр ибн Мухаммед ибн аль-Анбари425 говорил: «Я выехал из аль-Анбара, в одно из моих путешествий, в Аморию426 в стране румов, и остановился по дороге в Монастыре Сияний, в селении поблизости от Аморви, и ко мне вышел начальник монастыря, глава монахов, которого звали Абд-аль-Масих427, и привел меня в монастырь, где я нашел сорок монахов. И они почтили меня в этот вечер хорошим угощением. А наутро я уехал от них, и я видел у них великое рвение и благочестие, какого не видал у других. И я исполнил то, что было мне нужно в Амории, и вернулся потом в аль-Анбар. А когда настал следующий год, я отправился в паломничество в Мекку и, совершая обход вокруг храма, вдруг увидал Абд-аль-Масиха, монаха, который тоже совершал обход, и с ним было пять его сподвижников-монахов. И когда я узнал его как следует, я подошел к нему и спросил: «Ты Абд-аль-Масих-Страшащийся?» И он ответил: «Нет, я Абд-Аллах Стремящийся428». И я стал целовать его седины и плакать. А потом я взял его руку и, отойдя в угол священной ограды, сказал ему: «Расскажи мне, почему ты принял ислам». — «Это дивное диво, — ответил Абд-аль-Масих, — и вот оно. Несколько мусульман-подвижников проходили через селение, в котором находится наш монастырь, и они послали одного юношу купить им еды. И юноша увидал на рынке девушку-христианку, которая продавала хлеб, — а она была из прекраснейших женщин по виду. И, увидав эту женщину, он влюбился в нее и упал ничком без сознания. А очнувшись, он возвратился к своим товарищам и рассказал им о том, что его постигло. И он сказал: «Идите к вашему делу — я не пойду с вами». И они стали порицать и увещевать его, но юноша не посмотрел на них, и они ушли. А юноша пришел в деревню и сел у дверей лавки той женщины, и она спросила его, что ему нужно, и юноша сказал, что он влюблен в нее, и христианка отвернулась от него. И юноша провел на этом месте три дня, не вкушая пищи, и смотрел в лицо девушки. И когда та увидала, что он от нее не уходит, она пошла к своим родным и все рассказала про него. И на юношу натравили детей, и они стали кидать в него камнями и поломали ему ребра и рассекли голову, но он, при всем этом, не уходил. И тогда жители селения решили убить юношу; один человек пришел ко мне и рассказал о его положении, и я вышел к нему и увидел, что он лежит. И я отер кровь с его лица, и перенес его в монастырь и стал лечить его раны, и он оставался у меня четырнадцать дней, а оказавшись в состоянии ходить, он ушел из монастыря...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста тринадцатая ночь Когда же настала четыреста тринадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что монах Абд-Аллах говорил: «И я перенес его в монастырь и стал лечить раны, и он оставался у меня четырнадцать дней, а оказавшись в состоянии ходить, он ушел из монастыря, пошел к дверям лавки той девушки и сидел, смотря на нее. И, увидав его, девушка вышла и сказала: «Клянусь Аллахом, я пожалела тебя! Не хочешь ли принять мою веру, и я выйду за тебя замуж!» — «Спаси Аллах от того, чтобы я совлек с себя веру единобожия и принял веру многобожия!» — воскликнул юноша. И девушка оказала: «Встань, войдя ко мне в дом, удовлетвори свое желание со мной и уходи прямым путем». Но юноша отвечал: «Нет, я не таков, чтобы уничтожить двенадцать лет благочестия в одно мгновение страсти». — «Тогда уходи от меня», — сказала девушка. «Мое сердце мне не повинуется», — ответил юноша. И девушка отвернула от него свое лицо. А потом дети догадались, где он, и, подойдя к нему, стали бросать в него камнями, и юноша упал ничком, говоря: «Поистине, покровитель мой Аллах, который ниспослал писание, и он покровительствует праведным». И я вышел из монастыря, и отогнал детей от юноши, и приподнял с земли его голову, и услышал, что он говорит: «Боже мой, соедини меня с нею в раю». И я его повес в монастырь, и он умер, прежде чем я дошел с ним до него, и тогда я вынос его из деревни и выковал ему могилу и похоронил его. А когда пришла ночь и миновала половина ее, та женщина (а она была в постели); выпустила крик, и возле нее собрались жители селения и спросили ее, что с ней, и она сказала: «Когда я спала, вдруг вошел ко мне тот человек» мусульманин, и взял меня за руку и пошел со мной в рай, но, когда он оказался со мною у ворот рая, сторож помешал мне войти и сказал: «Он запретен для неверных». И я приняла ислам благодаря юноше и вошла с ним в рай и увидела в раю дворцы и деревья, которые мне невозможно вам описать. И потом он отвел меня в один дворец из драгоценного камня и сказала «Этот дворец мой и твой, и я не войду в него иначе, как с тобою, и через пять ночей ты будешь в нем подле меня, если захочет Аллах великий». Потом он протянул руку к дереву, бывшему у ворот этого дворца, сорвал с него два яблока, дал их мне и сказал: «Съешь эти и спрячь другое, чтобы его увидели монахи». И я съела одно яблоко — и не видела я яблока лучше этого...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста четырнадцатая ночь Когда же настала четыреста четырнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка говорила: «Когда он сорвал яблоки, он дал их мне и сказал: «Съешь это и спрячь другое, чтобы его увидели монахи». И я съела одно яблоко, — и не видела я яблока лучше этого, — a потом он взял меня за руку и вышел со мною и довел меня до моего дома. И, пробудившись от сна, — я почувствовала вкус яблока во рту, а второе яблоко у меня. И она вынула яблоко, и оно засияло во мраке ночи, точно яркая звезда. И женщину привели в монастырь, и она рассказала нам свой сон и вынула яблоко, и мы не видали чего-нибудь ему подобного среди всех плодов мира. И женщина взяла нож и разрезала яблоко на части, по числу моих товарищей, и мы не знали вкуса слаще и запаха приятнее, чем у него, и сказали мы: «Быть может, это сатана предстал перед ней, чтобы отвратить ее от веры». И родные взяли ее и ушли, а потом она отказалась от еды и питья, и, когда настала пятая ночь, она встала с постели, вышла из дома я отправилась на могилу того мусульманина и бросилась на нее и умерла, и ее родные не знали об этом. А когда наступило время утра, пришли в селение два старика мусульманина в волосяной одежде, и с ними били две женщины, одетые так же, и старики сказали: «О жители селения, у вас находится святая Аллаха великого, из числа его святых, и она умерла мусульманкой. Мы о ней позаботимся, а не вы». И жители селения стали искать эту женщину и нашли ее на могиле, мертвую, и сказали: «Это наша подруга, она умерла в вашей вере, и мы о ней позаботимся». А старики сказали: «Нет, она умерла мусульманкой, и мы о ней позаботимся». И усилились между ними препирательства и споры, и один из стариков сказал: «Вот признак того, что она мусульманка: пусть соберутся сорок монахов, которые в монастыре, и потянут ее с могилы, и если они смогут поднять ее с земли, тогда она христианка, а если они не смогут этого сделать, выступит вперед один из нас и потянет ее, и если она за ним последует, значит она мусульманка». И жители селения согласились на это, и собрались сорок монахов и, ободряя друг друга, подошли к девушке, чтобы поднять ее, но не могли этого сделать. И тогда мы обвязали ей вокруг пояса толстую веревку и потянули ее, но веревка оборвалась, а девушка не шевельнулась. И подошли жители селения и стали делать то же самое, но девушка не сдвинулась с места. И когда мы оказались не в силах это сделать никаким способом, мы сказали одному из старцев: «Подойди ты и подними ее». И один из старцев подошел к девушке и завернул ее в свой плащ и сказал: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного, и ради веры посланника Аллаха да благословит его Аллах и да приветствует!» — и поднял ее на руках. И мусульмане унесли девушку в пещеру, бывшую тут же, и положили ее там, и пришли те две женщины и обмыли ее и завернули в саван, а потом старцы снесли ее и помолились над нею и похоронили ее рядом с могилой мусульманина и ушли, и мы были свидетелями всего этого. И, оставшись наедине друг с другом, мы сказали: «Подлинно, истина наиболее достойна того, чтобы ей следовать». И стала истина для нас ясна по свидетельству и лицезрению, и нет для нас более ясного доказательства правильности ислама, чем то, что мы видели своими глазами. И потом я принял ислам, и приняли ислам все монахи из монастыря, и жители селения тоже, и затем мы послали к жителям аль-Джеэиры и призвали законоведа, чтобы он научил нас законам ислама и правилам веры, и пришел к нам законовед, человек праведный, и научил нас благочестию и правилам ислама, и теперь обильно наше благо, и Аллаху принадлежит хвала и благодеяние». РАССКАЗ ОБ АБУ-ИСЕ И КУРРАТ-АЛЬ-АЙН Рассказывают, что Амр ибн Масада говорил: «АбуИса, сын ар-Рашида, брат аль-Мамуяа, был влюблен в Куррат-аль-Айн, невольницу Али ибн Хишама, и она тоже была влюблена в него, но Абу-Иса таил свою страсть и не открывал ее, никому не жалуясь и никого не осведомляя о своей тайне, и было это из-за его гордости и мужественности. И он стремился купить Куррат-аль-Айн у ее господина всякими хитростями, но не мог этого сделать. И когда его терпение было побеждено и усилилась его страсть и он был не в силах ухитриться в деле этой девушки, Абу-Иса вошел к аль-Мамуну в день праздника, после ухода от него людей, и сказал: «О повелитель правоверных, если бы ты испытал своих предводителей сегодня, в неожиданное для них время, ты распознал бы среди них людей благородных меж прочими и узнал бы место каждого я высоту его помыслов». (А хотел такими словами Абу-Иса лишь достигнуть пребывания с Куррат-аль-Айн в доме ее господина.) «Это мнение правильное!» — оказал аль-Мамун. И потом он велел оснастить лодку, которую называли «Крылатая», и ему подвели лодку, и он сел в нее с толпой своих приближенных. И первый дворец, в который он вступил, был дворец Хумейда-длинного из Туса. И они вошли к нему во дворец, в неожиданное время, и нашли его сидящим...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста пятнадцатая ночь Когда же настала четыреста пятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что альМамун сел со своими приближенными, и они ехали, пока не достигли дворца Хумейда-Длинного из Туса. И они вошли к нему во дворец в неожиданное время и нашли его сидящим на циновке, и перед ним находились певицы, в руках которых были инструменты для песен — лютни, свирели и другие. И аль-Мамун посидел немного, а затем перед ним поставили кушанья из мяса вьючных животных, среди которых не было ничего из мяса птиц, и аль-Мамун не стал ни на что смотреть. «О повелитель правоверных, — сказал Абу-Иса, — мы пришли в это место неожиданно, хозяин не знал о твоем прибытии. Отправимся же в помещение, которое для тебя приготовлено и тебе подходит». И халиф с приближенными поднялся (а с ним вместе был его брат Абу-Иса), и они отправились к дому Али ибн Хишама. И когда ибн Хишам узнал об их приходе, он встретил их наилучшим образом и поцеловал землю меж рук халифа, и затем он пошел с ним во дворец и отпер покои, лучше которых не видали видящие: пол, колонны и стены были выложены всевозможным мрамором, который был разрисован всякими румскими рисунками, а на полу были постланы циновки из Синда429, покрытые басрийскими коврами, и эти ковры были изготовлены по длине помещения и по ширине его. И аль-Мамун посидел некоторое время, оглядывая комнату, потолок и стены, и затем сказал: «Угости нас чемнибудь!» И Али ибн Хишам в тот же час и минуту велел принести ему около ста кушаний из куриц, кроме прочих птиц, похлебок, жарких и освежающих. А после аль-Мамун сказал: «Напои нас чем-нибудь, о Али!» И Али принес им вина, выкипяченного до трети, сваренного с плодами в хорошими пряностями, в сосудах из золота, серебра и хрусталя, а принесли это вино в комнату юноши, подобные месяцам, одетые в александрийские одежды, вышитые золотом, и на груди их были повешены хрустальные фляги розовой воды с мускусом. И аль-Мамун пришел от того, что увидел, в сильное удивление и сказал: «О Абу-ль-Хасан!» И тот подскочил к ковру и поцеловал его, а затем он встал перед халифом и сказал: «Я здесь, о повели гель правоверных!» И халиф молвил: «Дай нам услышать какиенибудь волнующие песни!» — «Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных!» — ответил Али, и затем он сказал кому-то из своих приближенных: «Приведи невольницпевиц!» И тот отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И евнух скрылся на мгновение и пришел, и с ним было десять евнухов, которые несли десять золотых скамеечек, и они поставили их, и после этого пришли десять невольниц, подобных незакрытым лунам или цветущим садам, и на них была черная парча, а на головах у них были венцы из золота. И они шли, пока не сели на скамеечки, и стали они петь на разные напевы, и аль-Мамун взглянул на одну из невольниц и прельстился ее изяществом и прекрасной внешностью. «Как твое имя, о невольница?» — спросил он. И девушка ответила: «Мое имя Саджахи, о повелитель правоверных». — «Спой нам, о Саджахи», — молвил халиф. И невольница затянула напев и произнесла такие стихи: «Иду я, испуганный беседой с любимою, Походкою низкого, двух львов увидавшего. Покорность — мой меч, и сердце в страхе, влюблено? — Страшны мне глаза врагов, глаза соглядатаев. И к девушке я вхожу, что в неге воспитана, Похожей на лань холмов, дитя потерявшую». «Ты отлично спела, о невольница! — сказал халиф. — Чьи это стихи!» — «Амра ибн Мадикариба аз-Зубейдй, а песня — Мабада430», — отвечала невольница. И аль Мамун, Абу-Иса и Али ибн Хишам выпили, а потом невольницы ушли, и пришли еще десять невольниц, и на каждой из них быля шелковые, йеменские материи, затканные золотом. И они сели на скамеечки и стали петь разные песни, и аль-Мамун посмотрел на одну из невольниц, подобную лани песков, и спросил ее: «Как твое имя, о невольница?» И невольница отвечала: «Мое имя Забия, о повелитель правоверных». — «Спой нам, о Забия», — сказал аль-Мамун. И девушка защебетала устами и произнесла такие два стиха: «Девы вольные, что постыдного не задумали — Как газелей в Мекке ловить их нам запретно. За речь нежную их считают все непотребными, Но распутничать им препятствует их вера». О А когда она окончила свои стихи, аль-Мамун сказал ей: «Твой дар от Аллаха...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста шестнадцатая ночь Когда же настала четыреста шестнадцатая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда невольница кончила декламировать, альМамун сказал ей: «Твой дар от Аллаха! Чьи это стихи?» — «Джерира, — ответила девушка, — а песня — ибн Сурейджа431». И аль-Мамун и те, кто были с ним, выпили, и невольницы ушли. А после них пришли десять других невольниц, подобных яхонтам, и на них была красная парча, шитая золотом и украшенная жемчугом и драгоценными камнями, и были они с непокрытыми головами. И они сели на скамеечки и стали петь разные песни, и аль-Мамун посмотрел на невольницу среди них, подобную дневному солнцу, и спросил ее: «Как твое имя, о невольница?» — «Мое имя Фатии, о повелитель правоверных», — отвечала она. И халиф сказал ей: «Спой нам, о Фатин». И она затянула напев и произнесла такие стихи: «Подари мне близость — ведь время ей пришло теперь, Достаточно разлуки уж вкусила я. Ты тот, чей лик все прелести собрал в себе, Но терпение я покинула, на него смотря, Я жизнь свою истратила, любя тебя, О, если бы за это мне любовь иметь!» «Твой дар от Аллаха, о Фатин! Чьи это стихи?» — спросил халиф. И девушка отвечала: «Ади ибн Зейда, а песня — древняя». И аль-Мамун с Абу-Исой и Ал и ибн Хишамом выпили. Затем эти невольницы ушли, и пришли после них десять других невольниц, подобные жемчужинам, и была на них материя, шитая червонным золотом, а стан их охватывали пояса, украшенные драгоценными камнями. И невольницы сели на скамеечки и стали петь разные песни. И аль-Мамун спросил одну из невольниц, подобную ветви ивы: «Как твое имя, о невольница?» И девушка отвечала: «Мое имя Раша, о повелитель правоверных». — «Спой нам, о Раша», — сказал халиф. И девушка затянула напев и произнесла такие стихи: «Как ветвь, темноглазый, тоску исцелит, Газель он напомнит, коль взглянет на нас. Вино я пригубил» ладит его в честь, И чашу тянул я, пока он не лег, Со мною на ложе проспал он тогда, И тут я сказал: «Вот желанье мое!» «Ты отлично спела, о девушка, — воскликнул аль-Мамун, — прибавь нам!» И невольница встала и поцеловала Землю меж рук халифа и пропела такой стих: «Она вышла взглянуть на пир тихо-тихо, В одеянье, пропитанном духом амбры», И аль-Мамун пришел от этого стиха в великий восторг, и, когда девушка увидала восторг аль-Мамуна, она стала повторять напев с этим стихом. А после этого аль-Мамун оказал: «Подведите Крылатую!» И хотел садиться и уехать, и тут поднялся Аля ибн Хишам и сказал: «О повелитель правоверных, у меня есть невольница, которую я купил за десять тысяч динаров, и она взяла все мое сердце. Я хочу показать ее повелителю правоверных. Если она ему понравится и он будет ею доволен, она принадлежит ему, а нет — пусть послушает ее пение», — «Ко мне с нею!» — воскликнул, халиф, и вышла девушка, подобная ветви ивы, — у нее были глаза прельщающие и брови, подобные двум лукам, а на голове ее был венец из червонного золота» украшенный жемчугом и драгоценными камнями, под которым была повязка и на повязке был выведен топазом такой стих: Вот джинния, у нее есть джинн, чтоб учить ее Искусству разить сердца из лука без тетивы. И эта невольница прошла, как блуждающая газель, и искушала она богомольного. И она шла до тех пор, пока не села на скамеечку...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста семнадцатая ночь Когда же настала четыреста семнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка прошла, как блуждающая газель, и искушала она богомольного. И она шла до тех пор, пока не села на скамеечку. Когда аль-Мамун увидел ее, он изумился ее красоте и прелести, и Абу-Иса почувствовал боль в душе, и цвет его лица пожелгел и вид его изменился. «О Абу-Иса, сказал ему аль-Мамун, — твой вид изменился». И Абу-Иса ответил: «О повелитель правоверных, это по причине болезни, которая иногда на меня нападает». — «Знал ли ты эту невольницу раньше?» — спросил это халиф. И Абу-Иса ответил: «Да, о повелитель правоверных, и разве бывает сокрыт месяц?» — «Как твое имя, девушка?» — спросила аль-Мамун. И невольница ответила: «Мое имя Куррат-аль-Айя, о повелитель правоверных!» — «Спой нам, о Куррат-аль-Айн», — сказал халиф. И девушка пропела такие два стиха: «Вот уехали все возлюбленные ночью, Они тронулись с паломниками под утро, Раскинули палатки славы вокруг шатров И завесились занавескою парчовой». «Твой дар от Аллаха! — сказал ей халиф. — Чьи это стихи?» И девушка ответила: «Адбиля аль-Хузаи, а песня Зарзура-младшего». И посмотрел на нее Абу-Иса, и слезы стали душить его, и удивились ему люди, бывшие в помещении, а девушка повернулась к аль-Мамуну и сказала: «О повелитель правоверных, позволишь мне переменить слова?» — «Пой что хочешь», — отвечал ей халиф. И она затянула напев и произнесла такие стихи: «Когда лишь угоден ты, и друг твой с тобою хорош Открыто — так тайно будь вернее еще в любви. И сплетников речь ты разъясни — не случается, Чтоб сплетник не захотел влюбленного разлучить. Сказали: «Когда влюбленный близок к любимому, Наскучит он, а когда далек он — любовь пройдет». Лечились по-всякому, но все же нездоровы мы, И все же жить в близости нам лучше, чем быть вдали. Но близость домов помочь не может совсем тогда, Когда твой возлюбленный не знает к тебе любви». А когда она окончила эти стихи, Абу-Иса сказал: «О повелитель правоверных...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста восемнадцатая ночь Когда же настала четыреста восемнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, (когда Куррат-аль-Айн окончила эти стихи, Абу-Иса сказал: «О повелитель правоверных, выдав себя, мы находим отдых! Позволишь ли ты мне ответить ей?» — «Да, говори ей что хочешь», — ответил халиф. И Абу-Иса удержал слезы глаз и произнес такие два стиха: «Я промолчал, не высказал любви я, И скрыл любовь от собственной души я. И если любовь в глазах моих увидят, То ведь луна светящая к ним близко». И взяла лютню Куррат-аль-Айн и затянула напев и пропела такие стихи: «Будь правдой все то, что утверждаешь, Надеждой бы ты не развлекался, И стоек перед девушкой бы не был, Что дивна по прелести и свойствам Но то, что теперь ты утверждаешь, Одних только уст слова — не больше». И когда Куррат-аль-Айн окончила эти стихи» Абу-Иса стал плакать, рыдать, жаловаться и дрожать, и затем он поднял к ней голову и, испуская вздохи, произнес такие стихи: «Одеждой скрыта плоть изнуренная, В душе моей забота упорная. Душа моя болезнью всегда больна, Глаза мои потоками слезы льют, И только лишь с разумным встречаюсь я, Тотчас меня за страсть бранит горько он. О господи, нет силы для этого! Пошли же смерть иль помощь мне скорую». Когда же Абу-Иса окончил эти стихи, Али ибн Хишам подскочил к его ноге и поцеловал ее и сказал: «О господин, внял Аллах твоей молитве и услышал твои тайные речи, и согласен он на то, чтобы ты взял ее со всем ее достоянием, редкостями и подарками, если нет у повелителя правоверных до нее охоты. «Если бы у нас и была до нее охота, — сказал тогда аль-Мамун, — мы бы, право, дали преимущество перед нами Абу-Исе и помогли бы ему в его стремлении». И потом аль-Мамун вышел и сел в Крылатую, а АбуИса остался сзади, чтобы взять Куррат-аль-Айн. И он взял ее и уехал с нею в свое жилище, и грудь его расправилась. Посмотри же, каково благородство Али ибн Хишама! РАССКАЗ ОБ АЛЬ-АМИНЕ И НЕВОЛЬНИЦЕ Рассказывают также, что аль-Амин, брат аль-Мамуна, пришел в дом своего дяди Ибрахима ибн АльМахди и увидал там невольницу, игравшую на лютне, — а она была из прекраснейших женщин. И склонилось к ней сердце аль-Амина, и это стало ясно по его виду для дяди его Ибрахима. И когда это стало ему ясно до его состоянию, он послал к нему эту девушку с роскошными одеждами и дорогими камнями. И, увидев ее, альАмин подумал, что его дядя Ибрахим познал ее, и сделалось ему уединение с ней из-за этого ненавистно, и он принял то, что было с нею из подарков, и возвратил ему девушку. И Ибрахим узнал об этом от кого-то из евнухов и взял рубашку из вышитой материи, написал на ее подоле золотом такие два стиха: Клянусь я тем, перед кем все лбы падают, Не знаю я, под одеждой что есть у ней. И уст ее не познал я и мысленно, И были одни лишь речи и взгляды глаз. А затем он надел эту рубашку на девушку и дал ей лютню и послал ее к аль-Амину второй раз, и, войдя к нему, девушка облобызала землю меж рук халифа и настроила лютню и пропела под нее такие два стиха: «Завесу ты поднял с души, дар вернув, И всем ты открыл, что расстался со мной. Но если не любишь того, что прошло Отдай халифату минувшее в дар». А когда она окончила свои стихи, аль-Амин посмотрел на нее и увидеть то, что было на подоле рубашки, и ее мог он владеть своей душой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста девятнадцатая ночь Когда же настала четыреста девятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что альАмин посмотрел на девушку и увидел то, что было на подоле рубашки. И он не мог владеть своей душой, и приблизил к себе девушку и поцеловал ее, и отвел ей комнату из числа комнат, и поблагодарил дядю своего Ибрахима, и пожаловал ему управление арРеем. РАССКАЗ ОБ АЛЬ-МУТЕВАККИЛЕ И ИБН ХАКАНЕ Рассказывают также, что аль-Мутеваккиль выпил лекарство, и люди стали подносить ему диковинные подарки и всякие приношения, и аль-Фатх ибн Хакап подарил ему невинную невольницу высокогрудую из числа прекраснейших женщин своего племени и прислал вместе с нею хрустальный сосуд с красным питьем и красную чашку, на которой были написаны чернью такие стихи: Как кончит имам целебное пить лекарство, Что хворь приведет к здоровью и исцелению, Лекарством лучшим будет ему выпить Из этой чаши этой винной влаги, И сломит пусть печать ему отданной, — Оно полезно будет вслед лекарству. А когда невольница вошла с тем, что было с нею, к халифу, у того находился Юханна, врач432. Увидав эти стихи, врач улыбнулся и сказал: «Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, поистине, аль-Фатх лучше меня знает искусство врачевания! Пусть же не ослушается его повелитель правоверных я том, что ев ему провисал». И халиф согласился с мнением врача, и употребил это лекарство, как того требовало содержание стихов, и исцелил его Аллах и оправдал ее надежду. РАССКАЗ ОБ УЧЕНОЙ ЖЕНЩИНЕ Рассказывают также, что некий достойный человек говорил: «Я не видел женщины с более острым умом, лучшей сообразительностью, более обильным знанием, благородной природой и тонкими свойствами, чем одна женщина-увещательнида из жителей Багдада, которую звали Ситт-аль-Машаих. Случилось, что она пришла в город Хама, в год пятьсот пятьдесят первый433 и увещевала людей целительным увещанием, сидя на скамеечке, и заходили к ней в жилище многие из изучающих фикх434, обладателей знания и вежества, и беседовали с ней о предметах законоведения и вступали с ней в прения о спорных вопросах, и я пошел к ней, и со мною был товарищ из людей образованных, и когда мы сели подле нее, она поставила перед нами поднос с плодами, а сама села за занавеску. А у нее был брат, прекрасный лицом, который стоял рядом с нами, прислуживая. И, поевши, мы начали беседу о законоведении, и я задал ей законоведный вопрос, заключавший разногласия между имамами, и женщина начала говорить в ответ, и я внимал ей, но мой товарищ смотрел на лицо ее брата и разглядывал его прелести и не слушал ее. А женщина смотрела на него из-за занавески. И, окончив говорить, она обратилась к нему и сказала: «Я думаю, что ты из тех, кто предпочитает мужчин женщинам». «Так», — отвечал он. И она спросила: «А почему это?» И мой товарищ отцветил: «Потому что — Аллах поставил мужчину выше женщины...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста двадцатая ночь Когда же настала ночь, дополняющая до четырехсот двадцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что шейх ответил ей словами: «Потому то Аллах поставил мужчину выше женщины, а я люблю предпочитаемое и питаю неприязнь к предпочтенному». И женщина засмеялась, а затем она спросила: «Будешь ли ты справедлив ко мне в прении, если я вступлю с тобой в спор об этом предмете?» — «Да», — отвечал шейх. И женщина спросила: «В чем же доказательство предпочтения мужчины женщине?» — «В передаваемом и познаваемом, — отвечал шейх. — Что до передаваемого, то это Книга и Установления435, а в Книге слова его — велик он! — мужчины да содержат женщин436 на то, в чем дал им Аллах преимущество друг над другом. И слова его — велик он! — и если не будут двое мужчин, то мужчина и две женщины. И слова его — велик он! — относительно наследства: и если его братья и сестры, мужчины и женщины, то мужчине столько же, сколько на долю двух женщин. И Аллах — слава ему и величие! — поставил мужчину выше женщины в этих местах и поведал, что женщина — половина мужчины, так как он достойней ее. А в Установлениях — то, что передают о пророке, — да благословит его Аллах и да приветствует! — который назначил виру за женщину в половину виры за мужчину. Что же касается познаваемого, то мужчина — действующий, а женщина предмет действия». И увещательница молвила: «Ты отлично сказал, о господин, но клянусь Аллахом, ты высказал мои доводы против тебя своим языком и произнес доказательства, которые против тебя, а не за тебя. А именно, Аллах — слава ему и величие! — поставил мужчину выше женщины одними лишь свойствами мужского пола, и в этом нет спора между мной и тобой. Но по этим свойствам равны и ребенок, и мальчик, и юноша, и зрелый человек, и старик, и между ними в этом нет разницы, и если преимущество досталось им лишь благодаря свойствам мужского пола, твоей природе надлежит питать такую же склонность, и душе твоей так же отдыхать со старцем, как она отдыхает с мальчиком, раз между ними нет разницы в отношении мужского пола. Но между мной и тобой возникло разногласие лишь о желательных качествах в прекрасной дружбе и наслаждении, и ты не привел доказательства преимущества в этом юноши над женщиной. «О госпожа, — сказал ей шейх, — разве ты не знаешь, что юноше присуща стройность стана, розовые щеки, прекрасная улыбка и нежные речи. Юноши в этом достойнее женщин. А доказательство этому то, что передают со слов пророка, — да благословит его Аллах и да приветствует! — который сказал: «Не смотрите постоянно на безбородых, взгляд на них — взгляд на большеглазых гурий». Предпочтение мальчика девушке не скрыто ни от кого из людей, и как прекрасны слова Абу-Новаса: Вот меньшее из достоинств, присущих им: Их кровь тебе не опасна и тягость их. А вот слова поэта: Сказал имам Абу-Новас (а ведь за ним Стезей распутства и веселья следуют): «Народ, душок их любящий, воспользуйся Усладою, которой не найти в раю!» И также, когда описывающий старается, описывая невольницу, и хочет скорее сбыть ее, упоминая ее прекрасные черты, он сравнивает ее с юношей...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи, Четыреста двадцать первая ночь Когда же настала четыреста двадцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, «то шейх говорил: «И также, когда описывающий старается, описывая невольницу, и хочет скорее сбыть ее, упоминая ее прекрасные черты, он сравнивает ее с юношей изза его преимуществ, как сказал поэт: Их бедра, как у мужчин. Коль любят, дрожат они, Как ветвь сотрясается под северным ветром. И если бы юноша не был достойнее и прекраснее, девушку не уподобляли ты ему. И знай — да хранит тебя Аллах великий! — что юношу легко вести, он согласен с желаниями, прекрасен в общении и по качествам, и склоняется от противоречия к согласию, в особенности если у нее пробивается пупок, и зеленеют его усы, и течет алая юность до щеке его, так что становится он подобен новой луне. Как прекрасны слова Абу-Теммама437: Сказали мне сплетники: «Пушек на щеках его!» Я молвил. «Не говорите много! То не порок, Коль бедра имеет он, что книзу его влекут, И вьется на жемчуге ланиты пух молодой, И роза поклялась нам упорною клятвою, Что щек его не оставит диво их дивное. Вот с ним я заговорил безгласными веками, А то, что ответил он, — словечко его бровей. Краса его та же все, как прежде я зная ее, А кудри хранят его от тех, кто преследует. И слаще, прекраснее черты его той порой, Когда заблестит пушок и юны его усы» И все, кто бранит меня теперь за любовь к нему, Коль речь о нас с ним зайдет: «Он друг его», — говорят. А вот слова аль-Харири438 — и он хорошо сказал: Сказали хулители: «Зачем эта страсть к нему? Не видишь ли — волосы растут на щеках его!» Я молвил: «Клянусь Аллахом, если хулящий нас Увидит в глазах его путь правый — не будет тверд. Кто жил на такой земле, где вовсе растений нет, Уедет ли из нее, как время весны придет?» А вот слова другого: Сказали хулители: «Утешился!» Лгут они! К кому прикоснулась страсть, забыть тот не может, Его не забыл бы я, будь розы одни на нем; Так как же забуду я рейхан вокруг розы. И слова другого: О, как строен он! Глаза его и пушок его? Заодно друг с другом людей лишают жизни. Он пролил кровь мечом нарцисса отточенным, А вожен перевязь его из мирты. И слова другого: Не вином его опьянялся я — его локоны Людей всегда хмельными оставляют. Его прелести завидуют одна другой, И все они пушком бы быть желали. Вот достоинства юношей, которые не дарованы женщинам, и достаточно в этом у юношей перед ними заслуги и преимущества». «Да сделает тебя здоровым Аллах великий! — сказала женщина. — Ты сам себя обязал спорить и говорил, ничего не упуская, и привел те доказательства, которые упомянул. Но теперь стала явна истина, не отклоняйся же от пути ее, а если ты не удовлетворен доказательствами в общем, я тебе изложу их по отдельности. Заклинаю тебя Аллахом! Куда юноше до девушки и кто сравнивает ягненка с антилопой! Девушка нежна в речах и прекрасна станом, она подобна стеблю базилика, с улыбкой как ромашка и волосами как узда. Ее щеки как анемон и лицо как яблоко, губы как вино и грудь как гранаты; ее члены гибки как ветви, и она обладает стройным станом и нежным телом; нос ее как блестящее острие меча, лоб ее светел и брови сходятся, и глаза ее насурмлены. Когда она говорит, свежий жемчуг рассыпается из ее уст, и привлекает она сердца нежностью своих свойств, а когда она улыбнется, подумаешь ты, что луна заблистала меж ее губ; если же взглянет она, то мечи обнажаются в ее глазах. У ней предел прелестей, я к ней стремятся кочующий и оседлый, и ее губы румяны и нежнее сливочного масла и слаще на вкус, чем мед...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста двадцать вторая ночь Когда же настала четыреста двадцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина-увещательница, описывая девушку, говорила: «И ее губы румяны и нежнее сливочного масла, и слаще на вкус, чем мед». А после этого она сказала: «И ее грудь подобна большой дороге меж гор, и на ней соски, точно шкатулки из слоновой кости, и живот с нежными боками, подобный расцветающему цветку, с мягкими складками, покрывающими друг друга, и плотные бедра, словно столбы из жемчуга, и ягодицы, которые волнуются как хрустальное море или горы света, и у нее тонкие ноги, и руки, похожие на слитки самородного золота. О бедняга, куда людям до джиннов! Не знаешь ты разве, что цари-водители и благородные владыки всегда женщинам покорны и полагаются на них в наслаждении. А они говорят: «Мы овладели шеями и похитили сердца!» Женщина скольких богатых сделала бедными и скольких великих унизила и скольких благородных превратила в слуг! Женщины прельщают образованных, посрамляют благочестивых и разоряют богатых, и делают счастливых несчастными, но при всем том лишь сильнее у разумных к ним любовь и уважение, и не считают они это бедой и унижением. Сколько рабов ослушалось из-за них своего господа и прогневало отца и мать, и все это из-за победы страсти над сердцами. Разве не знаешь ты, о бедняга, что для женщин строятся дворцы и перед ними опускаются занавески; для них покупают невольниц, из-за них льются слезы, и для них приготовляют благовонный мускус, драгоценности и амбру. Ради них собирают войска и возводят беседки, для них копят богатства и рубят головы, и ют, кто сказал: «Земная жизнь означает: женщины»был прав. А то, что ты упомянул из благородных преданий, было доводом против тебя, а не на тебя, таи как пророк — да благословит его Аллах и да приветствует! — сказал: «Не смотрите постоянно на безбородых: взгляд на них — взгляд на большеглазых гурий», — и уподобил безбородых большеглазым гуриям, а нет сомнения, что то, чему уподобляют, достойнее уподобляемого. Не будь женщины достойнее и прекраснее, с ними бы не сравнивали других. А касательно твоих слов, что девушку сравнивают с юношей, то дело обстоит не так; напротив, юношу сравнивают с девушкой и говорят: «Этот юноша — точно девушка». Стихи же, которые ты приводил в доказательство, возникают от уклона природных свойств в этом отношении. Что же касается преступников из потомков Лота439 и непослушных развратников, которых осудил в своей славной книге Аллах великий, не одобряя их отвратительных действий, то Аллах великий сказал: «Познаете ли вы мужчин среди людей и оставите ли вы сотворенных для вас вашим господом жен ваших? Нет, вы племя преступающее». Это те, кто сравнивают девушку с юношей, так как они погружены в разврат и непокорны и следуют своей душе и шайтану, и даже говорят, что женщина подходит для обоих дел сразу, и уклоняются от того, чтобы идти путем истины среди людей, как сказал старейшина их Абу-Новас: Она стройна, подобная мальчику, Годна и сыну Лота и бдуднику. А касательно того, что ты упомянул о красоте растущего пушка и зеленеющих усов и о том, что юноша становится от них красивее и прелестнее, то, клянусь Аллахом, ты уклонился от пути и сказал неправильно, так как пушок изменяет красоту прелестей на дурное». И затем ода произнесла такие стихи: «Явился пушок на лице и отметил За тех, кто любил и обижен им был. Когда на лице его вижу я дым, Всегда его кудри как уголь черны, Когда вся бумага его уж черна, Как думаешь ты, где же место перу? И если другому его предпочтут, То только по глупости явной судьи». А окончив свои стихи, она сказала тому человеку: «Слава Аллаху великому...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста двадцать третья ночь Когда же настала четыреста двадцать третья ночь, она сказала: «Дошло до мета, о счастливый царь, что женщина-увещательница, окончив свое стихотворение, сказала тому человеку: «Слава Аллаху великому! Как может быть от тебя скрыто, что совершенное наслаждение — в женщинах, и вечное и постоянное счастье бывает только с ними? И ведь Аллах — слава ему и величие! — обещал пророкам и святым в раю большеглазых гурий, и назначил их в награду за праведные дела, а если бы знал Аллах великий, что усладительно пользоваться другим, он этим наградил бы праведников и это бы им обещал. И сказал пророк: (да благословит его Аллах и да приветствует!) «Любезны мне из благ вашей жизни три: женщины, благовония и прохлада глаз моих — молитва». И Аллах назначил юношей лишь слугами для пророков и святых в раю, так как рай — обитель счастья и наслаждения, а оно не бывает совершенно без услуг юношей. А употребление их не для услуг — это безумие и гибель, и как хороши слова того, кто сказал: Нуждается коль мужчина в муже, это беда, А склонные к вольным, те и сами свободны. Как много изящных, ночь проспав вблизи мальчика, Наутро окажутся торговцами грязью. Как разница велика меж ними и тем, кто спал С прекрасной, чей черный глаз чарует нас взором! Поднявшись, дает она ему благовония, Которыми весь их дом пропитан бывает» А потом она сказала: «О люди, вы вывели меня за пределы законов стыда и среды благородных женщин и привели к неподобающему для мудрых пустословию и непристойности. Но сердца свободных — могилы тайн, и собрания охраняются скромностью, а деяния судятся лишь по намерениям. Я прощу у великого Аллаха прощения для себя и для вас и для всех мусульман, — он ведь прощающий, всемилостивый!» И затем она умолкла и ничего не отвечала нам после этого, и мы вышли от нее, радуясь тому, что приобрели полезное в беседе с нею, и жалея, что с нею расстались. РАССКАЗ ОБ АБУ-СУВЕИДЕ И СТАРУХЕ Рассказывают также, что Абу-Сувейд говорил: «Случилось, что мы с толпою моих друзей вошли однажды в один сад, чтобы купить там кое-каких плодов, и увидели в углу сада старуху с прекрасным лицом, но только волосы у нее на голове были белые, и она расчесывала их гребнем из слоновой кости. Мы стали около нее, и она не обратила на нас внимания и не прикрыла головы, и я сказал ей: «О старуха, если бы ты сделала свои волосы черными, ты была бы красивее девушки; что удерживает тебя от этого?» И старуха подняла ко мне голову...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста двадцать четвертая ночь Когда же настала четыреста двадцать четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-Сувейд говорил: «Когда я сказал старухе эти слова, она подняла ко мне голову и, уставившись на меня глазами, ответила такими двумя стихами: «Я окрасила то, что временем было крашено, — Мой цвет сошел, а краска дней осталась» В те дни, когда в платье юности я куталась, Бывала я по-всякому любима», И я сказал ей: «От Аллаха твой дар, о старуха! Как ты правдива, когда предаешься запретному, и как лжешь, утверждая, что каешься в грехах!» РАССКАЗ ОБ ИБН ТАХИРЕ И МУНИС Рассказывают также, что Али ибн Мухаммеду ибн Абд-Аллаху ибн Тахиру показали невольницу по имени Мунис, которую продавали, и была она достойна и образованна и умела слагать стихи. «Как твое имя, о девушка?» — спросил Али. И она ответила: «Да возвеличит Аллах эмира, мое имя Мунис». А эмир знал ее имя раньше, и он опустил на некоторое время голову, а затем поднял голову к девушке и произнес такой стих: «Что скажешь о том, кого недуг истощил любви К тебе, и он стал теперь смущен и растерян?» «Да возвеличит Аллах эмира!» — ответила девушка. И она произнесла такой стих: «Коль видим влюбленного, которого мучает Любовный недуг, ему мы делаем милость». И невольница понравилась Али, и он купил ее за семьдесят тысяч дирхемов и сделал ее матерью УбейдАллаха ибн Мухаммеда, обладателя достоинств. РАССКАЗ ОБ АБУ-ЛЬ-АЙНА И ДВУХ ЖЕНЩИНАХ Говорил Абу-ль-Айна: «На нашей улице были две: женщины, и одна из них: любила мужчину, а другая любила безбородого юношу. И однажды вечером они встретились на крыше одного из домов, который был близко от моего дома (а они не знали обо мне), и подруга безбородого сказала другой: «О сестрица, как ты терпишь его жесткую бороду, когда он падает тебе на грудь при поцелуях и его усы попадают тебе на губы и на щеки?» — «О дурочка, — ответила другая, — разве украшает дерево что-нибудь, кроме листьев, а огурец что-нибудь, кроме пушка? Видела ли ты на свете что-нибудь безобразнее плешивого, общипанного? Не знаешь ты разве, что борода у мужчины — все равно, что кудри у женщины, и какая разница между щекой и бородой? Разве не знаешь ты, что Аллах-слава ему и величие! — сотворил на небе ангела, который говорит: «Слава Аллаху, который украсил мужчин бородой, а женщин кудрями!» А если бы борода не была равна по красоте кудрям, оп бы не соединил их, о дурочка!» И подруга юноши вняла ее словам и воскликнула: «Я забыла моего друга, клянусь господином Каабы!» РАССКАЗ О КУПЦЕ АЛИ-ЕГИПТЯНИНЕ Рассказывают также, что был в городе Каире одна человек, купец, и было у него много имущества и наличных денег, и дорогие камни, и металлы, и владения неисчислимые, и звали его Хасан-ювелир, багдадец. И наделил его Аллах сыном с прекрасным лицом, стройным станом и румяными щеками, блестящим совершенным, красивым и прелестным, и назвал его отец Алием-египетским и научил его Корану и богословию и красноречию и хорошему поведению, и стал мальчик выделяться во всех науках, и был он подручным в торговле у отца. «И постигла его отца болезнь, и ухудшилось его состояние, и убедился он, что умрет, и призвал своего сына...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста двадцать пятая ночь Когда же настала четыреста двадцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что купец-ювелир из Багдада, когда заболел и уверился в смерти, призвал своего сына, которому имя было Али-египетский, и сказал ему: «О дитя мое, поистине, дольняя жизнь преходяща, а последняя жизнь вечна, и всякая душа вкусит смерть. Теперь, о дитя мое, приблизилась ко мне кончина, и я хочу оставить тебе завещание, — если станешь поступать согласно ему, не прекратится твоя безопасность и счастье, пока не встретишь ты Аллаха великого, а если не станешь поступать согласно ему, постигнут тебя великие тяготы и раскаешься ты в том, что преступил мой завет». — «О батюшка, — отвечал ему сын, — как мне тебя не послушаться и не поступить согласно твоему завету, когда повиноваться тебе мне предписано и внимание к твоим словам для меня обязательно?» И тогда отец ему сказал: «О дитя мое, я оставил тебе владения, поместья, утварь и деньги, которых не счесть, так что если бы ты стал расходовать из них каждый день пятьсот динаров, ничто от этого у тебя не убавилось бы, но только, о сын мой, надлежит тебе бояться Аллаха и следовать избранному — да благословит его Аллах и да приветствует! — в том, что, как передают, он повелел или запретил в своем законе. Будь прилежен в совершении добрых дел, расточай милости и дружи с людьми блага, праведниками и учеными. Заботься о бедняках и нищих, сторонись скаредности и скупости и дружбы злых и творящих дела сомнительные. Взирай на слуг твоих и на семью с кротостью, и на жену твою также, ибо она из дочерей вельмож и носит от тебя — быть может, Аллах тебя наделит от нее потомками праведными». И он не переставал наставлять его и плакать, говоря: «О дитя мое, проси Аллаха предоброго, господа великого престола, чтобы он освободил тебя от всякого стеснения, которое постигнет тебя, и послал бы тебе близкую помощь». И заплакал юноша сильным плачем и воскликнул: «О батюшка, я растаял от этих речей! Ты как будто говоришь слова того, кто прощается». — «Да, о дитя мое, — ответил ему отец, — я знаю свое положение: не забудь же того, что я завещал». И затем этот человек стал произносить исповедание веры и читал Коран, пока не пришло время определенное, и тогда он сказал своему сыну: «Подойди ко мне ближе, о сын мой». И юноша подошел к нему, и отец поцеловал его и вскрикнул, и покинула душа его тело, и преставился он к милости Аллаха великого. Крайняя горесть постигла тогда его сына, и поднялись вопли в его доме, и собрались у него друзья его отца, и юноша начал обряжать его и приготовлять и сделал ему великолепный вынос. И носилки его снесли в молельню и помолились над ним, и пошли с носилками на кладбище, и закопали умершего, и почитали над ним, сколько пришлось, из великого Корана, и вернулись в его дом и стали утешать сына, а потом все ушли своей дорогой. И сын справлял по отцу пятничные обряды и устраивал чтения до конца сорока дней, и оставался в доме, не выходя никуда, кроме молельни, и от одной пятницы до другой пятницы он навещал своего отца. И он не прекращал молитв, чтений и поклонения Аллаху в течение некоторого времени, и наконец вошли к нему его сверстники из детей купцов, и приветствовали его и сказали: «До каких пор эта печаль, которой ты предаешься, и прекращение дел и торговли и встреч с друзьями? Это продлилось над тобой, и постигнет из-за этого твое тело великий вред». А когда они вошли к нему, был с ними Иблис-проклятый, который нашептывал им, и они стали уговаривать Али выйти с ними на рынок. И Иблис подстрекал его согласиться, пока юноша не согласился выйти с ними из дома...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста двадцать шестая ночь Когда же настала четыреста двадцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что дети купцов вошли к купцу Али-египетскому, сыну купца Хасана-ювелира, Четыреста и стали его уговаривать выйти с ними двадцать шестая да рынок, и он согласился на это, ради ночь дела, угодного Аллаху, — величие и слава ему! — и вышел с ними из дома, и они сказали ему: «Садись на твоего мула и поедем с нами в такой-то сад. Мы там погуляем, и пройдет твоя печаль и размышление». И юноша сел на мула и взял с собою раба и поехал с ними в сад, в который они направлялись, а когда они оказались в саду, один из них ушел и приготовил обед и принес его в сад, и все поели и стали веселиться и просидели, разговаривая, до конца дня, а потом они сели и уехали, и каждый из них отправился домой. И они проспали ночь, а когда наступило утро, юноши пришли к Али и сказали: «Пойдем с нами!» — «Куда?» — спросил он. И юноши ответили: «В такой-то сад — он лучше и приятнее, чем первый». И Али сел верхом и поехал с ними в тот сад, в который они направлялись. Когда они оказались в саду, один из них ушел и приготовил обед и принес его в сад и принес вместе с обедом опьяняющего вина. И они поели, а затем подали вино, и юноши сказали Али-египетскому: «Вот это прогоняет печаль и снимает покров с радости». И они уговаривали его до тех пор, пока не взяли над ним верх. И он выпил с ними, и они продолжали беседовать и пить до конца дня, а потом отправились по домам, но только у Али-египетского сделалось от вина головокружение. И он вошел к своей жене, и та спросила: «Что это ты изменился?» И Али ответил: «Мы сегодня веселились и развлекались, и один из наших друзей принес нам воды, и мои товарищи ее выпили, и я выпил с ними, и у меня сделалось такое головокружение». — «О господин, — сказала ему жена, — разве ты забыл завет своего отца? Ведь он запретил тебе общаться с сомнительными людьми». — «Это дети купцов, а не сомнительные люди, это люди удовольствия и веселья», — ответил Али. И он продолжал жить со своими друзьями таким образом, и каждый день они ездили в то или другое место, и ели и пили, пока ему не сказали: «Наша очередь кончилась и очередь теперь за тобой». — «Приют и уют, добро пожаловать!» — ответил Али и наутро принес полностью все, чего требовали обстоятельства, из еды и питья — вдвойне столько, сколько приготовляли они, и взял с собой поваров и слуг и кофейщиков, и они отправились на остров ар-Рауду к пиломеру и пробыли там целый месяц за едой, питьем, пением и развлечениями. Когда же прошел месяц, Али увидел, что он истратил внушительную сумму денег, но Иблис-проклятый обманул его и сказал: «Если бы ты тратил каждый день столько, сколько ты теперь истратил, твоих денег бы не убавилось». И Али не стал думать о деньгах и провел таким образом три года, и жена его давала ему советы и напоминала ему о завете его отца, но юноша не слушал ее, пока не вышли все наличные деньги, какие у него были. И тогда он стал брать драгоценные камни и продавать их и тратил вырученное за них, пока не израсходовал и это. А потом он принялся продавать дома и недвижимость, так что ничего у них не осталось. А когда все было продано, он начал продавать деревни и сады, один за другим, пока и это не ушло, и у него не осталось никакого имущества, кроме дома, в котором он жил. И стал он выламывать мрамор и балки, и кормился на это, пока не сгубил все, и тогда он посмотрел на себя и не нашел ничего, что можно было бы продать. И он продал дом и истратил все деньги. А после этого пришел к нему тот, кто купил у него дом, и сказал: «Присмотри для себя помещение — мне нужен мой дом». И Али подумал и не нашел у себя ничего, что бы нуждалось в помещении, кроме его жены (а она родила от него сына и дочь), и не осталось у него слуг, кроме него самого и его семьи. И он нанял себе комнату в каком-то дворе и стал в ней жить после величия и изнеженности, и множества слуг и денег. Теперь же не было у него пищи и на один день. И жена его сказала ему: «От этого я предостерегала тебя и говорила: «Храни завет твоего отца!» Но ты не послушал моих слов. Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Откуда будет пища малым детям? Подымайся и обойди твоих друзей, сыновей купцов — может быть, они дадут тебе что-нибудь, чем мы сегодня прокормимся». И Али поднялся и отправился к своим друзьям, одному за другим, но всякий из тех, к кому он направился, прятал от него свое лицо и заставлял его слушать слова неприятные и болезненные, и никто из них ничего ему не дал. И Али вернулся к своей жене и сказал ей: «Они мне ничего не дали». Тогда она пошла к соседям, чтобы чегонибудь у них попросить...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста двадцать седьмая ночь Когда же настала четыреста двадцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что жена Али-египетского, сына купца Хасана-ювелира, когда ее муж вернулся к ней ни с чем, пошла к соседям, чтобы попросить у них что-нибудь, чем бы им прокормиться в этот день, я отправилась к одной женщине, которую она знала в прежние дни. И когда она вошла к этой женщине и та увидала ее состояние, она поднялась и приняла ее приветливо и заплакала и спросила: «Что с вами случилось?» И жена Али рассказала ей обо всем, что было с ее мужем, и женщина воскликнула: «Добро пожаловать! Приют и уют! Все, что тебе нужно, требуй от меня без возмещения!» — «Да воздаст тебе Аллах благом!»отвечала жена Али. И потом ее соседка дала ей достаточно для нее и ее семьи, чтобы содержать их целый месяц, и она взяла это и отправилась в свое помещение. И когда ее муж увидал ее, он заплакал и спросил: «Откуда у тебя это?» И она ответила: «От такой-то. Когда я рассказала ей, что с нами произошло, она ничего не упустила и сказала: «Все, что тебе нужно, проси у меня». — «Раз у тебя это есть, — сказал ей муж, — я пойду и отправлюсь в одно место — быть может, Аллах великий поможет нам». И он простился с женою и поцеловал детей и вышел, не зная, куда направиться, и шел до тех пор, пока не достиг Булака. И он увидел там корабль, отплывавший в Дамиетту, и его увидел один человек, который был дружен с его отцом, и приветствовал его, и спросил: «Куда ты хочешь ехать?» — «Я хочу ехать в Дамиетту — у меня есть друзья, о которых я расспрошу, и я навещу их, а потом вернусь», — сказал Али. И тот человек взял его к себе в дом и оказал ему уважение, и приготовил для него пищу, а потом он дал ему несколько динаров и посадил его на корабль, отправлявшийся в Дамиетту, а по прибытии туда Али сошел с корабля, и не знал он, куда направиться. И он шел, и увидел его человек из купцов и пожалел его и взял с собою в свое жилище, и Али пробыл у него некоторое время, а потом он сказал себе: «До каких пор будет это пребывание в чужих домах?» — и вышел — из дома того купца. И он увидел корабль, отплывавший в Дамаск, и тот человек, у которого он жил, приготовил ему пищу и посадил его на этот корабль, и Али ехал, пока не вступил в Дамаск. И когда он шел по улице, вдруг увидел его человек из людей добра и взял его в свое жилище, и Али прожил у него некоторое время, а после этого он вышел и увидал караван, направлявшийся в Багдад, и ему пришло на ум уйти с этим караваном. И он вернулся к тому купцу, у которого жил, и простился с ним и выехал с караваном, и Аллах-слава ему и величие! — внушил одному из купцов к нему жалость, и тот взял его к себе. И Али пил и ел с ним, пока между ними и Багдадом не осталось расстояние в один день. И тогда на караван напала шайка перерезающих дороги, и они взяли все, что было у путников, и спаслись из них лишь немногие, и всякий, кто был в караване, укрылся в каком-нибудь месте, чтобы там приютиться. А что до Али-египетского, то он направился в Багдад и достиг города на закате солнца, и не дошел он еще до городских ворот, как увидел, что привратники хотят запирать ворота. «Дайте мне войти в город», — сказал он им. И привратники ввели его к себе и спросили: «Откуда ты пришел и куда идешь?» — «Я из города Каира, — ответил Али, — и со мной были товары, мулы, тюки, рабы и прислужники. Я опередил их, чтобы присмотреть место, где бы мне сложить свои товары. И когда я опередил их верхом на муле, мне повстречалась шайка разбойников, и они взяли моего мула и мои пожитки, и я спасся от них при последнем издыхании». И привратники оказали ему почет и сказали: «Добро пожаловать! Проведи у нас ночь до утра, а потом мы присмотрим для тебя подходящее место». И Али поискал у себя в кармане и нашел динар, оставшийся от динаров, которые ему дал купец в Булаке и отдал этот динар одному из привратников и сказал ему: «Возьми его и разменяй и принеси нам чего-нибудь поесть». И привратник взял динар и пошел на рынок и разменял деньги и принес Али хлеба и вареного мяса. И Али поел с привратниками и проспал у них до утра. А затем один из привратников взял его и отправился с ним к одному человеку из купцов Багдада, и Али рассказал ему свою историю, и этот человек поверил ему и подумал, что он купец и с ним есть товары. И купец привел Али к свою лавку к оказал ему почет и, послав к себе домой, велел принести для него великолепное платье из своих одежд и сводил его в баню. «И я пошел с ним в баню, — говорил Али-египетский, сын купца Хасана-ювелира, — и когда мы вышли, он взял меня и отправился со мною в свой дом, и нам принесли обед, и мы поели и повеселились, а потом купец сказал одному из своих рабов: «О Масуд, возьми твоего господина и покажи ему те два дома, которые в таком-то месте. Какой из них ему понравится, от того дай ему ключи и приходи». И я пошел с рабом, и мы пришли в улицу, где было три дома, стоявшие рядом, новые, запертые, и раб отпер первый дом, и я осмотрел его, и мы вышли и пошли во второй дом, и раб отпер его, и я его осмотрел. «От которого из них дать тебе ключ?» — сказал раб. И я спросил: «А этот большой дом чей?» — «Наш», — сказал раб. И я молвил: «Открой его, мы его осмотрим». — «Нет тебе до этого нужды», — сказал раб. «А почему это?» — спросил я. И он сказал: «Потому что в нем обитают джинны, и всякий, кто в нем поселится, на утро оказывается мертвым. Мы не открываем его ворот, чтобы вынести умершего, а поднимаемся на крышу одного из этих двух домов и так вынимаем мертвеца. Оттого и оставил его мой господин, и он сказал: «Я больше не отдам его никому». — «Открой его для меня, чтобы я его осмотрел», — сказал я и подумал про себя: «Вот то, что я ищу! Я» переночую там и на утро буду мертв и избавлюсь от того положения, в котором я нахожусь». И раб открыл дом, и я вошел туда и увидел, что это большой дом, которому нет подобного, и сказал рабу: «Я хочу только этот дом, дай мне ключ от него». — «Я не дам тебе ключа, пока не посоветуюсь с моим господином», — сказал раб...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста двадцать восьмая ночь Когда же настала четыреста двадцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что раб сказал: «Я не дам тебе ключа, пока не посоветуюсь с моим господином». И затем он отправился к своему господину и сказал ему: «Египетский купец говорит: «Я поселюсь только в большом доме». И купец поднялся и пошел к Али-епипетскому и сказал ему: «О господин, нет тебе нужды до этого дома». Но Аля-египетский сказал: «Я поселюсь только в нем и не стану обращать внимания ни на какие слова!» — «Напиши между нами условие: если с тобой что-нибудь случится, мне не будет до тебя никакого касательства», — сказал купец. И Али молвил: «Пусть так». И купец призвал свидетеля из суда и написал Али условие и взял его к себе и отдал Али ключ. И Али взял ключ и вошел в дом, и купец прислал ему с рабом постель, и раб постлал ему на каменной скамье, которая за воротами, и вернулся. И после этого Али-египетский поднялся и вошел в дом. И увидел во дворе колодец и над ним ведро, и, наполнив его, омылся и сотворил полагающиеся молитвы, а затем он немного посидел, и раб принес ему ужин из дома своего господина и принес ему светильник, свечу с подсвечником, таз, кувшин и кружку и оставил его и отправился в дом своего господина. И Али зажег свечу и поужинал, чувствуя себя приятно, и совершил вечернюю молитву и потом сказал себе: «Вставай, поднимись наверх, возьми постель и ляг лучше там, чем здесь». И он взял постель и отнес ее наверх, и увидел большую комнату, где потолок был позолочен, а пол и стены выложены разноцветным мрамором. И он постлал себе постель и сел почитать кое-что из великого Корана, и не успел он опомниться, как вдруг кто-то позвал его и говорит: «О Али, о ибн Хасан, спустить ли мне к тебе золото?» — «А где Золото, которое ты спустишь?» — спросил Али. И не сказал он еще этого, как говоривший стал лить на него золото, точно из метательной машины, и золото не переставало литься, пока не наполнило комнату. А когда поток Золота прекратился, голос произнес: «Освободи меня, чтобы я ушел своей дорогой, — моя служба кончилась: я доставил тебе порученное». И Али сказал: «Заклинаю тебя Аллахом великим, расскажи мне, откуда взялось это золото». И голос ответил ему: «Это золото было заколдовано твоим именем с древних времен. Ко всякому, кто входил в этот дом, мы приходили и говорили: «О Али, о ибн Хасан, спустить ли нам золото?» И он пугался наших слов и вскрикивал, и мы спускались к нему и ломали ему шею. А когда пришел ты и мы назвали тебя по имени и назвали имя твоего отца и спросили тебя: «Спустить ли нам золото?» — ты оказал: «А где золото?» И мы поняли, что ты его владелец, и спустили его к тебе. А у тебя осталось еще сокровище в земле аль-Йемен, и если ты поедешь туда и возьмешь его, это будет для тебя самое лучшее. И я хочу, чтобы ты освободил меня теперь и я ушел бы своей дорогой». — «Клянусь Аллахом, я не отпущу тебя, пока ты не принесешь мне сюда то, что в стране аль-Иемен», — сказал Али. И говоривший спросил его: «А если я тебе принесу, освободишь ли ты меня и освободишь ли слугу этого сокровища?» — «Да», — ответил Али. «Поклянись мне», — сказал голос, и Али поклялся, и говоривший хотел удалиться, но Али-египетский сказал ему: «У меня есть до тебя нужда». — «Какая?» — спросил джинн. И Али сказал: «У меня остались жена и дети в Каире, на такой-то улице; тебе следует доставить их ко мне, спокойно, без вреда для них». — «Я доставлю их к тебе с пышностью, на носилках, со слугами и челядью, вместе с сокровищем, которое мы принесем тебе из аль-Йемена, если захочет Аллах великий», — отвечал джинн. И затем он взял у Али разрешение на три дня с тем, что все это тогда у него будет, и отправился. А наутро Али стал искать в комнате место, где бы спрятать золото, и увидел на краю возвышенной части мраморную плиту, в которой был винт. И он повернул винт, и вдруг плита сдвинулась, и перед ним появилась дверь, и Али открыл ее и вошел и увидел большую кладовую, где были мешки, сшитые из материи. И он взял мешки и стал наполнять их золотом и сносил их в кладовую, пока не переправил все золото и не отнес его в кладовую, и тогда он запер дверь и повернул ключ, и плита вернулась на место. И Али вышел и спустился и сел на скамью, которая была за воротами, и пока он сидел, вдруг кто-то постучал в ворота. И Али поднялся и открыл ворота, и увидел, что это раб хозяина дома. И когда раб увидел, что Али сидит, он поспешно вернулся к своему господину...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста двадцать девятая ночь Когда же настала четыреста двадцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда пришел раб хозяина дома и постучал в ворота Али-египетского, сына купца Хасана, тот открыл ему двери, и, увидав, что Али сидит, раб поспешно вернулся к своему господину, чтобы его порадовать. А придя к своему господину, он сказал: «О господин, купец, который поселился в доме, обитаемом джиннами, здоров и благополучен, и он сидит на скамейке, которая за воротами». И его господин поднялся радостный и отправился к тому дому, неся с собою завтрак. Увидев Али, он обнял его и поцеловал между глаз: «Что сделал с тобой Аллах?» И Али отвечал: «Добро, и я спал не иначе, как наверху в комнате, выложенной мрамором». — «А пришло к тебе что-нибудь, и ты что-нибудь видел?» — спросил хозяин. И Али отвечал: «Нет! Я прочитал сколько пришлось из великого Корана и спал до утра, а потом я поднялся, совершил омовение, помолился и сошел вниз и сел на эту скамью». — «Слава Аллаху за благополучие!» — воскликнул хозяин. А затем он ушел и прислал и нему рабов, невольников, невольниц и ковры, и они подмели ему дом, наверху и внизу, И постлали великолепные ковры, и у него остались трое невольников, трое рабов и четыре рабыни, чтобы прислуживать, а остальные отправились в дом своего господина. И когда услышали о дедах Али купцы, они прислали ему в подарок всякие прекрасные пещи, даже из съестного, напитков и одежд, и взяли его к себе на рынок и спросили: «Когда придет твоя кладь?» — «Через три дня она сюда вступит», — ответил Али. И когда три дня миновали, пришел к нему служитель первого сокровища, который спускал к нему золото в доме, и сказал: «Поднимайся, встречай сокровище, которое я принес тебе из аль-Йемена, и твою семью, и вместе с ними, среди сокровищ, богатства в виде великолепных товаров. И все, что есть с ними — и мулы, и кони, и верблюды, и слуги, и невольники, — все они из джиннов». А этот прислужник отправился в Каир и увидал, что жена Али и его дети голые и голодные, и он вынес их на носилках за стены Каира, и одел их в великолепные одежды из тех, что были в йеменском сокровище. И когда он пришел к Али и сообщил ему эту весть, Али поднялся и пошел к купцам и сказал им: «Поднимайтесь, выйдем за город встречать караван, с которым наши товары, и почтите нас присутствием ваших женщин, чтобы они встретились с нашими женщинами». И купцы ответили ему: «Слушаем и повинуемся!» И послали за своими женщинами, и все вышли вместе и сели в саду из городских садов и сидели за беседой. И пока они разговаривали, вдруг поднялась из глубины пустыни пыль, и купцы встали посмотреть, что за причина этой пыли. И пыль рассеялась, и показались за нею мулы, и люди, и погонщики, и слуги, и фонарщики. Они шли с пением и плясками, пока не пришли. И начальник погонщиков подошел к Али-египетскому, сыну купца Хасана-ювелира, и поцеловал ему руку и сказал: «О господин, мы задержались в пути. Мы хотели войти вчера, но побоялись перерезывающих дороги и провели четыре дня, оставаясь на месте, пока не отвел их от нас Аллах великий». И тогда купцы поднялись и сели на своих мулов и поехали с караваном, а женщины оставались позади возле женщин купца Алиегиптянина, пока те не поехали с ними. И они вступили в город в великолепном шествии, и купцы дивились на мулов, нагруженных сундуками, а жены купцов дивились на платье жены купца Али и ее детей и говорили: «Поистине, это такие одежды, которым не найти подобных у царя Багдада и ни у кого другого среди всех царей, вельмож и купцов». И они ехали в шествии, мужчины с купцом Али-египетским, а женщины с его женой, пока не прибыли в дом...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста тридцатая ночь Когда же настала ночь, дополняющая до четырехсот тридцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что они ехали в шествии — мужчины с мужчинами, а женщины с его женой, пока не прибыли к дому. И тогда они спешились и, выведя мулов с их кладью на середину двора, сняли тюки и сложили их в кладовые, а женщины с женой Али поднялись в комнату и увидели, что она подобна густо заросшему саду и устлана великолепными коврами. И они сидели, радуясь и веселясь, и просидели до времени полудня, и тогда к ним подняли наверх обед из самых лучших, какие есть, кушаний и сластей, и женщины поели и напились великолепных напитков и надушились после этого розовой водой и куреньями, а затем все простились с Али и разошлись по своим жилищам, и мужчины и женщины. И когда купцы вернулись домой, они стали посылать Али подарки сообразно своему состоянию, а женщины принялись одаривать его жену, так что у них оказалось множество невольниц, рабов и невольников и всевозможные припасы вроде круп, сахару и прочих благ, которых не исчислить. А что до багдадского купца, владельца этого дома, где был Али, то он остался у Али и его не покинул и сказал ему: «Теперь прикажи рабам и слугам отвести мулов и других животных в какой-нибудь дом, чтобы они отдохнули». Но Али отвечал: «Они сегодня ночью уезжают в такое-то место». И он дал им разрешение выйти за город, а когда наступит ночь, уйти. И едва джинны уверились, что он дал им на это разрешение, они простились с Али и вышли за город и полетели по воздуху в свои жилища. А купец Али просидел с хозяином дома, в котором он находился, до трети ночи, и потом их беседа прекратилась, и хозяин ушел к себе. И Али поднялся к своим родным и приветствовал их и спросил: «Что случилось с вами после меня за это время?» И его жена рассказала ему, как они терпели голод, наготу и усталость, и Али сказал: «Слава Аллаху за благополучие! А как вы приехали? — «О господин, — сказала ему жена, — я спала с детьми вчера ночью, и не успела я опомниться, как кто-то поднял с земли меня и детей, и мы стали лететь по воздуху, но нас не постигло зло. И мы летели до тех пор, пока не опустились на землю в одном месте, похожем на стан кочевых арабов, и мы увидели там нагруженных мулов и носилки на двух больших мулах, а вокруг них были слуги-мальчики и мужчины. И я спросила их: «Кто вы, и что это за тюки, и в каком мы месте?» И они мне ответили: «Мы слуги купца Али-египтянина, сына купца Хасана-ювелира, и он послал нас, чтобы мы вас взяли и доставили к нему в город Багдад». И я спросила: «А путь между нами и Багдадом далекий или близкий?» И они мне сказали: «Близкий, между нами и городом только темнота ночи». И потом нас посадили в носилки, и едва наступило утро, как мы уже были возле вас, и нас не постиг никакой вред». — «А кто дал вам эти одежды?» — спросил Али. И она сказала: «Начальник каравана открыл сундук из тех сундуков, что были на мулах, и вынул из него эти платья, и одно платье он надел на меня, и на каждого из твоих детей он тоже надел по платью, а потом он запер сундук, из которого взял платья, и дал мне ключ от него и сказал: «Береги его, чтобы отдать его твоему мужу». И вот он у меня спрятан». И она вынула ключ, и Али спросил ее: «Узнаешь ты этот сундук?» — «Да, я его узнаю», — ответила жена. И он поднялся и пошел с ней в кладовые и показал ей сундуки, и она сказала: «Вот тот сундук, из которого он взял платья». И Али взял у нее ключ и вложил его в замок и открыл сундук и увидел в нем много платьев. Он нашел там ключи от всех сундуков, и взял их оттуда и стал открывать сундуки один за другим и смотреть на лежавшие в них драгоценные камни и металлы из сокровищниц, которым не найти подобных ни у одного царя, а затем он запер сундуки и, взяв ключи от них, поднялся со своей женой в комнату и сказал ей: «Это по милости Аллаха великого». И после этого он взял жену и отправился с ней к мраморной плите, в которой был винт, и повернул его и открыл дверь в кладовую, и, войдя туда с женою, показал ей золото, которое туда сложил. И жена спросила его: «Откуда пришло к тебе все это?» И Али ответил: «Это пришло ко мне по милости моего господина. Я ушел от тебя из Каира...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста тридцать первая ночь Когда же настала четыреста тридцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда купец Али-египетский показал своей жене золото, она спросила: «Откуда пришло к тебе все это?» И Али ответил: «Это пришло ко мне по милости моего господина. Я ушел от тебя из Каира, и пошел, не зная куда направиться, и шел до тех пор, пока не достиг Булака, и там я увидел корабль, отплывавший в Дамиетту, и сел на этот корабль. А когда я достиг Дамиетты, мне повстречался один человек, купец, который знал моего отца, и он принял меня и оказал мне уважение и спросил меня: «Куда ты держишь путь?» И я отвечал ему: «Я хочу поехать в Дамаск сирийский — у меня там друзья...» И Али рассказал своей жене о том, что с ним случилось, с начала до конца, и жена его сказала: «О господин, все это по благословенной молитве твоего отца, когда он молился за тебя перед, смертью и говорил: «Прошу Аллаха, чтобы он не вверг тебя в беду, не подав тебе близкой помощи! Да будет же слава Аллаху великому, который пришел тебе на помощь и дал больше, чем то, что от тебя ушло. Ради Аллаха, о господин, не возвращайся к прежней дружбе с людьми сомнительных дел и бойся Аллаха великого и втайне и явно!» И она стала его наставлять, а Али сказал ей: «Я принял твое наставление и прошу Аллаха великого, чтобы он отвратил от нас злых сверстников и оказал нам помощь в повиновении ему и следовании обычаям пророка, да благословит его Аллах и да приветствует!» И Али с женой и детьми зажили приятнейшей жизнью, а потом он взял себе лавку на рынке купцов и сложил там коечто из драгоценных камней и дорогих металлов и сидел в лавке, и возле него были его дети и невольники, и сделался он почтеннейшим из торговцев в городе Багдаде. И услышал о нем царь Багдада и прислал к нему посланного, требуя его, и, когда посланный пришел, он сказал ему: «Отвечай царю, он тебя требует!» И Али отвечал; «Слушаю и повинуюсь!» И затем он собрал для царя подарки и, взяв четыре блюда из червонного золота, наполнил их драгоценными камнями и металлами, подобных которым не найти у царей, и, захватив блюда, отправился с ними к царю. А войдя к нему, он поцеловал перед ним землю и пожелал ему вечной, славы и благоденствия, и отличился в том, что высказал. И царь сказал ему: «О купец, ты возвеселил наши страны» — «О царь, — молвил Али, — твой раб принес тебе подарок, и он надеется, что по твоей милости ты его примешь». И потом он поставил все четыре блюда перед царем, и царь открыл их и посмотрел на них и увидел там такие камни, подобных которым у него не было, и цена их равнялась многим мешкам денег. «Твой подарок принят, о купец, и если захочет Аллах великий, мы отплатим тебе подобным же», — сказал царь, и Али поцеловал царю руку и ушел от него. А царь призвал вельмож своего царства и спросил их: «Сколько царей среди царей сватали мою дочь?» И ему ответили: «Много!» И царь спросил: «А подарил ли мне хоть кто-нибудь из них подобный подарок?» И все сказали: «Нет, так как не найдется ни у кого из них ничего подобного этому». — «Я попрошу совета у Аллаха великого о том, чтобы выдать мою дочь замуж за этого купца. Что вы скажете?» — опросил царь. И ему ответили: «Дело будет таково, как ты посмотришь». И царь велел евнухам унести эти четыре блюда с тем, что на них было, и отнести их к нему во дворец, а потом он свиделся со своей женой и поставил блюда перед нею, и она открыла их и увидала на них нечто такое, подобного чему у нее никогда не было. «От какого это царя? — спросила она. — Может быть, это от одного из царей, которые сватались к твоей дочери?» — «Нет, — ответил ей Царь, — это от одного человека, каирского купца, который пришел в наш город. Когда я услышал о его приходе, я послал к нему посланного, чтобы тот провел его к нам, и мы бы стали с ним дружны — быть может, мы найдем у него какие-нибудь камни и купим их у него в приданое нашей дочери. И он последовал нашему приказанию и доставил нам эти четыре блюда, которые поднес нам в подарок, и я увидал, что это красивый юноша, почтенный и обладающий совершенным умом и приятным видом, — чуть что не из сыновей царя. И когда я его увидел, мое сердце склонилось к нему, и моя грудь из-за него расширилась, и мне захотелось женить его на нашей дочери. Я показал этот подарок вельможам моего царства и спросил их: «Сколько царей сватались к моей дочери?» И они сказали: «Много!» И тогда я спросил: «А разве ктонибудь принес мне подобное этому?» И все сказали: «Нет, клянемся Аллахом, о царь времени, потому что ни у кого из них ничего такого не найдется». И я сказал им: «Я спрошу совета у Аллаха великого о том, чтобы отдать мою дочь ему в жены. Что вы скажете?» И они отвечали: «Дело будет таково, как ты посмотришь». — «Что же скажешь ты мне в ответ?..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста тридцать вторая ночь Когда же настала четыреста тридцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь города Багдада, показав своей жене подарок, рассказал ей о качествах купца Али-ювелира и о том, что он хочет женить его на своей дочери, и спросил ее: «А что скажешь ты мне в ответ?» И жена его ответила: «Власть у Аллаха и у тебя, о царь времени, что Аллах захочет, то и будет». — «Если захочет Аллах великий, мы не выдадим ее ни за кого, кроме этого юноши», — сказал царь. И они проспали эту ночь, а когда наступило утро, царь вышел в диван и велел привести купца Али-египетского и всех купцов Багдада, и они все явились. И когда они предстали пред очами царя, тот велел им сесть, и они сели, а затем царь сказал: «Приведите судью дивана». И судья явился к царю, и тот сказал: «Судья, напиши запись моей дочери с купцом Али-египетяним». И Аля-египтянин оказал: «Прощенье, о владыка наш султан! Не годится, чтобы был зятем царя купец, подобный мне». — «Я пожаловал тебе это и сан везиря», — сказал царь, и тотчас же облачил его в одежду везиря. И тогда Али сел на везирское кресло и сказал: «О царь времени, ты пожаловал мне это, и мне оказан почет твоей милостью, но выслушай от меня слово, которое я тебе скажу». — «Говори и не бойся», — молвил царь. И Аля сказал: «Раз вышел благородный приказ о выдаче твоей дочери замуж, надлежит, чтобы брак ее был с моим сыном». — «Разве у тебя есть сын?» — спросил царь. «Да», — ответил Али. И царь сказал: «Пошлая за ним сию же минуту!» И Али отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И он послал одного из своих невольников за сыном, и невольник привел его, и сын Али, представ пред очами царя, поцеловал перед ним землю и встал, соблюдая вежливость, и царь посмотрел на него, и увидел, что он красивее его дочери и прекраснее ее по стройности тела и соразмерности и блеску и совершенству. «Как твое имя, о дитя мое?» — спросил он юношу. И тот ответил: «О владыка султан, мое имя Хасая!» А было его жизни тогда четырнадцать лет. И царь сказал судье: «Напиши запись моей дочери Хусн-аль-Вуджуд и Хасана, сына купца Алиегипетского». И судья написал его запись с нею, и дело завершилось наилучшим образом. И все, кто был в диване, ушли своей дорогой, и купцы шли вслед за везирем Алиегипетским, пока тот не достиг своего жилища (а он был в должности везиря). И купцы поздравили его с этим и удалились своей дорогой, а везирь Али-египетский вошел к своей жене, и та увидела, что он одет в облачение везиря, и спросила: «Что это?» И Али рассказал ей всю историю с начала до конца и сказал: «Царь выдал свою дочь за Хасана, моего сына». И жена его обрадовалась из-за этого великой радостью. И затем Али проспал эту ночь, а когда наступило утро, он поднялся в диван, и царь встретил его ласково и посадил с собою рядом и приблизил к себе и сказал: «О везирь, мы намерены устроить торжество и ввести твоего сына к моей дочери». — «О владыка султан, то, что ты считаешь хорошим, то хорошо», — ответил Али, и царь приказал устроить торжество, и город украсили, и торжество продолжалось тридцать дней, и все пребывали в блаженстве и радости, а по окончании тридцати дней Хасан, сын везиря Али, вошел к дочери царя и насладился ее красотой и прелестью. А что касается жены царя, то она, увидав мужа своей дочери, полюбила его сильной любовью и также обрадовалась великой радостью из-за его матери. И потом царь велел построить Хасану, сыну везиря, дворец, и ему быстро построили большой дворец, и сын везиря поселился там, и его мать проводила у него по нескольку дней, а потом уходила домой. И жена царя сказала своему мужу: «О царь времени, мать Хасана не может жить у своего сына и оставить везиря. И не может жить у везиря я оставить своего сына». — «Ты права», — ответил царь и велел построить третий дворец, рядом с дворцом Хасана, сына везиря. И построили третий дворец в короткий срок. И царь велел, чтобы имущество везиря перенесли в этот дворец. И его перенесли, и везирь поселился там. А все три дворца сообщались один с другим. И когда царь хотел поговорить с везирем, он приходил к нему вечером или посылал за ним. И так же делали Хасан, его мать и отец. И они жили все вместе в положении, угодном Аллаху, приятною жизнью...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста тридцать третья ночь Когда же настала четыреста тридцать третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что везирь и его сын продолжали жить некоторое время вместе, в положении, угодном Аллаху, приятнейшей жизнью. А затем на царя нашла слабость и усилилась его болезнь, и он призвал вельмож своего царства и сказал им: «На меня напала сильная болезнь и, может быть, это болезнь смертельная, и я призвал вас, чтобы с вами посоветоваться об одном деле. Посоветуйте же мне то, что сочтете хорошим». — «А каков замысел, о котором ты с нами советуешься, о царь?» — спросили они. И царь сказал: «Я стал стар и заболел я опасаюсь зла для царства из за своих недругов. И хочу я, чтобы вы все сошлись на ком-нибудь, и я бы присягнул ему на царство при жизни, и вы были бы спокойны». И все вельможи сказали: «Мы все сошлись на муже твоей дочери, Хасане, сыне везиря Али. Мы видим его разум, совершенство и понятливость, и он знает место великого и малого». — «Вы согласны на это?» — спросил царь. И вельможи сказали: «Да!» — «А может быть, вы говорите это передо мной из смущения, а за спиной моей говорите другое?» — спросил царь. И все вельможи сказали: «Клянемся Аллахом, наши слова и явно и тайно одни и те же и не меняются, и мы порешили об этом со спокойным сердцем и расправившейся грудью». — «Если дело таково, — сказал царь, — то призовите завтра судью священного закона и всех царедворцев, наместников и вельмож царства ко мне и завершим дело наилучшим образом». И вельможи сказали: «Слушаем и повинуемся!» И ушли от царя и предупредили всех ученых и знатных лиц из эмиров. А когда настало утро, они пришли в диван и послали к царю, прося у него разрешения войти к нему. И царь позволил им, и они вошли и приветствовали его и сказали: «Мы все предстали пред очами твоими». И царь спросил их: «О эмиры Багдада, кого вы согласны поставить над собою царем после меня, чтобы я привел к присяге его при жизни, перед смертью, в присутствии вас всех?» И все они сказали: «Мы сошлись на Хасане, сыне везиря Али и муже твоей дочери». — «Если дело таково, — сказал царь, — поднимайтесь все и приведите его ко мне». И все вельможи поднялись и пошли во дворец Хасана, и сказали ему: «Иди с нами к царю». — «Зачем?» — спросил их Хасан. И они сказали: «За делом, в котором будет устроение и для нас и для тебя». И Хасан вышел с ними и вошел к царю и поцеловал Землю меж его рук, и царь сказал ему: «Садись, дитя мое». И Хасан сел, и тогда царь сказал: «О Хасан, эмиры все вместе согласились насчет тебя и сговорились, что сделают тебя над собой царем после меня, и я хочу привести людей к присяге тебе при жизни, чтобы закончить дело». И тут Хасан встал и поцеловал землю меж рук царя и сказал ему: «О владыка наш царь, среди эмиров есть люди старше меня годами и выше саном — избавьте меня от этого дела!» Но вое эмиры сказали ему: «Мы согласны, чтобы только ты был царем над нами!» — «Мой отец старше меня, и мы с отцом — одно, и не годится ставить меня впереди его», — сказал Хасан. Но его отец молвил: «Я соглашусь лишь на то, на что согласились мои братья, а они согласились насчет тебя и сговорились о тебе; не прекословь же приказу царя и приказу твоих братьев». И Хасан склонил голову к земле от стыда перед царем и перед своим отцом, и царь спросил эмиров: «Годен ли он вам?» И они ответили: «Годен!» И все прочитали после этого фатаху семь раз. А потом царь сказал: «О кади, напиши законное свидетельство об этих эмирах, что они согласились объявить султаном Хасана, мужа моей дочери, и что он будет над ними царем». И кади написал об этом свидетельство и подписал его, после того как все присягнули Хасану на царство, и царь присягнул ему и велел ему сесть на престол царства. И все поднялись и поцеловали руки царю Хасану, сыну везиря, и выразили ему повиновение, и Хасан творил в этот день великий суд, и наградил он вельмож царства роскошными одеждами. А потом диван разошелся, и Хасан вошел к отцу своей жены и поцеловал ему руки, и тот сказал ему: «О Хасан, тебе должно бояться Аллаха, управляя подданными...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста тридцать четвертая ночь Когда же настала четыреста тридцать четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь л Хасан, когда покончил с диваном, вошел к отцу своей жены и поцеловал ему руки, и тот сказал ему: «О Хасан, тебе должно бояться Аллаха, управляя подданными». И Хасан отвечал: «Твоими молитвами за меня, о батюшка, достанется мне поддержка свыше». И потом он пошел к себе во дворец, и его встретила его жена со своей матерью и прислужницами, и они поцеловали ему руки и сказали: «День благословенный!» И поздравили его с царской властью. А затем Хасан вышел из своего дворца и пошел во дворец своего родителя, и они сильно обрадовались тому, что Аллах пожаловал Хасану назначение на царство. И отец Хасана наставлял его бояться Аллаха и быть кротким с подданными. И Хасан провел эту ночь до утра радостный и довольный, а затем он совершил положенные молитвы, прочитал должную часть Корана и прошел в диван, и прошли туда все воины и обладатели должностей. И Хасан творил суд между людьми, призывая к благому и удерживая от порицаемого, и назначал и отставлял, и он не переставал судить до конца дня, а затем диван закончился наилучшим образом, и воины удалились, и всякий из них ушел своей дорогой. А Хасан поднялся и пошел во дворец и увидел, что отца его жены отяготила болезнь. «С тобой не будет беды», — сказал он ему. И отец его жены открыл глаза и сказал: «О Хасан!» — «Я здесь, о господин», — отвечал Хасан. И старец молвил: «Теперь приблизился мой срок; заботься же о твоей жене и ее родительнице, будь богобоязнен и почтителен к родителям. Страшись величия царя судящего и знай, что Аллах повелевает быть справедливым и милостивым». И царь Хасан сказал ему: «Слушаю и повинуюсь!» И прежний царь прожил после этого три дня и преставился к милости Аллаха великого, и его обрядили и завернули в саван и устраивали по нем чтения и произнесения Корана до конца сорока дней. И царь Хасан, сын везиря, остался один правителем, и подданные обрадовались ему, и все дни его были радостью, а его отец все время был великим везирем правой стороны, и Хасан взял себе другого везиря, и обстоятельства выправились. И оставался Хасан царем в Багдаде долгое время, и получил он от дочери царя троих детей мужеского пола, которые унаследовали власть после него. И жили они прекраснейшей и приятнейшей жизнью, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний. Да будет же слава тому, кому принадлежит вечность и в чьей руке отмена и утверждение! РАССКАЗ О СТАРУХЕ О ПАЛОМНИКАХ Рассказывают, — продолжала Шахразада, — что один человек из паломников заснул долгим сном, а когда он проснулся, то не увидел даже следов своих спутников. И он поднялся и пошел и сбился с дороги и, пройдя немного, нашел палатку. И у входа в палатку он увидал старую женщину, а подле нее заметил спящую собаку. И человек приблизился к палатке и приветствовал старуху и попросил у нее поесть, и старуха сказала: «Пойди в ту долину и налови змей, сколько будет тебе нужно, а я их изжарю и накормлю тебя». — «Я не осмеливаюсь ловить змей, и я никогда не ел их», — сказал человек. И старуха молвила: «Я пойду с тобой и наловлю их, не бойся же!» И она отправилась с ним (а собака следовала за нею) и наловила змей, сколько было нужно, и стала их жарить, и паломник не знал, как избежать такого угощения, и испугался голода и поел этих змей. А потом ему захотелось пить, и он попросил у старухи воды. И старуха сказала ему: «Вон перед тобою ручей, пей из него». И человек пошел к ручью и увидел, что вода в нем горькая, но он вынужден был пить эту воду, несмотря на сильную ее горечь, так как его поразила жажда страшная. — И он напился, а затем вернулся к старухе и сказал ей: «Я дивлюсь на тебя, старуха, и на то, что ты пребываешь здесь и остаешься в таком месте...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста тридцать пятая ночь Когда же настала четыреста тридцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что человек-паломник напился из ручья горькой воды, так как его поразила великая жажда, а потом он вернулся к старухе и сказал ей: «Дивлюсь я на тебя, о старуха, и на то, что ты пребываешь в этом месте и питаешься такой пищей я пьешь такую воду». «А каковы ваши страны?» — спросила его старуха, и паломник ответил: «В наших странах дома поместительные, просторные, и плоды спелые, сладкие, и воды обильные, вкусные, и кушанья прекрасные, и мясо жирное, и овцы многочисленные, и всякие хорошие вещи и прекрасные блага, подобные каким бывают только в раю, который описал Аллах великий своим праведным рабам». «Я слышала все это, — молвила старуха. — Скажи мне, бывают ли у вас султаны, которые судят вас и притесняют своим приговором, когда вы под их властью. А если кто-нибудь из вас согрешит, они берут ваше имущество и расточают его, а когда захотят, выгоняют вас из ваших домов и искореняют ваш род?» — «Это бывает», — ответил человек. И старуха сказала: «Тогда, клянусь Аллахом, эти тонкие кушанья, и прекрасная жизнь, и сладостные блага при притеснениях и несправедливости будут проникающим ядом, а наши кушанья при безопасности окажутся полезным лекарством. Не слышал ты разве, что величайшие блага, после посвящения себя Аллаху, — здоровье и безопасность, а это бывает только, если султан, преемник Аллаха на земле, справедлив, если он хорошо умеет управлять. Прежде султану надлежало обладать даже незначительной важностью, так как подданные, видя его, уже боялись. А султану нынешнего времени должно обладать совершеннейшим искусством управления и полнейшею важностью, ибо подданные теперь не таковы, как прежде, и наше нынешнее время — время людей с непохвальными качествами и странными делами, и им приписывают глупость и жестокосердие, и они таят в себе ненависть и вражду. И если султан (прибегаю к Аллаху великому!) окажется среди них слабым или не умеющим управлять и не внушающим почтения, это несомненно будет причиной запустения страны. Говорится в поговорках: «Лучше притеснение от султана на сто лет, чем притеснение подданными друг друга хоть на один год». И когда притесняют друг друга подданные, Аллах дает над ними власть султану-притеснителю или царю-угнетателю. Дошло до нас в преданиях, что аль-Хаджжаджу ибн Юсуфу440 подали однажды просьбу, в которой было написано: «Бойся Аллаха и не притесняй рабов Аллаха всякими притеснениями». И когда аль-Хаджжадж прочитал эту просьбу, он поднялся на мимбар441 (а он был красноречив) и сказал: «О люди, Аллах великий дал мне над вами власть за ваши деяния...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста тридцать шестая ночь Когда же настала четыреста тридцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, тогда аль-Хаджжадж ибн Юсуф прочитал эту просьбу, он поднялся на мимбар и сказал: «О люди, Аллах великий дал мне над вами власть за ваши деяния, и если бы я умер, вы не освободились бы от притеснения при столь дурных поступках, ибо Аллах великий сотворил подобных мне во множестве, и если буду не я, будет тот, кто еще более меня злобен, сильнее притесняет и злее в ярости, как оказал поэт в этом смысле: Над всякой десницею — десница всевышнего, И всякий злодей всегда злодеем испытан был. Притеснения бояться и справедливость — правильнее всего. Просите Аллаха, чтобы исправил он ваши обстоятельства! РАССКАЗ О ТАВАДДУД Рассказывают также, что жил в Багдаде один человек, сановитый, богатый деньгами и землями, и был он из больших купцов. И Аллах расширял над ним земные блага, но не принял его к желаемому и не дал ему потомства. И прошел над ним долгий срок времени, и не было у него детей, ни девочек, ни мальчиков, и стали года его велики, и размякли у него кости, и согнулась его спина, и увеличилась его слабость и забота, и устрашился он, что пропадут его имущество и состояние, если не окажется у него сынанаследника, из-за которого его будут вспоминать. И купец стал молить Аллаха великого, и постился днем, и простаивал ночи, и приносил обеты Аллаху, векому, живому, неизменно сущему, и посещал праведников, и умножил он мольбы к Аллаху великому. И внял ему Аллах, и принял его молитву, и умилосердился из-за его молений и сетований. И прошло лишь немного дней, и познал купец одну из своих жен, и понесла она от него этой же ночью, в тот же час и минуту, и завершила она свои месяцы, и сложила бремя, и принесла мальчика, подобного обрезку луны. И тогда купец исполнил обеты, благодаря Аллаха, великого, славного, и выдал милостыню и одел вдов и сирот, а в вечер седьмой после рождения назвал он сына Абу-льХусном. И кормили его кормилицы, и нянчили его няньки, и носили его невольники и евнухи, пока мальчик не стал большой. И подрос он, и вырос, и сделался взрослым. И он выучил великий Коран и предписания ислама, и дела правой веры, и письмо, и поэзию, и счет и научился метать стрелы; и стал он единственным в свое время и прекраснейшим из людей того века и столетия — красивый лицом, красноречивый языком. И он ходил, покачиваясь от гибкости и стройности, и кичился, и жеманился, гордясь — румянощекий, с блестящим лбом и зеленым пушком, как сказал про него один из поэтов: Явился пушок весенний зрачкам моим, И как удержаться розам с концом весны? Не видишь ли ты: взрастила щека его Фиалки, что вырастают меж листьями. И он провел с отцом долгое время, и его отец радовался ему и был весел. И достиг юноша зрелости мужчины, и тогда отец посадил его в один из дней перед собою и сказал ему: «О дитя мое, приблизился срок и наступило время моей кончины, осталось лишь встретить Аллаха, великого, славного. Я оставлю тебе твердого имущества, и деревень, и владений, и садов достаточно для детей твоих детей; страшись же Аллаха великого, о дитя мое, распоряжаясь тем, что я тебе оставил, и следуй лишь за теми, кто оказал тебе помощь». И прошло лишь немного времени, и заболел этот человек и умер. И сын обрядил его наилучшим образом и похоронил его, и вернулся в свое жилище и сидел, принимая соболезнования, дам я ночи, и вдруг вошли к нему его друзья и сказали: «Кто оставил подобного тебе, тот не умер, и все, что миновало, — миновало, а принимать соболезнования годится лишь девушкам да женщинам, скрытым за завесой». И они не оставляли Абу-ль-Хусна до тех пор, пока тот не сходил в баню, и тогда они вошли к нему и рассеяли его печаль...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста двадцать седьмая ночь Когда же настала четыреста тридцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-ль-Хусн, сын купца, когда его друзья вошли к нему в баню и рассеяли его печаль, забыл завещание своего отца и одурел от множества денег. И думал он, что судьба его останется все такой же и что нет деньгам прекращения. И стал он есть и пить, и наслаждаться и веселиться, и награждать и одарять, и был щедр на золото, и постоянно ел куриц и ломал печати на сосудах и булькающих кувшинах, и слушал песни, и делал он так до тех пор, пока деньги не ушли и положение его не опустилось. И исчезло все, что было перед ним, и раскаялся он и смутился и растерялся. И когда сгубил он то, что сгубил, не осталось у него ничего, кроме невольницы, которую оставил ему его отец среди того, что оставил. А этой невольнице не было подобных по красоте, прелести, блеску и совершенству и стройности стана, и была она обладательницей знаний и качеств и достоинств, находимых приятными. Она превзошла людей своего века и столетия, став выше прекрасных по знаниям и поступкам, по гибкости и склонению стана. И при этом она была в пять пядей ростом, подруга счастья, и обе половины ее лба походили на молодую луну в месяц шабан; брови у нее были тонкие и длинные, а глаза — как глаза газелей. Ее нос походил на острие меча, щеки — на анемоны, а рот — на печать Сулеймана; зубы ее были точно нанизанные жемчужины, а пупок вмещал унцию орехового масла. Ее стан был тоньше, чем тело изнуренного любовью и недужного от скрытых страстей, а бедра были тяжелей куч песку, и в общем по красоте и прелести была она достойна слов того, кто сказал: Обратясь лицом, всех прельстит она красотой своей, Обратясь спиной, всех убьет она расставанием. Луноликая, солнцу равная, точно ивы ветвь, Ни суровый вид, аи разлука, знай, ей несвойственны. Сад эдема скрыт под одеждою ее тонкою, А над воротом в небесах луна возвышается. Ее кожа была чиста, и веяло от нее благоуханием, и казалось, что сотворена она из света и создана из хрусталя. Ее щеки розовели, и строен был ее рост и стан, как сказал про нее красноречивый и искусный поэт: Она чванится и в серебряном и в сафлоровом, И в сандаловом, что на розовом, шитом золотом. Как цветок она, что в саду цветет, иль жемчужина В украшении, или девы лик в алтаре она. Как стройна она! Если скажет ей ее стройность: «Встань!» Скажут бедра ей: «Посиди пока, будь медлительна!» И когда просить буду близости, и краса шепнет: «Будь же щедрою!», а ей изнеженность: «Погоди!»шепнет. Восхвалю того, кто красою всей наделил ее, А влюбленному речь хулителей дал в удел одну. Она похищала того, кто ее видел, прелестью своей красоты и влагой своей улыбки и метала в него свои острые стрелы из глаз; и при всем том она была красноречива в словах и хорошо нанизывала стихи. И когда пропало все имущество Абу-ль-Хусна и стало явным его дурное положение, он провел три дня, не пробуя вкуса пищи и не отдыхая во сне, и невольница сказала ему: «О господин, доставь меня к повелителю правоверных Харуну ар-Рашиду...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста тридцать восьмая ночь Когда же настала четыреста тридцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что невольница сказала своему господину: «о господин, доставь меня к Харуну ар-Рашиду, пятому из сынов аль-Аббаса, и потребуй от него в уплату за меня десять тысяч динаров, а если он найдет эту цену слишком дорогой, скажи ему: «О повелитель правоверных, моя невольница стоит больше этого. Испытай ее, и ее цена станет великой в твоих глазах, так как этой девушке нет подобных, и она годится только для тебя». И берегись, господин мой, продать меня за меньшую цену, чем я тебе сказала, — прибавила невольница, — ее мало за такую, как я». А господин этой невольницы не знал ей цены, и не ведал он, что ей нет подобной в ее время. И он доставил девушку к повелителю правоверных Харуну ар-Рашиду и предложил ее ему и упомянул о том, что говорила невольница. И тогда халиф спросил: «Как твое имя?» — «Мое имя Таваддуд», — отвечала невольница. «О Таваддуд, какие науки ты хорошо знаешь?» — спросил халиф. И девушка отвечала: «О господин, я знаю грамматику, поэзию, законоведение, толкование Корана и лексику, и знакома с музыкой и наукой о долях наследства, и счетом, и делением, и землемерием, и сказаниями первых людей442. Я знаю великий Коран и читала его согласно семи, десяти и четырнадцати чтениям, и я знаю число его сур и стихов, и его частей и половин, и четвертей и восьмых, и десятых, и число, падений ниц. Я знаю количество букв в Коране и стихи, отменяющие и отмененные, и суры мекканские и мединские, и причины их ниспослания; я знаю священные предания, по изучению и по передаче, подкрепленные и неподкрепленные443; я изучала науки точные, и геометрию, и философию, и врачевание, и логику, и риторику, и изъяснение и запомнила многое из богословия. Я была привержена к поэзии и играла на лютне, узнала, где на ней места звуков, и знаю, как ударять по струнам, чтобы были они в движении или в покое; и когда я пою и пляшу, то искушаю, а если приукрашусь и надушусь, то убиваю. Говоря кратко, я дошла до того, что знают лишь люди, утвердившиеся в науке». И когда халиф Харун ар-Рашид услышал от девушки такие слова при юных ее годах, он изумился красноречию ее языка и, обратившись к владельцу девушки, сказал ему: «Я призову людей, которые вступят с ней в прения обо всем, что она себе приписала, и, если она им ответит, я дам тебе плату за нее с прибавкой; если же она не ответит, ты более достоин ее». «О повелитель правоверных, с любовью и удовольствием!» — отвечал владелец девушки. И повелитель правоверных написал правителю Басры, чтобы тот прислал к нему Ибрахима ибн Сайяра-ан-Назама444 (а это был величайший из людей своего времени в искусстве спорить, красноречии, поэзии и логике) и велел ему привести чтецов Корана, законоведов, врачей, звездочетов, мудрецов, зодчих и философов. И прошло лишь малое время, и явились они во дворец халифата, не зная, в чем дело, и халиф призвал их в свою приемную залу и велел им сесть, и они сели; и тогда халиф приказал привести невольницу Таваддуд. И девушка явилась и дала увидеть себя (а она была точно яркая звезда), и ей поставили скамеечку из золота, и тогда Таваддуд произнесла приветствие и заговорила красноречивым языком и сказала: «О повелитель правоверных, прикажи тем, кто присутствует из законоведов, чтецов, врачей, звездочетов, мудрецов, зодчих и философов, вступить со мной в прения». И повелитель правоверных сказал им: «Я хочу от вас, чтобы вы вступили в прения с этой девушкой о ее вере и опровергали бы ее доказательства обо всем, что она себе приписала». И собравшиеся ответили: «Внимание и повиновение Аллаху и тебе, о повелитель правоверных!» И тогда девушка опустила голову и сказала: «Кто из вас факих445 знающий, чтец, сведущий в преданиях?» И один из присутствовавших ответил: «Я тот человек, которого ты ищешь». — «Спрашивай о чем хочешь», — сказала тогда невольница. И факих спросил: «Ты читала великую книгу Аллаха и знаешь в ней отменяющее и отмененное и размышляла о ее стихах и буквах?» — «Да», — ответила девушка. И факих сказал: «Я спрошу тебя об обязательных правилах и твердо стоящих установлениях. Расскажи мне, о девушка, об этом и скажи, кто твой господь, кто твой пророк, кто твой наставник, что для тебя кыбла, кто твои братья, каков твой путь и какова твоя стезя». И девушка отвечала: «Аллах — мой господь, Мухаммед (да благословит его Аллах и да приветствует!) — мой пророк, Коран — мой наставник, Каба — моя кыбла, правоверные — мои братья, добро — мой путь и сунна — моя стезя446». И халиф удивился тому, что она сказала, и красноречию ее языка при ее малых годах. «О девушка, — сказал затем факих, — расскажи мне, чем ты познала Аллаха великого!» — «Разумом, — ответила девушка». — «А что такое разум?» — опросил факих, и девушка отвечала: «Разумов два: разум дарованный и разум приобретенный...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста тридцатъ девятая ночь Когда же настала четыреста тридцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка отвечала: «Разумов два: дарованный и приобретенный. Дарованный разум — это тот, который сотворил Аллах, великий и славный, чтобы направлять им на правый путь, кого он желает из рабов своих; а разум приобретенный — это тот, который приобретает муж образованием и хорошими познаниями». «Ты хорошо сказала! — молвил факих и затем спросил: — Где находится разум?» — «Аллах бросает его в сердце, — сказала девушка, — и лучи его поднимаются в мозг и утверждаются там». «Хорошо! — молвил факих. — Скажи мне, через что ты узнала о пророке (да благословит его Аллах и да приветствует!)». И девушка отвечала: «Через чтение книги Аллаха великого, через знамения, указания, доказательства и чудеса». «Хорошо! — молвил факих. — Расскажи мне об обязательных правилах и твердо стоящих установлениях447». — «Что касается обязательных правил, — ответила девушка, — то их пять: свидетельство, что нет бога, кроме Аллаха, единого, не имеющего товарищей, и что Мухаммед — его раб и посланник; совершение молитвы; раздача милостыни; пост в Рамадан и паломничество к священному храму Аллаха для тех, кто в состоянии его совершить. Что же до твердо стоящих установлении, то их четыре ночь, день, солнце и луна; на них строится жизнь и надежда, и не знает сын Адама, будут ли они уничтожены с последним сроком». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне, каковы обряды веры?» — «Обряды веры, — ответила девушка, — молитва, милостыня, пост, паломничество, война за веру и воздержание от запретного». «Хорошо! — молвил факих. — Расскажи мне, с чем ты встаешь на молитву?» — сказал он. И девушка ответила: «С намерением благочестия, признавая власть господа». — «Расскажи мне, — сказал факих, — сколько правил предписал тебе Аллах выполнить перед тем, как ты встанешь на молитву». И девушка отвечала: «Совершить очищение, прикрыть срамоту, удалить загрязнившиеся одежды, встать на чистом месте, обратиться к кыбле, утвердиться прямо, иметь благочестивое намерение и произнести возглас запрета: «Аллах велик!» «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне, как ты выходишь из дома твоего на молитву?» — «С намерением благочестия», — ответила девушка. «А с каким намерением ты входишь в мечеть?» — спросил факих, и девушка ответила: «С намерением служить Аллаху». — «А как ты обращаешься к кыбле?» — спросил факих. «Исполняя три правила и одно установление», — отвечала девушка. «Хорошо! — сказал факих. — Скажи мне, каково начало молитвы, что в ней разрешает от запрета и что налагает запрет?» — «Начало молитвы, — отвечала девушка, — очищение; налагает запрет возглас запрета: «Аллах велик!», а разрешает от него пожелание мира после молитвы». — «А что лежит на том, кто оставит молитву?» — спросил факих, и девушка отвечала: «Говорится в «Ас-Сахыхе448: кто оставит молитву нарочно и умышленно, без оправдания, нет для того доли в исламе...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до четырехсот сорока Когда же настала ночь, дополняющая до четырехсот сорока, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка произнесла слова священного предания, факих сказал: «Хорошо! Расскажи мне о молитве — что это такое?» И девушка ответила: «Молитва — связь между рабом и господином его, и в ней десять качеств: она освящает сердце, озаряет лицо, умилостивляет милосердого, гневит сатану, отвращает беду, избавляет от зла врагов, умножает милость, отвращает кару, приближает раба к его владыке и удерживает от мерзости и порицаемого. Молитва — одно из необходимых, обязательных и предписанных правил, и она — столп веры». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне, что есть ключ молитвы?» — «Малое омовение», — отвечала девушка. «А что есть ключ малого омовения?» — «Произнесение имени Аллаха». — «А что есть ключ произнесения имени Аллаха?» — «Твердая вера». — «А что есть ключ твердой веры?» — «Упование на Аллаха», — «А что есть ключ упования на Аллаха?» — «Надежда». — «А что есть ключ надежды?» — «Повиновение». — «А что есть ключ повиновения?» — «Исповедание единственности Аллаха великого и признание за ним высшей власти». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне о правилах малого омовения». И девушка отвечала: «Их шесть, по учению имама аш-Шафии, Мухаммеда ибн Идриса449 (да будет доволен им Аллах!): благочестивое намерение при омовении лица, омовение рук и локтей, обтираиие части головы, омовение ног и пяток и должный порядок при омовении. А установлении о нем десять: произнесение имени Аллаха, обмывание рук, прежде чем опустить их в сосуд, полоскание рта, втягивание воды носом, обтирание всей головы, обтирание ушей снаружи и внутри новою водой, промывание густой бороды, промывание пальцев на руках и ногах, обмывание правой стороны раньше левой, очищение тела трижды и непрерывность в омовении. А окончив омовение, должно сказать: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, единого, не имеющего товарищей, и что Мухаммед — его раб и посланник! Боже мой, причисли меня к кающимся, причисли меня к очищающимся. Слава тебе, боже мой! Хвалою тебе свидетельствую, что нет господа, кроме тебя, прошу у тебя прощения и каюсь перед тобою». Приводится в священных преданиях о пророке (да благословит его Аллах и да приветствует!), что он сказал: «Кто будет произносить это после каждого омовения, для того откроются восемь ворот рая, и войдет он через которые хочет». «Хорошо! — сказал факих. — А если захочет человек совершить омовение, какие будут подле него ангелы и дьяволы?» И девушка отвечала: «Когда приготовился человек к омовению и когда он поминает Аллаха великого в начале омовения, дьяволы убегают от него и получают над ним власти ангелы с палаткою из света, у которой четыре веревки, и возле каждой веревки — ангел, прославляющий Аллаха великого и просящий прощения за человека, пока тот молчит или поминает Аллаха. Если же он не поминает Аллаха, великого, славного, при начале омовения и не молчит, над ним получают власть дьяволы, и уходят от него ангелы, и сатана нашептывает ему до тех пор, пока не овладеет им сомнение и не станет омовение его недействительным. Говорил пророк (да благословит его Аллах и да приветствует!): «Правильное омовение прогоняет шайтана и оберегает от несправедливости султана», и говорил также: «На кого снизойдет беда, а он не совершил омовения, тот пусть упрекает только самого себя». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне, что должен сделать человек, когда пробудился он от сна?» — «Когда пробудился человек от сна, — отвечала девушка, — пусть вымоет себе руки трижды, прежде чем опустить их в сосуд». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне о правилах большого омовения и об установлениях о нем». — «Правила большого омовения, — ответила девушка, — благочестивое намерение и покрытие водой всего тела, то есть доведение воды до всех волос и всей кожи; что же касается установления о нем, то прежде него должно совершить малое омовение и растереться и промыть волосы, я по словам некоторых, следует отложить мытье ног до конца омовения». — «Хорошо!» — сказал факих...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста сорок первая ночь Когда же настала четыреста сорок первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка рассказала факиху о правилах большого омовения и установления о нем, факих оказал: «Хорошо! Расскажи мне о причинах омовения песком, о его правилах и установлениях о нем». — «Что касается причин, — ответила девушка, — то их семь: отсутствие воды, опасение этого, нужда в воде, потеря дороги в пути, болезнь, лубки и рана. А правил его четыре: благочестивое намерение, употребление чистого песка, обтирание лица и обтирание обеих рук. Что же касается установлении, вот они: произнесение имени Аллаха и омовение правой руки прежде левой». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне об условиях молитвы, ее столпах и установлениях о ней». — «Что касается условий молитвы, — отвечала девушка, — то их пять: чистота членов, прикрытие срамоты, наступление должного времени, известное наверно или предполагаемое обращение в сторону кыблы, стояние на чистом месте. А столпы молитвы: благочестивое намерение, возглас запрета: «Аллах велик!», пребывание стоя, если возможно, и произнесение «Фатихи450» (во имя Аллаха, милостивого, милосердого! — один из ее стихов, по учению имама ашШафии). Затем следует совершить поясной поклон, помедлить, выпрямиться, помедлить, пасть ниц, помедлить, присесть между двумя падениями ниц, помедлить, произнести последнее исповедание веры, присев для него и произнося при этом моление о пророке (да благословит его Аллах и да приветствует!), и возгласить первое приветствие, и, по словам некоторых, иметь благочестивое намерение о выходе с молитвы. Что же касается установлении о молитве, то к ним относятся: азаи, икама451, поднятие рук при возгласе запрета: «Аллах велик!», вступительное моление, охранительный возглас и возглас: «Аминь!», чтение какой-нибудь суры после «Фатихи», возгласы: «Аллах велик!» при переменах положения, слова: «Да услышит Аллах тех, кто его хвалит! Господи наш, хвала тебе!» и громкая речь в своем месте, и тихая речь в своем месте, и первое исповедание, для которого следует сесть, и включение в него молитвы о пророке (да благословит его Аллах и да приветствует!), и молитва о семействе его при последнем исповедании и второе приветствие». «Хорошо! Скажи мне, с чего полагается подать на бедных?» — сказал факих. И девушка отвечала: «С золота, с серебра, с верблюдов, коров, овец, пшеницы, ячменя, проса, дурры, бобов, гороха, риса, изюма и фиников». — «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне, с какого количества золота берется подать на бедных?» И девушка отвечала: «Нет подати с того, что меньше двадцати мискалей, а если дойдет до двадцати, то с них полагается полмискаля и с того, что больше — по такому же расчету». — «Расскажи мне, с какого количества серебра полагается подать?» — сказал факих. И девушка отвечала: «Нет подати с того, что меньше двухсот дирхемов, и если дойдет до двухсот, то с них полагается пять дирхемов, а с того, что больше, — по такому же расчету». — «Хорошо! Расскажи мне, со скольких верблюдов полагается подать?» — сказал факих. И девушка отвечала: «С каждых пяти — одна овца, до двадцати пяти, а с двадцати пяти — годовалая верблюдица». — «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне, со скольких овец полагается подать?» — «Когда дойдет до сорока, с них одна овца», — отвечала девушка. «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне о посте452 и его правилах». И девушка отвечала: «Правила поста: благочестивое намерение и воздержание от еды, питья, совокупления и намеренной рвоты, и пост обязателен для всякого совершеннолетнего, который свободен от месячных или послеродовых очищений. Он обязателен с той минуты, как увидят новый месяц или услышат об этом со слов очевидца, чья правдивость запала в сердце слышащего. И одно из обязательных условий поста — принятие благочестивого намерения каждую ночь. Что же касается до установлении о посте, то должно ускорять разговение, откладывать предрассветную трапезу и воздерживаться от разговора, кроме слов о добре, поминания Аллаха и чтения Корана». — «Хорошо! Расскажи мне, что не делает поста недействительным?» — сказал факих. И девушка отвечала: «Натирание жиром, употребление сурьмы, проглатывание дорожной пыли и слюны, истечение семени при поллюции или от взгляда на постороннюю женщину, кровопускание и употребление пиявок — это не делает поста недействительным». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне о молитве в оба праздника453». — «Два раката, — они установлены сунной, — без азана и икамы, — отвечала девушка, — но молящийся говорит: «На соборную молитву!» — и произносит: «Аллах велик!» — при первом ракате семь раз, кроме запретительного возгласа, а при втором — таять раз, кроме возгласа при вставании; это по учению имама аш-Шафии (да помилует его великий Аллах!), — и молящийся произносит исповедание веры...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста сорок вторая ночь Когда же настала четыреста сорок вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка рассказала факиху о молитве в оба праздника, факдх сказал: «Хорошо! Расскажи мне о молитве при затмении солнца и затмении луны». И девушка отвечала: «Два раката, безазана и икамы; при каждом ракате молящийся дважды выпрямляется, делает два поклона и дважды падает ниц, и садится и произносит исповедание веры и возглас привета». — «Хорошо! Расскажи мне про молитву о дожде», — сказал факих. И девушка отвечала: «Два раката, без азана и икамы; имам произносит исповедание веры и возглас привета, затем говорит проповедь и просит прошения у Аллаха великого в том месте, где произносится возглас: «Аллах велик!» — в проповедях на оба праздника, и переворачивает свой плащ, обращая его верхней частью (вниз, и взывает к Аллаху и умоляет». — «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне о непарной молитве». — «В непарной молитве, — ответила девушка, — самое меньшее — один ракат, а самое большее — одиннадцать». — «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне о молитве на заре». — «В молитве на заре, — отвечала девушка, — самое меньшее — два раката, а самое большее — двенадцать ракатов». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне об отшельничестве». — «Оно является установлением, — отвечала девушка». — «А каковы его условия?» — спросил факих, и девушка сказала: «Питать благочестивое намерение, не выходить из мечети иначе как при нужде, не прикасаться к женщинам, поститься и воздерживаться от речи». «Хорошо! Расскажи мне, когда обязательно паломничество?» — сказал факих. И девушка отвечала: «Когда человек достиг зрелости, находится в полном разуме, исповедует ислам и в состоянии совершить паломничество, и оно обязательно в жизни один раз, раньше смерти». — «Каковы правила паломничества?» — спросил факих. И девушка отвечала: «Наложение на себя запрета, остановка на Арафате, круговой обход, бег и бритье или укорочение волос». — «А каковы правила посещения?» — спросил факих. И девушка отвечала: «Наложение запрета, круговой обход и бег». — «Каковы правила наложения запрета?» — спросил факих. И девушка отвечала: «Снятие с себя сшитой одежды, отказ от благовоний, прекращение бритья головы, стрижки ногтей, убиения дичи и сношений». — «А каковы установления о паломничестве?» — спросил факих. И девушка отвечала: «Возглас: «Я здесь!», круговой обход по прибытии, прощальный обход, ночевка в аль-Муздалифе и в Мина и бросание камешков454». «Хорошо! — сказал факих. — А что такое война за веру и каковы ее основы?» — «Основы ее, — отвечала девушка, — нападение на нас неверных, наличие имама и военного снаряжения и твердость при встрече с врагом, а установление о ней предписывает побуждать к бою по слову его (велик он!): «О пророк, побуждай правоверных к бою!» «Хорошо! Расскажи мне о правилах торговли и установлениях о ней», — сказал факих. И девушка отвечала: «Правила торговли — предложение продать и согласие купить, и чтобы продаваемое было во власти продающего, а покупатель мог бы получить его, а также отказ от лихвы». — «А каковы установления о торговле?» — спросил факих. И девушка ответила: «Право отказа от сделки и выбора. Торгующиеся могут выбирать, пока они не разошлись». — «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне о вещах, которые нельзя обменивать друг на друга». И девушка отвечала: «Я запомнила об этом верное предание со слов Нафи, ссылавшегося на посланника божьего (да благословит его Аллах и да приветствует!), который запретил обменивать сухие финики на свежие и свежие фиги на сухие, и вяленое мясо на свежее, и сливочное масло на топленое, и все, что принадлежит к одному роду и съедобно, нельзя обменивать одно на другое». И когда факих услышал слова девушки, он понял, что она остроумна, проницательна, сообразительна и сведуща в законоведении, преданиях, толковании Корана и прочем, и сказал про себя: «Мне обязательно надо ее перехитрить и одолеть ее в приемной зале повелителя правоверных!» «О девушка, — спросил он ее, — что значит слово «вуду» в обычном языке?» — «Слово «вуду» в обычном языке значит «чистота» и «освобождение от грязи», — отвечала девушка. «А что значит в обычном языке слово «салат»?» — «Пожелание блага». — «А что значит в обычном языке слово «гусль»?» — «Очищение». — «А что значит в обычном языке «саум»?» — «Воздержание». — «А что значит в обычном языке «закат»? — «Прибавление». — «А что значит в обычном языке «хаджж»?» — «Стремление к цели». — «А что значит «джихад»?» — «Защита», — отвечала девушка, И оборвались доводы факиха...» И Шахразаду застигав утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста сорок третья ночь Когда же настала четыреста сорок третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда оборвались доводы факиха, он поднялся на ноги и сказал: «Засвидетельствуй, о повелитель правоверных, что девушка более сведуща в законоведении, чем я». «Я спрошу тебя кое о чем, — сказала девушка. — Дай мне быстрый ответ, если ты знающий». — «Спрашивай!» — сказал факих, и девушка спросила: «Что такое стрелы веры?» — «Их десять, — отвечал факих, — первая — исповедание, то есть верование; вторая — молитва, то есть природное свойство; третья — подать на бедных, то есть чистота; четвертая — пост, то есть щит; пятая — паломничество, то есть закон; шестая — война за веру, те есть избавление; седьмая и восьмая — побуждение и блатному и запрещение порицаемого, то есть ревность ко благу, девятая — общее согласие, то есть содружество, и десятая — искание знания, то есть достохвадьный путь». «Хорошо! — отвечала девушка. — За тобой остался еще вопрос: что такое корни ислама?» — «Их четыре: здравые верования, искренность в стремлении к цели, память о законе и верность обету». — «Остался еще вопрос, — сказала девушка, — ответишь — хорошо, а нет — я сниму с тебя одежду». — «Говори, девушка!» — сказал факих, и девушка спросила: «Что такое ветви ислама?» И факих помолчал некоторое время и ничего не ответил. И девушка воскликнула: «Снимай с себя одежду, и я растолкую тебе это». — «Растолкуй, и я сниму для тебя с него одежду!» — сказал повелитель правоверных. И девушка молвила: «Их двадцать две ветви: следование книге Аллаха великого, подражание его посланнику (да благословит его Аллах и да приветствует!), прекращение вреда, употребление в пищу разрешенного, воздержание от запретного, исправление несправедливостей в пользу обиженных, раскаяние, знание закона веры, любовь к другу Аллаха455, следование ниспосланному, признание посланных Аллахом правдивыми, опасение перемены, готовность к последнему отъезду, сила истинной веры, прощение при возможности, крепость при болезни, терпение в беде, знание Аллаха великого, знание того, с чем пришел его пророк (да благословит его Аллах и да приветствует!), непокорность Иблису-проклятому, борьба со своей душой и неповиновение ей и полная преданность Аллаху». И когда повелитель правоверных услышал это от девушки, он велел снять с факиха его одежду и тайлесан456, и факих снял это и вышел, огорченный и пристыженный перед повелителем правоверных. А затем поднялся перед девушкой другой человек и сказал ей: «О девушка, выслушай от меня несколько вопросов». — «Говори!» — сказала девушка, и факих спросил: «Что такое правильное вручение товара?» — «Когда известна цена, известен сорт и известен срок уплаты», — отвечала девушка. «Хорошо! — сказал факих. — Каковы правила еды и установление о ней?» — «Правила еды, — сказала девушка, — сознание, что Аллах великий наделил человека и накормил его и напоил, и благодарность Аллаху великому за это». — «А что такое благодарность?» — спросил факих, и девушка отвечала: «Благодарность состоит в том, чтобы раб израсходовал вес, чем наградил его Аллах великий, на то, для чего он это сотворил». — «А каковы установления об еде?» — спросил факих, и девушка отвечала: «Произнесение имени Аллаха, омовение рук, еда сидя на левом бедре и тремя пальцами и вкушение того, что у тебя под рукой». — «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне, в чем пристойность при еде?» И девушка отвечала «В том, чтобы класть в рот маленькие куски и редко смотреть на сидящего рядом». — «Хорошо» — сказал факих...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста сорок четвертая ночь Когда же настала четыреста сорок четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка была опрошена о пристойности при еде и дала ответ, спрашивающий факих сказал ей: «Хорошо! Расскажи мне об убеждениях сердца и определении их через противоположное». — «Их три, — отвечала девушка, — и противоположных определений тоже три. Первое убеждение — вера, а противоположное определение этого — отказ от многобожия; второе убеждение — сунна, а противоположное определение этого — отказ от новшеств; третье убеждение — покорность Аллаху, а противоположное определение этого — отказ от ослушания его». «Хорошо! Расскажи мне, каковы условия малого омовения?» — сказал факих. И девушка отвечала: «Предание себя Аллаху, способность различать, чистота воды, отсутствие ощущаемого препятствия и отсутствие препятствия по закону». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне о вере». — «Вера, — отвечала девушка, — разделяется на девять отделов: вера в того, кому поклоняешься; вера в то, что ты раб; вера в особую сущность бога; вера в две горсти; вера в предопределение; вера в отменяющее; вера в отмененное; вера в Аллаха, его ангелов и посланников; вера в судьбу и предопределенное в благом и злом, сладостном и горестном». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне о трех вещах, которые препятствуют трем другим вещам». — «Хорошо, — отвечала девушка. — Рассказывают о Суфьяне-ас-Саури457, что говорил: «Три вещи губят три другие вещи: пренебрежение праведниками губит будущую жизнь, пренебрежение царями губит душу, а пренебрежение тратами губит деньги». «Хорошо! — сказал факих» — Расскажи мне о ключах небес и сколько на небесах ворот». И девушка ответила: «Сказал Аллах великий: «И открылось небо и были там ворота», — а пророк (да благословит его Аллах и да приветствует!) сказал: «Не ведает числа ворот на небе никто, кроме того, кто сотворил небо, и нет ни одного сына Адама, для которого бы не было на небе двух ворот: через одни ворота нисходит его надел, а через другие ворота возносятся его деяния, и не замкнутся ворота его надела, пока не прервется срок жизни его, и не замкнутся врата его деяний, пока не вознесется его дух». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне, что вещь, что полувещь и что не вещь». И девушка отвечала: «Вещь — это правоверный; полувещь — это лицемер, а не вещь — это неверный». «Хорошо! Расскажи мне про сердца», — сказал факих. И девушка отвечала: «Бывает сердце здоровое, сердце больное, сердце кающееся, сердце себя посвящающее и сердце светящее. Здоровое сердце — это сердце Друга Аллаха; сердце больное — это сердце неверного; сердце кающееся — это сердце богобоязненных, боящихся; сердце себя посвящающее — это сердце господина нашего Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!); и сердце светящее — это сердце тех, кто за ним следует. А сердца ученых троякие: сердце, привязанное к здешнему миру, сердце, привязанное к последней жизни, и сердце, привязанное к своему владыке. Сказано также, что сердец три: сердце привязанное — а это сердце неверного, сердце потерянное — это сердце лицемера, и сердце твердое — это сердце правоверного. Сказано также, что их три: сердце, развернутое светом и верой, сердце, пораненное страхом разлуки, и сердце, боящееся быть покинутым». — «Хорошо!» — оказал факих...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста сорок пятая ночь Когда же настала четыреста сорок пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда второй факих задал девушке вопросы и та ему ответила, он сказал: «Хорошо!» — «О повелитель правоверных, — сказала тогда девушка, — он опрашивал меня, пока не утомился, а я задам ему два вопроса, и если он даст мне на них ответ, пусть так, а если нет, я возьму его одежду, и он уйдет с миром». «Спрашивай меня о чем хочешь», — сказал факих. И девушка молвила: «Что ты окажешь о вере?» — «Вера, — ответил факих, — есть подтверждение языком и признание истины сердцем и действие членами. И сказал он (молитва над ним и привет!): «Не завершить правоверному веры, пока не завершится в нем пять качеств: упование на Аллаха, препоручение себя Аллаху, подчинение власти Аллаха, согласие на приговор Аллаха я чтобы были его дела угодны Аллаху, ибо тот, кто любил ради Аллаха и давал ради Аллаха и отказывал ради Аллаха, тот уверовал вполне». «Расскажи мне о правиле правил, о правиле в начале всех правил, о правиле, нужном для всех правил, о правиле, заливающем все правила, об установлении, входящем в правило, и об установлении, завершающем правило», — сказала девушка. И факих промолчал и ничего не ответил. И повелитель правоверных велел Таваддуд растолковать это и приказал факиху снять с себя одежду м отдать ее девушке. И тогда девушка сказала: «О факих, правило правил — это познание Аллаха великого; правило в начале всех правил — это свидетельство, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед — посланник Аллаха; правило, нужное для всех правил, — это малое омовение; правило, заливающее все правила, — это большое омовение от нечистоты. Постановление, входящее в правило, — это промывание пальцев и промывание густой бороды, а постановление, завершающее правило, — это обрезанное. И тут стало ясно бессилие факиха, и он поднялся на ноги и сказал: «Призываю Аллаха в свидетели, о повелитель правоверных, что эта девушка более сведуща, чем я, в законоведении и в прочем!» А потом он снял с себя одежду и ушел, удрученный. Что же касается истории с наставником и чтецом, то девушка обратилась к остальным ученым, которые присутствовали, и спросила их: «Кто из вас наставник и чтец, знающий семь чтений и грамматику и лексику?» И чтец поднялся и сел перед нею и спросил: «Читала ли ты книгу Аллаха великого и утвердилась ли в знании ее стихов, отменяющих и отмененных, твердо установленных и сомнительных, мекканских и мединских? Поняла ли ты ее толкование и узнала ли ты ее передачи и основы ее чтения?» — «Да», — отвечала девушка. И факих сказал: «Расскажи мне о числе сур в Коране: сколько там десятых, сколько стихов, сколько букв и сколько падений ниц? Сколько пророков в нем упомянуто, сколько в нем сур мединских и сколько сур мекканских и сколько в нем упомянуто существ летающих?» — «О господин, — ответила девушка, — что касается до сур в Коране, то их сто четырнадцать, и мекканских из них — семьдесят сур, а мединских — сорок четыре. Что касается десятых частей, то их шестьсот десятых и двадцать одна десятая; стихов в Коране — шесть тысяч двести тридцать шесть, а слов в нем — семьдесят девять тысяч четыреста тридцать девять, и букв — триста двадцать три тысячи шестьсот семьдесят; и читающему Коран за каждую букву зачтется десять благих дел. А падения ниц — их четырнадцать...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста сорок шестая ночь Когда же настала четыреста сорок шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда чтец спросил девушку про Коран, она ему ответила и сказала: «Что же до пророков, имена которых упомянуты в Коране, то их — двадцать пять: Адам, Нух, Ибрахим, Исмаил, Исхак, Якуб, Юсуф, аль-Яса, Юнус, Лут, Салих, Худ, Шуайб, Дауд, Сулейман, Зу-яь-Кифль, Идрис, Ильяс, Яхья, Закария, Айюб, Муса, Харун и Мухаммед (да будет благословение Аллаха и его привет над ними всеми!). Что же касается летающих существ, то их — девять». — «Как они называются?» — спросил факих. И девушка отвечала: «Комар, пчела, муха, муравей, удод, ворон, саранча, Абабиль и птица Исы458 (мир с ним!), а это — летучая мышь». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне, какая сура в Коране самая лучшая?» — «Сура о Корове», — ответила девушка. — «А какой стих самый великий?» — спросил факих. «Стих о престоле, и в нем пятьдесят слов, и в каждом слове пятьдесят благословений». — «А какой стих содержит девять чудес?» — спросил факих. И девушка сказала: «Слово его (велик он!): «Поистине, в создании небес и земли и в смене дней и ночей, и в кораблях, которые бегут по морю с тем, что полезно людям...» и до конца стиха». — «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне, какой стих самый справедливый». И девушка отвечала: «Слово его (велик он!): «Аллах приказывает быть справедливым и милостивым и оделять состоящих в родстве и запрещает мерзости, порицаемые дела и несправедливость». — «А в каком стихе больше всего желания?» — спросил факих. И девушка сказала: «В словах его (велик он!): «Не желает разве всякий муж из них войти в сад блаженства?» — «А в каком стихе более всего надежды?» — «В слове его (велик он!): «Скажи: «О рабы мои, что погрешили против самих себя, не отчаивайтесь в милости Аллаха: поистине Аллах прощает грехи полностью, ибо он всепрощающий, всемилостивый». «Хорошо! Расскажи мне, по какому чтению ты читаешь?» — сказал факих. И девушка ответила: «По чтению обитателей рая, то есть по чтению Нафи». — «А в каком стихе солгали пророки?» — «В слове его (велик он!): «И они вымазали его рубашку ложной кровью», — а они — это братья Юсуфа». — «А скажи мне, в каком стихе неверные сказали правду?» — спросил факих. И девушка ответила: «В слове его (велик он!): «И сказали евреи: «Христиане ни на чем не основываются»; и сказали христиане: «Евреи ни на чем не основываются», а они читают писание — и все они сказали правду», — «А в каком стихе Аллах говорит о самом себе?» — спросил факих. И девушка ответила: «В слове его (велик он!): «И сотворил я джиннов и людей лишь для того, чтобы они мне поклонялись». — «А в каком стихе слова ангелов?» — «В слове его (велик он!): «Мы возглашаем тебе хвалу и восхваляем тебя». «Расскажи мне о возгласе: «Прибегаю к Аллаху от дьявола, битого камнями!» — и о том, что о нем сказано», — молвил факих. И девушка ответила: «Охранительный возглас — обязанность, которую Аллах повелел исполнять при чтении Корана, и указывает на это слово его (велик он!): «И когда ты читаешь Коран, прибегай к защите Аллаха от дьявола, битого камнями», — «Расскажи мне, каковы слова охранительного возгласа и в чем разногласие относительно него?» — спросил факих. И девушка сказала: «Некоторые произносят его, говоря: «Прибегаю к Аллаху всеслышащему, всезнающему, от дьявола, битого камнями!» А некоторые говорят: «К Аллаху всесильнейшему». А лучше всего то, что гласит великий Коран и что дошло в установлениях. И пророк (да благословит его Аллах и да приветствует!), начиная читать Коран, говорил: «Прибегаю к Аллаху от дьявола, битого камнями!» Рассказывают со слов Нафи, ссылавшегося на своего отца, что тот говорил: «Когда посланник Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует!) поднимался ночью молиться, он говорил: «Аллах превелик в своем величии, и хвала Аллаху премногая. Слава Аллаху поутру и вечером!» И говорил он: «Прибегаю к Аллаху от дьявола, битого камнями, и от наущения дьявола и внушений его». Передают про Ибн Аббаса459 (да будет доволен Аллах им и отцом его!), что он говорил: «Когда был впервые послан Джибриль пророку (да благословит его Аллах и да приветствует!), он научил его охранительному возгласу и сказал: «Скажи, о Мухаммед: «Прибегаю к Аллаху всеслышащему, всезнающему»; потом скажи: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого», затем: «Читай во имя господа твоего, который создал». А создал он человека из сгустка крови». И когда чтец Корана услышал речи девушки, он изумился ее словам и красноречию, уму и достоинствам и оказал ей: «О девушка, что ты скажешь о слове его (велик он!); «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого?» Стих ли это из стихов Корана?» — «Да, — отвечала девушка, — это стих Корана в суре «Муравей» и стих между каждыми двумя сурами, и разногласие об этом среди (ученых велико». — «Хорошо!» — сказал факих...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста сорок седьмая ночь Когда же настала четыреста сорок седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка ответила чтецу Корана и сказала, что о словах: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого!» — великое разногласие среди ученых, чтец сказал: «Хорошо! Расскажи мне, почему не пишут в начале суры «Отречение»: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого»?» И девушка ответила: «Когда была ниспослана сура «Отречение» о нарушении договора, который был между пророком (да благословит его Аллах и да приветствует!) и многобожниками, пророк (да благословит его Аллах и да приветствует!) послал к ним Али ибн Абу-Талиба460 (да почтит Аллах его лик!), в день празднества, с сурой «Отречение», и Али прочитал ее им, но не прочитал: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого!» «Расскажи мне о преимуществе и благословенности слов: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого!» — сказал факих. И девушка молвила: «Передают, что пророк (да благословит его Аллах и да приветствует!) говорил: «Если прочитают над чем-нибудь: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого!», всегда будет в этом благословение». И еще передают слова его (да благословит его Аллах и да приветствует!): «Поклялся господь величия величием своим, что всякий раз, как произнесут над больным: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого!», он исцелится от болезни». И говорят, что, когда господь создал свой престол, он задрожал великим дрожанием, и написал на нем Аллах: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого!», и утихло Дрожание его. И когда было ниспослано: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого!» — на посланника Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует!), он сказал: «Мне не угрожают ныне три вещи: провалиться сквозь землю, быть превращенным и утонуть». Достоинства этих слов велики и благословенность их многочисленна, так что долго было бы это излагать; и о посланнике Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует!) передают, что он сказал: «Приведут человека в день воскресения, и будет истребован от него отчет, и не найдется у него благого дела, и будет поведено ввергнуть его в огонь, и скажет он: «О боже мой, ты не был справедлив со мною!» И скажет Аллах (велик он и славен!): «А почему так?» — и ответит человек: «О господи, потому что ты назвал себя милостивым, милосердым и хочешь пытать меня огнем». И скажет ему тогда Аллах (да возвысится его величие!): «Я назвал себя милостивым, милосердым; отведите раба моего в рай по моему милосердию, ибо я — милосерднейший из милосердых». «Хорошо! — сказал чтец Корана. — Расскажи мне о первом появлении слов: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого!» И девушка сказала: «Когда начал Аллах великий ниспосылать Коран, писали: «Во имя твое, боже мой!», а когда ниспослал Аллах великий слова: «Скажи: «Взывайте к Аллаху, или взывайте к милостивому, как бы ни взывали к нему, у него имена прекраснейшие», стали писать: «Во имя Аллаха милостивого!» Когда же было ниспослано: «Господь ваш — господь единый, нет господа, кроме него, милостивого, милосердого», стали писать: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого!» И когда чтец услышал слова девушки, он опустил голову и сказал про себя: «Вот, поистине, дивное диво! Как рассуждала эта девушка о первом появлении: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердого!» Клянусь Аллахом, мне непременно нужно с ней схитрить, может быть, я ее одолею». «О девушка, — сказал он ей, — ниспослал ли Аллах Коран весь сразу или он его ниспосылал по частям?» И она ответила: «Нисходил с ним Джибриль-верный (мир с ним!) от господа миров к пророку его Мухаммеду, господину посланных и печати пророков, с повелением и запрещением, обещанием и угрозой, рассказами и притчами в течение двадцати лет, отдельными стихами, сообразно с событиями». «Хорошо! — сказал факих. — Расскажи мне о первой суре, которая была низведена на посланника Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует!)». И девушка отвечала: «По словам Ибн Аббаса, это — сура «О сгустке крови», а по словам Джабира ибн Абд-Аллаха — сура «О завернувшемся в плащ», а затем, после этого, были ниспосланы прочие суры и стихи». — «Расскажи мне о последнем стихе, который был ниспослан», — сказал чтец Корана. И девушка ответила: «Последний стих, ниспосланный пророку, — «стих о лихве», но говорят также, что это — слова: «Когда придет поддержка Аллаха и победа...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста сорок восьмая ночь Когда же настала четыреста сорок восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка ответила чтецу о последнем стихе, ниспосланном в Коране, чтец сказал: «Хорошо, расскажи мне о числе сподвижников, которые собирали Коран при жизни посланника Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует!)». И девушка отвечала: «Их четверо: Убейн ибн Каб, Зад ибн Сабит, Абу-Убейда-Амир ибн аль-Джаррах и Осман ибн Аффан (да будет доволен Аллах ими всеми!)» — «Хорошо! — сказал чтец Корана. — Расскажи мне о чтецах, от которых заимствуют чтение». И девушка отвечала: «Их четверо: Абд-Аллах ибн Масуд, Убейй ибн Каб, Муаз ибн Джабаль и Салим ибн Абд-Аллах». «А что ты скажешь о словах его (велик он!): «И то, что заколото перед воздвигнутыми461»?» — спросил чтец Корана. И девушка ответила: «Воздвигнутые — это идолы, которых воздвигают и которым поклоняются помимо великого Аллаха (прибегаю к Аллаху великому!)». — «А что ты скажешь о словах его (велик он!): «Ты знаешь, что у меня в душе, а я не знаю, что у тебя в душе»?» — спросил чтец Корана, и девушка ответила: «Это значит: ты знаешь меня доподлинно и знаешь, что есть во мне, а я не знаю, что есть в тебе. И указание на это в словах его (велик он!): «Поистине, ты тот, кто знает скрытое». А говорят также, что это значит: ты знаешь мою сущность, а я не знаю твоей сущности». «А что ты скажешь о словах его (великой!): «О те, кто уверовал, не объявляйте запретными благ, которые разрешил ваш Аллах»?» — спросил чтец Корана. И девушка ответила: «Говорил мне мой шейх (да помилует его Аллах великий!) со слов ад-Даххака, что тот сказал: «Это люди из мусульман, которые сказали: «Отрежем наши мужские части и наденем власяницы», — и был ниспослан этот стих. А Катада462 говорил, что он был ниспослан из-за нескольких сподвижников посланника божьего (да благословят его Аллах и да приветствует!) Али ибн Абу-Талиба, Османа ибн Мусаба и других, которые сказали: «Оскопим себя, оденемся в волос и станем монахами», — и был ниспослан этот стих». «А что ты скажешь о словах его (велик он!): «И сделал Аллах Ибрахима другом»?» — спросил чтец Корана. И девушка ответила: «Друг — это нуждающийся, испытывающий в ком-нибудь нужду; а по словам других, это — любящий и преданный Аллаху великому, тот, чью преданность ничто не смущает». И когда чтец Корана увидал, что слова девушки бегут, как бегут облака, и она не медлит с ответом, он поднялся на ноги и воскликнул: «Призываю в свидетели Аллаха, о повелитель правоверных, что эта девушка лучше меня знает чтение Корана и другое!» И тут девушка сказала: «Я задам тебе один вопрос, и если ты дашь на него ответ — пусть так, а иначе я сниму с тебя одежду». — «Спрашивай его!» — сказал повелитель правоверных. И девушка молвила: «Что ты скажешь о стихе, в котором двадцать три кафа, и о стихе, где шестнадцать мимов, и о стихе, где сто сорок айнов463, и о части Корана, в которой нет возгласа возвеличения?» И чтец Корана был бессилен ответить, и девушка молвила: «Снимай свои одежды!» А когда он снял с себя одежды, девушка сказала: «О повелитель правоверных, стих, в котором шестнадцать мимов, находится в суре «Худ», и это слова его (велик он!) — и сказано было: «О Нух, выходи с миром от нас и благословениями над тобою...» и дальше до конца стиха; а стих, в котором двадцать три кафа, — в суре о Корове, и это — стих о долге; а стих, где сто сорок айнов, — в суре «Преграды», и это — слова его (велик он!): «И выбрал Муса из племени своего семьдесят человек для назначенного нами времени, а у каждого человека ведь два глаза». А часть, в которой нет возгласа возвеличения, это — суры: «Приблизился час и раскололся месяц», «Всемилостивый» и «Постигающее». И чтец Корана снял бывшие на нем одежды и ушел пристыженный...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста сорок девятая ночь Когда же настала четыреста сорок девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка одолела чтеца Корана, он снял с себя одежды и ушел пристыженный. И тогда к девушке подошел искусный лекарь и сказал ей: «Мы покончили с наукой о вере; подбодри же свой ум для наук о телах и расскажи мне о человеке: какова его природа, сколько у него в теле жил, и сколько костей, и сколько позвонков, и где первая жила, и почему назван Адам Адамом». И девушка отвечала: «Адам назван Адамом за свою смуглость, то есть за коричневый цвет лица; а говорят, потому что он сотворен из каменистой земли464, то есть из верхнего ее слоя. Грудь Адама — из земли Кабы, голова его — из земли Востока, а ноги его — из земли Запада. У человека сотворено семь врат в голове его: это — два глаза, два уха, две ноздри и рот, и в нем устроены два прохода: передний и задний. И сделал Аллах глаза с чувством зрения, уши с чувством слуха, ноздри с чувством обоняния, рот с чувством вкуса, а язык сотворил он выговаривающим то, что в глубине души человека. И создал он Адама сложенным из четырех стихий: воды, земли, огня и воздуха. И у желтой желчи — природа огня, так как она горячая и сухая; у черной желчи — природа земли, так как она холодная и сухая; у мокроты — природа воды, так как она холодная и влажная; у крови — природа воздуха, так как она горячая и влажная. Аллах сотворил в человеке триста шестьдесят жил, двести сорок костей и три души: животную, духовную и природную, и каждой присвоил действие; и сотворил в человеке Аллах сердце, и селезенку, и легкие, и шесть кишок, и печень, и две почки, и две ягодицы, и костный мозг, и кости, и кожу, и пять чувств: слух, зрение, обоняние, вкус и осязание. И сердце он поместил в левой стороне груди, а желудок поместил перед сердцем, и легкие сделал опахалом для сердца; а печень он поместил в правой стороне, напротив сердца. А кроме того, он создал перепонки и кишки и расположил грудные кости и сплел их с ребрами». «Хорошо! — сказал лекарь. — Расскажи мне, сколько у человека в голове впадин?» — «Три впадины, — отвечала девушка, — ив них находятся пять сил, которые называют внутренними чувствами: способность к восприятию, способность к воображению, способность к представлению, способность мыслить и память». — «Хорошо, — сказал лекарь, — расскажи мне о костном остове...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до четырехсот пятидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до четырехсот пятидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда лекарь сказал девушке: «Расскажи мне о костном остове», — она сказала: «Он состоит из двухсот сорока костей и разделяется на три части: голову, туловище и конечности. Голова разделяется на череп и лицо; череп состоит из восьми костей, к которым присоединяют четыре слуховые косточки, а лицо разделяется на верхнюю челюсть и нижнюю челюсть. Верхняя челюсть состоит из одиннадцати костей, а нижняя — из одной кости, к которой присоединяются зубы (а их тридцать два) и подъязычная кость. Что же касается туловища, то оно разделяется на позвоночную цепь, грудь и таз. Цепь состоит из двадцати четырех костей, которые называются позвонками, грудь состоит из грудной кости и ребер, — а их двадцать четыре ребра, с каждой стороны по двенадцати. Таз же сложен из двух бедренных костей, крестца и копчика. А что до конечностей, то они разделяются на две верхних конечности и две нижних конечности. Каждая из верхних конечностей состоит, во-первых, из плеча, которое сложено из лопатки и ключицы; во-вторых, из предплечья, в котором одна кость; в-третьих, из руки, которая сложена из двух костей: лучевой и локтевой, и, в-четвертых, из кости, которая состоит из запястья, пясти и пальцев. Запястье сложено из восьми костей, которые расположены в два ряда, по четыре кости в каждом, и пясть заключает пять костей, а пальцев — числом пять, и каждый состоит из трех костей, называемых суставами, кроме большого пальца, который сложен только из двух суставов. Две нижних конечности состоят каждая, во-первых, из бедра, в котором одна кость; во-вторых, из голени, сложенной из трех костей: большой берцовой, малой берцовой и коленной чашки; в-третьих, из ступни, которая, как кисть, состоит из пятки, плюсны и пальцев. Пятка сложена из семи костей, расположенных в два ряда: в первом — две кости, во втором — пять, а плюсна состоит из пяти костей. Пальцев — числом пять, и каждый из них сложен из трех суставов, кроме большого (он только из двух суставов)». «Хорошо, — сказал лекарь. — Расскажи мне об основе жил». — «Основа жил, — отвечала девушка, — сердечная жила, и от нее расходятся остальные жиды. Их много, и знает их число лишь тот, кто их создал, и говорят, что их триста шестьдесят, как было сказано раньше. Аллах сделал язык толмачом, и глаза — светильниками, и ноздри — вдыхающими запах, и руки — хватающими. Печень — вместилище милости, селезенка — смеха, а в почках находится коварство. Легкие — это опахала, желудок — кладовая, а сердце — опора тела: когда исправно сердце, исправно все тело, а когда оно портятся, портится все тело». «Расскажи мне, — сказал лекарь, — каковы приметы и внешние признаки, которые указывают на болезнь в наружных и внутренних членах тела?» — «Хорошо, — отвечала девушка. — Если лекарь обладает понятливостью, он исследует состояние тела и узнает, щупая руки, тверды ли они, горячи ли, сухи ли, холодны ли, или влажны. Во внешнем состоянии имеются признаки внутренних недугов; так, желтизна глаз указывает на желтуху, а сгорбленная спина — признак легочной болезни». — «Хорошо», — сказал лекарь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста пятьдесят первая ночь Когда же настала четыреста пятьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка описала лекарю внешние признаки, тот сказал: «Хорошо, а каковы внутренние признаки?» И девушка молвила: «Определение болезней по внутренним признакам исходит из шести основ: во-первых — из поступков; во-вторых — из выделений тела; в-третьих — из болей; в-четвертых — из места болей; в-пятых — из опухолей и в-шестых — из побочных обстоятельств». «Расскажи мне, что приводит боль к голове», — спросил лекарь. И девушка сказала: «Введение пищи поверх другой пищи, раньше чем переварится первая, и сытость вслед за сытостью — вот что погубило народы. Кто хочет долгой жизни, тот пусть рано обедает, и не поздно ужинает, и мало сходится с женщинами, и облегчает для себя вред, то есть не умножает кровопускания и отсасывания крови пиявками. И должен он разделить свою утробу на три трети: треть — для пищи, треть — для воды и треть — для дыхания, ибо кишки сынов Адама — в восемнадцать пядей, и шесть пядей должно назначать для пищи, шесть — для питья и шесть — для дыхания. А если он ходит с осторожностью, это более подобает ему и прекраснее для его тела и совершеннее, по слову Аллаха (велик он!): «И не ходи по земле горделиво». «Хорошо! — смазал лекарь. — Расскажи мне, каковы признаки разлития желтой желчи и чего следует из-за нее опасаться». — «Разлитие желтой желчи, — отвечала девушка, — узнается по желтому цвету лица, горечи во рту в сухости, слабой охоте к еде и быстроте биения крови, и опасна для больного ею; сжигающая горячка, воспаление мозга, чирьи, желтуха, опухоли, язвы в кишках и сильная жажда — вот признаки разлития желтой желчи». «Хорошо! — сказал лекарь. — Расскажи мне, какие признаки черной желчи и чего следует из-за нее опасаться для больного ею, когда овладеет она телом?» И девушка отвечала: «От нее рождается ложная охота к еде, великое беспокойство, забота и тоска, и следует тогда человеку опорожниться; иначе зародится из-за нее меланхолия, слоновая болезнь, рак, боли в селезенке и язвы в кишках». «Хорошо! — сказал лекарь. — Расскажи мне, на сколько частей разделяется врачевание?» — «Оно разделяется на две части, — ответила девушка. — Одна из них — уменье обращаться с больными телами, а вторая — знание, как вернуть их к здоровому состоянию». — «Расскажи мне, — сказал лекарь, — в какое время пить лекарство полезнее, чем в другое?» И девушка ответила: «Когда потечет сок в деревьях и завяжутся ягоды на лозах и когда взойдет звезда счастья, тогда пришло время пользы от питья лекарства и будет прогнана болезнь». — «Расскажи мне, когда бывает так, что, если выпьет человек из нового сосуда, напиток окажется ему здоровее и полезнее, чем в другое время, и поднимется от него приятный и благоуханный запах», — спросил лекарь. И девушка ответила: «Когда он подождет немного после вкушения пищи; ведь сказал поэт: Не пей же ты после кушанья с поспешностью — Потянешь тело к хвори ты уздою. Потерпи, поевши, недолго ты, время малое — И быть может, брат мой, получишь ты, что хочешь». «Расскажи мне о пище, от которой не возникают болезни», — сказал лекарь. И девушка ответила: «Это пища, которую вкушают лишь после голода и, вкушая ее, не наполняют ею ребер, по слову Галена-врача465: «Кто хочет ввести в себя пищу, пусть помедлит и затем не ошибется». И закончим мы словом пророка (молитва и привет над ним!) «Желудок — дом болезни, а диета — голова лекарств, и корень всякой болезни — расстройство, то есть несварение...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста пятьдесят вторая ночь Когда же настала четыреста пятьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка сказала врачу: «Желудок — дом болезни, а диета — голова лекарств», и дальше до конца хадиса, врач спросил ее: «Что ты скажешь о бане?» И девушка ответила: «Пусть не входит в нее сытый, и сказал пророк (да благословит его Аллах и да приветствует!): «Прекрасный дом — баня: она очищает тело и напоминает об огне». — «В какой бане наилучшая вода?» — спросил лекарь. И девушка сказала: «В той, где вода мягкая и обширен простор и приятен воздух, так что бывает в ней четыре воздуха: осенний, летний, зимний и весенний». «Расскажи мне, какое кушанье наилучшее?» — молвил лекарь. И девушка ответила: «Кушанье, которое сделали женщины, над которым мало трудились и которое ты съел с удовольствием. И лучшее кушанье — сарид, по слову пророка (да благословит его Аллах и да приветствует!): «Превосходство сарида над кушаньями подобно превосходству Лиши над прочими женщинами466». — «А какая из приправ наилучшая?» — спросил лекарь. И девушка ответила: «Мясо, во слову пророка (молитва над ним привет!); «Лучшая приправа — мясо, ибо в нем услада и в дольней жизни и в последней». — «А какое мясо наилучшее?» — спросил лекарь. И девушка ответила: «Барашек, во избегай вяленого мяса, так как в нем нет пользы. — «Расскажи мне о плодах», — молвил лекарь. И девушка сказала: «Ешь их, когда наступает их время, и оставь их, когда окончилось их время». — «А что ты скажешь о питье воды?» — спросил лекарь. И девушка молвила: «Не пей ее несколько раз сряду и не выпивай ее одним духом: тебе повредит из-за нее головная боль, и расстроят тебе всевозможные недуги. Не пей воды после выхода из бани и после сношения, не пей вслед за едой, раньше чем пройдет пятнадцать минут для юноши, а для старца — сорок минут, и не пей после пробуждения от сна». «Хорошо! — сказал лекарь. — Расскажи мне о питъе вина». — «Разве недостаточно удерживает тебя, — ответила девушка, — то, что приведено в книге Аллаха великого, там, где сказал он: — «Вино, и мейсир, в плоды, и гадательные стрелы — это лишь скверна из дел сатаны; сторонитесь этого, быть может вы преуспеете». И сказал он, великий: «Они спрашивают тебя о вине и мейсире; скажи: в них и прегрешение великое и полезности, но греха в них больше, чем пользы». И сказал поэт: О ты, что пьешь вино, не стыдишься ли? Ты пьешь ведь то, что бог запретил нам. Оставь вино, его не пей больше ты, Ведь за него корил Аллах, право! А другой сказал в том же смысле! И пил я грех, пока не исчез мой разум И плох напиток, раз исчез рассудок. Что же касается полезных свойств, которые есть в вине, то оно дробит камни в почках, укрепляет кишки, прогоняет заботу, возбуждает великодушие, сохраняет здоровье, помогает пищеварению, делает здоровым тело, выводит болезни из суставов, очищает тело от вредных жидкостей, порождает восторг и радость, усиливает природный жар, укрепляет мочевой пузырь, придает крепость печени, открывает запоры, румянит лицо, очищает от нечистот голову и мозг и задерживает приход седины; и если бы Аллах (велик он и славен!) не запретил вина, не было бы на лице земли ничего, что могло бы заступить его место. А что до мейсира, то это — игра на ставку». — «А какое из вин самое лучшее?» — спросил лекарь. И девушка сказала: «То, которое пьют после восьмидесяти дней или больше, и выжато оно из белого винограда, и не примешано к нему воды: нет на лице земли ничего, ему подобного». «Что ты скажешь об употреблении пиявок?» — спросил лекарь. И девушка ответила: «Это для тех, кто наполнен кровью, и нет в крови их убыли. Кто хочет поставить себе пиявки, пусть ставит их, когда убывает месяц, в день без облаков, ветра и дождя, и пусть это будет в семнадцатое число месяца, а если это совпадает с днем вторника, то пользы скажется больше. Нет ничего полезнее пиявок для мозга и глаз и для просветления рассудка...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста пятьдесят третья ночь Когда же настала четыреста пятьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка описала полезные следствия употребления пиявок, врач сказал ей: «Расскажи мне, когда лучше всего ставить пиявки?» И девушка ответила: «Их лучше всего ставить натощак: это увеличивает разум и память. Передают о пророке (молитва Аллаха над ним и привет!), что когда кто-нибудь жаловался ему на боль в голове или в ногах, он всегда говорил: «Поставь пиявки!» А когда человек поставил себе пиявки, пусть не ест натощак соленого: это вызывает чесотку, и пусть не ест после них кислого». — «А в какое время ставить пиявки считается дурным?» — спросил лекарь. И девушка сказала: «В день субботы или в четверг, и кто поставит в эти дни пиявки, пусть упрекает только самого себя. Не должно ставить пиявок в сильную жару или жестокую стужу, и лучшие дни для этого — дни весны». «Расскажи мне о сношениях», — сказал лекарь. И когда девушка услышала это, она промолчала и опустила голову, застыдившись, из уважения к повелителю правоверных; а потом она сказала: «Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, я не бессильна, но я смутилась, и ответ на это у меня на кончике языка». — «Говори, о девушка!» — молвил повелитель правоверных. И Таваддуд сказала врачу: «Поистине, в совокуплении — великие достоинства и похвальные дела: оно облегчает тело, наполненное черной желчью, успокаивает жар страсти, привлекает любовь, веселит сердце и прекращает тоску, и умножать сношения в дни лета и осени вреднее, чем зимой или весной». «Расскажи мне о пользе сношения», — молвил лекарь. И девушка сказала: «Оно прекращает заботы и беспокойство, успокаивает страсть и гнев и полезно при язвах. Все это так, когда в природе человека преобладает холодность и сухость, а иначе частые сношения ослабляют зрение, и от них рождается боль в ногах, голове и спине. Берегись, берегись сношений со старухой: это — одно из дел убийственных; и говорил имам Али (да почтит Аллах лик его!): «Четыре вещи убивают тело и делают его дряхлым: ходить в баню, когда сыт, есть соленое, иметь сношение, наполнившись пищей, и совокупляться с больной — это ослабляет твои силы и делает твое тело хворым». Старуха — это убийственный яд, и кто-то сказал: «Берегись жениться на старухе, даже если у нее больше сокровищ, чем у Каруна467». «А какое сношение самое приятное?» — спросил лекарь, и девушка сказала: «Когда женщина молода годами, прекрасна станом, с красивыми щеками, благородными предками и выдающейся грудью. Она прибавит силы здоровью твоего тела и будет такова, как сказал о ней кто-то из поэтов: Только взглянешь ты — и научится всему она, По внушению, без указки и изъяснения, А когда посмотришь на дивную красоту ее — Ее прелести и прекрасный сад заменят». «Расскажи мне, в какое время хорошо иметь сношение?» — спросил лекарь. И девушка сказала: «Если ночью, то после того как переварится пища, а если днем, то после обеда». — «Расскажи мне, какие плоды наилучшие?» — спросил лекарь. И Таваддуд молвила: «Гранат и лимон». — «Расскажи мне про наилучший из овощей». — «Это — цикорий». — «А какие цветы самые лучшие?» — спросил лекарь. И Таваддуд ответила: «Роза и фиалка». «Расскажи мне, где пребывает семя человека?» — сказал лекарь. «В человеке, — ответила девушка, — есть жила, которая поит все другие жилы, и влага собирается из трехсот шестидесяти жил, а потом она входит в левое яичко красной кровью и варится от жара составов в человеке и превращается в жидкость, густую и белую с запахом пальмового цвета». — «Хорошо! — сказал лекарь. — Расскажи мне теперь, какая птица испускает семя и имеет месячные». И девушка ответила: «Это нетопырь, то есть летучая мышь». — «Расскажи мне, какое существо, когда заточено, живет, а когда вдохнет воздух, то умирает?» — «Это рыба». — «Расскажи мне, какая змея носит яйца?» — сказал лекарь. И девушка отвечала: «Это дракон». И лекарь ослаб от множества вопросов и умолк, и тогда девушка сказала: «О повелитель правоверных, он спрашивал меня, пока не обессилел, а я задам ему один вопрос, и если он не ответит, возьму у него одежду, как мне дозволенную...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста пятьдесят четвертая ночь Когда же настала четыреста пятьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка сказала повелителю правоверных: «Он спрашивал меня, пока не обессилел, а я задам ему один вопрос, и если он не ответит, возьму у него одежду, как мне дозволенную». И халиф молвил: «Спрашивай!» «Что ты скажешь, — спросила девушка, — о вещи, похожей на землю своею округлостью, но ее позвонки и их местопребывание скрыты от глаз. Она мала по цене и по сану, у нее узкая грудь и горло, она в цепях, хотя и не беглая, и крепко связана, хотя и не воровка; ее ударили копьем, но не в битве, и ранили, но не в стычке; она ест один раз и пьет воду во множестве; иногда ее бьют без преступления и берут на службу без жалованья; она вместе после разлуки и смиренна не от низкопоклонства; она беременна, не имея в утробе ребенка, и наклоняется, но не ложится на бок; она пачкается и очищается, бывает ранена в спину и изменяется; она сходится без члена и бывает повержена, не опасаясь. Она дает отдых, и сама отдыхает, ее кусают, но она не кричит; она благороднее, чем собутыльник, и дальше адского кипятка, она покидает свою жену ночью и обнимает ее днем, а жилище ее — уголки в домах благородных». И лекарь промолчал и ничего не ответил; он растерялся, не зная, что делать, у него изменился цвет лица, и он опустил голову на некоторое время, не говоря ничего. «О лекарь», — сказала девушка, — говори, а иначе я сниму с тебя одежду». И лекарь поднялся и воскликнул: «О повелитель правоверных, засвидетельствуй, что эта девушка более сведуща, чем я, во врачевании и в прочем, и у меня нет силы против нее!» И он снял бывшие на нем одежды и выбежал бегом. И тогда повелитель правоверных сказал девушке: «Изъясни нам то, что ты сказала!» И девушка молвила: «О повелитель правоверных, это — пуговица и петля». А что касается до ее дел со звездочетом, то она сказала: «Кто из вас звездочет, пусть встанет!» И звездочет поднялся и сел перед нею, и, увидав его, девушка засмеялась и спросила: «Это ты звездочет, счетчик и писец?» — «Да», — отвечал звездочет. И девушка молвила: «Спрашивай о чем хочешь, а поддержка — от Аллаха». «Расскажи мне, — молвил звездочет, — о солнце, его восходе и закате». И девушка сказала: «Знай, что солнце всходит из источника с одной стороны и заходит в источник с другой стороны. Источник восхода — это восточные деления, а источник захода — деления западные, а тех и других по сто восемьдесят делений. Сказал Аллах (велик он!): «Истинно, не поклянусь я владыкой востоков и западов!» И сказал он, великий: «Он тот, кто сделал солнце сиянием и луну светом и определил ей стояния, чтобы знали вы число лет и счисленье. Луна — султан ночи, а солнце — султан дня, они гоняются, настигая друг друга». Сказал Аллах великий; «Не подобает солнцу настигнуть луну, и ночь не опередит дня, каждый плывет в своей сфере». — «Расскажи мне: когда приходит ночь, каков бывает день, и когда приходит день, какова бывает ночь?» — спросил звездочет. И девушка сказала: «Аллах вводит ночь в день и вводит день в ночь». «Расскажи мне о стояниях луны», — сказал звездочет. И девушка молвила: «Стояний ее — двадцать восемь: аш-Шаратан, аль-Бутайн, ас-Сурейя, ад-Дабаран, аль-Хака, аль-Хана, аз-Зира, ан-Насра, ат-Тарф, аль-Джабха, аззубра, ас-Сарфа, аль-Авва, ас-Симак, аль-Гафр, аз-Забания, аль-Иклиль, аль-Кальб, аш-Шаула, ан-Нааим, альБальда, Сад-аз-Забих, Сад-Балу, Сад-ас-Сууд, Сад-альАхбия, аль-Фарг-аль-Мукаддам, аль-Фарг-аль-Муаххар и ар-Раша. Они расставлены по буквам Абджад, Хавваз до конца их, и в них глубокая тайна, которую знает только Аллах и тот, кто прочно утвердился в науке. Что же касается распределения их по двенадцати знакам Зодиака, то оно таково, что на каждый знак выпадает два стояния с третью. Аш-Шаратан, аль-Бутайн и треть ас-Сурейя приходятся на созвездие Овна; две трети ас-Сурейя с адДабараном и двумя третями аль-Хака — на Вола; треть аль-Хака с аль-Хана и аз-Зира — на Близнецов; анНасра, ат-Тарф и треть аль-Джабха — на Рака; две трети аль-Джабха, аз-Забра и две трети ас-Сарфа — на Льва; треть ас-Сарфа с аль-Авва и ас-Симаком — на Деву; альГафр, аз-Забания и треть аль-Иклиля — на Весы; две трети аль-Иклиля, аль-Кальб и две трети аш-Шаула — на Скорпиона; треть аш-Шаула, ан-Нааим и аль-Бальда — на Стрельца; Сад-аз-Забих, Сад-Балу и треть Сад-асСууд — на Козерога; две трети Сад-асСууда, Сад-аль-Ахбия и две трети альМукаддама — на Водолея; треть альМукаддама, аль-Муаххар и ар-Раша — на Рыб...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста пятьдесят пятая ночь Когда же настала четыреста пятьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда невольница перечислила стояния и распределила их по знакам Зодиака, звездочет сказал ей: «Хорошо, расскажи мне теперь о движущихся звездах, об их свойствах, о пребывании их в созвездиях, о счастливых среди них и несчастливых и о том, где их стояния, возвышение и падение». «Время собрания тесно, — ответила девушка, — но я все же расскажу тебе. Что касается звезд, то их семь: Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн. Солнце — горячее, сухое, несчастливое в сочетании, счастливое в противоположении; оно остается в каждом созвездии тридцать дней. Луна — холодная, влажная, счастливая; остается в каждом созвездии два и дня с третью. Меркурий — смешанный, счастливый со счастливыми звездами, несчастливый с несчастливыми; остается в каждом созвездии семнадцать дней с половиной: Венера — равномерная, счастливая; остается в каждом созвездии из созвездий двадцать пять дней. Марс — несчастливый; остается в каждом созвездии десять месяцев. Юпитер — счастливый; остается в каждом созвездии год. Сатурн — холодный, сухой, несчастливый; остается в каждом созвездии тридцать месяцев. Дом солнца — в созвездии Льва, возвышение его — в созвездии Овна и падение — в созвездии Водолея. Дом луны — в созвездии Рака, возвышение ее — в созвездии Тельца, падение ее — в созвездии Скорпиона и ущерб ее — в созвездии Козерога. Дом Сатурна — в Козероге и Водолее, возвышение его — в Весах, падение его — в созвездии Овна и ущерб его — в созвездии Рака и Льва. Дом Юпитера — в созвездиях Рыб и Стрельца, возвышение его — в созвездии Рака, падение его — в созвездии Козерога, а ущерб его — в созвездиях Близнецов и Льва. Дом Венеры — в созвездии Тельца, возвышение ее — в созвездии Рыб, падение ее — в созвездии Весов и ущерб ее — в созвездии Овна и Скорпиона. Дом Меркурия — в созвездиях Близнецов и Девы; возвышение его — в созвездии Девы, падение его — в созвездии Рыб и ущерб его — в созвездии Тельца. Дом Марса — в созвездии Овна и Скорпиона, возвышение его — в созвездии Козерога, падение его — в созвездии Рака и ущерб его — в созвездии Весов». И когда увидел звездочет остроту девушки, ее знание и красоту ее речей и понятливость, ему захотелось учинить с нею хитрость, чтобы пристыдить ее перед повелителем правоверных. «О девушка, — спросил он ее, — нейдет ли в этом месяце дождь?» И девушка опустила на некоторое время голову и долго размышляла, так что повелитель правоверных подумал, что она не в силах ответить звездочету. И звездочет сказал ей: «Почему ты не говоришь?» — «Я заговорю, — ответила девушка, — только если повелитель правоверных позволит мне говорить». И повелитель правоверных рассмеялся и спросил: «А почему так?» И девушка ответила: «Я хочу, чтобы ты дал мне меч, и я отрублю звездочету голову, так как он — зиндик468!» И повелитель правоверных засмеялся, и засмеялись те, кто был вокруг него, а девушка затем сказала: «О звездочет, есть пять вещей, которых не знает никто, кроме Аллаха великого». И она прочитала: «Поистине, у Аллаха знание последнего часа, и он низводит дождь, и знает он о том, что в утробах, и не знает душа, что стяжает она себе завтра, и не знает душа, в какой земле умрет; подлинно, Аллах всезнающ и пресведущ». «Ты хорошо сказала! — воскликнул звездочет, — и, клянусь Аллахом, я хотел лишь испытать тебя!» — «Знай, — молвила девушка, — что у составителей календарей есть указания и приметы, относящиеся к звездам, смотря по тому, когда наступит год, и эти приметы испытаны людьми». — «А что это за приметы?» — спросил звездочет. И девушка сказала: «У каждого дня из дней есть звезда, которая им владеет. Если первый день года — воскресенье, то этот день принадлежит солнцу, и это указывает (а Аллах лучше знает!) на несправедливость царей, султанов и начальников, на обилие грязи и скудость дождя и на то, что будут люди в великом смятении, и злаки будут хороши, кроме чечевицы (она погибнет), и не удастся виноград, и вздорожает лен, и будет дешева пшеница с начала месяца Туба и до конца Бармахата. И умножатся сражения между царями, и увеличатся блага в этом году, а Аллах знает лучше». «Расскажи мне о понедельнике», — молвил звездочет. И девушка сказала: «Понедельник — день луны, и указывает это на праведность властвующих делами и наместников и на то, что год будет обилен дождями и злаки будут хороши, и испортится льняное семя и будет дешева пшеница в месяце Кихак, и умножится моровая язва и падет половина животных — баранов и коз, и обилен будет виноград и скуден мед, и подешевеет хлопок, а Аллах лучше знает...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста пятьдесят шестая ночь Когда же настала четыреста пятьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка покончила с разъяснением понедельника, звездочет сказал ей: «Расскажи мне о вторнике!» — и девушка молвила: «Вторник-день Марса, и указывает это на смерть великих людей и многую гибель и кровопролитие и дороговизну злаков и малость дождей; рыбы будет мало (ее прибавится в некоторые дни и убавится в другие дни), и подешевеют мед и чечевица, и вздорожает в этот год льняное семя, и удастся в этот год ячмень в отличие от других злаков, и умножатся битвы меж царями, и будет смерть кровавой, и умножится падеж ослов, а Аллах знает лучше». «Расскажи мне о среде!» — молвил звездочет. И девушка сказала: «Среда — день Меркурия, и указывает это на великое смятение, что случится среди людей, и на многочисленность врага, и что будут дожди равномерными, и испортится часть посевов, и умножится падеж скота и смерть детей, и увеличится убиение на море, и вздорожает пшеница, от месяца Бермуда до Мисра, и подешевеют остальные злаки, и умножатся гром и молния, и вздорожает мед, и много будет пальмового цвета, и изобильны окажутся лен и хлопок, и вздорожают хрен и лук, а Аллах знает лучше». «Расскажи мне про четверг!» — молвил эвездочет. И девушка сказала: «Четверг — день Юпитера, и указывает это на справедливость везирей и праведность кадиев, факиров и людей веры. Добра будет много, и умножатся дожди, плоды, деревья и злаки, подешевеют лен, хлопок, мед и виноград и много будет рыбы, а Аллах знает лучше». «Расскажи мне о пятнице!» — сказал звездочет. И девушка молвила: «Пятница — день Венеры, и указывает это на несправедливость вельмож из джиннов и на речи лжи и клеветы. Будет много росы, и наступит хорошая осень в странах, и будет дешевизна в одних краях преимущественно перед другими, и умножится порча на суше и на море, и поднимется в цене льняное семя, и вздорожает пшеница в Хатуре и подешевеет в Амшире, и станет дорог мед, и погибнут виноград и арбузы, а Аллах знает лучше». «Расскажи мне о субботе!» — сказал звездочет. И девушка молвила: «Суббота — день Сатурна, и указывает это на предпочтение к рабам и румам и тем, в ком нет добра, в чьей близости нет блага; дороговизна и засуха будут велики, и много будет облаков, и умножится смерть среди сынов Адама, и горе будет жителям Египта и Сирии от притеснения султана, и не велико станет благосостояние от посевов, погибнут злаки, а Аллах знает лучше». После этого звездочет умолк и опустил голову, а Таваддуд сказала: «О звездочет, я задам тебе один вопрос, и если ты мне не ответишь, я возьму у тебя твою одежду». — «Говори!» — сказал звездочет. И девушка спросила: «Где находится обиталище Сатурна?» — «На седьмом небе», — отвечал звездочет. «А Юпитера?» — «На шестом небе». — «А Марса?» — «На пятом небе». — «А солнца?» — «На четвертом небе». — «А Венеры?» — «На третьем небе». — «А Меркурия?» — «На втором небе». — «А луны?» — «На первом небе». «Хорошо! — сказала девушка. — Осталось задать тебе еще один вопрос». — «Спрашивай!» — сказал звездочет, И девушка молвила: «Расскажи мне о звездах — на сколько частей они разделяются?» И звездочет промолчал и не произнес ответа, а девушка сказала: «Снимай с себя одежду», — и звездочет снял ее. И когда девушка взяла одежду, повелитель правоверных сказал ей: «Изъясни нам этот вопрос», — и Таваддуд молвила: «О повелитель правоверных, их три части: часть подвешена к ближнему небу, наподобие светильников, и она освещает землю; часть их мечут в дьяволов, когда они украдкой подслушивают (ведь сказал Аллах великий: «Мы украсили ближнее небо светильниками и сделали их снарядами для дьяволов»); а третья часть подвешена в воздухе, и она освещает моря и то, что есть в них». «У нас остался один вопрос, — оказал звездочет, — и если она отвертит, я признаю ее преимущество». — «Говори!» — сказала девушка...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста пятьдесят седьмая ночь Когда же настала четыреста пятьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меся, о счастливый царь, что звездочет молвил: «Расскажи мне о четырех взаимно противоположных вещах, основанных на четырех вещах, взаимно противоположных». И девушка отвечала: «Это жар, холод, влажность и сухость. Аллах создал из жара огонь, природа которого жаркая, сухая: и создал он из сухости землю, природа которой холодная и сухая; и создал он из холодности воду, а природа ее холодная, влажная; и сотворил из влаги воздух, природа которого жаркая, влажная. Затем сотворил Аллах двенадцать башен469: Овна, Тельца, Близнецов, Рака, Льва, Деву, Весы, Скорпиона, Стрельца, Козерога, Водолея и Рыб, и создал их сообразно четырем стихиям: три огненные, три земные, три воздушные и три водяные: Овен, Лев и Стрелец — огненные. Телец, Дева и Козерог — земные Близнецы, Весы и Водолей — воздушные, Рак, Скорпион И звездочет поднялся и воскликнул; «Засвидетельствуй, что она более сведуща, чем я!» — и ушел побежденный. И тогда повелитель правоверных сказал: «Где философ?» И поднялся о дня человек и выступил вперед и молвил: «Расскажи мне про Дахр, его название и дивя его, и про то, что о нем до вас дошло». — «Дахр, — сказала девушка, — это название, которым нарекаются часы ночи и дня, а они — мера течения солнца и луны по их оводам, как поведал Аллах великий, когда оказал он: «И знамение для них — ночь, с которой совлекается день, и вот они тогда во мраке, и солнце течет к обиталищу своему». Таково определение Аллаха, великого, мудрого». «Расскажи мне про сына Адама, как доходит до него неверие?» — спросил философ. И девушка молвила: «Передают о посланнике Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует!), что он сказал: «Неверие течет в сыне Адама, как течет кровь в жилах, когда поносит он дольнюю жизнь, и судьбу, и ночь, и последний час». И сказал он (молитва над ним и привет!): «Пусть не поносят никто из вас судьбу: судьба — это Аллах, и пусть не поносит никто из вас дольнюю жизнь, чтобы не сказала она: «Да не поможет Аллах тому, кто меня хулит!» И пусть не поносит никто из вас час последний, ибо идет час, нет о нем сомнения. И пусть не поносит никто из вас землю, ибо она — чудо, по слову Аллаха (велик он!): «Из нее создали мы вас и в нее возвратим вас, и из нее изведем мы вас во второй раз». «Расскажи мне о пяти созданиях, которые ели и пили, но не вышли из спины или брюха», — сказал философ, и девушка молвила: «Это Адам, Шимун, верблюдица Салиха, баран Исмаила и птица, которую увидал Абу-Бекр Правдивый в пещере». «Расскажи мне о пяти созданиях в раю, которые не из людей, не из джиннов и не из ангелов», — сказал философ. И Таваддуд ответила: «Это волк Якуба, собака людей пещеры, осел аль-Узайра, верблюдица Саяиха я Дульдуль, мул пророка (да благословит его Аллах и да приветствует!» «Расскажи мне, кто сотворил молитву не на земле и не на небе?» — сказал философ. И Таваддуд ответила: «Это Сулейман, когда он молился на своем ковре, летя по ветру». «Расскажи мне, — сказал философ, — о человеке, который совершал утреннюю молитву и посмотрел на рабыню, и была она для него запретна; когда же наступил полдень, она сделалась ему дозволена; когда настало предзакатное время, она оказалась для него запретна, а когда наступил закат солнца, она стала ему дозволена; когда пришла ночь, она стала запретна, а когда настало утро, она сделалась для него дозволена». И девушка отвечала: «Это человек, который посмотрел утром на рабыню другого, и она была для него запретна. Когда наступил полдень, он ее купил, и рабыня стала для него дозволенной; к полуденной молитве он освободил рабыню, и она стала для него запретна, к закату солнца он женился на ней, и она стала для него дозволена; с наступлением ночи он развелся, и она стала для него запретна, а к утру он взял ее назад, и она стала ему дозволена». «Расскажи мне про могилу, которая двигалась с тем, кто был в ней», — сказал философ. И девушка ответила: «Это кит Юнуса, сына Маттая, когда он проглотил его». «Расскажи мне о единой местности, над которой взошло солнце один раз и не взойдет над нею закатом до для воскресения», — сказал философ. И девушка молвила: «Это море, когда Муса ударил его своим жезлом; оно разделилось на двенадцать частей, по числу колея, и взошло над ним солнце, и не вернется оно к нему до дня воскресенья...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила позволденные речи. Четыреста пятьдесят восьмая ночь Когда же настала четыреста пятьдесят восьмая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что философ сказал после этого девушке: «Расскажи мне про первый подол, который волочился по лицу земли». И Таваддуд молвила: «Это подол Агари, который она волочила от стыда перед Сарой, и стало это обычаем среди арабов». «Расскажи мне о вещи, которая дышала, не имея в себе духа», — сказал философ. И девушка — молвила: «Вот слова Аллаха (велик он!): «И утром, когда оно дышит». «Расскажи мне, — сказал философ, — о летящих голубях, которые приблизились к высокому дереву, и часть их села на дерево, а часть — диод дерево. И оказали голуби, бывшие на дереве, тем, которые были под деревом: «Если поднимется один из вас, вас будет одна треть того, сколько нас всех, а если спустится один из нас, нас будет числом столько, сколько вас». И девушка отвечала: «Голубей было всего двенадцать: на дерево из них село семь, а под дерево — пять, и если один поднимется, тех, которые наверху, будет дважды столько, сколько тех, что внизу; а если бы один спустился, нижних было бы ровно столько, сколько верхних, а Аллах знает лучше». И философ снял с себя одежды и вышел, убегая. Что же касается истории Таваддуд с ан-Наззамом, то девушка обратилась к присутствующим ученым и опросила: «Кто из вас может говорить обо всякой науке и отрасли знания?» И поднялся к ней аз-Наззам и сказал ей: «Не считай меня таким, как другие!» Но девушка воскликнула: «Самое верное, по-моему, то, что ты побежден, так, как ты многое себе приписываешь! Аллах поможет мне против тебя, чтобы я сняла с тебя одежды, и если бы ты послал принести что-нибудь, во что бы тебе одеться, это, право, было бы для тебя лучше». — «Клянусь Аллахом! — воскликнул ан-Наэзам, — я тебя одолею, и сделаю тебя притчей, которую люди будут передавать из поколения в поколение!» «Искупи твою клятву!» — сказала девушка. И ан-Наззам молвил: «Расскажи мне о пяти вещах, которые Аллах великий создал прежде создания тварей». — «Это вода, земля, свет, мрак и плоды», — отвечала девушка. «Расскажи мне о чем-нибудь, что создал Аллах рукой всемогущества». — «Это престол Аллаха, древо Туба470, Адам и сад вечного пребывания, — ответила девушка. — Их создал Аллах рукою своего всемогущества, а остальным творениям сказал Аллах: «Будьте!» — и они возникли». «Расскажи мне, кто твой отец в исламе?» — «Мухаммед (да благословит его Аллах и да приветствует!)». — «А кто отец Мухаммеда?» — «Ибрахим, Друг Аллаха». — «Что такое вера ислама?» — опросил ан-Наззам. И Таваддуд ответила: «Свидетельство, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед — посланник Аллаха». «Расскажи мне, что твое начало и что твой конец». — «Мое начало — капля нечистой влаги, а мой конем — грязная падаль, и начало мое — из земля, а конец мой — земля, — ответила девушка. — Сказал поэт: Из праха создав, стал я человеком; Вопрос и ответ-все выскажу я ясно. Вернулся я во прах и был во прахе, Из праха потому что был я создан». «Расскажи мне о вещи, начало которой — дерево, а конец — дух», — сказал ан-Наззам. И девушка ответила: «Это посох Мусы, когда он бросил его в долине, и вдруг стал он змеею, бегущего по изволению великого Аллаха». «Расскажи мне о словах Аллаха (велик он!): «И для меня есть в нем другие вещи», — молвил ан-Наззам. И девушка сказала: «Муса сажал посох в землю, и он расцветал и приносил плоды, и давал ему тень от зноя и холода, и нес его, когда он уставал, и охранял ему овец от зверей, когда спал он». «Расскажи мне о женщине от мужчины и о мужчине от женщины», — молвил ан-Наззам. И Таваддуд ответила: «Это Ева от Адама и Иса от Мартам». «Расскажи мне о четырех огнях: об огне, который ест и пьет; об огне, который ест, но не пьет; об огне, который пьет, но не ест, и об огне, который не ест и не пьет». — «Огонь, который ест, но не пьет, — отвечала девушка, — это огонь земного мира; огонь, который ест и пьет, это огонь геенны; огонь, который пьет, но не ест, это огонь солнца, а огонь, который не ест и не пьет это огонь луны». «Расскажи мне об открытом и запертом», — молвил ан-Наззам. И девушка ответила: «О Наззам, открытое — это то, что уготовленно суиной, а затертое — то, что предписано постановлениями». «Расскажи мне, — оказал ан-Наззам, — что означают слова поэта: Живет он в могиле: его пища — в главе его; Коль вкусит он этой пищи, заговорит сейчас, Встает или ходит он, то молча, то говоря, И вновь возвращается в могилу, откуда встал, Не жив он, чтоб заслужить почтение от людей. Не мертв он, чтоб заслужить слова сожаления». «Это калам», — молвила девушка. «Расскажи мне, — сказал ан-Наззам, — что значат слова поэта, который молвил: Карманы ее круглы, и кровь ее розова, Два уха ее алеют, рот широко открыт, В ней идол, что, как петух, утробу ее клюет Цена ей — полдирхема, оценим когда ее». «Это чернильница, — сказала девушка. И ан-Наззам молвил: «Расскажи мне о смысле слов поэта, который сказал: Сказки людям знания, рассудка и вежества, Факихам окажи, великим в знаньях и степенях: «Поведайте мне вы все: что птицею создано В землях чужеземных стран и в странах арабов всех? У вещи той мяса нет, и кровь не струится в ней, На ней не (найдешь пера, и нету на ней пушка. Вареной едят ее, холодной ее едят, Едят ее жареной, положат когда в огонь. Два цвета мы видим в ней: один — как серебряный, Другой же — прекрасный цвет, не сходно с ним золото. Не кажется, что жива, не кажется, что мертва. Скажите же мне, что это? Вот диво дивное!» «Ты умножил вопросы о яйце, которому цена фельс», — сказала девушка. И ан-Наззам молвил: «Скажи мне, сколько слов обратил Аллах к Мусе?» — «Передают о пророке (да благословит его Аллах и да приветствует!), — отвечала девушка, — что он сказал: «Обратил Аллах к Мусе тысячу и пятьсот пятнадцать слов». «Расскажи мне о четырнадцати, которые говорили с господом миров», — сказал ан-Наззам. И девушка молвила: «Это семь небес и семь земель, когда сказали они: «Мы пришли послушные...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста пятьдесят девятая ночь Когда же настала четыреста пятьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка сказала ан-Наззаму ответ, тот молвил: «Расскажи мне про Адама и первоначальное его создание». — «Аллах создал Адама из глины, а глину — из пены, а пену — из моря, а море — из мрака, а мрак — из света, а свет — из рыбы, а рыбу — из скалы, а скалу — из яхонта, а яхонт — из воды, а вода создана всемогуществом, как сказал Аллах великий: «Ибо, поистине, веление его, если захочет он чего-нибудь, — в том, чтобы этому сказать: «Будь!» — и оно бывает». «Расскажи мне о значении слов поэта, когда он сказал: Вот-то, что ест, не имея рта и брюха. Деревья и живое — ему пища. Покормишь его — оно оживет, взбодрится. А дашь ему воды — так умирает». «Это огонь», — сказала девушка. И ан-Наззам молвил: Расскажи мне о значении слов поэта, когда он сказал: Вот двое возлюбленных, услады лишенные, Проводят они все ночи в тесном объятии. Они берегут людей от всякой опасности. А солнце когда взойдет, сейчас расстаются». «Это две половинки дверей», — сказала девушка. И анНаззам молвил: «Расскажи мне о воротах геенны». — «Их семь, — отвечала девушка, — и о них сказано в двух стихах стихотворения: Джахаинам, затем Лаза, потом аль-Хатым — вот так! Затем присчитай Сайр, и Сакар потом скажи. За этим Джахим идет, и вслед за ним — Хавия, И вот тебе их число, коль кратко о нем сказать». «Расскажи мне о словах поэта, когда он оказал: И локоны за ней в длину влекутся, Когда она приходит иль уходит; А глаз ее яств сна вкусить не может И слез не льет, струящихся обильно. Одежд она в теченье дней не знает, Сама людей в одежды облачая». «Это игла», — сказала девушка. А ан-Наззам молвил: «Расскажи мне про ас-Сырат471: что это такое, какова его длина и какова его ширина?» — «Что до его длины, — ответила девушка, — то ода составляет три тысячи лет: тысячу — спускаются, тысячу — поднимаются и тысячу идут прямо. Он острее меча и тоньше волоса...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до четырехсот шестидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до четырехсот шестидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка описала ан-Наззаму ас-Сырат, он молвил: «Расскажи мне, сколько у нашего пророка Мухаммеда (да благословит его Аллах приветствует!) ходатайств?» «Три ходатайства», — ответила девушка. «Был ли АбуБекр первым, кто принял ислам?» — «Да». — «Али принял ислам раньше Абу-Бекра?» — спросил тогда ан-Наззам». — «Али, — ответила девушка, — пришел к пророку (да благословят его Аллах и да приветствует!), будучи сыном семя лет, и даровал ему Аллах знание верного пути, несмотря на его малые годы, и Али никогда не падал ниц перед идолом». «Скажи мне, Али достойнее или аль-Аббас?» — спросил ан-Наззам. И тут девушка поняла, что это для нее ловушка, так как, если ода окажет: «Али достойнее, чем аль-Аббас472», — ей нет никакого оправдания перед повелителем правоверных. И она опустили на некоторое время голову, то краснея, то бледнея, и потом сказала: «Ты спрашиваешь меня о двух достойных людях, у каждого из которых есть преимущество. Вернемся же к тому, чем мы были заняты». И когда услышал ее халиф Харун ар-Рашид, он выпрямился и встал на ногах и воскликнул: «Ты хорошо сказала, клянусь господином Кабы, о Таваддуд!» И тогда Ибрахим-ан-Наззам сказал ей: «Расскажи мне о значении слов поэта, который сказал: И стан его строен так, и вкус его сладок всем, Колье он напомнит вам, во только без зубьев. Все люди полезное себе из него берут. Едят его по заходе дня в Рамадане», «Сахарный тростник», — сказала девушка. И ан-Наззам молвил: «Расскажи мне о многих вопросах». — «О каких?» — спросила девушка. И он сказал: «Что слаще меда? Что острее меча? Что быстрее яда? Что такое услада на час? Что такое радость на три дня? Какой день самый приятный? Что такое радость на неделю? Что талое истина, которой не будет отрицать и придерживающийся ложного? Что такое тюрьма, как могила? Что такое радость сердца? Что такое козни души? Что такое смерть жизни? Что такое болезнь, которой не излечишь? Что такое позор, который не рассеется? Что такое животное, которое не ютится в жилище и обитает в развалинах и ненавидит сынов Адама, и созданы а нем черты семи великанов?» «Слушай ответ на то, что ты сказал, и потом снимай с себя одежду, — я тебе это изъясню», — сказала девушка, и повелитель правоверных молвил: «Изъясни это и он снимет с себя одежду». — «Слаще меда, — сказала девушка, — любовь к детям, которые почитают своих родителей. То, что острее меча, это язык. Быстрее яда — глаз дурно глядящего. Сладость на час — это сношение. Радость на три дня — эта нура473 для женщин. Самый приятный день — это день прибыли от торговли. Радость на неделю — это икхвобрачвая. Истина, которой не станет отрицать и придерживающийся ложного, — это смерть. Тюрьма, как могила, — это дурное дитя. Радость сердца — это жена, покорная мужу, а некоторые говорят — мясо, когда спускается оно к сердцу и сердце этому радуется. Козни души — это непослушный раб. Смерть жизни — это бедность. Болезнь, которой не излечишь, — это дурной нрав. Позор, который не рассеется, — это злая дочь. Что же касается животного, которое не ютится в жилище и обитает в развалинах и ненавидит сынов Адама и в сознании его есть черты семи великанов, то это — саранча: голова у нее — как у лошади, шея у нее — как у быка, крылья — как у орла, ноги — как у верблюда, хвост — как у змеи, брюшко — как у скорпиона и рога — как у газели». И изумился халиф Харун ар-Рашид остроумию девушки и ее понятливости и сказал ан-Наззаму: «Снимай с себя одежду!» И ан-Наззам поднялся и воскликнул: «Призови в свидетели всех, кто присутствует в этом собрании, что девушка более сведуща, чем я и чем всякий ученый!» И он снял с себя одежды и сказал Таваддуд: «Возьми их, да не благословит тебя в них Аллах!» И повелитель правоверных велел принести одежду, чтобы ему одеться. А затем повелитель правоверных сказал: «О Таваддуд, за тобой осталась еще одна вещь из того, что ты обещала, и это шахматы». И он велел привести учителей игры в шахматы, в карты и в нард, и они явились. И шахматист сел с Таваддуд я между ними расставили ряды, и он двинул, и она двинула, и игрок не делал ни одного хода, который бы она вскоре не испортила...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста шестьдесят первая ночь Когда пае настала четыреста шестьдесят первая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка стала играть с учителем в шахматы в присутствии повелителя правоверных Харуна арРашида, она портила всякий ход, который делал ее противник, так что одолела его, и он увидел, что шах умер. «Я хотел тебе поддаться, чтобы ты сочла себя знающей, — оказал он тогда, — но расставляй, и я тебе покажу!» И когда девушка расставила вторично, учитель сказал про себя: «Открой глаза, а не то она тебя одолеет!» И он стал выдвигать фигуры только с расчетом и играл до тех пор, пока Таваддуд не оказала ему: «Шах мат!» И когда игрок увидел это, он опешил от ее остроты и понятливости. И девушка засмеялась и сказала ему: «О учитель, я побьюсь с тобой об заклад в этот третий раз, что сниму для тебя ферзя и правую башню и левого коня, и если ты меня одолеешь, возьми мою одежду, а если я тебя одолею, я возьму твою одежду». — «Я согласен на это условие», — оказал учитель. И они расставили ряды, и Таваддуд сняла ферзя, башню и коня и оказала: «Ходя, учитель!» И учитель пошел и сказал: «Почему мне не победить ее после этой дачи вперед!» И он задумал план, и вдруг девушка сделала немного ходов и провела себе ферзя и приблизилась к нему и пододвинула потоки и фигуры. Она отвлекла учителя и поддала ему фигуру, и он взял ее, и тогда девушка оказала: «Мера полная и ноша разложена ровно! Ешь, пока не прибавишь сверх сытости! Не убьет тебя, о сын Адама ничто, кроме жадности! Не знаешь ты разве, что я поддалась тебе, чтобы тебя обмануть! Смотри — вот шах умер. Снимай одежду!» — оказала она потом. И учитель попросил: «Оставь мне шальвары, награда тебе у Аллаха!» И он поклялся Аллахом, что не станет состязаться ни с кем, пока Таваддуд будет в царстве багдадском, а затем он снял с себя одежду и отдал ее Таваддуд и ушел. И привели игрока в нард, и девушка сказала ему: «Если я тебя сегодня одолею, что ты мне дашь?» — «Я дам тебе десять одежд из кустактынийской парчи, обшитой золотом, и десять бархатных одежд и тысячу динаров, а если я тебя одолею, то я хочу от тебя только, чтобы ты написала мне записку о том, что я тебя одолел», — оказал игрок. «Перед тобою то, на что ты рассчитываешь», — оказала девушка. И игрок стал играть, и вдруг оказывается: он проиграл! И тогда он поднялся, лопоча по-франкски и говоря: «Клянусь милостью повелителя правоверных, подобной ей не найти во всех странах!» После этого повелитель правоверных позвал владельцев музыкальных инструментов, и они явились, и повелитель правоверных спросил девушку: «Знаешь ли ты какие-нибудь музыкальные инструменты?» — «Да», — отвечала девушка, и халиф приказал принести лютню, поцарапанную, потертую и оголенную, владелец которой был истомлен разлукой, и об этой лютне сказал один из описывавших ее: Аллах, напои тот край, что древо певца взрастил. И ветви его растут, и корень его хорош. Поют над ним стаи птиц, пока оно зелено, Красотка над ним поет, когда оно высохнет. И принесли лютню в чехле из красного атласа с желтой шелковой кисточкой, и девушка развязала чехол и вынула лютню, и вдруг видит на ней вырезано: Вот свежая ветвь, что стала лютней для девушки, Поющей среди своих ровесниц в собраниях. Поет она, и звучит напев, и нам кажется, Что звуки ей те внушали напев соловьев в кустах. И ода положила лютню на колени и опустила над нею грудь и склонилась, как склоняется мать, кормящая ребенка, и ударила по струнам на двенадцать ладов, так что собрание взволновалось от восторга, и произнесла: «Сократите разлуку вы и суровость, Ведь душа не забыла вас, клянусь вами! Пожалейте печального, что льет слезы, Знает страсть и безумен он от любви к вам», И повелитель правоверных пришел в восторг и воскликнул: «Да благословит тебя Аллах и да помилует того, кто тебя научил!» И девушка поднялась и поцеловала землю меж его рук. А затем повелитель правоверных велел привести деньги я выложил владельцу девушки сто тысяч динаров и оказал: «О Таваддуд, пожелай от меня чего-нибудь!» — «Я желаю от тебя, — молвила девушка, — чтобы ты возвратил меня моему господину, который продал меня». — «Хорошо», — сказал халиф и возвратил девушку ее хозяину, дав ей для нее самой пять тысяч динаров, и он сделал ее господина своим сотрапезником на вечные времена...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста шестьдесят вторая ночь Когда же настала четыреста шестьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф дал девушке пять тысяч динаров и возвратил ее к ее господину, сделав его своим сотрапезником на вечные времена. И он отпускал ему на каждый месяц тысячу динаров, и тот жил с девушкой Таваддуд в приятнейшей жизни. Дивись же, о царь, красноречию этой девушки, обилию ее знаний и понятливости и преимуществу ее во всех науках и посмотри на великодушие повелителя правоверных Харуна ар-Рашида: он дал ее господину такие деньги и сказал ей: «Пожелай от меня!» — и когда она пожелала, чтобы он возвратил ее к ее господину, он ее возвратил и дал ей пять тысяч динаров для нее самой и сделал ее господина своим сотрапезником. Где найдется такое великодушие после халифов Аббасидов, — да будет милость Аллаха великого над ними всеми! РАССКАЗ О ЦАРЕ И АНГЕЛЕ Рассказывают также, о счастливый царь, что один царь из царей, бывших прежде, захотел в некий день выехать верхом во главе всех людей своего царства и вельмож своего правления и показать народу чудеса своего празднества. И велел он своим приближенным, эмирам и вельможам правления, сделать приготовления к выезду и велел хранителю одежд принести из роскошнейших одежд то, что годится для царя в день его празднества, а также велел он привести своих коней, знаменитых, чистокровных, известных. И сделали так, а затем царь отобрал те одежды, которые ему понравились, и тех коней, которых он одобрил, и надел одежды, и сел на кровного коня, и отправился во главе шествия, в воротнике, украшенном драгоценными каменьями и всякими яхонтами и жемчугами. И стал он пускать коня вскачь посреди своих воинов и похвалялся в своем высокомерии и надменности, и пришел к нему Иблис и положил руку на ноздрю его и вдунул ему в нос дуновение гордости и самодовольства; и возгордился царь и оказал в душе своей: «Кто в мире подобен мне?» И стал он высокомерен от довольства собою и гордости и проявлял презрение и гордился, превозносясь, и ни на кого не смотрел от высокомерия, гордости, самодовольства и кичливости. И остановился перед ним человек в потертой одежде и приветствовал его, но царь не возвратил ему приветствия, и схватил тогда этот человек поводья его коня, и царь оказал ему: «Убери руку! Разве не знаешь ты, чьи поводья схватил?» — «У меня есть к тебе слово», — сказал человек, и царь молвил: «Подожди, пока я сойду, и скажи, что тебе нужно». «Это тайна, — сказал человек, — и я скажу о ней только тебе на ухо». И царь склонил свой слух к этому человеку, и тот сказал ему: «Я ангел смерти и хочу взять твою душу». — «Дай мне отсрочку настолько, чтобы мне вернуться домой и попрощаться с родными, детьми, соседями и женою», — оказал царь, но ангел смерти молвил: «Нет, ты не вернешься и никогда не увидишь их: прошел срок твоей жизни». И он взял душу царя, когда тот был на спине своего коня, и царь упал мертвый. А ангел смерти ушел оттуда и пришел к одному праведному человеку, которым был доволен Аллах великий. И он приветствовал его, а человек возвратил ему приветствие, и ангел смерти сказал: «О праведный человек, у меня есть к тебе слово, и это тайна». — «Скажи, что тебе нужно, мне на ухо», — молвил праведник, и ангел сказал: «Я ангел смерти!» — «Добро пожаловать! — воскликнул праведник. — Слава Аллаху за то, что ты пришел! Я много раз ожидал, что ты ко мне прибудешь, и продлилось отсутствие твое над тоскующим по твоем приходе». «Если у тебя есть дело, исполни его», — оказал ангел смерти, но праведник молвил: «Нет у меня дела более важного, чем встреча с господом моим (велик он и славен!) «. — «Как, тебе любо, чтобы я взял твою душу? Мне поведено ее взять так, как ты захочешь и изберешь», — сказал ангел смерти. И праведник молвил: «Дай мне отсрочку, пока я совершу омовение и помолюсь, и когда я паду ниц, возьми мою душу, пока я буду лежать распростершись». И сказал ангел смерти: «Господь мой (велик он и славен!) приказал мне взять твою душу только так, как ты изберешь и захочешь, и я сделаю так, как ты оказал». И человек поднялся и совершил омовение и молитву, и взял ангел смерти душу его, когда он лежал распростершись, и перенес его Аллах великий в место милости, благословения и прощения. РАССКАЗ О ГОРДЕЛИВОМ ЦАРЕ Рассказывают также, что один царь из царей собрал большие деньги, числа которых не счесть, и приобрел многие вещи всякого рода, которые создал Аллах великий в здешнем мире, и все это для того, чтобы понежить свою душу. И когда захотел ей освободиться для наслаждения тем, что он накопил из полезных благ, построил он для себя высокий дворец, возвышавшийся и уходивший ввысь, который годился для царей и был для них подходящим, а затем устроил он во дворце двое крепких ворот и назначил во дворце слуг, войска и привратников, как хотел он. И приказал царь повару в какой-то день приготовить ему какое-нибудь из наилучших кушаний и собрал своих родных, челядинцев, приближенных и слуг, чтобы те у него поели и получили дары. И сел он на престол своего царства и владычества и оперся на подушку и, обратившись к своей душе, сказал ей: «О душа, я собрал для тебя все блага мира; предайся же теперь наслаждению и вкуси от этих благ, поздравляемая с долгой жизнью и обильной долей счастья...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста шестьдесят третья ночь Когда же настала четыреста шестьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь заговорил со своей душой и сказал ей: «Вкуси от этих благ, поэдравляемая с долгой жизнью я обильной долей счастья». И не окончил он еще того, о чем говорил со своей душой, как подошел ко дворцу извне человек, одетый в поношеные одежды, и на шее у него висел мешок, как у нищего, который пришел, чтобы получить пищу. И подошел этот человек и постучал кольцом на дворцовых воротах стуком великим и ужасающим, который едва не потряс дворца и не сдвинул престола с места, и слупи испугались и подскочили к воротам и закричали на стучащего: «Горе тебе! Что значит этот поступок и неблагопристойность? Подожди, пока царь поест, и мы дадим тебе из того, что останется!» И пришедший оказал слугам: «Скажите вашему господину: пусть он выйдет ко мне и поговорит со мною, у меня до него надобность и важное дело и настоятельная просьба». — «Отойди, о бедняк, — сказали слуги, — кто ты, чтобы приказывать нашему господину выйти к тебе?» — «Осведомьте его об этом», — сказал пришедший. И слуги пошли к царю и осведомили его, а царь воскликнул: «И вы не прогнали его, не обнажили против него мечей и де выбранили его?» Но тут пришедший постучал в ворота еще страшнее, чем в первый раз, и слуги поднялись с палками и оружием и бросились к нему, чтобы сразиться с ним. И пришедший крикнул на них криком и сказал: «Оставайтесь на местах ваших! Я ангел смерти!» И устрашились сердца их, и исчез их разум, и улетел рассудок их, и задрожали у них поджилки, и перестали двигаться члены их. И царь сказал им: «Скажите ему: пусть возьмет кого-нибудь вместо меня и взамен мне», — но ангел смерти молвил: «Я не возьму заместителя и никого взамен. Я пришел только ради тебя, чтобы тебя разлучить с теми благами, которые ты собрал, и деньгами, которые ты приобрел и накопил». И тут царь стал глубоко вздыхать и заплакал и воскликнул: «Прокляни, Аллах, деньги, которые соблазнили меня и мне повредили, препятствуя мне поклоняться моему господину! Я думал, что мне от них будет польза, а оказались они теперь для меня горестью и бедой. Вот я выхожу с пустыми руками, и останутся они моим вратам». И Аллах дал деньгам способность речи, и сказали они: «По какой причине клянешь ты нас? Кляни самого себя. Аллах великий создал нас и тебя из праха и вложил нас тебе в руки, чтобы ты запасся через нас для будущей жизни, раздавая нас как милостыню нуждающимся, беднякам и нищим и строя на нас монастыри, мечети, мосты и водопроводы, и были бы мы тебе помощью в последней обители. А ты собрал нас и накопил и ради страстей своих вас истратил, в не воздал ты нам должной хвалы, но отрекся от нас. И теперь оставил ты нас твоим врагам и пребываешь в печали и раскаянии. В чем же наш грех, что ты нас поносишь?» И потом ангел смерти взял душу царя, когда он был на престоле, раньше чем съел он кушанье, и пал царь мертвым, свалившись с престола. Сказал Аллах великий: «А когда радовались они тому, что им было даровано, взяли мы их внезапно, и вот они в отчаянии». РАССКАЗ О ЦАРЕ-ПРИТЕСНИТЕЛЕ Рассказывают также, что один царь притеснитель из царей сынов Исраиля сидел в некий день на престоле своего царства. И увидел он человека, который вошел к нему через ворота дома и имел вид неодобряемый и облик ужасающий. И стало противно царю, что ворвался к нему этот человек, и испугался он облика его и вскочил навстречу пришедшему и воскликнул: «Кто ты, о человек, и кто позволил тебе ко мне войти и приказал тебе прийти в мой дом?» — «Приказал мне хозяин дома, — ответил человек. — Не преградит мне дорогу преграждающий, не нужно мне для входа к царям позволения; не испугает меня власть султана и обилие телохранителей. Меня не сокрушит притеснитель, и никому не убежать от моей хватки. Я — разрушитель наслаждений и разлучитесь собраний». И когда услышал царь эти слова, пал он на лик свой, и заползал страх по его телу, и он упал, покрытый беспамятством, а очнувшись, спросил: «Ты ангел смерти?» — «Да», — ответил пришедший. И царь воскликнул: «Заклинаю тебя Аллахом, не дашь ли ты мне отсрочки на один день, чтобы попросил я прощения за грехи мои и искал бы извинения у моего господа и возвратил бы те деньги, что в казне моей, их владельцам, не обременяя себя тяготой отчета за них и бедствием кары за них?» И сказал ангел смерти: «Не бывать, не бывать! Нет для тебя пути к этому!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста шестьдесят четвертая ночь Когда же настала четыреста шестьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что ангел смерти сказал царю: «Не бывать! Нет для тебя пути к этому! И как дам я тебе отсрочку, когда дни твоей жизни сосчитаны и дыхания твои исчислены и время твое установи записано?» — «Отсрочь мне на час», — сказал царь. И ангел ответил: «Этот час входит в счет, и он прошел, когда ты был беспечен, и окончился, а ты был рассеян. Ты получил свои дыхания полностью, и осталось тебе лишь дыхание единое». — «Кто будет подле меня, когда понесут меня в могилу?» — спросил царь. И ангел ответил: «Не будет подле тебя никого, кроме деяний твоих». — «Нет у меня деяний», — сказал царь. И ангел молвил: «Нет сомнения, что будет пребывание твое в огне и исход твой — ко гневу всевластного». И затем взял он его дух, и повергся царь, падая с престола своего, и упал на землю. И раздалась вопли среди жителей царства его, и возвысили они голоса и подняли крики и плач; а если бы знали они, что идет царь ко гневу своего господа, был бы их плач по нем больше, и вопли их сильнее и обильнее. РАССКАЗ О ЗУ-ЛЬ-КАРНЕЙНЕ Рассказывают также, что Искандар Зу-ль-Карнейн474 проходил на своем пути мимо племени людей бедных, которые не владели ничем из вещей сего мира. Они рыли могилы для мертвецов у ворот их домов и во всякий час посещали эти могилы, сметали с них пыль и очищали их и ходили на могилы и поклонялись там великому Аллаху. И у них не было иной пищи, кроме травы и земных растений. И послал к ним Искандар Зу-ль-Карнейн человека, призывая к себе царя этих людей, но тот не внял ему и сказал: «Нет мне до него надобности». И Зу-ль-Карнейн отправился к нему и спросил его: «Каково ваше состояние и на чем вы держитесь? Я не вижу у вас ничего из золота или серебра и не нахожу у вас никаких благ этого мира». — «Благами мира не насытится никто», — ответил царь. И Искандар спросил его: «Почему вы роете могилы у ваших ворот?» — «Чтобы они были у нас перед глазами, — ответил царь, — и мы могли бы смотреть на них и обновлять воспоминание о смерти, не забывая о жизни будущей, и ушла бы любовь к земной жизни из сердец наших, и не отвлекла бы нас от поклонения господу нашему (велик он!)». — «Почему вы едите траву?» — спросил Искандар. И царь ответил: «Потому что мы не хотим делать наши утробы могилами для животных и потому что сладость кушанья не переходит дальше горда». И затем он протянул руку и, вынув череп потомка Адама, положил его перед Искандаром и молвил: «О Зуль-Карнейн, знаешь ли ты, кому принадлежало вот это?» — «Нет», — отвечал Зу-ль-Карнейн. И царь сказал: «Этот череп принадлежал царю из царей сего мира, который обижал и притеснял своих подданных и людей слабых, и все свое время он отдавал накоплению суетных благ сего мира. И взял Аллах его душу и сделал огонь местопребыванием ее, и вот голова этого царя». И потом он протянул руку и положил перед Зу-ль-Карнейном другой череп и спросил: «Знаешь ли ты, кто это?» — «Нет», — отвечал Зу-ль-Карнейн. И царь молвил: «Это был царь из царей земли, и был он справедлив к подданным и заботился о жителях своей страны и царства. И взял Аллах его душу и поселил ее в своем саду и возвысил ее ступень». И затем царь положил руку на голову Зу-ль-Карнейна и молвил: «Посмотреть бы, которой из этих голов ты будешь!» И заплакал Зу-ль-Карнейн сильным плачем и прижал царя к груди и воскликнул: «Бели ты желаешь дружбы со мною, я поручу тебе должность везиря и разделю с тобою мое царство!» — «Не бывать, не бывать! — воскликнул человек. — Нет у меня до этого охоты!» — «А почему?» — спросил его Искандар. И царь молвил: «Потому что вое твари тебе врали из-за денег и власти, которая дана тебе, и все они мне истинные друзья из-за моей неприхотливости и бедности, так как у меня нет ни власти, ни охоты до благ этой жизни и я не ищу их и не желаю. И нет у меня ничего, кроме удовлетворенности малым, и достаточно этого». И Искандар прижал царя к груди и поцеловал его между глаз и ушел. РАССКАЗ О ЦАРЕ АНУШИРВАНЕ Рассказывают также, что царь Ануширван475 показал вид, что болен, и послал надежных людей, чтобы обойти края его царства и страны и отыскать старый кирпич в разрушенном селении, чтобы мог он им полечиться. И сказал он приближенным, что это прописали ему врачи. И посланные обошли все страны его царства и всю его землю и вернулись к нему и сказали: «Мы не нашли ни разрушенного места, ни старого кирпича». И Ануширван обрадовался этому и возблагодарил Аллаха и сказал: «Я хотел испытать мою страну и проверить мое царство и узнать, не осталось ли там разрушенного места, и благоустроить его. А теперь, раз не осталось в нем места, которое не было бы благоустроено, дела царства завершены, и обстоятельства в порядке, и благоустройство достигло степени совершенной...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста шестьдесят пятая ночь Когда же настала четыреста шестьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда к царю вернулись вельможи и сказали: «Мы не нашли во всем царстве разрушенного места», — он возблагодарил Аллаха и сказал: «Теперь завершены дела в царстве, и все в порядке, и достигло благоустройство степени совершенной». Знай же, о царь, что эти древние цари помышляли и старались о благоустройстве своей страны лишь потому, что они знали, что чем царство благоустроенней, тем обильнее достаток подданных, а также потому, что знали они о том, что сказали ученые и провозгласили мудрецы; а это верно, и нет в этом сомнения, ибо сказали они: «Вера держится царем, царь держится войском, войско держится деньгами, а деньги держатся благоустройством страны, а благоустройство страны держится справедливостью к рабам Аллаха». Древние цари не поддерживали никого при несправедливости и не допускали своих приближенных до преступлений, зная, что подданные не станут долго терпеть притеснения и что страны и местности разрушаются, когда имеют над ними власть обидчики, и жители их расходятся и убегают в другие страны. И возникают в царстве недохватки, и малым становится в стране приход, и очищается казна от денег, и становится печальной жизнь подданных. Ибо несправедливых непрестанно проклинают, так что не наслаждаются они властью в своем царстве, и спешат к ним губительные превратности. РАССКАЗ О ПРАВЕДНОЙ ЖЕНЩИНЕ Рассказывают также, что среди сынов Исраиля был судья из их судей, и была у него жена, редкостно красивая, обладавшая великой строгостью к себе, терпением и выносливостью. И пожелал этот судья выехать и посетить Иерусалим, и оставил он своего брата заместителем в должности судьи и поручил ему свою жену. А брат его услышал об ее красоте и прелести и влюбился в нее. И когда судья уехал, брат его отправился к его жене и стал ее соблазнять, но она отказывалась и искала защиты в богобоязненности. И умножил брат судьи свои домогательства, но она вое отказывалась. И когда у него исчезла надежда, он испугался, что она расскажет мужу о его поступках, когда тот возвратится, и призвал лживых свидетелей, чтобы они засвидетельствовали ее прелюбодеяние. А затем он довел это дело до царя того времени, и царь велел побить женщину камнями. И вырыли яму, и женщину посадили туда и бросали в нее камнями, пока камни не покрыли ее; и царь сказал: «Пусть эта яма будет ее могилой». Когда же опустилась ночь, женщина стала стонать от того, что ее постигло, а мимо нее проходил человек, направлявшийся в одно селение; и, услышав ее стоны, он подошел к ней и вытащил ее из ямы. Он снес женщину к своей жене и велел ей ее лечить. И жена его лечила женщину, пока она не исцелилась. А у жены этого человека был ребенок, и она отдала его этой женщине, и та стала за ним ходить, и ребенок спал с нею в другой комнате. И увидел ее однажды один из ловкачей и пожелал ее, и стал посылать к ней, соблазняя ее, но она отказывалась. И тогда он задумал ее убить, и, придя к ней ночью, вошел в ее комнату, когда она спала, а затем он ринулся на нее с ножом, но ему попался под руку ребенок, и он зарезал его. И когда ловкач понял, что он зарезал ребенка, его охватил страх, и он вышел из комнаты, и Аллах защитил от него женщину. А наутро она нашла ребенка подле себя зарезанным, и пришла его мать и сказала: «Это ты его зарезала». А потом она побила ее болезненным боем и хотела ее зарезать, но пришел ее муж и спас эту женщину и оказал: «Клянусь Аллахом, ты этого не сделаешь!» И женщина вышла, убегая, и не знала, куда направиться; а у нее были кое-какие деньги. И вот она проходила мимо какого-то селения и видит: собрались люди, и один человек распят на стволе дерева, но только он еще в оковах жизни. И женщина спросила: «О люди, что с ним?» И ей ответили: «Он совершил грех, и не искупит его ничто, кроме его жизни или выкупа в столько-то и столько-то денег». — «Возьмите деньги и отпустите его», — сказала женщина. И преступник раскаялся с ее помощью и дал обет служить ей ради великого Аллаха, пока не возьмет его смерть. И потом он построил для женщины келью и поселил ее в ней, а сам рубил дрова и приносил женщине пищу; она же усердно поклонялась Аллаху, и когда приходил к ней больной или одержимый и она за него молилась, он тотчас же выздоравливал...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста шестьдесят шестая ночь Когда же настала четыреста шестьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что к этой женщине стали направляться люди, а она обратилась к поклонению Аллаху в своей келье. И было так, по приговору Аллаха великого, что брату ее мужа, который побил ее камнями, оказалась ниспослана болезнь на лице его, и женщину, которая ее била, поразила проказа, а ловкача постигла болезнь, из-за которой он стал сиднем. А судья, ее муж, вернулся из паломничества и спросил своего брата про жену, и тот рассказал ему, что она умерла. И опечалился о ней судья и счел, что она у Аллаха. А потом люди прослышали об этой женщине и направлялись к ее келье со всех концов земли, длинной и широкой. И судья сказал своему брату: «О брат мой, не направишься ли ты к этой праведной женщине? Может быть, Аллах пошлет тебе при ее помощи исцеление». И его брат ответил: «О брат мой, снеся меня к ней». И услышал о ней муж той женщины, на которую пала проказа, и пошел к этой женщине; и услыхали родные ловкача-сидня о ее деле и тоже пошли с ним к ней, и все они собрались у дверей ее кельи. А она видела всех, кто приходил к ее келье, из такого места, где ее никто не видел. И пришедшие ждали ее слугу, пока он не пришел. И тогда они пожелали, чтобы он испросил им позволения войти к ней, и слуга сделал это. И женщина надела покрывало и закрылась и стала у дверей, смотря на своего мужа, его брата, вора и женщину; и она узнала их, по они ее не узнали. «Эй вы, — сказала она им, — вы не избавитесь от того, что с вами, пока не признаетесь в своих грехах. Когда раб признается в своих грехах, Аллах прощает его и дает ему то, из-за чего он к нему пришел». «О брат мой, — сказал судья своему брату, — покайся Аллаху и не упорствуй в твоем ослушании: это полезнее для твоего избавления, и язык обстоятельств говорит такие слова: Вот день, когда встретятся злодей и обиженный, И тайну сокрытую откроет тогда Аллах. Унизятся грешники в таком положении, Но тех, кто послушен был, Аллах вознесет туда, Владыка и господин покажет нам истину, Хотя бы и гневался ослушник, упорствуя О, горе тому, кто враг владыке, гневят его, Как будто не знает он Аллаха жестоких кар! О ищущий славы, слава — горе тебе! — лишь в том, Чтоб страх иметь к господу. Ищи же защиты в нем!» И тогда брат судьи сказал: «Теперь я скажу правду: я сделал с твоей женой то-то и то-то, и вот мой грех». А прокаженная сказала: «У меня была одна женщина, и я приписала ей то, чего не знала наверное, и побила ее нарочно. Вот мой грех». — «А я, — сказал сидень, — вошел к одной женщине, чтобы убить ее, после того как я ее соблазнял, а она отказывалась от прелюбодеяния, и я зарезал ребенка, который был подле нее. Вот мой грех». И тогда женщина сказала: «Боже мой, как ты показал им унижение из-за ослушания, так покажи им величие из-за повиновения. Поистине, ты властен во всякой вещи!» И излечил их Аллах, — велик он и славен! И судья стал смотреть на женщину и разглядывать ее, и она спросила, почему он смотрит, и судья сказал: «У меня была жена, и если бы она не умерла, я бы сказал, что это ты». И женщина дала ему узнать себя, и оба начали восхвалять Аллаха (велик он и славен!) за то, что он ниспослал им встречу, а затем все — и брат судьи, и вор, и женщияа — стали просить у нее извинения, и она простила всех. И они поклонялись Аллаху в этом месте, прислуживая женщине, пока не разлучила их смерть. РАССКАЗ О ЖЕНЩИНЕ И РЕБЕНКЕ Рассказывают также, что кто-то из сейидов476 говорил: «Я обходил вокруг Кабы в темную ночь и вдруг услышал голос стенающего и говорившего от печального сердца, который восклицал: «О великодушный, окажи твою извечную милость! Поистине, мое сердце соблюдает завет!» И мое сердце взлетело, услышав этот голос, таким взлетом, что я стал близок к смерти, и я пошел по направлению голоса, и вижу: он принадлежит женщине. «Мир с тобой, о раба Аллаха!» — сказал я ей. И она ответила: «И с тобой мир и милость Аллаха и благословения его!» А потом я оказал: «Спрошу тебя ради Аллаха великого: каков завет, который соблюдает твое сердце?» — «Если бы ты не поклялся всесильным, — ответила женщина, — я бы не осведомила тебя о тайне. Посмотри, что лежит передо мной». И я посмотрел и вижу: перед нею лежит спящий ребенок, который всхрапывает во сне. А женщина говорила: «Я вышла, беременная этим ребенком, чтобы совершить паломничество к этому храму, и села на корабль, и поднялись на нас ужасающие волны, и осмеялись над нами ветры, и разбился наш корабль. И я спаслась на одной из досок и родила этого ребенка, находясь на доске, и когда он лежал у меня на коленях, а воланы били меня...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста шестьдесят седьмая ночь Когда же настала четыреста шестьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина говорила: «Когда разбился корабль, я спаслась на одной из досок и родила этого ребенка, находясь на доске. И когда он был у меня на коленях, а волны били меня, вдруг подплыл ко мне один человек из матросов корабля и, оказавшись со мною, молвил: «Клянусь Аллахом, я тебя полюбил, когда ты была на корабле, и теперь я оказался с тобою рядом; дай же мне над собою власть, а иначе я кину тебя в это море». — «Горе тебе! — отвечала я. — Разве нет для тебя в том, что ты видел, напоминания и назидания!» Но матрос воскликнул: «Я видывал подобное этому несколько раз и спасался, и я на это не посмотрю!» — «Эй ты, — сказала я матросу, — мы в беде, от которой надеемся спастись покорностью, а не ослушанием!» Но матрос пристал ко мне, и я испугалась и захотела его обмануть и оказала: «Подожди, пока заснет это дитя». Но матрос взял ребенка с моих колен и бросил его в море. И когда я увидела, как он дерзок и что он сделал с ребенком, мое сердце взлетело, и увеличилось мое горе. И я подняла голову к небу и сказала: «О ты, кто встает между мужем и сердцем его, встань между мною и этим львом. Ты ведь властен во всякой вещи!» И, клянусь Аллахом, не окончила я еще говорить, как вышел из моря зверь и унес матроса с доски, и я осталась одна, и усилились мое горе и печаль, так как я жалела моего ребенка. И тогда я произнесла: «О прохлада глаз, любимый мой сынок! Он исчез, когда истерзан дух тоской. Вижу: тело мое тонет, но душа Точно жарится от горя и тоски. Нет в печали облегченья мне ни в чем, Кроме милостей твоих, опора всех! Ты, господь мой, видишь ясно, что со мной, Как страдаю от разлуки с сынам я, Так сведи же нас, будь милостив ко мне, На тебя надежда — мой крепчайший щит». И я провела в таком состоянии день и ночь, а когда настало утро, я увидела паруса корабля, блестевшие издали, а волны кидали меля, и ветры гнали меня, пока я не достигла этого корабля, паруса которого я увидела. И тогда люди, бывшие на корабле, взяли меня и положили на корабль, и я посмотрела и вдруг вижу: мой ребенок находится среди них. И я бросилась к нему и сказала: «О люди, это — мой ребенок! Откуда он попал к вам?» И они отвечали: «Мы ехали по морю, и вдруг корабль что-то задержало, и появился зверь, точно огромный город, и этот ребенок сидел у него на спине, посасывая свой большой палец, и мы взяли его». И, услышав это от них, я рассказала им свою историю и поведала о том, что со мной случилось; а потом я поблагодарила моего господа за то, что он мне даровал, и дала ему обет, что не удалюсь от его храма и не перестану ему служить, и о чем бы я его после этого ни попросила, он все мне давал». И я протянул руку к кошельку расходов и хотел дать женщине денег, — продолжал говорить один из сейидов, — ко она воскликнула: «О пустой человек! Я рассказала тебе о милости Аллаха и его великодушных деяниях. Разве я возьму подарок из рук другого?» И я не мог ее заставить что-нибудь принять от меня и оставил ее и ушел от нее, говоря такие стихи: «Как много у Аллаха благ сокрытых И слишком тонких, чтобы постиг их умный! Как часто легкое идет за трудным, И шлет Аллах душе печальной помощь, Как часто ты заботой занят утром, А вслед за ней приходит к ночи радость! Когда стеснятся для тебя все средства, Единый, вечный, вышний — ему верь ты. Проси пророка: всякий раб, ты знаешь, Получит, если просит он пророка». А женщина не переставала поклоняться своему господу и пребывала в его доме, пока не застигла ее смерть». РАССКАЗ О ПРАВЕДНОМ НЕВОЛЬНИКЕ Рассказывают также, что Малик ибн Динар477 (да помилует его Аллах!) говорил: «Однажды у нас в Басре долго не было дождя, и ми несколько раз выходили помолиться о нем, но не видели и признака ответа на наши молитвы. И мы с Ата-ас-Сулами, Сабитом-аль-Бунаии, Наджи-аль-Бакка, Мухаммедом ибн Вася, Айюбом-ас-Сахтияни, Хабибом-аль-Фарися, Хассаном ибн Абу-Синаном, Утбой-аль-Гулямом и Салихом-аль-Музаии вышли и отправились к молельне, и дети вышли из школ и стали молиться, но мы не увидели и признака ответа на нашу молитву. И настал полдень, и люди ушли, а мы с Сабитомаль-Бунани остались в молельне. И когда стемнела ночь, мы увидели чернокожего с красивым лицом, тонкими ногами и большим животом, который подошел, одетый в шерстяной плащ, и если бы оценить все, что было на нем одето, пена не дошла бы до двух дирхемов. Он привес воды и совершил омовение, а потом вошел в михраб и сотворил молитву в два легких раката, в которой вставания и поклон и падения ниц были одинаковы. И затем он поднял взор к небу и сказал: «О мой господин и владыка, до каких пор будешь ты отвергать просьбы твоих рабов о том, что не уменьшит твоей власти? Разве вышло то, что у тебя есть, и истощилась казня твоего царства? Заклинаю тебя любовью твоей ко мне: не напоишь ли ты нас твоим дождем сейчас же». И не закончил он еще своих слов, — продолжал рассказчик, — как небо покрылось тучами, и пошел дождь, ливший точно из отверстий бурдюков. И мы вышли из молельни, погружаясь в воду до колея...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста шестьдесят восьмая ночь Когда же настала четыреста шестьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Малик ибн Динар говорил: «И не закончил он еще своих слов, как небо покрылось облаками, и пошел дождь, ливший точно из отверстий бурдюков, и мы вышли из молельни, погружаясь в воду до колея, и удивлялись на чернокожего. И я подошел к нему, — говорил Малик, — и сказал ему: «Горе тебе, чернокожий! Не стыдно тебе того, что ты сказал?» И чернокожий обернулся ко мне и спросил: «Что я такого сказал?» И я молвил: «Ты сказал слова: «Ради твоей любви ко мне», а что дало тебе знать, что Аллах тебя любит?» И чернокожий, — продолжал Малик, — воскликнул: «Отойди от меня, о тот, кто отвлекся от самого себя! А где же я был, когда Аллах поддержал меня верой в единого бога и выделил меня, дал себя познать? Разве ты думаешь, что он поддержал меня этим не из-за своей любви ко мне? Его любовь ко мне такова же, как моя любовь к нему», — прибавил он. И я сказал ему: «Постой со мной немного, помилуй тебя Аллах!» Но чернокожий ответил: «Я невольник, и на мне лежит обязанность повиноваться моему меньшому владыке». И мы пошли издали за ним следом, — говорил Малик, — и он вошел в дом одного работорговца (а ночи уже миновала половина). И нам показалась длинной вторая половина се, и мы ушли. А когда настало утро, мы пришли к работорговцу и опросили его: «Есть ли у тебя молодой невольник, которого ты нам продашь, чтобы он нам прислуживал?» — «Да, — ответил работорговец, — у меня около ста слуг, и все они для продажи». И он стал показывать нам одного слугу за другим, — говорил Малик, — пока не показал семьдесят слуг, но я не увидал среди них моего друга, а потом работорговец сказал: «У меня нет никого, кроме этих». И когда мы хотели уходить, мы вошли в одну разрушенную комнату за домом работорговца и вдруг видим: стоит тот чернокожий. «Он, клянусь господом Кабы!» — воскликнул я. И потом я вернулся к работорговцу и сказал ему: «Продай мне этого слугу!» — «О Абу-Яхья, — ответил работорговец, — это слуга злосчастный и бесполезный. Ночью у него нет другого дела, как плакать, а днем — раскаиваться». — «Поэтому я и хочу его», — оказал я. И работорговец позвал чернокожего, и тот вышел, притворяясь сонным. «Возьми его за сколько хочешь, после того как снимешь с меня ответственность за все его пороки», — оказал мне работорговец. И я купил чернокожего за двенадцать динаров и опросил: «Как его имя?» — «Маймун», — отвечал работорговец. И я взял чернокожего за руку, и мы пошли, направляясь к моему жилищу. И чернокожий обратился ко мне и спросил: «О мой меньшой господин, зачем ты меня купил? Клянусь Аллахом, я не гожусь, чтобы служить сотворенным». — «Я тебя выкупил, чтобы прислуживать тебе сам, и пусть это будет на моей голове», — ответил я. «А почему?» — спросил чернокожий. И я молвил: «Не ты ли был с нами вчера в молельне?» — «А разве ты проведал обо мне?» — спросил чернокожий. И я ответил: «Я тот, кто обратился к тебе вчера с речами». И чернокожий продолжал идти, пока не вошел в мечеть, — говорил Малик, — и он сотворил там молитву в два раката и сказал: «Бог мой, господин и владыка, о тайне, что была между нами, проведали сотворенные, и ты опозорил меня этим среди людей. Как же будет мне теперь приятна жизнь, раз узнали другие о том, что было между мной и тобой? Заклинаю тебя, возьми мою душу в сей же час». И потом он пал ниц, и я подождал его немного, но он не поднимал головы, и тогда я пошевелил его и вижу: он умер (да будет над ним милость великого Аллаха!). И я вытянул ему руки и ноги и посмотрел на него и вижу: он улыбается, и белизна покрыла его черноту, лицо его светится, и видно на нем веселье. И когда мы на него дивились, вдруг вошел в двери юноша и сказал: «Мир с вами! Да возвеличит Аллах нашу с вами награду из-за нашего брата Маймуяа! Вот саван, заверяйте его». И он протянул мне две одежды, подобных которым я никогда не видел, и мы завернули в них чернокожего. А у его могилы, — говорил Малик, — теперь молятся о воде и просят подле нее о нуждах Аллаха (велик он и славен!). Как сладостно то, что сказал в этом смысле один из поэтов: Гуляют сердца познавших бога в саду небес, Пред ним возвышаются завесы господние. Коль в нем они пьют вино, струя его смешана С Таснимом478 — той влагою, что близость к творцу дает. Течет тогда тайна их меж ними и милыми, И будет ограждена она от сердец других». РАССКАЗ О ПРАВЕДНЫХ СУПРУГАХ Рассказывают также, что был в числе сынов Исраиля человек, из лучших среди них, и он усердно поклонялся своему господу и отказывался от земной жизни, выбросив ее из своего сердца. И была у него жена, помогавшая ему в его делах и послушная ему во всякое время, и жили они тем, что делали подносы и опахала. Они работали целый день, а когда наступал конец дня, муж выходил, держа в руке то, что они наработали, и отправлялся ходить по улицам и дорогам, ища покупателя, чтобы продать ему это. А они постоянно постились. И однажды, в какой-то день, они постились и целый день проработали, а когда наступил конец дня, муж вышел, как обычно, держа в руке то, что они наработала, и стал искать человека, который бы это у него купил. И он прошел мимо ворот одного из сыновей земной жизни и людей благосостояния и сана (а этот продавец обладал белым лицом и прекрасным обликом), и его увидала жена владельца дома и полюбила его, и склонилось к нему со сердце сильною склонностью. А ее муж был в отсутствии. И она позвала свою служанку и сказала ей: «Быть может, ты схитришь с этим человеком и приведешь его к нам». И служанка вышла к продавцу и позвала его, чтобы купить у него то, что он держал в руке, и повернула его с его дороги...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста шестьдесят девятая ночь Когда же настала четыреста шестьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что служанка вышла к этому человеку и позвала его и сказала: «Войди к моей госпоже: она хочет купить кое-что из того, что у тебя в руках, после того как ода это испытает и посмотрит». И человеку показалось, что женщина говорит правду, и он не увидал в этом дурного и вошел и сел, как она ему приказала. И женщина заперла за ним дверь, и хозяйка ее вышла из своей комнаты и схватила продавца за рубаху и потянула его к себе и ввела и сказала: «Сколько я еще буду просить у тебя уединения! Мое терпение из-за тебя истощилось, а эта комната окурена благовониями, и кушанье приготовлено, и хозяин дома отсутствует в сегодняшний вечер. Я подарила себя тебе, а долго желали меня цари, предводители и обладатели мирских благ, но я не обращала ни на кого из них внимания». И женщина затянула свои речи, а продавец не поднимал головы, смотря в землю от стыда перед Аллахом великим и боясь его болезненного наказания, как сказал поэт: Как часто меж грехом, грехом великим, И мной вставал лишь стыд перед Аллахом. И был тот стыд мне от греха лекарством; Когда исчезнет стыд, то нет лекарства. И захотел этот человек избавить от нее свою душу, но не смог. И тогда он сказал: «Я хочу от тебя чего-то». — «Чего ясе?» — спросила женщина, и он сказал: «Я хочу чистой воды, и я поднимусь с нею на самое высокое место в твоем доме, чтобы сделать одно дело и омыть нечистоту, которой я не могу тебе показать». — «Дом обширен, и в нем есть тайники и уголки, а домик чистоты приготовлен», — ответила женщина. Но продавец сказал: «Я хочу только подняться наверх». — «Поднимись с ним на самый высокий балкон в доме», — сказала женщина своей служанке. И та поднялась с продавцам на самое высокое место и дала ему сосуд с водой и спустилась вниз. А человек совершил омовение и сотворил молитву в два раката и посмотрел на землю, желая броситься, но увидал, что земля далеко, и испугался, что не достигнет ее иначе, как разбившись, но затем он подумал об ослушании Аллаха и наказании его, и ему показалось ничтожным пожертвовать своей душой и пролить свою кровь. «Бог мой и господин, — оказал он, — ты видишь, что снизошло на меня, и от тебя не скрыто мое состояние, ты ведь властен во всякой вещи!» И язык его состояния говорил в этом смысле: Душа и сердце на тебя мне кажут, И тайна тайн всегда тебе известна. Заговоривши, вас я призываю, А в час молчанья вам даю я знаки. О тот, кому нельзя придать второго, Пришел к тебе влюбленный страстно, бедный. Надеюсь я, и мысль крепит надежду, А сердце, как ты знаешь, улетает. Трудней всего, что будет — отдать душу, Но это мне легко, раз так решил ты. А если пошлешь, по милости, мне спасенье — Моя надежда — ты на это властен. Потом этот человек бросился с высоты балкона, и Аллах послал к нему ангела, который понес его на крыльях и опустил его на землю целым без того, чтобы его постиг какой-нибудь вред. И когда человек утвердился на земле, он восхвалил Аллаха (велик он и славен!) за то, что он оказал ему защиту и даровал ему свою милость, и пошел, не имея ничего, к своей жене; а он уже запоздал к ней. И он вошел, и с ним ничего не было, и его жена спросила о причине его опоздания и о том, что он унес в руках, и спросила, что он с этом сделал и почему вернулся ни с чем. И ее муж рассказал ей, какое ему представилось искушение, и поведал ей, что он бросился с того места и Аллах спас его. «Слава Аллаху, который отвратил от тебя искушение и встал между тобой и испытанием! — воскликнула его жена, и потом сказала: — О человек, соседи привыкли, что мы каждый вечер затапливаем нашу печь, и если они увидят вас сегодня без огня, они узнают, что у вас ничего нет. А благодарность Аллаху в том, чтобы скрывать нашу бедность и присоединить пост в сегодняшний вечер ко дню минувшему, а также простоять ночь ради Аллаха (велик од!)». И она подошла к печи, наполнила ее дровами и растопила ее, чтобы обмануть этим соседок, и произнесла такие стихи: «Я скрою тоску и страсть, меня охватившую, И пламя огня зажгу, соседей чтоб обмануть. На то, что судил господь, согласною буду я. Быть может, увидит он позор мой и мне простит...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до четырехсот семидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до четырехсот семидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда женщина разожгла огонь, чтобы обмануть соседей, она поднялась со своим мужем, и они совершили омовение и встали на молитву, и вдруг пришла одна из их соседок и попросила позволения зажечь огонь от их печи. «Вот тебе печь», — сказали они ей. И женщина подошла к печи, чтобы взять огня, и закричала: «Эй, такая-то, поспевай к твоему хлебу, пока он не сгорел». — «Ты слышал, что оказала эта женщина?» — спросила жена мужа. «Сходи посмотри», — отвечал он ей. И жена поднялась и пошла к печи и вдруг видит: она полна чистого, белого хлеба. И женщина взяла лепешки и вошла к своему мужу, благодаря Аллаха великого за полное благо и великую милость, которую он им оказал, и они поели хлеба и напились воды, хваля Аллаха великого. А потом женщина сказала своему мужу: «Пойдем помолимся Аллаху великому, быть может, он пошлет нам что-нибудь, что нас избавит от труда добывать пропитание и утомляться от работы и поможет нам предаваться поклонению Аллаху и соблюдать повиновение ему». — «Хорошо», — ответил он. И потом мужчина помолился, а женщина сказала: «Аминь!» — после его молитвы, и вдруг крыша раздвинулась, и спустился вниз яхонт, который своим сиянием осветил дом. И муж с женой умножили благодарность Аллаху и хвалу ему и очень обрадовались этому яхонту и помолились, сколько хотел Аллах великий. А когда пришел конец ночи, они заснули, и женщина увидала во сне, будто она вошла в рай и увидела много седалищ, выстроенных в ряд, и поставленных скамеечек и спросила: «Что это за седалища и скамеечки?» И ей было сказано: «Это седалище пророков, а вот скамеечки людей правдивых и праведных». — «А где скамеечка моего мужа, такого-то?» — спросила она. И ей сказали: «Вот она». И вдруг женщина видит, что сбоку скамеечки отверстие. «Что это за отверстие?» — спросила она. И ей сказали: «Это то отверстие, где был яхонт, который спустился к вам с крыши вашего дома». И женщина пробудилась от она, плача и горюя о недостатке в скамеечке ее мужа, стоявшей между скамеечками правдивых, и оказала своему мужу: «О человек, помолись твоему господу, чтобы он снова вставил этот яхонт на его место: бороться с голодом и бедностью в течение этих немногих дней легче, чем то, чтобы было отверстие в твоей скамеечке среди скамеечек людей достойных». И муж ее помолился господу, и вдруг яхонт взлетел, поднимаясь к крыше, а муж и жена смотрели на него. И они пребывали в бедности и благочестии, пока не встретили Аллаха, великого, славного! РАССКАЗ О АЛЬ-ХАДЖЖАДЖЕ И ЮНОШЕ Рассказывают также, что аль-Хаджжадж ибн Юсуф ас-Сакафи преследовал одного человека из вельмож, и когда он предстал меж его руками, аль-Хаджжадж сказал ему: «О враг Аллаха, Аллах дал мне над тобою власть! — И потом сказал: — Сведите его в тюрьму и закуйте в тесные и тяжелые оковы и постройте над ним клетку: пусть он из нее не выходит и пусть никто не входит к нему». И он приказал отправить этого человека в тюрьму. И привели кузнеца, и принесли оковы, и когда кузнец ударял молотком, этот человек поднимал голову, смотрел на небо и говорил: «Разве не ему принадлежит сотворение и власть?» И когда кузнец кончил заковывать этого человека, тюремщик построил над ним клетку и оставил его там одиноким и уединенным, и его охватило волнение и забота, и язык его состояния говорил: О желанье хотящего — так хочу я — Твоя милость всеобщая — мне опора. От тебя не сокрыто то, что со мною, Только взгляд твой — его и жду, и хочу я. Заключили в тюрьму меня и пытали; Горе мне одинокому и в изгнанье. Поминанье, коль я один, мне утеха, А не сплю я — оно меня развлекает. Ты доволен — тогда ничто не заботит, Ты ведь знаешь, что видишь ты в моем сердце. А когда опустилась ночь, тюремщик оставил подле этого человека сторожей и ушел домой, а утром он пришел его проведать и вдруг видит, что оковы сброшены, а человека нет. И тюремщик испугался и уверился, что теперь он умрет. Он пошел домой и простился с семьей к, положив в рукав свой саван и благовония, вошел к альХаджжаджу. И когда он остановился перед ним, аль-Хаджжадж почувствовал запах благовоний и спросил: «Что это такое?» — «О владыка, это я принес их», — сказал тюремщик. «А что побудило тебя к этому?» — спросил аль-Хаджжадж. И тюремщик рассказал ему о том человеке...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста семьдесят первая ночь Когда же настала четыреста семьдесят первая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда тюремщик рассказал аль-Хаджжаджу о деле с тем человеком, аль-Хаджжадж спросил его: «Горе тебе, а ты слышал, чтобы он что-нибудь говорил?» — «Да, — отвечал тюремщик, — когда кузнец ударял молотком, тот человек взглядывал на небо и говорил: «Разве не ему принадлежит сотворение и власть?» И альХаджжадж воскликнул: «Или не знаешь ты, что то, что он сказал в твоем присутствии, освободило его, когда тебя с ним не было!» И язык его обстоятельств сказал в этом смысле такие стихи: О господи, сколько бедствий ты от меня увел! Не будь тебя, я ни сесть не мог бы, ни снова встать! Ведь сколько и сколько раз, которых не сосчитать, Отвел ты беду от нас! О сколько и сколько раз! РАССКАЗ О КУЗНЕЦЕ Рассказывают также, что один человек из праведников узнал, что в каком-то селении есть кузнец, который кладет руку в огонь и берет из него кусок раскаленного железа, и огонь не переходит на его руку. И праведник направился в это селение, спрашивая, где кузнец, и его провели к нему. И, взглянув на него и присмотревшись к нему, праведник увидел, что он делал то, что ему приписывали. И праведник отложил свое дело до тех пор, пока кузнец не кончил работать, а потом он пришел к нему и приветствовал его и сказал: «Я хочу быть сегодня вечером твоим гостем». И кузнец отвечал: «С любовью и удовольствием!» — и привел праведника в свое жилище и поужинал с ним, и они легли вместе, и праведник совершенно не видел, чтобы кузнец вставал ночью на молитву или поклонялся Аллаху. «Может быть, он от меня скрывается», — сказал себе праведник и переночевал у него во второй и в третий раз, но увидел, что кузнец добавляет к обязательным молитвам только желательные и простаивает лишь небольшую часть ночи. «О брат мой, — сказал он ему, — я слышал о том, какую Аллах оказал тебе милость, и видел, что она проявляется на тебе. Но затем я посмотрел, каково твое усердие в молитве, и не увидел, чтобы ты поступал как тот, через кого являются чудеса. Откуда же у тебя это?» «Я расскажу тебе о причине этого, — сказал кузнец. — Я влюбился в одну девушку и очень любил ее, и много раз ее соблазнял, но не мог ее осилить, так как она искала защиты в богобоязненности. И пришел год засухи, голода и беды, и не стало пищи, и увеличился голод. И вот я сидел, и вдруг постучал в ворота стучащий, и я вышел и вижу: это стоит она. «О брат мой, — сказала она мне, — меня поразил сильный голод, и я поднимаю к тебе голову, чтобы ты накормил меня ради Аллаха». — «Разве ты не знаешь, какова была моя любовь к тебе и что я из-за тебя вытерпел, — отвечал я. — Я не накормлю тебя ничем, пока ты мне не дашь над собою власти». — «Смерть, но не оглашение Аллаха!» — сказала она и вернулась к себе. Но через два дня пришла снова и сказала мне то же, что в первый раз, а я сказал ей в ответ то же, что сказал сначала. И девушка вошла и села в комнате (а она была близка к гибели), и когда я поставил перед ней кушанье, ее глаза прослезились, и она воскликнула: «Накорми меня ради Аллаха (велик он и славен!)». — «Нет, клянусь Аллахом, если ты мне не дашь над собою власти», — ответил я. И девушка сказала: «Смерть для меня лучше, чем наказание великого Аллаха!» И она поднялась, оставив кушанье...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста семьдесят вторая ночь Когда же настала четыреста семьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина сказала тому человеку, когда он принес ей кушанье: «Накорми меня ради Аллаха (велик он и славен!)». И он ответил: «Нет, клянусь Аллахом, если ты не дашь мне над собою власти!» — «Смерть, но не наказание Аллаха!» — воскликнула девушка. И затем она поднялась и вышла, оставив кушанье и не съев ничего. И она говорила такие стихи: «Единый, чьей милостью охвачены твари все, Ты слышишь, я жалуюсь, ты видишь, что я терплю! Бедою поражена и горькою я нуждой. Лишь часть моих горестей мою бы прервала речь. Подобна я жаждущей: пред взором ее вода, Но выпить де может глаз» не выпьет ни капли он. Не тянет душа меня вкусить того кушанья, Чья сладость исчезнет вся, а грех будет век со мной». И после этого она отсутствовала два дня и пришла и постучалась в дверь, и я вышел и вдруг слышу, что голод прервал звук ее голоса. «О брат мой, — сказал она, — хитрости меня изнурили, и я не могу показать лица никому из людей, кроме тебя. Не накормишь ли ты меня ради Аллаха великого?» — «Нет, если ты не дашь мне над собой власти», — сказал я, и девушка вошла и села в комнате. А у меня не было готового кушанья, и когда кушанье поспело и я положил его в чашку, милость Аллаха снизошла на меня, и я подумал: «Горе тебе! Вот женщина, которой недостает ума и веры, и она отказывается от пищи, хотя у нее нет сил, такой ее поразил голод. Она отвергает тебя раз за разом, а ты не отходишь от слушания Аллаха великого». И я потом воскликнул: «Боже мой, я раскаиваюсь перед тобой в том, что пришло мне в душу!» А затем я поднялся с кушаньем и вошел к женщине и сказал ей: «Ешь! С тобой не будет беды, это принадлежит Аллаху (велик он и славен!)» — И женщина подняла глаза к небу и воскликнула: «Боже мой, если этот человек говори г правду, сделай его запретным для огня и в сей жизни и в последней! Ты ведь властен во всякой вещи и достоин того, чтобы внять молитве!» И я оставил ее, — продолжал кузнец, — и пошел потушить огонь в жаровне (а время было зимнее и холодное), и уголек упал мне на тело, но я не почувствовал боли по могуществу Аллаха, великого, славного. И мне в душу запала мысль, что молитва женщины принята, и я взял уголек в руку, но он не обжег меня, и тогда я пошел к женщине и сказал: «Радуйся, Аллах внял твоей молитве...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста семьдесят третья ночь Когда же настала четыреста семьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что кузнец говорил: «И я вошел к женщине и сказал ей: «Радуйся, Аллах внял твоей молитве!» И она выронила из руки кусок и воскликнула: «О боже, как ты показал нам то, чего я желала, и внял моей молитве за него, тек возьми мою душу! Ты ведь властен во всякой вещи!» И Аллах взял душу девушки в эту же минуту (да будет над вей милость Аллаха!), и язык обстоятельств оказал в этом смысле: Воззвала она, и внял ее владыка: Заблудшего, что звал его, простил он. По милости ее исполнив просьбу О нем, все совершил он, как желала. За милостью пришла к его воротам И в горести к нему пути искала. Но к страсти он склонился, и лишь похоть Свою он с ней надеялся насытить. Но он не знал, чего Аллах захочет, Пришло раскаянье, хоть он не думал, Достаток наш Аллах нам шлет, и если Он не идет к тебе, — к нему направься». РАССКАЗ О БОГОМОЛЬЦЕ И ОБЛАКЕ Рассказывают также, что был среди сынов Исраиля человек из богомольцев, знаменитых благочестием, защищенных от греха, хвалимых за воздержанную жизнь. Когда он молился своему господу, тот внимал ему, и когда он его просил — одарял его и исполнял его желание. И этот человек странствовал в горах и простаивал ночи, и Аллах великий (да будет слава ему!) подчинил ему облако, которое шло за ним, куда бы он ни шел, и лило на него обильную воду, и человек омывался ею и пил ее. И это продолжалось до тех пор, пока рвение этого человека не ослабло в какое-то время, и Аллах отвел от него это облако и отделил от него свое внимание. И велика стала печаль богомольца, и продлилась горесть его, и непрестанно тосковал он по прежней милости, что ему дарована, и вздыхал, и скорбел, и горевал. И заснул он в одну дочь из ночей, и было ему во сне сказано: «Если ты хочешь, чтобы Аллах возвратил тебе твое облако, отправляйся к такому-то царю, в такой-то город и попроси его, чтобы он за тебя помолился. Аллах великий (да будет слава ему!) возвратит тебе облако и пригонит его к тебе по благословению его праведных молитв». И затем говоривший произнес такие стихи; «Пойди же ты к доброму эмиру С нуждой твоей, сильной и великой. Он взмолится, и Аллах пригонит Просимый дождь, льющийся обильно. Возвысился меж царей он саном, И так высок, что не знает равных. Дела найдешь у него такие, Что принесут радость и веселье. Иди к нему через степь и горы; Едва вздохнешь, отправляйся снова». И этот человек шел, пересекая земли, пока не вступил в тот город, который был назван ему во сне. И он спросил, где царь, и ему указали к нему дорогу. И человек пошел ко дворцу и вдруг видит: у ворот дворца сидит слуга на большом кресле, одетый в великолепную одежду. И человек остановился и произнес приветствие, и слуга ответил ему и опросил: «Что тебе нужно?» — «Я человек обиженный я пришел к царю, чтобы подать ему мою просьбу», — ответил богомолец. И слуга оказал: «Сегодня тебе нет к нему пути: он назначил для людей с просьбам» один день в неделю, когда они к нему входят, и это день такой-то. Уходи же прямым путем и жди, пока не настанет этот день». И богомолец не одобрил царя за то, что он скрывается от людей, и сказал: «Как может он быть другом из друзей Аллаха (велик он и славен!), когда он ведет себя таким образом!» И богомолец ушел и стал ожидать того дня, о котором ему сказали. И когда наступил тот день, который назвал привратник, он пришел и увидел у ворот людей, которые ожидали разрешения войти. И он стоял с ними, пока не вышел везирь в великолепной одежде, перед которым были слуги и рабы, и везирь оказал: «Пусть входят люди с просьбами!» И они вошли, и богомолец вошел среди них и видит: сидит царь, и перед ним вельможи его царства, которые стоят соответственно своему сану и степени. И везирь встал и начал подводить одного за другим, пока очередь не дошла до богомольца. И когда везирь подвел его, царь взглянул на него и сказал: «Добро пожаловать человеку с облаком! Посиди, пока я не освобожусь для тебя». И тот не знал, что подумать о словах царя, и признал его высокую степень и достоинство. А когда царь рассудил людей и покончил с ними, он поднялся, и поднялся везирь и вельможи царства, а затем царь взял богомольца за руку и привел к себе во дворец. И он увидел у ворот дворца черного раба в великолепной одежде, над головой которого висело оружие, и справа и слева были щиты и луки. И раб встал перед царем и поспешил навстречу его приказанию, исполняя его нужды, а потом он открыл ворота дворца, и царь вошел (а рука богомольца была в его руке). И вдруг он увидел перед собой маленькую дверь, и царь сам открыл ее и вошел в разрушенную комнату в великолепной постройке, а затем он вошел в другую комнату, где не было ничего, кроме молитвенного коврика, чаши для омовения и нескольких пальмовых листьев. И потом царь снял с себя одежду, которая была на нем, и надел грубый халат из белой шерсти, а на голову он надел войлочный колпак. И он сел и усадил богомольца и крикнул своей жене: «О такая-то!» И та отвечала: «Я здесь!» — «Ты знаешь, кто сегодня наш гость?» — спросил царь. И жена его сказала: «Да, это человек с облаком». — «Выходи, тебе из-за него ничего не будет», — сказал ей царь. И вдруг богомолец увидел, что эта женщина, подобная призраку, и лицо ее блистает как месяц, и на ней шерстяной халат и покрывало...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста семьдесят четвертая ночь Когда же настала четыреста семьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда царь позвал свою жену, она вышла, и лицо ее блистало как месяц, и на ней был грубый халат из шерсти и покрывало. «О брат мой, — спросил богомольца царь, — хочешь ли ты узнать нашу историю, или мы помолимся за тебя, и ты удалишься?» — «Нет, я хочу услышать вашу историю, это для меня наиболее желательно», — отвечал богомолов. И царь сказал: «Мои отцы и деды сменялись в царстве и наследовали его, старший после старшего, пока они не умерли и власть не дошла до меня. И Аллах сделал это мне ненавистным, и мне захотелось странствовать по земле и предоставить дела людей им самим. Но потом я испугался, что к ним войдет омута и погибнут законы я рассеется единство веры, и оставил я дело таким, как оно было. Я назначил каждому человеку известное жалованье и надел царскую одежду и посадил рабов у ворот, чтобы устрашить людей зла и отгонять их от людей добра, и твердо установил наказания. А окончив все это, я вошел в свое жилище, снял с себя эта одежды и надел то, что ты видишь. А вот это — дочь моего дяди, и она содействует мне в ведении воздержанной жизни и помогает мне предаваться благочестию. Мы делаем днем циновки из этих пальмовых листьев и на это можем разговеться под вечер, и над нами прошло около сорока лет, а мы все в таком же положении. Оставайся же с нами (помилуй тебя Аллах!), тюка мы не продадим наши циновки; ты разговеешься с нами и переночуешь у нас, а потом уйдешь с тем, что тебе нужно, если пожелает великий Аллах». И когда наступил конец дня, пришел слуга высокого роста и взял циновки, которые они сделали, и отправился с ними на рынок. Он продал их за кират и купил на него хлеба и бобов и принес их, и богомолец разговелся с царем и его женой и переночевал у них, и они поднялись с полуночи я молились и плакали. Когда же встала заря, царь оказал: «О боже, вот твой раб, и он просит тебя, чтобы ты возвратил ему его облако; ты ведь властен в этом. Боже мой, покажи, что ты ему внял, и возврати ему его облако!» И жена его сказала: «Аминь!» И вдруг облако выросло на небе. «Вот добрая весть!» — оказал царь. И богомолец простился с ними и ушел, а облако шло за ним, как прежде. И после этого о чем бы богомолец ни просил Аллаха великого, он внимал ему из уважения к ним, и богомолец говорил такие стихи: «У господа есть рабы, меж прочих избранные, Чье сердце в садах его премудрости шествует Движение тела их теперь остановлено Той тайной пречистою, которая в их груди. Ты видишь, они молчат, покорные господу: Как явное, тайны все увидел их тайный взор». РАССКАЗ О МУСУЛЬМАНИНЕ И ХРИСТИАНКЕ Рассказывают также, что повелитель правоверных Омар ибн аль-Хаттаб (да будет доволен им Аллах!) снарядил войско из мусульман против врагов в Сирии, и они осадили одну из их крепостей жестокой осадой. А среди мусульман было два брата, которым Аллах даровал ярость и отвагу против врагов. И эмир этой крепости говорил своим царькам и храбрецам, которые перед ним стояли: «Если бы эти два мусульманина были взяты в плен или убиты, я бы избавил вас от остальных мусульман». И враги не переставали устраивать этим мусульманам ловушки и хитрили, расставляя им козни и устраивая засады, и умножали подстерегавших их, пока одного из этих мусульман не взяли в плен, а другой не был убит как мученик. И пленного мусульманина доставили к эмиру этой крепости, и, посмотрев на него, он сказал: «Убийство этого человека будет бедой, а возвратить его мусульманам — нехорошо...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста семьдесят пятая ночь Когда же настала четыреста семьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда враги доставили пленника мусульманина к эмиру крепости, тот посмотрел на него и сказал: «Убийство этого человека будет бедой, а возвратить его к мусульманам — нехорошо. Я хотел бы, чтобы он вступил в христианскую веру, как помощник нам и наша опора». И один из патрициев сказал: «О эмир, я соблазню его, и он отступит от своей веры. Арабы чувствуют большую любовь к женщинам, а у меня есть дочь, прекрасная и совершенная; если он ее увидит, то, наверное, соблазнится ею». — «Он отдан тебе — уведи его», — сказал эмир. И патриции увел его в свое жилище и одел девушку в одежды, которые увеличили ее красоту и прелесть, а потом он привел того человека и ввел его в комнату. И подали кушанье, и христианская девушка стояла перед мусульманином точно служанка, послушная своему господину, ожидающая от него приказания, которое она могла бы исполнить. И когда мусульманин увидел, что его постигло, он попросил защиты у Аллаха великого и опустил глаза и отвлекся поклонением своему господу и чтением Корана. А у него был хороший голос и умение, оставляющее в душе след, и христианская девушка полюбила его сильной любовью и увлеклась им с великой страстью. И юноша поступал так семь дней, и девушка говорила: «О, если бы он согласился, чтобы я вступила в ислам!» А язык со состояния говорил такие стихи: От нас отвернетесь ли, коль сердце стремится к нам? Я душу отдам за вас, и в сердце моем — ваш дом. Согласна покинуть я семью моих родичей И веру оставить, пред которой острейший меч. Свидетельствую: «Аллах — нет бога опричь его Крепко доказательство, сомненье рассеялось! Быть может, решит он, чтоб стал близок небрежный к вам, И сердцу прохладу даст, тоской изнуренному. Ведь двери закрытые порой открываются, И грустью подавленным дается желанное, И когда терпение девушки истощилось и стеснялась у нее грудь, она бросилась на землю перед юношей и воскликнула: «Прошу тебя ради твоей веры, не выслушаешь ля ты мои слова?» — «А что ты скажешь?» — спросил юноша. И девушка сказала: «Изложи мне учение ислама». И юноша изложил ей учение ислама, и она предалась Аллаху, а затем совершила очищение, и юноша научил ее, как надо молиться. И, сделав это» девушка сказала: «О брат мой, я вступила в ислам только из-за тебя, желая твоей близости». — «Ислам, — отвечал юноша, — запрещает брак без двух правомочных свидетелей, приданого и опекуна, а я не найду ни свидетелей, ни опекуна, ни приданого. Если ты ухитришься сделать так, чтобы мы вышли из этого места, я надеюсь, что мы доберемся до земель ислама, — и обещаю тебе, что у меня не будет в исламе другой жизни, кроме тебя». — «Я ухитрюсь», — сказала девушка. И потом она позвала отца и мать и сказала ям: «Сердце мусульманина смягчилось, и он пожелал принять веру. Я приближала его к тому, что он от меня хочет, но он сказал «Это неприятно мне в городе, где убили моего брата. Если бы я отсюда вышел и мое сердце утешилось бы, я сделал бы то, чего от меня хотят». Не будет дурно, если вы выведете меня с ним в другой город, и тогда я ручаюсь вам и подарю то, что вы хотите». И отец девушки пошел к их эмиру и осведомил его об этом, и эмир обрадовался великой радостью и велел вывести девушку с юношей в то селение, о котором она упомянула. И они вышли, и, достигнув этого селения, они провели там весь день, а когда опустилась на них ночь, они тронулись в путь, перерезая дороги, как сказал ктото из поэтов: Сказали они: «Пришла пора отъезда!» Я молвил. «Сколько раз грозят отъездом!» Одно мне дело — ездить по пустыне И отсекать в земле за милей милю. В какую б землю милый ни поехал, Туда вернусь я, бедный сын дороги. Лишь страсть моя послужит мне вожатым И верный путь без вожака укажет...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста семьдесят шестая ночь Когда же настала четыреста семьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что плавный мусульманин и девушка провели в селении остаток дня, а когда опустилась над ними ночь, они тронулись в путь, перерезая дороги, и шли всю эту ночь. А юноша сидел на быстром копе, и он посадил девушку сзади, и пересекал земли, пока не приблизилось утро. И тогда он свернул с дороги и опустил девушку на землю, и они омылись и совершили утреннюю молитву. И когда это было так, они вдруг услышали бряцанье оружия, лязг удил, разговор людей и стук копыт. «О такая-то, — сказал юноша, — это наши преследователи, христиане настигли нас. Что тут придумать, когда конь так устал и утомился, что не может пройти и сажени?» — «Горе тебе, разве ты устрашен я напугался?» — спросила девушка. «Да», — отвечал юноша. И она сказала: «А где то, что ты рассказывал о могуществе твоего господа и о помощи его тем, кто просит о помощи? Пойдем сюда, будем умолять его и взывать к нему — может быть, он нам поможет своей помощью и настигнет нас его милость (велик он и славен)». — «Прекрасно, клянусь Аллахом, то, что ты сказала» — воскликнул юноша. И они стали умолять Аллаха великого, а юноша говорил такие стихи: «Поистине, я в тебе нуждаюсь всечасно, Хоть были б на голове венец и корона. Ведь ты — величайшая нужда моя, и когда б Достиг я, чего хочу, нужды я не знал бы. Ведь нет ничего такого, в чем отказал бы ты, — Нет, реки твоих щедрот текут изобильно. Но я от тебя закрыт своим ослушанием, А свет всепрощения — о кроткий — сияет. О грусть прогоняющий, беду прогони мою Ведь если не ты, то кто заботу прогонит?» И когда он молился и девушка говорила «Аминь!» — после его молитвы (а звук бега коней все приближался к ним), юноша вдруг услышал слова своего брата, убитого как мученик, который говорил: «О брат мой, не бойся и не печалься: послы прибыли к Аллаху, и он послал к вам своих ангелов, чтобы они были свидетелями при вашем браке. Аллах великий похваляется вами перед своими ангелами, и он даровал вам награду счастливых и мучеников и овил для вас землю. Завтра утром ты будешь в горах аль Медины, и когда ты встретишь Омара ибн альХаттаба (да будет доволен им Аллах!), передай ему от меня привет и скажи ему: «Да воздаст тебе Аллах за ислам благом! Ты был чистосердечен и усерден». И потом ангелы возвысили голоса, желая мира юноше и его жене, и оказали: «Аллах великий сделал ее твоей женой на две тысячи лет раньше, чем создал отца вашего Адама (мир с ним!)». И покрыла их радость, восторг, безопасность и веселье, и усилилась их вера, и твердо установился путь богобоязненных, и, когда поднялась заря, они совершили утреннюю молитву. А Омар ибн аль-Хаттаб (да будет доволен им Аллах!) совершал утреннюю молитву в конце ночи, и иногда он входил в михраб, а сзади него было два человека. И начинал он с суры «Скот» или суры «Женщины», и просыпался спящий, омывался омывающийся и подходил далекий, и не кончал еще Омар первого раката, как мечеть наполнялась людьми, и тогда он творил второй ракат, сопровождая его легкой сурой, чтение которой он ускорял. Когда же наступил тот день, Омар прочитал при первом ракате молитвы легкую суру, ускоряя ее чтение, при втором ракате тоже, а произнеся пожелание мира, он посмотрел на тех, кто был с ним, и сказал: «Выйдем встретить новобрачных!» И удивились люди, бывшие с ним, и не поняли его слов, и Омар пошел впереди, а они шли за ним, и вышел к воротам аль-Медины. А тот юноша, когда показался свет, увидел возвышенности аль Медины и направился к воротам, а жена его шла за ним. И Омар и мусульмане встретили его и пожелали ему мира, а когда вошли в город, Омар (да будет доволен и Аллах!) приказал устроить свадебный пир. И пришли мусульмане и поели, и юноша вошел к своей жене, и Аллах великий наделил его от нее детьми...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста семьдесят седьмая ночь Когда же настала четыреста семьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Омар ибн аль-Хаттаб (да будет доволен им Аллах!) приказал устроить свадебный пир, и пришли мусульмане и доели, и юноша вошел к своей жене, и Аллах наделил его от нее детьми, которые сражались на пути Аллаха и оберегали честь род и своей славой. Как прекрасно то, что сказано было в этом смысле: Я вижу, ты у ворот горюешь и сетуешь, Но перед просящими не слышишь ответа Коль гневом ты поражен или горе пришло к тебе, И двери любимого закрыты завесой, К Аллаху ты воззови, несчастный, в день нынешний И кайся, как каялись все люди Аллаху, Быть может, прощенья дождь вое смоет прошедшее. Обильно на грешников польется награда. Ведь пленный спасается, хотя и закован он, И те, кто в тюрьме сидит, находят свободу. И они жили приятнейшей жизнью, в самой полной радости, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний. РАССКАЗ ОБ ИБН АЛЬ-ХАВВАСЕ Рассказывают также, что Сиди479 Ибрахим ибн альХаввас (да будет над ним милость Аллаха!) говорил: «Потребовала моя душа в какое-то время, чтобы я вышел в земли нечестивых. Я стал удерживать ее, но она не дала себя удержать и не отказывалась от этого. И я старался прогнать от себя эту мысль, но она не уходила. И тогда я вышел и проходил через страны неверных, бродя по их землям, и попечение Аллаха укрывало меня, и забота его оберегала меня, и все христиане, которых я встречал, опускали передо мной взоры и отдалялись от меня. И наконец я пришел в один город из городов и увидел у ворот его множество рабов, надевших оружие, в руках которых были железные крючковатые палки. И рабы, увидав меня, поднялись на ноги и спросили меня: «Врач ли ты?» — «Да», — ответил я. И они сказали: «Отвечай царю!» И меня повели к нему, и вдруг я вижу: это — великий царь с прекрасным лицом. И когда я вошел, он посмотрел на меня и спросил: «Врач ли ты?» — «Да», — ответил я. И царь сказал: «Отведите его к ней и осведомьте его об условии, прежде чем он к ней войдет». И меня вывели и сказали: «У царя есть дочь, которую поразило великое нездоровье, и врачи оказались бессильны ее вылечить, и всякого врача, который входил к ней и лечил ее, но его лечение не приносило пользы, царь убивал. Посмотри же, как ты решишь». — «Царь направил меня к ней, — сказал я, — введите же меня». И меня подвели к дверям царевны, и когда я подошел, постучали в них и вдруг слышат, она кричит из комнаты: «Введите ко мне врача, обладателя дивной тайны! — и потом произносит: Открывайте двери — вот явился врач, На меня взгляните — тайну знаю я. О, доколе близкий будет отдался, И доколе дальний будет близок к нам? Среди вас в изгнанье находилась я, Близкого послал мне Правый, чтоб развлечь. Связаны родством мы в вере нашей с ним; Вот мы повидались, как влюбленных два. Он позвал меня для встречи, и тогда Был далек от нас хулитель и элодей. Бросьте же хулить, и брань оставьте вы, Горе вам, не стаду вам я отвечать! На конечное не стану я смотреть, Лишь к тому, что будет вечно, я стремлюсь». И вдруг некий престарелый старец быстро открыл двери и сказал: «Входи!» И я вошел и увидел комнату, убранную всевозможными цветами, и занавес, опущенный в углу, а из-за занавеса были слышны слабые стоны, исходившие из похудевшего тела. И я сел напротив занавеса и хотел произнести приветствие, но вспомнил слова его (да благословит его Аллах и да приветствует!): «Не желайте первые мира евреям или христианам, а если встретили их на дороге, оттесняйте их на путь наиболее узкий», — я удержался. И девушка закричала из-за занавески: «Где приветствие единобожия и преданности Аллаху, о Хаввас?» И я удивился этому, — говорил Хаввас, — и спросил девушку: «Как ты меня узнала?» И она ответила: «Когда чисты сердца и умы, говорит язык ясно о том, что скрыто в тайных мыслях. Я просила вчера Аллаха послать ко мне друга из числа друзей своих, при помощи которого мае будет освобождение, и раздался возглас из угла моей комнаты: «Не печалься, мы пошлем к тебе Ибрахима аль-Хавваса». «Что с тобою?» — спросил я девушку. И она сказала: «Уже четыре года как мне блеснула явная истина, и она — мой собеседник и друг, мой близкий и товарищ! И родные бросали на меня взоры и делали обо мне предположения и приписывали мне бесноватость, но все врачи среди них, что входили ко мне, нагоняли на меня тоску, и вое посетители меня смущали». — «А что привело тебя к тому, чего ты достигла?» — опросил я. И девушка сказала: «Явные доказательства и ясные знамения: когда ясна для тебя дорога, ты увидишь и ведомого и водителя». И когда я разговаривал с девушкой, вдруг пришел тот старец, что был к ней приставлен, и опросил: «Что сделал твой врач?» И девушка сказала: «Он узнал болезнь и угадал лекарство...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста семьдесят восьмая ночь Когда же настала четыреста семьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старец, приставленный к девушке, войдя к ней, спросил: «Что сделал твой врач?» И она ответила: «Он узнал болезнь и угадал лекарство». И я увидел, что он рад и доволен, и он проявил ко мне милость и благоволение. Он пошел к царю и рассказал ему обо воем, и царь побуждал его оказывать мне почет, и я посещал девушку в течение семи дней. И она наконец спросила меня: «О Абу-Исхак, когда же будет переселение в землю ислама?» И я ответил: «Как можно вывести тебя отсюда и кто отважится это сделать?» — «Тот, кто ввел тебя ко мне и направил», — молвила девушка. И я воскликнул: «Прекрасно то, что ты сказала!» И когда наступил следующий день, мы вышли из ворот крепости, и скрыл нас от глаз тот, чье дело, когда захочет он чего-нибудь, сказать: «Будь!» — и оно бывает. И я не видел никого, кто бы лучше выносил пост и стояние на молитве, чем эта девушка, — говорил Ибн альХаввас. — Она жила в соседстве со священным храмом Аллаха семь лет, а затем окончила она свой срок, и была земля Мекки ей могилой». Да низведет на нее Аллах милости и да помилует того, кто сказал такие стихи: Когда привели ко мне врача и увидел он Следы изобильных слез и хвори томительной, Покров он с лица мне снял, до видеть од мог под ним Лишь вздохи, и ни души, ни тела там не было. И молвил он: «Этого нам вылечить нелегко. Есть тайны ведь у любви, и их не узнать умом». Сказали: «Когда никто не знает, чем болен он, И трудно болезни дать названье посредством слов, То как же лекарствами окажешь ты действие?» «Оставьте, — ответил врач, — сужу я не разумом! РАССКАЗ ОБ ОДНОМ ИЗ ПРОРОКОВ Рассказывают также, что один из пророков поклонялся Аллаху на высокой горе, под которой бежал ручей. И днем он сидел на вершине горы, так что люди его не видели, и поминал Аллаха великого, смотря на людей, которые приходили к ручью. И когда, в какой-то день, этот пророк сидел и смотрел на ручей, он вдруг увидел всадника, который подъехал на своем коне и спешился и положил на землю мешок, висевший у коня да шее. Он отдохнул и напился воды и потом уехал и оставил мешок (а в мешке были динары). И вдруг подошел человек к ручью и взял мешок с деньгами и напился и ушел невредимый. И пришел после него дровосек, который нес на спине тяжелую вязанку дров, и сел у ручья, чтобы налиться воды, и вдруг первый всадник подъехал, опечаленный, и спросил дровосека: «Где мешок, который был здесь?» — «Я не знаю, что с ним», — отвечал дровосек, и всадник вынул меч и, ударив дровосека, убил его. Он стал искать у него в одежде, но ничего не нашел и оставил его и уехал своей дорогой. И тогда этот пророк воскликнул: «О господи, один взял тысячу динаров, а другой убит безвинной И Аллах ниспослал ему откровение: «Будь занят своим благочестием: управление царством не твое дело. Отец этого всадника насильно отнял тысячу динаров из денег тоге человека, и я отдал сыну власть над деньгами его отца. А дровосек убил отца этого всадника, и я дал сыну возможность отомстить». И сказал этот пророк: «Нет бога, кроме тебя! Хвала тебе! Ты знаешь скрытое...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста семьдесят девятая ночь Когда же настала четыреста семьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что пророк, когда Аллах послал ему откровение: «Занимайся своим благочестием!» и рассказал ему истину об этом деле, воскликнул: «Нет бога, кроме тебя! Хвала тебе! Ты знаешь скрытое!» А кто-то сказал в этом смысле такие стихи: Пророка увидел глаз все то, что случилось там, И начал он спрашивать, что было причиною. Глаза его видели, но только не понял он, И молвил он: «Господи, убитый невинен ведь! Один вот богатым стал, хотя не работал он, А прежде покрыт он был одеждою нищего. Другому досталась смерть, хоть был он недавно жил, И не совершил греха, о всех, кто живет, творец!» «Те деньги-отца того, кого ты тогда видал, — В наследство они ему достались, без тягости. А тот дровосек убил отца того всадника, И сын его отомстил, когда удалось ему. О раб наш, забудь о том! У нас ведь, поистине, В творении тайны есть, от глаза сокрытые. Покорен веленьям будь, склонись пред величием, Наш приговор ведь песет и пользу и вред нам всем». РАССКАЗ О ПЕРЕВОЗЧИКЕ И ПРАВЕДНОМ ЮНОШЕ Рассказывают также, что один из праведников говорил: «Я был перевозчиком на Ниле египетском и перевозил с восточного берега на западный. И в один из дней, когда я сидел в челноке, вдруг остановился подле меня старец со светящимся лицом и приветствовал меня. И я ответил на его приветствие, и он спросил меня: «Перевезешь ли ты меня ради Аллаха великого?» — «Да», — отвечал я. И старец сказал: «А накормишь ли ты меня ради Аллаха?» — «Да», — отвечал я. И он вошел в челнок, и я перевез его на восточный берег. А на старце было заплатанное рубище, и в руках у вето были сума и посох. И, собираясь выйти из лодки, он сказал мне: «Я хочу возложить на тебя поручение». — «А какое?» — спросил я. И он сказал. «Когда наступи г завтрашний день, тебе будет внушение, чтобы ты пришел ко мне в полуденное время. И ты придешь и найдешь меня мертвым под этим деревом. Обмой меня и заверни в саван, который найдешь у меня под головой, а потом закопай меня, после того как помолишься надо мною, в этом песке. Возьми это рубище и суму и посох и, когда придет к тебе человек и потребует их у тебя, отдай их ему». И я удивился его словам, — продолжал праведник, — и проспал эту ночь, а наутро я стал ждать того времени, о котором упоминал старец, и когда пришло время полдня, я позабыл о том, что он мне говорил; а потом, к послеобеденной молитве, мне было ниспослано внушение, и я поспешно отправился и нашел старца мертвым под деревом. И я нашел у него в головах новый саван, от которого веяло запахом мускуса, и омыл старца и завернул его в саван и, помолившись над ним, вырыл ему могилу и закопал его, а затем я переправился через Нил и пришел на западный берег вечерам, неся с собою рубище, суму и посох. И когда заблистало утро и открыли ворота города, я увидел одного юношу, прежде вора, которого я знал; он был одет в тонкие одежды, и на руке его были следы хенны. И он шел, пока не дошел до меня, и тогда он спросил: «Ты такой-то?» — «Да», — ответил я. И он сказал: «Подавай то, что тебе было поручено». — «А что это?» — спросил я. И он сказал: «Рубище, сума и посох». — «А кто указал тебе на них?» — спросил я. И юноша молвил: «Я ничего не знаю, кроме того, что я провел вчера ночь на свадьбе такого-то и не спал, распевая, пока не приблизилось время утра. И тогда я лег отдохнуть, и вдруг какой-то человек остановился около меня я сказал: «Аллах великий взял душу такого-то, друга Аллаха, и поставил тебя на его место. Иди же к такому-то перевозчику и возьми у него рубище умершего, его суму и посох, он оставил их у него для тебя». И я вынул эти предметы, — говорил праведник, — и отдал их юноше, и тот снял с себя одежду и облачился в рубище, а потом он оставил меня и ушел, и я заплакал, лишившись этого. А когда на меня опустилась ночь, я заснул и увидел во сне господа величия (благословен он и преславен!), и он сказал мне: «О раб мой, разве тяжело тебе, что я оказал милость одному из рабов моих и вернул его к себе? Это от меня милость, и я дарую ее кому хочу, ибо я властен во всякой вещи». И тогда я произнес такие стихи: «Влюбленному с возлюбленным желать нечего: Все желания, если знаешь ты, запретны. Если хочет он с тобой сблизиться по милости Иль опять уйдет, то нет на нем упрека. Коль в разлуке с ним не узнаешь ты наслаждения, Иди — остаться с ним не будет сладко. Когда и близость и уход равны тебе, Тогда ты сзади, — страсть вперед уходит, А если страсть над душой моей тебе власть дает Иль узда любви на смерть меня уводит, Покидай тогда иль будь ты близок — едино все, — Счастливому стоять ведь не позорно. Любя тебя, хочу, чтобы ты доволен был, И захочешь ты в отдаленье быть — это правильно». РАССКАЗ О ЦАРЕ И ДВУХ БРАТЬЯХ Рассказывают также, что один человек из лучших сынов Исраиля имел много денег, и был у него сын — праведный и благословенный. И пришла к этому человеку смерть, и сын его сел у его изголовья и сказал: «О господин мой, дай мне наставленье». И отец его сказал ему: «О сынок, не клянись Аллахом ни в благочестии, ни в нечестии». А затем этот человек умер, и остался сын после своего отца. И прослышали о нем развратники из сынов Исраиля, я люди приходили к нему и говорили: «За твоим отцом столько-то и столько-то моих денег, и ты об этом знаешь. Отдай мне то, что было на его ответственности, а если не отдашь, поклянись». И сын придерживался того, что было ему завещано, и отдавал пришедшему все, что тот требовал, и его не оставляли, пока не исчезли его деньги и не стала сильной его нужда. А у этого юноши была жена, праведная и благословенная, и он имел от нее двух маленьких детей. И сказал он своей жене: «Люди умножали свои требования, и пока у меня было что отдать, чтобы защитить себя, я не жалел этого, но теперь у нас ничего не осталось, и если потребует от меня требующий, мы с тобой подвергнемся испытанию. Лучше всего будет, если мы спасем наши души и уйдем в такое место, где нас никто не знает, и будем себе поживать за спинами людей». И он выехал с женой и двумя детьми в море, не зная, куда направиться, но судит Аллах, и никто не отвратит суда его! И язык судьбы этого человека говорил: О ты, что дом оставил свой, страшась врагов, Но пришло к тебе облегчение, когда вышел ты. Не пугайся ты отдаленности: нередко ведь Чужестранец славен, хотя не близко дом его. Если был бы жемчуг всегда закрыт в своей ракушке, Венец царей его жилищем не был бы. И разбился корабль, и выплыл тот человек на одной доске, а женщина на другой доске, и каждый из детей тоже выплыл на доске. И разлучили их волны, и женщина попала в одно селение, и один из мальчиков попал в другое селение, а другого мальчика подобрали в море люди, бывшие на корабле; что же до ее мужа, то волны бросили его к уединенному острову. И он вышел на остров и омылся водой из моря и произнес азан и сотворил молитву...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до четырехсот восьмидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до четырехсот восьмидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда этот человек вы шел на остров, он омылся водой из и произнес азан и сотворил молитву, и вдруг вышли из моря разноцветные люди и стали молиться с ним. А окончив, он подошел к дереву, бывшему на острове, и поел его плодов, и прекратился его голод, а затем он нашел ручей с водой и напился ее и прославил Аллаха (велик он и славен!). И он провел три дня, молясь, и выходили люди и молились, как он молился, а когда прошли три дня, он услышал голос, который взывал к нему: «О человек праведный, чтящий своего отца, уважающий сан своего господина, не печалься! Аллах (велик он и славен) возместит тебе то, что ушло из твоих рук. На этом острове есть сокровища и богатства и полезные вещи, и хочет Аллах, чтобы ты их наследовал. Они на этом острове, в таком-то и в таком то месте; открой их, и я приведу с тебе корабли. Будь милостив к людям и призывай их к себе. Аллах (велик он и славен!) склонит к тебе сердца их». И человек пошел к тому месту на острове, и открыл ему Аллах эти сокровища, и стали люди с кораблями приходить к нему, и он им оказывал великие благодеяния и говорил им: «Быть может, вы приведете ко мне людей, я дам им то-то и то-то и назначу им то-то и то-то». И стали люди приходить к нему из стран и местностей, и не прошло над ним десяти лет, как остров сделался населенным, и этот человек стал даром, и воем, кто искал у него приюта, он оказывал милости, и распространилась молва о нем по земле и вдоль и вширь. А ею старший сын послал к одному человеку, который его обучил и дал ему образование; другой же попал к человеку, который воспитал его и дал ему хорошее воспитание и обучил его торговле; что же до его жены, то она попала к одному человеку из купцов, я тот доверил ей свои деньги ж обещал ей, что не обманет ее и поможет ей в повиновении Аллаху (велик он и славен!). И купец путешествовал с вею на корабле в разные страны и брал ее с собою, в какое бы место он ни захотел ехать. И старший сын услышал о славе того паря и направился к нему, не зная, кто эго. И когда он пришел к царю, тот доверил ему свои тайны и сделал его своим писцом. И другой сын услышал про этого справедливого и праведного царя и направился к нему, тоже не зная, кто это. И когда он пришел к царю, тот поручил ему смотреть за своими делами. И они провели некоторое время на службе у царя, и ни один из них не узнавал другого. И купец, у которого была та женщина, услышал про царя и его милость и благодеяния людям и взял несколько роскошных материй и редкостей своей страны, которые считались диковинными, и ехал на корабле, и женщина была с ним, пока он не достиг берегов острова. И он пришел к царю и поднес свои подарки, и царь посмотрел на них и сильно им обрадовался, и приказал дать этому человеку роскошную награду. А среди подарков были зелья, и царь захотел, чтобы купец осведомил его об их названиях и рассказал бы ему, на что они годятся. И сказал царь купцу: «Останься у нас сегодня ночью...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста в восемьдесят первая ночь Когда же настала четыреста восемьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что купец, когда царь сказал ему. «Останься у нас сегодня ночью», молвил: «У меня есть на корабле заложница, и я обещал ей, что не доверю ее дела никому, кроме меня. Это праведная женщина, и я стал счастливым ее молитвами, и благословение явилось мне в ее суждениях». — «Я пошлю за ней верных людей, — сказал царь, — и они проведут близ нее ночь и будут охранять все, что у нее есть». И купец согласился на это и остался у царя, а царь послал к женщине своего писца и своего поверенного и сказал им «Идите и охраняйте сегодня ночью корабль этого человека, если хочет того Аллах великий». И они отправились и взошли на корабль, и один сел на корме, а другой сел на носу, и они поминали Аллаха (велик он и славен) некоторую часть ночи. А потом один сказал другому: «О такой-то, царь велел нам стеречь корабль, и мы боимся заснуть. Пойди сюда, поговорим о делах времени и о том, что мы видели из благ и испытаний». — «О брат мой, — сказал другой, — что до меня, то мое испытание в том, что судьба разлучила меня с моим отцом, матерью и братом, которого звали так же, как тебя, а было причиною этого то, что наш отец уехал из такого то города по морю и поднялись против нас ветры, и сменялись они, и разбился корабль, и разлучил нас Аллах». И, услышав это, другой брат спросил: «А как звали твою мать, о брат мой?» — «Так-то», — ответил тот. «А как зовут твоего отца?» — опросил его брат, и он ответил: «Такого!» И тогда брат бросился к брату и воскликнул: «Клянусь Аллахом, ты, поистине, мой брат!» И каждый из братьев стал рассказывать другому, что случилось с ним в малолетстве. А мать их слушала их разговор, но она скрыла свое дело и внушила своей душе терпение. Когда же взошла заря, один из братьев сказал другому: «Пойдем, о брат мой, поговорим в моем доме». И тот сказал: «Хорошо!» — и они ушли. И пришел тот человек и нашел женщину в великой скорби и спросил ее: «Что тебя поразило и постигло?» И женщина ответила: «Ты послал ко мне сегодня ночью людей, которые пожелали от меня дурного, и была я из-за них в великой скорбя». И купец разгневался и пошел к царю и рассказал ему, что сделали его доверенные, и царь поспешно призвал их (а он их очень любил, так как убедился в их верности и благочестии). А затем он велел призвать женщину, чтобы она рассказала своими устами, как было с ними дело. И женщину привели и доставили, и царь опросил ее: «О женщина, что ты видела от этих доверенных людей?» — «О царь, — отвечала женщина, — прошу тебя ради Аллаха великого, господа вышнего престола, не прикажешь ли ты им повторить слова, которые они вчера сказали?» — «Говорите то, что вы говорили, и не скрывайте ничего!» — сказал им царь. И они повторили свои слова, и вдруг царь поднялся со своего ложа и вскрикнул великим криком, и бросился к юношам, и обнял их, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, вы, поистине, мои дети!» И женщина открыла лицо и сказала: «А я, клянусь Аллахом, их мать!» И они все встретились и жили самой сладостной и приятной жизнью, пока не погубила их смерть. Слава тому, кто спасает раба, когда тот к нему обращается, и не обманывает его надежд и упований. Как прекрасны слова, сказанные в этом смысле: Для всякой и всех вещей назначено время, И дело сотрет Аллах, о брат, и проявит. Не надо страшиться дел, которыми ты сражен, Ведь тяжкие нам дела дадут облегченье. Немало, знай, горестей несут нам во внешнем скорбь, Но внутренне ведь они таят в себе радость. И сколько униженных, противных глазам люден, Но скрыты за низостью чудесные свойства. Бот тот, что узнал тоску, и борется он с бедой, Порою постигнут он бывает несчастьем. Судьбою он разлучен был с теми, кого любил, И все после долгих встреч рассеяны ныне. Но дал ему благо бог и вновь их к нему привел. Ведь вое, что случается, к владыке восходит. Хвала же тому, кто всех покрыл своей милостью, Чью близость вещают нам все признаки явно. Он близок, по изъяснить, каков он, не может ум, И долгий не может путь его к нам приблизить. РАССКАЗ ОБ АБУ-ЛЬ-ХАСАНЕ И ПРОКАЖЕННОМ Рассказывают также, что Абу-ль-Хасан-сукновал говорил: «Я часто ходил в Мекку (да увеличит Аллах славу ее!), и люди ходили за мной следом, так как я знал дорогу и помнил водопои. И случилось в некий год, что я захотел достигнуть священного храма Аллаха и посетить могилу пророка его (молитва над ним и привет!) и сказал про себя: «Я знаю дорогу и пойду один». И я шел, пока не дошел до аль-Кадисии480, я вступил туда и вошел в мечеть и увидел там прокаженного, который сидел в михрабе. И, увидев меня, прокаженный сказал: «О Абу-ль-Хасан, я прошу разрешения сопутствовать тебе в Мекку». И я подумал: «Я бежал от спутников; как же я буду сопутствовать прокаженным?» — «Я не буду сопутствовать никому», — сказал я потом, и этот человек промолчал. А когда наступило утро, я пошел по дороге один и оставался одиноким, пока не достиг аль-Акабы481; и я вошел в мечеть и, войдя туда, увидел в михрабе прокаженного. «Слава Аллаху! — подумал я, — как это он пришел сюда раньше меня!» И прокаженный поднял ко мне голову и улыбнулся и оказал: «О Абу-ль-Хасан, делается для слабого то, чему дымится сильный!» И я провел эту ночь в недоумении из-за того, что увидел, а наутро я пошел по дороге один. И, дойдя до Арафата, я направился в мечеть, и вдруг вижу: этот человек сидит в михрабе! И я бросился к нему и воскликнул: «О господин, прошу тебя мне сопутствовать!» — и принялоя целовать ему ноги, но прокаженный сказал: «Нет мне к этому пути!» И я начал плакать и рыдать, когда сопутствовать ему стало для меня запретно, и прокаженный сказал мне: «Считай это ничтожным, бесполезно тебе плакать...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста семьдесят вторая ночь Когда же настала четыреста восемьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-ль-Хасан говорил: «Когда я увидел, что прокаженный сидит в михрабе, я бросился к нему и воскликнул: «О господин, прошу тебя мне сопутствовать!» — и принялся целовать ему ноги, но прокаженный сказал: «Нет мне к этому пути». И я принялся плакать и рыдать, когда сопутствовать ему стало для меня запретно, прокаженный сказал: «Считай это ничтожным, бесполезно тебе плакать и проливать слезы» И затем произнес такие стихи: «Ты плачешь о дальности, но в дальности ты виной, И просишь ответа ты, когда невозможен он. Ты видел болезнь мою и внешний недуга знак И молвил: «Хворает он, ни взад ни вперед нейдет Не видишь ты, что Аллах (велик и славен он!) Дает своей милостью все то, чего просит раб, Коль был бы подобен я тому, что увидел глаз, И тело хворало бы так сильно, как кажется, А пищи со мною нет, с которой бы мог дойти До места, куда идут к владыке людей послы, — То есть у меня творец, чьи милости скрыты все, И нет ему равного, спастись от дето нельзя. Иди же ты с миром, и оставь чужеземца ты, Изгнанник, когда один-единый лишь друг ему». И я ушел от него, и всякий раз, как я после этого приходил на привал, я видел, что он опережал меня. А когда я достиг аль-Медииы, след прокаженного от меня скрылся, и исчезли слухи о нем. И я встретил Абу-Язида Бистамского я Абу-Бекра аш-Шибли и нескольких шейхов и рассказал им мою историю и пожаловался им на то, что со мной случилось, и они сказали: «Не бывать тому, чтобы ты получил после этого возможность ему сопутствовать! Это Абу-Джафар-Прокаженный, во имя кого просят облака о дожде и по чьему благословению бывают приняты молитвы». И когда я услышал от них эти слова, увеличилось мое стремление его встретить, и я стал просить Аллаха, чтобы он свел меня с ним. И когда я стоял на Арафате, вдруг ктото потянул меня сзади, и я повернулся я вижу: это — тот человек. И, увидав его, я испустил великий крик и упал, покрытый беспамятством, а очнувшись, я не нашел этого человека. И усилилась из-за этого моя тоска, и тесны сделались для меня дороги, и я стал просить Аллаха великого, чтобы дал он мае его увидеть. И прошло лишь немного дней, и вдруг он потянул меня сзади, и когда я обернулся к нему, он сказал: «Заклинаю тебя, подойди ко мне и попроси о том, что тебе нужно». И я попросил его, чтобы он помолился обо мне тремя молитвами: первая — о том, чтобы Аллах сделал для метая любезной бедность, вторая — чтобы я не засыпал, имея определенный достаток, и третья — чтобы дал мне Аллах взглянуть на его благородный лик. И он совершил для меня эти три молитвы и скрылся. И Аллах внял его молитвам: во-первых, Аллах сделал бедность мою любезной, и, клянусь Аллахом, ничто в мире мне из более любезно, чем она; и, во-вторых, я уже столько-то лет не проводил ночь, имея определенный достаток, но при этом Аллах не заставлял меня терпеть нужду ни в чем. И, поистине, я надеюсь, что Аллах ниспошлет мне исполнение и третьей молитвы и услышит ее так же, как услышал раньше обе другие — он ведь великодушен и всемилостив. Да помилует Аллах того, кто сказал: Факир украшен молитвами и достоинством, Одет же он лишь в тряпки и лохмотья. Бледный лик его — украшение; ведь случается, Что бледным кругом лик луны украшен. Изнурен факир долгим бдением в часы ночей И слезы льет из глаз своих обильно, И друг ему, в дому его — поминание, И беседует ночами с ним всесильный. Факира просит о помощи всяк ищущий, И также все животные и птицы. Ради бедного посылает бог испытания, Его милостью струя дождей нисходит. Коль попросит оп, чтоб пресек Аллах беды горькие, То погиб обидчик и смерть найдет насильник. Все создания больны болезнью тяжкою, И он их врач, заботливый и щедрый. Его лик сияет: коль взглянешь ты на лицо его, Станет чистым сердце и свет его блеснет там. О стремящийся покинуть их, не зная их, Отделен от них тяжкой ношей ты, несчастный. Ты надеешься с сими вместе быть, во закован ты, От желанного отдален ты тяжкой ношей. Если знал бы ты их достоинства, ты ваял бы им, Из-за них бы лил из глаз ты слез потоки. Людям с насморком ведь цветов не нюхать; поистине, Одежде цену знает лишь посредник, Так слеши к владыке, проси его о сближения, Быть может, рок твое поддержит рвенье. Отдохнешь тогда от вражды людей чрезмерной ты, Получивши то, что желаешь ты и любишь. Его милости обширны ведь для просящего, И од — господь единый, покоритель». Рассказ о Хасибе и царице змей Рассказывают также, что был в древние времена и минувшие века и годы мудрец из мудрецов греческих, и было этому мудрецу имя Данияль. И были у него ученики и последователи, и греческие мудрецы подчинялись его велению и полагались на его знания. Но при воем том не досталось Даниялю ребенка мужеского пола. И когда он, в одну ночь из ночей, размышлял про себя и плакал из-за отсутствия сына, который бы наследовал после него его науку, вдруг пришло ему на ум, что Аллах (слава ему и величие!) внимает зову тех, кто к нему обращается, и что нет у врат его милости привратника. Он наделяет, кого хочет, без счета и не отталкивает просящего, когда он его просит, а, напротив, дает ему в изобилии и благо и милость. И попросил Данияль Аллаха великодушного (велик он!), чтобы дал он ему ребенка, которого мог бы он оставить после себя и оказал бы ему обильные милости, а затем он вернулся к себе домой и познал свою жену, и понесла она от него в ту же ночь...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста восемьдесят третья ночь Когда же настала четыреста восемьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что греческий мудрец вернулся к себе домой и познал свою жену, и понесла она от него в ту же ночь. А потом, через несколько дней, он поехал на корабле в какое-то место, и корабль разбился, и пропали его книги в море, а сам он выплыл на доске от этого корабля. И было с ним пять листков, оставшихся от тех книг, что упали в море; и, вернувшись домой, он положил эти листки в сундук и запер их. А беременность его жены стала видна, и сказал ей Данияль: «Знай, что подошла ко мне кончина и близко переселение из мира преходящего в мир вечный. Ты носишь и, может быть, родишь после моей смерти дитя мужеского пола. Когда ты его родишь, назови его Хасиб Карим-ад-дин и воспитай его наилучшим образом. А когда он вырастет и спросят тебя: «Какое оставил мне мой отец наследство?» — отдай ему эти пять листков. Когда он прочтет их и поймет их смысл, он станет ученейшим человеком своего временя». Затем Данияль простился со своей женой и издал вопль и расстался со здешним миром и тем, что есть в нем (да будет над ним милость Аллаха великого!). И заплакали о нем его родные и друзья, и омыли его, и сделали ему великолепный вынос, и закопали его, и вернулись. А затем, через немного дней, его жена родила красивого ребенка и назвала его Хасиб Карим-ад-дин, как завещал ей ее муж. И когда она его родила, к ней привели звездочетов, и звездочеты высчитали его гороскоп и определили, какие звезды в восхождении, и сказали: «Знай, о женщина, этот новорожденный проживет много дней, ню будет это после беды, которая с ним случится в начале жизни. Если он от нее спасется, ему будет дано после этого знание мудрости». И затем звездочеты ушли своей дорогой, а мать кормила сына молоком два года и отлучила его, и когда он достиг пяти лет, она поместила его в школу, чтобы он чему-нибудь научился. Но мальчик не научился ничему, и она взяла его из школы и поместила учиться ремеслу; во он не научился никакому ремеслу, и из его рук не выходила никакая работа. И его мать плакала из-за этого, и люди сказали ей: «Жени его: быть может, он понесет заботу своей жены и примется за ремесло». И мать Хасиба просватала ему одну девушку и женила его на ней, и он провел так некоторое время, но не брался ни за какое ремесло. А у них были соседи — дровосеки; и они пришли к его матери и сказали: «Купи твоему сыну осла, веревку и топор, и он пойдет с нами на гору, и мы с ним будем рубить дрова; плата за дрова будет ему и нам, и он потратит на вас часть того, что достанется ему на долю». « И, услышав это от дровосеков, мать Хасиба сильно обрадовалась. Она купила своему сыну осла, веревку и топор и, взяв Хасиба, отправилась с ним к дровосекам и отдала его им, поручив им о нем заботиться. «Не обременяй себя заботой об этом юноше, — сказали ей дровосеки, — господь наш наделит его: это сын нашего шейха». И затем они взяли его с собой и отправились на гору я стали рубить дрова и нагрузили своих ослов и вернулись в город. Они строгали дрова и израсходовали деньги на свои семейства, и потом они возвращались рубить дрова на второй день и на третий день, и делали это в течение некоторого времени. И случилось так, что они отправились в какой-то день рубить дрова, и пошел сильный дождь, и они убежали в большую пещеру, чтобы укрыться там от дождя. И Хасиб Карим-ад-дин ушел от них и сидел один в той пещере, и стал он ударять по земле топором. И он услышал из-под топора, по звуку, что земля пустая, и, поняв, что под землей пусто, принялся копать и через некоторое время увидел круглую плиту, в которой было кольцо. И, увидав это, Хасиб обрадовался и позвал своих товарищей дровосеков...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста восемьдесят четвертая ночь Когда же настала четыреста восемьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Хасиб Карим-ад-дин, увидев плиту, в которой было кольцо, обрадовался и позвал своих товарищей дровосеков. И они пришли и увидели эту плиту и, поспешив к ней, вырвали ее и нашли под ней дверь. И они открыли дверь, бывшую под плитой, и вдруг оказалось, что это колодец, наполненный медом пчел. И дровосеки сказали один другому: «Вот колодец, наполненный медом, и нам остается только пойти в город, принести бурдюки и наполнить их этим медом. Мы продадим его и разделим его стоимость, а один из нас посидит около меда, чтобы стеречь его от других людей». — «Я посижу и постерегу его, пока вы сходите и принесете бурдюки», — сказал Хасиб. И они оставили Хасиба Карим-ад-дина стеречь колодец и ушли в город. И они принесли бурдюки и наполняли их медом и, нагрузив ослов, вернулись в город и продали мед, а потом они снова пришли к колодцу, во второй раз, и делали так в течение некоторого времени. Они ночевали в городе, возвращались к колодцу и наполняли бурдюки медом, а Хасиб Карим-ад-дин сидел и стерег колодец. И дровосеки в один из дней сказали друг другу: «Нашел-то колодец с медом Хасиб, и завтра он пойдет в город пожалуется на нас и возьмет плату за мед и скажет: «Это я нашел мед». Мы избавимся от этого, только если спустим его в колодец, чтобы он наложил в бурдюки мед, который там еще есть, и оставим его там; он умрет в тоске, и никто о нем не узнает». И все они сговорились об этом деле и пошли, и шли до тех пор, пока не пришли к колодцу, и тогда они сказали Хасибу: «О Хасиб, спустись в колодец и собери нам мед, который там остался». И Хасиб спустился в колодец и собрал оставшийся там мед и крикнул: «Тащите меня, здесь ничего не осталось» Но никто из дровосеков не дал ему ответа; они нагрузили ослов и поехали в город, оставив Хасиба одного в колодце. И он стал звать на помощь и плакать, восклицая: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Я умру в тоске!» Вот что было с Хасибом Каримом. Что же касается дровосеков, то, достигнув города, они продали мед и пошли, плача, к матери Хасиба и сказали ей: «Да живет твоя голова после твоего сына Хасиба!» — «А какова причина его смерти?» — спросила она. И дровосеки сказали: «Мы сидели на горе, и небо послало нам большой дождь, и мы приютились в пещере, чтобы укрыться там от дождя. И не успели мы очнуться, как осел твоего сына убежал в долину, и Хасиб пошел за ним, чтобы вернуть его из долины, а там был большой волк, и он растерзал твоего сына и съел осла». И, услышав слова дровосеков, мать Хасиба стала бить себя по лицу и сыпать землю себе на голову и принялась оплакивать своего сына, а дровосеки приносили ей каждый день еду и питье. Вот что было с матерью Хасиба, а что касается дровосеков, то они пооткрывали лавки и стали купцами и не переставая ели, пили, смеялись и играли. Что же касается Хасиба Карим ад дина, то он начал плакать и рыдать, и когда он сидел в колодце, будучи в таком состоянии, ВДРУГ упал на него большой скорпион. И Хасиб поднялся и убил скорпиона, и потом он подумал про себя и сказал: «Этот колодец был наполнен медом; откуда же пришел этот скорпион?» И он встал, чтобы осмотреть то место, откуда упал скорпион, и стал поворачиваться в колодце направо и налево и увивал, что из того места, откуда упал скорпион, блистает свет. И Хасиб вынул бывший у него нож и расширил это отверстие, так что оно стало размером с окно. И тогда он вышел через него и шел некоторое время внутри колодца. И он увидал большой проход и прошел по нему и увидал большую дверь из черного железа, на которой был серебряный замок, а в замке — ключ из золота. И Хасиб подошел к двери и посмотрел в щели и увидал великий свет, блиставший из-за двери. И он взял ключ и отпер дверь и вошел внутрь помещения и, пройдя немного, дошел до большого бассейна и увидел, что в этом бассейне что то блещет, точно вода. И он шел до тех пор, пока не достиг того, что блестело. И увидел он большой холм из зеленого топаза, а на холме было поставлено золотое ложе, украшенное различными драгоценными камнями...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста восемьдесят пятая ночь Когда же настала четыреста восемьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Хасиб Карим-ад-дин подошел к холму, он увидел, что холм состоит из зеленого топаза я на нем поставлено золотое ложе, украшенное различными драгоценными камнями, а вокруг этого ложа стоят скамеечки: некоторые из серебра, а некоторые из зеленого изумруда. И, подойдя к этим скамеечкам, Хасиб вздохнул и стал их считать и увидел, что скамеек двенадцать тысяч. И он поднялся на ложе, поставленное посреди этих скамеечек, и сел на него и принялся дивиться на этот бассейн и поставленные скамеечки, и дивился до тех пор, пока его не одолел сон. И он проспал немного и вдруг услышал шипение и свист и великий шум; и тогда он открыл глаза и сел и увидал на скамеечках больших змей, каждая из которых была длиною в сто локтей. И его охватил из-за этого великий испуг, и у него высохла слюна от сильного страха, и отчаялся он в том, что будет жив, и сильно испугался. И увидел он, что глаза каждой змея горят, как уголья, и змеи сидят на скамеечках; а обернувшись к бассейну, он увидел в нем маленьких змей, число которых знает лишь Аллах великий. И через некоторое время подошла к Хасибу большая змея, точно мул, и на сатане у нее было золотое блюдо, а посреди блюда лежала змея, сиявшая, как хрусталь, и лицо у нее было человеческое, и говорила она ясным языком. И, приблизившись к Хасибу Карим-ад-дину, змея приветствовала его, и он ответил на ее приветствие; и тогда подошла к блюду змея из тех змей, что были на скамеечках, и, подтаяв змею, бывшую на блюде, посадила ее на одну из скамеечек. А затем та змея крикнула на змей на их языке, и все змеи упали со своих скамеечек и поклонились ей, и тогда она сделала им знак сесть, и они сели. А та змея сказала Хасибу Карим-ад-дину: «Не бойся нас, о юноша! Я — царица змей и их султанша». И когда Хасиб услышал от змеи эти слова, его сердце успокоилось. Потом та змея приказала змеям принести какой-нибудь еды, и они принесли яблок, винограду, гранатов, фисташек, лесных и грецких орехов, миндалю и батанов и поставили это перед Хасибом Карим-ад-дином. «Добро пожаловать, о юноша! — сказала ему тогда царица змей. — Как твое имя?» — «Мое имя — Хасиб Карим-ад-дин», — ответил юноша. И царица змей сказала: «О Хасиб, поешь этих плодов, у нас нет других кушаний, и не бойся нас совершенно!» И, услышав от змеи такие слова, Хасиб поел досыта и восславил Аллаха великого. А когда он насытился едою, трапезу убрали, я царица змей сказала ему: «Расскажи мае, о Хасиб, откуда ты сам, откуда ты пришел в это место и что с тобой случилось?» И Хасиб рассказал ей обо воем, что случилось с его отцом, и как мать родила его и поместила в школу, когда ему было пять лет, и он ничему не научился из наук, и как она отдала его учиться ремеслу и купила ему осла и сделала его дровосеком, и как он нашел медовый колодец я его товарищи-дровосеки оставили его в колодце и ушли, а на него упал скорпион, и он убил его и расширил то отверстие, из которого скорпион упал, и вышел из колодца и пришел к железной двери и открыл ее и шел, пока не дошел до царицы змей, с которой он разговаривает. «Вот мой рассказ с начала до конца, — сказал он потом, — и Аллах великий лучше знает, что случится со мной после всего этого». И, услышав рассказ Хасиба Карим-ад-дина с начала до конца, царица змей сказала: «С тобой не случится ничего, кроме всяческого блага...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста восемьдесят шестая ночь «Когда же настала четыреста восемьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царица змей, услышав рассказ Хасиба Карим-ад-дина с начала до конца, сказала ему: «С тобой не случится ничего, кроме всяческого блата, но я хочу от тебя, о Хасиб, чтобы ты посидел со мной некоторое время, пока я расскажу тебе мою историю и поведаю, какие случались со мною чудеса». — «Слушаю и повинуюсь тому, что ты мне приказываешь!» — сказал Хасиб. И тогда царица змей молвила: «Знай, о Хасиб, что был в городе Мисре482 царь из сынов Исраиля, и был у него сын, по имени Булукия. И был это царь знающий, благочестивый, согнувшийся над богословскими книгами, которые он читал; и когда он ослаб и приблизился к смерти, пришли к нему вельможи его царства, чтобы приветствовать его, и сели подле него и приветствовали его, и он сказал: «О люди, знайте, что приблизилось мое отбытие из здешнего мира в жизнь последнюю, и мне нечего вам поручить, кроме моего сына Булукии. Заботьтесь же о нем. — И затем воскликнул: — Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха!» — и издал вопль и расстался со здешней жизнью (милость Аллаха над ним!). И его обрядили и обмыли и похоронили, устроив ему великолепный вынос, и сделали его сына Булукию султаном, и был сын царя справедлив к подданным, и отдохнули люди в его время. И случилось в один из дней, что он отпер казнохранилища своего отца, чтобы пройтись по ним, и, открыв одно из этих казнохранилищ, он увидел там подобие двери. И он отпер эту дверь и вошел, и вдруг оказалось, что за дверью маленькая комнатка, и в комнатке столб из белого мрамора, а на столбе — эбеновый сундук. И Булукия взял его и открыл и нашел в нем другой сундук, из золота, и, открыв его, он увидел в нем книгу. И он раскрыл книгу и прочитал ее и нашел в ней описание Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!) и узнал, что Мухаммед будет послав в конце времен, и будет он господином первых и последних. И когда прочитал Булукия эту книгу и узнал качества господина нашего Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!), к сердцу его привязалась любовь к Мухаммеду. А после этого Булукия собрал вельмож сынов Исраиля, кудесников, раввинов и монахов и осведомил их об этой книге и прочитал ее им и сказал: «О люди, мае должно вынуть моего отца из могилы и сжечь его!» И сказали ему его люди: «Почему ты сожжешь его?» И ответил Булукия: «Потому что он скрыл от меня эту книгу и не показал ее мне, а он извлек содержание ее из Торы и свитков Ибрахима. Он положил эту книгу в казнохранилище и не осведомил о ней ни одного человека». И сказали ему: «О царь наш, отец твой умер, и он теперь во прахе, и дело его вручено его господу. Не вынимай же его из могилы». И, услышав такие слова от вельмож сынов Исраиля, понял Булукия, что они не дадут ему власти над его отцом, и оставил он их и вошел к своей матери и сказал ей: «О матушка, я увидал в казне моего отца книгу с описанием Мухаммеда (да благословят его Аллах и да приветствует!), а это-пророк, который будет послан в конце времен, и привязалась к моему сердцу любовь к нему. Я хочу странствовать по землям, чтобы встретиться с ним, и если я с ним не встречусь, то умру от страсти и любви к нему». Потом он сиял свои одеяния и надел плащ и обувь невольников и сказал: «Не забывай меня, о матушка, в молитвах!» И его мать заплакала и сказала: «Каково будет нам после тебя?» А Булукия ответил: «У меня не осталось совсем терпения, и я вручил твое и мое дело Аллаху великому». И пошел он странствовать, направляясь в Сирию (а никто из его людей не знал о нем), и шел, пока не достиг берега моря. И он увидел корабль и сел на него вместе с другими путниками, и корабль шел, пока они не подошли к одному острову. И едущие сошли с корабля на этот остров, и Булукия сошел с ними, а затем он отдалился от них на острове и сел под дерево, и его одолел сон. И он заснул и пробудился от сна и пошел к кораблю, чтобы сесть на него, и увидел, что корабль уже снялся с якоря. И увидал он на этом острове змей, подобных верблюдам или пальмам, и они поминали Аллаха (велик он и славен!) и молились о Мухаммеде (да благословит его Аллах и да приветствует!), крича: «Нет бога, кроме Аллаха! Хвала Аллаху!» И когда увидел это Булукия, он удивился до крайности...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста, восемьдесят седьмая ночь Когда же настала четыреста восемьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Булукия увидел змей, кричавших: «Хвала Аллаху! Нет бога, кроме Аллаха!» — он удивился этому до крайности. А змеи, увидев Булукию, собрались вокруг него, и одна из них опросила: «Кто ты будешь, откуда ты пришел, как твое имя и куда ты идешь?» И Булукия отвечал ей: «Мое имя Булукия, я из сынов Исраиля, и пошел я блуждать из-за любви к Мухаммеду (да благословит его Аллах и да приветствует!) и разыскиваю его. А кто такие будете вы, о благородные твари?» И змеи ответили ему: «Мы из жителей геенны, и создал нас Аллах великий в наказание нечестивым». — «А что привело вас в это место?» — опросил Булукия. И змеи сказали ему: «Знай, о Булукия, геенна так сильно кипит, что вздыхает в год два раза: раз зимою и раз летом, и знай, что великий жар происходит от сильных испарений ее. И когда она выгоняет воздух, то выбрасывает нас из своей утробы, а когда она втягивает воздух, то возвращает нас туда». — «А есть в геенне змеи больше вас?» — опросил Булукия. И ему сказали: «Мы выходим с дыханием геенны только из-за нашей малости; в геенне все змеи такие, что, если бы самая большая из нас подошла к их носу, они бы нас не почуяли». — «Вы поминаете Аллаха и молитесь о Мухаммеде, — оказал им Булукия, — откуда вы знаете Мухаммеда? (да благословит его Аллах и да приветствует!)» — «О Булукия, — сказали змеи, — имя Мухаммеда написано на воротах рая, и если бы не он, не сотворил бы Аллах ни тварей, ни рая, ни огня, ни неба, ни земли, ибо Аллах сотворил все сущее только из-за Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!) и сочетал его имя со своим во всяком месте. Из-за этого мы и любим Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!)». И когда Булукия услышал от змей эти слова, увеличилась его страсть и любовь к Мухаммеду (да благословит его Аллах и да приветствует!) и усилилась его тоска по нем, а затем Булукия простился со змеями и шел до тех пор, пока не достиг берега моря. И он увидел корабль, ставший на якорь рядом с островом, и сел на него вместе с едущими, и корабль ушел с ними, и они ехали до тех пор, пока не достигли другого острова. И Булукия вышел на этот остров и прошел немного и увидел на нем змей, больших и маленьких, число которых знает лишь Аллах великий, и среди них была белая змея, белее хрусталя, которая сидела на золотом блюде, и блюдо это находилось на спине змеи, подобной слону. А белая змея была царицей змей, и это — я, о Хасиб». И Хасиб спросил царицу змей и сказал ей: «Какой разговор был у тебя с Булукией?» И змея сказала: «О Хасиб, знай, что, увидав Булукию, я приветствовала его, и он ответил на мое приветствие, и тогда я спросила его: «Кто ты, каково твое дело, откуда ты пришел, куда ты идешь и как твое имя?» — «Я из сынов Исраиля, — ответил он, — мое имя — Булукия, и я странствую из-за любви к Мухаммеду (да благословит его Аллах и да приветствует!) и разыскиваю его. Я видел описание его достоинств в ниспославных книгах». Потом Булукия спросил меня и сказал: «Что ты такое, каково твое дело и что это за змеи, которые вокруг тебя?» И я ответила: «О Булукия, я — царица змей, и когда ты встретишься с Мухаммедом (да благословит его Аллах и да приветствует!), передай ему от меня привет!» И потом Булукия простился со мной и сел на корабль и ехал до тех пор, пока не достиг Иерусалима. А в Иерусалиме был один человек, который овладел всеми науками и основательно изучил геометрию, астрономию, счисление, магию и науку, о духах. Он читал тору, евангелие, псалмы и свитки Ибрахима, и звали его Аффаи, и он нашел в одной из своих книг, что всякому, кто наденет перстень господина нашего Сулеймана, подчинятся люди, джинны, птицы, звери и все твари, а в какой-то книге он видел, что, когда скончался господин наш Сулейман, его положили в гроб и проехали с ним по семи морям, а перстень был у него на пальце, и никто из людей и джиннов не мог взять этот перстень, и ни один из едущих на кораблях не мог проехать к этому месту...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста восемьдесят восьмая ночь Когда же настала четыреста восемьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Аффан нашел в какой-то книге, что никто из людей и джиннов не мог снять перстень с пальца господина нашего Сулеймана и никто из едущих на кораблях не мог проехать на корабле по семи морям, по которым провезли гроб Сулеймана. И он нашел еще в какой-то книге, что среди трав есть такая трава, что всякий, кто возьмет ее немного и выжмет и возьмет ее сок и намажет им ноги, — пройдет по любому морю, которое создал Аллах великий, и его ноги не промокнут. Но никто не сможет достать эту траву, если с ним не будет царицы змей. И когда Булукия пришел в Иерусалим, он сел в одном месте, поклоняясь Аллаху великому, и, когда он так сидел и поклонялся Аллаху, вдруг подошел к нему Аффан и приветствовал его. И юноша ответил на его приветствие, и Аффан посмотрел на Булукию и увидел, что тот читает тору, сидя и поклоняясь Аллаху великому. И Аффан подошел к нему и опросил: «О человек, как твое имя, откуда ты пришел и куда идешь?» И юноша ответил ему: «Мое имя — Булукия, я из города Мисра, и я вышел странствовать, ища Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!)». — «Идем со мною в мое жилище, я приму тебя как гостя», — сказал Аффан Булукия. И юноша ответил: «Слушаю и повинуюсь!» И тогда Аффан взял Булукию за руку и привел его в свое жилище и оказал ему крайний почет, а затем юн сказал ему: «Расскажи мне, о брат мой, твою историю и откуда ты узнал о Мухаммеде (да благословит его Аллах и да приветствует!) и как охватила любовь к нему твое сердце и ты отправился его искать. Кто указал тебе эту дорогу?» И Булукия рассказал ему свою историю с начала до конца. И когда Аффан услышал его слова, разум едва его не покинул, и он удивился до крайней степени. А потом Аффан оказал Булукин: «Сведи меня с царицей змей, и я сведу тебя с Мухаммедом (да благословит его Аллах и да приветствует!). Время посольства Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!) отдаленно, а когда мы овладеем царицей змей, мы посадим ее в клетку и пойдем с ней за травами, которые в горах. Всякая трава, мимо которой мы пройдем, когда царица змей будет с вами, заговорит и расскажет нам о своих полезных свойствах, по могуществу Аллаха великого. Я нашел у себя в книгах, что среди трав есть такая трава, что всякий, кто возьмет ее и растолчет и возьмет ее сок и помажет свои ноги, пройдет по любому морю, которое создал Аллах великий, и ноги у него не промокнут. Когда мы захватим царицу змей, она укажет нам эту траву, и, найдя ее, мы ее возьмем и растолчем и возьмем ее сок, а затем мы отпустим змею идти своей дорогой. Мы помажем этим соком ноли и пройдем по семи морям и достигнем места погребения господина нашего Сулеймана и снимем у него с пальца перстень и будем управлять, как управлял наш господин Сулейман, и достигнем своей цели. А после этого мы войдем в море Мрака483 и напьемся воды жизни, и Аллах отсрочит нашу смерть до конца времени, и мы встретимся с господином нашим Мухаммедом (да благословит его Аллах и да приветствует!)». И, услышав от Аффана такие слова, Булукия сказал: «О Аффан, я сведу тебя с царицей змей и покажу тебе, где ее место». И Аффан поднялся и сделал железную клетку и захватил с собою два кубка, один из которых он наполнил вином, а другой наполнял молоком. И Аффан с Булукией шли в течение дней и ночей, пока не достигли острова, на котором находилась царица змей. А потом Аффан и Булукия вышли на этот остров и прошли немного, и Аффан поставил клетку и установил в ней силки и поставил туда кубки, наполненные вином и молоком. А потом они удалились от клетки и сидели спрятавшись некоторое время, и царица змей подошла к клетке и приблизилась к кубкам. И она всматривалась в них некоторое время и, почуяв запах молока, слезла со спины той змеи, на которой сидела, сползла с блюда и, войдя в клетку, подошла к кубку, в котором было вино, и отпила из него. И когда она отпила из этого кубка, у нее закружилась голова, и она затонула. И, увидав это, Аффан подошел к клетке и запер в ней царицу змей, и они с Булукией взяли ее и пошли. Когда же царица змей очнулась, она увидала себя в железной клетке, стоявшей на голове человека, а рядом с человеком был Булукия. И, увидав Булукию, царица змей воскликнула: «Таково-то воздаяние тем, кто не обижает сынов Адама». И Булукия дал ей ответ и сказал: «Не бойся нас, о царица змей, мы ничем тебя не обидим, но мы хотим, чтобы ты провела нас к одной траве среди трав: всякий, кто возьмет ее и растолчет и извлечет из нее сок и помажет им ноги, пройдет по любому морю, которое создал Аллах великий, и ноги у него не промокнут. Когда же мы найдем эту траву, мы возьмем ее и вернемся с тобой на твое место и отпустим тебя идти твоей дорогой». Потом Аффан и Булукия пошли с царицей змей к горам, на которых росли травы, и обошли там все травы, и всякая трава начинала говорить и рассказывать о том, что в ней полезно, по изволению Аллаха великого. И когда они были заняты этим делом и травы говорили и справа и слева и рассказывали им о том, что в них полезно, вдруг одна трава заговорила и сказала: «Я такая трава, что всякий, кто возьмет меня и растолчет, и возьмет мой сок и помажет им ноги, пройдет по любому морю, которое сотворил Аллах великий, и ноги у него не промокнут». И, услышав слова травы, Аффан снял с головы клетку, и они набрали этой травы достаточно и истолкли ее и выжали и, собрав ее сок, налили его в две стеклянные бутылки, которые спрятали, а тем, что осталось, они помазали себе йоги. Потом Булукия и Аффан взяли царицу змей и шли с ней в течение ночей и дней, пока не достигли того острова, на котором она была раньше. И Аффан открыл двери клетки, и царица вышла из нее, а выйдя, она спросила: «Что вы будете делать с этим соком?» «Мы хотим, — оказали они ей, — помазать им ноги, чтобы перейти через семь морей и достигнуть места погребения господина нашего Сулеймана и снять у него с пальца перстень». — «Не бывать тому, чтобы вы могли взять перстень!» — воскликнула царица змей. «А почему?» — спросили они. И она сказала: «Потому что Аллах великий сделал Сулейману милость, даровав ему этот перстень, и он выделил его этим потому, что Сулейман сказал: «Господи, подари мне власть, которая не подобает никому после меня: поистине, ты ведь есть даритель!» Зачем вам этот перстень? Если бы вы взяли такой травы, что всякий, кто ее поест, не умрет до первого дуновения484 (а эта трава есть среди тех трав), она, право, была бы для вас полезней, чем та трава, которую вы взяли, так как вы не достигнете через нее вашей цели», — сказала она потом. И, услышав ее слова, Аффан и Булукия раскаялись великим раскаянием и ушли своей дорогой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста восемьдесят девятая ночь Когда же настала четыреста восемьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Булукия я Аффан услышали слова царицы змей, они раскаялись великим раскаянием и ушли своей дорогой. Вот что было с ними. Что же касается царицы змей, то она пришла к своим войскам и увидела, что блага у них пропали и сильные у них ослабли, а слабые умерли. И когда змеи увидели свою царицу среди них, они образовались и столпились вокруг нее и спросили: «Что с тобой случилось и где ты была?» И она рассказала им обо воем, что случилось у нее с Аффаном и Булукией. А после этого она собрала свои войска и отправилась с ними на гору Каф, так как зиму она проводила там, а лето в том месте, где ее увидел Хасиб Карим-ад-дин. После этого змея сказала: «О Хасиб, вот моя повесть и то, что со мной случилось». И Хасиб изумился словам змеи, а потом он сказал: «Я хочу от твоей милости, чтобы ты приказала одному из твоих помощников вывести меня на лицо земли, я пойду к моим родным». — «О Хасиб, — оказала змея, — нет для тебя ухода от нас, пока не наступит зима; тогда ты отправишься с нами на гору Каф и посмотришь там на холмы, пески, деревья и птиц, которые прославляют единого, покоряющего, и посмотришь на маридов, ифритов и джиннов, число которых знает лишь Аллах великий». Услышав слава царицы змей, Хасиб Карим-ад-дина стал огорчен и озабочен, а потом он сказал ей: «Осведоми меня об Аффане и Булукии: когда они расстались с тобой и ушли, переправились ли они через семь морей и достигли ли они места погребения господина нашего Сулеймана, или нет, а если они достигли места погребения господина нашего Сулеймана, то смогли ли они взять перстень, или нет?» «Знай, — ответила ему царица змей, — что Аффан и Булукия, расставшись ею мной, намазали себе йоги тем соком и пошли по лицу моря и стали смотреть на морские чудеса. И они переходили с моря на море, пока не прошли семи морей, а когда они прошли эти моря, то увидели большую гору, возвышающуюся в воздухе; эта гора была из зеленого изумруда, и на ней бежал ручей, и вся земля ее была из мускуса. И, достигнув этого места, они обрадовались и воскликнули: «Мы достигли нашей цели!» А затем они пошли дальше и, дойдя до высокой горы, пошли по ней и увидели вдали на горе пещеру, над которой был большой купол, и из пещеры блистал свет. И, достигнув этой пещеры, они вошли в нее и увидели, что в ней стоит золотое ложе, украшенное различными драгоценными камнями, и вокруг ложа стоят скамеечки, число которых знает только Аллах великий. И они увидали господина нашего Сулеймана, который лежал на этом ложе, и на нем была зеленая шелковая одежда, вышитая золотом и украшенная драгоценными металлами и камнями. Его правая рука лежала на груди, а перстень был у него на пальце, и сияние этого перстня было сильней сияния драгоценностей, которые находились в этом помещении. Потом Аффан научил Булукию клятвам и заклинаниям и сказал ему: «Читай эти заклинания и не переставай их читать, пока я не возьму перстня». И Аффан подходил к ложу, пока не приблизился к нему, и вдруг большая змея вышла из-под ложа и закричала (великим криком, от которого задрожало все помещение, и искры полетели у змеи изо рта. Потом змея сказала Аффану: «Если ты не повернешь назад, ты погиб!» Но Аффан отвлекся заклинаниями и не (испугался этой змеи. И змея дунула на него великим дуновением, которое чуть не сожгло пещеры, и воскликнула: «Горе тебе! Если ты не повернешь назад, я тебя сожгу!» И когда Булукия услышал от змеи такие слова, (вышел из пещеры. Что же касается Аффана, то он не испугался этого, а, напротив, подошел к господину нашему Сулейману и, протянув руку, дотронулся до перстня и хотел снять его с пальца господина нашего Сулеймана, но вдруг змея дунула на Аффана и сожгла его, и он превратился в кучу пепла. Вот что было с ним. Что же касается Булукии, то он упал, покрытый беспамятством из-за этого дела...» и Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до четырехсот девяноста Когда же настала ночь, дополняющая до четырехсот девяноста, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Булукия, увидав, что Аффан сгорел и превратился в кучу тепла, упал, покрытый беспамятством, и господь (да возвысится слава его!) примазал Джибрилю485 спуститься на землю, прежде чем змея подует на Булукию. И Джибриль поспешно спустился на землю и увидал, что Булукия без памяти, а Аффан сгорел от дуновения змеи. И Джибриль подошел к Булукии и пробудил его от беспамятства, и когда он очнулся, Джибриль приветствовал его и спросил: «Откуда вы пришли в это место?» И Булукия рассказал ему свою повесть от начала до конца, и затем он сказал: «Знай, что я пришел в это место только из-за Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!), потому что Аффан рассказал мне, что он будет ниспослан в конце времен и что с ним встретится только тот, кто проживет до той поры, а проживет до той поры лишь тот, кто напьется воды жизни, а это возможно, только если раздобудешь перстень Сулеймана (мир с ним!). И я сопровождал его до этого места, и случилось то, что случилось, и вот он сгорел, а я не сгорел. Я хочу, чтобы ты рассказал мне про Мухаммеда: где он находятся?» — «О Булукия, — сказал Джибриль, — иди своей дорогой, время Мухаммеда далеко». И затем Джибриль тотчас же поднялся на небо, а что до Булукии, то он заплакал сильным плачем и раскаялся в том, что сделал. Он стал размышлять о словах царицы змей: «Не бывать тому, чтобы кто-нибудь мог взять перстень!» — и пришел в смущение и заплакал, а затем он опустился с горы и пошел, и шел не переставая, пока не приблизился к берегу моря. И он просидел там некоторое время, дивясь на эти горы и острова, и провел ночь в этом месте, а когда наступило утро, он намазал себе ноги тем соком, который они извлекли из травы, и сошел в море и шел по нему в течение дней и ночей, дивясь ужасам моря, его чудесам и диковинам. И Булукия не переставая шел по поверхности воды, пока не дошел до одного острова, подобного раю, и тогда он вышел на этот остров и стал удивляться ему и его красоте. Он побродил по острову и увидел, что это — большой остров, на котором земля из шафрана я камушки из яхонта и роскошных металлов и ограды из жасмина, а растительность из прекраснейших деревьев и красивейших и наилучших цветов. Там протекали ручьи, и вместо дров там лежало камарское и какуллийское алоэ, а вместо камышей там рос сахарный тростник, вокруг которого цвели розы, нарциссы, жасмины, гвоздики, ромашки, лилии и фиалки, и всего этого были на острове разные сорта неодинакового цвета. И птицы щебетали на деревьях, и был этот остров прекрасен по качествам, обширен, обилен благами, и объял он все свойства и разновидности красоты. Щебетание его птиц было мягче жалобного звона второй струны лютни, деревья его вздымались вверх, птицы его говорили, каналы разливались, и ручьи бежали, и воды на нем были сладки. Там резвились газели, и водились дикие коровы, и птицы щебетали на ветвях, утешая влюбленного, потерявшего разум. И подивился Булукия на этот остров и понял, что он сбился с дороги, по которой шел в первый раз, когда с ним был Аффан. И он бродил по этому острову и гулял по нему до вечера, а когда наступила ночь, он влез на высокое дерево, чтобы поспать на нем, и стал думать о красоте этого острова. И когда он был на верхушке дерева, вдруг море забилось, и из него появился огромный зверь, который закричал громким криком, так что животные, бывшие на острове, испугались этого крика. И Булукия посмотрел на этого зверя, сидя на дереве, и увидел, что это — зверь огромный, и стал дивиться на него. И не успел он очнуться, как через некоторое время вслед за зверем появились из моря животные разных видов, и в лапах у каждого из них был драгоценный камень, который сиял, точно светильник, так что на острове стало как днем от сияния этих камней. А спустя немного времени пришли из глубины острова звери, число которых знает только Аллах великий. И Булукия посмотрел на них и увидел, что это звери пустыни — львы, пантеры, барсы я другие сухопутные животные. И эти зверя земли не переставая приходили, люка не столпились вместе с морскими зверями на краю острова, и они разговаривали до утра, а когда наступило утро, они расстались друг с другом, и каждый из них ушел своей дорогой. И когда Булукия увидал их, он испугался и, слезая с дерева, отошел к берегу моря, намазал себе ноги соком, который был у него, и вошел во второе море. Он шел по поверхности воды ночи и дни и дошел до большой горы, а под горой находилась долина, которой не было конца, и камни в этой долине были магнитные, а из зверей были в ней львы, зайцы и пантеры. И Булукия (влез на эту гору и бродил по ней с места на место, пока не опустился над ним вечер, и тогда он присел под одним из холмиков и к этой горе, близ моря, и стал есть сухую рыбу, которую море выбрасывало. И когда он сидел я ел эту рыбу, вдруг подошла к нему большая пантера и хотела его растерзать, и Булукия обернулся к этой пантере и увидел, что она бросается на него, чтобы его растерзать, я тогда он намазал себе ноги соком, который был у вето, и вошел в третье море, убегая от этой пантеры. И он пошел в темноте по поверхности воды (а ночь была черная, с великим ветром) и шел до тех пор, пока не подошел к острову. Он поднялся на этот остров и увидал там деревья, зеленые и высохшие, и тогда Булукия взял плодов с этих деревьев и поел, хваля Аллаха великого. И он ходил по острову, прогуливаясь, до вечерней поры...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста девяносто первая ночь Когда же настала четыреста девяносто первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Булукия ходил, прогуливаясь по этому острову, до вечерней поры, а потом он заснул на острове. Когда же настало утро, он принялся осматривать остров со всех сторон и гулял по нему в течение десяти дней, а потом он пошел на берег моря, намазал себе ноги и вошел в четвертое море. Он шел по поверхности воды ночью и днем, пока не дошел до одного острова, и он увидел, что земля на нем состоит из мягкого белого песка и там нет никаких деревьев или растений. И он прошел немного по острову и увидел, что из хищников там есть только ястреба, которые гнездятся в этом песке. И, увидев это, Булукая намазал себе ноги и вошел в пятое море. И он пошел по поверхности воды и шел не переставая ночью и днем, пока не пришел к маленькому острову, где земля и горы были как хрусталь, и там залегали жилы, из которых добывают золото. На острове были диковинные деревья, подобных которым Булукая не видел во время своих странствий, я цветы там были такого цвета, как золото. И Булукая вышел на этот остров и гулял по нему до вечерней поры, а когда спустился на него мрак, цветы начали светиться на острове, точно звезды. И подивился Булукия на этот остров и воскликнул: «Поистине, цветы, которые на этом острове, — те цветы, что высыхают на солнце и падают на землю; их обивает ветром, и они собираются под камнями и превращаются в эликсир, и их берут и делают из паях золото!» И Булукия проспал на этом острове до утренней поры, а на восходе солнца он намазал ноги соком, который был с ним, и вошел в шестое море. Он шел ночи и дни, пока не приблизился к одному острову. И тогда он вышел на этот остров и, пройдя по нему некоторое время, увидел две горы, на которых было много деревьев, и плоды на этих деревьях были подобны человеческим головам, подвешенным за волосы. И увидел он там другие деревья, плоды которых были точно зеленые птицы, подвешенные за ноги, а были на острове и деревья, которые горели, как огонь, и плоды их были подобны алоэ, и всякий, на кого падала с них одна капля, обжигался. И увидел Булукия на острове плоды, которые плакали, и плоды, которые смеялись, и увидел он на этом острове много диковинок. И он прошел к берегу моря и увидел большое дерево и просидел под ним до вечерней поры, а когда наступила тьма, он влез на это дерево и стал размышлять о творениях Аллаха. И когда это было так, море вдруг забилось, и вышли оттуда морские девы, и у каждой в руке был драгоценный камень, который сиял, как утренняя заря. И они шли, пока не пришли под это дерево, и сели и стали играть, плясать и веселиться, и Булукия смотрел на них, когда они проводили так время. И они продолжали играть до утра, а когда настало утро, вошли в море. И Булукия подивился на них и, сойдя с дерева, помазал ноги соком, который был у него, и вошел в седьмое море. И он пошел и шел не переставая в течение двух месяцев я не видел ни горы, ни острова, ни суши, ни додины, ни берега, пока не перешел это море. И он терпел великий голод, так что даже стал хватать в море рыбу и есть ее сырой из-за сильного голода. И он шел таким образом, пока не достиг острова, где деревья были многочисленны и потоки полноводны; и вышел на этот остров и стал ходить по нему, осматриваясь направо и налево (а было это на заре). И он шел до тех пор, пока не подошел к яблоне и тогда он протянул руку, чтобы поесть плодов с дерева, и вдруг какой-то человек Закричал на него с этого дерева и сказал: «Если ты приблизишься к этому дереву и съешь с него что-нибудь, я разорву тебя пополам!» И Булукия посмотрел на этого человека и увидел, что он — высокий, длиною в сорок локтей на локти людей того времени. И, увидев его, Булукия сильно испугался и не стал есть с этого дерева. «Почему ты не даешь мне есть с этого дерева?» — спросил Булукия человека. И тот сказал: «Потому что ты — сын Адама, и Адам, твой отец, забыл совет Аллаха я ослушался его и поел плодов с дерева». — «Что ты такое, чей это остров я деревья и как твое имя?» — просил Булукия. И человек ответил: «Мое имя — Шарахия, а эти деревья и остров принадлежат царю Сахру. Я — один из его помощников, и он поручил мне охранять этот остров». Потом Шарахия увидел Булукию и сказал ему: «Кто ты и откуда ты пришел в эти страны?» И Булукия рассказал ему свою историю с начала до конца. «Не бойся», — сказал Шарахия, и потом он прянее ему кое-чего поесть, и Булукия ел, пока не насытился, а затем он простился с Шарахией и ушел. И он шел в течение десяти дней, и когда он шел среди гор и лесов, он вдруг увидел в воздухе густую пыль. И Булукия направился к этой пыли и услышал крики и удары и великий шум и продолжал идти на эту пыль, пока не пришел к большой долине, длиною в два месяца пути. И тогда Булукия внимательно посмотрел в сторону этого крика и увидел людей верхом на конях, которые сражались друг с другом, и кровь так лилась между ними, что стала как река. Их голоса были точно гром, и в руках у них были копья, мечи, железные дубины, луки и стрелы, и они сражались великим боем» И Булукию охватил сильный страх...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста девяносто вторая ночь Когда же настала четыреста девяносто вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Булукия увидал этих людей с оружием в руках, которые сражались великим боем, его охватил сильный страх, и он растерялся, не зная, что делать. И когда он стоял так, бойцы вдруг увидели его, и, увидав его, они оставили один другого и прекратили сражение, а затем к Булукии подошла толпа их, и, приблизившись к нему, они стали дивиться его виду. И подошел к Булукии один всадник и спросил его: «Кто ты такой, откуда ты пришел, куда ты идешь и кто указал тебе эту дорогу, так что ты достиг наших стран?» — «Я из сынов Адама, — отвечал им Булукия, — и пришел, блуждая изза любви к Мухаммеду (да благословит его Аллах и да приветствует!), но я сбился с дороги». — «Мы никогда не видели сына Адама, и он не приходил в эту землю», — ответил всадник, и все начали дивиться на Булукию и на его слова. А потом Булукия опросил их и сказал: «Что вы такое, о твари?» — И всадник ответил ему: «Мы из джиннов». «О всадник, — опросил Булукия, — какова причина сражения между вами, где ваше жилище, как называется эта долина и эти земли?» — «Наше жилище — белая земля, — ответил ему всадник, — и каждый год Аллах великий приказывает нам приходить в эту землю и вести войну с неверными джиннами». — «А где белая земля?» — спросил Булукия. И всадник ответил: «За горой Каф, на расстоянии семидесяти пяти лет пути, а эта земля называется землею Шеддада, сына Ада, и мы пришли сюда, чтобы вести здесь войну, и нет у нас другого дела, как возглашать славу Аллаху и святить его имя. У нас есть царь, которого зовут царь Сахр, и ты должен пойти с нами к нему, чтобы он тебя увидел и на тебя посмотрел». И затем они пошли, и Булукия с ними, и пришли в свои жилища, и Булукия увидел большие шатры из зеленого шелка, число которых знает только Аллах великий, и увидел он, что среди них поставлен шатер из красного шелка, объемом в тысячу локтей, веревки которого были из синего шелка, а колья — золотые и серебряные. И Булукия удивился этому шатру, и его вели до тех пор, пока не подвели к нему, и оказалось, что это шатер царя Сахра. И Булукию ввели в шатер и привели к царю Сахру, и Булукия посмотрел на царя и увидел, что он сидит на большом ложе из червонного золота, украшенном жемчугом и драгоценными камнями, и справа от него — цари джиннов, а слева — мудрецы, эмиры, вельможи династии и другие. И, увидев Булукию, царь Сахр приказал ввести его к себе, и Булукию ввели к царю, и он подошел и приветствовал его и поцеловал перед ним землю, и царь ответил на его приветствие и оказал ему: «Приблизься ко мне, о человек». И Булукия приблизился к нему, так что оказался меж его руками, и тогда царь Сахр приказал поставить ему седалище рядом со своим, и ему поставили седалище подле царя, и царь Сахр велел ему сесть на это седалище; и когда Булукия сел, царь спросил его: «Что ты такое?» И Булукия ответил: «Я сын Адама из сынов Исраиля». — «Расскажи мне твою историю и поведай мае, что с тобой случилось и как ты пришел в эту землю», — оказал царь. И Булукия рассказал ему обо всем, что с ним случилось во время его странствий, с начала до конца, и царь Сахр удивился его словам...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста девяносто третья ночь Когда же настала четыреста девяносто третья ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Булукия рассказал царю Сахру обо всем, что случилось с ним во время его странствий, с начала до конца, царь удивился этому. А затем он приказал постельничим принести трапезу, и они принесли трапезу и разложили ее, и после этого они принесли блюда из червонного золота, блюда серебряные и блюда медные, и на некоторых блюдах было пятьдесят отварных верблюдов, на некоторых — двадцать верблюдов, а на других пятьдесят голов скота, а число этих блюд было тысяча пятьсот. И, увидев это, Булукия до крайности уди вился, а потом джинны стали есть, и Булукия ел с ними, пока не насытился, и восхвалил Аллаха великого. А потом убрали кушанье и принесли плоды, и джинны поели, а затем после этого прославили Аллаха великого и помолились о пророке его Мухаммеде (да благословит его Аллах и да приветствует!). И когда Булукия услышал упоминание о Мухаммеде, он изумился и сказал царю Сахру «Я хочу задать тебе несколько вопросов». — «Спрашивай о чем хочешь», — ответил царь Сахр. И тогда Булукия сказал ему: «О царь, что вы такое, откуда вы происходите и откуда знаете вы Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!), что молитесь о нем и любите его?» «О Булукия, — ответил ему царь Сахр, — Аллах великий создал адского огня семь слоев, один над другим, и между каждым слоем тысяча лет пути. И первому слою он дал название Джахаянам и уготовал его для ослушников из правоверных, которые умерли без покаяния; а название второго слоя — Лаза, и уготовал он его для неверных. Название третьего слоя — аль-Джахим, и Аллах уготовал его для Яджуджа и Маджуджа; название четвертого слоя — ас Сайр, и Аллах великий уготовал его для племени Иблиса; название пятого слоя — Сакар, и уготовал его Аллах для переставших молиться; название шестого слоя — аль-Хутама, и уготовал он его для евреев и христиан; название седьмого слоя — аль Хавия, и уготовал его Аллах для лицемеров. Вот каковы эти семь слоев». «Может быть, Джаханнам — самый легкий из всех по наказанию, так как это верхний слой?» — спросил Булу кия. И царь Сахр ответил ему — «Да, он самый легкий из всех по наказанию, но вместе с тем в нем тысяча ценных гор и под каждой горой семьдесят тысяч огненных долин, а в каждой долине семьдесят тысяч огненных городов, а в каждом городе семьдесят тысяч огненных крепостей, а в каждой крепости семьдесят тысяч огненных помещений, а в каждом помещении семьдесят тысяч огненных ложей, а на каждом ложе семьдесят тысяч способов пытки. И нет среди всех слоев адского огня, о Булукия, более леткой пытки, чем пытка Джахасннама, так как это — первый слой; что же до остальных, то число разных пыток, которые в них заключаются, знает только Аллах великий». И когда Булукия услышал от царя Сахра такие слова, он упал, покрытый беспамятством, а очнувшись от обморока, он заплакал и сказал «О царь, каково будет наше состояние?» — «О Булукия, — ответил ему царь Сахр, — не бойся и знай, что всякого, кто любит Мухаммеда, не сжигает огонь, и он освобожден ради Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует), и от всякого, кто принадлежит к его религии, огонь убегает. Что же до нас, то Аллах сотворил нас из огня. Когда Аллах впервые создал тварей в геенне, он сотворил двух существ из своего войска, одного из которых звали Халят, а другого — Малйт, и он создал Халита в образе льва, а Мадита — в образе волка. И хвост Малита имел образ жестокий и был белого с черным цвета, а хвост Халита имел образ мужеский и облик черепахи, и был хвост Халита длиною в двадцать лет пути. И потом Аллах великий приказал их хвостам соединиться друг с другом и совокупиться, и родились от них змеи и скорпионы, и жилище их в огне, чтобы пытал Аллах ими тех, кто туда попадет. И эти змеи и скорпионы расплодились и размножились, и потом после этого Аллах великий приказал им соединиться и совокупиться второй раз, и они соединились и совокупились, и хвост Малита понес от хвоста Халита, а когда он разрешился, у него родилось семь существ мужеского пола и семь существ женского пола. И их воспитывали, пока они не выросли, а когда они выросли, женские существа вышли замуж за мужские, и они слушались своего отца, кроме одного: он ослушался своего отца и превратился в червя, и этот червь и есть Иблис (да проклянет его Аллах великий!). А был он из существ приближенных и поклонялся Аллаху великому, пока не поднялся на небо и приблизился он ко всемилостивому и стал главою приближенных...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста девяносто четвертая ночь Когда же настала четыреста девяносто четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Иблис поклонялся Аллаху великому и стал главою приближенных. А когда Аллах великий создал Адама (мир с ним!), он приказал Иблису пасть перед ним ниц, но Иблис отказался, и Аллах великий прогнал его и проклял. И когда Иблис расплодился, пошли от него шайтаны. Что же до шести мужеских существ, которые были до него, то это — (правоверные джинны, и мы из их потомства, и вот каково наше происхождение, о Булукия». И удивился Булукия словам царя Сахра, а потом он сказал ему: «О царь, я хочу, чтобы ты приказал одному из твоих помощников доставить меня в мою страну». — «Мы можем сделать что-нибудь такое, только если прикажет нам Аллах великий, — ответил ему царь Сахр, — но если ты хочешь уйти от нас, о Булукия, я велю привести тебе коня из моих лошадей и посажу тебя ему на спину и велю ему везти тебя до конца земель, мне подвластных; а когда ты достигнешь конца земель, мне подвластных, тебя встретят люди царя, которого зовут Барахья, и, увидя коня, они узнают его, сведут тебя с его спины и пошлют его обратно. Вот что мы можем и ничего больше». Услышав эти слова, Булукия заплакал и сказал царю: «Делай что хочешь!» И царь велел привести ему коня, и Булукии привели коня и посадили юношу ему на спину и сказали: «Остерегайся сойти с его спины, ударить его или закричать ему в морду: если ты это сделаешь, он тебя по губит. Оставайся спокойно на нем верхом, пока он не остановится, а тогда сойди с его спины и уходи своей дорогой». — «Слушаю и повинуюсь!» — сказал Булукия. А потом он сел на коня и ехал среди палаток в течение долгого срока, но проехал лишь мимо кухни царя Сахра. И Булукия увидел повешенные котлы, в каждый из которых было пятьдесят верблюдов, а под котлами пылал огонь. И когда увидел Булукия эти котлы и их величину, он стал в них вглядываться и дивился на них великим удивлением, все время разглядывая их. И царь посмотрел на него и увидел, что он дивится на эту кухню. И подумал царь про себя, что Булукия голоден, и велел принести двух жареных верблюдов, и жареных верблюдов принесли и привязали их на спину коня, сзади Булукии. А потом Булукия простился со всеми и ехал, пока не достиг конца земель, подвластных царю Сахру. И тогда конь остановился, и Булукия спешился, стряхивая дорожную пыль со своей одежды. И вдруг какие-то люди подошли к нему и, увидев коня, узнали его и взяли его с собой и пошли (а Булукия был с ними) и пришли к царю Барахии. И, войдя к царю Барахии, Булукия приветствовал его, и царь ответил на его приветствие. А потом Булукия посмотрел на царя и увидел, что он сидит в большом шатре, окруженный воинами и витязями, и цари джиннов стоят от него справа и слева. И царь велел Булукии приблизиться к нему, и Булукия подошел, я царь посадил его с собою рядом и велел принести трапезу. И Булукия посмотрел, каков царь Барахия, и увидел, что он подобен царю Сахру, а когда подали кушанья, все стали есть, и Булукия ел, пока не насытился, и прославил великого Аллаха. А потом трапезу убрали и принесли плоды и поели. И после этого царь Барахия спросил Булукию и сказал ему «Когда ты расстался с царем Сахром?» — «Два дня тому назад», — отвечал Булукия. «А знаешь ли ты, — спросил царь Барахия Булукию, — расстояние в сколько дней ты проехал за эти два дня?» — «Нет», — отвечал Булукия. И царь Барахия сказал: «Расстояние в семьдесят месяцев...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста девяносто пятая ночь Когда же настала четыреста девяносто пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Барахия сказал Булукии: «Ты проехал за эти два дня расстояние в семьдесят месяцев, но, только когда ты сел на коня, он испугался, поняв, что ты — сын Адама, и хотел сбросить тебя со спины, но его отягчили теми двумя верблюдами». И, услышав от царя Барахии такие слова, Булукия удивился и прославил великого Аллаха за опасение. А потом царь Барахия сказал: «Расскажи мне, что случилось с тобой и как ты прибыл в эти страны». И Булукия рассказал ему о том, что с ним случилось и как он пошел странствовать и пришел в эта земли, и когда царь услышал его слова, он удивился. И Булукия провел у него два месяца». Услышав слова царицы змей, Хасиб удивился до крайней степени, а затем он сказал ей: «Я хочу от тебя милости и благодеяния: прикажи одному из твоих помощников вывести меня на лицо земли, и я уйду к своим родным». — «О Хасиб Карим-ад-дин, — сказала ему царица змей, — знай, что, когда ты выйдешь на лицо земли, ты пойдешь к своим родным и затем сходишь в баню и помоешься, и едва только ты кончишь мыться, я умру, так как это будет причиной моей смерти». — «Клянусь тебе, — воскликнул Хасиб, — я всю жизнь не пойду в баню, а когда мне станет необходимо помыться, я помоюсь дома!» — «Если бы ты дал мне сто клятв, — сказала царица змей, — я бы тебе не поверила. Этого дела не будет, и знай, что ты — сын Адама и нет для тебя обета, так как твой отец Адам дал обет Аллаху и нарушил свой обет. Аллах месил его глину сорок утр и приказал ангелам пасть перед ним ниц, а он после этого не исполнил обета и забыл его и ослушался приказания своего господа». Услышав эти слова, Хасиб промолчал и стал плакать и провел плача десять дней, а затем он сказал царице змей: «Расскажи мне, что случилось с Булукией после того, как он прожил два месяца у царя Барахии». «Знай, о Хасиб, — сказала царица змей, — что после того, как Булукия пожил у царя Барахии, он простился с ним и шел по пустыням ночью и днем, пока не достиг высокой горы, и он поднялся на эту гору, и увидел на вершине ее большого ангела, который сидел на горе и поминал Аллаха великого и молился за Мухаммеда. А перед ангелом была доска, на которой было написано чтото белое и что-то черное, и он смотрел на доску, и было у него два крыла: одно — протянутое на восток, а другое — протянутое на запад. И Булукия подошел к ангелу и приветствовал его, и тот ответил на его привет, а после этого ангел спросил Булукию и сказал: «Кто ты, откуда ты пришел, куда идешь и как твое имя?» — «Я из сынов Адама, из племени сынов Исраиля, — ответил ему Булукия, — и странствую из любви к Мухаммеду (да благословит его Аллах и да приветствует!), а имя мое — Булукия». — «А что с тобой случилось, пока ты шел в эту землю?» — спросил его ангел. И Булукия рассказал ему обо всем, что с ним случилось, и что он видел во время своих странствований, и, услышав от Булукии такие слова, ангел удивился. А потом Булукия спросил ангела и сказал ему: «Расскажи мне ты тоже, что это за доска, и что на ней написано, и что это за дело ты делаешь, и как твое имя?» И ангел отвечал: «Мое имя Микаиль, и мне поручено управлять днем и ночью, и это мое дело до дня воскресения». И, услышав эти слова, Булукия удивился им и внешности этого ангела в его величию и скромности его облика, а потом Булукия попрощался с ангелом и шел днем и ночью, пока не достиг большого луга. И он прошел по этому лугу и увидел там семь рек и много деревьев, и удивился Булукия этому большому лугу и стал ходить по нему во все стороны. И он увидел на нем большое дерево, а под деревом четырех ангелов, и, подойдя к ним, он рассмотрел их облик и увидел, что у одного из них внешность — как у сынов Адама, а у другого — как у дикого зверя, у третьего же внешность — как у птиц, а у четвертого внешность — как у быка. И они заняты поминанием Аллаха великого, и каждый из них говорит: «Бог мой, господин и владыка, ради твоей истинности и ради сана твоего пророка Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!) прости всякой твари, которую ты сотворил по моему подобию, и извини ей. Ты ведь властен во всем!» И когда услышал Булукия от них эти слова, он удивился и ушел от них, и шел ночью и днем, пока не дошел до горы Каф. И он взобрался на эту гору и увидел там большого ангела, который сидел и прославлял Аллаха великого, святя его имя и молясь за Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!), и увидел он, что этот ангел что-то сжимает и выпускает и свивает и развивает. И когда он был занят этим делом, вдруг подошел к нему Булукия и приветствовал его, и ангел ответил на его приветствие и спросил: «Что ты такое, откуда ты пришел и куда ты идешь и как твое имя?» — «Я из сынов Исраиля, сынов Адама, — ответил ему Булукия. — Мое имя — Булукия, и я странствую из-за любви к Мухаммеду (да благословит его Аллах и да приветствует!), но я сбился с дороги». И он рассказал ему все, что с ним случилось. И когда Булукия кончил свой рассказ, он спросил ангела и сказал ему: «Кто ты такой, какая это гора и что это за дело, которым ты занят?» — «Знай, о Булукия, — ответил ему ангел, — что это гора Каф, которая окружает мир, и всякую землю, которую сотворил Аллах, я держу зажатой в руке. И когда Аллах великий хочет учинить на этой земле какое-нибудь землетрясение или недород, или урожай, или сражение, или примирение, он приказывает мне это сделать, и я делаю это, находясь на месте. Знай, что моя рука сжимает жилы земли...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста девяносто шестая ночь Когда же настала четыреста девяносто шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что ангел сказал Булукии: «И знай, что моя рука сжимает жилы земли». — «А сотворил ли Аллах на горе Каф другую землю, кроме той, на которой ты находишься?» — спросил Булукия ангела. И ангел ответил: «Да, он сотворил землю белую, как серебро, и никто не знает меры ее протяжения, кроме Аллаха великого. Он населил ее ангелами, чья еда и питье — хвала Аллаху и освящение его имени и многие молитвы о Мухаммеде (да благословит его Аллах и да приветствует!). В вечер всякой пятницы они приходят на эту гору и собираются здесь и молятся Аллаху великому всю ночь, до времени утра, и они дарят награду за это прославление и освящение и поклонение согрешившим из народа Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!) и всякому, кто совершил пятничное омовение, и таковы будут их обстоятельства до дня воскресения». Потом Булукия спросил ангела и сказал ему: «Сотворил ли Аллах какие-нибудь горы позади горы Каф?» — «Да, — ответил ангел, — за горой Каф — гора величиной в пятьсот лет пути, и состоит она из снега и града. Это она отводит от мира жар геенны, и если бы не эта гора, мир наверное бы сгорел от жара огня геенны. Позади горы Каф — сорок земель, каждая земля — сорок раз такая, как мир, и одна земля — из золота, одна — из серебра и одна — из яхонтов, и всякая земля из этих земель имеет свой цвет. И Аллах населил эти земли ангелами, у которых нет иного дела, как восхвалять Аллаха, святить его имя и восклицать: «Нет бога, кроме Аллаха! Аллах велик!» Они призывают Аллаха великого к народу Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!) и не знают ни Евы, ни Адама, ни ночи, ни дня. И знай, о Булукия, что земли расположены семью рядами, одна над другой, и Аллах сотворил ангела из ангелов своих (не знает его свойств и размеров никто, кроме Аллаха великого, славного!), который несет семь земель на своих плечах. А под этим ангелом сотворил Аллах великий скалу, а под скалой Аллах великий сотворил быка, а под быком сотворил Аллах великий рыбу, а под рыбой сотворил Аллах великий большое море. И осведомил Аллах великий Ису (мир с ним!) об этой рыбе. И сказал ему Иса: «О господи, покажи мне эту рыбу, чтобы я посмотрел на нее». И приказал Аллах великий одному из ангелов взять Ису и свести его к этой рыбе, чтобы он посмотрел на нее; и пришел этот ангел к Исе (мир с ним!) и привел его к морю, в котором была эта рыба, и сказал: «Посмотри, о Иса, на эту рыбу!» И Иса посмотрел на рыбу и не увидел ее, и прошла рыба мимо Исы, как молния. И, увидев это, Иса упал без памяти. А когда он очнулся, Аллах ниспослал ему такие слова: «О Иса, видел ли ты рыбу и знаешь ли ты, какой она длины и ширины?» И ответил Иса: «Клянусь твоим величием и славою, о господи, я ее не видел, но прошел мимо меня большой бык, размером в три дня пути, и не знал я, что это за бык». И сказал Аллах: «О Иса, то, что прошло мимо тебя и было размером в три дня пути, это только голова быка! И знай, о Иса, что я каждый день творю сорок рыб таких, как эта рыба». И, услышав эти слова, подивился Иса могуществу Аллаха великого. Потом Булукия спросил ангела и сказал ему: «Что сотворил Аллах великий под морем, в котором эта рыба?» И ангел ответил ему: «Сотворил Аллах под этим морем большую пропасть, а под пропастью сотворил Аллах огонь, а под огнем сотворил Аллах большую змею по имени Фалак, и если бы не страх этой змеи перед Аллахом великим, она наверное проглотила бы все то, что над нею: и пропасть, и огонь, и ангела, и то, что он несет на себе, и не почувствовала бы этого...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста девяносто седьмая ночь Когда же настала четыреста девяносто седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что ангел говорил Булукии, описывая змею: «И если бы не ее страх перед Аллахом, она наверное бы проглотила все, что над нею: и пропасть, и огонь, и ангела, и то, что он несет на себе, и не почувствовала бы этого. И когда создал Аллах великий эту змею, он ниспослал ей такие слова: «Я хочу оставить у тебя залог, береги же его!» И змея сказала ему: «Делай что хочешь!» И сказал Аллах той змее: «Открой рот!» И змея открыла рот, и Аллах вложил ей в брюхо геенну и сказал: «Береги геенну до дня воскресения!» А когда придет день воскресения, Аллах прикажет своим ангелам, и они придут с цепями и приведут на них геенну к месту сбора, и прикажет Аллах геенне открыть свои ворота, и откроет она их, и полетят оттуда большие искры, большие горы. И, услышав от ангела эти слова, Булукия заплакал сильным плачем; а затем он простился с ангелом и пошел в сторону запада, и шел до тех пор, пока не дошел до двух существ. И увидел он, что они сидят и рядом с ними большие запертые ворота. И, приблизившись к ним, он увидел, что у одного из этих существ облик льва, а у другого — облик быка. И Булукия приветствовал их, и они ответили на его приветствие, а затем они спросили его и сказали: «Что ты такое, откуда ты пришел и куда идешь?» — «Я из сынов Адама, — ответил им Булукия, — и я странствую из-за любви к Мухаммеду, но только я сбился с дороги». Потом Булукия спросил этих существ и сказал им: «Что вы такое и что это подле вас за ворота?» И они ответили: «Мы сторожа у этих ворот, которые ты видишь, и нет у нас дела, кроме как славить Аллаха и святить его имя и молиться за Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!)». И, услышав эти слова, Булукия удивился и спросил: «Что находится за этими воротами?» И сторожа ответили: «Мы не знаем!» — «Заклинаю вас великим вашим господом, откройте мне эти ворота, и я посмотрю, что находится за ними», — сказал Булукия. И сторожа ответили: «Мы не можем их открыть, и не может их открыть никто из сотворенных, кроме Джибриля-верного (мир с ним!)». И, услышав эти слова, Булукия взмолился к Аллаху великому и воскликнул: «О господи, приведи ко мне верного Джибриля, чтобы открыл он мне эти ворота и я посмотрел бы, что есть за ними!» И Аллах внял его молитве и повелел верному Джибрилю спуститься на землю и открыть Ворота Слияния Двух Морей, чтобы посмотрел на все Булукия. И спустился Джибриль к Булукии и приветствовал его и, подойдя к воротам, отпер их, а потом Джибриль сказал Булукии: «Войди в эти ворота, Аллах велел мне открыть их для тебя». И Булукия вошел в ворота и пошел дальше, а Джибриль запер ворота и поднялся на небо. И Булукия увидел за воротами большое море — наполовину соленое, наполовину пресное, и море окружали две горы, и были эти горы из красного яхонта. И Булукия шел, пока не дошел до этих гор, и увидел он на них ангелов, занятых прославлением Аллаха и освящением его имени. И, увидав этих ангелов, Булукия приветствовал их, и они ответили на его приветствие, и тогда Булукия спросил их про море и про горы, и ангелы сказали ему: «Это место находится под престолом Аллаха, а это море заливает все моря на земле. Мы делим эту воду и гоним ее в земли: соленую — в земли соленые, а пресную — в земли пресные. А эти горы создал Аллах для того, чтобы охранять эту воду, и таково будет наше дело до дня воскресения». Потом ангелы спросили Булукию и сказали ему: «Откуда ты пришел и куда идешь?» И Булукия рассказал им свою историю с начала до конца. А потом Булукия спросил у ангелов дорогу, и они сказали: «Иди здесь по поверхности моря». И Булукия взял соку, который был у него, и помазал им ноги и простился с ангелами и пошел по поверхности моря. И он шел ночью и днем. И когда он шел, он вдруг увидел прекрасного юношу, который шел по поверхности моря. И Булукия подошел к юноше и приветствовал его, и юноша ответил на его приветствие, и Булукия расстался с юношей и увидел четырех ангелов, которые шли по лицу моря, и ход их был подобен поражающей молнии. И Булукия пошел вперед и остановился на их дороге. И когда ангелы дошли до него, Булукия приветствовал их и сказал: «Я хочу спросить вас, во имя великого, славного: как ваше имя, откуда вы пришли и куда вы идете?» И один из ангелов сказал: «Мое имя — Джибриль, а имя второго — Исрафиль, и третьего — Микаиль, а четвертого — Исраиль. На востоке появился большой дракон, и этот дракон разрушил тысячу городов и сожрал их жителей, и Аллах великий приказал нам пойти к нему и схватить его и бросить в геенну». И Булукия удивился этим ангелам и их величию и пошел по своему обычаю, и шел ночью и днем, пока не пришел к одному острову. И он вышел на этот остров и шел по нему некоторое время...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста девяносто восьмая ночь Когда же настала четыреста девяносто восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Булукия вышел на остров и шел по нему некоторое время и увидел прекрасного юношу, лицо которого блистало светом, и, когда Булукия приблизился к этому юноше, он увидел, что тот сидит между двумя выстроенными гробницами и рыдает и плачет. И Булукия подошел к нему и приветствовал его, а юноша ответил на его приветствие; и Булукия спросил юношу и сказал ему: «Что с тобой, как твое имя и что это за построенные гробницы, между которыми ты сидишь? Что означает этот плач, тебя одолевший?» И юноша обернулся к Булукии и заплакал сильным плачем, так что промочил слезами свою одежду, и сказал Булукии: «Знай, о брат мой, что повесть моя удивительна и история моя диковинна. Я хотел бы, чтобы ты сел подле меня и рассказал мне, что ты видел в жизни, почему ты пришел в это место, как твое имя и куда ты идешь, и я тоже расскажу тебе свою историю». И Булукия сел рядом с юношей и рассказал ему обо всем, что выпало ему во время его странствований, с начала до конца, и рассказал, как умер его отец, оставив его, и как он отпер комнату и увидел в ней сундук, и как увидел он книгу, в которой было описание Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!), и сердце его привязалось к нему, и он пошел странствовать из-за любви к нему, и рассказал обо всем, что ему выпало до тех пор, пока не пришел он к юноше. «Вот моя история полностью, а Аллах лучше знает правду, — сказал он, — и я не знаю, что случится со мною после этого». И, услышав его слова, юноша вздохнул и сказал: «О несчастный, и что ты видел в своей жизни! Знай, о Булукия, что я видел господина нашего Сулеймана в его время и видел вещи, которых не счесть и не перечислить. Моя повесть удивительна, и история моя диковинна, и я хочу, чтобы ты посидел подле меня, пока я расскажу тебе мою историю и поведаю тебе, почему я сижу здесь». И когда Хасиб услышал эти слова от змеи, он удивился и сказал: «О царица змей, ради Аллаха отпусти меня на волю и прикажи одному из твоих слуг вывести меня на лицо земли, а я дам тебе клятву, что не войду в баню всю мою жизнь». — «Это дело, которого не будет! — отвечала царица змей. — И я не поверю твоей клятве!» И, услышав это, Хасиб заплакал, и все змеи заплакали из-за него и стали просить за него царицу змей, говоря: «Мы хотим, чтобы ты приказала одной из нас вывести его на лицо земли, и он даст тебе клятву не ходить в баню всю жизнь». А царицу змей звали Ямлиха. И когда Ямлиха услышала от них эти слова, она подошла к Хасибу и взяла с него клятву, и Хасиб дал ей клятву. А потом она приказала одной из змей вывести его на лицо земли. И когда эта змея пришла, чтобы вывести его, Хасиб сказал царице змей: «Я хочу, чтобы ты рассказала мне историю юноши, подле которого сел Булукия, увидя его сидящим между двух могил». «Знай, о Хасиб, — сказала тогда царица змей, — что Булукия сел около этого юноши и рассказал ему всю свою историю, с начала до конца, чтобы юноша тоже рассказал ему свою повесть и поведал ему, что случилось с ним в жизни, осведомив его, почему он сидит меж могилами...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Четыреста девяносто девятая ночь Когда же настала четыреста девяносто девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Булукия рассказал юноше свою повесть, тот воскликнул: «И какие ты видал диковины, о несчастный! Я видал господина нашего Сулеймана в его время и видел диковины, которых не счесть и не перечислить. Знай, о брат мой, что мой отец был царем, и звали его царь Тайгамус. Он правил страной Кабуль и племенем Бену-Шахлан, а в нем десять тысяч богатырей, и каждый богатырь из них правит сотнею городов и сотнею крепостей со стенами. И мой отец властвовал над семью султанами, и к нему несли деньги от востока до запада, и был он справедлив в своем правлении. И Аллах даровал ему все это и ниспослал ему столь великую власть, но не было у него сына. И имел он в жизни одно желание: чтобы наделил его Аллах ребенком мужеского пола и тот заменил бы его в царстве после смерти его. И случилось в один из дней, что он потребовал к себе мудрецов, звездочетов и людей знания и составителей календарей и сказал им: «Посмотрите мой гороскоп: наделит ли меня Аллах при жизни ребенком мужеского пола, который заменит меня в царстве!» И открыли звездочеты книги и вычислили его гороскоп и ту звезду, которая была для него в восхождении, и сказали: «Знай, о царь, что ты получишь ребенка мужеского пола, и будет этот ребенок только от дочери царя Хорасанского». И когда услышал это от них Тайгамус, он обрадовался великою радостью и дал звездочетам и мудрецам большие деньги, которых не счесть и не исчислить, и они ушли своей дорогой. А у царя Тайгамуса был старый везирь, и был это великий богатырь, стоивший тысячи всадников, и звали его Айн Зар, и сказал ему Тайгамус: «О везирь, я хочу, чтобы ты собрался в путь в страну Хорасаи и посватал за меня дочь царя Бахравана, царя Хорасанского». И царь Тайгамус рассказал своему везирю Айн зару о том, что сообщили ему звездочеты. И, услышав слова царя Тайгамуса, везирь тотчас же ушел и снарядился в путь. А потом он вышел за город с воинами, витязями и солдатами, и вот то, что было с везирем. Что же касается царя Тайгамуса, то он собрал тысячу пятьсот вьюков шелка, драгоценных камней, жемчуга, яхонтов, золота, серебра и дорогих металлов и приготовил во множестве все нужное для свадьбы и, погрузив тюки на верблюдов и мулов, вручил их своему везирю Айн Зару и написал письмо такого содержания: «А после славословия — привет царю Бахравану! Знай, что мы собрали звездочетов, мудрецов и составителей календарей, и они рассказали нам, что нам достанется ребенок мужеского пола, но будет этот сын только от твоей дочери. Вот я снарядил и посылаю к тебе везиря Айн Зара и с ним многие вещи из принадлежностей свадьбы, и я поставил моего везиря вместо себя в этом деле и поручил ему принять договор. Я хочу от твоей милости, чтобы ты исполнил просьбу везиря — это моя просьба. Не допускай же в этом деле пренебрежения или отсрочки; то благо, которое ты сделаешь, от тебя принято, но берегись ослушаться в этом. Знай, о царь Бахраван, что Аллах ниспослал мне власть над землей Кабуль и сделал меня царем племени Бену-Шахлан и даровал мне великое царство, и, если я женюсь на твоей дочери, мы будем с тобою в царстве как один, и я стану посылать тебе ежегодно столько денег, что тебе хватит. Вот чего я хочу от тебя». Потом царь Тайгамус запечатал письмо и передал его своему везирю Айн 3ар и приказал ему ехать в страну Хорасан. И везирь ехал, пока не приблизился к городу царя Бахравана, и царя известили о прибытии везиря царя Тайгамуса. И, услышав это, царь Бахраван послал эмиров своего царства его встречать, и отправил с ними еду и питье со всем прочим, и дал им корму для коней, и велел им ехать навстречу везирю Айн Зару. И они погрузили вьюки и ехали до тех пор, пока не подъехали к везирю, и тогда они сложили тюки, и воины и солдаты спешились и приветствовали друг друга. Они оставались на этом месте десять дней, занятые едой и питьем, а затем они сели на коней и поехали в город. И царь Бахраван вышел встречать везиря царя Тайгамуса и обнял его и приветствовал и, взяв его с собою, направился в крепость, а потом везирь предложил вьюки и редкости и все богатства царю Бахравану и дал ему письмо. И царь Бахраван взял его и прочитал и узнал, что в нем сказано, и понял его смысл. Он обрадовался сильной радостью и сказал везирю; «Добро пожаловать! — и воскликнул: — Радуйся исполнению того, что ты хочешь! Если бы царь Тайгамус потребовал мою душу, я бы отдал ее ему!» И царь Бахраван тотчас же пошел к своей дочери и ее матери и близким и осведомил их об этом деле и спросил у них совета, и они сказали ему: «Делай что хочешь!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до пятисот Когда же настала ночь, дополняющая до пятисот, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Бахраван посоветовался со своей дочерью и родственниками, и те сказали ему: «Делай как желаешь!» А потом царь Бахраван вернулся к везирю Айн Зару и осведомил его о том, что его просьба удовлетворена. И везирь провел у царя Бахравана два месяца, и потом он сказал царю: «Мы хотим, чтобы ты пожаловал нам то, за чем мы к тебе пришли, и мы уедем в наши страны». И царь ответил везирю: «Слушаю и повинуюсь!» — а затем он велел устраивать свадьбу и готовить приданое. И сделали так, как он приказал, а после этого царь велел позвать везирей и всех эмиров из вельмож его царства, и все они явились, и царь приказал привести монахов и священников, и они пришли и заключили договор царской дочери с царем Тайгамусом. И царь Бахраван приготовил все нужное для путешествия и дал своей дочери подарки, редкости и драгоценности, описывать которые устанет язык, и приказал устлать коврами улицы города и украсить его самым лучшим образом. И везирь Айн Зар уехал с дочерью царя Бахравана в свою страну. И когда дошел слух о его прибытии до царя Тайгамуса, он велел устраивать свадьбу и украшать город. А потом он вошел к дочери царя Бахравана и уничтожил ее девственность, и прошло лишь немного дней, и она зачала от него. Когда же завершились ее месяцы, она родила дитя мужеского пола, подобное луне в ночь ее полноты. И, узнав, что его жена родила прекрасного сына, царь Тайгамус обрадовался великою радостью. Он призвал мудрецов, звездочетов и составителей календарей и сказал им: «Я желаю, чтобы вы посмотрели гороскоп этого новорожденного и звезду, которая для него в восхождении, и рассказали бы мне, что он испытает в жизни». И мудрецы со звездочетами вычислили его гороскоп и звезду, которая была для него в восхождении, и увидели, что дитя будет счастливым, но ему выпадут в начале жизни тяготы, и случится это, когда он достигнет пятнадцати лет. «И если он останется после этого жив, — сказали они, — то увидит великие блага и станет великим царем, больше своего отца, и увеличится его счастье, и погибнут его противники, и будет он жить приятной жизнью, а если умрет, то нет пути к тому, что миновало, и Аллах лучше знает правду». И когда услыхал это царь, он обрадовался великою радостью и назвал сына Джаншахом. Он отдал его кормилицам и нянькам и дал ему хорошее воспитание, и, когда мальчик достиг пяти лет, отец научил его читать, и Джаншах стал читать евангелие. И научил его царь воевать и владеть копьем и мечом, когда было ему меньше чем семь лет, и стал мальчик выезжать на охоту и ловлю и сделался великим богатырем, совершенным во всех видах военной доблести. И всякий раз, как его отец слышал о его доблести во всех видах военного искусства, он радовался великою радостью. И случилось однажды, что царь Тайгамус приказал своим воинам выезжать на охоту и ловлю, и выехали воины и солдаты, и сел на коня царь Тайгамус со свои?! сыном Джаншахом, и поехали они в степи и пустыни. И они занимались охотой и ловлей до вечера третьего дня, и попалась Джаншаху газель диковинного цвета и помчалась перед ним. И когда увидел Джаншах эту газель, которая мчалась перед ним, он последовал за ней и быстро понесся ей вслед, когда она убегала. И отделились семь мамлюков Тайгамуса и поехали следом за Джаншахом, и когда они увидели своего господина, который спешил, мчась за газелью, они поспешно отправились за ним следом на быстрых конях и ехали до тех пор, пока не подъехали к морю. И все они ринулись за газелью, чтобы схватить ее как добычу, и газель побежала от них и бросилась в море...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот первая ночь Когда же настала пятьсот первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Джаншах и мамлюки ринулись за газелью, чтобы схватить ее как добычу, но она побежала от них и бросилась в море. А в этом море была рыбачья лодка, и газель прыгнула в нее, и Джаншах с мамлюками сошли с коней и, войдя в лодку, захватили газель и хотели вернуться с нею на сушу. Но вдруг Джаншах увидел большой остров и сказал мамлюкам, которые были с ним: «Я хочу отправиться на этот остров!» И мамлюки сказали: «Слушаем и повинуемся!» — и поехали на лодке в сторону острова. И, подъехав к острову, вышли и стали гулять по нему, а потом они вернулись к лодке и, сев в нее, поехали с газелью к тому берегу, от которого они приплыли. И спустился над ними вечер, и они заблудились в море, и подул на них ветер и выгнал лодку на середину моря. А Джаншах с мамлюками проспали до утра и проснулись, не зная дороги, и все время плыли по морю. Вот что было с ними. Что же касается царя Тайгамуса, отца Джаншаха, то он хватился своего сына, но не увидел его. И тогда он отрядил своих воинов ехать по разным дорогам, и стали они кружить, разыскивая сына царя Тайгамуса. И один отряд отправился к морю, и воины увидели мамлюка, который остался у коней, и подошли к нему и спросили про его господина и про шесть других мамлюков; мамлюк рассказал им о том, что с ними случилось. И воины взяли этого мамлюка и коней и вернулись к царю и рассказали ему об этом деле, и, услышав их слова, царь заплакал сильным плачем и сбросил с головы венец и стал кусать себе руки от горя. Он тотчас же поднялся и написал письма и разослал их по островам, которые в море, и, собрав его кораблей, посадил на них воинов и велел им кружить по морю и искать его сына Джаншаха. И потом царь взял остальных воинов и солдат и вернулся в город, и впал он в великое огорчение, а когда узнала обо всем мать Джаншаха, она стала бить себя по щекам и оплакивать своего сына. Вот что было с ними. Что же касается Джаншаха и мамлюков, которые были с ним, то они не переставая блуждали по морю, а разведчики все время ездили по морю, разыскивая их, в течение десяти дней, но не нашли и вернулись к царю и рассказали ему об этом. А на Джаншаха и мамлюков, которые были с ним, подул сильный ветер, и он гнал лодку, в которой они находились, пока не пригнал их к одному острову. И Джаншах с шестью мамлюками вышли из лодки и ходили по этому острову, пока не пришли к ручью, бежавшему посередине острова, и они увидели издали человека, который сидел близ ручья, и, подойдя к нему, приветствовали его, и человек возвратил им приветствие. А потом он заговорил с ними словами, похожими на птичий свист; и, услышав речь этого человека, Джаншах удивился. И человек оглянулся направо и налево, и пока Джаншах с мамлюками дивились на него, он вдруг разделился на две половины, и каждая половина пошла в свою сторону. И когда это было так, вдруг подошли к ним всякие люди, которых не счесть и не исчислить (а шли они со стороны горы). И они двигались до тех пор, пока не достигли ручья, и тут каждый из них разделился на две половины. И они подошли к Джаншаху и мамлюкам, чтобы их съесть. И когда Джаншах увидел, что они хотят его съесть, он побежал, и мамлюки побежали за ним следом. И эти люди последовали за ними и съели из мамлюков троих, а трое остались с Джаншахом. И Джаншах сел в лодку вместе с теми тремя мамлюками, и они толкнули лодку в середину моря и ехали ночью и днем, не зная, куда везет их лодка. А потом они зарезали газель и стали ею питаться, и ветер ударил по ним и бросил их к другому острову. И, посмотрев на этот остров, они увидали на нем деревья, реки, плоды и сады, где были всевозможные фрукты, и каналы текли под деревьями, и был этот остров подобен раю. И когда Джаншах увидел этот остров, он ему понравился, и царевич спросил мамлюков: «Кто из вас выйдет на этот остров и посмотрит для нас, что там делается?» — «Я выйду и разведаю для вас, что там делается, и вернусь к вам», — сказал один из мамлюков. Но Джаншах воскликнул: «Это дело, которого не будет! Вы выйдете втроем и разведаете, что делается на этом острове, а я посижу за вас в лодке, пока вы не вернетесь». После этого Джаншах высадил этих троих мамлюков, чтобы они разведали, что делается на острове...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот вторая ночь Когда же настала пятьсот вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что мамлюки, выйдя на остров, ходили там на восток и на запад, но не нашли на острове никого. И они дошли до середины острова и увидели вдали крепость из белого мрамора, и помещения в ней были из прозрачного хрусталя, а посередине этой крепости находился сад, где были плоды, сухие и свежие, для которых бессильны описания, и в саду были всякие цветы. И мамлюки увидели в этой крепости деревья и плоды, и птицы щебетали на этих деревьях, и был там большой пруд, а рядом с прудом — большой портик, под которым были поставлены седалища, и посреди этих седалищ стояло ложе из червонного золота, украшенное всевозможными драгоценностями и яхонтами. И когда мамлюки увидали, как прекрасна эта крепость и этот сад, они стали ходить в крепости направо и налево, но не нашли там никого. Потом они ушли из крепости и пошли к Джаншаху и осведомили его о том, что видели. И когда Джаншах, сын царя, услышал от них это известие, он воскликнул: «Мне необходимо посмотреть на эту крепость!» После этого Джаншах вышел из лодки, и мамлюки вышли с ним, и они пошли и пришли к крепости и вошли туда, и Джаншах удивился красоте этого места. А потом они стали гулять по саду, и ели плоды, и ходили до вечера. А когда спустился на них вечер, они подошли к стоявшим там седалищам, и Джаншах сел на ложе, поставленное посредине, а седалища стояли от него справа и слева. И когда Джаншах сел на ложе, он принялся раздумывать и плакать о том, что покинул престол своего отца и расстался со своей страной и родными и близкими, и заплакали вокруг него его трое мамлюков. И когда это было так, вдруг донесся страшный крик со стороны моря, и они обернулись в ту сторону и увидели, что это кричат обезьяны, подобные кишащей саранче (а эта крепость и остров принадлежали обезьянам). И когда обезьяны увидели лодку, в которой приехал Джаншах, они потопили ее у берега моря и пришли к Джаншаху, который сидел в крепости». И все это, о Хасиб, рассказывал Булукии юноша, сидевший между двумя могилами», — говорила царица змей. «А что сделал потом Джаншах с обезьянами?» — спросил ее Хасиб. И она сказала: «Когда Джаншах вошел в крепость и сел на ложе (а мамлюки сидели от него справа и слева), пришли обезьяны и устрашили их и испугали великим испугом. И потом толпа обезьян вошла к ним, и они шли вперед, пока не приблизились к ложу, на котором сидел Джаншах. И они поцеловали перед ним землю и сложили руки на груди и постояли перед ним немного, а потом подошла толпа обезьян, которые вели газелей, и они зарезали их и, принеся в крепость, сняли с них шкуру, разрубили их мясо и жарили их, пока они не стали хороши для еды. Они положили их на золотые и серебряные блюда и поставили трапезу и сделали Джаншаху и его людям знак, чтобы они ели. И Джаншах сошел с ложа и стал есть, и мамлюки и обезьяны ели с ним, пока не насытились едою, а потом обезьяны убрали трапезу с кушаньями и принесли плоды» и все поели их и прославили великого Аллаха. А после этого Джаншах сделал знак старейшим из обезьян и сказал им: «В чем ваше дело и чье это место?» И обезьяны ответили ему знаком: «Знай, что это место принадлежит господину нашему Сулейману, сыну Дауда (мир с ними обоими!). Он приходил сюда один раз каждый год и гулял здесь и уходил от нас...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот третья ночь Когда же настала пятьсот третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что обезьяны рассказали Джаншаху про крепость и сказали ему: «Это место принадлежало господину нашему Сулейману, сыну Дауда, и он приходил сюда каждый год один раз и гулял здесь и уходил от нас. — А после этого обезьяны сказали Джаншаху: — Знай, о царь, что ты сделался над нами султаном, и мы служим тебе. Ешь, пей, и все, что ты нам прикажешь, мы сделаем». Потом обезьяны поднялись и поцеловали землю меж рук Джаншаха, и все ушли своей дорогой, а Джаншах спал на ложе, и его рабы спали вокруг него на седалищах до времени утра. И потом вошли к нему четыре везиря, предводители обезьян, и их воины, и наполнилось помещение, и пришедшие встали перед ним ряд за рядом. И везири подошли и сделали знак Джаншаху, чтобы он творил между ними праведный суд. И потом обезьяны крикнули что-то друг другу и ушли, а часть их осталась у царя Джаншаха, чтобы служить ему. А после этого пришли обезьяны, с которыми были собаки в облике коней (а на голове у каждой собаки была цепь), и Джаншах подивился на этих собаки на огромность их тела. И везири обезьян сделали Джаншаху знак, чтобы он сел и поехал с ними. И Джаншах и его трое невольников сели, и вместе с ними сели воины обезьян, и они двинулись, подобные кишащей саранче, и некоторые ехали верхом, а другие шли, и Джаншах подивился их делам. И они все время шли к берегу моря, и когда Джаншах увидел, что лодка, в которой он ехал, потоплена, он обратился к везирям обезьян и спросил их: «Где лодка, которая была здесь?» — «Знай, о царь, — ответили они, — что, когда мы приехали к нашему острову, мы поняли, что ты будешь над нами султаном, и побоялись, что вы от нас убежите, когда мы от вас уйдем, и сядете в лодку. Поэтому мы ее потопили». Услышав эти слова, Джаншах обратился к мамлюкам и сказал им: «Не осталось у нас хитрости, чтобы уйти от этих обезьян! Будем же терпеть то, что предопределил Аллах великий». И они пошли, и шли до тех пор, пока не дошли до берега какой-то реки, а рядом с этой рекой стояла высокая гора. И Джаншах посмотрел на эту гору и увидел на ней множество гулей. Он обернулся к обезьянам и спросил их: «Что это за гули?» И обезьяны ответили: «Знай, о царь, что эти гули — наши враги, и мы пришли, чтобы с ними сразиться». И Джаншах удивился этим гулям, которые сидели на конях, и их огромному телу, а у некоторых были головы коров, а у некоторых — головы верблюда. И когда гули увидели войска обезьян, они бросились на них и, остановившись у берега реки, стали кидать в них камнями, имевшими вид дубин, и начался между ними великий бой. И когда Джаншах увидал, что гули побеждают обезьян, он крикнул мамлюкам и сказал им: «Поднимайтесь с луками и стрелами и мечите в них стрелы, пока не перебьете их и не отгоните от нас». И мамлюки делали так, как велел им Джаншах, пока не постигло гулей великое огорчение, и было их перебито великое множество, и обратились они в бегство и бросились бежать. И когда обезьяны увидели, что Джаншах сделал такое дело, они спустились в реку и перешли ее, и Джаншах вместе с ними, и прогнали гулей, так что те скрылись с глаз. А Джаншах с обезьянами шли до тех пор, пока не достигли высокой горы, и Джаншах посмотрел на эту гору и увидел на ней мраморную доску, на которой было написано: «О тот, кто вступил на эту землю, ты станешь султаном над этими обезьянами, и тебе не удастся уйти от них, если ты не пройдешь через восточный проход сбоку горы (а длиной он в три месяца пути). И будешь ты идти между диких зверей и гулей, и маридов, и ифритов, а после этого ты придешь к морю, которое окружает весь мир. Или же пройдешь ты через западный проход, длиною в четыре месяца пути, и в начале его долина муравьев. И когда ты достигнешь долины муравьев и войдешь в нее, остерегайся этих муравьев, пока не достигнешь высокой горы. Эта гора пылает как огонь и идти по ней нужно десять дней», И когда увидал Джаншах эту доску...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот четвертая ночь Когда же настала пятьсот четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, увидав эту доску, Джаншах стал читать и увидел на ней то, о чем мы упомянули, а в конце надписи он нашел слова: «И потом ты достигнешь большой, текучей реки, течение которой уносит с собой взор, так оно стремительно, и эта река каждую субботу высыхает. А возле реки есть город, все жители которого — евреи, отвергающие веру Мухаммеда, и нет среди них ни одного мусульманина, и нет на той земле города, кроме этого. А пока ты останешься у обезьян, они будут побеждать гулей. И знай, что на этой доске писал господин наш Сулейман, сын Дауда (мир с ними обоими!)». И когда прочитал это Джаншах, он заплакал горьким плачем, а затем он обратился к своим мамлюкам и осведомил их о том, что написано на доске. А после этого он поехал, и воины обезьян тоже поехали, окружая его, и они радовались победе над своими врагами. И все вернулись в крепость, и Джаншах пробыл в крепости султаном над обезьянами полтора года. А затем Джаншах велел войскам обезьян выезжать на охоту и ловлю, и они сели на своих коней, и Джаншах сел вместе с ними, и мамлюки его также. И они поехали по степям и пустыням и не переставая ездили с места на место, пока Джаншах не узнал долины муравьев и не увидел знака, о котором было написано на мраморной доске. И, увидав его, он велел мамлюкам спешиться в этом месте, и они спешились, и воины обезьян тоже спешились, и они провели за едой и питьем десять дней. А затем Джаншах остался ночью один со своими мамлюками и сказал им: «Я хочу, чтобы мы убежали и ушли в долину муравьев. Мы пойдем в город евреев, и, может быть, Аллах спасет нас от этих обезьян, и мы уйдем своей дорогой». И мамлюки сказали: «Слушаем и повинуемся!» И Джаншах выждал, пока прошла малая часть ночи, и поднялся, и мамлюки поднялись вместе с ним и надели оружие и повязали вокруг пояса мечи, кинжалы и тому; подобные военные доспехи. И Джаншах вышел вместе с мамлюками, и они шли с начала ночи до утра. И когда обезьяны пробудились от сна, они не увидели ни Джаншаха, ни мамлюков и поняли, что те от них убежали. И поднялся отряд обезьян, и они сели и поехали в сторону восточного прохода, а другой отряд сел на коней и поехал в долину муравьев. И когда обезьяны ехали, они вдруг увидели Джаншаха и его мамлюков, которые приближались к долине муравьев, и, увидев их, они поспешили им вслед. И когда Джаншах увидал обезьян, он побежал, и мамлюки тоже побежали, и они вошли в долину муравьев, и не прошло часа, как обезьяны ринулись на них и хотели убить Джаншаха с его мамлюками, но вдруг муравьи выползли из земли, подобные кишащей саранче, и каждый муравей был величиной с собаку. И, увидев обезьян, муравьи бросились на них и съели из них множество, и было убито много муравьев, но победа все же досталась муравьям. И муравей подходил к обезьяне и ударял ее и разрубал пополам, а десять обезьян садились на одного муравья, хватали его и разрывали пополам. И шел между ними великий бой до вечерней поры. А когда настало время вечера, Джаншах и мамлюки убежали в глубь долины...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот пятая ночь Когда же настала пятьсот пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда пришел вечер, Джаншах и мамлюки убежали в глубь долины и бежали до утра. Когда же настало утро, обезьяны приблизились к Джаншаху, и, увидав их, Джаншах крикнул мамлюкам: «Бейте их мечами!» И мамлюки вытащили мечи и стали бить обезьян направо и налево. И выступила к ним большая обезьяна, у которой были клыки, как у слона, и, подойдя к одному из мамлюков, ударила его и разрубила пополам. И обезьяны во множестве напали на Джаншаха, и он бежал в конец долины и увидел там большую реку, а возле нее большого муравья. И когда муравей увидал приближающегося Джаншаха, он заступил ему дорогу. И вдруг один из мамлюков ударил муравья мечом и разрубил его пополам. И, увидев это, воины муравьев во множестве бросились на мамлюка и убили его, и когда они были заняты этим делом, вдруг обезьяны сошли с горы и во множестве бросились на Джаншаха. И, увидав, что они бросились на него, Джаншах снял с себя одежду и вошел в реку, и с ним вошел мамлюк, который остался жив. Они плыли в воде до середины реки, и затем Джаншах увидал на берегу реки, на другой стороне, дерево. Он протянул руку к одной из его ветвей и схватил се, взобрался по ней и вышел на сушу, что же касается мамлюка, то его осилило течение и схватило его и разбило об гору. И Джаншах остался стоять на суше один, выжимая свою одежду и суша ее на солнце, а у обезьян с муравьями возник великий бой, и затем обезьяны возвратились в свои земли. Вот что было с обезьянами и муравьями. Что же касается Джаншаха, то он плакал до вечера, а затем он вошел в пещеру и приютился в ней, и он очень боялся и чувствовал себя одиноким, лишившись своих мамлюков. И он проспал в этой пещере до утра, и потом пошел, и шел не переставая ночи и дни, питаясь травами, пока не дошел до горы, которая горит как огонь. И, прядя к этой горе, он пошел по ней и дошел до реки, которая высыхает каждую субботу, а дойдя до этой реки, он увидел, что это река большая и возле нее большой город, и это город евреев, о котором, как он видел, было написано на доске. И Джаншах оставался там, пока не пришел день субботы и река не высохла, а потом он пошел по реке и дошел до города евреев, но не увидел там ни одного человека. И он шел по городу, пока не дошел до ворот одного дома, и, открыв их, он вошел в дом и увидел, что его обитатели молчат и совершенно не разговаривают. «Я чужеземец и голоден», — сказал им Джаншах, и они ответили ему знаком: «Ешь и пей, но не разговаривай!» И Джаншах остался у них и поел и попил и проспал эту ночь, а когда наступило утро, хозяин дома приветствовал его и сказал: «Добро пожаловать! — и спросил: — Откуда ты пришел и куда идешь?» И когда Джаншах услышал слова этого еврея, он заплакал горьким плачем и рассказал ему свою историю и поведал о городе своего отца. И еврей удивился этому и сказал: «Мы никогда не слышали об этом городе, но мы слыхали от купцов с караванами, что там есть страна, которая называется страна Йемен». — «Эта страна, про которую тебе рассказывали купцы, недалеко от наших мест», — сказал Джаншах еврею. И еврей молвил: «Купцы, приходившие с этими караванами, утверждают, что срок путешествия из их страны сюда длится два года и три месяца». — «А когда придет караван?» — спросил Джаншах, и еврей ответил: «Он придет в будущем году...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот шестая ночь Когда же настала пятьсот шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Джаншах спросил еврея о приходе каравана, тот ответил ему: «Он придет в будущем году». И, услышав его слова, Джаншах заплакал горьким плачем и стал горевать о самом себе и мамлюках, и о разлуке со своей матерью и отцом, и о том, что с ним случилось во время путешествия. «Не плачь, о юноша, — сказал ему еврей, — и живи у нас, пока не придет караван. Мы отошлем тебя с ним на твою родину». И, услышав от еврея такие слова, Джаншах прожил у него два месяца, и каждый день он выходил на улицы города и гулял по ним. И случилось так, что он вышел однажды, по своему обычаю, и ходил по улицам города направо и налево, и вдруг он услышал, как какой-то человек зазывал и кричал: «Кто возьмет тысячу динаров и девушку, прекрасную, редкостно красивую и прелестную, и будет делать для меня работу от утра до полудня?» — но никто не отвечал ему. И когда Джаншах услышал слова зазывателя, он сказал про себя: «Не будь эта работа опасной, наниматель не дал бы тысячи динаров и прекрасной девушки за то, чтобы поработать от утра до полудня». И он подошел к зазывателю и сказал ему: «Я сделаю эту работу!» И когда зазыватель услышал от Джаншаха такие слова, он взял его и привел к какому-то высокому дому. И они с Джаншахом вошли в этот дом, и Джаншах увидел, что это большой дом, и он нашел там еврея-купца, который сидел на скамеечке из эбенового дерева. И зазыватель остановился перед ним и сказал ему: «О купец, вот уже три месяца, как я кричу в городе, и никто не отозвался, кроме этого юноши». И, услышав слова зазывателя, купец сказал Джаншаху: «Добро пожаловать! — и, взяв его, вошел с ним в роскошное помещение и велел своим рабам принести ему кушанья. И рабы поставили трапезу и принесли разные кушанья, и купец с Джаншахом поели и вымыли руки, а потом принесли напитки, и они попили, а затем купец поднялся и принес Джаншаху мешок, в котором была тысяча динаров, и привел ему на редкость прекрасную девушку и сказал: «Возьми эту девушку и деньги за работу, которую ты сделаешь». И Джаншах взял девушку и деньги и посадил девушку с собой рядом, и купец сказал ему: «Завтра ты сделаешь нам работу». И купец ушел от них, а Джаншах проспал с девушкой ночь, а когда настало утро, он пошел в баню. И купец приказал своим рабам принести ему шелковую одежду, и ему принесли роскошную шелковую одежду и ждали, пока он вышел из бани, и тогда его одели в эту одежду и привели в дом. И купец велел рабам принести арфу и лютню и напитки, и рабы принесли все это, и купец с Джаншахом пили, играли и смеялись, пока не прошли день, вечер и половина ночи, и после этого купец ушел к себе в харим, а Джаншах проспал с девушкой до утра и потом пошел в баню. Когда же он вернулся из бани, купец пришел к нему и сказал: «Я хочу, чтобы ты сделал для нас ту работу». — «Слушаю и повинуюсь!» — сказал Джаншах. И тогда купец велел своим невольникам привести пару мулов, и ему привели пару мулов, и он сел на одного из них и велел Джаншаху сесть на другого мула, и тот сел. И потом Джаншах с купцом ехали от утра до полудня и достигли высокой горы, высоте которой не было предела, и купец сошел со спины мула и велел Джаншаху спешиться. И Джаншах спешился, а купец дал ему нож и веревку и сказал: «Я хочу, чтобы ты зарезал этого мула». И Джаншах подобрал платье и подошел к мулу и, накинув веревку на четыре его ноги, свалил его на землю, и затем он взял нож и зарезал мула, и снял с него шкуру, и отрезал ему все четыре ноги и голову, так что он превратился в кучу мяса. И тогда купец сказал ему: «Я приказываю тебе вскрыть ему брюхо и войти туда. Я зашью тебя в нем, и ты посидишь там некоторое время, и что бы ни увидел у него в брюхе, расскажи мне». И Джаншах вскрыл мулу брюхо и вошел туда, а купец зашил его в шкуру и оставил его и удалился...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот седьмая ночь Когда же настала пятьсот седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что купец зашил Джаншаха в брюхо мула, оставил его и удалился и спрятался у подножия горы. А через некоторое время спустилась к мулу большая птица и схватила его и полетела; и затем она спустилась с ним на вершину горы и хотела его съесть. И Джаншах почувствовал присутствие птицы и, прорвав брюхо мула, вышел из него, и птица испугалась, увидя Джаншаха, и улетела и отправилась своей дорогой. И Джаншах поднялся на ноги и стал смотреть направо и налево и не увидел никого, кроме мертвых людей, высохших на солнце. «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха высокого, великого!» — воскликнул про себя Джаншах, увидев все это. И затем он посмотрел с горы вниз и увидел купца, который стоял под горой и смотрел на Джаншаха. И, увидав его, купец сказал: «Сбрось мне несколько камней, которые вокруг тебя, и я укажу тебе дорогу, по которой ты спустишься». И Джаншах сбросил ему из этих камней около двухсот, а были это яхонты, топазы и драгоценные рубины. И потом Джаншах сказал купцу: «Укажи мне дорогу, и я сброшу тебе еще раз», — но купец собрал камни, погрузил их на мула, на котором он приехал, и уехал, не дав Джаншаху ответа. И Джаншах остался на вершине горы один и стал звать на помощь и плакать. Он провел на горе три дня, а через три дня он поднялся на ноги и пошел, и шел поперек горы два месяца, питаясь травами, росшими на горе. И он не переставал идти, пока не дошел на своем пути до конца горы, а оказавшись у подножия горы, он увидал вдалеке долину, где были деревья, плоды и птицы, которые прославляли Аллаха, единого, покоряющего. И когда Джаншах увидел эту долину, он обрадовался великой радостью и направился в долину и шел не переставая в течение некоторого времени, пока не дошел до одной расщелины в горе, из которой вытекал поток. И Джаншах прошел через все и достиг той долины, которую видел, находясь на горе. И, войдя в долину, он стал там ходить направо и налево, и ходил и смотрел до тех пор, пока не дошел до высокого дворца, возвышающегося в воздухе. И Джаншах приближался к этому дворцу пока не дошел до его ворот, и он увидел там старца, прекрасного обликом, лицо которого блистало светом, а в руке у него был посох из рубинов, и этот старец стоял у ворот дворца. И Джаншах шел, пока не приблизился к старцу, и тогда он приветствовал его, и старец ответил на его приветствие и сказал ему: «Добро пожаловать! — и молвил: — Садись, о дитя мое!» И Джаншах сел у ворот дворца, а старец спросил его и сказал: «Откуда ты пришел в эту землю, которую никогда не попирал ногами сын Адама, и куда ты идешь?» И, услышав слова старца, Джаншах заплакал горьким плачем из-за великих тягот, которые он перенес, и плач задушил его. «О дитя мое, — сказал ему старец, — оставь плач, ты причинил боль моему сердцу». И старец поднялся и принес Джаншаху кое-какой еды и поставил ее перед ним и сказал: «Поешь этого!» И Джаншах поел и восхвалил Аллаха великого, а после этого старец спросил его и сказал: «О дитя мое, я хочу, чтобы ты рассказал твою историю и поведал мне, что с тобой случилось». И Джаншах рассказал ему свою историю и поведал ему обо всем, что с ним случилось, от начала и до тех пор, пока он не дошел до него, и, услышав слова Джаншаха, старец удивился сильным удивлением. «Я хочу от тебя, — сказал Джаншах старцу, — чтобы ты рассказал мне, кому принадлежит эта долина и этот большой дворец». — «Знай, о дитя мое, — отвечал старец, — что эта долина с тем, что в ней есть, и этот дворец со всем, что в нем заключается, принадлежат господину нашему Сулейману, сыну Дауда (мир с ними обоими!), а меня зовут шейх Наср, царь птиц. И знай, что господин наш Сулейман поручил мне этот дворец...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот восьмая ночь Когда же настала пятьсот восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что шейх Наср, царь птиц, говорил Джаншаху: «Знай, что господин наш Сулейман поручил мне этот дворец и научил меня речи птиц. Он сделал меня властным над всеми птицами, которые есть в мире, и каждый год птицы прилетают к этому дворцу, и мы производим им смотр, а потом они улетают. И в этом причина моего пребывания здесь». Услышав слова шейха Насра, Джаншах заплакал горьким плачем и сказал: «О родитель мой, как мне ухитриться, чтобы уйти в мою страну?» И старец ответил: «Знай, о дитя мое, что ты близко от горы Каф, и нет для тебя ухода из этого места раньше, чем прилетят птицы. Я поручу тебя одной из них, и она тебя доставит в твою страну. Сиди же у меня в этом дворце, ешь, пей и ходи по этим комнатам, пока не прилетят птицы». И Джаншах зажил у старца и стал ходить по долине и есть плоды, и гулять, и смеяться, и играть. И он пребывал в самой сладостной жизни некоторый срок времени, пока не приблизилась пора птицам прилететь из их мест, чтобы посетить шейха Насра. И когда узнал шейх Наср о скором прилете птиц, он поднялся на ноги и сказал Джаншаху: «О Джаншах, возьми эти ключи и открой комнаты, которые есть во дворце, и смотри на то, что есть в них всех, кроме такой-то комнаты; остерегайся открыть ее, а если ты меня ослушаешься и откроешь эту комнату и войдешь в нее, тебе не будет никогда блага». И он дал Джаншаху такое наставление и твердо внушил его ему и после этого ушел от него встречать птиц. И когда птицы увидели шейха Насра, они устремились к нему и стали целовать ему руки, один род птиц за другим, — и вот что было с шейхом Насром. Что же касается Джаншаха, то он поднялся на ноги и стал ходить вокруг дворца, смотря направо и налево, и открыл все комнаты, которые были во дворце. И он дошел до той комнаты, открывать которую ему не велел шейх Наср, и посмотрел на двери этой комнаты, и они ему понравились. Он увидел на них золотой замок и сказал про себя: «Поистине, эта комната лучше всех других комнат, которые во дворце! Посмотреть бы, что такое в этой комнате, что шейх Наср не позволил мне туда входить! Я обязательно войду в эту комнату и посмотрю, что в ней! То, что предопределено рабу, он неизбежно получит все полностью». И затем он протянул руку и, открыв комнату, вошел в нее. И он увидел в ней большой бассейн, а на краю бассейна — маленький дворец, построенный из золота, серебра и хрусталя, и переплеты в его окнах были из яхонта, а плиты пола из зеленого топаза, бадахшанского рубина и изумруда, и эти драгоценные камни были вделаны в пол наподобие мраморных плит. И посередине этого дворца был бассейн из золота, наполненный водой. А вокруг этого бассейна стояли звери и птицы, сделанные из золота и серебра, и из брюха их текла вода, а когда дул ветер, он входил им в уши, и каждое изображение свистело на особом языке. А на краю бассейна был широкий портик, под которым стояло большое ложе из яхонта, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, и на этом ложе стояла палатка из зеленого шелка, вышитая драгоценными камнями и металлами, и шириною она была в пятьдесят локтей, а внутри палатки была кладовая, в которой находился ковер, принадлежавший господину нашему Сулейману (мир с ним!). И Джаншах увидал вокруг этого дворца большой сад, в котором были деревья, плоды и каналы, а вокруг дворца были посажены белые и красные розы, базилик и всякие цветы, и когда дул ветер на эти деревья, их ветви покачивались. И увидал Джаншах в этом саду всевозможные деревья, зеленые и высохшие, и все это находилось в той комнате, и когда Джаншах увидел такое дело, он удивился до крайности и стал ходить по этому саду и по дворцу, смотря на диковины и редкости, которые там были. Он заглянул в большой бассейн и увидел, что камушки в нем из дорогих камней, ценных рубинов и благородных металлов, и увидел он в этой комнате вещи многие...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот девятая ночь Когда же настала пятьсот девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Джаншах увидел в этой комнате вещи многие и подивился на них. И он шел, пока не вошел во дворец, который находился в этой комнате, и поднялся на ложе, стоявшее под портиком на краю пруда, и вошел в палатку, поставленную на ложе, и проспал в этой палатке некоторое время. А потом он проснулся, встал и пошел, и вышел из ворот дворца и сел на скамеечку перед дворцовыми воротами, дивясь на красоту этого места. И когда он так сидел, вдруг прилетели к нему по воздуху три птицы в виде голубей. И они опустились на край бассейна и немножко поиграли, а потом они сняли с себя бывшие на них перья и превратились в трех девушек, подобных луне, на которых нет в мире похожих. И они вошли в бассейн и стали плавать, играть и смеяться, и когда увидел их Джаншах, он изумился их красоте и прелести и стройности их стана. И они вышли на сушу и стали гулять по саду, и когда Джаншах увидал, что девушки вышли на сушу, его разум едва не исчез. И он поднялся на ноги и шел, пока не дошел до девушек, и, приблизившись к ним, приветствовал их, и они ответили на его приветствие. И Джаншах спросил их и сказал: «Кто вы, о славные госпожи, и откуда вы пришли?» И младшая ответила: «Мы пришли из царства Аллаха великого, чтобы погулять в этом месте». И Джаншах подивился на их красоту и сказал младшей: «Умилосердись надо мной, смягчись ко мне и сжалься над моим положением из-за того, что случилось со мной в жизни». Но девушка воскликнула: «Оставь такие речи и уходи своей дорогой!» И, услышав эти слова, Джаншах заплакал сильным плачем, и усилились его вздохи, и он произнес такие стихи: «Явилась в саду она в зеленых одеждах мне, Застежки вое развязав и волосы распустив. Спросил я: «Как звать тебя?» Сказала она: «Я та, Что сердце влюбленного как будто углем прижгла», И стал я ей сетовать на то, что терпел в любви, И молвила: «Ты скале, не ведая, сетовал», И молвил я: «Если сердце было твое скалой, Заставил ведь течь Аллах из камня воды поток». И когда девушки услыхали от Джаншаха такие стихи, они стали смеяться, играть, петь и веселиться, а затем Джаншах принес им плодов, и они поели и напились и проспали с Джаншахом эту ночь до утра. А когда на стало утро, девушки надели свои одежды из перьев и приняли облик голубей и полетели, уносясь своей дорогой. И когда Джаншах увидел, что они улетают и скрываются из глаз, его ум едва не улетел вместе с вами, и он испустил великий крик и упал, покрытый беспамятством. Он провел без чувств весь день, и, когда он лежал на земле, вдруг пришел шейх Наср, после встречи с птицами, и стал искать Джаншаха, чтобы отослать его с птицами и чтобы он мог отправиться в свою землю, по не увидел его, и тогда шейх понял, что Джаншах входил в ту комнату. А шейх Наср сказал птицам: «У меня есть маленький мальчик, которого привела судьба из дальних стран в эту землю, и я хочу от вас, чтобы вы понесли его на себе и доставили в его страну». И птицы сказали: «Слушаем и повинуемся!» И шейх Наср искал Джаншаха, пока не подошел к двери той комнаты, которую они запретил ему открывать, и увидел, что дверь открыта. И он вошел и увидел, что Джаншах лежит под деревом и покрыт беспамятством, и тогда старец принес благоухающих вод и обрызгал ими лицо Джаншаха, и тот очнулся от обморока и стал осматриваться...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот десятая ночь Когда же настала пятьсот десятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда шейх Наср увидел, что Джаншах лежит под деревом, он принес благоухающих вод и обрызгал ими лицо Джаншаха, и тот очнулся от обморока и стал осматриваться направо и налево, но не увидел подле себя никого, кроме шейха Насра. И увеличились тогда его печали, и он произнес такие стихи: «Явилась она, как полный месяц в ночь радости, И члены нежны ее, и строен и гибок стан. Зрачками прелестными пленяет людей она, И алость уст розовых напомнит о яхонте, И темные волосы на бедра спускаются, — Смотри берегись же змей волос ее вьющихся! И нежны бока ее, душа же ее жестка, С возлюбленным крепче скал она твердокаменных. И стрелы очей она пускает из-под ресниц, И бьет безошибочно, хоть издали бьет она. О, право, краса ее превыше всех прелестей, И ей среди всех людей не будет соперницы». И, услышав от Джаншаха такие стихи, шейх Наср молвил: «О дитя мое, не говорил ля я тебе: «Не открывай этой комнаты и не входи в нее?» Но расскажи, о дитя мое, что ты в ней видел, и поведай мне твою повесть, и сообщи мне о том, что с тобой случилось». И Джаншах рассказал ему свою историю и поведал ему о том, что случилось у него с тремя девушками, когда он тут сидел. И, услышав его слова, шейх Наср сказал ему: «О дитя мое, знай, что эти девушки — дочери джиннов, и каждый год они приходят в это место и играют и развлекаются до послеполуденного времени, а затем они улетают в свою страну». — «А где их страна?» — опросил Джаншах. И Наср ответил: «Клянусь Аллахом, о дитя мое, я не знаю, где их страна!» Потом шейх Наср сказал Джаншаху: «Пойдем со мной и бодрись, чтобы я мог отослать тебя в твою страну с птицами, и оставь эту любовь». Но, услышав слова шейха, Джаншах испустил великий крик и упал, покрытый беспамятством, а очнувшись, он воскликнул: «О родитель мой, я не хочу уезжать в мою страну, пока не встречусь с этими девушками. И знай, о мой родитель, что я не стану больше вспоминать о моей семье, хотя бы я умер перед тобой!» И он заплакал и воскликнул: «Согласен! видеть лицо тех, кого я люблю, хотя бы один раз в год!» И затем он стал испускать вздохи и произнес такие стихи: «О, если бы призрак их к влюбленным не прилетал, О, если бы эту страсть Аллах не создал для нас Когда жара бы не было в душе, если вспомню вас, То слезы бы по щекам обильные не лились. Я сердце учу терпеть и днями, и в час ночной, И тело мое теперь сгорело в огне любви». И потом Джаншах упал к ногам шейха Насра и стал целовать их и плакать сильным плачем и оказал ему: «Пожалей меня — пожалеет тебя Аллах, и помоги мне в моей беде». — «Аллах тебе поможет! О дитя мое, — сказал ему шейх Наср, — клянусь Аллахом, я не знаю этих девушек и не ведаю, где их страна. Но если ты увлекся одной из них, о дитя мое, проживи у меня до такого же времени в следующем году, так как они прилетят в будущем году в такой же день. И когда приблизятся те дни, в которые они прилетают, сядь, спрятавшись в саду под деревом. И когда девушки войдут в бассейн и начнут там плавать и играть и отдалятся от своих одежд, возьми одежду той из них, которую ты желаешь. Когда девушки увидят тебя, они выйдут на сушу, чтобы надеть свою одежду, и та, чью одежду ты взял, окажет тебе мягкими словами с прекрасной улыбкой: «Отдай мне, о брат мой, мою одежду, чтобы я ее надела и прикрылась ею». Но если ты послушаешься ее слов и отдашь ей одежду, ты нмкогда не достигнешь у нее желаемого: она ее наденет и уйдет к своим родным, и ты никогда не увидишь ее после этого. Когда ты захватишь одежду девушки, береги ее и положи ее под мышку и не отдавай ее девушке, пока я не возвращусь после встречи с птицами. Я помирю тебя с ней и отошлю тебя в твою страну, и девушка будет с тобою. Вот что я могу, о дитя мое, и ничего больше...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот одиннадцатая ночь Когда же настала пятьсот одиннадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что шейх говорил Джаншаху: «Береги одежду той, которую ты желаешь, и не отдавай ее девушке, пока я к тебе не вернусь после встречи с птицами. Вот что я могу, о дитя мое, и ничего больше». И когда Джаншах услышал слова шейха Насра, его сердце успокоилось, и он прожил у него до следующего года и считал проходившие дни, после которых прилетят птицы. И когда наступил срок прилета птиц, шейх Наср подошел к Джаншаху и сказал ому: «Поступай по наставлению, которое я тебе дал, в отношении одежды девушек; я ухожу встречать птиц». — «Слушаю и повинуюсь твоему приказанию, о родитель мой!» — ответил Джаншах. И затем шейх Наср ушел встречать птиц. А после его ухода Джаншах поднялся и шел, пока не вошел в сад, и спрятался под деревом, так что никто его не видел. И он просидел первый день и второй день и третий день, и девушки не прилетали, и Джаншах начал тревожиться, плакать и испускать стоны, исходившие из печального сердца, и плакал до тех пор, пока не потерял сознания. А через некоторое время он очнулся и стал смотреть то на небо, то на землю, то на бассейн, то на равнину, и сердце его дрожало от сильной страсти. И когда он был в таком состоянии, вдруг приблизились к нему по воздуху три птицы в образе голубей (но только каждый голубь был величиной с орда), и они опустились около бассейна и посмотрели направо и налево, но не увидели ни одного человека или джинна. И тогда они вняли одежду и, войдя в бассейн, стали играть, смеяться и развлекаться, и были одинаковые, подобные слиткам серебра. И старшая из них сказала: «Я боюсь, о сестры, что кто-нибудь спрятался из-за нас в этом дворце». Но средняя молвила: «О сестра, в этот дворец со времени Сулеймана не входил ни человек, ни дживы». А младшая воскликнула, смеясь: «Клянусь Аллахом, сестрицы, если кто-нибудь здесь спрятан, то он возьмет только меня!» И затем они стали играть и смеяться, а сердце Джаншаха дрожало от чрезмерной страсти. И он сидел, спрятавшись под деревом, и смотрел на девушек, а те его не видели. И девушки поплыли по воле и доплыли до середины бассейна, удалившись от своих одежд, и тогда Джаншах поднялся на ноги и помчался, как поражающая молния, и взял одежду младшей девушки, а это была та, к которой привязалось его сердце, и звали ее Шамса. И девушки обернулись и увидели Джаншаха, и задрожали их сердца, и они закрылись от юноши водой и, подойдя близко к берегу, стали смотреть на Джаншаха и увидели, что он подобен луне в ночь ее полноты. «Кто ты и как ты пришел в это место и взял одежду Ситт Шамсы?» — спросили они его. И Джаншах сказал: «Подойдите ко мне, и я расскажу вам, что со мной случилось». — «Какова твоя повесть, зачем ты взял мою одежду и как ты узнал меня среди моих сестер?» — спросила его Ситт Шамса. И Джаншах молвил: «О свет моего глаза, выйди из воды, и я поведаю тебе мою историю и расскажу тебе, что со мной случилось, и осведомлю тебя, почему я тебя знаю». — «О господин мой, прохлада моего глаза и плод моего сердца, — оказала она ему, — дай мне мою одежду, чтобы я могла ее надеть и прикрыться ею, и я к тебе выйду». — «О владычица красавиц, — отвечал ей Джаншах, — мне невозможно отдать тебе одежду и убить себя от страсти. Я отдам тебе одежду, только когда придет шейх Наср, царь птиц». И, услышав слова Джаншаха, Шамса оказала ему: «Если ты не отдашь мне мою одежду, отойди немного, чтобы мои сестры могли выйти на землю и наметь свои одежды и дать мне что-нибудь, чем прикрыться». — «Слушаю и повинуюсь!» — оказал Джаншах. И затем он ушел от них и вошел во дворец, а Ситт Шамса с сестрами вышла на сушу, и они надели свои одежды. А затем старшая сестра Ситт Шамсы дала ей одежду из своих одежд, в которой Ситт Шамса не могла летать, и одела ее в эту одежду. И Ситт Шамса поднялась, подобная восходящей луне и резвящейся газели, и шла до тех пор, пока не пришла к Джаншаху. Она нашла его сидящим на ложе и приветствовала его и, сев близ него, сказала: «О прекрасный лицом, это ты убил меня и убил себя самого! Но расскажи мне, что с тобою случилось, чтобы мы посмотрели, какова твоя повесть». И, услышав слова Ситт Шамсы, Джаншах так заплакал, что обмочил слезами свою одежду. И когда Ситт Шамса поняла, что он охвачен любовью к ней, она поднялась на ноги и взяла « Джаншаха за руку и, посадив его с собою рядом, вытерла ему слезы своим рукавом и сказала: «О прекрасный лицом, оставь этот плач и расскажи мне, что с тобою случилось». И Джаншах рассказал девушке, что с ним случилось, и что он видел...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот двенадцатая ночь Когда же настала пятьсот двенадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ситт Шамса сказала Джаншаху: «Расскажи мне, что с тобой случилось». И Джаншах рассказал ей обо всем, что с ним случилось. И, услышав его слова, Ситт Шамса вздохнула и сказала: «О господин, если ты в меня влюблен, отдай мне мою одежду: я надену ее и полечу с сестрами к моим родным и расскажу им, что с тобой случилось из-за любви ко мне, затем я к тебе возвращусь и доставлю тебя в твою страну». И когда Джаншах услышал от девушки эти слова, он заплакал горьким плачем и воскликнул: «Дозволено ли тебе Аллахом несправедливо убить меня?» — «О господин, почему я несправедливо убью тебя?» — спросила девушка. И Джаншах отвечал: «Потому что, когда ты наденешь свою одежду и улетишь от меня, я тотчас же умру». И, услышав его слова, Ситт Шамса засмеялась, и ее сестры тоже засмеялись, а затем она сказала ему: «Успокой свою душу и прохлади глаза! Я непременно выйду за тебя замуж!» И она нагнулась к Джаншаху и, обняв его, прижала его к груди и поцеловала между глаз и в щеку, и они простояли, обнявшись, некоторое время, а затем отошли друг от друга и сели на то же ложе. И старшая сестра Ситт Шамсы вышла из дворца в сад и, взяв плодов и цветов, принесла их им, и они стали есть, пить, наслаждаться, веселиться, смеяться и играть. А Джаншах был на редкость красив и прелестен, и прям, и строен стадом. И Ситт Шамса оказала ему: «О мой любимый, клянусь Аллахом, я люблю тебя великой любовью и никогда с тобой не расстанусь». И когда Джаншах услышал ее слова, его грудь расправилась и губы улыбнулись. И они продолжали смеяться и играть и веселились и развлекались. И вдруг пришел шейх Наср после встречи с птицами, и, когда он подошел к ним, все поднялись перед ним на ноги и приветствовали его и поцеловали ему руки. И шейх Наср сказал девушкам: «Добро пожаловать! — и молвил: — Садитесь!» И они сели. И тогда шейх Наср сказал Ситт Шамсе: «Поистине, этот юноша любит тебя великой любовью! Ради Аллаха, заботься же о нем; он из знатнейших людей и царский сын, и его отец правит землею Кабуль и приобрел великую власть». И, услышав слова шейха Насра, Ситт Шамса ответила: «Слушаю и повинуюсь твоему приказу!» — а затем она поцеловала шейху Наору руки и стала перед ним, и Шейх Наср сказал: «Если ты правдива в твоих словах, поклянись мне Аллахом, что ты не обманешь его, пока останешься в оковах жизни». И Ситт Шамса дала ему великую клятву, что никогда не обманет Джаншаха и обязательно выйдет за него замуж, и, дав клятву, сказала: «Знай, о шейх Наср, что я никогда с ним не расстанусь». И когда Ситт Шамса поклялась шейху Насру, он поверял ее клятве и оказал Джаншаху: «Слава Аллаху, который привел ее и тебя к согласию!» И Джаншах сильно обрадовался этому. И потом Джаншах и Ситт Шамса прожили у шейха Насра три месяца, проводя время в еде, питье, играх и смехе...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот тринадцатая ночь Когда же настала пятьсот тринадцатая ночь она лазала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Джаншах и Ситт Шамса прожили у шейха Насра три месяца, проводя время в еде, питье, играх и великом веселье, а через три месяца Ситт Шамса сказала Джаншаху: «Я хочу, чтобы мы отправились в твою страну, ты на мне женишься, и мы там останемся». — «Слушаю и повинуюсь!» — сказал Джаншах. И затем он посоветовался с шейхом Насром и оказал ему: «Мы хотим отправиться в мою страну». И он рассказал ему о том, что говорила Ситт Шамса, и шейх Наср сказал ему: «Отправляйтесь в твою страну, и заботься о девушке». — «Слушаю и повинуюсь!» — отвечал Джаншах. А потом девушка попросила свою одежду и сказала: «О шейх Наср, прикажи ему дать мне мою одежду, чтобы я могла ее надеть!» И шейх Наср сказал Джаншаху: «О Джаншах, отдай ее одежду!» И Джаншах отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И он поспешно поднялся и вошел во дворец и, принеся одежду Ситт Шамсы, отдал ее девушке. И та взяла от него одежду и надела ее и сказала: «О Джаншах, садись мне на спину, закрой глаза и заткни уши, чтобы не слышать гуденья вращающегося небосвода. Схватись рудсами за мою одежду из перьев, сидя у меня на спине, и берегись упасть». И, услышав ее слова, Джаншах сел ей на спину. И, когда она собралась лететь, шейх Наср сказал ей: «Постой, пока я опишу тебе страну Кабуль: я боюсь, что вы ошибетесь дорогой». И девушка стояла, пока шейх Наср не описал ей страну Кабуль, и он поручил ей заботиться о Джаншахе, а затем простился с ними, и Ситт Шамса простилась со своими двумя сестрами и оказала им: «Отправляйтесь к нашим родным и осведомьте их о том, что случилось у меня с Джаншахом». И потом она взлетела, в тот же час и минуту, и помчалась по воздуху, точно дуновение ветра или блистающая молния. И после этого ее сестры полетели и отправились к своим родным и осведомили их о том, что случилось у Ситт Шамсы с Джаншахом. И с той минуты, как Ситт Шамса взлетела, она летела не переставая от зари до послеполуденного времени, и Джаншах сидел у нее на спине. А после полудня показалась вдалеке долина с деревьями и каналами, и девушка оказала Джаншаху: «Я хочу опуститься в эту долину на сегодняшнюю ночь, и мы посмотрим, какие есть там деревья и растения». — «Делай что хочешь», — ответил Джаншах. И девушка спустилась по воздуху и села в этой долине, и Джаншах сошел с ее спины и поцеловал ее меж глаз. И они посидели у одного из каналов некоторое время. А потом поднялись на ноги и стали ходить по долине, смотря на то, что там есть, и вкушая плоды, и гуляли до тех пор, пока не наступил вечер. И тогда они подошли к дереву и проспали возле него до утра, а утром Ситт Шамса поднялась и велела Джаншаху сесть к ней на спину, и Джаншах сказал: «Слушаю и повинуюсь!» И он сел девушке на спину, я она в тот же час и минуту взлетела с ним и летела не переставая от утра до полудня. И они летели и вдруг увидели знают, о которых рассказывал им шейх Наср. И, увидав эти знаки, Ситт Шамса спустилась с вышины по воздуху на широкий луг с прекрасной растительностью, и были там резвящиеся газели, полноводные потоки и спелые плоды и широкие каналы. И когда девушка спустилась на этот луг, Джаншах сошел с ее спины и поцеловал ее между глаз, а она сказала ему: «О любимый и прохлада моих глаз, знаешь ли ты, какое расстояние мы пролетели?» — «Нет», — ответил Джаншах. И девушка молвила: «Расстояние в тридцать месяцев пути». — «Слава Аллаху за благополучие!» — воскликнул Джаншах. И затем он сел, и девушка села с ним рядом, и они сидели за едой и питьем и играли и смеялись. И когда они были заняты этим делом, вдруг подошли к ним двое мамлюков; один из них был тот, что остался у коней, когда Джаншах сел в рыбачью лодку, а другой был из тех мамлюков, которые были с Джаншахом на охоте и ловле. И, увидев Джаншаха, они узнали его и поздоровались с ним и сказали: «С твоего позволения, мы пойдем к твоему отцу и сообщим ему радостную весть о твоем прибытии». — «Идите к отцу и осведомите его об этом да привезите нам палатки, — сказал Джаншах. — Мы пробудем в этом месте семь дней, чтобы отдохнуть, пока шествие но выйдет к нам навстречу, и тогда мы войдем в город в великолепном шествии...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот четырнадцатая ночь Когда же настала пятьсот тринадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Джаншах сказал мамлюкам: «Пойдите к моему отцу и осведомите его обо мне и привезите нам палатки: мы пробудем в этом месте семь дней, чтобы отдохнуть, пока шествие не выйдет нам навстречу, и тогда мы войдем в город в великолепном шествии». И мамлюки сели на коней и поехали к отцу Джаншаха и сказали: «Радостная весть, о царь времени!» И когда царь Тайгамус услышал слова мамлюков, он спросил их: «Чем вы меня обрадуете? Разве прибыл мой сын Джаншах?» — «Да, — отвечали мамлюки, — твой сын Джаншах пришел после отсутствия, и он близко от тебя, на лугу аль-Каррани». И, услышав слова мамлюков, царь обрадовался сильной радостью и упал без памяти на землю, так сильно он был обрадован; а очнувшись, он приказал своему везирю наградить каждого из мамлюков роскошной одеждой и дать всякому из них большое количество денет. И везирь отвечал ему: «Слушаю и повинуюсь!» — а затем он тотчас же поднялся и дал мамлюкам то, что велел царь, и сказал: «Возьмите эти деньги в воздаяние за радостную весть, которую вы принесли, все равно, солгали вы или сказали правду». — «Мы не лжецы, — отвечали мамлюки. — Мы сейчас с ним сидели и приветствовали его и целовала ему руки, и он велел привезти палатки. Он пробудет на лугу аль-Каррани семь дней, пока везирь, эмиры и знатные люди царства не выедут его встречать». — «А как поживает мой сын?» — опросил их царь. И они ответили: «С твоим сыном гурия, которую он как будто вывел из рая». И, услышав эти слова, царь велел бить в литавры и трубить в трубы, и забили о радости. И царь Тайгамус разослал вестников по городу во вое стороны, чтобы они порадовали мать Джаншаха и жен эмиров, везирей и знатных людей в царстве. И вестники рассыпались по городу и осведомили его обитателей о прибытии Джаншаха. А царь Тайгамус собрался со своими воинами и солдатами и отправился на луг аль-Каррани. И когда Джаншах сидел рядом с Ситт Шамсой, вдруг подошли к ним войска, и Джаншах поднялся на ноги и шел, пока не приблизился к ним. И, увидев Джаншаха, воины узнали его и, сойдя с коней, пошли пешком и приветствовали Джаншаха и поцеловали ему руки. И Джаншах шел, предшествуемый воинами, пока не дошел до своего отца; и когда царь Тайгамус увидел своего сына, од бросился со спиты коня и заключил Джаншаха в объятия и заплакал сильным плачем. А затем он сел на коня, и его сын тоже сел, и воины пошли справа и слева, и они шли до тех пор, пока не пришли к берегу канала. И воины и солдаты спешились и поставили палатки, шатры и знамена и забили в барабаны и засвистели в флейты и ударили в литавры; и заревели трубы. А затем царь Тайгамус приказал постельничим принести палатку из красного шелка и поставить ее для Ситт Шамсы, и они сделали так, как он приказал. И тогда Ситт Шамса поднялась и, сняв свою одежду из перьев, пошла и дошла до этой палатки и села в ней. И когда она сидела, вдруг пришел к ней царь Тайгамус, подле которого был его сын Джаншах. И, увидав царя Тайгамуса, Ситт Шамса поднялась на ноги и поцеловала землю меж рук царя. И царь сел и посадил своего сына Джаншаха справа, а Ситт Шамсу — слева от себя и сказал Ситт Шамсе: «Добро пожаловать!» И он спросил своего сына Джаншаха и молвил: «Расскажи мне, что случилось с тобою во время этой отлучки». И Джаншах рассказал ему обо всем, что с ним случилось, от начала до конца. И, услышав слова своего сына, царь удивился великим удивлением и, обернувшись к Ситт Шамсе, всокликнул: «Слава Аллаху, который дал тебе поддержку, и ты свела меня с моим сыном! Поистине, это и есть милость великая!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот пятнадцатая ночь Когда же настала пятьсот пятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Тайгамус сказал Ситт Шамсе: «Слава Аллаху, который дал тебе поддержку, и ты свела меня с моим сыном! Поистине, это и есть милость великая! Но я хочу от тебя, чтобы ты попросила у меня чего желаешь, и я это сделаю из уважения к тебе». — «Я прошу тебя построить дворец посреди сада, и чтобы под ним текла вода», — сказала Ситт Шамса. И царь отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И когда они разговаривали, вдруг подошла мать Джаншаха, и с нею были вое жены эмиров, везирей и знатных людей в городе. А когда увидел ее Джаншах, сын ее, он вышел из палатки и встретил свою мать, и они постояли обнявшись некоторое время, а затем мать Джаншаха от крайней радости пролила из глаз слезы и произнесла такие два стиха: «Налетела радость, и так сильна была она, Что от силы счастья меня повергла в слезы. О глаза мои, стали слезы вам привычными, Вы плачете от счастья и от горя», И они стали друг другу жаловаться на то, что перенесли, будучи в отдалении и мучаясь тоской, а затем родитель Джаншаха прошел в свою палатку, а Джаншах с матерью прошли в свою палатку. И они сидели и беседовали друг с другом, и когда они сидели, вдруг пришли вестники о прибытии Ситт Шамсы, и они сказали матери Джаншаха: «Шамса идет к тебе, и она шествует пешком и хочет тебя приветствовать». И, услышав это, мать Джаншаха поднялась на йоги и встретила Ситт Шамсу и приветствовала ее, и они посидели некоторое время. А потом мать Джаншаха с Ситт Шамсой поднялись и пошли вместе с женами везирей и вельмож царства, и шли до тех пор, пока не дошли до палатки Ситт Шамсы, и тогда они вошли в палатку и посидели там. А царь Тайгамус роздал обильные подарки и оказал милость подданным, и он радовался своему сыну великою радостью. И они пробыли в этом месте десять дней, проводя время за едой и питьем, в приятнейшей жизни, а после этого царь велел своим воинам уезжать и отправляться в город. И царь сел на коня, и воины и солдаты тоже сели, окружая его, и везири и царедворцы ехали справа и слева, и они ехали до тех пор, пока не вступили в город. И мать Джаншаха с Ситт Шамсой отправились в свои жилища, и город украсили наилучшим образом, и стали бить в тарелки и литавры, и в городе навешали украшений и тканей, и под копыта коней постлали роскошную парчу. И обрадовались вельможи царства и вынули все свои редкости, так что у смотрящих захватило дыхание, и накормили нищих и бедняков и устроили великое празднество, которое продолжалось десять дней. И Ситт Шамса, увидав это, обрадовалась великой радостью. А потом царь Тайгамус прислал строителей и зодчих и сведущих людей и приказал им построить дворец в том саду, и они ответили ему вниманием и начали убирать этот дворец и завершили его наилучшим образом. И когда Джаншах узнал, что вышел приказ строить дворец, он велел строителям принести столб из белого мрамора и просверлить его и выдолбить, и придать ему вид сундука. И они это сделали, и тогда Джаншах взял одежду Ситт Шамсы, в которой она летала, и положил ее в этот столб, а столб зарыл в фундамент дворца и велел строителям построить на них оводы, на которых стоял дворец. И когда дворец был окончен, его устлали коврами, и это оказался великолепный дворец посреди сада, и каналы бежали под ним. А царь Тайгамус устроил в это время свадьбу Джаншаха, и вышел большой праздник, которому не было подобных. И Ситт Шамсу привели в этот дворец, и все присутствовавшие ушли своей дорогой, и когда Ситт Шамса вошла в этот дворец, она почувствовала запах своей одежды и перьев...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот шестнадцатая ночь Когда же настала пятьсот шестнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Ситт Шамса вошла в этот дворец, она почувствовала запах своей одежды из перьев, в которой она летала, и узнала, в каком месте она находится. И она захотела ее взять и, дождавшись полуночи, когда Джаншах погрузился в сон, поднялась и пошла к столбу, на котором покоились своды, и стала копать рядом с ним. И она проникла к столбу, на котором находилась одежда, и, удалив свинец, который был на нем налит, вынула одежду и надела ее и тотчас же полетела. Она села на верхушку дворца и сказала его обитателям: «Я хочу, чтобы вы привели ко мне Джаншаха и я бы простилась с ним». И Джаншаху рассказали об этом, и он пошел к Ситт Шамсе и увидел, что она сидят на крыше дворца, одетая в свою одежду из перьев. «Как ты совершила такое дело?» — спросил он. И Ситт Шамса сказала: «О мой любимый, прохлада моего глаза и плод моего сердца, клянусь Аллахом, я люблю тебя великой любовью, и я очень радовалась, когда привела тебя в свою землю и страну и увидела твоего отца и твою мать. Если ты любишь меня, как я тебя люблю, приходи ко мне в Таким, крепость драгоценностей». И затем, в тот же час и минуту, она взлетела и отправилась к своим родным, а Джаншах, услышав слова Ситт Шамсы, сидевшей на крыше дворца, едва не умер от горя и упал без памяти. И пошли к его отцу и осведомили его об этом, и отец его сел на коня и поехал во дворец и вошел к своему сыну и увидел, что тот лежит на земле. И царь Тайгамус заплакал и понял, что его сын охвачен любовью к Ситт Шамсе. Он побрызгал ему на лицо розовой водой, и Джаншах очнулся и увидел рядом с собою своего отца. И он заплакал из-за разлуки со своей женой, и отец опросил его: «Что с тобою случилось, дитя мое?» И Джаншах ответил: «Знай, о батюшка, что Ситт Шамса — дочь джиннов, и я люблю ее и увлечен ею и влюбился в ее красоту. А у меня была ее одежда, без которой она не может летать, и я взял ее и спрятал в столбе, имевшем вид сундука, и залил его свинцом и вложил в фундамент дворца. И она подрыла фундамент и взяла одежду и надела ее и полетела, а потом она села на крышу дворца и сказала мне: «Я люблю тебя, и я тебя привела в твою землю и страну, и ты встретился с твоим отцом и матерью. Если ты меня любишь, приходи ко мне в Такни, крепость драгоценностей». А затем она улетела с крыши дворца и отправилась своей дорогой». — «О дитя мое, — сказал царь Тайгамус, — не обременяй себя заботой. Мы соберем людей торговли и путешествующих по странам и спросим их об этой крепости и, когда узнаем, отправимся туда и пойдем к родным Ситт Шамсы и попросим Аллаха великого, чтобы они ее тебе отдали, и ты на ней женишься». И затем царь в тот же час и минуту вышел и, призвав своих четырех везирей, оказал им: «Соберите всех, кто есть в городе из купцов и путешественников, и спросите их про Такии, крепость драгоценностей, и всякому, кто ее знает и укажет к ней путь, я дам пятьдесят тысяч динаров». И, услышав эти слова, везири ответили: «Слушаем и повинуемся!» — а затем, в тот же час и минуту, они ушли и сделали так, как приказал царь. И они стали спрашивать купцов, путешествующих по странам, про Тадони, крепость драгоценностей, во никто про нее им не рассказал, и они пришли к царю и сообщили ему об этом. И, услышав их слова, царь тотчас же, в ту же минуту, поднялся и велел привести к своему сыну Джаншаху прекрасных невольниц и девушек, владеющих инструментами, и наложниц, увеселяющих тем, чему нет подобного нигде, кроме как у царей, надеясь, что, может быть, он забудет о любви к Ситт Шамсе, и ему привели тех, кого он потребовал. А после этого царь послал разведчиков и соглядатаев во все стороны, острова и климаты, чтобы те расспросили о Такии, крепости драгоценностей, и посланные расспрашивали о ней два месяца. Но никто не рассказал им про нее, и они вернулись и осведомили царя об этом. И царь заплакал сильным плачем и пошел к своему сыну и увидел Джаншаха среди наложниц и невольниц и обладательниц музыкальных инструментов (арфы, сантира и других), но он не забывал с ними Ситт Шамсы. «О дитя мое, — сказал ему царь, — я не нашел никого, кто знает эту крепость, но я привел к тебе девушек красивее Ситт Шамсы». И, услышав такие слова от своего отца, Джаншах заплакал и пролил из глаз слезы и произнес такие два стиха: «Терпенье ушло мое, а страсть остается, И телом недужен я от страсти великой, Когда же сведут меня дни долгие с Шамсою? Ведь кости моя в огне разлуки истлели», А у царя Тайгамуса была великая вражда с царем Индии; когда-то царь Тайгамус выступил против него и перебил его людей и похитил его богатства; и звали царя Индии — царь Кафид. И были у него воины, солдаты и витязи, а также была у него тысяча, богатырей, каждый из которых управлял тысячей племен, и в каждом племени из этих племен находилось четыре тысячи всадников. И было у него четыре везиря, и пребывали под его властью цари, вельможи, эмиры и многочисленные войска. Он властвовал над тысячей городов, в каждом из которых была тысяча крепостей, и был великим царем, сильным яростью, и его войска наполняли всю землю. И когда узнал царь Кафид, царь Индии, что царь Тайгамус занят любовью своего сына и пренебрег правлением и властью и мало стало у него войск и сделался он огорчен и озабочен, так как его мысли были заняты любовью его сына, он собрал везирей, эмиров и вельмож царства и сказал им: «Разве вы не знаете, что царь Тайгамус нападал на наши земли и убил моего отца и моих братьев и ограбил наши сокровища, и среди вас нет никого, у кого он не убил близкого человека, не отнял богатства, не ограбил достатка или не взял в плен жен. Я сегодня услышал, что его мысли заняты любовью его сына Джаншаха и мало стало у него войск; настало для нас время отомстить ему. Снаряжайтесь же, чтобы к нему направиться, и готовьте военные доспехи, чтобы на него напасть. Не относитесь пренебрежительно к этому делу, нет, мы пойдем к нему и нападем на него и убьем его и его сына и овладеем его страной...» И Шахразаду застигло утро, и ода прекратила дозволенные речи. Пятьсот семнадцатая ночь Когда же настала пятьсот семнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Кафид, царь Индии, приказал своим воинам и солдатам выезжать на конях в страны царя Тайгамуса и сказал им. «Снаряжайтесь же, чтобы к нему отправиться, и готовьте военные доспехи, чтоб на него напасть. Не относитесь пренебрежительно к этому делу. Мы пойдем к нему и нападем на него и убьем его и его сына и овладеем его страдой». Услышав от него эти слова, воины ответили: «Слушаем и повинуемся!» — и каждый из них стал готовить себе снаряженье. И они готовили доспехи и оружие и собирали войска в течение трех месяцев, и когда воины, солдаты и витязи собрались полностью, забили в литавры и задули в трубы и поставили знамена и флаги, а потом царь Кафид вышел с воинами и солдатами и шел до тех пор, пока на достиг окраин страны Кабуль (а это была страна царя Тайгамуса)» И когда достигли этой земли, ее разграбили и учинили разврат с подданными и перерезали больших и взяли в плен малых. И дошла весть об этом до царя Тайгамуса, и, услышав такую весть, он разгневался сильным гневом и собрал вельмож своего правления и везирей и эмиров своего царства и сказал им: «Знайте, что Кафид пришел в наши земли и вступил в нашу страну и хочет сразиться с нами, и с ним солдаты, богатыри и ванны, число которых знает только Аллах великий. Каково ваше мнение?» — «О царь временя, — отвечали ему, — наше мнение таково, что нам следует выступить к нему и сразиться с ним, и отразить его от нашей страны». — «Готовьтесь к бою», — сказал им царь Тайгамус. И затем он вынул для них кольчуги, латы, шлемы и мечи и всевозможные военные доспехи, которые приносят смерть витязям и губят доблестных мужей, и воины, солдаты и витязи снарядились для боя и подняли знамена и забили в литавры и задули в трубы и застучали в барабаны и засвистели в флейты. И царь Тайгамус с своими войсками выступил навстречу царю Кафиду, и не переставал царь Тайгамус идти с воинами и солдатами, пока они не приблизились к царю Кафиду. И царь Тайгамус спустился в долину, которая называлась Долина Захрана (а она лежала на краю земли Кабуль), и написал письмо, которое он послал с посланцем из своего войска царю Кафиду, и содержание его было такое: «А после славословия вот о чем мы уведомляем царя Кафида: ты поступил так, как поступают люди из черни, и если бы ты был царем, сыном царя, ты не совершил бы таких поступков, не пришел бы в мою страну, не ограбил бы деньги людей и не учинял бы разврата с моими подданными. Разве не знаешь ты, что все это с твоей стороны насилие, и если бы я знал, что ты дерзнешь против моего царства, я бы пришел к тебе много раньше твоего прихода и не допустил бы тебя в мою страну. Но если ты повернешь назад и прекратишь зло между нами — пусть так и будет, и прекрасно; если же не повернешь, то выступай ко мне в пылу боя и будь тверд передо мной, становясь на сечу и сражение». И он запечатал письмо и отдал его одному наместнику из своего войска и послал с ним соглядатаев, которые должны были разузнать новости. И этот человек взял письмо и шел с ним, пока не достиг царя Кафида; и, приблизившись к его местопребыванию, она увидел шатры, поставленные вдали, и были они сделаны из гладкого шелка, и увидал он зеленые шелковые знамена я увидел между палатками большую красную шелковую палатку, вокруг которой было много войска. И посланец шел до тех пор, пока не достиг этой палатки, и он спросил про нее, и ему сказали, что это — палатка царя Кафида. И этот человек посмотрел в средину палатки и увидел царя Кафида, который сидел на седалище, украшенном драгоценными камнями, и подле него были везири и вельможи царства. И, увидев это, посланец показал письмо, держа его в руках, и к нему подошла толпа воинов царя Кафида, и у него взяли письмо и принесли его царю. И когда царь прочитал письмо и понял его смысл, оп написал царю Тайгамусу ответ такого содержания: «А после славословия вот о чем уведомляем мы царя Тайгамуса: Нам непременно нужно отомстить, снять позор, разрушить земли и сорвать завесы, и перебить больших и полонить малых. А завтра я выйду на бой в поле, чтобы показать тебе, как биться и сражаться». И он запечатал письмо и вручил его послу царя Тайгамуса, и тот взял его и пошел...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот восемнадцатая ночь Когда же настала пятьсот восемнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Кафид отдал ответ на письмо, которое послал ему царь Тайгамус, его посланному, и тот взял его и отправился обратно. И, придя к царю Тайгамусу, од поцеловал землю меж его рук и отдал ему письмо и рассказал о том, что видел, и сказал: «О царь времени, я видел всадников и витязей и пехотинцев, которых не счесть числом, и не кончается их протяжение». И когда царь Тайгамус прочитал письмо и понял его смысл, он разгневался сильным гневом и приказал своему везирю Айн Зару сесть на коня с тысячей всадников, напасть в полночь на войска царя Кафида, глубоко проникнуть в них и перебить их. И везирь Айн Эар ответил ему: «Слушаю и повинуюсь!» — и затем он сел на коня, вместе с воинами и солдатами, и они поехали в сторону царя Кафида. А у царя Кафида был везирь, которого звали Гатрафан, и он приказал ему сесть на коня, взять пять тысяч всадников и отправиться с ними к войскам царя Тайгамуса и напасть на них и перебить их. И везирь Гатрафан сел на коня и сделал так, как велел ему царь Кафид. Оп поехал с войском в сторону царя Тайгамуса, и они ехали до полуночи, пояса не покрыли половину пути. И вдруг везирь Гатрафан напал на везиря Айн Зара, и люди закричали на людей, и возник между ними великий бой. И они сражались друг с другом до времени утра, и когда наступило утро, войска царя Кафида обратились в бегство и повернули, убегая к нему. И, увидев это, Царь Кафид разгневался великим гневом и оказал воинам: «Горе вам! Что с вами случилось, что вы потеряли своих витязей?» И воины ответили: «О царь времени, когда везирь Гатрафан сел на коня и мы поехали к царю Тайгамусу, мы ехали до тех пор, пока не наступила полночь, и не проехали половины дороги. И тогда встретил нас Айн Зар, везирь царя Тайгамуса, и приблизился к нам, ведя с собою воинов и витязей, и произошла встреча близ долины Захрана; и не успели мы очнуться, как оказались посреди вражеского войска, и взоры встретились со взорами, и сражались мы в жестоком бою от полуночи до утра, и было убито много народу. И везирь Айн Зар кричал в морду слонам и бил их, и слоны шарахались из-за сильных ударов и топтали всадников и обращались в бегство. И один человек перестал видеть другого, так много летало пыли, и кровь лилась, как бурный поток, и если бы мы не пришли сюда, убегая, нас бы перебили до последнего». И, услышав это» царь Кафид воскликнул: «Да не будет для вас благословенно солнце и пусть разгневается оно на вас великим гневом!» А везирь Айн Зар вернулся к царю Тайгамусу и рассказал ему обо всем этом, и царь Тайгамус поздравил его с благополучием и обрадовался великою радостью и велел бить в литавры и дуть в трубы. И затем он проверил свое войско, и вдруг оказалось, что убито двести всадников из числа доблестных силачей. Потом царь Кафид приготовил солдат и войска и армии и вышел на поле, и бойцы выстроились ряд за рядом и образовали полных пятнадцать рядов, по десять тысяч всадников в каждом, а с Кафидом было триста богатырей, которые сидели на слонах. И он отобрал витязей и доблестных мужей и поставил знамена и флаги, и забили в литавры и задули в трубы, и выступили витязи, ища сражения. Что же касается царя Тайгамуса, то он расставил войска ряд за рядом, и оказалось, что их десять рядов, по десять тысяч всадников в каждом ряду, и было у него сто богатырей, которые ехали от лезло справа и слева. И когда ряды построились, выступили вперед вое восхваленные воины, и войска сшиблись, и тесен стал простор земли для коней, и ударили в барабаны, и засвистели флейты, и забили в литавры, и задули в трубы. И ревел сигнал, и уши глохли от конского ржанья, и кричали люди во весь голод, и сгустилась пыль над их головами, и они сражались от начала дня, пока не наступил мрак, а потом разделились, а воины ушли в свои жилища...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот девятнадцатая почь Когда же настала пятьсот девятнадцатая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что войска разделились и ушли в свои жилища. И царь Кафид проверил свое войско, и оказалось, что бойцов убито пять тысяч, и царь разгневался великим гневом. И царь Тайгамус проверил свои войска, и оказалось, что было убито три тысячи из избранных его храбрецов, и, увидя это, он разгневался великим гневом. Потом царь Кафид выехал на поле второй раз и сделал так же, как в первый раз, и каждый из царей искал для себя победы. И царь Кафид крикнул своим воинам и сказал. «Есть ли среди вас кто-нибудь, кто выступит на поле и откроет для нас врата боя и сражения?» И вдруг один витязь, по имени Баркик, подъехал верхом на слоне (а это был великий богатырь) и приблизился и, сойдя со спины слона, поцеловал землю меж рук царя Кафида и попросил разрешения выйти на поединок. И потом он сел на слона и погнал его на поле и закричал: «Есть ли соперник, есть ли противник, есть ли боец?» И когда услышал это царь Тайгамус, он обратился к своим воинам и опросил их: «Кто из вас выступает против этого витязя?» И вдруг один всадник выехал из рядов верхом на коне с огромным телом и ехал, пока не приблизился к царю Тайгамусу, и он поцеловал перед ним землю и опросил у него разрешения на поединок. А потом он направился к Баркику, и, когда он подъехал к нему, Баркик воскликнул: «Кто ты будешь, чтобы издеваться надо мной и выступать против меня в одиночку, и как твое имя?» — «Мое имя — Гаданфар ибн Камхиль», — отвечал боец. И Баркик оказал ему: «Я слышал про тебя, корда был в своей стране. Можешь сразиться со мною меж рядов витязей?» И, услышав его слова, Гаданфар вытащил из-под бедра железную дубину, а Баркик взял в руку меч, и они стали сражаться жестоким боем. И Баркик ударил Гаданфара мечом, и удар пришелся по его шлему и не причинил ему вреда. И, увидя это, Гаданфар ударил Баркика дубиной, и его мясо смешалось с мясом слона. И подошел к Гаданфару какой-то человек и воскликнул: «Кто ты такой, чтобы убивать моего брата?» — а затем он взял в руку стрелу и ударил ею Гаданфара, и удар пришелся в бедро и пригвоздил к нему кольчугу. И, увидя это, Гаданфар обнажил меч и, ударив своего противника, разрубил его пополам, и тот упал на землю, утопая в крови. А затем Гаданфар повернулся и побежал к царю Тайгамусу. И, увидев это, царь Кафид закричал своим воинам и оказал: «Выходите на поле и сражайтесь со всадниками!» И царь Тайгамус выступил со своими воинами и солдатами, и они стали сражаться жестоким боем, и кони ржали на коней, и люди кричали на людей, и обнажились мечи, и выступили вперед вое достохвальные воины, и всадники понеслись на всадников, и побежал трус с места сражения. И били в литавры, и дули в трубы, и люди слышали только шум криков и лязг оружия, и погибли в это время те из богатырей, что погибли. И они сражались таким образом, пока солнце не появилось в куполе небосвода. И тогда царь Тайгамус отошел со своими воинами и солдатами и вернулся в свои палатки, и то же сделал Кафид. И царь Тайгамус проверил своих людей и увидел, что убито из них пять тысяч всадников и сломано у них четыре знамени. И когда царь Тайгамус узнал об этом, он разгневался великим гневом. Что же касается царя Кафида, то он проверил свои войска и увидел, что убито шестьсот всадников из числа избранных храбрецов и сломано у них девять знамен. И затем бой между ними прекратился на три дня. А после этого царь Кафид написал письмо и послал его с посланным из своего войска к царю, которого звали Факунпес, и посланный отправился к нему. (А Кафид утверждал, что он его родственник со стороны матери.) И когда царь Факуп узнал обо всем, он собрал своих воинов и солдат и направился к царю Кафиду...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до пятисот двадцати Когда же настала ночь, дополняющая до пятисот Двадцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Факун собрал своих воинов и солдат и отправился к царю Кафиду. И когда царь Тайгамус сидел и наслаждался, вдруг пришел к нему один человек и сказал: «Я видел пыль, поднявшуюся вдали, которая взвилась на воздух». И царь Тайгамус приказал отряду своих солдат выяснить, в чем дело с этой пылью, и они ответили: «Слушаем и повинуемся!» — и ушли и вернулись и сказали: «О царь, мы видели пыль, а через некоторое время ее прибило ветром и разорвало, и из-под нее показалось семь знамен, и под каждым знаменем три тысячи всадников. И они направились в сторону царя Кафида». И когда царь Факунчлес прибыл к царю Кафиду, он приветствовал его и спросил: «В чем с тобой дело и что это за бой ты ведешь?» А царь Кафид ответил ему: «Разве ты не знаешь, что царь Тайгамус — мой враг и убийца моих братьев и моего отца? Я пришел, чтобы с ним сразиться и отомстить ему». — «Да будет солнце для тебя благословенно!» — воскликнул царь Фокун. А потом царь Кафид взял царя Факуна-диса и отправился с ним в свою палатку, радуясь великою радостью. Вот что было с царем Тайгамусом и царем Кафадом. Что же касается царя Джаншаха, то он провел два месяца, не видя своего отца и не позволяя входить к себе ни одной из невольниц, которые ему прислуживали, и охватила его из-за этого великая тревога. И он спросил одного из своих прислужников: «Что случилось с моим отцом, что он ко мне не приходит?» И ему рассказали о том, что случилось у его отца с царем Кафидом. «Приведите мне моего коня, и я поеду к отцу», — оказал Джаншах. И ему ответили: «Слушаем и повинуемся!» — и привели ему коня. И когда конь предстал перед ним, Джаншах подумал: «Я занят сам собою, и правильно будет, если я возьму моего коня и отправлюсь в город евреев. А когда я доберусь до него, Аллах облегчит мне встречу с тем купцом, который нанял меня на работу. Может быть, он сделает со мною то же, что и в первый раз; никто ведь не знает, где будет благо». И он сел на коня и взял с собою тысячу всадников и поехал. И люди стали говорить: «Джаншах отправился к отцу, чтобы сражаться с ним вместе». И они уехали до времени вечера, а потом спешились на большом лугу и расположились там на ночь. И когда все заснули и Джаншах увидел, что все солдаты спят, он поднялся украдкой, затянул пояс, сел на копя и поехал по дороге в Багдад, так как он слышал от евреев, что каждые два года к ним приходит караван из Багдада. «Когда я доберусь до Багдада, — оказал он себе, — я поеду с караваном и достигну города евреев». И в его душе утвердилось такое решение, и он поехал своей дорогой. И когда воины пробудились от сна, они не увидели ни Джаншаха, ни его коня, и сели на коней и ездили, разыскивая Джаншаха, направо и налево, но не нашли его следов. И тогда они вернулись к его отцу и рассказали ему о том, что сделал его сын, и царь Тайгамус разгневался великим гневом, так что изо рта у него едва не посыпалась искры, и сбросил с головы венец и воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха! Я потерял моего сына, а враг стоит напротив меня!» И цари и везири сказали ему: «Потерпи, о царь времени, вслед терпенью всегда идет благо». А Джаншах из-за своего отца и разлуки с любимою сделался печален и озабочен, и сердце его было ранено, и глаза разъело от слез, и он не опал ни ночью, ни днем. Что же касается его отца, то, узнав, что все его воины и солдаты пропали, он отказался от войны со своим врагом и отправился в свой город и, вступив туда, запер ворота, укрепил городские стены и спасся бегством от царя Кафида. А Кафид каждый месяц подходил к городу, ища боя и распри, и проводил подле него семь ночей и восемь дней, а после того он уводил своих солдат и возвращался в палатки, чтобы полечить раненых мужей. Что же касается жителей города царя Тайгамуса, то после ухода врагов они занимались починкой оружия, укреплением стен и установкой метательных машин. И царь Тайгамус (с царем Кафидом провели так семь лет, и война между ними все продолжалась...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот двадцать первая ночь Когда же настала пятьсот двадцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Тайгамус с царем Кафидом провели так семь лет, и вот то, что было с ними. Что же касается Джаншаха, то он все время ехал, пересекая степи и пустыни, и всякий раз, как подъезжал к какому-нибудь городу, спрашивал про Такни, крепость драгоценностей, но никто про нее не рассказывал, и все только говорили: «Мы никогда не слышали такого названия». А потом он стал спрашивать про город евреев, и один из купцов рассказал ему, что этот город на краю земель восточных, и сказал: «В этом месяце поезжай с нами в город Мизракан, он в Индии, а из этого города мы направимся в Хорасан, а оттуда поедем в город Шямун, а оттуда в Хорезм, и будет город евреев поблизости от Хорезма — между ними расстояние в один год и три месяца пути». И Джаншах подождал, пока отправился караван, и ехал вместе с ним, пока не достиг города Мизракана, а вступив в этот город, он стал спрашивать про Такни, крепость драгоценностей, но никто ему ничего о ней не рассказал. И караван двинулся дальше, и Джаншах поехал с ним в Индию и вступил в город и стал спрашивать про Тадсви, крепость драгоценностей, но никто ему о ней ае рассказал, и все говорили: «Мы никогда не слышали такого названия». И Джаншах терпел в дороге большие бедствия и тяжкие ужасы, и голод, и жажду, и он выехал из Индии и ехал до тех пор, пока не достиг страны Хорасан, и прибыл в город Шимун и вступил туда и стал спрашивать про город евреев. И ему рассказали про него и описали туда дорогу, и он ехал дни и ночи, пока не доехал до того места, куда он бежал от обезьян. А потом он шел дои и ночи и пришел к той реке, которая была рядом с городом евреев, и сел на берегу ее и выждал до дня субботы, когда река высохла по могуществу Аллаха великого. И тогда он перешел через реку и пошел в дом того еврея, у которого он был в первый раз, и этот еврей и его семья приветствовали Джаншаха и обрадовались ему и принесли ему еду и питье, а затем они спросили его: «Куда ты отлучался?» И он ответил: «В царство Аллаха великого». И Джаншах провел у них эту ночь, а наутро пошел гулять по городу и увидел зазывателя, который кричал: «О люди, кто возьмет тысячу динаров и прекрасную девушку и будет у нас работать полдня?» — «Я сделаю эту работу», — оказал Джаншах, и зазыватель оказал ему: «Следуй за мною!» И Джаншах следовал за ним, пока не пришел к дому еврея-скупца, к которому он приходил в первый раз, и тогда эазыватель сказал купцу: «Этот парень сделает ту работу, которую ты хочешь». И купец приветствовал Джаншаха и сказал ему: «Добро пожаловать!» И взял его и привел в харим и принес ему еды и питья, и Джаншах поел и выпил; а затем купец дал ему деньги и красивую невольницу, и Джаншах проспал с нею эту ночь. А когда настало утро, он взял деньги и невольницу и отдал их еврею, в доме которого он ночевал в первый раз. И затем он вернулся к купцу, который дал ему работу, и купец сел на коня и они ехали до тех пор, пока не достигли высокой горы, уходившей ввысь. И купец вынул веревку и нож и сказал Джаншаху: «Повали этого коня на землю!» И Джаншах повалил коня и связал веревкой и ободрал его и отрубил ему ноги и голову, а затем он вскрыл коню брюхо, как приказал ему купец. И тогда купец оказал Джаншаху: «Войди в брюхо, и я зашью тебя в нем, и что бы ты там ни увидел, расскажи мне; это и есть работа, за которую ты взял плату». И Джаншах влез в брюхо коня, и купец зашил его в нем и ушел в место, отдаленное от коня, и спрятался там, а через минуту прилетела большая птица и спустилась по воздуху и, схватив коня, поднялась с ним к облакам небесным. И она опустилась на вершине горы и, усевшись на вершине, собралась есть коня, и когда Джаншах почувствовал это, он прорвал брюхо коня и вышел. И птица метнулась от него и улетела своей дорогой, и Джаншах взглянул и посмотрел, где купец, и увидел, что тот стоит под горой, подобный воробью. «Что ты хочешь, о купец?» — спросил его Джаншах. И купец молвил: «Сбрось мне несколько камней, которые вокруг тебя, и я укажу тебе дорогу, по которой ты спустишься». — «Так ты поступил со мною пять лет назад, и я перенес голод и жажду, и мне достались великие тяготы и многое зло. И теперь ты вернулся со мною в это место и хочешь меня погубить! — крикнул Джаншах. — Клянусь Аллахом, я ничего тебе не сброшу». И затем Джаншах пошел и направился по дороге, которая вела к шейху Насру, царю птиц...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот двадцать вторая ночь Когда же настала пятьсот двадцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Джаншах пошел и направился по дороге, которая вела к шейху Насру, царю птиц. И он шел не переставая дни и ночи, с плачущими глазами и опечаленным сердцем, и когда чувствовал голод, ел земные растения, а когда чувствовал жажду, пил воду из каналов. И наконец он достиг дворца господина нашего Сулеймана и увидел шейха Насра, сидевшего у ворот дворца, и подошел к нему и поцеловал ему руки, и шейх Наср сказал ему: «Добро пожаловать! — и приветствовал его и спросил: — О дитя мое, что с тобой случилось, что ты пришел в это место, когда ты отправился отсюда вместе с Ситт Шамсой, с прохлажденным оком и расширившейся грудью?» И Джаншах заплакал и рассказал ему, что произошло из-за Ситт Шамсы, когда она улетела и сказала ему: «Если ты меня любишь, приходи ко мне в Такни, крепость драгоценностей». И шейх Наср удивился этому и воскликнул: «Клянусь Аллахом, о дитя мое, я не знаю этой крепости и, клянусь господином нашим Сулейманом, я в жизни не слышал такого названия». — «Что же мне делать, когда я умер от любви и страсти?» — сказал Джаншах. И шейх Наср молвил: «Подожди, вот прилетят птицы, и мы спросим их про Такни, крепость драгоценностей. Может быть, кто-нибудь из них ее знает». И успокоилось сердце Джаншаха, и он вошел во дворец и отправился в ту комнату, где находился бассейн и где он видел тех трех девушек. Он провел у шейха Насра некоторое время. И однажды, когда он сидел, как обычно, шейх Наср вдруг сказал ему: «О дитя мое, приблизился прилет птиц!» И Джаншах обрадовался этой вести. И прошло лишь немного дней, и птицы прилетели, и тогда шейх Наср пришел к Джаншаху и сказал: «О дитя мое, выучи эти имена и подойди к птицам». И птицы прилетели и приветствовали шейха Насра, один вид птиц за другим, а потом шейх Наср спросил их о Такни, крепости драгоценностей, и каждая из птиц ответила: «Я в жизни не слыхала о такой крепости!» И Джаншах заплакал и опечалился и упал, покрытый беспамятством. И шейх Наср позвал большую птицу и сказал: «Доставь этого юношу в страну Кабуль!» — и описал ей эту страну и путь туда. И птица ответила: «Слушаю и повинуюсь!» И затем Джаншах сел ей на спину, а шейх Наср оказал ему: «Берегись и остерегайся наклониться набок: тебя разорвет в воздухе, и заткни себе уши от ветра, чтобы тебе не повредил бег небосводов я гул морей». И Джаншах послушался того, что оказал ему шейх Наср, и потом птица взвилась с ним и поднялась на воздух и летела один день и одну ночь. А затем она опустилась с ним на землю, где правил царь зверей, которого звали Шах Бадри, и сказала Джаншаху: «Мы сбились с дороги в ту страну, которую описывал шейх Наср». И она хотела взять Джаншаха и лететь с ним, но Джаншах сказал ей: «Уходи своей дорогой: и оставь меня в этой земле: я или умру здесь, или достигну Такни, крепости драгоценностей, и я не пойду в мою страну!» И птица оставила его у царя зверей Шаха Бадри и улетела своей дорогой, а Шах Бадри спросил Джаншаха и сказал ему: «О дитя мое, кто ты, и откуда ты прибыл с этой огромной птицей?» И Джаншах рассказал ему обо всем, что с ним случилось от начала до конца, и царь зверей удивился его истории и воскликнул: «Клянусь господином нашим Сулейманом, я не знаю этой крепости, и всякого, кто укажет путь к ней, мы почтим, а тебя отошлем туда». И Джаншах заплакал горьким плачем и прождал недолгое время, и после этого пришел к нему царь зверей, то есть Шах Бадри, и сказал: «Встань, о дитя мое, возьми эти доски и запомни то, что на них написано, а когда придут звери, мы спросим их про эту крепость...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот двадцать третья ночь Когда же настала пятьсот двадцать третья дочь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Шах Бадри, царь зверей, сказал Джаншаху: «Запомни то, что на этих досках, а когда придут звери, мы спросим их об этой крепости». И прошло не более часу, и стали приходить звери, один вид за Другим, и они начали приветствовать царя Шаха Бадри, а потом он спросил их про Такни, крепость драгоценностей, и все звери ответили: «Мы не знаем этой крепости и не слыхали о ней». И Джаншах стал плакать и горевать о том, что не улетел с птицей, которая принесла его от шейха Насра, и царь зверей сказал ему: «О дитя мое, не обременяй себя заботой! У меня есть брат, старше меня, которого зовут царь Шаммах, и он был в плену у господина нашего Сулеймана, так как он его не слушался. Нет никого среди джиннов больше его и шейха Насра, и, может быть, он знает эту крепость. Он властвует над джиннами, которые в этой стране». И потом царь зверей посадил Джаншаха на спину одного из них и послал с ним письмо к своему брату, в котором поручал ему заботиться о юноше. И этот зверь в тот же час и минуту пошел, и он нес Джаншаха дни и ночи, пока не принес его к царю Шаммаху. И зверь остановился в уединеном месте, вдали от царя, и Джаншах сошел с его спины и шел пешком, пока не дошел до его величества царя Шаммаха. И он поцеловал ему руки и передал ему письмо, и царь прочитал его и понял его смысл и сказал Джаншаху: «Добро пожаловать! — и молвил: — Клянусь Аллахом, о дитя мое, я никогда в жизни не слышал об этой крепости и не видал ее!» И Джаншах стал плакать и горевать, и царь Шаммах сказал ему; «Расскажи мне твою историю и сообщи мне, кто ты, откуда ты пришел и куда идешь?» И Джаншах рассказал ему обо всем, что с ним случилось, с сначала до конца, и Шаммах удивился его словам и сказал ему: «О дитя мое, я не думаю, что господин наш Сулейман слышал в своей жизни об этой крепости и видел ее! Но я знаю, о дитя мое, на горе одного монаха, который стар жизнью, и ему подчиняются вое птицы и зверя и джинны из-за многих его клятв: он все время проязвосит заклинания против царей джинов, и они слушаются его невольно из-за силы этих заклинаний и чар, которые он знает, и все птицы и звери идут служить ему. Вот я не слушался господина нашего Сулеймана, и он держал меня у себя в плену, и никто не одолел меня, кроме этого монаха (так сильны его козни, заклинания и чары), и я стал ему служить. И знай, что он странствовал по всем землям и климатам и знает все дороги, стороны, крепости и города, я не думаю, что от него скрыта хоть одна местность. Я пошлю тебя к нему, и, может быть, он укажет тебе, где эта крепость, а если он тебе ее не укажет, то не укажет ее тебе никто, так как ему подчиняются птицы, звери и горы, и вое они к нему приходят. И его колдовство так сильно, что он сделал себе посох из трех кусков и втыкает его в землю и произносит заклинания над первым куском посоха, и выходит из него мясо, и выходят из него кровь; а затем он произносит заклинания над вторым куском посоха, и выходит из него свежее молоко; и произносит он заклинания над третьим куском посоха, и выходит из него пшеница и ячмень; а затем он выдергивает посох из земли и уходит к себе в монастырь, и его монастырь называется Монастырь Алмазов. И этот монах и кудесник таков, что из его рук выходят изобретения всяких диковинных изделий, и он — колдун, кудесник, хитрей и скверный обманщик, и зовут его Ягмус. Он овладел всеми клятвами и заклинаниями, и я обязательно пошлю тебя к нему на огромной птице с четырьмя крыльями...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот двадцать четвертая ночь Когда же настала пятьсот двадцать четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Шаммах говорил Джаншаху: «Я обязательно пошлю тебя к монаху на огромной птице». И затем он посадил его на спину огромной птицы с четырьмя крыльями, каждое длиной в тридцать локтей хашимитскими локтями, и ноги у нее были, как ноги слова, но только она летала лишь два раза в год. А у царя Шаммаха был телохранитель, по имени Тамшун, который каждый день похищал для этой птицы двух верблюдов из земли иракской, чтобы накормить эту птицу. И когда Джаншах сел на спину этой птицы, царь Шаммах велел ей доставить его к монаху Ягмусу, и птица взяла Джаншаха к себе на спину и летела с ним ночи и дни, пока не достигла Горы Крепостей и Монастыря Алмазов. И Джаншах спешился близ этого монастыря и увидел в церкви монаха Ягмуса, который поклонялся там богу, и подошел к нему и поцеловал землю и остановился перед ним. И когда монах увидел его, он сказал: «Добро пожаловать, о дитя мое, о чужестранец! Расскажи мне, по какой причине ты пришел в это место». И Джаншах заплакал и рассказал ему свою историю с начала до конца. И услышав его историю, монах удивился до крайности и воскликнул: «Клянусь Аллахом, о дитя мое, я в жизни не слышал об этой крепости и не видел никого, кто бы о ней слышал или видел ее, хотя я существовал во времена Нуха, пророка Аллаха (мир с ним!), властвовал со времени Нуха до дней господина нашего Сулеймана ибн Дауда над зверями, птицами и джиннами. И я не думаю, чтобы Сулейман слышал об этой крепости. Но потерпи, о дитя мое, пока придут птицы, звери и телохранители из джиннов, я их спрошу и, может быть, кто-нибудь из них о ней расскажет и принесет нам известие о ней, и Аллах великий облегчит твое состояние». И Джаншах просидел подле монаха некоторое время. И когда од сидел, вдруг пришли к монаху все птицы, звери и джинны, и Джаншах с монахом стали их опрашивать про Такни, крепость драгоценностей, но ни один из них не сказал: «Я ее видел или слышал о ней», — а напротив, все говорили: «Я не видел этой крепости и не слышал о ней». И Джаншах начал плакать и стонать и умолять Аллаха великого, и когда он был в таком состоянии, вдруг прилетела одна птица, последняя из птиц, черная цветом и огромная телом, и, опустившись по воздуху с вышины, она подошла и поцеловала у монаха руки. И монах опросил ее про Такни, крепость драгоценностей. И птица сказала: «О монах, мы жили позади горы Каф на Хрустальной горе, в большой пустыне, и были мы с братьями малыми птенцами, и наши мать и отец каждый день вылетали и приносили нам пропитание. И случилось, что однажды они вылетели и отсутствовали семь дней, и усилился наш голод, а на восьмой день они прилетели к нам плача. И мы опросили их: «Почему вы отсутствовали?» И они сказали: «На нас напал марид и схватил нас и унес в Такни, крепость драгоценностей, и принес к царю Шахлану, и, увидав нас, царь Шахлан хотел нас убить, но мы сказали: «Позади нас малые птенцы», — и он освободил нас от казни. И если бы мой отец и моя мать были в оковах жизни, они бы, наверное, рассказали вам об этой крепости». Услышав эти слова, Джаншах заплакал сильным плачем и сказал монаху: «Я хочу, чтобы ты приказал этой птице доставить меня к гнезду ее отца и матери, на Хрустальной горе, за горой Каф». И монах сказал птице: «О птица, я хочу, чтобы ты слушалась этого юношу во всем, что он тебе прикажет». И птица ответила монаху: «Слушаю и повинуюсь тому, что ты говоришь!» — а потом она посадила Джаншаха к себе на спину и полетела с ним, и летела она дни и ночи, пока не прилетела к Хрустальной горе. И тогда она опустилась на землю и провела на горе некоторое время, а затем она посадила Джаншаха на спину и полетела, и летела с ним два дня, пока не прилетела к той земле, где было гнездо...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот двадцать пятая ночь Когда же настала пятьсот двадцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что птица летела с Джаншахом два дня, пока не прилетела к той земле, где было гнездо, и спустилась с ним там и сказала: «О Джаншах, вот гнездо, в котором мы были». И Джаншах заплакал горьким плачем и сказал птице: «Я хочу, чтобы ты снесла меня и доставила в ту сторону, куда улетели твой отец и мать и откуда они приносили пропитание». — «Слушаю и повинуюсь, о Джаншах!» — ответила птица. И затем она подняла его на себе и полетела, и летела, не останавливаясь, семь ночей и восемь дней, пока не достигла высокой горы, и тогда она спустила его со своей спины и сказала: «Я не знаю за этой местностью больше никакой земли». И Джаншаха одолел сон, и он заснул на вершине этой горы, а пробудившись от сна, он увидел вдали сверкание, наполнявшее своим светом воздух. И он растерялся, вдали этот блеск и сверкание, и не знал, что это блестит та крепость, которую он разыскивает, а между ним и ею было расстояние в два месяца, и построена она была из красного яхонта, а комнаты в ней были из желтого золота. И в крепости была тысяча башен, построенных из драгоценных металлов, которые извлекают из Моря Темноты, почему и была она названа Такни, крепостью драгоценностей, так как состояла из драгоценных камней и металлов. И это была большая крепость, и владыку ее звали Шахлан, а он был отец трех девушек. Вот что было с Джаншахом. Что же касается Ситт Шамсы, то, убежав от Джаншаха и отправившись к своему отцу, матери и родным, она рассказала им о том, что случилось у нее с Джаншахом, и поведала им его повесть, м осведомила их о том, что он странствовал по земле и искал чудеса, и сообщила им о его любви к ней и о своей любви к нему, и о том, что произошло между ними, и, услышав от нее эти слова, ее отец и мать сказали: «Не дозволено тебе Аллахом совершить с ним такое дело!» И потом отец ее рассказал об этом случае своим телохранителям из маридов-джинов и сказал им: «Всякий, кто увидит человека, пусть приведет его ко мне!» А Ситт Шамса рассказала своей матери, что Джаншах влюблен в нее, и сказала: «Он обязательно придет к нам, так как, когда я улетела с верхушки дворца его отца, я сказала ему: «Если ты меня любишь, приходи в Такни, крепость драгоценностей». И, увидав это сверканье и блеск, Джаншах пошел по направлению к нему, чтобы узнать, что это такое. А Ситт Шамса послала одного из телохранителей по делу в сторону горы Кармус, и когда этот телохранитель шел, он вдруг увидел существо человеческой породы. И, увядав его, джинн подошел к нему и приветствовал его, и Джаншах испугался этого телохранителя, но все-таки ответил на его приветствие. «Как твое имя?» — спросил джинн. И Джаншах ответил: «Мое имя Джаншах. Я схватил одну джиннию, по имени Ситт Шамса, так как мое сердце привязалось к ее красоте и прелести, и я люблю ее великой любовью, и она убежала от меня после того, как вошла во дворец моего отца». И он, плача, рассказал мартаду обо всем, что случилось у него с Ситт Шамсой. И когда телохранитель увидал, что Джаншах плачет, его сердце сгорело, и он сказал ему: «Не плачь, ты достиг того, чего желал. Знай, что она любит тебя (великою любовью и осведомила своего отца и свою мать о твоей любви к ней, и все, кто есть в крепости, любят тебя из-за нее. Успокой же твою душу и прохлади глаза». И затем марид посадил Джаншаха на плечи и летел с ним, пока не достиг Такни, крепости драгоценостей. И пошли вестники к царю Шахлану и к Ситт Шамсе и к ее матери, оповещая их о прибытии Джаншаха, и когда пришла к ним весть об этом, они обрадовались великою радостью, а затем царь Шахлан приказал всем телохранителям встречать Джаншаха и сел на коня вместе со всеми телохранителями, ифритами и маридами и выехал Джаншаху навстречу...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот двадцать шестая ночь Когда же настала пятьсот двадцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь сел на коня и вместе со всеми телохранителями, ифритами и маридами выехал Джаншаху навстречу. И, приблизившись к Джаншаху, царь Шахлан, отец Ситт Шамсы, обнял его, а Джаншах поцеловал царю Шахлану руки. И царь приказал дать ему великолепную почетную одежду из разноцветного шелка, вышитую золотом и украшенную драгоценными камнями. Потом он надел ему венец, подобного которому не видел никто из царей человеческих, и велел привести ему великолепного коня из коней царей джиннов и посадил на него Джаншаха. И тот сел на коня, а телохранители ехали от него справа и слева, и ехал с царем в великолепном шествии, пока они не достигли ворот дворца. И Джаншах спешился в этом дворце и увидел, что это большой дворец, и стены его выстроены из драгоценных камней, яхонтов и дорогих металлов, а что до хрусталя, топазов и изумрудов, то они были вделаны в пол. И он стал дивиться на этот дворец и плакать, а царь и мать Ситт Шамсы вытирали ему слезы и говорили: «Уменьши плач и не обременяй себя заботой! Знай, что ты достиг того, чего желал». И когда Джаншах дошел до середины дворца, его встретили прекрасные невольницы, рабы и слуги и посадили его на самое лучшее место, и стояли, прислуживая ему, а он не знал» что подумать о красоте этого помещения и стен, которые были построены из всевозможных металлов и дорогих камней. И царь Шахлая ушел в те покои, где он сидел, и приказал невольницам и слугам привести к себе Джаншаха, чтобы тот посидел с ним, и Джаншаха взяли и привели к нему. И царь поднялся ему навстречу и посадил его на престол, рядом с собой, а потом пронесли трапезу и поели и попили и вымыли румы. И после этого пришла к Джаншаху мать Ситт Шамсы и приветствовала его, сказав ему: «Добро пожаловать!» — и молвила: «Ты достиг своей цели после тягот, и заснул твой глаз после бессонницы. Слава Аллаху за твое благополучие!» И затем она тотчас же пошла к своей дочери Ситт Шамсе и привела ее к Джаншаху, и Ситт Шамса пришла к нему и приветствовала его и поцеловала ему руки и опустила голову от смущения перед ним и матерью и отцом. И пришли ее сестры, которые были с нею во дворце, и поцеловали Джаншаху руки и приветствовали его. А потом мать Ситт Шамсы сказала: «Добро пожаловать, о дитя мое! Моя дочь Шамса сделала ошибку по отношению к тебе, но не взыщи с нее за то, что она совершила с тобою ради нас». И, услышав от нее эти слова, Джаншах вскрикнул и упал, покрытый беспамятством, и царь подивился на него, а потом ему побрызгали на лицо розовой водой, смешанной с мускусом и щербетом, и он очнулся и посмотрел на Ситт Шамсу и сказал: «Слава Аллаху, который привел меня к желаемому и потушил во мне огонь, так что не осталось огня в моем сердце». — «Да будешь ты опасен от огня, — сказала ему Ситт Шамса. — Но я хочу, о Джаншах, чтобы ты рассказал мне о том, что с тобою случилось после разлуки со мной и как ты пришел в это место, когда большинство джиннов не знают о Такни, крепости драгоценностей. Мы не покорны никому из царей, и никто не знает дороги в это место и не слышал о нем». И Джаншах рассказал ей обо всем, что с ним случилось и как он сюда пришел, и осведомил их всех о том, что случилось у его отца с царем Кафидом. Он рассказал, какие видел он в дороге ужасы и диковины, и сказал девушке: «Все это случилось из-за тебя, о Ситт Шамса!» — «Ты достиг желаемого, — оказала ему мать девушки, — и Ситт Шамса — служанка, которую мы приведем к тебе». И когда Джаншах услышал это, он обрадовался великою радостью, и после этого мать девушки сказала ему: «Если захочет Аллах великий, в следующий месяц мы устроим веселье и справим свадьбу и женим тебя на Шамсе, а потом ты отправишься с ней в твою страну, и мы дадим тебе тысячу маридов из телохранителей, таких, что если ты позволишь ничтожнейшему из них убить царя Кафида вместе с его народом, он сделает это в одно мгновенье. И каждый год мы будем посылать к тебе такие существа, что если ты прикажешь одному из них погубить всех твоих врагов, он погубит их...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот двадцать седьмая ночь Когда же настала пятьсот двадцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что мать Ситт Шамсы говорила Джаншаху: «И каждый год ми будем посылать тебе такие существа, что, если ты прикажешь одному из них погубить всех твоих врагов, он погубит их до после него». А потом царь Шахлан сел на престол и приказал вельможам своего царства устроить великое веселье и украсить город в течение семи дней, вместе с ночами. И они сказали ему: «Слушаем и повинуемся!» — ив тот же час ушли и принялись за приготовления к веселью. И они провели за приготовлениями два месяца, а после этого устроили свадьбу Ситт Шамсы, и это оказалось великое веселье, подобного которому не было. И потом Джаншаха ввели к Ситт Шамсе, и он провел с нею два года в сладостнейшей и приятнейшей жизни, за едой и питьем. А затем он сказал как-то Ситт Шамсе: «Твой отец обещал нам, что мы уедем в мою страну и будем проводить там год и здесь год». И Ситт Шамса ответила: «Слушаю и повинуюсь!» А когда наступил вечер, она пошла к своему отцу и рассказала ему о том, что говорил ей Джаншах, и отец ее молвил: «Слушаю и повинуюсь, но потерпи до начала следующего месяца, пока мы соберем для вас телохранителей». И она рассказала Джаншаху, что говорил ее отец, и Джаншах терпел в течение того срока, который тот назначил. А после этого царь Шахлан позволил телохранителям выйти, чтобы служить Ситт Шамсе и Джаншаху и доставить их в страну Джаншаха. Он приготовил им большое ложе из красного золота, украшенное жемчугом и драгоценными камнями», на котором стояла палатка из золотого шелка, разрисованная во все цвета и украшенная дорогими каменьями, красота которых смущала взирающих. И Джаншах с Ситт Шамсой поднялись на это ложе, а потом царь выбрал четырех телохранителей, чтобы нести его, и они понесли ложе, и каждый телохранитель стал с одной стороны, а Джаншах с Ситт Шамсой сидели на ложе. И Ситт Шамса простилась со своей матерью и отцам, сестрами и родными, и отец ее сел на коня и поехал с Джаншахом, а телохранители пошли, неся это ложе. И царь Шахлан шел с ними до середины дня, а потом телохранители поставили ложе на землю, и все сошли с коней и простились друг с другом. И царь Шахлан поручил Джаншаху заботиться о Ситт Шамсе, а телохранителя» он поручил заботиться о них обоих. А потом он приказал телохранителям нести ложе, и Ситт Шамса простилась с отцом, и Джаншах тоже простился с ним, и они отправились, а отец девушки вернулся назад. И отец дал Ситт Шамсе триста девушек из прекрасных наложниц и дал Джаншаху триста мамлюков из детей джиннов. И они отправились в тот же час после того, как все взошли на это ложе и четыре телохранителя подвели его и полетели с ним между небом и землей. И они пролетали каждый день расстояние тридцати месяцев пути я летели таким образом в течение десяти дней. А среди телохранителей был один телохранитель, который знал страну Кабудь, и когда он увидел ее, он приказал телохранителям спуститься в большой город, находившийся в этой стране, а был этот город городом царя Тайгамуса. И они спустились в него...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот двадцать восьмая ночь Когда же настала пятьсот двадцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что телохранители опустились в город царя Тайгамуса с Джаншахом и Ситт Шамсой. А царь Тайгамус убежал от врагов и спасся бегством в свой город. Он подвергся жестокой осаде, и царь Кафид стеснил его, и царь Тайгамус просил пощады у царя Кафида, но тот не дал ему пощады. И когда царь Тайгамус понял, что не осталось для него хитрости, чтобы спастись от царя Кафида, он захотел удавиться, чтобы умереть и избавиться от этой заботы и печали. И он поднялся и простился с везирями и эмирами и вошел в свой дом, чтобы проститься с женщинами. И жители его царства стали плакать и рыдать и оплакивать его и кричать. И когда происходило это дело, телохранители вдруг приблизились к дворцу, находившемуся внутри крепости, и Джаншах приказал им опустить ложе на середину приемного зала. И они сделали так, как приказал им Джаншах, и Ситт Шамса с Джаншахом, невольницами и мамлюками сошла с ложа, и они увидели, что все жители города находятся в осаде, стеснении и великой горести. «О, любимая моего сердца и прохлада моего глаза, — сказал Джаншах Ситт Шамсе, — взгляни на моего отца, — он в наисквернейшем положении!» И когда Ситт Шамса увидала его отца и жителей царства в таком состоянии, она приказала телохранителям поразить воинов, которые их осадили, сильным ударом и перебить их, и сказала телохранителям: «Не оставляйте живым никого из них». И Джаншах сделал знак одному из телохранителей, сильному в ярости, по имени Караташ, и приказал ему принести царя Кафида, закованного в цепи. И телохранители отправились к царю Кафиду и взяли с собой то ложе. И они летели до тех пор, пока не поставили это ложе на землю, а палатку они поставили на ложе. И они подождали до полуночи и затем бросились на царя Кафида и его воинов я принялись их убивать. И один телохранитель брал десять или восемь воином, сидевших на спинах слонов, и взлетал с ними в воздух, а затем бросал их, и они разлетались на куски в воздухе. А некоторые из телохранителей били солдат железными дубинами. А затем телохранитель, по имени Караташ, отправился в тот же час к палатке царя Кафида и бросился на него, когда он сидел на ложе, и взял его и взлетел с ним на воздух, и царь закричал от страха перед этим телохранителем, а тот летел с ним не переставая, пока не посадил его на ложе перед Джаншахом. И Джаншах велел четырем телохранителям подняться с ложем и поставить его на воздухе, и не успел царь Кафид очнуться, как увидел себя между небом и землей. И он стал бить себя по лицу и дивиться на это» и вот что было с царем Кафидом. Что же касается царя Тайгамуса, то, увидев своего сына, он едва не умер от радости и, испустив великий крик, упал, покрытый беспамятством. И ему побрызгали на лицо розовой водой, и когда он очнулся, они с сыном обнялись и заплакали сильным плачем (а царь Тайгамус не знал, что телохранители сражаются с царем Кафидом). И после этого Ситт Шамса поднялась и шла до тех пор, пока не дошла до царя Тайгамуса, отца Джаншаха, и она поцеловала ему руки и оказала: «О господин мой, поднимись на верхушку дворца и посмотри, как сражаются телохранители моего отца». И царь поднялся на верхушку дворца и сел вместе с Ситт Шамсой, и они стали смотреть на бой телохранителей, а те принялись избивать солдат вдоль и вширь. И один из них брал железную дубину и, ударив ею слона, разбивал его вдребезги вместе с тем, кто был на его спиле, так что слонов нельзя было отличить от людей. А другие телохранителя пригоняли толпу людей, которые убегали, и кричали им в лицо, и они падали мертвые, а некоторые хватали около двадцати всадников и поднимались с ними на воздух и бросали их на землю, и воины разбивались на куски. И при всем этом Джаншах и его отец с Ситт Шамсой смотрели на них и глядели на сражение...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот двадцать девятая ночь Когда же настала пятьсот двадцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Тайгасим сыном Джаншахом и жена его Ситт Шамса поднялись на верхушку дворца и стали смотреть на бой телохранителей с войсками царя Кафида. А царь Кафид смотрел на них, сидя на ложе, и плакал. И избиение его войск не прекращалось в течение двух дней, пока их всех не изрубили до последнего. А потом Джаншах велел телохранителям принести ложе и опустить его на землю посреди крепости царя Тайгамуса. И они принесли ложе и сделали так, как велел им их господин, царь Джаншах. А затем царь Тайгамус приказал одному из телохранителей, которого звали Шамваль, взять царя Кафида и надеть на него цепи и ошейник и запереть в черную башню, и Шамваль сделал так, как он приказал ему. И царь Тайгамус велел бить в литавры и послал вестников к матери Джаншаха, и те пошли и известили ее о том, что ее сын прибыл и совершил все эти поступки. И она обрадовалась этому и села на коня и приехала, и, увидев ее, Джаншах прижал ее к груди, и она упала без чувств от сильной радости. И ей побрызгали на лицо розовой водой, и, очнувшись, она обняла своего сына и заплакала от чрезмерной радости. И когда Ситт Шамса узнала о ее прибытии, она поднялась и шла до тех пор, пока не пришла к ней, и тогда она приветствовала ее, и они держали друг друга в объятиях некоторое время, а затем стали разговаривать. А царь Тайгамус отпер ворота города и послал вестников во все стороны, и вести распространились по ним, и стали прибывать к цари подарки и великолепные редкости. И эмиры, воины и цари, которые правили в странах, приходили к царю, чтобы его приветствовать и поздравить его с такой победой и благополучием его сына. И они пребывали в таком состоянии, и люди приносили им подарки и великолепные редкости в течение некоторого времени, а потом царь сделал великолепную свадьбу для Ситт Шамсы во второй раз и велел украшать город и показывал Джаншаху девушку в драгоценностях и роскошных одеждах. И Джаншах вошел к Ситт Шамсе и подарил ей сотню девушек из прекрасных наложниц, чтобы они ей прислуживали. А через несколько дней после этого Ситт Шамса отправилась к царю Тайгамусу и заступилась перед ним за царя Кафида и сказала: «Отпусти его, чтобы он вернулся в свою страну, а если случится из-за него зло, я прикажу одному из телохранителей похитить его и привести к тебе». И царь отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» — а затем он послал Шамвалю приказание доставить к нему царя Кафида, и тот правел его к нему в цепях и путах. И когда царь Кафид пришел и поцеловал перед Тайгамусом землю, тот приказал освободить его из этих оков, и его освободили. А затем он посадил его на хромого коня и сказал: «Царица Шамса заступилась за тебя, уходи же в твою страну, и если ты вернешься к тому, что делал раньше, она пошлет за тобой телохранителя, и он приведет тебя». И царь Кафид отправился в свою страну, будучи в наихудшем положении...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до пятисот тридцати Когда же настала ночь, дополняющая до пятисот тридцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Кафид отправился в свою страну, будучи в наихудшем положении, а Джаншах жил со своим отцом и Ситт Шамсой сладостнейшей и приятнейшей жизнью, в наилучшей и полнейшей радости. И все это рассказывал Булукии юноша, сидевший между двумя могилами, а затем он сказал ему: «Вот я и есть Джаншах, который все это увидел, о брат мой, о Булукия». И Булукия удивился его рассказу. А затем Булукия, странствующий из-за любви к Мухаммеду (да благословит его Аллах и да приветствует!), оказал Джаншаху: «О брат мой, а в чем дело с этими двумя могилами? По какой причине ты сидишь между ними и почему ты плачешь?» И Джаншах ответил ему и сказал: «Знай, о Булукия, что мы пребывали в сладостнейшей и приятнейшей жизни и в наилучшей и полнейшей радости и проводили в наших странах год, и в Такни, крепости драгоценностей, — год. И мы передвигались не иначе, как сидя на ложе, и телохранители несли его и летели между небом и землей». «О брат мой, о Джаншах, — опросил его Булукия, — а какой было длины расстояние между этой крепостью и вашей страной?» И Джаншах сказал ему в ответ: «Мы пересекали каждый день расстояние в тридцать месяцев пути и достигали крепости в десять дней. И мы провели в таком положении несколько лет, и случилось однажды, что мы отправились, как обычно, и достигли вот этого места. И мы опустились на ложе, чтобы поглядеть на этот остров, и сели на берегу реки и стали есть и пить, и Ситт Шамса сказала: «Я хочу помыться в этой реке!» И она сияла с себя одежду, и невольницы тоже сняли одежду и сошли в реку и стали плавать, а я принялся ходить по берегу репки и оставил невольниц играть там с Ситт Шамсой. И вдруг большая акула из морских зверей ударила ее по ноге, выбрав ее среди невольниц, и девушка закричала и упала мертвая в тот же час и минуту. И невольницы вышли из реки, убегая в палатку от этой акулы, а затем некоторые из них понесли Ситт Шамсу и принесли ее в палатку, и она была мертвая. И, увидев, что она мертвая, я упал без памяти, и мне обрызгали лицо водой, и я очнулся и стал плакать над девушкой. И я велел телохранителям взять ложе и отправиться к ее родным и осведомить их о том, что с ней случилось, и они отправились к родным Ситт Шамсы и известили их о том, что с ней произошло. И родные ее были в отсутствии лишь недолго и прибыли в это место, и они омыли девушку и завернули ее в саван и похоронили ее тут же и стали ее оплакивать. Они пожелали взять меня с собой в свою страну, но я сказал отцу девушки: «Я хочу, чтобы ты вырыл для меня яму рядом с ее могилой, и я сделаю эту яму могилой для меня. Может быть, когда я умру, меня закопают в ней рядом с Шамсой». И царь Шахлан велел одному из телохранителей это сделать, и тот сделал то, что я хотел. А затем они улетели от меня и оставили меня плакать и рыдать над девушкой. Такова моя история, и вот почему я сижу между этими двумя могилами. — И он произнес такие два стиха: — Друзья, вы уехали, и дом — уж не дом мне, О нет, и сосед благой — теперь не сосед мне! И ныне мой прежний друг, которого знал я здесь, Не друг мне, и кажутся цветы не цветами». Услышав от Джаншаха такие слова, Булукия удивился...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятисот тридцать первая ночь Когда же настала пятьсот тридцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Булукия, услышав от Джаншаха эти слова, удивился и воскликнул: «Клянусь Аллахом, я думал, что я странствовал и кружил по земле, обходя ее, но, клянусь Аллахом, я забыл о том, что видел, услышав твою историю! А затем сказал Джаншаху: — Я хочу от тебя милости — благодеяния, о брат мой: укажи безопасную дорогу». И Джаншах указал ему дорогу, и Булукия простился с ним и пошел». И все эта слова говорила царица змей Хасибу Каримад-дину. И сказал ей Хасиб Карим-ад-дин: «Как ты узнала все эти рассказы?» И она отвечала: «Знай, о Хасиб, что я послала в страны египетские большую змею двадцать пять лет тому назад и послала с ней письмо с приветствием Булукии, чтобы она доставила его ему. И эта змея отправлялась и доставила его Бянт-Шамух (а это была ее дочь в земле египетской). И она взяла письмо и шла, пока не достигла Каира, и тогда она стала спрашивать людей о Булукии, и ее привели к нему, и, прядя к нему и увидев его, она его приветствовала и дала ему это письмо. И Булукия прочитал письмо и понял его смысл, а затем он спросил змею: «Ты пришла от царицы змей?» — «Да», — отвечала она. И Булукия сказал: «Я хочу отправиться с тобой к царице змей, так как у мен л есть до нее дело». — «Слушаю и повинуюсь», — сказала змея. И затем она пошла с ним к своей дочери и приветствовала ее, и после этого она простилась с ней и вышла от нее и сказала Булукии: «Зажмурь глаза!» И Будукия зажмурил глаза и открыл их и вдруг увидел, что он на той горе, где нахожусь я. И змея пошла с ним к той змее, которая дала ей письмо и приветствовала ее, а змея спросила: «Доставила ты Булукии письмо?» — «Да, — отвечала змея, — я доставила его ему, и он пришел со мной. Вот он». И Булукия подошел и приветствовал эту змею и спросил ее про царицу змей, и змея сказала ему: «Она отправилась на гору Каф со своими солдатами и воинами, а когда придет лето, она вернется в эту землю. И всякий раз как она отправляется на гору Каф, она назначает меня на свое место, пока на вернется. Если у тебя есть просьба, то я ее для тебя исполню». — «Я хочу от тебя, — сказал Булукия, — чтобы ты принесла мне такие растения, что всякий, кто истолчет их и выпьет их сок, но ослабнет, не поседеет и не умрет». — «Я не принесу их тебе, — отвечала змея, — пока ты мне не расскажешь, что с тобой случилось после того, как ты расстался с царицей змей и отправился с Аффаном к месту погребения господина нашего Сулеймана». И Булукия рассказал ей свою историю от начала до конца и осведомил ее о том, что случилось с Джаншахом, и поведал ей его повесть, а потом он сказал: «Исполни мою просьбу, и я уйду в мои страны». — «Клянусь господином нашим Сулейманом, — оказала змея, — я не знаю дороги к этой траве!» И она приказала змее, которая привела Булукию, и оказала ей: «Доставь его в его страны!» И змея отвечала: «Слушаю и повинуюсь!» И затем она сказала Булукии: «Зажмурь глаза!» — и Булукия зажмурил глаза, и открыл их, и увидел себя на горе альМукаттам, и пошел, и пришел в свое жилище. А когда царица змей вернулась с горы Каф, то змея, которую она поставила на свое место, пришла к ней и приветствовала ее и оказала: «Булукия приветствует тебя!» — и рассказала ей все то, что передал ей Булукия о том, что он видел в своих странствиях и как он встретился с Джаншахом». И царица змей сказала Хасибу Карим-ад-дину: «Вот что рассказали мне об этом деле, о Хасиб». И Хасиб воскликнул: «О царица змей, расскажи мне о том, что случилось с Булукией, когда он вернулся в Египет!» — «Знай, о Хасиб, — сказала ему царица змей, — что, расставшись с Джаншахом, Булукия шел ночи и дни и пришел к большому морю, и тогда он намазал ноли соком, который был у него, и пошел по поверхности воды и пришел к острову с деревьями, реками и плодами, который был подобен раю. И он стал ходить по этому острову и увидел большое дерево, листья которого были точно паруса на кораблях. И он подошел к этому дереву и увидел, что под ним разложена скатерть, и на ней всевозможные блюда из роскошных кушаний, и увидел он на этом дереве птицу из жемчуга и зеленого изумруда, ноги которой были серебряные, клюв из красного яхонта, а перья из дорогих металлов, и эта птица прославляла Аллаха великого и молилась о Мухаммеде (да благословит его Аллах и да приветствует!)...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот тридцать вторая ночь Когда же настала пятьсот тридцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Булукия вышел на остров и увидел, что этот остров подобен раю, он стал ходить по нему во все стороны и увидал бывшие там диковинки и, между прочим, птицу из жемчуга и зеленого изумруда, с перьями из дорогих металлов, такую, как описана, и птица прославляла Аллаха великого и молилась о Мухаммеде (да благословит его Аллах и да приветствует!). «И, увидев эту огромную птицу, — рассказывала царица змей, — Булукия спросил ее: «Кто ты и каково твое дело?» И птица ответила: «Я из птиц райских. Знай, о брат мой, что Аллах великий вывел Адама из рая, и он вынес оттуда четыре листа, чтобы прикрыться ими. И упали они на землю, и один из них съели черви — и сделался из него шелк, а другой съели газели — и сделался из него мускус, а третий съели пчелы — и сделался из него мед, четвертый же упал в Индию и возникли из него пряности. Что же до меня, то я блуждала по всей земле, пока Аллах великий не послал мне этого места, и я осталась здесь. И каждую пятницу вечером и днем приходят сюда святые и кутбы, которые живут в этом мире, и они посещают это место и вкушают эту пищу (а она — угощение им от Аллаха великого, которое он им выставляет каждую пятницу вечером и днем, а затем этот стол возносится в рай, и он никогда не уменьшается и не изменяется)». И Булукия стал есть, а окончив еду, он восхвалил Аллаха великого, и вдруг приблизился к нему аль-Хидр (мир с ним!). И Булукия поднялся к нему навстречу и приветствовал его и хотел уходить, но птица сказала ему: «О Булукия, сиди в присутствии аль-Хидра (мир с ним!)». И Булукия сел, а аль-Хидр сказал ему: «Расскажи мне о своем деле и поведай мне свою повесть». И Булукия рассказал ему все, от начала до конца, до тех пор, щука он не пришел к нему и не достиг того места, в котором он сидит теперь перед аль-Хидром, и затем он спросил: «О господин, какова длина пути отсюда до Египта?» — «Расстояние в девяносто пять лет», — ответил аль-Хидр. И, услышав эти слова, Булукия заплакал, а потом он припал к рукам аль-Хидра и стал их целовать и воскликнул: «Спаси меня из этого изгнания, награда тебе у Аллаха! Я приблизился к гибели, и у меня не осталось никакой хитрости!» — «Помолись Аллаху великому, чтобы он разрешил мне доставить тебя в Египет, прежде чем ты погибнешь», — сказал аль-Хидр. И Булукия стал плакать и умолять Аллаха великого, и Аллах принял его молитву и внушил аль-Хидру (мир с ним!), чтобы он доставил Булукию к его родным. И сказал тогда аль-Хидр (мир с ним!): «Подними голову, Аллах принял твою молитву и внушил мне, чтобы я доставил тебя в Египет. Уцепись за меня и схватись за меня руками и зажмурь глаза». И Булукия уцепился за аль-Хидра (мир с ним!) и схватился за него руками и зажмурил глаза, и аль-Хидр (мир с ним!) сделал один шаг и потом сказал Булукии: «Открой глаза!» И Булукия открыл глаза и увидел, что он стоит у ворот своего дома. И затем он обернулся, чтоб проститься с аль-Хидром (мир с ним!), но не нашел и следа его...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот тридцать третья ночь Когда же настала пятьсот тридцать третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Булукия, когда аль-Хидр (мир с ним!) доставил его к воротам его дома, открыл глаза и хотел проститься с ним, но не нашел его. И он вошел в свой дом, и когда его мать увидела его, она испустила громкий крик и упала от радости, и ей брызгали на лицо воду, пока она не очнулась, а очнувшись, она обняла своего сына и заплакала сильным плачем, а Булукия то плакал, то смеялся. И к нему пришли его родные и домочадцы и все его товарищи и стали его поздравлять с благополучием. И разнеслась по стране весть об этом, и стали приходить к нему подарки со всех концов, и забили барабаны, и засвистели флейты, и все радовались великой радостью. А после этого Булукия рассказал родным свою историю и поведал им обо всем, что с ним случилось, и о том, как аль-Хидр привел его и доставил к воротам его дома, и все удивились этому и плакали до тех пор, пока им не надоело плакать». И все это рассказала царица змей Хасибу Карим-аддину. И Хасиб Карим-ад-дин удивился этому и заплакал сильным плачем, а затем он сказал царице змей: «Я хочу отправиться в мою страну!» И царица змей ответила ему: «Я боюсь, о Хасиб, что, достигнув своей страны, ты нарушишь обет и не исполнишь клятву, которую ты мне дал, и пойдешь в баню». И Хасиб поклялся ей другими верными клятвами, что всю жизнь не будет ходить в баню, и тогда царица змей приказала одной змее и сказала ей: «Выведи Хасиба Карим-ад-дина на лицо земли!» И змея взяла Хасиба и переходила с ним с места на место, пока не вывела его на лицо земли из под крышки заброшенного колодца, а затем он пошел, и шел, пока не дошел до своего города. И он отправился в свой дом (а было это в конце дня, когда пожелтело солнце) и постучал в ворота, и вышла его мать и открыла ворота и увидела своего сына, который стоял перед нею. И, увидев его, она вскрикнула от сильной радости и бросилась к нему и заплакала, и когда услышала ее плач жена Хасиба, она вошла к ной и увидела своего мужа и приветствовала его и поцеловала ему руки. И они сильно обрадовались друг другу и вошли в дом, и когда они уселись и Хасиб посидел среди своих родных, он спросил о дровосеках, которые рубили с ним дрова и ушли и оставили его в колодце, и мать оказала ему: «Они пришли ко мне и сказали: «Твоего сына съел волк в долине». Они сделались большими купцами и владеют именьями и лавками, мир стал для них просторен, и они каждый день приносят нам еду и питье, и таково их обыкновение до сего времени». — «Завтра пойди к ним, — сказал Хасиб, — и скажи им: «Хасиб Карим-аддин вернулся из путешествия; приходите его встречать я приветствовать его». И когда наступило утро, его мать пошла по домам дровосеков и оказала им то, что поручил ей сказать ее сын. И, услышав ее слова, дровосеки изменились в виде и сказали ей: «Слушаем и повинуемся!» И каждый из них дал ей шелковую одежду, вышитую золотом, и они сказали ей: «Отдай их твоему сыну, пусть он их наденет, и скажи ему: «Они завтра к тебе придут». И мать Хасиба сказала им: «Слушаю и повинуюсь!» — и вернулась от них к сыну и осведомила его об этом и отдала ему то, что дали ей дровосеки. Вот что было с Хасибом Карим-ад-дином и его матерью. Что же касается дровосеков, то они собрали множество купцов и осведомили их о том, что произошло изза них с Хасибом Карим-ад-дином, и спросили их: «Что нам теперь с ним делать?» И купцы ответили им: «Каждому из вас следует отдать ему половину своих денег и невольников», — и все согласились с этим мнением. И каждый из них взял половину своих денег, и они все пошли к Хасибу и приветствовали его и поцеловали ему руки и отдали ему принесенное и сказали: «Это часть твоей милости, и мы стоим перед тобою!» И Хасиб принял от них деньги и оказал им: «То, что ушло, ушло! Это было суждено Аллахом, а то, что суждено, сильней того, чего боишься!» «Пойдем с нами, погуляем по городу и сходим в баню», — сказали ему купцы. И Хасиб ответил: «Я дал клятву, что не пойду в баню всю жизнь». — «Пойдем с нами к нам домой, мы тебя угостим», — сказали купцы. И Хасиб ответил: «Слушаю и повинуюсь!» А затем он поднялся и пошел с ними к ним домой, и каждый из купцов угощал его один вечер, и они делали это в течение семи вечеров. И стал Хасиб обладателем денег, имений и лавок, и вокруг него собирались купцы города, и он рассказывал им обо всем, что с ним случилось, и сделался он одним из знатных купцов. И он правел так некоторое время, и в один из дней случилось ему выйти, чтобы пройтись по городу. И вдруг один его товарищ (а он был банщик) увидал его, когда он проходил мимо ворот бани, и глаза встретились с глазами, и банщик приветствовал Хасиба и обнял его и воскликнул: «Сделай мне милость, войди в баню и разотрись, пока я приготовлю тебе угощение». — «Я дал клятву, что не буду ходить в баню всю жизнь», — ответил Хасиб. И банщик стал клясться и воскликнул: «Мои три жены разведены со мной трижды, если ты не войдешь со мной в баню и не помоешься там!» И Хасиб Карим-ад-дин смутился душою и сказал банщику: «Разве ты хочешь, брат мой, сделать моих детей сиротами, разрушить мой дом и возложить грех на мою шею?» И тогда банщик бросился к ногам Хасиба Каримад-дина и стал их целовать и воскликнул: «Я прибегаю к твоему соседству! Войди ко мне в баню, и грех будет на моей шее». И рабочие в бане и все, кто был там, собрались вокруг Хасиба Карим-ад-дина и стали его упрашивать и сняли с него одежду и ввели его в баню. И едва только он вошел туда и сел у стены и начал поливать себе голову водой, как пришли к нему двадцать человек и сказали: «Уходи от нас, о человек, ты ответчик перед султаном!» И они послали одного из них к везирю султана, и этот человек отправился к нему и осведомил везиря, и везирь сел на коня вместе с шестьюдесятью мамлюками, и они поехали и приехали в баню и встретились с Хасибом Карим-ад-дином. И везирь приветствовал его и оказал: «Добро пожаловать!» — и дал банщику сто динаров и приказал подвести Хасибу коня, чтобы он на нем ехал. А затем везирь сел на коня вместе с Хасибом, и люди везиря тоже сели, и они взяли Хасиба и ехали с ним, пока не приехали ко дворцу султана. И везирь и его люди спешились, и Хасиб тоже сошел на землю, и он сел во дворце, и ему принесли трапезу, и вое поели, выпили и вымыли руки. И везирь наградил Хасиба двумя почетными одеждами, каждая из которых стоила пять тысяч динаров, и сказал ему: «Знай, что Аллах послал тебя к нам и проявил к нам милость твоим приходом: султан стал близок к смерти от проказы, которая постигла его, и наши книги указывают, что жизнь его в твоих руках». И Хасиб удивился этому делу, и везирь с Хасибом и вельможами царства прошел через семь дворцовых ворот, и они вошли к царю. А царя звали царь Караздан, царь персов, и он царил над семью климатами, и было у него в услужения сто султанов, которые сидели на престолах из червонного золота, и десять тысяч богатырей, каждому из которых подчинялось сто наместников и сто палачей, державших в руках мечи и топоры. И они нашли этого царя лежащим, и лицо его было закутано в платок, и он стонал от сильной болезни. И когда Хасиб увидал такой порядок, его ум был ошеломлен видом царя Караздана, и он поцеловал перед ним землю и пожелал ему счастья, а потом подошел к нему великий везирь, которого звали везирь Шамхур, и оказал ему: «Добро пожаловать!» — и посадил его на великолепный престол справа от царя Караздана...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот тридцать четвертая ночь Когда же настала пятьсот тридцать четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что везирь Шамхур подошел к Хасибу и посадил его на престол справа от царя Караздана, и принесли трапезу, и все поели и попили и вымыли руки, а затем везирь Шамхур поднялся, и поднялись из-за него вое, кто был в зале, проявляя почтение к нему. И везирь подошел к Хасибу Карим-ад-дину и сказал ему: «Мы будем тебе прислуживать, и все, что ты потребуешь, мы тебе дадим; даже если бы ты потребовал половину царства, мы бы ее тебе дали, так как исцеление царя в твоих руках». И он взял его за руку и пошел с ним к царю. И Хасиб открыл царю лицо и посмотрел на него и увидел, что царь в крайней болезни. И Хасиб удивился этому, а везирь склонился над рукой Хасиба, поцеловал ее и оказал: «Мы хотим от тебя, чтобы ты вылечил этого царя, и все, что ты пожелаешь, мы тебе дадим. Это и есть то, что нам от тебя нужно». — «Хорошо, — сказал Хасиб. — Я сын Данияля, пророка Аллаха, но я не знаю никакой науки. Меня поместили учиться ремеслу врачевания на тридцать дней, но я ничего из этого ремесла не выучил. Я хотел бы знать что-нибудь из этой науки и вылечить этого царя». — «Не затягивай с нами разговора! — воскликнул везирь. — Если бы мы собрали всех мудрецов востока и запада, никто бы не вылечил царя, кроме тебя!» — «Как же я его вылечу, когда я не знаю ни болезни сто, ни лекарства?» — опросил Хасиб. И везирь сказал: «Лекарство для царя находится у тебя». — «Если бы я знал для него лекарство, — сказал Хасиб, — я бы, право, его вылечил». — «Ты знаешь его лекарство и знаешь отлично, — оказал везирь. — Его лекарство — царица змей, и ты знаешь, где она, и видел ее и был у нее». И, услышав это, Хасиб понял, что причина всего этого — посещение бани, и стал раскаиваться, когда раскаяние было бесполезно, и оказал: «Как царица змей? Я ее не знаю и никогда в жизни не слышал такого названия». — «Не отрицай, что ты ее знаешь, — оказал везирь, — у меня есть указание, что ты знаешь ее и пробыл у нее два года». — «Я не знаю ее и ее не видел и не слышал об этом деле, раньше чем услышал о нем от вас сию минуту», — отвечал Хасиб. И везирь принес книгу и открыл ее и стал гадать, а затем он оказал: «Царица змей встретится с человеком, И он пробудет у нее два года и вернется от нее и поднимется на лицо земли, и когда он войдет в баню, у него почернеет живот. Посмотри себе на живот», — сказал он Хасибу. И тот взглянул себе на живот и увидел, что он черный. «У меня живот черный с тех пор, как меня родила моя мать», — сказал он везирю. И везирь воскликнул: «Я поставил у каждой бани трех мамлюков, чтобы они наблюдали за всяким, кто войдет в баню, и смотрели ему на живот и осведомляли меня о нем. И когда ты вошел в баню, они посмотрели тебе на живот и увидели, что он черный. И они послали ко мне, извещая об этом, и вам не верилось, что мы с тобой сегодня встретимся. У нас нет другой нужды, кроме того, чтобы ты нам показал то место, из которого ты вышел, а потом ты уйдешь своей дорогой. Мы можем схватить царицу змей, и у нас есть кому ее принести». Услышав эти слова, Хасиб раскаялся, что входил в баню, великим раскаянием, когда раскаяние было ему бесполезно, и эмиры и везири умоляли его рассказать им, где царица змей, пока не ослабели, а Хасиб говорил: «Я не видел такого дела и не слыхал о нем». И тогда везирь потребовал палача, и его привели, и везирь велел ему снять с Хасиба одежду и побить его сильным боем. И палач делал это до тех пор, пока Хасиб не увидел воочию смерть из-за сильной пытки. А после этого везирь оказал ему: «У нас есть указание, что ты знаешь, где место царицы змей, зачем же ты это отрицаешь? Покажи нам то место, откуда ты вышел, и удались от нас. У нас есть кому схватить царицу змей, и тебе не будет вреда». И затем он стал его упрашивать и поднял его на ноги я велел дать ему одежду, вышитую червонным золотом и дорогими металлами. И Хасиб послушался приказания везиря и сказал: «Я покажу вам то место, из которого я вышел». И, услышав его слова, везирь обрадовался великой радостью. И он сел на коня со всеми эмирами, и Хасиб тоже сел на коня и поехал перед воинами, и они ехали до тех пор, пока не приехали к горе, а затем Хасиб вошел с ними в пещеру и стал плакать и горевать. И эмиры и везири сошли с коней и шли вслед за Хасибом, пока де пришли к колодцу, из которого Хасиб вышел. И тогда везирь выступил вперед и сел и зажег курения и стая произносить заклинания и клятвы и дуть и бормотать (это был злокозненный волшебник и кудесник, который знал науку о духах и другие науки). А окончив первое заклинание, он стал читать второе заклинание и третье заклинание, и всякий раз, когда курения кончались, он бросал на огонь другие. Потом он сказал: «Выходи, о царица змей!» И вдруг вода в колодце ушла под землю, и открылась большая дверь, и раздался великий крик, подобный грому, так что подумали, что колодец обвалялся, и все присутствующие упали на землю без памяти, а некоторые из них умерли. И вышла из этого колодца огромная змея, точно слон, из глаз и изо рта которой летели искры, как угли, и на спине у нее было блюдо из червонного золота, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, а посреди этого блюда сидела змея, озарявшая все помещение, и лицо у нее было, как у человека, и говорила она самым ясным языком, и была это царица змей. И она стала оборачиваться направо и налево, и взор ее упал на Хасиба, и она опросила его: «Где же обет, который ты мне дал, и клятва, которою ты мне поклялся, говоря, что ты не пойдешь в баню? Но не поможет хитрость против того, что предопределено, и что написано на лбу, от того не убежишь. Аллах вложил окончание моей жизни в твои руки, и так судил Аллах, и хотел он, чтобы я была убита, а царь Караздан исцелился от болезни». И затем царица змей заплакала сильным плачем, и Хасиб заплакал вместе с ней. И когда везирь Шамхурпроклятый увидал царицу змей, он протянул к ней руку, чтобы схватить ее, до она сказала: «Удержи свою руку, о проклятый, иначе я подую на тебя и превращу тебя в кучу черного пепла!» И она закричала Хасибу и сказала ему: «Подойди ко мне и возьми меня в руки и положи меня на это блюдо, которое с вами, и поставь его себе на голову. Умереть от твоей руки мне суждено от века, и нет у тебя хитрости, чтобы отразить мою смерть». И Хасиб взял змею и понес ее на голове, и колодец опять стал таким, как был. И все вышли, и Хасиб нес блюдо, в котором была змея, на голове. И когда они шли по дороге, царица змей оказала Хасибу потихоньку: «О Хасиб, послушай, какой я дам тебе добрый совет, хотя ты я нарушил обещание и не сдержал клятвы и совершил такие поступки, так как они были суждены от века» — «Слушаю и повинуюсь! — сказал Хасиб. — Что ты мне прикажешь, о царица змей?» — «Когда ты придешь в дом везиря, — сказала змея, — он окажет тебе: «Зарежь царицу змей и разруби ее на три куска!» — а ты откажись и не делай этого и скажи ему: «Я не знаю, как резать». Пусть он зарежет меня своей рукой и сделает со мной, что хочет. А когда он меня зарежет и разрубит на куски, к нему придет посланец от царя Караздана и потребует, чтобы он явился к нему. И тогда везирь положит мое мясо в медный котелок и поставит котелок на жаровню и перед уходом к царю скажет тебе: «Зажги огонь под этим котелком, чтобы поднялась с мяса пена, и когда пена поднимется, возьми ее налей в бутылку и подожди, пока она простынет, и выпей ее. Когда ты ее выпьешь, не останется у тебя в теле никакой боли. А когда поднимется вторая пена, сохрани ее у себя в другой бутылке, и я приду от царя и выпью ее из-за болезни, которая у меня в хребте». И он даст тебе две бутылки я уйдет к царю, а когда он уйдет к нему, зажги огонь под котелком, чтобы поднялась первая пена, и возьми ее и налей в бутылку и спрячь ее у себя, но берегись ее выпить; если ты ее выпьешь, не будет для тебя блага. А когда поднимется вторая пена, налей ее в другую бутылку и подожди, пояса она остынет, и сохрани ее у себя, чтобы ее выпить. А когда везирь придет от царя и потребует от тебя вторую бутылку, дай ему первую и посмотри, что с ним произойдет...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот тридцать пятая ночь Когда же настала пятьсот тридцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царица змей дала Хасибу наставление не пить первой пены и сохранить вторую пену, и сказала ему: «Когда вернется везирь от царя и потребует от тебя вторую бутылку, отдай ему первую и посмотри, что с ним произойдет. А потом выпей сам вторую пену, и когда ты ее выпьешь, станет твое сердце обителью мудрости. А после этого вынь мясо и положи его на медное блюдо и дай его царю, чтобы он его съел, а когда он съест мясо и оно утвердится у него в животе, закрой ему лицо платком и подожди до полудня, пока его живот не простынет, и потом напои его вином; он снова станет здоров, как был, и вылечится от своей болезни по могуществу Аллаха великого. Слушайся наставления, которое я тебе дала, и всячески его придерживайся». И они шли до тех пор, пока не подошли к дому везиря, и везирь оказал Хасибу: «Войди со мной в дом!» И когда везирь с Хасибом вошли и воины разошлись и каждый из них ушел своей дорогой, Хасиб снял с головы блюдо, в котором была царица змей. И везирь сказал ему: «Зарежь царицу змей». — «Я не знаю, как резать, — оказал Хасиб, — ив жизни никого не резал. Если у тебя есть желание ее зарезать, зарежь ее сам своей рукой». И везирь Шамхур поднялся и взял царицу змей из блюда, в котором она лежала, и зарезал ее. И когда Хасиб увидел это, он заплакал горьким плачем, и Шамхур стал над ним смеяться и воскликнул: «О, лишившийся ума, как можешь ты плакать из-за того, что зарезана змея?» А после того, как везирь ее зарезал, он разрубом ее на три куска и положил их в медный котелок, и вдруг пришел к нему от царя мамлюк и сказал: «Царь тебя требует сию же минуту!» — «Слушаю и повинуюсь!» — ответил везирь и после этого он поднялся и принес Хасибу две бутылки и сказал: «Зажги огонь под этим котелком, чтобы поднялась с мяса первая пена, а когда она поднимется, сними ее с мяса и налей в одну из этих бутылок. Подожди, пока она остынет, и выпей ее. Если ты ее выпьешь, твое тело станет здоровым, и не останется у тебя в теле боли или недуга. Когда же поднимется вторая пена, налей ее в другую бутылку и храни ее у себя, пока я не вернись от царя, и тогда я ее выпью, потому что у меня в хребте боль, которая, может быть, пройдет, когда я выпью пену». Затем он отправился к царю, подтвердив Хасибу это наставление. И Хасиб зажег огонь под котелком, и когда поднялась первая жена, он снял ее и налил в одну из двух бутылок, которую положил около себя. И он до тех пор разжигал огонь под котелком, пока не поднялась вторая жена, и тогда он снял ее и налил во вторую бутылку и спрятал ее у себя. А когда мясо поспело, он сиял котелок с огня и сел и стал ждать везиря, и везирь пришел от царя и спросил Хасиба: «Что ты сделал?» — «Работа кончена», — отвечал Хасиб. И везирь спросил его: «Что ты сделал с первой бутылкой?» — «Я сейчас выпил то, что в ней было», — ответил Хасиб. И везирь сказал: «Я вижу, что на твоем теле ничего не изменилось». — «Я чувствую, что мое тело, от темени до ног, как будто загорелось огнем», — отвечал Хасиб. И коварный везирь Шамхур скрыл от него, в чем дело, чтобы обмануть его, и сказал: «Подай сюда оставшуюся бутылку: я выпью то, что в ней есть, и, может быть, я исцелюсь и вылечусь от болезни, которая у меня в хребте». И затем везирь выпил то, что было в первой бутылке, думая, что это вторая, и не успел он ее выпить до конца, каяк бутылка выпала у него из рук, и он распух сию же минуту. И оправдались на нем слова сказавшего поговорку: «Кто вырыл колодец для своего брата, упадет в него». И, увидев это дело, Хасиб удивился и побоялся выпить из второй бутылки, но затем он вспомнил наставление змеи и оказал про себя: «Если бы во второй бутылке было что-нибудь вредное, везирь не выбрал бы ее для себя. Полагаюсь на Аллаха!» — воскликнул он и выпил то, что было в бутылке. И когда он выпил ее, Аллах великий открыл у него в сердце источники мудрости и обнаружил перед ним сущность знания, и овладело им веселье и радость. И он взял мясо, которое было в котле, и положил его на медное блюдо и вышел из дома везиря. И, подняв голову к небу, он увидел семь небес и все, что есть там, вплоть до логоса крайнего предела. И увидел он, как вращаются небосводы, и Аллах открыл ему все это. Он увидал звезды, движущиеся и неподвижные, и подал, как движутся созвездия, и уразумел, каков облик суши и моря, я вывел отсюда науку измерения, и наужу чтения по звездам, и астрономию, и науку о небесных светилах, и исчисление, и все то, что с этим связано. Он узнал обо всем, что проистекает от затмения солнца и луны, и о прочем, а затем он посмотрел на землю и узнал, какие там есть металлы, растения и деревья, и узнал, какие у них всех особенности и полезные свойства, и вывел отсюда науку врачевания, белой магии и алхимии, и узнал, как делать золото и серебро. И он шел с этим мясом, пока не дошел до царя Караздана, а войдя к нему, он поцеловал землю меж его рук и сказал ему: «Да будет цела твоя голова после твоего везиря Шамхура!» И царь разгневался великим гневом из-за смерти своего везиря и заплакал горьким плачем, я заплакали о нем везири, эмиры и вельможи царства, а затем царь Караздан сказал: «Везирь Шамхур сейчас был у меня в полном здоровье, а затем он ушел, чтобы привести мне мясо, если оно хорошо сварилось. Какова же причина его смерти в этот час и какая с ним случилась случайность?» И Хасиб рассказал царю обо всем, что случилось с везирем, когда он выпил содержимое бутылки и распух, и живот у него раздулся, и он умер. И царь опечалился великой печалью и спросил Хасиба: «Каково же будет мне после Шамхура?» — «Не обременяй себя заботой, о царь времени, — ответил царю Хасиб. — Я тебя вылечу в три дня и не оставлю у тебя в тебе никакой болезни». И грудь царя Караздана расправилась, и он оказал Хасибу: «Я хочу исцелиться от этой беды, хотя бы через несколько лет». И Хасиб поднялся и, принеся котелок, поставил его перед царем и взял кусок мяса царицы змей и дал его съесть царю Караздану, а потом он покрыл его и расстелил у него на лице платок и, сев рядом с ним, велел ему заснуть. И царь проспал от полудня до заката солнца, пока кусок мяса не совершил труд у него в животе. А затем Хасиб разбудил царя и дал ему выпить немного вина и велел ему спать. И царь проспал всю ночь до утра, а когда поднялся день, Хасиб сделал с ним то же самое, что сделал накануне, я он окормил ему эти три куска мяса в течение трех дней. И у царя стала сохнуть кожа и вся слезла, и тогда царь начал потеть так, что пот лил по нему с (йог (до головы, и исцелился, и у него на теле не осталось никакой болезни. «Необходимо пойти в баню», — сказал Хасиб и свел царя в баню и вымыл ему тело я вывел его оттуда. И стало тело царя подобно серебряной трости, и вернулся он к прежнему здоровью и стал еще здоровее, чем раньше. И надел царь лучшие свои одежды и сел на престол и позволил Хасибу Карим-ад-дину сесть с ним, и Хасиб сел с ним рядом. И тогда царь велел расставить столы, и их расставили, и они поели и вымыли руки, а потом царь велел принести напитки, и принесли то, что он потребовал, и они с Хасибом выпили. И пришли все эмиры, везири и воины, и вельможи царства, и знатные люди из его подданных и стали его поздравлять с выздоровлением и благополучием. И забили в барабаны и украсили город из-за опасения царя, и когда все собрались у него для поздравлений, царь оказал: «О собрание везирей, эмиров и вельмож царства! Вот Хасиб Карим-ад-дин, который вылечил л меня от моей болезни. Знайте, что я назначил его великим везирем на место везиря Шамхура...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот тридцать шестая ночь Когда же настала пятьсот тридцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь сказал своим везирям и вельможам царства: «Тот, кто меня вылечил от моей болезни — Хасиб Карим-ад-дин, и я назначил его великим везирем вместо везиря Шамхура. Кто любит его, тог любит и меня, кто почитает его, тот почитает и меня, и кто ему повинуется, тот и мне повинуется». — «Слушаем и повинуемся!» — оказали все. И затем они все поднялись и стали целовать руки Хасиба Карим-ад-дина и приветствовать его и поздравлять с должностью везиря. А после этого царь наградил Хасиба роскошной одеждой почета, затканной червонным золотом и украшенной жемчугом и драгоценными камнями, самый маленький из которых стоил пять тысяч динаров, и подарил ему триста мамлюков я триста наложниц, которые сияли, как луны, и триста абиссинских рабынь и пятьсот мулов, нагруженных деньгами, и дал он ему скота и буйволов и коров столько, что бессильно всякое описание. А после всего этого он велел своим везирям, эмирам, вельможам царства, знатным людям страны и невольникам и простым своим поданных делать Хасибу подарки. И Хасиб Карим-ад-дин поехал, и поехали позади него везири, эмиры, вельможи царства и все воины и отправились к дому, который велел освободить для него царь. И затем он сел на седалище, и начали приходить к нему эмиры и везири и целовать ему руки и поздравлять его с должностью везиря, и вое они стали ему прислуживать. И мать Хасиба обрадовалась великой радостью и стала поздравлять его с должностью везиря; и пришли к нему его жены и поздравили его с благополучием и должностью везиря, и они радовались великой радостью, а потом пришли к нему его товарищи дровосеки и поздравили его с должностью везиря. И Хасиб сел на коня я поехал и, пробыв ко дворцу везиря Шамхура, опечатал его дом и наложил руку на то, что в нем находилось, и описал его содержимое и перенес все это в свой дом. И после того, как он не знал никакой науки и не умел читать написанное, он сделался знающим все науки по могуществу Аллаха великого, и распространилась весть о его знаниях. И стала его мудрость известна во всех странах, и сделался он знаменит глубокими познаниями во врачевании, астрономии, геометрии, чтении по звездам, алхимии, белой магии, науке о духах и прочих науках. И однажды он сказал своей матери: «О матушка, мой отец Данияль был человеком мудрым и достойным; расскажи мае, что он оставил из книг и прочего». И, услышав слова Хасиба, его мать (принесла сундук, в который его отец положил пять листков, оставшиеся от книг, утонувших в море, и сказала ему: «Твой отец не оставил никаких книг — только пять листков, которые он этом сундуке». И Хасиб открыл сундук, взял эти пять листков и прочитал их и воскликнул: «О матушка, это пять листков из целой (книги, где же остаток ее?» И его мать ответила: «Твой отец поехал со всеми своими книгами по морю, и корабль разбился, и книги его потонули, а его самого Аллах великий спас от потопления, и не осталось от его книг ничего, кроме этих пяти листков. А когда твой отец вернулся из путешествия, я спросила тебя, и он сказал мне: «Может быть, ты родишь мальчика, возьми же эти листки и спрячь их у себя, и когда мальчик вырастет и споросит тебя про мое наследство, отдай ему их и окажи: «Твой отец не оставил ничего, кроме этого. Вот эти листки». И Хасиб Карим-ад-дин изучил все науки, и после этого он сидел, ел и пил, живя приятнейшей жизнью и наилучшим образом, пока не пришла к нему Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний. Вот и конец того, что дошло до нас о повести о Хасибе, сыне Данияля (да помилует его Аллах великий!), а Аллах лучше знает истину. СКАЗКА О СИНБАДЕ-МОРЕХОДЕ Но это не удивительнее, чем сказка о Синдбаде. А был во времена халифа, повелителя правоверных, Харуна ар-Рашида в городе Багдаде человек, которого звали Синдбад-носильщик. И был это человек, живший бедно, и носил он за плату тяжести на голове. И случилось, что в какой-то день он нес тяжелую ношу, — а была в этот день сильная жара, — и утомился Синдбад от своей ноши и вспотел, и усилился над ним зной. И проходил он мимо ворот одного купца, перед которыми было подметено и полито, и воздух там был ровный, и рядом с воротами стояла широкая скамейка. И носильщик положил свою ношу на эту скамейку, чтобы отдохнуть и подышать воздухом...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот тридцать седьмая ночь Когда же настала пятьсот тридцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда носильщик положил свою ношу на эту скамейку, чтобы отдохнуть и подышать воздухом, и на него повеяло из ворот нежным ветерком и благоуханным запахом, и носильщик наслаждался этим, присев на край скамейки, и слышал он из этого помещения звуки струн лютни, и голоса, приводившие в волнение, и декламацию разных стихов с ясным смыслом, и внимал пению птиц, которые перекликались и прославляли Аллаха великого разными голосами, на всевозможных языках, и были то горлинки, персидские соловьи, дрозды, обыкновенные соловьи, лесные голуби и певчие куропатки. И носильщик удивился в душе и пришел в великий восторг, и, подойдя к воротам, он увидел внутри дома большой сад и заметил там слуг, рабов, прислужников и челядь и всякие вещи, которые найдешь только у царей и султанов; и повеяло на него благоуханным запахом прекрасных кушаний всевозможных и разнообразных родов и прекрасных напитков. И он поднял взор к небу и воскликнул: «Слава тебе, о господи, о творец, о промыслитель, ты наделяешь кого хочешь без счета! О боже, я прошу у тебя прощения во всех грехах и раскаиваюсь перед тобой в моих недостатках. О господи, нет сопротивления тебе при твоем приговоре и могуществе, тебя не спрашивают о том, что ты делаешь, и ты властен во всякой вещи. Слава тебе! Ты обогащаешь, кого хочешь, и делаешь бедными, кого хочешь, ты возвышаешь, кого хочешь, и унижаешь, кого хочешь. Нет господа, кроме тебя! Как велик твой сан, и как сильна твоя власть, и как прекрасно твое управление! Ты оказал милость, кому хотел из рабов твоих, и владелец этого дома живет в крайнем благополучии, и наслаждается он тонкими запахами, сладкими кушаньями я роскошными напитками всевозможных видов. Ты судил твоим тварям, что хотел и что предопределил им: одни счастливы, а другие, как я, в крайней усталости и унижении. — И он произнес: О, сколько несчастных не знают покоя И сладостной тени под сенью деревьев, Усилилось ныне мое утомленье, Дела мои дивны, тяжка моя ноша. Другой же — счастливец, не знает несчастья, И в жизни не нес он и дня моей ноши. Всегда наслаждается жизнью он, Во славе и радости ест он и пьет. Все люди возникли из калди одной, Другому я равен, и тог мне подобен, Но вое же меж нами различие есть, — Мы столь же различны, как вина и уксус. Но я говорю, не ропща на тебя: «Ты — мудрый судья и судил справедливо». А окончив произносить свои нанизанные стихи, Синдбад носильщик хотел поднять свою ношу и идти, и вдруг вышел к нему из ворот слуга, юный годами, с красивым: лицом и прекрасным станом, в роскошных одеждах. И он схватил носильщика за руку и сказал ему: «Войди поговори с моим господином, он зовет тебя». И носильщик хотел отказаться войти со слугой, но не мог этого сделать. Он сложил свою ношу у привратника при входе в дом и вошел со слугой, и увидел он прекрасный дом, на котором лежал отпечаток приветливости и достоинства, а посмотрев в большую приемную залу, он увидел там благородных господ и знатных вольноотпущенников; и были в зале всевозможные цветы и всякие благовонные растения, и закуски, и плоды, и множество разнообразных роскошных кушаний, и вина из отборных виноградных лоз. И были там инструменты для музыки и веселья и прекрасные рабыни, и все они стояли на своих местах, по порядку; а посреди зала сидел человек знатный и почтенный, щек которого коснулась седина; был он красив лицом и прекрасен обликом и имел вид величественный, достойный, возвышенный и почтенный. И оторопел Синдбад-носильщик и воскликнул про себя: «Клянусь Аллахом, это помещение — одно из райских полей, это дворец султана или царя!» И затем он проявил вежливость и пожелал присутствующим мира, и призвал на них благословение, и, поцеловав перед ними землю, остановился, опустив голову...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот тридцать восьмая ночь «Когда же настала пятьсот тридцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбад-носильщик, поцеловав перед ними землю, остановился, скромно опустив голову. И хозяин дома позволил ему сесть, и он сел, а хозяин приблизил его к себе и стал ободрять его словами, говоря: «Добро пожаловать!» Потом он велел подать ему роскошные кушанья, Прекрасные и великолепные, и Синдбад-носильщик подошел и, произнеся имя Аллаха, стал есть, и ел, пока не поел вдоволь и не насытился, а потом он сказал: «Слава Аллаху во всяком положении!» — и вымыл руки и поблагодарил присутствующих. «Добро пожаловать, — сказал ему хозяин дома, — день твоего прихода благословен. Как твое имя и каким ты занимаешься ремеслом?» — «О господин, — отвечал Синдбад, — мое имя — Синдбад-носильщик, и я ношу на голове чужие вещи за плату». И хозяин дома улыбнулся и сказал ему: «Знай, о носильщик, что твое имя такое же, как мое, я — Синдбадмореход. Но я хочу, о носильщик, чтобы ты дал мне услышать те стихи; которые ты говорил, стоя у ворот». И носильщик смутился и воскликнул: «Ради Аллаха» не взыщи с меня! Усталость и труд и малый достаток учат человека невежливости и неразумию». — «Не смущайся, — ответил ему хозяин дома, — ты стал моим братом. Скажи же мне эти стихи, они мне понравились, когда я услышал, как ты говорил их, стоя у ворот». И носильщик сказал хозяину дома эти стихи, и они понравились ему, и он восторгался, слушая их. «О носильщик, — сказал он, — знай, что моя история удивительна. Я расскажу тебе обо всем, что со мной было и случилось, прежде чем я пришел к такому счастью и стал сидеть в том месте, где ты меня видишь. Я достиг такого счастья и подобного места только после сильного утомления, великих трудов и многих ужасов. Сколько я испытал в давнее время усталости и труда! Я совершил семь путешествий, и про каждое путешествие есть удивительный рассказ, который приводит в смущение умы486. Все это случилось по предопределенной судьбе, — а от того, что написано, некуда убежать и негде найти убежище. РАССКАЗ О ПЕРВОМ ПУТЕШЕСТВИИ Знайте, о господа, о благородные люди, что мой отец был купцом, и был он из людей и купцов знатных, и имел большие деньги и обильные богатства, и умер, когда я был маленьким мальчиком, оставив мне деньги, и земли, и деревни. А выросши, я наложил на все это руку и стал есть прекрасную пищу и пить прекрасные напитки. Я водил дружбу с юношами и наряжался, надевая прекрасные одежды, и расхаживал с друзьями и товарищами, и думал я, что все это продлится постоянно и всегда будет мне полезно. И я провел в таком положении некоторое время, а затем я очнулся от своей беспечности и вернулся к разуму и увидел, что деньги мои ушли, а положение изменилось, и исчезло все, что у меня было. И, придя в себя, я испугался и растерялся и стал думать об одном рассказе, который я раньше слышал от отца, — и был это рассказ о господине нашем Сулеймане, сыне Дауда (мир с ними обоими!), который говорил: «Есть три вещи лучше трех других: день смерти лучше дня рождения, живой пес лучше мертвого льва, и могила лучше бедности». И я поднялся и собрал все бывшие у меня вещи и одежды и продал их, а потом я продал мои земли и все, чем владели мои руки, и собрал три тысячи дирхемов. И пришло мне на мысль отправиться в чужие страны, и вспомнил я слова кого-то из поэтов, который сказал: По мере труда достигнуть высот возможно; Кто ищет высот, не знает тот сна ночами. Ныряет в море ищущий жемчужин, Богатство, власть за то он получает. Но ищет кто высот без утомленья, Тот губит жизнь в бессмысленных стремленьях. И тогда я решился и накупил себе товаров и вещей я всяких принадлежностей и кое-что из того, что было нужно для путешествия, и душа моя согласилась на путешествие по морю. И я сел на корабль и спустился в город Басру вместе с толпой купцов, и мы ехали морем дни и ночи и проходили мимо островов, переходя из моря в море и от суши к суше; и везде, где мы ни проходили, мы продавали и покупали и выменивали товары. И мы пустились ехать по морю и достигли одного острова, подобного саду из райских садов, и хозяин корабля пристал к этому острову и бросил якоря и спустил сходни, и все, кто был на корабле, сошли на этот остров. И они сделали себе жаровни и разожгли на них огонь и занялись разными делами, и некоторые из них стряпали, другие стирали, а третьи гуляли; и я был среди тех, кто гулял по острову. И путники собрались и стали есть, пить, веселиться и играть; и мы проводили так время, как вдруг хозяин корабля стал на край палубы и закричал во весь голос: «О мирные путники, поспешите подняться на корабль и поторопитесь взойти на него! Оставьте ваши вещи и бегите, спасая душу. Убегайте, пока вы целы и не погибли. Остров, на котором вы находитесь, не остров, — это большая рыба, которая погрузилась в море, и нанесло на нее песку, и стала она как остров, и деревья растут на ней с древних времен. А когда вы зажгли на ней огонь, она почувствовала жар и зашевелилась, и она опустится сейчас с вами в море, и вы все потонете. Ищите же спасения вашей душе прежде гибели...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот тридцать девятая ночь Когда же настала пятьсот тридцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что капитан корабля закричал путникам и сказал им: «Ищите спасения вашей душе прежде гибели и оставьте вещи!» И путники услышали слова капитана и заторопились, и поспешили подняться на корабль, и оставили свои вещи и пожитки, и котлы, и жаровни. И некоторые из них достигли корабля, а некоторые не достигли, и остров зашевелился и опустился на дно моря со всем, что на нем было, и сомкнулось над ним ревущее море, где бились волны. А я был среди тех, которые задержались на острове, и погрузился в море вместе с теми, кто погрузился, но Аллах великий спас меня я сохранил от потопления и послал мне большое деревянное корыто, из тех, в которых люди стирали. И я схватился за корыто и сел на него верхом, ради сладости жизни, и отталкивался ногами, как веслами, и волны играли со мной, бросая меня направо и налево. А капитан распустил паруса и поплыл с теми, кто поднялся на корабль, не обращая внимания на утопающих; и я смотрел на этот корабль, пока он не скрылся из глаз, и тогда я убедился, что погибну. И пришла ночь, и я был в таком положении и провел таким образом один день и одну ночь, и ветер и волны помогли мне, и корыто пристало к высокому острову, на котором были деревья, свешивающиеся над морем. И я схватился за ветку высокого дерева и уцепился за нее, едва не погибнув, и, держась за эту ветку, вылез на остров. И я увидел, что ноги у меня затекли и укусы рыб оставили на голенях следы, но я не чувствовал этого, так сильны были моя горесть и утомление. И я лежал на острове, как мертвый, и лишился чувств, и погрузился в оцепенение, и пробыл в таком состоянии до следующего дня. И поднялось надо мной солнце, и я проснулся на острове и увидел, что ноги у меня распухли, но пошел, несмотря на то что со мной было, то ползая, то волочась на коленях; а на острове было много плодов и ручьев с пресной водой, и я ел эти плоды. И я провел в таком положении несколько дней и ночей, и душа моя ожила, и вернулся ко мне дух мой, и мои движения окрепли. И я принялся думать и расхаживать по берегу острова, смотря среди деревьев на то, что создал Аллах великий, и сделал себе посох из сучьев этих деревьев, на который я опирался, и я долго жил таким образом. И однажды я шел по берегу острова, и показалось мне издали какое-то существо. Я подумал, что это дикий зверь или животное из морских животных, и пошел по направлению к нему, не переставая на него смотреть; и вдруг оказалось, что это конь, огромный на вид и привязанный на краю острова у берега моря. И я приблизился к нему, и конь закричал великим криком, и я испугался и хотел повернуть назад; но вдруг вышел из-под земли человек и закричал на меня и пошел за мной следом и спросил: «Кто ты, откуда ты пришел и почему ты попал в это место?» — «О господин, — отвечал я ему, — знай, что я чужестранец, и я ехал на корабле и стал тонуть вместе с некоторыми из тех, кто был на нем, но Аллах послал мне деревянное корыто, и я сел в него, и оно плыло со мной, пока волны не выбросили меня на этот остров». И, услышав мои слова, этот человек схватил меня за руку и сказал: «Пойдем со мной»; и я пошел с ним, и он опустился со мной в погреб под землю и ввел меня в большую подземную комнату, и потом он посадил меня посреди этой комнаты и принес мне кушаний. А я был голоден и стал есть, и ел, пока не насытился и не поел вдоволь, и душа моя отдохнула. И затем этот человек начал расспрашивать меня о моих обстоятельствах и о том, что со мной случилось; и я рассказал ему обо всех бывших со мной делах от начала до конца, и он удивился моей повести. А окончив свой рассказ, я воскликнул: «Ради Аллаха, о господин, не взыщи с меня! Я рассказал тебе об истинном моем положении и о том, что со мной случилось, и хочу от тебя, чтоб ты рассказал мне, кто ты и почему ты сидишь в этой комнате, которая находится под землей. По какой причине ты привязал того коня на краю острова?» — «Знай, — ответил мне человек, — что нас много, и мы разошлись по этому острову во все стороны. Мы — конюхи царя аль-Михрджана487, и у нас под началом все его кони. Каждый месяц с новой луной мы приводим чистокровных коней и привязываем на этом острове кобыл, еще не крытых, а сами прячемся в этой комнате под землей, чтобы никто нас не увидел. И приходят жеребцы из морских коней488 на запах этих кобыл и выходят на сушу и осматриваются, но никого не видят, и тогда они вскакивают на кобыл и удовлетворяют свою нужду и слезают с них и хотят увести их с собой, но кобылы не могут уйти с жеребцами, так как они привязаны. И жеребцы кричат на них и бьют их головой и ногами и ревут, и мы слышим их рев и узнаем, что они слезли с кобыл; и тогда мы выходим и кричим на них, и они нас путаются и уходят в море, а кобылицы носят от них и приносят жеребца или кобылку, которые стоят целого мешка денег, и не найти подобных им на лице земли. Теперь время жеребцам выходить, и если захочет Аллах великий, я возьму тебя с собой к царю аль-Михрджану...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до пятисот сорока Когда же настала ночь, дополняющая до пятисот сорока, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что конюх говорил Синдбаду-мореходу: «Я возьму тебя с собой к царю альМихрджану и покажу тебе нашу страну — знай, что если ты не встретился с нами, ты не увидел бы на этом острове никого другого и умер бы в тоске, и никто о тебе не знал бы. Но я буду причиной твоей жизни и возвращения в твою страну». И я пожелал конюху блага и поблагодарил его за его милости и благодеяния, и когда мы так разговаривали, вдруг жеребец вышел из моря и закричал великим криком, и затем он вскочил на кобылу, а окончив свое дело с нею, он слез с нее и хотел взять ее с собой, но не мог, и кобыла стала лягаться и реветь. И конюх взял в руки меч и кожаный щит и вышел из за дверей этой комнаты, скликая своих товарищей и говоря им: «Выходите к жеребцу!» — и бил мечом по щиту. И пришла толпа людей с копьями, крича, и жеребец испугался их и ушел своей дорогой и спустился в море, точно буйвол, и скрылся под водой. И тогда конюх посидел немного, и вдруг пришли его товарищи, каждый из которых вел кобылу; и они увидели меня около конюха и стали меня расспрашивать о моем деле, и я рассказал им то же самое, что рассказывал конюху, и эти люди подсели ко мне ближе и разложили трапезу и стали есть и пригласили меня, и я поел с ними, а потом они поднялись и сели на коней и взяли меня с собой, посадив меня на спину коня. И мы поехали и ехали до тех пор, пока не прибыли в город царя аль-Михрджана, и конюхи вошли к нему и осведомили его о моей истории, и царь потребовал меня к себе. И меня ввели к царю и поставили перед ним, и я пожелал ему мира, и он возвратил мне мое пожелание и сказал: «Добро пожаловать!» — и приветствовал меня с уважением. Он спросил меня, что со мной было, и я рассказал ему обо всем, что мне выпало и что я видел, с начала до конца; и царь удивился тому, что мне выпало и что со мной случилось, и сказал: «О дитя мое, клянусь Аллахом, тебе досталось больше чем спасение, и если бы не долгота твоей жизни, ты бы не спасся от этих бедствий. Но слава Аллаху за твое спасение!» И затем он оказал мне милость и уважение и приблизил меня к себе и стал ободрять меня словами и ласковым обращением. Он сделал меня начальником морской гавани и велел переписывать все корабли, которые подходили к берегу; и я пребывал около царя и исполнял его дела, а он оказывал мне милости и благодетельствовал мне со всех сторон. Он одел меня в прекрасную и роскошную одежду, и я сделался его приближенным в отношении ходатайств и исполнения людских дел. И я пробыл у него долгое время. Но всякий раз, когда я проходил по берегу моря, я спрашивал странствующих купцов и моряков, в какой стороне город Багдад, надеясь, что, может быть, кто-нибудь мне о нем скажет и я отправлюсь с ним в Багдад и вернусь в свою страну. Но никто не знал Багдада и не знал, кто туда отправляется, и я впал в смущение и тяготился долгим пребыванием на чужбине. И я провел так некоторое время; и однажды я вошел к царю аль-Михрджану и нашел у него толпу индийцев. Я пожелал им мира, и они возвратили мне мое пожелание и сказали: «Добро пожаловать!» — и стали расспрашивать меня про мою страну...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот сорок первая ночь Когда же настала пятьсот сорок первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбадмореход говорил: «Я расспрашивал про их страну, и они сказали, что среди них есть шакириты489 (а это самые почтенные люди), и они никого не обижают и никого не принуждают, и есть среди них люди, которых называют брахманами, и они никогда не пьют вина, но наслаждаются и живут безмятежно, развлекаясь и слушая музыку, и у них есть верблюды, кони и скот. И они рассказали мне, что народ индийцев разделяется на семьдесят два разряда, и я удивился этому крайним удивлением. И я видел в царстве царя аль-Михрджана остров среди других островов, который называется Касиль, и там всю ночь слышны удары в бубны и барабаны; и знатоки островов и путешественники рассказывали мне, что жители этого острова — люди степенные, с правильным мнением. И видел я в этом море рыбу длиной в двести локтей и видел также рыбу, у которой морда была как у совы, и видал я в этом путешествии много чудес и диковин, но если бы я стал вам о них рассказывать, рассказ бы затянулся. И я осматривал эти острова и то, что на них было, и однажды я остановился у моря, держа, как всегда, в руке посох, и вдруг приблизился большой корабль, где было много купцов. И когда корабль пришел в гавань города и подплыл к пристани, капитан свернул паруса и пристал у берегу и спустил сходни, и матросы стали перевесить на сушу все, что было на корабле, и замешкались, вынося товары, а я стоял и записывал их. «Осталось ли у тебя еще что-нибудь на корабле?» — спросил я капитана корабля, и тот ответил: «Да, о господин мой, у меня есть товары в трюме корабля, но их владелец утонул в море около одного из островов, когда мы ехали по морю, и его товары остались у нас на хранение. Мы хотим их продать и получить сведения об их цене, чтобы доставить плату за них его родным в городе Багдаде, обители мира». — «Как зовут этого человека, владельца товаров?» — спросил я капитана; и он сказал: «Его зовут Синдбад-мореход, и он утонул в море». И, услышав слова капитана, я как следует вгляделся в него и узнал его и вскрикнул великим криком и сказал: «О капитан, знай, что это я — владелец товаров, о которых ты упомянул. Я — Синдбад-мореход, который сошел с корабля на остров со всеми теми купцами, что сошли, и когда зашевелилась рыба, на которой мы были, ты закричал нам, и взошли на корабль те, кто взошел, а остальные потонули. Я был из числа утопавших, но Аллах великий сохранил меня и спас от потопления, послав мне большое корыто из числа тех, в которых путники стирали. Я сел в него и стал отталкиваться ногами, и ветер и волны помогали мне, пока я не достиг этого острова; и я вышел на него, и Аллах великий помог мне, и я встретил конюхов царя аль-Михрджана, и они взяли меня с собой и привезли в этот город. Они ввели меня к царю аль-Михрджану, и я рассказал ему свою историю, и царь оказал мне милость и сделал меня писцом в гавани этого города, и стал извлекать пользу из службы его, и был он со мною приветлив. А эти товары, которые с тобой, — мои товары и мой достаток...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот сорок вторая ночь Когда же настала пятьсот сорок вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Синдбад-мореход сказал капитану: «Эти товары, которые у тебя, — мои товары и мой достаток», — капитан воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Не осталось ни у кого ни честности, ни совести!» — «О капитан, — спросил я его, — почему ты так говоришь? Ты ведь слышал, как я рассказал тебе мою историю». — «А потому, — отвечал капитан, — что ты слышал, как я говорил, что у меня есть товары, владелец которых утонул, и ты хочешь их взять, не имея права, а это для тебя запретно. Мы видели его, когда он тонул, и с ним было много путников, ни один из которых не спасся. Как же ты утверждаешь, что ты — владелец этих товаров?» — «О капитан, выслушай мою историю и пойми мои слова, — моя правдивость станет тебе ясна, ибо, поистине, ложь-черта лицемеров», — сказал я и затем рассказал капитану все, что со мной случилось с тех пор, как я выехал с ним из города Багдада и пока мы не достигли того острова, около которого потонули, и рассказал о некоторых обстоятельствах, случившихся у меня с ним; и тогда капитан и купцы уверились в моей правдивости и узнали меня и поздравили меня со спасением, и все сказали: «Клянемся Аллахом, мы не верили, что ты спасся от потопления, но Аллах наделил тебя новой жизнью!» И затем они отдали мне мои товары, и я увидел, что мое имя написано на них и из них ничего не отсутствует. И я развернул товары и вынул кое-что прекрасное и дорогое ценой, и матросы корабля снесли это за мной и принесли к царю как подарок. Я осведомил царя о том, что это тот корабль, на котором я был, и рассказал, что мои товары пришли ко мне в целости и полностью и что этот подарок взят из них; и царь удивился этому до крайней степени, и ему стала ясна моя правдивость во всем, что я говорил. И царь полюбил меня сильной любовью и оказал мне большое уважение, и он подарил мне много вещей взамен твоего подарка. И затем я продал мои тюки и те товары, которые были со мной, и получил большую прибыль. Я купил в этом городе товары, вещи и припасы, и когда купцы в корабля захотели отправиться в путь, я погрузил все, что у меня было, на корабль и, войдя к царю, поблагодарил его за его милости и благодеяния и попросил у него возведения отправиться в мою страну, к родным. И царь простился со мной и подарил мне, когда я уезжал, много добра из товаров этого города, и я простился с ним и сошел на корабль, и мы отправились с соизволения Аллаха великого. И служило нам счастье, и помогала нам судьба, и мы ехали ночью и днем, пока благополучно не прибыли в город Басру. И мы высадились в этом городе и пробыли там недолгое время, и я радовался моему спасению и возвращению в мою страну. После этого я отправился в город Багдад, обитель мира (а со мной было много тюков, вещей и товаров, имевших большую ценность), и пришел в свой квартал, и пришел к себе домой, и явились все мои родные, и товарищи, и друзья. И потом я купил себе слуг, прислужников, невольников, рабынь и рабов, и оказалось их у меня множество, и накупил домов, земель и поместий больше, чем было у меня прежде, и стал водиться с друзьями и дружить с товарищами усерднее, чем в первое время, и забыл все, что вытерпел: и усталость, и пребывание на чужбине, и труды, и ужасы пути. И я развлекался наслаждениями и радостями, и прекрасной едой, и дорогими напитками и продолжал жить таким образом. И вот что было со мной в мое первое путешествие. А завтра, если захочет Аллах великий, я расскажу вам повесть о втором из семи путешествий». Потом Синдбад-мореход дал Синдбаду сухопутному у себя поужинать и приказал выдать ему сто мискалей золотом и сказал ему: «Ты развеселил нас сегодня»; и носильщик поблагодарил его и взял то, что он ему подарил, и ушел своей дорогой, раздумывая о том, что бывает и случается с людьми, и удивляясь до крайней степени. Он проспал эту ночь в своем доме, а когда наступило утро, отправился в дом Синдбада-морехода и вошел к нему, и тот сказал: «Добро пожаловать!» — и оказал ему уважение и усадил его подле себя. А когда пришли остальные его друзья, он предложил им кушаний и напитков, и время было для них безоблачно, и овладел ими восторг. И Синдбад мореход начал говорить и сказал: РАССКАЗ О ВТОРОМ ПУТЕШЕСТВИИ Знайте, о братья, что жил я сладостнейшей жизнью и испытывал безоблачную радость, как я уже рассказывал вам вчера...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот сорок третья ночь Когда же настала пятьсот сорок третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбадмореход, когда его друзья собрались у него, сказал им: «Я жил сладостнейшей жизнью, пока не пришло мне однажды на ум поехать в чужие страны, и захотелось моей душе поторговать и поглядеть на земли и острова и заработать, на что жить. И я решился на это дело, и выложил много денег, и купил на них товаров и вещей, подходящих для путешествий, и связал их, и увидел прекрасный новый корабль с парусами из красивой ткани, где было много людей и отличное снаряжение. И вместе с множеством купцов я сложил на него свои тюки, и мы отправились в тот же день, и путешествие наше шло хорошо, и мы переезжали из моря в море и от острова к острову. И во всяком месте, к которому мы приставали, мы встречались с купцами, вельможами царства, продавцами и покупателями и продавали и покупали и выменивали товары. И мы поступали таким образом, пока судьба не забросила нас к прекрасному острову, где было много деревьев, спелых плодов, благоухающих цветов, поющих птиц и чистых потоков, но не было там ни жилищ, ни людей, раздувающих огонь. И капитан пристал к этому острову, и купцы и путники вышли на остров и стали смотреть на бывшие там деревья и птиц, прославляя Аллаха, единого, покоряющего, и дивясь могуществу всесильного владыки. И я вышел на остров со всеми теми, кто вышел, и присел у ручья с чистой водой среди деревьев. А со мной была кое-какая еда, и я сел в этом месте и стал есть то, что уделил мне Аллах великий; и ветерок в этом месте был приятен, и время казалось мне безоблачным. И меня взяла дремота, и я отдохнул в этом месте и погрузился в сон, наслаждаясь приятным ветром и благоуханными запахами, а затем я поднялся, но не увидел на острове ни человека, ни джинна: корабль ушел с путниками, и не вспомнил обо мне из них никто — ни купец, ни матрос и они оставили меня на острове. И я стал осматриваться направо и налево, но не увидел на острове никого, кроме себя, и овладела мною сильная грусть, больше которой не бывает, и у меня чуть не лопнул желчный пузырь от великой заботы, печалей и тягот. А у меня не было с собой ничего из благ сего мира — ни кушаний, ни напитков, и остался я один, и душа моя устала. И я отчаялся в жизни и сказал про себя. «Не всякий раз остается цел кувшин, и если я уцелел в первый раз и встретил людей, которые взяли меня с собой с острова в населенное место, то на этот раз не бывать, чтобы я нашел кого-нибудь, кто бы доставил меня в населенные страны». И затем я стал плакать и рыдать, жалея о самом себе, и овладела мной грусть, и стал я упрекать себя за то, что я сделал, и за то, что начал это тягостное путешествие после того, как сидел и отдыхал в своем доме и своей стране, довольный и счастливый, имея прекрасные кушания, прекрасные напитки и прекрасную одежду и не нуждаясь ни в деньгах, ни в товарах. И стал я раскаиваться, что выехал из города Багдада и отправился путешествовать по морю после того, как претерпел тяготы в первое путешествие и едва не погиб, и воскликнул «Поистине, мы принадлежим Аллаху, и к нему возвращаемся!» — и стал я как бы одним из бесноватых. И я поднялся и стал ходить по острову направо и налево и не мог уже больше синеть на одном месте, и затем я влез на высокое дерево и стал смотреть с него направо и налево, — но не видел ничего, кроме неба, воды, деревьев, птиц, островов и песков. И я посмотрел внимательно, и вдруг передо мной блеснуло на острове что то белое и большое; и тогда я слез с дерева и отправился к этому предмету и шел в его сторону до тех пор, пока не дошел до него, и вдруг оказалось, что это — большой белый купол, уходящий ввысь и огромный в окружности. И я подошел к этому куполу и обошел вокруг него, но не нашел в нем дверей и не ощутил в себе силы и проворства, чтобы подняться на него, так как он был очень мягкий и гладкий. И я отметил то место, где я стоял, и обошел вокруг купола, вымеряя его окружность, и вдруг он оказался в пятьдесят полных шагов. И я стал придумывать хитрость, которая помогла бы мне проникнуть туда (а приблизилось время конца дня и заката солнца), и вдруг солнце скрылось, и воздух потемнел, и солнце загородилось от меня. И я подумал, что на солнце нашло облако (а это было в летнее время), и удивился и поднял голову, и, посмотрев в чем дело, увидел большую птицу с огромным телом и широкими крыльями, которая летела по воздуху, — и она покрыла око солнца и загородила его над островом. И я удивился еще больше, а затем я вспомнил одну историю...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот сорок четвертая ночь Когда же настала пятьсот сорок четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбад-мореход еще больше удивился птице, увидав ее над островом, и вспомнил одну историю, которую ему давно рассказывали люди странствующие и путешествующие, а именно: что на неких островах есть огромная птица, называемая рухх490, которая кормит своих детей слонами. «И я убедился, — говорил Синдбад, — что купол, который я увидел, — яйцо рухха, и принялся удивляться тому, что сотворил Аллах великий. И когда это было так, птица вдруг опустилась на этот купол и обняла его крыльями и вытянула ноги на земле сзади него и заснула на нем (да будет слава тому, кто не спит); и тогда я поднялся и, развязав свой тюрбан, снял его с головы и складывал его и свивал, пока он не сделался подобен веревке, а потом я повязался им и, обвязав его вокруг пояса, привязал себя к ногам этой птицы и крепко затянул узел, говоря себе: «Может быть, эта птица принесет меня в страны с городами и населением. Это будет лучше, чем сидеть здесь, на этом острове». И я провел эту ночь без сна, боясь, что я засну и птица неожиданно улетит со мной, а когда поднялась заря и взошел день, птица снялась с яйца и испустила великий крик и взвилась со мной на воздух, летя вверх и поднимаясь, пока я не подумал, что она достигла облаков небесных. А потом птица стала спускаться и опустилась на какую-то землю и села на одном высоком, возвышенном месте, и, достигнув земли, я быстро отвязался от ее ног, боясь птицы, — но птица не знала обо мне и меня не почувствовала. И я развязал тюрбан и отвязался от птицы, дрожа, и пошел по этой местности, а птица захватила что-то с земли в когти и полетела к облакам небесным. И я посмотрел на то, что она взяла, и увидел, что это огромная змея с большим телом, которую птица схватила и поднялась в воздух, и удивился этому. И я стал ходить по этой местности и увидел, что я нахожусь на возвышении, под которым лежит большая, широкая и глубокая долина, а на краю ее стоит огромная гора, уходящая ввысь, и никто не может видеть ее верхушки, так она высока, и ни у кого нет силы подняться на ее вершину. И я стал упрекать себя за то, что сделал, и воскликнул: «О, если бы я остался на острове! Он лучше, чем эта пустынная местность, так как на острове нашлось бы для меня что-нибудь поесть из разных плодов, и я пил бы из рек, а в этом месте нет ни деревьев, ни плодов, ни рек. Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Всякий раз, как я освобожусь от одной беды, я попадаю в другую, более значительную и тяжкую!» И я поднялся, бодрясь, и стал ходить по этой долине и увидел, что земля в ней из камня алмаза, которым сверлят металлы и драгоценные камни и просверливают фарфор и оникс. Это камень крепкий и сухой, который не берет ни железо, ни кремень, и никто не может отсечь от него кусок или разбить его чем-нибудь, кроме свинцового камня. И вся эта долина была полна змей и гадюк, каждая из которых была как пальма, и они были так велики, что если бы пришел к ним слон, они бы, наверное, проглотили его. И эти змеи появляются ночью и скрываются днем, так как они боятся, что птица рухх или орел их похитит и потом разорвет, и я не знал, в чем причина этого. И я оставался в этой долине, раскаиваясь в том, что сделал, и говорил про себя: «Клянусь Аллахом, я ускорил свою гибель!» И день надо мной повернул к закату, и стал я ходить по долине и высматривать себе место, где бы переночевать, и я боялся тех змей и забыл о еде и питье, отвлекаясь мыслями о самом себе. И я заметил невдалеке пещеру и, подойдя к ней, увидел, что вход в пещеру узок, и я вошел туда и нашел у входа большой камень. Я толкнул его и загородил им вход в пещеру, будучи сам внутри ее, и сказал про себя: «Я в безопасности, так как вошел сюда, а когда взойдет день, я выйду и посмотрю, что сделает всемогущество Аллаха». И я осмотрелся в пещере и увидел огромную змею, которая лежала посреди нее на яйцах, и тут волосы встали дыбом у меня на теле, и я поднял голову и вручил свое дело судьбе и предопределению. Я провел всю ночь без сна, пока не взошла заря и не заблистала, и тогда я отодвинул камень, которым загородил вход в пещеру, и вышел из нее; и я был как пьяный, и у меня кружилась голова от долгой бессонницы, голода и страха. И я стал ходить по долине, будучи в таком состоянии, и вдруг упал передо мной большой кусок мяса. Но я не видел никого и удивился этому до крайности, и вспомнил одну историю, которую я слышал в давние времена от купцов, путешественников и странников. Они говорили, что в горах алмазного камня есть великие ужасы и никто, никто не может пройти к этому камню; но купцы, которые им торгуют, применяют хитрость, чтоб добраться до него: они берут овцу, режут ее и обдирают, и рубят на куски ее мясо и бросают его с горы в долину, — и мясо падает туда еще влажное, и прилипают к нему эти камни. И купцы оставляют мясо до полудня, и спускаются к нему птицы — орлы и ястреба, и хватают его в когти, и поднимаются на вершину горы; и тогда приходят к ним купцы и кричат на них, и птицы улетают от мяса, а купцы приходят и отдирают от мяса камни, прилипшие к нему, — они оставляют мясо птицам и зверям, а камни уносят в свою страну. И никто не может ухитриться подойти к алмазным горам иначе, как такой хитростью...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот сорок пятая ночь Когда же настала пятьсот сорок пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбадмореход рассказывал своим друзьям обо всем, что случилось с ним на алмазной горе, и говорил им, что купцы не могут добыть ни одного такого камня иначе, как хитростью, о которой он упоминал. «И, посмотрев на тот кусок мяса» — продолжал Синдбад, — я вспомнил эту историю и подошел к мясу и собрал много камней, которые засунул себе за пазуху и между платьем, и я выбирал камни и засовывал их себе за пазуху, за пояс, в тюрбан и одежду. И вдруг я увидел еще один большой кусок мяса, и тогда я привязал себя к нему тюрбаном и лег на спину, положив мясо себе на грудь и крепко схватив его, так что мясо возвышалось над землей. И вдруг орел спустился к этому куску мяса и схватил его когтями и поднялся с ним на воздух, и я уцепился за это мясо; и орел летел до тех пор, пока не поднялся на вершину горы и не сел там. И он хотел оторвать от мяса кусок, и вдруг раздался сзади него страшный, громкий крик, и на горе застучали чем-то об дерево. И орел встрепенулся и испугался и взлетел в воздух, и я отвязался от мяса (а одежда моя была вымазана кровью) и стал подле него; и вдруг тот купец, который кричал на орла, подошел к мясу и увидел, что я стою, но не заговорил со мной и испугался меня и устрашился. И, подойдя к мясу, он стал его ворочать, но не нашел на нем ничего, и тогда он испустил великий крик и воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха! У Аллаха ищем защиты от дьявола, битого камнями!» И он горевал и ударял рукой об руку, говоря: «О горе, что это означает!» И я подошел к нему, и он спросил: «Кто ты и почему ты пришел на это место?» — «Не бойся и не страшись, — ответил я, — я человек из хороших людей и был купцом, и со мной случилась ужасная история, м диковинна повесть о причине прибытия моего на эту гору, и повесть об этой долине удивительна. Не бойся же, тебе будет от меня то, что тебя порадует. Со мной много алмазов, и я дам их тебе столько, что тебе хватит, и каждый мой кусок лучше всего, что могло тебе достаться. Не печалься же и не бойся». И тогда этот человек поблагодарил меня и призвал на меня благословение и стал со мной разговаривать; и вдруг остальные купцы услышали, что я разговариваю с их товарищем, и пришли ко мне (а каждый купец бросил в долину свой кусок мяса). И, подойдя к нам, они приветствовали меня и поздравили со спасением и взяли с собой, и я сообщил им всю мою историю и рассказал о том, что претерпел в путешествии, и поведал им, почему я попал в эту долину. И затем я дал владельцу того мяса, к которому я привязался, многое из того, что было со мной, и он обрадовался и призвал на меня благословение и поблагодарил меня за это. «Клянемся Аллахом, — сказали купцы, — он предначертал тебе новую жизнь! Никто из достигших этого места до тебя не спасся, но слава Аллаху за твое спасение!» И они провели ночь в прекрасном и безопасном месте, и я провел эту ночь вместе с ними, радуясь до крайней степени, что остался цел и спасся из долины змей и достиг населенных стран. А когда взошел день, мы встали и пошли по этой большой горе и видели в долине множество змей. И мы шли до тех пор, пока не пришли в сад на большом и прекрасном острове, и в саду росли камфарные деревья, под каждым из которых могли найти тень сто человек. А когда кто-нибудь хочет добыть камфары, он сверлит на верхушке дерева дырку чем-нибудь длинным и собирает то, что из нее течет, и льется из нее камфарная вода и густеет, как клей, — это и есть сок камфарного дерева. И после этого дерево засыхает и идет на дрова. А на этом острове есть одна порода животных, которых называют аль-каркаданн491; они пасутся на нем, как пасутся коровы и буйволы в нашей страде, но тело этих зверей крупнее, чем тело верблюда, и они едят траву. Это большие звери, и у них один толстый рог посредине головы длиной в десять локтей, и на нем изображение человека. И еще есть на этом острове животные из породы коров. А моряки, путешественники и странники, бродящие по горам и землям, рассказывали нам, что зверь, называемый аль-каркаданн, носит на своем роге большого слона и пасется с ним на острове, и жир его течет от солнечного зноя на голову аль-каркаданна и попадает ему в глаза, и аль-каркаданн слепнет. И он ложится на берегу, и прилетает к нему птица рухх и уносит его в когтях, и улетает с ним к своим детям, и кормит их этим зверем и тем, что у него на роге. Я видел на этом острове много животных из породы буйволов, подобных которым у нас нет; и в этой долине много алмазных камней, которые я принес с собой и спрятал за пазуху. И купцы дали мне взамен их товары и вещи и несли их для меня с собою и дали мне дирхемы и динары, и я шел с ними, смотря на чужие страны и на то, что создал Аллах великий, и переходил из долины в долину и из города в город, и мы продавали и покупали, пока не достигли города Басры. И мы пробыли там немного дней, а потом я пришел в город...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот сорок шестая ночь Когда же настала пятьсот сорок шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Синдбад-мореход вернулся из отлучки и вступил в город Багдад, обитель мира, он пришел в свой квартал и вошел к себе домой, неся с собой много алмазных камней, и были с ним деньги и вещи и товары, имеющие вид. Он встретился со своими родными и близкими и стал раздавать милостыню и дарить и оделять, и сделал подарки всем своим родным и друзьям, и начал хорошо есть и хорошо пить и одеваться в красивые одежды и дружить и водиться с людьми, и позабыл обо всем, что претерпел. И жил он приятной жизнью, с ясным умом и расправившейся грудью, и проводил время в играх и увеселениях; и стал всякий, кто слышал о его прибытии, приходить к нему и расспрашивать об обстоятельствах путешествия и состоянии чужих стран. И Синдбад, рассказывая им, сообщал, что он испытал и претерпел, и дивился слушающий тому, как много он вынес, и поздравлял его со спасением. Вот и конец того, что было с Синдбадом и случилось с ним во второе путешествие. «А завтра, — сказал он собравшимся, — если захочет Аллах великий, я расскажу вам об обстоятельствах третьего путешествия». И когда Синдбад-мореход окончил свой рассказ Синдбаду сухопутному, все удивились ему и поужинали у него, и он приказал выдать Синдбаду сто мискалей золотом. И Синдбад взял их и ушел своей дорогой, изумляясь тому, что пришлось вынести Синдбаду-мореходу. И он восхвалил его и помолился за него у себя дома, а когда наступило утро и засияло светом и заблистало, Синдбад-носильщик поднялся и, совершив утреннюю молитву, отправился в дом Синдбада-морехода, как тот приказал ему. Он пошел к нему и пожелал ему доброго утра; и Синдбад-мореход сказал ему: «Добро пожаловать!» — и сидел с ним, пока не пришли к нему остальные его друзья и толпа его товарищей. И когда они поели, попили, насладились, поиграли и повеселились, Синдбад-мореход начал говорить и сказал: РАССКАЗ О ТРЕТЬЕМ ПУТЕШЕСТВИИ Знайте, о братья, и выслушайте от меня рассказ о третьем путешествии; он более удивителен, чем рассказы, услышанные в предыдущие дни, а Аллах лучше всех знает сокровенное и всех мудрее. В минувшие и давно прошедшие времена я вернулся из второго путешествия и жил в крайнем довольстве и веселье, радуясь моему благополучию. Я нажил большие деньги, как я рассказал вам вчерашний день, и Аллах возместил мне все то, что у меня пропало; и я пробыл в Багдаде некоторое время, живя в крайнем счастье, радости, довольстве и веселье, и захотелось моей душе попутешествовать и прогуляться, и стосковалась она по торговле, наживе и прибыли, — душа ведь приказывает злое. И я решился и купил много товаров, подходящих для поездки по морю, и связал их для путешествия и выехал с ними из города Багдада в город Басру. Я пришел на берег реки и увидел большой корабль, где было много купцов и путников — все добрые люди и прекрасный народ, верующие, милостивые и праведные; и сел с ними на этот корабль, и мы поехали с благословения Аллаха великого, с его помощью и поддержкой, радуясь, в надежде на благо и безопасность. И ехали мы из моря в море и от острова к острову и из города в город, и в каждом месте, где мы проезжали, мы гуляли и продавали и покупали, и испытывали мы крайнюю радость и веселье. И в один из дней мы ехали посреди ревущего моря, где бились волны, и вдруг капитан, стоявший на краю палубы и смотревший на море, стал бить себя по лицу, свернул паруса корабля, бросил якоря, выщипал себе бороду и разодрал на себе одежду и закричал великим криком. «О капитан, в чем дело?» — спросили мы его; и он сказал: «Знайте, о мирные путники, что ветер осилил нас и согнал с пути посреди моря, и судьба бросила нас, из-за нашей злой доли, к горе мохнатых. А это люди, подобные обезьянам, и никто из достигших этого места не спасся. И мое сердце чует, что мы все погибли». И не закончил еще капитан своих слов, как пришли к нам обезьяны и окружили корабль со всех сторон, и были они многочисленны, словно саранча, и распространились на корабле и на суше. И мы боялись, что, если мы убьем одну из них, или ударим, или прогоним, они нас убьют из-за своей крайней многочисленности (ведь многочисленность сильнее доблести); и страшились мы, что они разграбят паше имущество и товары. А это самые гадкие звери, и на них волосы точно черный войлок, и вид их устрашает, и никто не понимает их речи и ничего о них не знает. Они дичатся людей, и у них желтые глаза и черные лица; они малы ростом, и высота каждого из них — четыре пяди. И обезьяны забрались на канаты и порвали их зубами и также порвали все канаты на корабле со всех сторон, и корабль накренился и пристал к их горе; и когда корабль оказался у берега, обезьяны схватили всех купцов и путников и вышли на остров и взяли корабль со всем, что на нем было, и ушли с ним своей дорогой, оставив нас на острове; и корабль скрылся от нас, и мы не знали, куда его увели. И мы остались на этом острове и питались его плодами, овощами и ягодами и пили из рек, протекавших на нем, и вдруг показался перед нами выстроенный дом, стоявший посреди острова. И мы направились к нему и пошли в его сторону, — и вдруг оказалось, что это дворец с крепкими столбами и высокими стенами; его ворота с двумя створами были открыты, и сделаны они были из черного дерева. И мы вошли в ворота этого дворца и увидели обширное пространство, подобное широкому большому двору, и вокруг этого двора было много высоких дверей, а посредине его стояла высокая большая скамья, подле которой находились сосуды для стряпни, висевшие над жаровнями, а вокруг них лежало много костей. Но мы не увидели здесь никого и удивились этому до крайней степени. И мы посидели немного во дворе этого дворца, а затем заснули и спали от зари до захода солнца; и вдруг земля под нами задрожала, и мы услышали в воздухе гул, и вышло к нам из дворца огромное существо, имевшее вид человека, который был черного цвета и высокого роста и походил на громадную пальму. Его глаза были подобны двум горящим головням, и у него были клыки, точно клыки кабана, и огромный рот, точно отверстие колодца, и губы, как губы верблюда, которые свешивались ему на грудь, и два уха, точно громадные камни, спускавшиеся ему на плечи, а когти на его руках были точно когти льва. И, увидев существо такого вида, мы исчезли из мира, и усилился наш страх, и увеличился наш испуг, и стали мы точно мертвые от сильного страха, горя и ужаса...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот сорок седьмая ночь Когда же настала пятьсот сорок седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Синдбад-мореход и его товарищи увидели это существо с ужасным обликом, их охватил величайший страх и испуг. И когда этот человек ступил на землю, — говорил Синдбад, — он посидел немного на скамье, а затем поднялся и подошел к нам. Он схватил меня за руку, выбрав меня среди моих товарищей купцов, и поднял одной рукой с земли и начал щупать и переворачивать, и я был у него в руке точно маленький кусочек. И человек ощупал меня, как мясник щупает убойную овцу, и увидел, что я ослаб от великой грусти и похудел из-за утомления и пути и на мне совсем нет мяса, и выпустил меня из рук и взял другого из моих товарищей и стал его ворочать, как меня, и щупать, как меня щупал, — и тоже выпустил его; и он не переставал нас щупать и переворачивать одного за другим, пока не дошел до капитана, на корабле которого мы плавали. А это был человек жирный, толстый, широкоплечий, обладавший силой и мощью, и он понравился людоеду, и тот схватил его, как мясник хватает жертву, и бросил его на землю и поставил на его шею ногу и сломал ее. И потом он принес длинный вертел и вставил его капитану в зад, так что вертел вышел у него из маковки, и зажег сильный огонь и повесил над ним этот вертел, на который был воткнут капитан, и до тех пор ворочал его на угольях, пока его мясо не поспело. И он снял его с огня и положил перед собой и ровнял его, как человек разнимает цыпленка, и стал рвать его мясо ногтями и есть, и продолжал это до тех пор, пока не съел мяса и не обглодал костей, ничего не оставив. И человек этот бросил остатки костей в уголь и затем, посидев немного, свалился и заснул на этой скамье и стал храпеть, как храпит баран или прирезанная скотина, и спал до утра, а затем поднялся и ушел своей дорогой. И когда мы убедились, что он далеко, мы начали разговаривать друг с другом и плакать о самих себе и сказали: «О, если бы мы утонули в море или съели бы нас обезьяны! Это было бы лучше, чем жариться на угольях! Клянемся Аллахом, такая смерть — смерть скверная, но что хочет Аллах — то бывает! Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Мы умрем в тоске, и никто о нас не узнает, и нет для нас больше спасения из этого места!» И потом мы поднялись, и вышли на остров, чтобы присмотреть себе место, куда бы могли спрятаться или убежать, и нам показалось легко умереть, если наше мясо не изжарят на огне. Но мы не нашли себе места, чтобы укрыться в нем, а нас уже настиг вечер, и мы вернулись во дворец из-за сильного страха. И мы посидели немного, и вдруг земля под нами задрожала, и пришел тот черный человек и, подойдя к нам, стал нас ворочать одного за другим, как и в первый раз. И он щупал нас, пока один из нас ему не понравился, и тогда он схватил его и сделал с ним то же самое, что сделал с капитаном в первый раз: он изжарил его и съел, и заснул на скамье, и проспал всю ночь, храпя, как прирезанная скотина. А когда взошел день, он встал и ушел своей дорогой, оставив нас, как обычно; и мы сошлись все вместе и стали разговаривать и говорили друг другу: «Клянемся Аллахом, если мы бросимся в море и умрем от потопления, это будет лучше, чем умереть от сожжения, ибо такая смерть отвратительна!» — «Выслушайте мои слова, — сказал один из нас. — Мы должны ухитриться и убить этого человека и избавиться от забот и избавить мусульман от его вражды и притеснения». — «Послушайте, о братья, — сказал я, — если его непременно нужно убить, то нам следует перенести эти бревна к берегу и перетащить туда часть этих дров и сделать для себя судно, наподобие корабля, а после этого мы ухитримся его убить, сядем на судно и поедем по морю в любое место, куда захочет Аллах, или же мы будем сидеть в этом месте, пока не пройдет мимо нас корабль, и тогда мы сядем на него. Если же мы не сможем убить этого человека, мы уйдем и поплывем по морю, — хотя бы мы утонули, мы избавимся от поджаривания на огне и убиения. Если мы спасемся, то спасемся, а если утонем, то умрем мучениками». — «Клянемся Аллахом, это правильное мнение!» — сказали все; и мы сговорились об этом деле и начали действовать. Мы вынесли бревна из дворца и сделали судно и привязали его у берега моря, а потом мы сложили туда коекакую пищу и вернулись во дворец; и когда наступил вечер, земля вдруг задрожала, и вошел к нам тот черный людоед, подобный кусливой собаке. И он стал нас переворачивать и щупать одного за другим, и, взяв одного из нас, сделал с ним то же самое, что с предыдущим, и съел его, и заснул на скамье, и храп его был подобен грому. И мы поднялись и взяли два железных вертела, из тех вертелов, что стояли тут же, и положили их на сильный огонь, так что они покраснели и стали как уголья, и мы крепко сжали их в руках и подошли к этому человеку, который спал и храпел, и, приложив вертела к его глазам, налегли на них все вместе с силой и решимостью и воткнули их ему в глаза, когда он спал. И глаза его ушли внутрь, и он закричал великим криком, так что наши сердца устрашились, а затем он решительно встал со скамьи и начал искать нас, а мы убегали от него направо и налево; но он не видел этого, так как его глаза ослепли. И мы испугались его великим страхом и убедились в этот час, что погибнем, и потеряли надежду на спасение; а этот человек пошел ощупью к воротам и вышел, крича, и мы были и величайшем страхе, и земля дрожала под нами от его громкого крика. И этот человек вышел из дворца (а мы следовали за ним) и ушел своей дорогой, ища нас, а потом он вернулся, и с ним была женщина, огромнее его и еще более дикого вида; и когда мы увидели его и ту, что была с ним, еще более ужасную, чем он, мы испугались до крайней степени. И, увидев нас, они поспешили к нам, а мы поднялись, отвязали судно, которое сделали, и, сев в него, толкнули его в море. А у каждого из этих двоих был громадный кусок скалы, и они бросали в нас камнями, пока большинство из нас не умерло от ударов; и осталось только три человека: я и еще двое...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот сорок восьмая ночь Когда же настала пятьсот сорок восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Синдбад-мореход сел на судно вместе со своими товарищами, черный и его подруга стали бросать в них камнями, и большинство людей умерло, и осталось из них только три человека. «И судно пристало с нами к берегу, и мы шли до конца дня, — говорил Синдбад, — и пришла ночь, и мы были в таком положении. И немного поспали и пробудились от сна, и вдруг дракон огромных размеров с большим телом преградил, нам дорогу и, направившись к одному из нас, проглотил до плеч, а затем он проглотил остатки его, и мы услышали, как его ребра ломаются у дракона в животе, и дракон ушел своей дорогой. Мы удивились этому до крайней степени и стали горевать о нашем товарище, испытывая великий страх за самих себя, и сказали: «Клянемся Аллахом, вот удивительное дело: каждая смерть отвратительнее предыдущей. Мы радовались, что спаслись от чернокожего, но радость оказалась преждевременной. Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха! Клянемся Аллахом, мы спаслись от чернокожего людоеда и от потопления, но как нам спастись от этой зловещей беды?» И затем мы поднялись и стали ходить по острову, питаясь плодами, пили воду из каналов, и пробыли там до вечера. И мы увидели большое и высокое дерево и, взобравшись на него, заснули на верхушке, и я поднялся на верхнюю ветку. Когда же настала ночь и стемнело, пришел дракон и, осмотревшись направо и налево, направился к тому дереву, на котором мы сидели, и шел до тех пор, пока не дошел до моего товарища; он проглотил его до плеч и обвился вокруг дерева, и я слышал, как кости съеденного ломались в животе у дракона, а потом дракон проглотил его до конца, и я видел это своими глазами. После этого дракон слез с дерева и ушел своей дорогой, а я провел на дереве остаток ночи; когда же поднялся день и появился свет, я сошел с дерева, подобный мертвому от сильного страха и испуга, и хотел броситься в море и избавиться от земной жизни, но жизнь моя не показалась мне ничтожной, так как жизнь для нас дорога. И я привязал к ногам, поперек, широкий кусок дерева, и привязал еще один такой же — на левый бок и другой такой же — на правый бок, и такой же я привязал на живот, и другой, длинный и широкий, я привязал себе на голову — поперек, как тот, который был под ногами, и оказался я между этими кусками дерева, которые окружали меня со всех сторон. И я крепко обвязался и бросился на землю со всеми этими кусками дерева и лежал между ними, а они окружали меня, точно комната. И когда настала ночь, пришел этот дракон, как обычно, и посмотрел на меня и направился ко мне, но не мог меня проглотить, так как я был в таком положении, окруженный со всех сторон кусками дерева. И дракон обошел вокруг меня, но не мог до меня добраться, а я это видел и был как мертвый от сильного страха и испуга, и дракон то удалялся от меня, то возвращался и делал это не переставая, но всякий раз, как он хотел до меня добраться и проглотить меня, ему мешали куски дерева, привязанные ко мне со всех сторон. И он делал так от заката солнца, пока не взошла заря и не появился свет и не засияло солнце, и тогда он ушел своей дорогой в крайнем гневе и раздражении, а я протянул руку и отвязал от себя эти куски дерева, — и я как бы побывал среди мертвых из-за того, что испытал от этого дракона. И я поднялся и стал ходить по острову и, дойдя до конца его, бросил взгляд в сторону моря и увидел вдали корабль посреди волн. И я схватил большую ветку дерева и стал махать ею в сторону ехавших, крича им; и они увидели меня и сказали: «Нам обязательно следует посмотреть, что это такое, может быть это человек». И они приблизились ко мне и, услышав, что я кричу им, подъехали и взяли меня к себе на корабль. Они стали расспрашивать меня, что со мной случилось, и я рассказал им обо всем, что со мной произошло, с начала до конца, и какие я вытерпел бедствия; и купцы крайне удивились этому, а потом они одели меня в свои одежды и прикрыли мою срамоту и подали мне кое-какую еду, и я ел, пока не насытился. И меня напоили холодной пресной водой, и мое сердце оживилось, и душа моя отдохнула, и охватил меня великий покой, и оживил меня Аллах великий после смерти. И я прославил Аллаха великого за его обильные милости и возблагодарил его, и моя решимость окрепла после того, как я был убежден, что погибну, и мне показалось даже, что все, что со мной происходит, — сон. И мы продолжали ехать, и ветер был попутный, по воле Аллаха великого, пока мы не приблизились к острову, называемому ас-Салахита, и капитан остановил корабль около этого острова...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот сорок девятая ночь Когда же настала пятьсот сорок девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что корабль, на который сел Синдбад-мореход, пристал к одному острову, и все купцы и путники сошли и вынесли свои товары, чтобы продавать и покупать. «И хозяин корабля обратился ко мне, — говорил Синдбад-мореход, — и сказал мне: «Выслушай мои слова! Ты чужестранец и бедняк, и ты рассказывал нам, что испытал многие ужасы. Я хочу быть тебе полезным и помочь тебе добраться до твоей страны, и ты будешь за меня молиться». — «Хорошо, — ответил я ему, — мои молитвы принадлежат тебе». — «Знай, — сказал капитан, — что с нами был один путешественник, которого мы потеряли, и мы не знаем, жив он или умер, и не слышали о нем вестей. Я хочу отдать тебе его тюки, чтобы ты их продавал на этом острове и хранил бы их, а мы дадим тебе что-нибудь за твои труды и службу. А то, что останется из них, мы возьмем и, вернувшись в город Багдад, спросим, где родные этого человека, и отдадим им остаток товаров и плату за то, что продано. Не желаешь ли ты принять их и выйти с ними на этот остров, чтобы их продавать, как продают купцы?» — «Слушаю и повинуюсь, о господин, тебе присущи милости и благодеяния», — ответил я и пожелал капитану блага и поблагодарил его; и тогда он велел носильщикам и матросам вынести товары на остров и вручить их мне. И корабельный писец спросил его: «О капитан, что это за тюки выносят матросы и носильщики, и на имя кого из купцов мне их записывать?» — «Напиши на них имя Синдбада-морехода, который был с нами и потонул у острова, и к нам не пришло о нем вестей, — сказал капитан. — Мы хотим, чтобы этот чужестранец их продал и принес за них плату; мы отдадим ему часть ее за его труды при продаже, а остальное мы повезем с собой в город Багдад; если мы найдем их владельца, мы отдадим их ему, а если не найдем, то отдадим его родным в городе Багдаде». — «Твои слова прекрасны и мнение твое превосходно», — отвечал писец. И когда я услышал слова капитана, который говорил, что эти тюки на мое имя, я воскликнул про себя: «Клянусь Аллахом, это я — Синдбад-мореход! Я тонул у острова вместе с теми, кто утонул». Затем я набрался стойкости и терпения, и когда купцы сошли с корабля и собрались, беседуя и разговаривая о делах купли и продажи, я подошел к хозяину корабля и сказал ему: «О господин мой, знаешь ли ты, кто был владелец тюков, которые ты мне вручил, чтобы я их за него продал?» — «Я не знаю, каково его состояние, но это был человек из города Багдада, которого звали Синдбад-мореход, — отвечал капитан. — Мы пристали к одному острову, и подле него утонуло много народа с корабля, и он тоже пропал в числе других, у нас нет о нем вестей до сего времени». И тогда я испустил великий крик и сказал: «О мирный капитан, знай, что это я — Синдбад-мореход! Я не утонул, но когда ты пристал к острову и купцы и путники вышли на сушу, я вышел с прочими людьми и со мной было кое-что, что я съел на берегу острова. И затем я отдыхал, сидя в том месте, и взяла меня дремота, и я заснул и погрузился в сон, а поднявшись, я не увидел корабля и не нашел подле себя никого. Это имущество и эти товары — мои товары, и все купцы, которые торгуют камнем алмазом, видели меня, когда я был на алмазной горе, и засвидетельствуют, что я Синдбад-мореход, так как я рассказывал им свою историю и говорил им о том, что случилось у меня с вами на корабле, и я говорил им, что вы забыли меня на острове, спящего, а поднявшись, я не нашел никого, и случилось со мной то, что случилось». Услышав мои слова, купцы и путники собрались вокруг меня, и некоторые из них мне верили, а другие считали меня лжецом; и вдруг один из купцов, услышав, что я говорю о долине алмазов, поднялся и, подойдя ко мне, сказал купцам: «Выслушайте, о люди, мои слова! Я рассказывал вам о самом удивительном, что я видел в моих путешествиях, и говорил, что, когда мы бросили куски мяса в долину алмазов, я бросил свой кусок, следуя обычаю; и с моим куском прилетел человек, который уцепился за него. И вы мне не поверили, а, напротив, — объявили меня лжецом». — «Да, — отвечали ему, — ты рассказывал нам об этом деле, и мы тебе не поверили». — «Вот человек, который прицепился к моему куску мяса, — сказал купец. — Он подарил мне алмазные камни, которые дорого стоят, и подобных им не найти, и дал мне больше камней, чем раньше поднималось на моем куске мяса. Я взял его с собой, и мы достигли города Басры, и после этого он отправился в свою страну и простился с нами, а мы вернулись в наши страны. Это тот самый человек, и он сообщил нам, что его имя Синдбад-мореход, и рассказывал нам, как корабль ушел, когда он сидел на острове. Знайте, что этот человек пришел к нам сюда только для того, чтобы подтвердить слова, которые я говорил вам. Все эти товары — его достояние: он рассказывал нам о них, когда встретился с нами, и правдивость его слов стала ясна». И, услышав слова этого купца, капитан поднялся и, подойдя ко мне, вглядывался в меня некоторое время, а потом спросил: «Каковы признаки твоих товаров?» — «Знай, — ответил я, — что признаки моих товаров такието и такие-то». И я рассказал капитану об одном деле, которое было у меня с ним, когда я сел на его корабль в Басре, и он убедился, что я Синдбад-мореход, и обнял меня, и пожелал мне мира, и поздравил меня со спасением. «Клянусь Аллахом, о господин мой, — воскликнул он, — твоя история удивительна и дело твое диковинно, но слава Аллаху, который соединил нас с тобой и вернул тебе твои товары и имущество...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до пятисот пятидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до пятисот пятидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда капитану и купцам стало ясно, что он и есть именно Синдбад-мореход, капитан сказал ему: «Слава Аллаху, который вернул тебе твои товары и имущество!» «И тогда, — продолжал Синдбад-мореход, — я умело распорядился своими товарами; товар мой принес в это путешествие большую прибыль, и я обрадовался великой радостью и поздравил себя со спасением и с возвращением ко мне моего богатства. И мы продавали и покупали на островах, пока не достигли стран Синда. И там мы тоже продали и купили, и видел я в тамошнем море многие чудеса, которых не счесть и не перечислить; и среди того, что я видел в этом море, была рыба в виде коровы и нечто в виде осла, и видел я птиц, которые выходят из морских раковин и кладут яйца и выводят птенцов на поверхности воды, никогда не выходя из моря на землю. А после этого мы продолжали ехать, по соизволению Аллаха великого, и ветер и путешествие были хороши, пока мы не прибыли в Басру. Я провел там немного дней, и после этого прибыл в город Багдад и отправился в свой квартал и, придя к себе домой, приветствовал родных, друзей и приятелей; и я радовался моему спасению и возвращению к родным, в мою страну, землю и город, и раздавал милостыню, и дарил и одевал вдов и сирот, и собирал моих друзей и любимых, и проводил так время за едой, питьем и развлечениями и забавами. Я хорошо ел и пил, и дружил, и водился с людьми, и забыл обо всем, что со мной случилось, и о бедствиях и ужасах, которые я вытерпел, и я нажил в этом путешествии столько денег, что их не счесть и не исчислить. И вот самое удивительное, что я видел в это странствие. А завтра, если захочет Аллах великий, ты придешь ко мне, и я расскажу тебе о четвертом путешествии: оно удивительнее, чем те поездки». Потом Синдбад-мореход велел, по обычаю, дать Синдбаду сухопутному сто мискалей золота и приказал расставлять столы; и их расставили, и все собравшиеся поужинали, дивясь рассказу Синдбада и тому, что с ним произошло. А после ужина все ушли своей дорогой, и Синдбад-носильщик взял то золото, которое приказал ему дать Синдбад-мореход, и ушел по своему пути, дивясь тому, что он слышал от Синдбада-морехода. Он провел ночь у себя дома, а когда наступило утро и засияло светом и заблистало, Синдбад-носильщик поднялся и, совершив утреннюю молитву, пошел к Синдбаду-мореходу. Он вошел к нему, и Синдбад-мореход приветствовал его и встретил радостно и весело и посадил с собой рядом; а когда пришли остальные товарищи Синдбада, подали еду, и все поели и попили и развеселились, и тогда Синдбад начал свою речь. РАССКАЗ О ЧЕТВЕРТОМ ПУТЕШЕСТВИИ Знайте, о братья мои, что, вернувшись в город Багдад, я встретился с друзьями, родными и любимыми и жил в величайшем, какое бывает, наслаждении, веселье и отдохновении. Я забыл обо всем, что со мной было из-за великой прибыли, и погрузился в игры, забавы и беседы с любимыми друзьями, и жил я сладостнейшей жизнью. И злая моя душа подсказала мне, чтобы отправился я путешествовать в чужие страны, и захотелось мне свести дружбу с разными людьми и продавать и наживать деньги. И я решился на это дело и купил прекрасных товаров, подходящих для моря, и, связав много тюков, больше, чем обычно, выехал из города Багдада в город Басру. Я сложил мои тюки на корабль и присоединился к нескольким знатным людям Басры, и мы отправились в путь. И корабль ехал с нами, с благословения Аллаха великого, по ревущему морю, где бились волны, и путешествие было для нас хорошо, и ехали мы таким образом дни и ночи, переезжая от острова к острову и из моря в море. Но в один из дней напали на нас ветры, дувшие с разных сторон, и капитан бросил корабельные якоря и остановил корабль посреди моря, боясь, что он потонет в пучине. И когда мы были в таком положении и взывали к Аллаху великому и умоляли его, вдруг напал на нас порывистый и сильный ветер, который порвал паруса и разодрал их на куски, и потонули люди со всеми тюками и теми товарами и имуществом, которое у них было; и я тоже стал тонуть вместе с утопавшими и проплыл по морю полдня и уже отказался от самого себя, но Аллах великий приготовил для меня кусочек деревянной доски из корабельных досок, и я сел на нее вместе с несколькими купцами...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот пятьдесят первая ночь Когда же настала пятьсот пятьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда корабль утонул, Синдбад-мореход выплыл на деревянной доске вместе с несколькими купцами. «И мы прижались друг к другу, — говорил он, — и плыли, сидя на этой доске и отталкиваясь в море ногами, и волны и ветер помогали нам. И мы провели таким образом день и ночь, а когда настал следующий день, поднялся против нас на заре ветер, и море забушевало, и волнение и ветер усилились, и вода выбросила нас на какой-то остров; и мы были точно мертвые от сильной бессонницы, утомления, холода, голода, страха и жажды. Мы стали ходить по этому острову и увидели на нем множество растений и поели их немного, чтобы задержать дух в теле и напитаться. И мы провели ночь на краю острова, а когда настало утро и засияло светом и заблистало, мы поднялись и стали ходить по острову направо и налево, и показалась вдали какая-то постройка. И мы пошли к постройке, которую увидели издали, и шли до тех пор, пока не остановились у ворот; и когда мы там стояли, вдруг вышла к нам из ворот толпа голых людей, и они не стали с нами разговаривать, а схватили нас и отвели к своему царю. И тот приказал нам сесть, и мы сели, и нам принесли кушанье, которого мы не знали и в жизни не видели ему подобного. И душа моя не привяла этого кушанья, и я съел его немного, в отличие от моих товарищей, — и то, что я съел мало этого кушанья, было милостью от Аллаха великого, из-за которой я дожил до сих пор. И когда мои товарищи начали есть это кушанье, их разум пошатнулся, и они стали есть точно одержимые, и их внешний вид изменился; а после этого им принесли кокосового масла и напоили их им и намазали, и когда мои товарищи выпили этого масла, у них перевернулись глаза на лице, и они стали есть это кушанье не так, как ели обычно. И я не знал, что думать об их деле, и начал горевать о них, и овладела мною великая забота, так как я очень боялся для себя зла от этих голых. И я всмотрелся в них, и оказалось, что это маги, а царь их города — гуль, и всех, кто приходит к ним в город, кого они видят и встречают в долине или на дороге, они приводят к своему царю, кормят этим кушаньем и мажут этим маслом, и брюхо у них расширяется, чтобы они могли есть много. И они лишаются ума, и разум их слепнет, и становятся они подобны слабоумным, а маги заставляют их есть еще больше этого кушанья и масла, чтобы они разжирели и потолстели, и потом их режут и кормят ими царя; что же касается приближенных царя, то они едят человеческое мясо, не жаря его и не варя. И, увидев подобное дело, я почувствовал великую скорбь о самом себе и о моих товарищах, а разум у них был так ошеломлен, что они не понимали, что с ними делают. И их отдали одному человеку, и тот брал их каждый день и выводил пастись на острове, как скотину; что же до меня, то от сильного страха и голода я стал слаб и болезнен телом, и мясо высохло у меня на костях; и маги, увидев, что я в таком положении, оставили меня и забыли, и никто из них не вспомнил обо мне, и я не приходил им на ум. И однажды я ухитрился и вышел из этого места и пошел по острову, удалившись оттуда, где я был раньше. И я увидел пастуха, который сидел на чем-то высоком посреди моря, и всмотрелся в него — и вдруг вижу: это тот человек, которому отдали моих товарищей, чтобы он их пас, и с ним было много таких, как они. И, увидев меня, этот человек понял, что Я владею своим умом, и меня не постигло ничто из того, что постигло моих товарищей, и сделал мне издали знак и сказал: «Возвращайся назад и иди по дороге, которая будет от тебя справа. Ты выйдешь на султанскую дорогу». И я повернул назад, как этот человек показал мне, и, увидев справа от себя дорогу, пошел по ней и шел не переставая и я то бежал от страха, то шел не торопясь. И я отдохнул и шел таким образом, пока не скрылся с глаз того человека, который указал мне дорогу, и я перестал его видеть, и он не видел меня, и солнце скрылось, и наступила тьма, и я сел отдохнуть и хотел заснуть, но сон не пришел ко мне в эту ночь от сильного страха, голода и утомления, а когда наступила полночь, я поднялся и пошел по острову, и шел до тех пор, пока не взошел день. И наступило утро и засияло светом и заблистало, и взошло солнце над холмами и долинами; а я устал и чувствовал голод и жажду. И стал я есть траву я растения, и ел, пока не насытился и не задержал дух в теле, а после этого я поднялся и пошел по острову, и шел таким образом весь день и ночь; и всякий раз, когда я начинал чувствовать голод, я ел растения. И я бродил семь дней с ночами, а на заре восьмого дня я посмотрел и увидел что-то издали. И я пошел к тому, что увидел, и шел до тех пор, пока не дошел до этого после заката солнца; и тогда я всмотрелся в то, что увидел, стоя вдали (а сердце мое было испугано тем, что я испытал в первый и во второй раз), и вдруг оказалось, что это толпа людей, которые собирают зернышки перца; и я приблизился, и, увидев меня, они поспешили ко мне и обступили меня со всех сторон и спросили: «Кто ты и откуда ты пришел?» — «Знайте, о люди, что я человек бедный», — ответил я. И я рассказал им обо всех ужасах и бедствиях, которые были и случились со мной, и о том, что я испытал...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот пятьдесят вторая ночь Когда же настала пятьсот пятьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбадмореход увидал толпу людей, которые собирали на острове перец, и они спросили его, что с ним, и он рассказал им обо всем, что с ним случилось и какие он испытал бедствия. И они сказали: «Клянемся Аллахом, это дело диковинное! Но как ты спасся от черных и как ты прошел мимо них на этом острове? Их много, и они едят людей, и никто от них не спасается, и ни один человек не может мимо них пройти». И я рассказал им о том, что у меня случилось с черными и как они взяли моих товарищей и накормили их тем кушаньем, а я не ел его, и меня поздравили со спасением и подивились тому, что со мной случилось. И эти люди посадили меня подле себя, а окончив свое дело, принесли мне немного хорошего кушанья, и я поел его (а я был голоден) и отдохнул у них некоторое время; а после этого меня взяли и посадили в лодку и перевезли на их острова, к их жилищам. И меня представили их царю, и я пожелал ему мира, и он сказал мне: «Добро пожаловать!» — и проявил ко мне уважение и спросил, что со мной было. И я рассказал ему о бывших со мной делах и обо всем, что со мной случилось и произошло с того дня, как я вышел из города Багдада, до того времени, как я прибыл к царю. И царь этих людей до крайности удивился моему рассказу и тому, что со мной произошло, так же как и те, кто присутствовал в его зале; а потом он велел мне сесть подле себя, и я сел, и он приказал принести еду, и ее принесли, и я съел столько, сколько было достаточно, и вымыл руки и поблагодарил Аллаха великого за милость и прославил его и воздал ему хвалу. А затем я вышел от царя и стал гулять по городу, и я увидел, что он благоустроен и в нем много жителей и богатств, и там немало кушаний, рынков и товаров и продающих, и покупающих; и обрадовался я, что достиг этого города, и душа моя отдохнула. И я привык к этим людям и стал пользоваться у них и у царя уважением и почетом большим, чем жители его царства и вельможи его города. И увидел я, что все люди, и малые и великие, ездят на чистокровных конях без седел, и удивился этому и спросил царя: «Почему, о владыка мой, ты не ездишь на седле? Седло дает отдых всаднику и укрепляет его силу». — «А что такое седло? — спросил царь. — Эго вещь, которую мы в жизни не видали и никогда на ней не ездили». — «Не разрешишь ли ты мне сделать для тебя седло? Ты будешь на нем ездить и увидишь, как это приятно», — сказал я. И царь ответил мне: «Сделай!» И тогда я сказал: «Вели принести мне немного дерева». И царь приказал принести все, что я потребую, и я позвал ловкого плотника и стал сидеть с ним и учить его, как изготовляются седла и как их делают. И я взял шерсти и расчесал ее и сделал из нее войлок, а потом я принес кожу, обтянул ею седло и придал ей блеск, и после этого приладил к седлу ремни и привязал к нему подпруги. А затем я призвал кузнеца и описал ему, как выглядит стремя, и кузнец выковал большие стремена, и я отполировал их и вылудил оловом и подвязал к ним шелковую бахрому. И после этого я поднялся, привел коня из лучших царских коней и, привязав к нему это седло, подвесил стремена и взнуздал коня уздой и привел его к царю. И седло понравилось царю и пришлось ему по сердцу, и он поблагодарил меня и сел на седло, и его охватила изза этого великая радость, и он дал мне много денег за мою работу. И когда везирь царя увидал, что я сделал это седло, он потребовал от меня еще одно такое же; и я сделал ему такое же седло, и все вельможи правления и обладатели должностей стали требовать от меня седел, и я делал их им. Я научил плотника делать седла и стремена и продавал их вельможам и господам, и скопил я таким образом большие деньги, и мое место у этих людей стало великим; и они полюбили меня сильной любовью; и занял я высокое положение у царя и его приближенных, и вельмож города, и знатных людей царства. И в какой-то день я сидел у царя, пребывая в крайней радости и величии; и когда я сидел, царь вдруг сказал мне: «Знай, о такой-то, что ты стал у нас почитаемым и уважаемым и сделался одним из нас, и мы не можем с тобой расстаться и не в состоянии перенести твоего ухода из нашего города. Я хочу от тебя одной вещи, в которой ты меня послушаешь и не отвергнешь моих слов». — «А чего ты хочешь от меня, о царь? — спросил я. — Я не отвергну твоих слов, так как ты оказал мне благодеяние и милость и добро, и, слава Аллаху, я стал одним из твоих слуг». — «Я хочу, — сказал царь, — дать тебе прекрасную, красивую и прелестную жену, обладательницу богатства и красоты. Ты поселишься у нас навсегда, и я дам тебе жилище у себя, в моем дворце. Не прекословь же мне и не отвергай моего слова». Услышав слова царя, я застыдился и промолчал и не дал ему ответа от великого смущения; и царь спросил меня: «Почему ты мне не отвечаешь, о дитя мое?» — «О господин, — отвечал я, — приказание принадлежит тебе, о царь времени!» И царь в тот же час и минуту послал привести судью и свидетелей и тотчас женил меня на женщине, благородной саном и высокой родом, с большими деньгами и богатствами, великой по происхождению, редкостно красивой и прекрасной, владелице поместий, имуществ и имений...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот пятьдесят третья ночь Когда же настала пятьсот пятьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь женил Синдбада-морехода и заключил его брачный договор с одной великой женщиной. «А потом, — говорил Синдбад, — он дал мне большой прекрасный отдельный дом и подарил мне слуг и челядь и установил мне жалованье и выдачи; и стал я жить в великом покое, веселье и радости и забыл о всех тяготах, затруднениях и бедах, которые мне достались. «Когда я поеду в свою страну, то возьму жену с собой, — подумал я. — Все, что суждено человеку, непременно случится, и никто не знает, что с ним произойдет». И я полюбил жену, и она полюбила меня великой любовью, и между нами наступило согласие, и мы пребывали в сладостнейшей жизни и в приятнейшем существовании. И мы прожили так некоторое время, и Аллах великий лишил жены моего соседа, который был мне другом, и я вошел к нему, чтобы утешить его в его потере и увидел, что он в наихудшем состоянии, озабочен и утомлен сердцем и умом. И я стал ему соболезновать и утешать его и сказал ему: «Не печалься о твоей жене! Аллах великий даст тебе взамен благо и жену лучшую, чем она, и будет жизнь твоя долгой, если захочет Аллах великий». И сосед мой заплакал сильным плачем и сказал мне: «О друг мой, как я женюсь на другой женщине и как Аллах даст мне лучшую, чем она, когда моей жизни остался один день?» — «О брат мой, — ответил я ему, — вернись к разуму и не возвещай самому себе о смерти: ты ведь хорош, здрав и благополучен». — «О друг мой, — воскликнул сосед, — клянусь твоей жизнью, сегодня ты потеряешь меня и в жизни меня не увидишь!» — «А как это?» — спросил я. И сосед ответил: «Сегодня будут хоронить мою жену, и меня похоронят вместе с ней в могиле. В нашей стране есть такой обычай: если умирает женщина, ее мужа хоронят с ней заживо, а если умирает мужчина, с ним хоронят заживо его жену, чтобы ни один из них не наслаждался жизнью после своего супруга». — «Клянусь Аллахом, — воскликнул я, — это очень скверный обычай, и никто не может его вынести!» И когда мы веди этот разговор, вдруг пришло большинство жителей города, и они стали утешать моего друга в потере жены и его собственной жизни и начали обряжать мертвую, следуя своему обычаю. Они принесли ящик и понесли в нем женщину (а ее муж был с ними), и вышли за город, и пришли в некую местность возле горы, у моря; и тогда они подошли к одному месту и подняли большой камень, и из-под камня показалась каменная крышка вроде закраины колодца, и они бросили женщину в отверстие, — и оказалось, что это большой колодец под горой. А потом они принесли ее мужа, и, привязав ему под грудь веревку из пальмового лыка, спустили его в этот колодец и спустили к нему большой кувшин с пресной водой и семь хлебных лепешек. И когда его опустили, он отвязал от себя веревку, и веревку вытащили и закрыли отверстие колодца тем же большим камнем, как прежде, и все ушли своей дорогой, оставив моего друга подле его жены в колодце. И я сказал про себя: «Клянусь Аллахом, эта смерть тяжелей, чем первая смерть!» А потом я пошел к их царю и сказал: «О господин, как это вы хороните живого вместе с мертвым в вашей стране?» И царь ответил: «Знай, что таков обычай в наших странах: когда умирает мужчина, мы хороним вместе с ним жену, а когда умирает женщина, мы хороним с ней ее мужа заживо, чтобы не разлучать их при жизни и после смерти; и этот обычай идет от наших дедов». — «О царь времени, — спросил я, — а если у чужеземца, как я, умирает жена, вы тоже поступаете с ним так, как поступили с тем человеком?» — «Да, — отвечал царь, — мы хороним его вместе с ней и поступаем с ним так, как ты видел». И когда я услышал от него эти слова, у меня лопнул желчный пузырь от сильной печали и огорчения о самом себе, и мой ум смутился, и я стал бояться, что моя жена умрет раньше меня и меня похоронят с нею при жизни. Но затем я стал утешать себя и сказал: «Может быть, я умру раньше нес, никто ведь не отличит опережающего от настигающего». И я стал развлекаться какими-то делами. Но после этого прошел лишь малый срок, и моя жена заболела и, прожив немного дней, умерла, и большинство жителей — пришло утешать меня и утешать родных моей жены в потере ее, и царь пришел утешать меня, следуя обычаю. А затем они привели обмывальщицу и обмыли женщину и одели ее в наилучшие, какие у нее были, одежды, украшения, ожерелья, драгоценные камни и металлы, а одев мою жену, ее положили в ящик и понесли, и пошли с ней к той горе, и подняли камень с отверстия колодца, и бросили в него мертвую. А потом ко мне подошли все мои друзья и родственники жены и стали со мной прощаться, а я кричал, стоя между ними: «Я чужеземец, и нет у меня силы выносить ваши обычаи!» Но они не слушали моих слов и не обращали внимания на мои речи. И они схватили меня и насильно связали и привязали со мной семь хлебных лепешек и кувшин пресной воды, как полагалось по обычаю, и спустили меня в этот колодец, и вдруг оказалось, что это огромная пещера под горой. «Отвяжи от себя веревки!» — сказали мне они; но я не согласился отвязаться, и они бросили ко мне веревки, а затем прикрыли отверстие колодца тем большим камнем, который был на нем, и ушли своей дорогой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот пятьдесят четвертая ночь Когда же настала пятьсот пятьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Синдбада-морехода опустили в пещеру вместе с его женой, которая умерла, вход в пещеру закрыли и все ушли своей дорогой. «А что до меня, — говорил Синдбад, — то я увидел в этой пещере много мертвых, издававших зловонный и противный запах, и стал упрекать себя за то, что я сделал, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, я заслуживаю всего того, что со мной случается и что мне выпадает!» И я перестал отличать ночь ото дня и стал питаться немногим, начиная есть только тогда, когда голод едва не разрывал меня, и не пил, раньше чем жажда становилась очень сильной, боясь, что у меня кончатся пища и вода. «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! — воскликнул я. — Что заставило меня, на беду мне, жениться в этом городе! Едва я скажу: вот я вышел из беды, как сейчас же попадаю в беду еще большую. Клянусь Аллахом, такая смерть — смерть плохая! О, если бы я потонул в море или умер в горах — это было бы лучше такой скверной смерти!» И я пребывал в таком состоянии, упрекая себя, и спал на костях мертвецов, взывая о помощи к Аллаху великому и желая себе смерти, но я не находил ее, так мне было тяжело. И я жил таким образом, пока голод не сжег моего сердца и меня не спалила жажда и тогда я присел и, найдя ощупью хлеб, поел его немного и запил небольшим количеством воды. А после этого я поднялся на ноги и стал ходить по этой пещере и увидел, что она обширна, с пустыми пространствами, и на земле ее много мертвецов и костей, тлеющих с древних времен. И я устроил себе местечко на краю пещеры, далеко от свежих мертвецов, и стал там спать, и моя пища уменьшилась, и у меня осталось ее очень немного, а я ел раз в день или реже и один раз пил, боясь, что у меня кончатся вода и пища, прежде чем я умру. И я продолжал жить таким образом. И вот в один из дней я сидел, и когда я сидел и раздумывал, что я буду делать, когда у меня кончится пища и вода, вдруг камень сдвинули с места, и из отверстия ко мне проник свет. «Посмотреть бы, в чем дело!» — воскликнул я, и вдруг увидел, что у верхушки колодца стоят люди и они опускают мертвого мужчину и живую женщину, которая плачет и кричит о самой себе, и с нею опускают много пищи и воды. И я стал смотреть на эту женщину, а она меня не видела, и люди закрыли отверстие колодца камнем и ушли своей дорогой. И я встал и, взяв в руку берцовую кость мертвого мужчины, подошел к женщине и ударил ее костью по середине головы, и она упала на землю без памяти, и тогда я ударил ее второй раз и третий, и она умерла. И я взял» ее хлеб и то, что с ней было, и увидел, что на ней много украшений, одежд и ожерелий из драгоценных камней и металлов. А взяв воду и пищу, бывшую у женщины, я сел в том месте, которое себе устроил в углу пещеры, чтобы там спать, и стал есть эту пищу понемногу, чтобы прокормить себя и не извести пищу быстро и не умереть с голоду и жажды. И я оставался в этой пещере некоторое время, и всякий раз, как кого-нибудь хоронили, я убивал того, кого хоронили с ним заживо, и брал его пищу и питье и питался этим. И вот однажды я спал и пробудился от сна и услышал, что кто-то возится в углу пещеры. «Что это такое может быть?» — спросил я себя, и я встал и пошел по направлению шума, захватив берцовую кость мертвого мужчины; и когда шумевший почуял меня, он убежал и умчался, и оказалось, что это дикий зверь. И я шел за ним до середины пещеры, и передо мной появился свет, светивший из маленькой щели, точно звезда, и он то появлялся, то скрывался. И, увидев свет, я направился к тому месту и, подходя к нему, видел сквозь него свет, который все расширялся. И я убедился тогда, что это пролом в пещере, выходивший наружу, и сказал про себя: «Этому должна быть причина. Либо это другое отверстие, такое же, как то, через которое меня опустили, либо в этом месте пролом». И я подумал про себя некоторое время и пошел по направлению к свету; и вдруг оказалось что это брешь в хребте юры, которую проломили дикие звери. И они входили через нее в это место и ели мертвых, пока не насытятся, а потом выходили через эту брешь. И когда я увидел это, дух мой успокоился, тревога моей души улеглась, и сердце отдохнуло, и я уверился, что буду жив после смерти, и чувствовал себя, как во сне. И я трудился до тех пор, пока не вышел через этот пролом; и я увидел себя на берегу соленого моря, на вершине большой горы, которая отделяла море от острова и города, и никто не мог до нее добраться. И я прославил Аллаха великого и возблагодарил его, и обрадовался великой радостью, и сердце мое возвеселилось, а потом я вернулся через брешь в пещеру и перенес всю бывшую там пищу и воду, которую я накопил. Я взял одежды мертвых и надел на себя кое-какие из них на те, которые были на мне, и взял из того, что было на мертвых, — много разных ожерелий, драгоценных камней, жемчужных цепочек и украшений из серебра и золота, отделанных разными металлами и редкостями. Я завязал в свою одежду платья мертвецов и вынес через брешь на гору и стоял у моря; и каждый день я спускался в пещеру и осматривал ее, и у всякого, кого хоронили, я отбирал пищу и воду и убивал его, все равно был ли это мужчина, или женщина; а потом я выходил через брешь и садился на берегу моря, ожидая, что Аллах великий поможет мне и пошлет корабль, который пройдет мимо меня. И я выносил из этой пещеры все украшения, которые видел, и завязывал их в одежду мертвецов, и провел так некоторое время...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот пятьдесят пятая ночь Когда же настала пятьсот пятьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбад-мореход выносил из пещеры все то, что он находил там из украшений и прочего, и он просидел на берегу моря некоторое время. «И вот однажды я сидел на берегу моря, — говорил Синдбад, — и раздумывал о своем деле, и вдруг вижу — плывет корабль посреди ревущего моря, где бьются волны. И я взял в руку белую одежду из одежд мертвых и, привязав ее к палке, побежал на берег моря и стал делать этой одеждой знаки путникам, пока они не бросили взгляда и не увидали меня, когда я стоял на вершине горы. И они подплыли ко мне и услышали мой голос и послали ко мне лодку, в которой была толпа людей, ехавших на корабле; и, приблизившись ко мне, они спросит. «Кто ты и почему сидишь на этом месте? Как ты достиг этой горы, когда мы в жизни не видали, чтобы кто-нибудь подходил к ней?» — «Я купец, — отвечал я им. — Корабль, на котором я ехал, потонул, но я выплыл на доске, и со мной были мои вещи, и Аллах облегчил мне выход в этом месте с вещами благодаря моим стараниям и ловкости, после великого утомления». И они взяли меня с собой в лодку и погрузили все то, что я взял из пещеры и завязал в одежды и саваны, и отправились со мной и подняли меня на корабль к капитану вместе со всеми моими вещами. «О человек, — спросил меня капитан, — как ты пробрался к этому месту, когда это большая гора, за которой стоит большой город, а я всю жизнь плавлю по этому морю и проплываю мимо этой горы, но не вижу на ней никого, кроме зверей и птиц». — «Я купец, — отвечал я, — и был на большом корабле, который разбился, и все мои вещи — эти материи и одежды — стали тонуть, но я положил их на большую доску из корабельных досок, и моя судьба и счастье помогли мне подняться на эту гору, и я стал ожидать, пока кто-нибудь проедет и возьмет меня с собой». И я не рассказал этим людям, что со мной случилось в городе и пещере, боясь, что с ними на корабле окажется кто-нибудь из этого города. Затем я предложил хозяину корабля многое из моего имущества и сказал ему: «О господин, ты виновник моего спасения с этой горы, возьми же это от меня за ту милость, которую ты оказал мне». Но капитан не принял от меня этого и сказал: «Мы ни от кого ничего не берем. Когда мы видим потерпевшего кораблекрушение на берегу моря или на острове, мы берем его к себе и кормим и поим и, сети он нагой, одеваем его, а когда мы приходим в безопасную гавань, мы даем ему что-нибудь от себя в подарок и оказываем ему милость и благодеяние ради лика Аллаха великого». И тогда я пожелал ему долгой жизни, и мы ехали от острова к острову и из моря в море, и я надеялся спастись и радовался моему благополучию, но всякий раз, как я думал о пребывании моем в пещере вместе с женой, разум покидал меня. И мы благополучно достигли, по могуществу Аллаха, города Басры, и я вышел в город и оставался там немного дней, а после этого я прибыл в город Багдад и пришел в свой квартал, и вошел к себе в дом, и встретил родных и друзей и спросил их, что было с ними, и они обрадовались моему спасению и поздравили меня. И я сложил все веши, которые у меня были, в кладовые и стал раздавать милостыню, и дарить, и одевать сирот и вдов, и жил в крайнем веселье и радости, и вернулся к прежней дружбе и товариществу и общению с друзьями, к забавам и ликованию. Вот самое удивительное, что было со мной в четвертое путешествие. Но поужинай у меня, о брат мой, и возьми себе обычное, а завтра ты придешь ко мне, и я расскажу тебе, что со мной было и произошло в пятое путешествие, оно более удивительно и диковинно, чем предыдущие». И затем Синдбад приказал выдать носильщику сто мискалей золотом и велел расставлять столы; и все поужинали и ушли своей дорогой, удивляясь до крайней степени ведь каждый рассказ был страшней, чем предыдущий. А Синдбад носильщик отправился в свое жилище и провел ночь до крайности весело и радостно, а когда настало утро и засияло светом и заблистало, Синдбад сухопутный поднялся и, совершив утреннюю молитву, пошел и пришел в дом Синдбада морехода. Он пожелал ему доброго утра, и Синдбад-мореход отвечал: «Добро пожаловать!» — и велел ему сесть возле себя. И когда пришли остальные его товарищи, они поели и попили, и насладились, и повеселились, и пошла между ними беседа. И Синдбад мореход сказал...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные печи. Пятьсот пятьдесят шестая ночь Когда же настала пятьсот пятьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбад-мореход начал речь о том, что с ним случилось и что ему выпало в пятое путешествие. РАССКАЗ О ПЯТОМ ПУТЕШЕСТВИИ Знайте, о братья мои, что, вернувшись из четвертого путешествия, я погрузился в веселье, радости и развлечения и забыл обо всем, что испытал, что со мной случилось и что я вытерпел, так сильно я радовался наживе, прибыли и доходу. И душа моя подговорила меня попутешествовать и посмотреть на чужие страны и острова, и я поднялся и решился на это и, купив роскошные товары, подходящие для моря, и связав тюки, вышел из города Багдада и отправился в город Басру. И я стал ходить по берегу и увидел большой, высокий и прекрасный корабль, и он мне понравился, и я купил его (а снаряжение его было новое) и нанял капитана и матросов и оставил моих рабов и слуг надзирать за ними. Я сложил на корабль мои тюки, и ко мне пришло несколько купцов, и они сложили свои тюки на мой корабль и дали мне плату, и мы поехали до крайности веселые и довольные, радуясь надежде на благополучие и наживу. И мы ехали с одного острова на другой и из одного моря в другое, смотря на острова и страны, и выходили на сушу и продавали и покупали, и продолжали мы ехать таким образом, пока однажды не достигли большого острова, лишенного обитателей, где никого не было, и был этот остров разорен и пустынен. И на острове стоял большой белый купол огромного объема, и мы вышли посмотреть на него, и вдруг видим — это большое яйцо рухха. И когда купцы подошли к нему и посмотрели на него (а они не знали, что это яйцо рухха), они стали бить его камнями, и яйцо разбилось, и оттуда вытекло много воды. И из яйца показался птенец рухха, и его вытащили из яйца и извлекли оттуда и зарезали, и получили от него много мяса; а я был на корабле, и они меня не осведомили о том, что сделали. И один из едущих сказал мне. «О господин, встань и посмотри на это яйцо, которое ты принял за купол». И я поднялся, чтобы посмотреть на него, и увидел, что купцы бьют по яйцу. «Не делайте этого, — крикнул я им, — появится птица рухх и разобьет наш корабль и погубит нас!» Но они не послушались моих слов. И когда это было так, солнце вдруг скрылось, и день потемнел, и над нами появилось облако, затмившее воздух. И мы подняли головы, смотря на то, что встало между нами и солнцем, — и увидали, что это крылья рухха загородили от нас солнечный свет, и воздух потемнел. А когда прилетел рухх, он увидел, что его яйцо разбито, и закричал на нас, и прилетела его подруга, и обе птицы стали кружить над кораблем и кричать на нас голосом громче грома. И я закричал капитану и матросам и сказал им: «Отвяжите корабль и ищите спасения, пока мы не погибли!» И капитан поспешил и, когда купцы взошли на корабль, отвязал его, и мы поехали вдоль острова. И, увидев, что мы поплыли по морю, рухх скрылся на некоторое время; и мы поплыли дальше и ускоряли ход корабля, желая спастись от птиц и выйти из их земли; но вдруг птицы последовали за нами и приблизились к нам, и в лапах у каждой было по большому камню с горы. И рухх сбросил на нас камень, который был у него, но капитан отвел корабль в сторону, и камень немного не попал в него и упал в море. И корабль начал подниматься и опускаться (с такой силой упал камень в море), и мы увидели морское дно из-за силы его удара. А потом подруга рухха бросила в нас камень, который был с нею (а он был меньше первого), и камень упал, по предопределенному велению, на корму корабля и разбил его, и руль разлетелся на двадцать кусков. И все, что было на корабле, утонуло в море, а я стал искать спасения, ради сладости жизни, и Аллах великий послал мне доску из корабельных досок, и я уцепился за нее и сел и принялся грести ногами, и ветер и волны помогали мне двигаться. А корабль потонул близ одного острова, посреди моря, и бросила меня судьба, по изволению Аллаха великого, к этому острову; и я выбрался на него, будучи при последнем вздохе и в положении мертвого, — такую сильную перенес я усталость, утомление, голод и жажду. И я пролежал на берегу моря некоторое время, пока душа моя не отдохнула и сердце не успокоилось, а затем я пошел по острову и увидел, что он подобен саду из райских садов: деревья на нем зеленели, каналы разливались, и птицы щебетали и прославляли того, кому принадлежат величие и вечность. И было на этом острове много деревьев и плодов и разных цветов; и я ел эти плоды, пока не насытился, и пил из этих каналов, пока не напился, и тогда я воздал хвалу Аллаху великому и прославил его за это...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот пятьдесят седьмая ночь Когда же настала пятьсот пятьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбад-мореход, выйдя после кораблекрушения на остров, поел там плодов и напился из ручьев и восхвалил Аллаха великого и прославил его. «И я просидел таким образом на острове, — говорил Синдбад, — пока не наступил вечер и не пришла ночь, и тогда я поднялся, словно убитый, от охватившей меня усталости и страха, и не слышал я на этом острове голоса и никого на нем не видел. И я пролежал на острове до утра, а затем встал на ноги и начал ходить между деревьями. И я увидел оросительный колодец у ручья с текучей водой, а около него сидел красивый старик, и был этот старик покрыт плащом из древесных листьев. И я сказал про себя: «Может быть, этот старик вышел на остров, и он из числа утопавших, с которыми разбился корабль?»и приблизился к старику и приветствовал его; а он ответил на мое приветствие знаками и ничего не сказал. «О старец, — спросил я его, — почему ты сидишь в этом месте?» И старец горестно покачал головой и сделал мне знак рукой, желая сказать: «Подними меня на шею и перенеси отсюда на другую сторону колодца». И я сказал про себя: «Сделаю этому человеку милость и перенесу его туда, куда он хочет: может быть, мне достанется за это награда». И я подошел к старику и поднял его на плечи и пришел к тому месту, которое он мне указал, а потом я сказал ему: «Сходи не торопясь»; но он не сошел с моих плеч и обвил мою шею ногами. И посмотрел я на его ноги и увидел, что они черные и жесткие, как буйволова кожа. И я испугался и хотел сбросить старика с плеч, но он уцепился за мою шею ногами и стал меня душить, так что мир почернел перед моим лицом, и я потерял сознание и упал на землю, покрытый беспамятством, точно мертвый. И старик поднял ноги и стал бить меня по спине и по плечам, и я почувствовал сильную боль и поднялся на ноги, а старик все сидел у меня на плечах, и я устал от него. И он сделал мне знак рукой: «Пойди к деревьям с самыми лучшими плодами!» И если я его не слушался, он наносил мне ногами удары, сильнее, чем удары бичом, и все время делал мне знаки рукой, указывая место, куда он хотел идти, а я ходил с ним. И если я медлил или задерживался, он бил меня, и я был у него точно в плену. И мы вошли в рощу посреди острова, и старик мочился и испражнялся у меня на плечах и не сходил с них ни днем, ни ночью, а когда он хотел спать, то обвивал мне шею ногами и немного спал, а потом поднимался и бил мена. И я поспешно вставал и не мог его ослушаться, так много я от него вытерпел, и только упрекал себя за то, чnо его понес и пожалел. И я жил таким образом, испытывая сильнейшую усталость, и говорил себе: «Я сделал ему добро, и обернулось оно на меня злом. Клянусь Аллахом, я во всю жизнь больше не сделаю никому добра!» — и просил смерти у Аллаха великого каждый час и каждую минуту, так велико было мое утомление и усталость. И я провел таким образом некоторое время; но вот однажды я пришел со стариком в одно место на острове и увидел там множество тыкв, среди которых было много высохших. И я взял одну большую сухую тыкву, вскрыл ее сверху и вычистил, а потом я пошел с ней к виноградной лозе и наполнил ее виноградом, и заткнул отверстие, и, положив тыкву на солнце, оставил ее на несколько дней, пока виноград не превратился в чистое вино. И я стал каждый день пить его, чтобы помочь себе этим против утомления из-за этого зловредного шайтана, и всякий раз, как я пьянел от вина, моя решимость крепла. И старик увидел меня однажды, когда я пил, и сделал мне знак рукой, спрашивая: «Что это?» И я ответил: «Это прекрасная вещь, она укрепляет сердце и развлекает ум». И я стал бегать и плясать со стариком между деревьями, и овладела мной веселость из-за опьянения, и принялся я хлопать в ладоши и петь и веселиться. И, увидав меня в таком состоянии, старик сделал мне знак подать ему тыкву, чтобы он тоже мог из нее выпить, и я побоялся его и отдал ему тыкву, и он выпил то, что там оставалось, и бросил ее на землю. И овладело им веселье, и он стал ерзать у меня на плечах, а затем он охмелел и погрузился в опьянение, и все его члены и суставы расслабли, так что он стал качаться у меня на плечах. И когда я понял, что он опьянел и исчез из мира, я протянул руку к его ногам и отцепил их от моей шеи, а затем я нагнулся к земле и сел и сбросил его на землю...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот пятьдесят восьмая ночь Когда же настала пятьсот пятьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбад мореход сбросил шайтана со своих плеч землю. «И мне не верилось, — говорил Синдбад, — что я освободился от избавился от того положения, в котором я был. И я испугался, что старик очнется от хмеля и будет меня обижать, и я взял большой камень, лежавший между деревьями, и, подойдя к старику, ударил его по голове, когда он спал, и кровь его смешалась с мясом, и он был убит (да не будет над ним милость Аллаха!). А потом я стал ходить по острову, и мой ум отдохнул, и я пришел к тому месту на берегу моря, где был раньше. И я прожил на этом острове некоторое время, питаясь его плодами и утоляя жажду из ручьев, и высматривал корабль, который прошел бы мимо. И вот однажды я сидел и думал о том, что со мной случилось и какие произошли со мной дела, и говорил про себя: «Посмотрим, сохранит ли меня Аллах целым и вернусь ли я в мои страны и встречусь ли с родными и друзьями». И вдруг показался корабль посреди ревущего моря, где бились волны, и шел до тех пор, пока не пристал к этому острову. И путники сошли с корабля на остров, и я подошел к ним; и, увидев меня, они все поспешно приблизились ко мне и собрались вокруг меня и стали расспрашивать меня, что со мной и почему я прибыл на этот остров; и я рассказал им о моем деле и о том, что со мной случилось, и они удивились этому до крайней степени и сказали: «Тот человек, который сидел у тебя на плечах, называется шейхом моря, и никто из тех, кто попадал под его ноги, не спасся, кроме тебя. Да будет же слава Аллаху за твое спасение!» И затем они принесли мне кое-какой еды, и я ел, пока не насытился, и мне дали одежду, которую я надел и прикрыл ею срамоту; а потом они взяли меня с собой на корабль, и мы ехали дни и ночи. И судьба бросила нас к городу с высокими постройками, где все дома выходили на море, — а этот город назывался городом обезьян, и когда наступала ночь, люди, которые жили в этом городе, выходили из ворот, ведших в морю, садились в лодки и на корабли и ночевали в море, боясь, что обезьяны спустятся к ним ночью с гор. И я вышел посмотреть на этот город, и корабль ушел, а я не знал этого; и я стал раскаиваться, что вышел в этот город, и вспомнил моих товарищей и все то, что случилось со мной из-за обезьян в первый и во в горой раз. И я сидел печальный и плакал; и подошел ко мне человек из жителей этой страны и сказал мне: «О господин, ты как будто чужой в этих землях?» — «Да, — ответил я ему, — я чужестранец и бедняк. Я был на корабле, который пристал к этому берегу, и сошел с него, чтобы посмотреть на город, и, вернувшись, не увидел корабля». — «Поднимайся, — сказал этот человек, — идем с нами и садись в лодку. Если ты будешь сидеть в городе ночью, обезьяны погубят тебя». — «Слушаю и повинуюсь!» — сказал я и в тот же час и минуту поднялся и сел в лодку с людьми, и они оттолкнулись от суши и удалились от берега на милю. И они провели так ночь, и я вместе с ними, а когда наступило утро, они вернулись на лодке « город и вышли, и каждый из них пошел по своему делу, — таков был их неизменный обычай. Ко всякому, кто задерживался ночью в городе, приходили обезьяны и губили его, а днем обезьяны уходили за город. И они питались плодами в садах и спали на горах до вечерней поры и потом возвращались в город, и этот город находился « отдаленнейших странах чернокожих. Вот одна из самых удивительных вещей, что случилась со мной в этом городе. Один человек из тех, с кем я провел ночь в лодке, сказал мне: «О господин, ты чужой в этих землях, знаешь ли ты ремесло, которым мог бы заняться?» — «Нет, клянусь Аллахом, о брат мой, у меня нет ремесла, и я не умею ничего делать, — ответил я. — Я только купец, обладатель денег и богатства, и у меня был царственный корабль, нагруженный большими деньгами и товарами, и он разбился в море, и потонуло все, что там было, и я спасся от потопления только по изволению Аллаха. Аллах послал мне кусок доски, на которую я сел, и это было причиной того, что я спасся от потопления». И этот человек встал и принес мне мешок из хлопчатой бумаги и сказал: «Возьми этот мешок и наполни его голышами и выходи с толпой городских жителей, а я сведу тебя с ними и поручу им о тебе заботиться. Делай то же, что они делают, и, может быть, ты заработаешь что-нибудь, что тебе поможет уехать и вернуться в твою страну». И потом этот человек взял меня и вывел за город, и я набрал маленьких камешков голышей и наполнил ими мешок; и вдруг я вижу, толпа выходит из города. И этот человек свел меня с ними и поручил меня им и сказал: «Он чужестранец, возьмите его с собой и научите его подбирать; может быть, он что-нибудь заработает, чтобы прокормиться, а вам будет награда и воздаяние»; и они сказали: «Слушаем и повинуемся!» — и приветствовали меня и взяли меня с собой, и у каждого из них был мешок, такой же как у меня, полный голышей. И мы шли до тех пор, пока не достигли широкой долины, где было много высоких деревьев, на которые никто не мог влезть, и в этой долине было много обезьян, и, увидав нас, эти обезьяны убежали и забрались на деревья. И люди стали бросать в обезьян камнями, которые были у них в мешках, а обезьяны рвали с деревьев плоды и бросали ими в этих людей. И я посмотрел на плоды, которые бросали обезьяны, и вдруг вижу — это индийские орехи. И, увидев, что делают эти люди, я выбрал большое дерево, на котором было много обезьян, и, подойдя к нему, стал бросать в них камнями, а обезьяны начали рвать орехи и бросать в меня ими, и я собирал их, как делали другие люди; и не вышли еще все камни в моем мешке, как я уже набрал много орехов. А окончив свою работу, люди собрали все то, что у них было, и каждый из них понес, сколько мог, а затем мы вернулись в город в течение оставшегося дня, и я пришел к тому человеку, моему другу, который свел меня с людьми, и отдал ему все, что я собрал, и поблагодарил его за милость. «Возьми это, — сказал он мне, — и продай и пользуйся ценой этого». И он дал мне ключ от одного помещения в его доме и сказал: «Сложи в этом месте те орехи, которые у тебя остались, и выходи каждый день с людьми, как ты вышел сегодня, и из тех орехов, которые ты будешь приносить, отбирай дурные и продавай и пользуйся их ценой, а остальные храни в этом месте: может быть, ты наберешь столько, что это поможет тебе уехать». — «Награда тебе от Аллаха великого!» — оказал я ему. И я стал делать так, как он мне говорил, и каждый день я наполнял мешок камнями и выходил с людьми и делал так, как они делали, и люди стали обо мне заботиться и указывали мне деревья, на которых было много плодов. И я провел так некоторое время, и у меня скопилось много хороших индийских орехов, и я продал множество их и выручил за них много денег и стал покупать все, что я видел и что приходилось мне по сердцу; и время мое было безоблачно, и везде в городе мне была удача и я продолжал жить таким образом. И однажды я стоял у берега моря, и вдруг подошел к городу корабль и пристал к берегу, и на корабле были купцы с товарами, и они стали продавать и покупать индийские орехи и другое, и я пошел к моему другу, и осведомил его о прибытии корабля, и сказал ему, что я хочу уехать в мою страну. «Решение принадлежит тебе», — сказал он. И я простился с ним и поблагодарил его за его милость ко мне, а потом я пришел к кораблю и, встретившись с капитаном, нанял у него корабль, сложил в него все бывшие у меня орехи и прочее, и корабль отправился...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот пятьдесят девятая ночь Когда же настала пятьсот пятьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что ночь Синдбад-мореход сошел в городе обезьян на корабль и захватил бывшие у него индийские орехи и прочее и нанял корабль у капитана. «И корабль отправился в этот же день, — говорил он, — и мы ехали от острова к острову и из моря в море, и на всяком острове, где мы приставали, я продавал орехи и выменивал их, и Аллах дал мне взамен больше, чем то, что у меня было и пропало. И мы проходили мимо одного острова, где были корица и перец, и люди рассказывали нам, что они видели на каждой грозди перца большой лист, который давал ему тень и защищал его от дождя, когда шел дождь, а когда дождь переставал, лист отгибался от грозди и повисал сбоку. И я взял с собой с этого острова много перца и корицы в обмен на орехи. И мы проходили мимо острова аль-Асират (а это тот остров, на котором растет камарское алоэ), и после него мимо другого острова, по которому нужно идти пять дней и там растет китайское алоэ, которое лучше камарского. Жители этого острова хуже по образу жизни и по вере, чем жители острова камарского алоэ: они любят развратничать и пьют вино и не знают азана и свершения молитвы. А после этого мы подъехали к жемчужным ловлям, и я дал ныряльщикам несколько индийских орехов и сказал им: «Нырните мне на счастье и на мою долю!» И они нырнули в заводь и вытащили много больших и дорогих жемчужин и сказали мне: «О господин наш, клянемся Аллахом, твоя доля счастливая». И я взял все, что они вытащили, на корабль, и мы поплыли, с благословения Аллаха великого, и плыли до тех пор, пока не прибыли в Басру. И я вышел в город и оставался там некоторое время, а потом я отправился оттуда в город Багдад, и вошел в свой квартал, и пришел к себе домой, и приветствовал моих родных и друзей, и они поздравляли меня со спасением. И я сложил в кладовые все товары и вещи, которые были со мной, и одел сирот и вдов и раздавал милостыню и одарял моих родных, друзей и любимых. И Аллах дал мне взамен в четыре раза больше, чем у меня пропало. И я забыл обо всем, что со мной случилось, и о перенесенной мной усталости из-за великой прибыли и дохода и вернулся к тому, что делал раньше, дружа и общаясь с людьми. Вот самое удивительное, что случилось со мной в пятом путешествии, а теперь ужинайте». Когда же кончили ужинать, Синдбад-мореход приказал выдать Синдбаду-носильщику сто мискалей золота, и тот взял их и ушел, дивясь таким делам. И Синдбад-носильщик провел ночь в своем доме, а когда наступило утро, он поднялся и совершил утреннюю молитву и пошел, и пришел в дом Синдбада-морехода. Войдя к нему, он пожелал ему доброго утра, и Синдбад-мореход велел ему сесть, и носильщик сидел возле него и все время с ним разговаривал, пока не пришли остальные его друзья. И они поговорили и расставили столы и стали есть, пить и наслаждаться и веселиться, и Синдбад-мореход начал им рассказывать о шестом путешествии. РАССКАЗ О ШЕСТОМ ПУТЕШЕСТВИИ Знайте, о братья, любимые и друзья, — сказал он, — что, вернувшись из пятого путешествия, я забыл обо всем, что испытал, радуясь, веселясь, развлекаясь и наслаждаясь, и жил в крайнем счастье и радости. И я продолжал жить таким образом. И вот в один из дней я сидел очень довольный, радостный и веселый, и вдруг прошла мимо меня толпа купцов, на которых были видны следы путешествия. И вспомнил я тогда день возвращения из путешествия и мою радость при встрече с родными, друзьями и любимыми и радость при вступлении в мою страну, и захотелось моей душе попутешествовать и поторговать. И я решил отправиться в путешествие и купил себе прекрасных и роскошных товаров, пригодных для моря, и, погрузив свои тюки, выехал из Багдада в город Басру. И я увидел большой корабль, на котором были купцы и вельможи с прекрасными товарами, и сложил свои тюки вместе с ихними на этот корабль, и мы благополучно выехали из города Басры...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до пятисот шестидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до пятисот шестидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбадмореход приготовил свои тюки и сложил их на корабль в городе Басре и уехал. «И мы путешествовали из места в место и из города в город, — говорил Синдбад, — и продавали и покупали и смотрели на чужие страны, и счастье в путешествии благоприятствовало нам, и мы добывали себе средства к жизни. И однажды мы ехали, и вдруг капитан корабля стал вопить и кричать, и сбросил с себя тюрбан, и принялся бить себя по лицу, и выщипал себе бороду, и упал в трюм корабля от сильного горя и огорчения. И вокруг него собрались все купцы и путники и спросили его: «О капитан, в чем дело?» И он ответил им: «Знайте, о люди, что наш корабль сбился с пути и мы вышли из моря, в котором были, и вошли в море, где мы не знаем дороги, и если Аллах не пошлет нам чего-нибудь, что нас освободит из этого моря, мы все погибнем. Молитесь же Аллаху великому, чтобы он освободил нас из этих обстоятельств!» Потом капитан поднялся на ноги и влез на мачту и хотел распустить паруса, и ветер усилился и повернул корабль кормой вперед, и руль сломался близ высокой горы. И капитан спустился с мачты и воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого, и никто не может отразить предопределенное! Клянусь Аллахом, мы впали в великую беду, и не осталось для нас спасения и вызволения!» И все путники стали себя оплакивать и прощаться друг с другом, так как их жизнь окончилась и надежды их прекратились. И корабль свернул к этой горе и разбился, и доски его разбросало, и все, что было на корабле, потонуло, а купцы упали в море, и некоторые из них утонули, а другие схватились за гору и вышли на нее. И я был в числе тех, кто вышел на гору, и я увидел, что она находится на большом острове, близ которого много разбитых кораблей, и на острове, у берега моря, много всяких богатств, выброшенных морем с разбившихся кораблей, ехавшие на которых потонули, и было там много вещей и имущества, выброшенного морем на берег острова и ошеломлявшего ум и рассудок. И я вышел на этот остров и стал ходить по нему и увидел посреди него ручей с пресной водой, который вытекал из-под ближнего склона горы и исчезал в конце ее, на другой стороне; и все путники вышли на эту гору и на остров и разошлись по нему, и разум их был ошеломлен, и стали они точно одержимые из-за множества вещей, которые они увидали на острове, на берегу моря. И я увидел посреди этого ручья множество разных драгоценных камней, металлов, яхонтов и больших царственных жемчужин, и они лежали, как камешки в русле ручья, бежавшего посреди рощи, и все дно ручья сверкало из-за множества металлов и других драгоценностей. И увидели мы на этом острове много наилучшего китайского и камарского алоэ, и бил на острове полноводный ключ из особого вида амбры, которая из-за сильного жара солнца текла, как воск, по берегам ручья и разливалась по берегу моря. И выходили из моря звери и глотали ее и погружались с нею в море; и амбра согревалась у них в брюхе, а потом они извергали ее изо рта в море, и амбра застывала на поверхности воды, и ее цвет и вид изменялись. И волны выбрасывали ее на берег моря и путешественники и купцы, которые знали, что такое амбра, собирали ее и продавали. Что же касается чистой, непроглоченной амбры, то она течет по берегам этого ручья и застывает на дне его, а когда восходит солнце, она начинает течь и оставляет после себя по всей долине запах, как от мускуса. Когда же солнце уходит, амбра застывает. И к этому месту, в котором находится сырая амбра, никто не может подойти и не в состоянии туда пробраться, так как горы окружают этот остров, и никто не в состоянии на них взойти. И мы ходили по этому острову, глядя на то, что создал на нем Аллах великий из богатств, и не знали мы, что думать о нашем деле и о том, что мы видели, и испытывали мы великий страх. Мы собрали на берегу острова немного пищи и стали копить ее и есть каждый день один раз или два, боясь, что пятна у нас кончится и мы помрем в тоске от сильного голода и страха. А всякого из нас, кто умирал, мы обмывали и завертывали в одежды или ткани, которые море выбрасывало на берег острова, и из нас умерло множество людей, и осталась в живых только маленькая горсточка. Мы ослабли от боли в животе из-за морской воды, и когда мы прожили так еще немного времени, все мои товарищи и друзья умерли один за другим, и всякого, кто умирал, мы хоронили. И, наконец, я оказался один на этом острове, и пищи осталось со мной немного, после того как ее было много; и я стал плакать о самом себе и воскликнул: «О, если бы я умер раньше моих товарищей и они обмыли бы меня и похоронили! Нет мощи и силы кроме как у Аллаха, высокого, великого!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот шестьдесят первая ночь Когда же настала пятьсот шестьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбад-мореход похоронил всех своих товарищей и остался на острове один. «И я провел так еще недолгое время, — говорил он, — а потом я встал и выкопал себе глубокую яму на берегу острова и подумал про себя: «Когда я ослабну и буду знать, что ко мне пришла смерть, я лягу в эту могилу и умру в ней, и ветер будет наносить на меня песок и закроет меня, и окажусь я погребенным в могиле». И я стал упрекать себя за малый разум и за то, что я вышел из моей страны и моего города и поехал в чужие страны после того, что я перенес в первый, второй, третий, четвертый и пятый раз, и не было путешествия, в котором бы я не испытывал ужасов и бедствий тягостней и тяжелее ужасов, бывших раньше. И я не верил, что спасусь и останусь цел, и каялся в том, что путешествовал по морю, и снова это делал; я ведь не нуждался в деньгах и имел их много, и то, что было у меня, я не мог бы извести или истратить даже наполовину во всю оставшуюся мне жизнь, — того, что было у меня, мне бы хватило с излишком. И я подумал про себя и сказал: «Клянусь Аллахом, у этой реки должны быть начало и конец, и на ней обязательно должно быть место, через которое можно выйти в населенную страну. Правильное решение будет, если я сделаю себе маленькую лодку такого размера, чтобы я мог сесть в нее, и я пойду и спущу ее на реку и поплыву, и если я найду себе освобождение, то буду свободен и спасусь, по изволению Аллаха великого, а если я не найду себе освобождения, то лучше мне умереть на этой реке, чем здесь». И я стал горевать о самом себе; а затем я поднялся на ноги и пошел собирать на острове бревна и сучья китайского и камарского алоэ и связывал их на берегу моря веревками с кораблей, которые разбились. Я принес одинаковые доски из корабельных досок, и наложил их на эти бревна, и сделал лодку шириной в ширину реки, или меньше ее ширины, и хорошо и крепко связал их. И я захватил с собой благородных металлов, драгоценных камней, богатств и больших жемчужин, лежавших как камешки, и прочего из того, что было на острове, а также взял сырой амбры, чистой и хорошей, сложил все это в лодку и сложил туда все, что я собрал на острове, и еще захватил всю оставшуюся пищу, а затем я спустил эту лодку на реку и положил по обеим сторонам ее две палки вроде весел и сделал так, как сказал кто-то из поэтов: Покинь же место, где царит стесненье, И плачет пусть дом о том, кто его построил. Ведь землю можешь ты найти другую, Но не найдешь другой души вовеки. Случайностями дней не огорчайся: Придет конец ведь всякому несчастью. Кто должен умереть в талом-то месте, Тот умереть в другой земле не может, Не посылай гонца ты с важным делом — Сама всегда себе душа советчик. И я поехал на этой лодке по реке, раздумывая о том, к чему приведет мое дело, и все ехал, не останавливаясь, к тому месту под горой, в которое втекала река. И я ввел лодку в этот проход и оказался под горой в глубоком мраке, и лодка уносила меня по течению в теснину под горой, где бока лодки стали тереться о берега реки, а я ударялся головой о своды ущелья и не мог возвратиться назад. И я стал упрекать себя за то, что я сам с собою сделал, и подумал: «Если это место станет слишком узким для лодки, она едва ли из него выйдет, а вернуться назад нельзя, и я, несомненно, погибну здесь в тоске». И я лег в лодке лицом вниз — так было мне на реке тесно — и продолжал двигаться, не отличая ночи ото дня из-за темноты, окружавшей меня под горой, и страха и опасения погибнуть. И я продолжал ехать по этой реке, которая то расширялась, то сужалась, и мрак сильно утомил меня, и меня взяла дремота от сильного огорчения. И я заснул, лежа лицом вниз в лодке, и она продолжала меня везти, пока я спал (не знаю, долго или недолго); а затем я проснулся и увидел вокруг себя свет. И тогда я открыл глаза и увидел обширную местность, и моя лодка была привязана к берегу острова, и вокруг меня стояла толпа индийцев и абиссинцев. И, увидав, что я поднялся, они подошли и заговорили со мной на своем языке, но я не понимал, что они говорят, и думал, что это сновидение и все это во сне, — так велики были моя тоска и огорчение. И когда они со мной заговорили, я не понял их речи и ничего не ответил им; тогда ко мне подошел один человек и сказал мне на арабском языке: «Мир вам, о брат наш! Кто ты будешь, откуда ты пришел и какова причина твоего прибытия в это место? Где ты вошел в эти воды и что за страна позади этой горы? Мы знаем, что никто не может пройти оттуда к нам». — «А кто вы будете и что это за земля?» — спросил я. И человек сказал мне: «О брат мой, мы владельцы посевов и рощ и пришли поливать наши рощи и посевы, и увидели, что ты спишь в лодке, и поймали ее и привязали у нас, ожидая, пока ты спокойно проснешься. Расскажи нам, какова причина твоего прибытия в это место». «Заклинаю тебя Аллахом, о господин, — сказал я ему, — принеси мне какой-нибудь еды — я голоден, а потом спрашивай меня, о чем хочешь». И он поспешно принес мне еды, и я ел, пока не насытился и отдохнул, и мой страх успокоился, и я стал очень сыт, и дух мой вернулся ко мне. И я произнес: «Слава Аллаху во всяком положении!» — и обрадовался тому, что вышел из реки и прибыл к этим людям, и рассказал им обо всем, что со мной случилось, с начала до конца, и о том, что я испытал на этой узкой реке...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот шестьдесят вторая ночь Когда же настала пятьсот шестьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбад-мореход вышел из лодки на берег острова и увидал там множество индийцев и абиссинцев. И он отдохнул от усталости, и люди попросили его рассказать свою историю, а затем эти люди заговорили друг с другом и сказали: «Непременно возьмем его с собой и покажем его нашему царю, — пусть он расскажет обо всем, что с ним случилось». «И они взяли меня с собой и повели вместе со мной мою лодку со всеми деньгами, богатствами, драгоценными камнями, благородными металлами и украшениями, которые в ней были, — говорил Синдбад, — и ввели меня к своему царю и рассказали ему о том, что случилось! И царь приветствовал меня и сказал мне: «Добро пожаловать!» — и спросил меня о моем положении и о случившихся со мной делах. И я рассказал ему обо всех делах, которые со мной произошли, и о том, что мне повстречалось, с начала до конца, и царь до крайности удивился этому рассказу и поздравил меня со спасением. И потом я пошел и вынес из лодки много металлов, драгоценных камней, алоэ и сырой амбры и подарил это царю, и тот принял от меня этот подарок и оказал мне великое уважение. Он поселил меня у себя, и я завел дружбу с лучшими людьми, и они возвеличили меня великим возвеличением, и я не покидал царского дворца. И люди, приходившие на этот остров, спрашивали меня о делах моей страны, и я рассказывал им о них и тоже расспрашивал о делах их страны, и они мне рассказывали. И однажды их царь спросил меня о положении моей страны и о правлении халифа в стране, где город Багдад, и я рассказал ему о его справедливости и законах, и царь удивился делам его и сказал: «Клянусь Аллахом, деяния халифа разумны и поведение его угодно Аллаху! Ты внушил мне любовь к нему, и я хочу приготовить для него подарок и послать его с тобой». — «Слушаю и повинуюсь, о владыка наш! Я доставлю к нему подарок и расскажу ему, что ты искренне его любишь», — ответил я. И я водворился у этого царя, живя в крайнем величии и уважении и ведя прекрасную жизнь в течение некоторого времени. И однажды я сидел в царском дворце и услышал, что некие люди в городе снаряжают корабль и собираются плыть на нем в сторону города Басры. «Ничто для меня так не подходит, как путешествие с этими людьми!» — сказал я себе и поспешно, в тот же час и минуту, поцеловал у царя руку и осведомил его о том, что желаю уехать с этими людьми на корабле, который они снарядили, так как я стосковался по моим родным и моей стране. «Решение принадлежит тебе, — сказал царь, — а если ты хочешь остаться у нас, пусть будет так; нам досталась из-за тебя радость». — «Клянусь Аллахом, о господин мой, — отвечал я, — ты залил меня твоими милостями и благодеяниями, но я стосковался по родным, стране и семье». И царь, услышав мои слова, призвал купцов, которые снарядили корабль, и поручил им обо мне заботиться. Он сделал мне много подарков и отдал вместо меня плату за корабль и послал со мной большой подарок халифу Харуну ар-Рашиду в городе Багдаде; и затем я простился с царем и со всеми моими друзьями, которых я посещал, и сел на корабль с купцами, и мы поехали. И ветер в путешествии был хорош, и мы уповали на Аллаха (слава ему и величие!) и ехали из моря в море и от острова к острову, пока благополучно не прибыли, по изволению Аллаха великого, в город Басру. И я сошел с корабля и оставался на земле Басры в течение дней и ночей, пока не собрался, а потом я погрузил свои тюки и отправился в город Багдад, обитель мира. И я вошел к халифу Харуну ар-Рашиду и поднес ему этот подарок и рассказал ему обо всем, что со мной случилось, а потом я сложил все мои богатства и вещи в кладовые и пошел в свой квартал; и пришли ко мне мои родные и друзья, и я роздал всем родным подарки и начал подавать милостыню и дарить. А через некоторое время халиф прислал за мной и стал меня спрашивать, что за причина этому подарку и откуда он. И я сказал: «О повелитель правоверных, клянусь Аллахом, я не знаю ни названия того города, откуда этот подарок, ни дороги в него, но когда потонул корабль, на котором я был, я вышел на остров и сделал себе лодку и спустился в ней по реке, протекавшей посреди острова». И я рассказал халифу о том, что со мной случилось в это путешествие, и как я вырвался из этой реки и попал в город, и поведал о том, что со мной там было и почему меня прислали с подарком; и халиф удивился этому до крайней степени и приказал летописцам записать мой рассказ и положить его в казну, чтобы извлек из него назидание всякий, кто увидит его. А затем он оказал мне великое уважение, и я оставался в городе Багдаде, живя там, как в первые времена, и забыл обо всем, что со мной случилось и что я испытал, с начала и до конца. И я жил сладостнейшей жизнью, веселясь и развлекаясь. И вот что было со мной в шестом путешествии, о братья. Если захочет Аллах великий, я расскажу вам завтра о седьмом путешествии; оно диковиннее и удивительнее, чем все предыдущие». И затем Синдбад велел расставлять столы, и все поужинали у него, и он приказал выдать Синдбаду-носильщику сто мискалей золота; и тот взял их и ушел своей дорогой, и все собравшиеся тоже ушли, удивляясь до крайней степени...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот шестьдесят третья ночь Когда же настала пятьсот шестьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбад-мореход рассказал о шестом путешествии, и все ушли своей дорогой. А Синдбад-носильщик провел ночь в своем жилище и затем совершил утреннюю молитву и пришел в дом Синдбада-морехода, и явились остальные гости; а когда все собрались, Синдбад-мореход начал речь о седьмом путешествии и сказал: РАССКАЗ О СЕДЬМОМ ПУТЕШЕСТВИИ Знайте, о люди, что, вернувшись после шестого путешествия я снова стал жить так, как жил в первое время, веселясь, развлекаясь, забавляясь и наслаждаясь, и провел таким образом некоторое время, продолжая радоваться и веселиться непрестанно, ночью и днем: ведь мне досталась большая нажива и великая прибыль. И захотелось моей душе посмотреть на чужие страны и поездить по морю и свести дружбу с купцами и послушать рассказы; и я решился на это дело и связал тюки из роскошных товаров для поездки по морю и свез их из города Багдада в город Басру, И я увидел корабль, приготовленный для путешествия, на котором была толпа богатых купцов, и сел с ними на корабль и подружился с ними, и мы отправились, благополучные и здоровые, стремясь путешествовать. И ветер был для нас хорош, пока мы не прибыли в город, называемый город Китай, и испытывали мы крайнюю радость и веселье и беседовали друг с другом о делах путешествия и торговли. И когда это было так, вдруг подул с носа корабля порывистый ветер и пошел сильный дождь, так что мы прикрыли вьюки войлоком и парусиной, боясь, что товары погибнут от дождя, и стали взывать к великому Аллаху и умолять его, чтобы он рассеял постигшую нас беду. И капитан корабля поднялся и, затянув пояс, подобрал полы и взобрался на мачту и посмотрел направо и налево, а затем он посмотрел на бывших на корабле купцов и стал бить себя по лицу и выщипал себе бороду: «О капитан, в чем дело?» — спросили мы его; и он ответил: «Просите у Аллаха великого спасения оттого, что нас постигло, и плачьте о себе! Прощайтесь друг с другом и знайте, что ветер одолел нас и забросил в последнее море на свете». И затем капитан слез с мачты и, открыв свой сундук, вынул оттуда мешок из хлопчатой бумаги и развязал его, и высыпал оттуда порошок, похожий на пепел, и смочил порошок водой, и, подождав немного, понюхал его, а затем он вынул из сундука маленькую книжку и почитал ее и сказал нам: «Знайте, о путники, что в этой книге удивительные вещи, которые указывают на то, что всякий, кто достигнет этой земли, не спасется, а погибнет. Эта земля называется Климат царей, и в ней находится могила господина нашего Сулеймана, сына Дауда (мир с ними обоими!). И в ней водятся змеи с огромным телом, ужасные видом, и ко всякому кораблю, который достигает этой земли, выходит из моря рыба и глотает его со всем, что на нем есть». Услышав от капитана эти слова, мы до крайности удивились его рассказу; и не закончил еще капитан своих речей, как корабль начал подниматься на воде и опускаться, и мы услышали страшный крик, подобный грохочущему грому. И мы испугались и стали как мертвые и убедились, что сейчас же погибнем. И вдруг подплыла к кораблю рыба, подобная высокой горе, и мы испугались ее, и стали плакать о самих себе сильным плачем, и приготовились умереть, и смотрели на рыбу, дивясь ее ужасающему облику. И вдруг подплыла к нам еще рыба, а мы не видали рыбы огромней и больше ее, и мы стали друг с другом прощаться, плача о себе. И вдруг подплыла третья рыба, еще больше двух первых, что подплыли к нам раньше, и тут мы перестали понимать и разуметь, и ум наш был ошеломлен сильным страхом. И эти три рыбы стали кружить вокруг корабля, и третья рыба разинула пасть, чтобы проглотить корабль со всем, что на нем было, но вдруг подул большой ветер, и корабль подняло, и он опустился на большую гору и разбился, и все доски его разлетелись, и все вьюки и купцы и путники утонули в море. И я снял все бывшие на мне одежды, так что на мне осталась одна лишь рубаха, и проплыл немного, и догнал доску из корабельных досок и уцепился за нее, а затем я влез на эту доску и сел на нее, и волны и ветры играли со мной на поверхности воды, а я крепко держался за доску, то поднимаемый, то опускаемый волнами, и испытывал сильнейшее мучения, испуг, голод и жажду. И я стал упрекать себя за то, что я сделал, и душа моя утомилась после покоя, и я говорил себе: «О Синдбад, о мореход, ты еще не закаялся, и всякий раз ты испытываешь бедствия и утомление, но не отказываешься от путешествия по морю, а если ты отказываешься, то твой отказ бывает ложным. Терпи же то, что ты испытываешь, ты заслужил все, что тебе досталось...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот шестьдесят четвертая ночь Когда же настала пятьсот шестьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Синдбад-мореход стал тонуть в море, он сел верхом на деревянную доску и сказал про себя: «Я заслужил все то, что со мной случается, и это было предопределено мне Аллахом великим, чтобы я отказался от моей жадности. Все то, что я терплю, происходит от жадности, — ведь у меня много денег». «И я вернулся к разуму, — говорил Синдбад, — и сказал: «В это путешествие я каюсь Аллаху великому преискренним раскаянием и не буду путешествовать и в жизни не стану упоминать о путешествии языком или в уме». И я не переставал умолять Аллаха великого и плакать, вспоминая, в каком я жил спокойствии, радости, наслаждении, восторге и веселье. И я провел таким образом первый день и второй, и, наконец, я выбрался на большой остров, где было много деревьев и каналов, и стал я есть плоды с этих деревьев и пил воду из каналов, пока не оживился и душа не вернулась ко мне, и решимость моя окрепла, и грудь моя расправилась. И затем я пошел по острову и увидел на противоположном конце его большой поток с пресной водой, но течение этого потока было сильное. И я вспомнил о лодке, на которой я ехал раньше, и сказал про себя: «Я непременно сделаю себе такую же лодку, может быть я спасусь от этого дела. Если я спасусь — желаемое достигнуто, и я закаюсь перед Аллахом великим и не буду путешествовать, а если я погибну — мое сердце отдохнет от утомления и труда». И затем я поднялся и стал собирать сучья деревьев — дорогого сандала, подобного которому не найти (а я не знал, что это такое); и, набрав этих сучьев, я раздобыл веток и травы, росшей на острове, и, свив их наподобие веревок, связал ими свою лодку и сказал про себя: «Если я спасусь, это будет от Аллаха!» И я сел в лодку и поехал на ней по каналу и доехал до другого конца острова, а затем я отдалился от него и, покинув остров, плыл первый день и второй день и третий день. И я все лежал и ничего не ел за это время, но когда мне хотелось пить, я пил из потока; и стал я подобен одуревшему цыпленку из-за великого утомления, голода и страха. И лодка приплыла со мной к высокой горе, под которую втекала река; и, увидев это» я испугался, что будет так же, как в прошлый раз, на предыдущей реке, и хотел остановить лодку и выйти из нее на гору, но вода одолела меня и повлекла лодку, и лодка пошла под гору, и, увидев это, я убедился, что погибну, и воскликнул: «Нет мощи и силы, как у Аллаха, высокого, великого!» А лодка прошла небольшое расстояние и вышла на просторное место; и вдруг я вижу: передо мной большая река, и вода шумит, издавая гул, подобный гулу грома, и мчась, как ветер. И я схватился за лодку руками, боясь, что выпаду из нее, и волны играли со мной, бросая меня направо и налево посреди этой реки; и лодка спускалась с течением воды по реке, и я не мог ее задержать и не был в состоянии направить ее в сторону суши, и, наконец, лодка остановилась со мной около города, великого видом, с прекрасными постройками, в котором было много народа. И когда люди увидали, как я спускался на лодке посреди реки по течению, они бросили мне в лодку сеть и веревки и вытянули лодку на сушу, и я упал среди них, точно мертвый, от сильного голода, бессонницы и страха. И навстречу мне вышел из собравшихся человек, старый годами, великий шейх, и сказал мне: «Добро пожаловать!» — и накинул на меня много прекрасных одежд, которыми я прикрыл срамоту; а затем этот человек взял меня и пошел со мной и свел меня в баню; он принес мне оживляющего питья и прекрасные благовония. А когда мы вышли из бани, он взял меня к себе в дом и ввел меня туда, и обитатели его дома обрадовались мне, и он посадил меня на почетное место и приготовил мне роскошных кушаний, и я ел, пока не насытился, и прославил великого Аллаха за свое спасение. А после этого его слуги принесли мне горячей воды, и я вымыл руки, и невольницы принесли шелковые полотенца, и я обсушил руки и вытер рот; и потом шейх в тот же час поднялся и отвел мне отдельное, уединенное помещение в своем доме и велел слугам и невольницам прислуживать мне и исполнять все мои желанья и дела, и слуги стали обо мне заботиться. И я прожил таким образом у этого человека, в доме гостеприимства, три дня, и хорошо ел, и хорошо пил, и сдыхал прекрасные запахи, и душа вернулась ко мне, и мой страх утих, и сердце мое успокоилось, и я отдохнул душой. А когда наступил четвертый день, шейх пришел ко мне и сказал: «Ты возвеселил нас, о дитя мое! Слава Аллаху за твое спасение! Хочешь пойти со мной на берег реки и спуститься на рынок? Ты продашь свой товар и получишь деньги, и, может быть, ты купишь на них что-нибудь, чем станешь торговать». И я помолчал немного и подумал про себя: «А откуда у меня товар и какова причина этих слов?» А шейх продолжал: «О дитя мое, не печалься и не задумывайся, пойдем на рынок; и если мы увидим, что кто-нибудь дает тебе за твои товары цену, на которую ты согласен, я возьму их для тебя, а если товары не принесут ничего, чем бы ты был доволен, я сложу их у себя в моих кладовых до тех пор, пока не придут дни купли и продажи». И я подумал о своем деле и сказал своему разуму: «Послушайся его, чтобы посмотреть, что это будет за товар»; и затем сказал: «Слушаю и повинуюсь, о дядя мой шейх! То, что ты делаешь, благословенно, и невозможно тебе прекословить ни в чем». И затем я пошел с ним на рынок и увидел, что он разобрал лодку, на которой я приехал (а лодка была из сандалового дерева), и послал зазывателя кричать о ней...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот шестьдесят пятая ночь Когда же настала пятьсот шестьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбад-мореход пришел с шейхом на берег реки и увидел, что лодка из сандалового дерева, на которой он приехал, уже развязана, и увидел посредника, который старался продать дерево. «И пришли купцы, — рассказывал Синдбад, — и открыли ворота цены, и за лодку набавляли цену, пока она не достигла тысячи динаров, а потом купцы перестали набавлять, и шейх обернулся ко мне и сказал: «Слушай, о дитя мое, такова цена твоего товара в дни, подобные этим. Продашь ли ты его за эту цену, или станешь ждать, и я сложу его у себя в кладовых, пока не придет время увеличения его цены и мы его про дадим?» — «О господин, веление принадлежит тебе, делай же что хочешь», — ответил я; и старец сказал: «О дитя мое, продашь ли ты мне это дерево с надбавкой в сто динаров золотом сверх того, что дали за него купцы?» — «Да, — отвечал я, — я продам тебе этот товар», — и получил за него деньги. И тогда старец приказал своим слугам перенести дерево в свои кладовые, и я вернулся с ним в его дом. И мы сели, и старец отсчитал мне всю плату за дерево и велел принести кошельки и сложил туда деньги и запер их на железный замок, ключ от которого он отдал мне. А через несколько дней и ночей старец сказал мне: «О дитя мое, я предложу тебе кое-что и желаю, чтобы ты меня в этом послушал». — «А что это будет за дело?» — спросил я его. И шейх ответил: «Знай, что я стал стар годами и у меня нет ребенка мужского пола, но есть у меня молоденькая дочь, прекрасная видом, обладательница больших денег и красоты, и я хочу выдать ее за тебя замуж, чтобы ты остался с ней в нашей стране; а впоследствии я отдам тебе во владение все, что у меня есть, и все, чем владеют мои руки. Я ведь стал стар, и ты встанешь на мое место». И я промолчал и не сказал ничего, а старец молвил: «Послушайся меня, о дитя мое, в том, что я тебе говорю, я ведь желаю тебе блага. Если ты меня послушаешься, я женю тебя на моей дочери, и ты станешь как бы моим сыном, и все, что в моих руках и принадлежит мне, будет твое, а если ты захочешь торговать и отправиться в твою страну, никто тебе не будет препятствовать, и вот твои деньги у тебя под рукой. Делай же так, как захочешь и изберешь». — «Клянусь Аллахом, о дядя мой шейх, ты стал как бы моим отцом, и я испытал многие ужасы, и не осталось у меня ни мнения, ни знания! — ответил я. — Веление во всем, что ты хочешь, принадлежит тебе». И тогда шейх приказал своим слуга я привести судью и свидетелей, и их привели, и он женил меня на своей дочери, и сделал для нас великолепный пир и большое торжество. И он ввел меня к своей дочери, и я увидел, что она до крайности прелестна и красива и стройна станом, и на ней множество разных украшений, одежд, дорогих металлов, уборов, ожерелий и драгоценных камней, стоимость которых — многие тысячи тысяч золота, и никто не может дать их цену. И когда я вошел к этой девушке, она мне понравилась, и возникла между нами любовь, и я прожил некоторое время в величайшей радости и веселье. И отец девушки преставился к милости великого Аллаха, и мы обрядили его и похоронили, и я наложил руку на все, что у него было, и все его слуги стали моим»! слугами, подвластными моей руке, которые мне служили. И купцы назначили меня на его место, а он был их старшиной, и ни один из них ничего не приобретал без его ведома и разрешения, так как он был их шейхом, — и я оказался на его месте. И когда я стал общаться с жителями этого города, я увидел, что их облик меняется каждый месяц, и у них появляются крылья, на которых они взлетают к облакам небесным, и остаются жить в этом городе только дети и женщины; и я сказал про себя: «Когда придет начало месяца, я попрошу кого-нибудь из них, и, может быть, они отнесут меня туда, куда сами отправляются». И когда пришло начало месяца, цвет жителей этого города изменился, и облик их стал другим, и я пришел к одному из них и сказал: «Заклинаю тебя Аллахом, унеси меня с собой, и я посмотрю и вернусь вместе с вами». — «Это вещь невозможная», — отвечал он. Но я не переставал уговаривать его, пока он не сделал мне этой милости, и я встретился с этим человеком и схватился за него, и он полетел со мной по воздуху, а я не осведомил об этом никого из моих домашних, слуг или друзей. И этот человек летел со мной, а я сидел у него на плечах, пока он не поднялся со мной высоко в воздух, и я услышал славословие ангелов в куполе небосвода и подивился этому и воскликнул: «Хвала Аллаху, да будет слава Аллаху!» И не закончил я еще славословия, как с неба сошел огонь и едва не сжег этих людей. И все они спустились и бросили меня на высокую гору, будучи в крайнем гневе на меня, и улетели и оставили меня, и я остался один на этой горе и стал себя упрекать за то, что я сделал, и воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Всякий раз как я освобожусь из беды, я попадаю в беду более жестокую». И я оставался на этой горе, не зная, куда направиться; и вдруг прошли мимо меня двое юношей, подобные лунам, и в руке каждого из них была золотая трость, на которую они опирались. И я подошел к ним и приветствовал их, и они ответили на мое приветствие, и тогда я сказал им: «Заклинаю вас Аллахом, кто вы и каково ваше дело?» И они ответили мне: «Мы из рабов Аллаха великого», — и дали мне трость из червонного золота, которая была с ними, и ушли своей дорогой, оставив меня. И я остался стоять на вершине горы, опираясь на посох, и раздумывал о деле этих юношей. И вдруг из-под горы выползла змея, державшая в пасти человека, которого она проглотила до пупка, и он кричал: «Кто освободит меня, того освободит Аллах от всякой беды!» И я подошел к этой змее и ударил ее золотой тростью по голове, и она выбросила этого человека из пасти...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот шестьдесят шестая ночь Когда же настала пятьсот шестьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Синдбад-мореход ударил змею золотой тростью, которая была у него в руках, и змея выбросила этого человека из пасти. «И человек подошел ко мне, — говорил Синдбад, — и сказал: «Раз мое спасение от этой змеи совершилось твоими руками, я больше не расстанусь с тобой, и ты будешь мне товарищем на этой горе». — «Добро пожаловать!» — отвечал я ему; и мы пошли по горе. И вдруг подошли к нам какие-то люди, и я посмотрел на них и увидел того человека, который унес меня на плечах и летал со мной. И я подошел к нему и стал перед ним оправдываться и уговаривать его и сказал: «О друг мой, не так поступают друзья с друзьями!» И этот человек ответил мне: «Это ты погубил нас, прославляя Аллаха у меня на спине!» — «Не взыщи с меня, — сказал я, — это не было мне ведомо, но теперь я никогда не буду говорить». И этот человек согласился взять меня с собой, но поставил мне условие, что я не буду поминать Аллаха и прославлять его у него на спине. И он понес меня и полетел со мной, как в первый раз, и доставил меня в мое жилище; и моя жена вышла мне навстречу и приветствовала меня и поздравила со спасением и сказала: «Берегись впредь выходить с этими людьми и не води с ними дружбы: они братья шайтанов и не знают, как поминать Аллаха великого». — «А почему жил с ними твой отец?» — спросил я; и она сказала: «Мой отец не принадлежал к ним и не поступал так, как они; и, по-моему, раз мой отец умер, продай все, что у нас есть, и возьми на вырученные деньги товар и затем отправляйся в твою страну, к родным, и я поеду с тобой: мне нет нужды сидеть в этом городе после смерти матери и отца». И я стал продавать вещи этого шейха одну за другой, выжидая, пока кто-нибудь выедет из этого города, чтобы мне поехать с ним; и когда это было так, некоторые люди в городе захотели уехать, но не находили для себя корабля. И они купили бревен и сделали себе большой корабль, и я нанял его вместе с ними и отдал им плату полностью, а затем я посадил на корабль мою жену и сложил туда все, что у нас было, и мы оставили наши владения и поместья и уехали. И мы ехали по морю, от острова к острову, переезжая из моря в море, и ветер был хорош во все время путешествия, пока мы благополучно не прибыли в город Басру. Но я не остался там, а нанял другой корабль и перенес туда все, что со мной было, и отправился в город Багдад, и пошел в свой квартал, и пришел к себе домой, и встретил моих родных, друзей и любимых. Я сложил в кладовые все бывшие со мной товары; и мои родные высчитали, сколько времени я был в отлучке в седьмое путешествие, и оказалось, что прошло двадцать семь лет, так что они перестали надеяться на мое возвращение. А когда я вернулся и рассказал им обо всех моих делах и о том, что со мной случилось, все очень удивились этому и поздравили меня со спасением, и я закаялся перед Аллахом великим путешествовать по суше и по морю после этого седьмого путешествия, которое положило конец путешествиям, и оно пресекло мою страсть. И я возблагодарил Аллаха (слава ему и величие!) и прославил его и восхвалил за то, что он возвратил меня к родным в мою страну и на родину. Посмотри же, о Синдбад, о сухопутный, что со мной случилось, и что мне выпало, и каковы были мои дела!» И сказал Синдбад сухопутный Синдбаду-мореходу: «Заклинаю тебя Аллахом, не взыщи с меня за то, что я сделал по отношению к тебе!» И они жили в дружбе и любви и великом веселье, радости и наслаждении, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний, которая разрушает дворцы и наделяет могилы, то есть — смерть... Да будет же слава живому, который не умирает! Дошло до меня также, что был в древние времена и минувшие века и годы в Дамаске Сирийском царь из халифов, по имени Абд-альМелик ибн Мервая492. И сидел он однажды, и были у него вельможи его царства из числа царей и султанов, и начали они рассуждать о преданиях прежде бывших народов и вспомнили рассказы о господине нашем Сулеймане, сыне Дауда (мир над ними обоими) и о том, какую даровал ему Аллах великую силу и власть над людьми и джиннами и птицами и зверями и другими тварями, и сказали они: «Мы слышали от тех, кто был прежде нас, что Аллах (слава ему и величие!) никому не даровал того, что даровал он господину нашему Сулейману, и что достиг Сулейман того, чего не достиг никто: он даже заточал джиннов, маридов и шайтанов в кувшины из меди, которые заливал о к свинцом и припечатывал своей печатью...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот шестьдесят седьмая ночь Когда же настала пятьсот шестьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф Абд-аль-Мелик ибн Мервая беседовал со своими помощниками и вельможами своего царства, и вспоминали они господина нашего Сулеймана и власть, дарованную ему Аллахом, и сказал кто-то, что он достиг того, чего не достигал до него никто: он даже заточал маридов и шайтанов в медные кувшины и заливал их свинцом и припечатывал своей печатью. И рассказывал Талиб ибн Сахль, что некий человек ехал на корабле вместе с толпой людей, и спустились они в страны Индии и ехали не переставая, пока не поднялся против них ветер. И направил их этот ветер к одной земле из земель Аллаха великого, а было это в темноте ночи. И когда заблистал день, вышли к ним из пещер в этой земле люди черного цвета с обнаженным телом, подобные зверям и не разумевшие речи. И был у них царь их же породы, и никто из них не знал по-арабски, кроме их царя. И когда увидели они корабль и тех, кто был на нем, царь вышел к ним в толпе своих приближенных и приветствовал их и сказал им: «Добро пожаловать!» — и спросил их, какой они веры, и путники рассказали ему о себе, и царь молвил: «С вами не будет дурного!» А когда они спросили их об их вере, каждый из них исповедовал одну из религий, которые были раньше появления ислама и прежде посольства Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!), и ехавшие на корабле сказали: «Мы не знаем, что ты говоришь, и не ведаем ничего о пере». И сказал им тогда царь: «Не проникал к нам никто из сыновей Адама прежде вас», — и затем он угостил их мясом птиц и животных и рыбой, а у них не было другой еды, кроме этой. И потом люди, бывшие на корабле, пошли гулять по этому городу, и увидели они, что один рыбак опустил сеть в море, чтобы ловить рыбу, и вытянул ее, и вдруг в ней оказался кувшин из земли, залитый свинцом и запечатанный печатью Сулеймана, сына Дауда (мир с ними обоими!). И рыбак вынул кувшин и разбил его, и стал выходить оттуда синий дым, который достиг облаков небесных, и послышался ужасающий голос, говоривший: «Прощение, прощение, о пророк Аллах!» И превратился этот дым в существо ужасного вида и устрашающего облика, голова которого доходила до вершины горы, а затем оно скрылось с глаз. Что же касается до ехавших на корабле, то у них едва не оторвалось сердце, а чернокожие — те и не задумались об этом. И вернулся один человек к царю и спросил его об этом, и молвил царь: «Знай, что это один из джиннов, которых Сулейман ибн Дауд, когда гневался на них, заточал в такие кувшины и заливал их свинцом и бросал в море, и когда рыбак закидывает сеть, он большею частью вытаскивает такие кувшины, и если их разбить, из них выходит джин. И является ему мысль, что Сулейман жив, и кается он и говорит: «Прощение, о пророк Аллаха!» И подивился повелитель правоверных Абд-аль-Мелик ибн Мерван подобным речам и воскликнул: «Хвала Аллаху! Дарована Сулейману власть великая!» А был среди тех, кто присутствовал на этом собрании, ан-Набига аз-Зубьяни493, и сказал он: «Правду говорил Талиб в том, что он рассказал, и указывают на это слова Первого мудреца: А вот Сулейман, когда сказал его бог ему: «Восстань и халифом будь и правь ты с усердием! И тех, кто покорен, ты почти за покорность их, А тех, кто отверг тебя, навеки ты заточи». И он сажал их в медные кувшины и бросал в море». И нашел повелитель правоверных эти речи прекрасными и воскликнул: «Клянусь Аллахом, поистине, хочу я увидеть какой-нибудь из этих кувшинов!» И сказал ему тогда Талиб ибн Сахль: «О повелитель правоверных, ты можешь это сделать, оставаясь в твоей стране. Пошли к брату твоему Абд-аль-Азизу ибн Мервану приказ, чтобы он доставил их тебе из страны запада. Пусть напишет Мусе, чтобы отправился он в страны запада, к той горе, о которой мы упоминали, и принес тебе кувшины, которые ты требуешь. Отдаленнейший конец его страны примыкает к этой горе». И одобрил повелитель правоверных его мнение и сказал: «О Талиб, ты был прав в том, что говорил, и хочу я, чтобы ты был моим послом к Мусе ибн Насру с этим делом. Тебе будет белое знамя и какие хочешь богатства и почет и прочее, и я тебе преемник для твоей семьи». — «С любовью и удовольствием, о повелитель правоверных», — ответил Талиб. И халиф молвил: «Ступай, с благословения Аллаха великого и с помощью его!» И затем приказал он, чтобы написали письмо его брату Абд-аль-Азизу, наместнику в Египте, и другое письмо к Мусе, наместнику его в странах запада, с приказанием, чтобы отправился Муса лично искать Сулеймановы кувшины и оставил своего сына правителем в стране и чтобы взял он с собой проводников и расходовал деньги и набрал побольше людей, и пусть не допускает он в этом промедления и не отговаривается доводами. И халиф запечатал оба письма и отдал их Талибу ибн Сахлю и велел ему торопиться. И он поставил знамена над его головой и дал ему денет и людей, конных и пеших, чтобы были они ему помощниками в его пути, и приказал назначить на содержание его дома все, что нужно. И выступил Талиб, направляясь в Египет...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот шестьдесят восьмая ночь Когда же настала пятьсот шестьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Халиб ибн Сахль и его товарищи выступили из Сирии, пересекая страны, и вошли в Египет. И встретил Талиба эмир Египта и поселил его у себя и оказывал ему величайшее уважение, пока он пребывал у него, а затем он послал с ним проводника в Верхний Египет, и прибыли они к эмиру Мусе ибн Насру. И, узнав об Этом, эмир вышел к нему и встретил его и обрадовался ему, и Талиб подал ему письмо, и Муса взял его и прочел и понял его смысл и положил письмо себе на голову и сказал: «Слушаю и повинуюсь повелителю правоверных». И затем мнение их сошлось на том, чтобы призвать вельмож его царства, и когда они явились, Муса стал их расспрашивать о том, что он увидел в письме. И вельможи сказали: «О эмир, если ты хочешь, чтобы кто-нибудь провел тебя на дорогу к этому месту, то призови шейха Абд-ас-Самада ибн Абд-аль-Каддуса ас-Самуди; это — человек знающий, и он много путешествовал и осведомлен о пустынях, степях и морях и их обитателях и диковинах и о землях и о странах. Призови его к себе, он проведет тебя к тому, что ты хочешь». И эмир приказал позвать Абд-ас-Самада, и тот предстал пред ним, и оказалось, что это — глубокий старец, одряхлевший от смены годов и лет. И эмир Муса приветствовал его и оказал ему: «О шейх Абд-ас-Самад, владыка наш повелитель правоверных Абд-аль-Мелик ибн Мервая поюелел нам то-то и то-то, а я мало осведомлен об этой земле. Мне говорили, что ты знаешь эти страны и дороги. Есть ли у тебя желание исполнить приказ повелителя правоверных?» И старец молвил: «Знай, о эмир, что это дорога крутая, далекая для отлучки, где мало проторенных путей». И спросил эмир: «Каково туда расстояние?» — «Расстояние в два года и несколько месяцев туда и столько же назад, — ответил старец, — и на этой дороге бедствия, ужасы, диковины и чудеса. А ты — человек, сражающийся с неверными, и страны наши близки от врага; может быть, христиане выступят в твое отсутствие, и следует тебе оставить в царстве кого-нибудь, кто будет им управлять». И Муса ответил: «Хорошо!» И он оставил своего сына Харуна вместо себя в своем царстве, и привел к присяге воинов ему и велел им не прекословить, а, напротив, слушаться сына своего во всем, что он им прикажет. И воины выслушали его слова и послушались его, а был его сын Харун человеком великой ярости, доблестным вождем и неустрашимым храбрецом. И шейх Абд-ас-Самад объяснил эмиру, что до того места, где находится то, что нужно повелителю правоверных, четыре месяца пути, и расположено оно на берегу моря, и там везде есть водопои, которые примыкают друг к другу, и есть там трава и ручьи. «Аллах облегчит нам это по благости своей, о наместник повелителя правоверных», — сказал он. И эмир Муса спросил его: «Известно ли тебе, что кто-нибудь из царей вступил на эту землю раньше нас?» — «Да, о повелитель правоверных, — отвечал шейх, — эта земля принадлежала царю Искандарии, Дарану-румийцу». И затем они отправились, и шли до тех пор, пока не достигли одного дворца, и шейх оказал: «Пойдем к этому дворцу, в котором назидание для всех, кто поучается». И эмир Муса подошел ко дворцу вместе с шейхом Абд-асСамадом и особо приближенными своими спутниками, и они достигли ворот дворца и увидели, что ворота открыты. А у ворот были высокие колонны и ступени, две из которых были особенно широкие, и были они из разноцветного мрамора, подобного которому не видано, а потолки и стены были разрисованы золотом, серебром и драгоценным сплавом. И на воротах была доска, на которой было что-то написано по-гречески, и шейх Абд-ас-Самад спросил: «Прочитать ли мне это, о эмир?» — «Подойди и прочитай, да благословит тебя Аллах! Нам досталось добро в Этом путешествии только по твоей благости!» — ответил эмир Муса. И шейх прочитал надпись, и вдруг это оказались такие стихи: «...И люди те — что после деяний их Оплаканы и власть свою бросили. А вот дворец — последнюю даст он весть О тех царях, что все в земле собраны. Сгубила их, их разлучив, злая смерть, Во прахе все погибло, что собрано. И кажется, что кладь они скинули Для отдыха, но быстро вновь двинулись». И заплакал эмир Муса, так что его покрыло беспамятством, и воскликнул: «Нет бога, кроме Аллаха, живого, сущего без прекращения!» — а затем он вошел во дворец и растерялся, увидя, как он прекрасен и хорошо выстроен. И он взглянул на бывшие там изображения и картины и вдруг увидел на других дверях написанные стихи. «Подойди, о шейх, и прочитай их», — сказал эмир Муса, и шейх подошел и прочитал, и стихи были такие: «Как много их обитало под сводам В былые века и годы, и все ушло! Взгляни же ты, что с другими содеяли Превратности, когда беды сразили их. Делили все, что собрали себе они, Но, радости все покинув, ушли они. Как были они одеты и ели как! А ныне их поедает в могиле червь». И заплакал эмир Муса горьким плачем, и пожелтел мир перед глазами его, и он воскликнул: «Поистине, мы созданы ради великого дела!» И они осмотрели дворец и увидели, что он свободен от обитателей и лишен людей я жителей, и дворы его были пустынны, и помещения его безлюдны, а посреди него стояла высокая постройка с куполом, уходящим ввысь, вокруг которой было четыреста могил. И подошел эмир Муса к этим могилам и увидел среди них могилу, построенную из мрамора, на котором были вырезаны такие стихи: «Как часто я медлил, как часто метался, Как много я разных людей перевидал! Как много я съел и как много я выпил, Как много я слышал певиц в моей жизни! Как много запретов, как много приказов Я дал, и как много дворцов неприступных Подверг я осаде, потом обыскал, И много певиц я оттуда похитил. По только, глупец, я предел перешел, Пытаясь добиться того, что не вечно. Сочтись же, о муж, ты с душою своей Пред тем, как испить тебе гибели чашу! Ведь скоро засыплют могильной землей Тебя, и навеки лишишься ты жизни». И заплакал эмир Муса и те, что были с ним, а затем он подошел к постройке, и оказалось, что у нее восемь дверей из сандалового дерева с золотыми гвоздями, и они усыпаны серебряными звездами и украшены благородными металлами и разными драгоценными камнями, и на первых дверях написаны такие стихи: «Вое то, что оставил я, не щедростью отдано, Но рок и судьбы закон людьми управляет. Ведь долго я радость знал и долго блаженствовал, Храня заповедное, как лев кровожадный. Покоя не ведал я и зернышка не давал Из жадности, хоть бы был в огонь я повергнут, Пока не сразил меня предопределенный рок — Его ниспослал мне бог, творец и создатель. И если уж суждена кончина мне скорая, Не в силах я отразить ее изобильем. Нет пользы от воинов, которых я набирал, Ни друг, ни соседи мне тогда не помогут. Всю жизнь утомлен я был, путем своим шествуя, Под сенью погибели, и в легком и в трудном. К другому перед зарей вернется она опять, Носильщик когда придет к тебе и могильщик. В деть смотра увидишь ты Аллаха наедине, Под ношей твоих грехов, злодейств и проступков, Так пусть не обманет жизнь тебя с ее роскошью — Смотря, что вершит она с семьей и соседом». И когда услышал эмир Муса эти стихи, он заплакал горьким плачем, так что его покрыло беспамятством, а очнувшись, он вошел под купол и увидел там длинную могилу, ужасающую на вид, а на ней доску из китайского железа. И шейх Абд-ас-Самад подошел к этой доске и стал читать, и вдруг видит, на ней написано: «Во имя Аллаха, вечного, бесконечного, не имеющего конца! Во имя Аллаха, который не рождает и не рожден, и не равен ему никто! Во имя Аллаха, обладателя величия и власти! Во имя живого, который не умирает!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот шестьдесят девятая ночь Когда же настала пятьсот шестьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что шейх Абд-ас-Самад прочел то, о чем мы упомянули, и увидел, что после этого на доске написано: «А после славословия: о достигший этих мест, поучайся, видя превратности времени и удары случайностей, и не дай себя обмануть жизни с ее роскошью, ложью, клеветой, обманом и украшениями; она льстива, коварна, и обманчива, и все, что есть в ней, взято взаймы. Она отбирает занятое у занимающего, и подобна она пучкам видений спящего и грезам грезящего, и точно марево она в равнине, которое сочтет жаждущий за воду. Украшает ее шайтан для человека до смерти его. Вот каковы свойства земной жизни; не доверяй же ей и не питай к ней склонности: она обманывает того, кто на нее опирается и в делах своих на нее полагается. Не попадайся в силки ее и по цепляйся за подол ее. Я обладал четырьмя тысячами рыжих коней и дворцом и женился на тысяче девушек из дочерей царских, полногрудых дев, подобных луне, и осталась мне тысяча сыновей, подобных хмурым львам, и прожил я жизни тысячу лет, нежась умом и сердцем, и собрал деньги, добыть которые бессильны цари земные, и думал я, что счастье продлится без конца, но не успел я очнуться, как низошла к нам Разлучительница наслаждений и Разрушительница собраний, опустошающая жилище и разрушающая населенные дома, уничтожающая больших и малых, детей, сыновей и матерей. И жили мы в этом дворце спокойно, пока не постиг нас приговор господа миров, господа небес и господа земель, и поразил нас вопль явной истины, и стало умирать из нас каждый день двое, пока не погибло нас великое множество. И когда увидел я, что смерть вошла в дома наши и поселилась у нас и утопила нас в море гибели, я призвал писца и велел ему написать эти стихи и назидания и увещания и вывел их, с циркулем, на этих воротах, досках и могилах. А было у меня войско в тысячу тысяч поводьев и крепких людей с копьями и кольчугами, железными мечами и сильными руками, и приказал я им надеть ниспадающие кольчуги, и повязать режущие мечи, и прикрепить ужасающие копья, и сесть на горячих коней, и когда поразил нас приговор господа миров, господа земель и небес, я сказал им: «О люди, воины и солдаты, можете ли вы отразить то, что снизошло ко мне от царя покоряющего?» И не было у воинов и солдат для этого силы, и сказали они: «Как будем мы сражаться с тем, кого не заграждает заграждающий, с обладателем ворот, у которых нет привратника?» И молвил я: «Принесите мне деньги!» (а было их тысяча колодцев, в каждом колодце по тысяче кинтаров червонного золота, и были там разные жемчуга и драгоценности и столько же белого серебра и сокровищ, собрать которые бессильны цари земли). И сделали это, и когда деньги принесли ко мне, я спросил: «Можете ли вы спасти меня всеми этими деньгами и купить мне на них один день, который я проживу?» И не могли они этого и подчинились судьбе и предопределению, и я был терпелив, ради Аллаха, к приговору и испытанию, пока не взял Аллах моей души и не поселил меня в гробнице. А если ты опросишь о моем имени, то я — Куш, сын Шеддада, сына Ада-старшего». И на этой дороге были написаны еще такие стихи: «Коль вспомните меня через много лет вы, Превратности когда друг друга сменят, То я — Шеддада сын, людей владыка, И всей земли со всякою страною. Послушны мне врагов отряды мощные, И Шам, и Миср, вплоть до земли Аднана494 Я был велик, царей их унижал я, И жители земли меня боялись. Племена я видел и войск отряды в руках моих, И страх внушал я городам и людям. И, садясь верхом, я видеть мог, что солдат моих На спинах конских тысяча есть тысяч. Я владел деньгами, числа которых счесть нельзя, Копил я их на случай перемены, И мне думалось, будто выкуплю всем богатством я Мой дух и жизни срок назначу новый. Все отверг господь, и свою лишь волю исполнил он, И теперь один я, лишен друзей и братьев, И пришла ко мне смерть разлучница и снесла меня Из дома славы в лоно униженья. Я увидел все, что свершил я раньше, и вот теперь Я — залог за это и сам всему виновник. Береги себя, когда будешь ты на краю могил, Пути превратностей остерегайся». И заплакал эмир Муса, и его покрыло беспамятством, когда увидел он, как погибали эти люди. И ходили потом они по дворцу и рассматривали ею залы и места прогулок, и вдруг увидели они столик на четырех ножках из мрамора, на котором было написано: «Ели за этим столом тысяча царей одноглазых и тысяча царей с здоровыми глазами, и все они покинули сей мир и поселились в могилах и гробницах». И записал эмир Муса все это и вышел, не взяв с собой из дворца ничего, кроме этого столика. И воины двинулись, а шейх Абд-ас-Самад шел впереди их и указывал ям дорогу, и прошел весь этот день, и второй, и третий и вдруг оказались они у высокого холма. И посмотрели они на него и увидели на нем всадника из меди, и на конце его копья было широкое сверкающее острие, которое едва не похищало взора, и было на нем написано: «О тот, кто прибыл ко мне, если ты не знаешь дороги, ведущей к медному городу, потри руку этого всадника: он повернется и остановится. В какую сторону он обратится, в ту и иди, и пусть не будет на тебе страха и стеснения. Эта дорога приведет тебя к медному городу...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до пятисот семидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до пятисот семидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда эмир Муса потер руку дудника, он повернулся, точно похищающая молния, и обратился не в ту сторону, в которую они шли. И они повернули в эту сторону и пошли, и оказалось, что там настоящая дорога. И они пошли по ней и шли весь день и всю ночь, и пришли далекие страны. И однажды они шли и вдруг увидели столб из черного камня и в нем существо, которое погрузилось в землю до подмышек, и было у него два больших крыла и четыре руки два из них — как руки людей, а две — как лапы льва, с когтями. И на голове у него были волосы, как конский хвост, и было у него два глаза, подобные углям, и третий глаз, на лбу, как глаз барса, и в даем сверкали огненные искры, и было это существо черное и длинное, и оно кричало: «Слава господу моему, который судил мае это великое испытание и болезненную пытку до дня воскресения!» И когда люди увидали его, их разум улетел, и они оторопели при виде облика этого существа и повернулись, обратившись в бегство, и тогда эмир Муса оказал шейху Абд-ас-Самаду: «Что это такое?» — «Я не знаю, что это», — ответил шейх. И эмир сказал ему: «Подойди к нему ближе и расследуй, в чем с ним дело. Может быть, он объяснит, что с ним, и, быть может, ты узнаешь, какова его повесть». — «Да направит Аллах эмира! Мы боимся его», — отвечал шейх. И эмир сказал: «Не бойтесь его; то, что с ним случилось, удерживает его от вас и от других». И шейх Абд-ас-Самад подошел к существу и сказал ему: «О человек, как твое имя, в чем с тобой дело и кто положил тебя в это место в таком виде?» — «Что до меня, — отвечало существо, — то я — ифрит из джиннов, и имя мое — Дахиш сын аль-Амаша. Меня удерживает здесь господнее величие; и я заточен всемогуществом и буду подвергнут пытке до тех пор, пока хочет этого Аллах, великий и славный!» — «О шейх Абд-ас-Самад, спроси его, по какой причине он заточен в этом столбе», — сказал эмир Муса. И шейх спросил ифрита об этом. И тот оказал: «Моя повесть удивительна. У одного из детей Иблиса был идол из красного сердолика, и я был поставлен сторожить его. А ему поклонялся царь из царей моря, высокий саном и великий значением, который вел за собой солдат из джиннов тысячу тысяч, и они бились перед ним мечами и отвечали на его зов при бедствиях. А джинны, которые повиновались ему, были под моей властью и подчинялись мне, следуя моему слову, когда я им приказывал, и все они не были послушны Сулейману, сыну Дауда (мир с ними обоими!). А я входил внутрь идола и приказывал и запрещал им. А дочь того царя любила этого идола, часто падала перед ним ниц и предавалась поклонению ему, и была она прекраснейшей из людей своего времени, обладательницей красоты, прелести, блеска и совершенства. И я описал ее Сулейману (мир с ним!), и он послал к ее отцу, говоря ему: «Выдай за меня твою дочь, сломай твоего идола из сердолика и засвидетельствуй, что нет бога, кроме Аллаха, и Сулейман — пророк Аллаха. Если ты это сделаешь, тебе будет то, что будет нам, и против тебя будет то, что против нас, а если ты откажешься, я приду к тебе с войсками, против которых у тебя не будет силы. Готовь же на вопрос ответ и надень облачение для смерти. Я пряду к тебе с войсками, которые наполнят пустыню и сделают тебя подобным вчерашнему дню, который миновал». И когда пришел к царю посланец Сулеймана (мир с ним!), царь стал нагл и высокомерен и превознесся в душе своей и возгордился и спросил своих везирей: «Что скажете вы о деле Сулеймана, сына Дауда? Он прислал ко мне, требуя мою дочь, и хочет, чтобы я сломал моего сердоликового идола и принял бы его веру». — «О вели»кий царь, — отвечали везири, — может ли Сулейман сделать с тобой это, когда ты посреди этого великого моря? Если он придет к тебе, он не сможет тебя одолеть: отряды из джиннов будут за тебя сражаться, и ты призовешь на помощь твоего идола, которому ты поклоняешься; он поможет тебе против Сулеймана и окажет тебе поддержку, и правильно будет, если ты посоветуешься об этом с твоим господом (а они подразумевали идола из красного сердолика) и выслушаешь, каков будет его ответ. Если он посоветует тебе сражаться с Сулейманом, сражайся с ним, а если нет, так нет». И тогда царь пошел в тот же час и минуту и вошел к своему идолу, принеся сначала жертву и зарезав животных, и пал перед идолом ниц и стал плакать, говоря: «О господи, я силу твою знаю, А Сулейман разбить тебя желает, О господи, ищу твоей поддержки! Приказывай — приказу я послушен!» И говорил ифрит, половина которого была в столбе, шейху Абд-ас-Самаду, а окружавшие его слушали: «И я вошел во внутренность идола, по своей глупости и малому разуму, не задумываясь о деле Сулеймана, и стал говорить такие стихи: «Что до меня, мне Сулейман не страшен, Ведь обо всех делах осведомлен я. Коль хочет он войны, то выхожу я, И дух его намерен я похитить». И когда услышал царь мой ответ, его сердце ободрилось, и он решил воевать с Сулейманом, пророком Аллаха (мир ему!), и с ним сражаться, и когда пришел посланец Сулеймана, царь побил его болезненным боем и отвечал ему отвратительным ответом и послал Сулейману угрозы, говоря ему через посланца: «Твоя душа внушила тебе мечтания! Станешь ли ты угрожать мне ложными словами? Или ты придешь ко мне, или я приду к тебе». И посланец вернулся к Сулейману и осведомил его обо всем, что с ним было и досталось ему. И когда услышал это пророк Аллаха Сулейман, его охватил сильный гнев, и поднялась в нем решимость, и собрал он свои войска из джиннов, людей, зверей, птиц и пресмыкающихся и велел везирю своему ад-Димиринту, ларю джиннов, собрать джиннов-маридов из всех мест, и тот собрал ему шестьсот тысяч шайтанов. И велел Сулейман Асафу, сыну Барахии, собрать свои войска из людей, и было количество их тысяча или больше. И приготовил он доспехи и оружие и сел во главе своих войск из джиннов и людей на ковер, и птицы летели над его головой, и звери бежали под ковром, пока не спустился он во владениях царя и не окружил его острова, наполнив землю войсками...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот семьдесят первая ночь Когда же настала пятьсот семьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что ифрит говорил: «Когда расположился пророк Аллаха Сулейман (мир с ним!) со своими войсками вокруг острова, он послал к нашему царю, говоря ему: «Вот я пришел, отрази же от себя то, что тебя постигло, или войди ко мне в подчинение, признай, что я — божий посланник, разбей своего идола, молись единому, которому поклоняются, выдай за меня твою дочь законным образом и скажи ты сам и те, кто с тобою: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Сулейман — пророк Аллаха». Если ты это окажешь, будет тебе пощада и благополучие, а если откажешься, не защитит тебя от меня то, что ты укрепился на этом острове, ибо Аллах (да будет он благословен и возвеличен!) повелел ветру повиноваться мне и приказал ему принести меня к тебе на ковре, и сделаю я тебя назиданием и примером для других». И пришел к нашему царю посланец и сообщил ему слова пророка Аллаха Сулеймана (мир с ним!), и ответил ему царь: «Нет пути к тому, что он от меня требует! Уведоми его, что я выхожу к нему». И вернулся посланец к Сулейману и передал ему такой ответ. А потом царь послал к жителям своей земли и собрал из джиннов, бывших под его властью, тысячу тысяч и присоединил к ним других — маридов и шайтанов, которые на морских островах и на вершинах гор; и снарядил свои войска и открыл хранилища оружия и роздал его им. Что же касается пророка Аллаха Сулеймана (мир с ним!), то он расставил свои войска и приказал зверям разделиться на две части и стать справа от людей и слева от них и велел птицам быть на островах, приказав им при нападении выкалывать глаза людей клювами и бить их по лицам крыльями, а зверям он велел рвать коней, и все ему отвечали: «Внимание и повиновение Аллаху и тебе, о пророк Аллаха!» И потом Сулейман, пророк Аллаха, поставил для себя ложе из мрамора, украшенное драгоценными камнями и выложенное полосками из червонного золота, и поставил своего везиря Асафа, сына Барахии, на правой стороне, а везиря своего ад-Димврията — на левой стороне и царей людей — от себя оправа, а царей джиннов — от себя слева, а зверей, ехидн и змей — впереди себя, и они напали на нас единым нападением, и мы бились с Сулейманом на широком поле в течение двух дней, и пала на нас беда в день третий, и исполнился над нами приговор Аллаха великого. А первый, кто напал на Сулеймана, был я, во главе моих войск. И я оказал моим соратникам: «Стойте на своих местах, а я выйду к ним и потребую боя с ад-Димириятом». И вдруг он выступил ко мне, подобный большой горе, и огни его полыхали, и дым его поднимался вверх. И он подошел и бросил в меня огненную стрелу, и стрела его одолела мой огонь, и закричал он на меня великим кратком, и представилось мне, что небо на меня упало, и задрожали от его голоса горы. А затем он приказал своим людям, и те бросились на нас, как один человек, и мы бросились на них, и стали мы кричать друг на друга, и поднялись огни, и взвился вверх дым, и сердца едва не разрывались, и стала битва на ноги, и птицы начали сражаться в воздухе, и звери сражались на земле, а я бился с ад-Димяриятом, пока он не обессилил меня и я не обессилил его. А после этого я ослаб, и мои люди и воины оставили меня, и побежали мои дружины, и закричал пророк Аллаха Сулейман: «Возьмите этого великого притеснителя, злосчастного и гнусного!» — и понеслись люди на людей, и джинны на джиннов, и пало на нашего царя поражение, и стали мы добычей для Сулеймана. И войска его напали на наших воинов, окруженные зверями справа и слева, и птицы летали над нашими головами, вырывая людям глаза то когтями, то клювами, или ударяли их по лицу крыльями, а зверя рвали коней и терзали людей, пока большинство из них не оказалось на земле, и были они подобны стволам пальм. А что до меня, то я полетел перед ад-Димириятом, и он преследовал меня на расстоянии трех месяцев пути, пока не догнал, и я пал, как вы видите...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот семьдесят вторая ночь Когда же настала пятьсот семьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что джинн, который был в колбе, рассказывал свою историю с начала и до тех пор, пока его не заточили в столбе. И его спросили: «Где дорога, ведущая в медный город?» И он показал дорогу в город, и оказалось, что между ними и городом двадцать пять ворот, но ни одни из них не видны, и от них нельзя найти следа, и по виду они подобны куску горы или железа, вылитого в форму. И люди спешились, и сошли с коня эмир Муса и шейх Абд-Самад, и стали они стараться найти в городе ворота или обнаружить туда путь, но не достигли этого. И тогда эмир Муса сказал: «О Талиб, какова хитрость, чтобы войти в этот город? Мы непременно должны узнать, где ворота, чтобы войти в них». — «Да направит Аллах эмира! — воскликнул Талиб. — Пусть эмир отдохнет дня два или три, и если захочет Аллах великий, мы придумаем хитрость, чтобы проникнуть в этот город и войти туда». И тогда эмир Муса велел кому-то из своих слуг сесть на верблюдов и объехать вокруг города: может быть, он найдет след ворот или местоположение дворца в том месте, где они остановились, и один из слуг эмира сел и ехал вокруг города два дня с ночами, ускоряя ход и не отдыхая, а когда наступил третий день, он приблизился к своим товарищам, оторопев от того, что увидел, какие стены длинные и высокие, и сказал: «О эмир, самое легкое место — то место, в котором вы находитесь». И эмир Муса взял с собой Талиба ибн Сахля шейха Абд-ас-Самада, и они поднялись на гору напротив города, которая возвышалась над ним, и, поднявшись на эту гору, они увидели город, больше которого не видали глаза. Дворцы его были высоки, и купола в нем уносились ввысь, и дома были хорошо построены, и реки текли, и деревья были плодоносны, и сады расцвели, и был это город с крепкими воротами, пустой, потухший, где не было ни шума, ни человека. Повсюду в нем свистели совы, и птицы царили над дворами его, и вороны каркали на улицах города и площадях, плача о тех, кто был там. И эмир Муса остановился, скорбя о том, что город лишен жителей и не имеет обитателей и населения, и воскликнул: «Слава тому, кому не изменяет судьба и время, творящему тварей по своему могуществу!» И когда он восхвалял Аллаха (велик он и славен!), вдруг бросил он взор в какую-то сторону и увидел семь досок из белого мрамора, которые блестели издали. И он подошел к ним, и оказалось, что они нарезаны и покрыты надписями. И тогда эмир велел прочитать то, что было на них написано, и шейх Абд-ас-Самад подошел и вгляделся в надписи и прочитал их, и оказалось, что это увещания и назидания и предостережения для тех, кто обладает проницательностью. И на первой доске было написано греческим почерком: «О сын Адама, как небрежен ты к тому, что перед тобою! Тебя отвлекли от этого лета и годы, но разве не знаешь ты, что чаша гибели для тебя наполнена и вскоре ты ее проглотишь? Посмотри же за собой, прежде чем войти в могилу. Где те, что царили над землями и унижали рабов и вели войска? Поразила их, клянусь Аллахом, Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний, Опустошительница населенных жилищ, и перенесла их из простора дворцов в теснины могил». А внизу доски было написано: «Где ныне цари и то, что в мире построили, — Покинули то они, что строили на земле. В могиле они лежат залогом за дело их, И тлеют они в земле, бесславно погибшие. Где войско, что защитить не может, бессильное? Где то, что накоплено и собрало на земле? Пришло к ним веление их господа быстрое — Богатство их не спасет, поддержки ни в чем им нет». И эмир Муса обеспамятел, и слезы потекли по его щекам, и он воскликнул: «Клянусь Аллахом, поистине, в отказе от благ мира — крайняя степень божьей поддержат и предел правоты!» И он велел принести чернильницу и бумагу и списал то, что было на первой доске, а затем он подошел ко второй доске, и вдруг оказалось, что на ней написано: «О сын Адама, да не соблазнит тебя извечная безначальность и да не заставит тебя забыть о наступлении срока! Не знаешь ты разве, что сей мир-обитель гибели и ни для кого нет в нем вечного пребывания, а ты взираешь на него и предаешься его утехам. Где цари, которые населили Ирак и царили над горизонтами, где те, что населили Исфахан и земли хорасанские? Позвал их вестник гибели и ответили они ему, и воззвал к ним вестник уничтожения, и воскликнули они: «Мы здесь!» Не помогло им то, что они построили и воздвигли, и не защитило их то, что они собрали и приготовили». А внизу доски были написаны такие стихи: «Где ныне те, что построили и воздвигли Эти горницы, которым нет подобных? Они воинов и солдат собрали, страшась вкусить Унижение от их господа, и унизились. Где теперь Хосрои, чьи крепости неприступны так? Мир оставили, как будто их и не было», И заплакал эмир Муса и воскликнул: «Клянусь Аллахом, мы сотворены для великого дела!» — а затем он записал то, что было на доске, и приблизился к третьей доске...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот семьдесят третья ночь Когда же настала пятьсот семьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что эмир Муса приблизился к третьей доске и увидел, что там написано: «О сын Адама, ты предаешься любви к здешнему миру и пренебрегаешь велением твоего господа! Каждый день жизни твоей проходит, и удовлетворен ты этим и доволен. Приготовь же запас для дня возвращения и готовься дать ответ меж рук господа рабов!» А внизу доски были написаны такие стихи: «Где ныне тот, что застроил земли когда-то все, И Синд495 и Хинд, и был врагом-притеснителем? Абиссинцы, зииджи496 послушны были словам его, И нубийцы также, и гордым был и кичливым он. Не жди же ты вестей о том, что в могиле с ним: Не бывать тому, чтобы нашел об этом ты вестника! Поражен он был смерти гибельной превратностью, Не спас его дворец, ему построенный». И эмир Муса заплакал сильным плачем, а затем он приблизился к четвертой доске и увидел, что на ней написано: «О сын Адама, на сколько даст тебе отсрочку твой владыка, когда ты погружен в море развлечений? Благо всякого дня принадлежит тебе, пока не помрешь ты. О сын Адама, пусть не обманывают тебя дни и ночи и часы развлечений с их беспечностью! Знай, что смерть тебя подстерегает и на плечи к тебе залезает; не проходит дня, чтобы не приветствовала она тебя утром и не желала тебе доброго вечера; остерегайся же ее нападения и готовься к ней. Я как будто вижу тебя, когда погубил ты свою жизнь и извел наслаждения бытия; послушай же моих слов и положись на владыку владык! Нет у земной жизни устойчивости, и подобна она жилищу паука». А внизу доски он увидел такие стихи: «Где строитель высот земных, что воздвиг их, И построил ряд крепких стен и возвысил? Где те люди, что в крепости прежде жили? Удалились, как путники, что расстались. И залогом лежат в земле до минуты, Когда будут испытаны тайны сердца. Будет вечен один господь наш (велик он!), И присущи все милости ему вечно». И заплакал эмир Муса и записал все это и сошел с горы, и предстала земная жизнь пред его глазами. И когда пришел он к своим воинам, они провели этот день, придумывая хитрость, чтобы войти в город, и сказал эмир Муса своему везирю Талибу ибн Сахлю и приближенным, окружавшим его: «Какова будет хитрость, чтобы нам войти в этот город и посмотреть на его диковинки? Может быть, мы найдем в нем что-нибудь, что приблизит нас к желанию повелителя правоверных?» И сказал Талиб ибн Сахль: «Да сделает Аллах вечным благодействие эмира! Мы устроим лестницу и взберемся на нее; может быть, мы достигнем ворот изнутри». — «Это приходило мне на мысль, и прекрасно такое мнение!» — отвечал эмир Муса. И затем он позвал плотников и кузнецов и велел им выровнять бревна и сделать лестницу, покрытую железными пластинками. И они сделали ее, и изготовили как следует, и просидели за работой целый месяц, и люди собрались вокруг лестницы и поставили ее и придвинули к стене вплотную, и она пришлась как раз вровень с нею, как будто была сделана для этого раньше. И эмир Муса удивился и воскликнул: «Да благословит вас Аллах! Вы как будто примеряли ее к стене, так хорошо вы ее сработали!» А потом эмир Муса сказал своим людям: «Кто из вас поднимется по этой лестнице, взберется по ней на стену и пройдет и ухитрится опуститься вниз в город, чтобы посмотреть, как обстоит дело, а затем расскажет нам, как открыть ворота?» И кто-то сказал: «Я влезу, о эмир, и опущусь и открою ворота». И эмир Муса воскликнул: «Полезай, да благословит тебя Аллах!» И этот человек полез на лестницу и добрался до самого верха, а затем он встал на ноги и, устремив глаза в город, захлопал в ладоши и вскрикнул во весь голос: «Ты прекрасен!» — и бросился внутрь города, и мясо его смешалось с костями. И эмир Муса воскликнул: «Вот поступок разумного, каков же будет поступок безумного? Если мы сделаем то же со всеми нашими товарищами, не останется из них никого, и мы не будем в силах исполнить то, что нам нужно и нужно повелителю правоверных. Отъезжайте, нет нам нужды до этого города!» И кто-то сказал тогда: «Может быть, другой будет устойчивее?» И поднялся второй человек, и третий, и четвертый, и пятый, и они влезали по этой лестнице на стену один за другим, пока не пропало из них двенадцать человек, и все делали то же, что первый. И сказал тогда шейх Абд-ас-Самад: «Нет для этого дела дикого, кроме меня, и опытный не таков, как неопытный!» Но эмир Муса воскликнул: «Не делай этого! Я не дам тебе влезть на эту стену, так как, если ты умрешь, ты будешь причиной смерти всех нас, и не уцелеет из вас никто; ты ведь — наш проводник». — «Может быть, то, что нам нужно, произойдет благодаря мне, по воле великого Аллаха», — сказал шейх Абд-ас-Самад. И все люди сошлись на том, что он должен лезть, и шейх Абд-ас-Самад встал и подбодрил себя и со словами: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного» — стал подниматься по лестнице, поминая великого Аллаха и читая стихи спасения. И он достиг верхушки стены и захлопал в ладоши и устремил глаза в город, и люди все вместе закричали ему: «О шейх Абд-ас-Самад, не делай, не бросайся вниз! — и восклицали: — Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! Если шейх Абд-ас-Самад упадет, мы все погибли!» А шейх Абд-ас-Самад засмеялся громким смехом и просидел долгое время, поминая великого Аллаха и читая стихи спасения, а потом он встал на ноги и закричал во весь голос: «О эмир, с вами не будет беды! Аллах (велик он и славен!) отвратил от меня козни шайтана и ухищрения его, по благословению слов: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного!» И эмир спросил его: «Что ты видел, о шейх?» И шейх ответил: «Когда я оказался на верхушке стены, я увидел десять девушек, подобных лунам, которые...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот семьдесят четвертая ночь Когда же настала пятьсот семьдесят четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что шейх Абд-ас-Самад говорил: «Когда я оказался на верхушке стены, я увидел десять девушек, подобных лунам, которые делали мне руками знаки: «Подойди к нам!» — и мне представилось, что подо мною море воды. И я хотел броситься вниз, как сделали наши товарищи, но увидел, что они мертвы, и удержался от этого и стал читать кое-что из книги Аллаха великого, и отвратил Аллах от меня козий этих девушек, и они ушли, и я не бросился вниз, и Аллах защитил меня от их козней и чар. Нет сомнения, что это — колдовство и ловушка, которую устроили жители этого города, чтобы защитить его от тех, кто захочет к нему приблизиться и пожелает в него проникнуть. А вон напои товарищи лежат мертвые». И затем он дошел по стене до медных башен и увидел перед ними двое золотых ворот, на которых не было замков, и ничто не указывало, как их открыть, и шейх постоял, сколько хотел Аллах, и, всмотревшись, увидел посреди ворот изображение медного всадника с протянутой рукой, которой он как будто на что-то указывал, к на руке была какая-то надпись, и шейх Абд-ас-Самад прочитал ее и увидел, что она гласит: «Потри гвоздь в лупке этого всадника двенадцать раз — ворота откроются». И тогда он осмотрел всадника и увидел у него в пупке гвоздь, хорошо сделанный, основательный и крепкий, и потер его двенадцать раз, и ворота тотчас же распахнулись с шумом, подобным грому. И шейх Абд-ас-Самад вошел в ворота (а это был человек достойный, знавший все языки и почерка) и шел до тех пор, пока не вошел в длинный проход. Он спустился из него по ступенькам и увидел помещение с красивыми скамьями, на которых лежали мертвые люди, и в головах у них были роскошные щиты, отточенные мечи, натянутые луки и стрелы, наложенные на тетивы, а за воротами находились железные дубины и деревянные засовы и тонко сделанные замки и разные крепкие орудия. И шейх Абд-ас-Самад сказал про себя: «Может быть, ключи у этих людей», — а затем он осмотрелся и вдруг заметил старца, по виду старейшего из них годами, который лежал на высокой скамье среди мертвецов. «Почем знать, не находятся ли ключи от города у этого старца? Может быть, он — привратник города, а эти люди ему подвластны», — сказал шейх Абд-ас-Самад, и, приблизившись к старцу, он приподнял его одежду и увядал, что ключи висят у него на поясе. И, увидев ключи, Абд-асСамад обрадовался великой радостью, и его ум от такой радости едва не улетел. А потом шейх Абд-ас-Самад взял ключи и, подойдя к воротам, отпер замки и потянул ворота, засовы и другие орудия и замки открылись, и ворота распахнулись с громовым шумом, так как они были велики и ужасны я снабжены огромными запорами. И тут шейх Абд-ас-Самад воскликнул: «Аллах велик!» — м вое повторили за ним этот возглас и обрадовались и возвеселились. И эмир Муса обрадовался, что шейх Абд-ас-Самад опасен и ворота города открылись, и все начали благодарить шейха за то, что он сделал. И воины поспешили войти в ворота, и эмир Муса крикнул на них и сказал: «О люди, если мы войдем все, то не будем в безопасности от какого-нибудь случая! Пусть входит половина и остается сзади половина!» И эмир Муса вошел в ворота, и с ним половина его людей, которые несли военные доспехи, и воины увидели своих товарищей мертвыми и похоронили их, и увидали привратников, слуг, царедворцев и наместников, лежавших на шелковых коврах, и все они были мертвые. И они вошли на главный городской рынок и увидели рывок огромный, с высокими постройками, ни одна из которых не возвышалась над другими, и лавки были открыты, и весы повешены, и медь стояла рядами, и ханы были полны всяких товаров, и увидели воины, что купцы лежат подле лавок мертвые, и у них высохла кожа, и сгнили кости, и стали они назиданием для всех, кто поучается. И еще увидели воины четыре особых рынка, где лавки были полны богатств. И сначала они пошли на шелковый рынок и увидели там разноцветные шелка и парчу, затканную червонным зелотом и белым серебром, но владельцы ее были мертвы и лежали на кожаных коврах и только что не говорили. И воины оставили их и ушли на рынок драгоценных камней, жемчуга и яхонтов и, покинув его, пошли на рынок менял и увидели, что они мертвы и под ними всевозможные шелка и парча и лавки их полны золота и серебра. И они оставили их и пошли на рынок москательщиков и увидели, что лавки их полны всевозможных благовоний и мешочков мускуса, и амбры, и алоэ, и недда, и камфары, и прочего, но все люди там мертвые, и у них нет ничего съестного. И потом воины ушли с рынка москательщиков и увидели возле него разукрашенный и крепко построенный дворец и, войдя туда, увидали там развернутые знамена и обнаженные мечи и натянутые луки я щиты, подвешенные на серебряных и золотых цепях, и шлемы, покрытые червонным золотом, а в проходах дворца стояли скамейки из слоновой кости, украшенные пластинками из яркого золота и покрытые парчой, а на них лежали люди, у которых кожа высохла на костях, и невнимательный счел бы их спящими, но они умерли от отсутствия пищи и вкусили гибель. И эмир Муса остановился, прославляя Аллаха великого и святя его имя, и смотрел, как красив этот дворец, как крепки его постройки и как диковинно он сделан, прекрасен обликом и умело выстроен. Он был обильно разрисован зеленой лазурью, и по стенам его были написаны такие стихи: «Ты оком взгляни на то, что видишь, о сильный муж. И будь осторожен ты, пока не пустился в путь. Запасы ты приготовь благие, чтобы спастись; Ведь все, кто в домах живет, когда-нибудь тронутся. Взгляни ты на тех людей, что дом свой украсили, И вот за дела свои залогом в земле лежат. Нет пользы от зданий им, которые строили, И деяния их не спасли, как кончился жизни срок. Надеялись все на то, что не было суждено, Но в землю они ушли, и нет от надежд добра, С высот их величия и сана сошли они К позору теснин могильных — дурно жилище их! И слышали они крик, когда схоронили их «Где царственный ваш престол, венцы и одежды где? Где лики тех девушек, что были сокрытыми За плотной завесою, о ком поговорки шли Ответил на это прах могил вопрошающим — «С ланит их ушли давно все розы прекрасные. Не мало они в дни они съели и выпили, Но после прекрасных яств их; может в могиле червь». И эмир Муса так заплакал, что лишился сознания, а потом он приказал записать это стихотворение. И он во шел во дворец...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот семьдесят пятая ночь Когда же настала пятьсот семьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что эмир Муса вошел во дворец и увидел большую залу и четыре просторные высокие комнаты, одну напротив другой, поместительные и расписанные золотом и серебром разного цвета, и посреди залы был большой мраморный бассейн, и над ним возвышался парчовый шатер, и в комнатах были уголки, в которых находились богато украшенные бассейны и выложенные мрамором водоемы, а под полом комнат текли потоки, и эта четыре потока бежали и сливались в большом бассейне, выложенном разноцветным мрамором. И эмир Муса сказал шейху Абд-ас-Самаду: «Войдем в эти комнаты!» И они вошли в первую комнату и нашли, что она полна золота, белого серебра, жемчуга, драгоценных камней, яхонтов и дорогах металлов, и увидели там сундуки, наполненные красной, желтой и белой парчой. И затем они перешли во вторую комнату и открыли там кладовую, и оказалось, что она полна оружия и военных доспехов: раззолоченных шлемов, Давидовых кольчуг, индийских мечей, хеттских копий и хорезмских палиц и всевозможных других доспехов для боя и сечи. А потом они перешли в третью комнату и нашли там много кладовых, на которых висели замки, скрытые за занавесками, расписаннымн всевозможными вышивками, и, открыв одну кладовую, они увидели, что она полна оружия, разукрашенного золотом и серебром и всякими драгоценными камнями. А оттуда они перешли в четвертую комнату и увидели там много кладовых и, открыв одну из них, обнаружили, что она полна сосудов для еды и питья из всевозможного золота и серебра, и там находятся хрустальные миски и бокалы, украшенные свежим жемчугом, и сердоликовые чаши и прочее. И они стали брать из этого то, что им годилось, и всякий воин унес сколько мог. А когда они решили уходить из этих комнат, они увидели дверь из тека, в которой была вделана слоновая кость и черное дерево, и эта дверь, выложенная полосками из яркого золота, находилась посреди дворца, и перед ней была опущена шелковая занавеска, украшенная всякими вышивками, и были на ней замки из белого серебра, которые открывались хитростью, без ключа. И шейх Абд-ас-Самад подошел к замкам и отпер их своим уменьем и смелостью и превосходством, и люди прошли выложенный мрамором проход, по сторонам которого были повешены занавески с изображением разных зверей и птиц, и все они были сделаны из червонного золота и серебра, а глаза у них были из жемчуга и яхонта, и всякий, кто их видел, впадал в недоумение. И воины прошли в роскошно отделанную залу, и, увидав ее, эмир Муса и шейх Абд-ас-Самад были поражены ее отделкой. И они прошли через нее и увидели комнату, отделанную полированным мрамором и украшенную драгоценными камнями, так что смотрящий мог вообразить, что по мрамору течет вода, и если бы кто-нибудь пошел по нему, он непременно бы поскользнулся. И эмир Муса приказал шейху Абд-ас-Самаду накинуть что-нибудь на этот мрамор, чтобы по нему можно было ходить, и шейх сделал это и так ухитрился, что люди прошли. И они увидели в этой зале большой купол, выстроенный из камней, покрытых червонным золотом, прекратив с которого люди не видали среди того, что видели. А под этим куполом был большой великолепный свод из мрамора, вокруг которого были окна, разрисованные и украшенные, с решеткой из изумрудных прутьев, какой не мог иметь никто из царей. И под куполом стоял парчовый шатер, поставленный на подпорках из червонного золота, а в шатре были птицы, с ногами из зеленого изумруда и под каждой птицей находилась сетка из свежего жемчуга, протянутая над бассейном. А у бассейна стояло ложе, украшенное жемчугом, драгоценными камнями и яхонтом, и на ложе покоилась девушка, подобная незакрытому солнцу, прекрасней которой не видели видящие. Она была в одеждах из свежего жемчуга, на голове у нее был венец из червонного золота и повязка из драгоценных камней, а на шее — драгоценное ожерелье, посреди которого сверкали яркие камни, и на лбу у нее были два камешка, издававшие свет, подобный свету солнца. И казалось, что эта девушка смотрит на людей и оглядывает их справа и слева...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот семьдесят шестая ночь Когда же настала пятьсот семьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло меня, о счастливый царь, что когда эмир Муса увидал эту девушку, он до крайности удивился ее красоте и смутился, видя ее прелесть и румянец ее щек и черноту волос, и смотрящему, думалось, что она в живых, а не мертвая. И он сказал ей: «Мир с тобою, о девушка!» И Талиб ибн Сахль воскликнул: «Да исправит Аллах твое дело! Знай, что эта девушка мертвая, и нет в ней духа; как же она ответит на приветствие?» И потом Талиб ибн Сахль оказал: «О эмир, это — изображение, мудро придуманное; ей вынули глаза, когда она умерла, и положили под них ртуть, а потом глаза вставили на место, и они блестят и как будто движутся под ресницами, и кажется смотрящему, что девушка мигает глазами, а она мертвая». — «Хвала Аллаху, который покарал рабов смертью!» — воскликнул эмир Муса. А у ложа, на котором лежала девушка, были ступеньки, и на ступеньках стояли два раба: один — белый, а другой — черный, и у одного в руке было оружие из стали, а в руке другого был меч, украшенный драгоценными камнями, который похищал взоры. И была перед рабами золотая доска с надписью, которую можно было прочесть, и она гласила: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! Слава Аллаху, творцу человека, господину господ, первопричине всех причин! Во имя Аллаха, вечного, бесконечного, во имя Аллаха, определяющего судьбу и приговор! О сын Адама, как неразумен ты, долго питая надежду, и как забываешь ты о наступлении срока! Не знаешь ты разве, что смерть тебя уже позвала и спешит, чтобы схватить твой дух? Будь же готов к отбытию и запасись благами мира: через малое время ты его покинешь. Где Адам, отец людей, где Нух и его потомство, где цари Хосрои и Кесари, где цари Хинда и Ирака, где цари стран земных, где амалекиты, где великаны? Свободны стали от них земли, и покинули они семью и родных. Где цари арабов и неарабов? Все они умерли и превратились в тлен. Где господа, обладатели сана? Все они умерли. Где Карун и Хаман, где Шеддад, сын Ада, где Канааи и Обладатель кольев? Срезал их, клянусь Аллахом, срезающий жизнь и освободил от них землю. Приготовили ли они запас для дня возвращения и готовы ли ответить господу рабов? О ты, ест ты меня не знаешь, то я осведомлю тебя о моем имени и происхождении. Я — Тирмиз, сын дочери царей амалекитов, тех, что были справедливы на земле, и владел я тем, чем не владел никто из владык, и был справедлив при приговоре и творил суд правый среди людей и давал и одарял. Я прожил долгое время радостной и приятной жизнью и отпускал невольниц и рабов, пока не поразил меня удар гибели и де опустилась предо мною беда. Сменились над нами семь лег, в которых не сошло на нас воды с неба и не росла для нас трава на лице земли, я съели мы бывшую у нас пищу, а затем принялись за животных, ходящих по земле, и съели их, и ничего у нас не осталось. И тогда я велел принести деньги и, намеряв их мерой, послал с верными мужами, и они обошли все страны, не пропустив ни одного города, в поисках какой-нибудь пищи и не нашли ее. И они вернулись к нам с деньгами после долгой отлучки, и тогда мы выставили наши богатства и сокровища и заперли ворота крепостей, которые в нашем городе, и отдались на суд господа, вручив наше дело владыке. И мы умерли, как ты видишь, и покинули то, что выстроили и накопили. Вот какова наша повесть, и после самого дела остается лишь след его». И воины посмотрели на нижнюю часть доски и увидели, что там написаны такие стихи: «Адама сын, пусть надежд игрушкой не будешь ты, Ведь все, что руками накопил ты, покинешь ты. Я вижу, что жаждешь ты благ мира и роскоши, Искали и прежде их ушедшие первые. Они добывали деньги правдой и кривдою, Но нет от судьбы защиты, если окончен срок. Бели они воинов, толпой собирая их, Но, деньги оставив и достройки, ушли они. В теснины могильных плит и в прах они брошены Залогом лежат они теперь за дела свои, Подобные путникам, что кинули кладь свою В ночной темноте у дома, где угощенья нет, И молвил хозяин: «Нет, о люди, стоянки вам В сем доме, седлайте же, хоть вы и сложили кладь», Не радостен ни привал для них, ни отъезд теперь, И в страхе все путники, и сердце трепещет их, Готовь же запасы ты, чтоб завтра быть радостным, Лишь в страхе перед господом нам следует действовать», И заплакал эмир Муса, услышав эти слова, и прочитал дальше: «Клянусь Аллахом, страх божий — начало всех дел и доказательство истины и крепкая опора, и поддано, смерть — явная истина и несомненное обещание. В смерти, о человек, — возврат и возвращение. Поучайся же на примере тех, кто сошел раньше тебя во прах, и спеши на путь возврата. Не видишь ли ты, что седина к могиле тебя призывает и белизна волос твоих о кончине тебе возвещает? Будь же бдителен и готов к отъезду и расчету. О сын Адама, как жестоко твое сердце и как заблуждаешься ты относительно твоего господа! Где люди, бывшие прежде — назидание для поучающихся? Где цари Китая — люди гнева и мощи? Где Ад ибн Шеддад и то, что он возвел и построил? Где Нимруд, который был горд и заносчив? Где фараон, который отверг и отступил от веры? Всех их покорила смерть, не оставив от них следа, и не пощадила она ни малого, ни великого, ни мужчины, ни женщины: срезал их жизнь срезающий и ночь да день навивающий. Знай, о пришедший к этому месту, о тот, кто видел нас, что не должно соблазняться ничем из земной жизни и суеты ее. Она — коварная обманщица, обитель гибели и соблазна, и счастье рабу, который помнит свои прегрешения и боится своего господина и хорошо поступает при сделке и приготовила запас для дня возвращения. Пусть тот, кто войдет в наш город и достигнет его и кому облегчит Аллах вступление в него, берет из богатств его что может, но пусть не дотрагивается он ни до чего, что на моем теле: это — покров для моей срамоты и снаряжение мое против земной жизни. Пусть же убоится он Аллаха и не похищает с меня ничего: он сам себя погубит. Я сделала это л моим советом и поручением, которое я ему доверяю, и конец. Я прошу Аллаха, чтобы избавил он вас от злых бедствий и недугов...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот семьдесят седьмая ночь Когда же настала пятьсот семьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, услышав эти слова, эмир Муса заплакал горьким плачем и лишился чувств, а очнувшись, он велел записать все то, что увидел, и извлек поучение из того, чему был свидетелем. А затем он сказал своим людям: «Принесите мешки и наполните их этим богатством и сосудами и редкостями и драгоценными камнями». И Талиб ибн Оахль сказал эмиру: «О эмир, разве оставишь ты эту девушку и то, что есть на ней? Это ведь — вещи, которым нет подобных, и ни в какое время не найти равных им. Они дороже того, что ты взял из денег, и будут лучшим подарком, которым приблизишься ты к повелителю правоверных». — «О такой-то, — воскликнул эмир Муса, — разве не слышал ты, что завещала девушка на этой доске? Больше того, она сделала это поручением, нам доверенным, а мы не из людей обмана». — «Неужели мы оставим подобные богатства и драгоценные камни? — воскликнул Талиб. — Девушка мертва, и что она будет с этим делать, когда это — украшение земной жизни и красота для живых? Ты накроешь эту девушку одеждой из хлопчатой бумаги, и мы имеем больше прав, чем она, на ее богатство». И затем он подошел к лестнице и поднимался по ступенькам, пока не оказался между столбами и не очутился между теми двумя рабами, что стояли на ступеньках, и вдруг один из них ударил его по спине, а другой ударил его мечом, бывшим у него в руке, и снес ему голову. И Талиб упал мертвый, и эмир Муса воскликнул: «Да не помилует Аллах твоего смертного ложа! Этих денег было достаточно, и жадность, нет сомнения, смеется над испытывающим ее!» И он велел воинам входить, и те вошли и нагрузили верблюдов этими богатствами и благородными металлами, а потом эмир Муса приказал им запереть ворота, как раньше. И люди пошли по берегу и подошли к высокой горе, которая возвышалась над морем, и было в ней много пещер. И вдруг они увидели там черных людей, покрытых кожами, и на голове у них были кожаные бурнусы, и речь их была непонятна, и, увидав воинов, эти люди испугались и бросились бежать в пещеры, а их женщины и дети остались стоять у входа. «О шейх Абд-ас-Самад, — спросил тогда эмир Муса, — что это за люди?» И шейх ответил: — «Это те, кого ищет повелитель правоверных». И воины остановились и разбили палатки и сложили богатства, и не успели они усесться, как царь чернокожих спустился к горе и подошел к войску. А он знал по-арабски и, подойдя к эмиру Мусе, приветствовал его, и эмир возвратил ему приветствие и оказал ему почет. И царь чернокожих опросил эмира Мусу: «Вы — из людей или из джиннов?» И эмир Муса ответил: «Что до нас, то мы — из людей, вы — так, несомненно, джинны, ибо вы уединились да этой горе, отдаленной от всех тварей, и огромны телом». — «Нет, — отвечал царь чернокожих, — мы — народ из людей, дети Хама, сына Нуха (мир с ним!), а что касается до этого моря, то оно называется аль-Каркар». — «Откуда у вас энание, когда к вам не приходил пророк, получивший откровение?» — опросил эмир Муса. И царь ответил: «Знай, о эмир, что к нам является из этого моря человек, источающий свет, который озаряет края земли, и он кричит голосом, слышным для далекого и близкого: «О дети Хама, устыдитесь того, кто видит и кого не видят, и скажите: нет бога, кроме Аллаха, Мухаммед — посол Аллаха! Я — Абу-льАббас аль-Хидр!» А мы прежде этого поклонялись одному из нас, и призвал нас аль-Хидр к поклонению господу рабов». И затем царь чернокожих оказал эмиру Мусе: «И альХидр научил нас словам, которые мы говорим». И эмир Муса спросил: «А что это за слова?» И царь ответил: «Нет бога, кроме Аллаха, единого, не имеющего товарищей; ему принадлежит власть и ему приличествует слава; он оживляет и умерщвляет, и он властен во всякой вещи». И мы приближаемся к Аллаху только такими словами и не знаем других; и каждую ночь в пятницу мы видим свет на лице земли и слышим голос, который кричит: «Преславный, пресвятой господь ангелов и духа! Что хочет Аллах, то бывает, а чего не хочет он, того не бывает! Всякое благо — по милости Аллаха, и нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» И сказал тогда ему эмир Муса: «Мы — люди царя ислама, Абд-аль-Мелика ибн Мервана, и пришли мы из-за кувшинов, которые у вас, в вашем море, а в них заточены шайтаны со времен Сулеймана, сына Дауда (мир с ними обоими!). Царь приказал нам принести их несколько, чтобы он мог на них посмотреть и взглянуть на них». — «С любовью и удовольствием!» — отвечал царь черных. А затем он угостил эмира мясом рыб и велел ныряльщикам выловить в море несколько Сулеймановых кувшинов, и они извлекли двенадцать кувшинов. И эмир Муса и шейх Абд-ас-Самад и воины обрадовались, что победило дело повелителя правоверных. И потом эмир Муса подарил царю черных много подарков и одарил его богатыми дарами, и царь черных одарил эмира Мусу подарками из морских чудес, имевших вид сынов Адама, и сказал: «Вас угощали в эти три дня мясом таких рыб». — «Мы обязательно должны взять с собой сколько-нибудь из них, чтобы посмотрел на них повелитель правоверных, — это больше ему понравится, чем Сулеймановы кувшины», — сказал эмир Муса, и затем они простились с царем черных и шли, пока не достигли стран Сирии. И они вошли к повелителю правоверных Абд-аль-Мелику ибн Мервану, и эмир Муса рассказал ему обо всем, что он видел, и обо всех стихах, рассказах и назиданиях, которые ему довелось услышать, он сообщил ему историю Талиба ибн Сахля. И повелитель правоверных воскликнул: «О, если бы я был с вами я видел то же, что вы!» И затем он взял кувшины и стал открывать кувшин за кувшином, и шайтаны выходили из них и говорили: «Прощение, о пророк Аллаха, мы никогда не вернемся к подобным делам!» И удивился халиф всему этому. А что касается до морских дев, которыми их угощал царь чернокожих, то для них сделали деревянные водоемы и наполнили их водой и положили туда дев, и они умерли от сильной жары. А затем повелитель правоверных велел принести деньги и разделил их между мусульманами...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот семьдесят восьмая ночь Когда же настала пятьсот семьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что повелитель правоверных Абд-аль-Мелик ибн Мерван, увидев кувшины и то, что в них было, удивился до крайней степени. Он велел принести деньги и разделил их между мусульманами и сказал: «Никому не даровал Аллах того, что даровал ее Сулейману, сыну Дауда!». И затем эмир Муса попросил повелителя правоверных, чтобы он назначил его сына вместо него правителем подвластных ему стран, а сам он мог бы отправиться в Иерусалим священный, чтобы поклониться там Аллаху, и повелитель правоверных назначил его сына, а эмир Муса отправился в Иерусалим священный и умер там. И вот часть того, что дошло до нас из рассказа о медном городе, полностью, а Аллах знает лучше. Дошло до меня также, что был в древние времена и минувшие века и годы царь из царей времени, имевший много войска и телохранителей и обладавший властью и богатством, но только достиг он в жизни долгого срока, и не досталось ему ребенка мужского пола. И встревожился он из-за этого и прибег к посредничеству пророка (да благословят его Аллах и да приветствует!) перед Аллахом великим и попросил его, ради сана пророков, друзей и мучеников из приближенных рабов его, наделить его ребенком мужского пола, чтобы унаследовал он власть после него и был прохладою его глаз. И затем он поднялся, в тот же час и минуту, и, войдя в покои, в которых он сидел, послал за дочерью своего дяди и сблизился с нею, и стала она беременной по изволению великого Аллаха. И провела она так некоторое время, и пришла ей пора сложить свою ношу, и родила она дитя мужского пола, лицо которого было, как круг луны в четырнадцатую ночь месяца, а воспитывали мальчика до тех пор, пока не достиг он пяти лет жизни. А был у этого царя человек мудрец из мудрецов искусных, по имени ас-Синдбад, и отдал ему царь мальчика. И когда тот достиг десяти лет жизни, мудрец стал учить его мудрости и вежеству, и сделался мальчик таким, что напето в то время не мог с ним сравняться в знании, вежестве и понятливости. И когда достиг его сын такого возраста, царь призвал к нему множество витязей арабов, чтобы они обучили его воинской доблести, и стал он искусен в этом и носился и гарцевал в пылу боя по полю и превзошел людей своего времени и всех своих сверстников. И в какой-то из дней тот мудрец посмотрел на звезды и увидел в гороскопе юноши, что, если тот проживет семь дней и произнесет одно слово, то в слове этом будет для него гибель. И пошел мудрец к царю, отцу его, и осведомил об этом деле, и отец мальчика спросил: «Каково же будет верное мнение и предусмотрительное решение, о мудрец?» И мудрец сказал: «О царь, верное мнение и решение, по-моему, в том, чтобы поместить его в место развлечения, где слушают увеселяющие инструменты, и пусть он находится там, пока не пройдут семь дней». И царь послал за одной рабыней из приближенных к нему (а она была прекраснейшей из рабынь) и поручил ей мальчика и сказал: «Возьми твоего господина во дворец и помести его у себя, и пусть он не выходят из дворца раньше, чем пройдет семь дней». И рабыня взяла мальчика из рук царя и посадила его во дворце, а было в этом дворце сорок комнат и в каждой комнате десять рабынь, а у каждой из рабынь был какой-нибудь увеселяющий инструмент, и если одна из них начинала играть, дворец плясал от его звуков. И вокруг дворца бежал поток, на берегах которого были посеяны всякие плоды и цветы. А этот мальчик отличался красотой и прелестью неописанной. И провел он одну ночь, и увидела его та рабыня (любимица его родителя), и постучалась любовь к ней в сердце, и не могла она удержаться и бросилась к мальчику, но тот воскликнул: «Если захочет Аллах великий, когда я выйду к отцу, я расскажу ему об этом, и он убьет тебя!» И рабыня отправилась к царю и бросилась к нему с плачем и рыданиями, и царь спросил ее: «В чем с тобой дело, о девушка? Как твой господин? Разве он не хорош?)» — «О владыка, — отвечала девушка, — мой господин стал меня соблазнять и хотел убить меня, но я ему не далась и убежала от него, и я больше никогда не вернусь к нему или во дворец». И когда отец мальчика услышал эти слова, его охватил великий гнев, и он призвал к себе своих везирей и велел хм убить мальчика. И стали везири говорить друг другу: «Царь упорствует в желании убить своего сына, во если он его убьет, то, нет сомнения, станет раскаиваться после его убийства, так как он ему дорог: ведь уют сынов достался ему после утраты надежды. И потом он обратит на нас укоры и скажет нам: «Почему вы не придумали способа помешать мне убить моего сына?» И мнение везирей сошлось на том, чтобы придуматъ способ помешать дарю убить его сына, и выступил вперед первый везирь и сказал: «Я избавлю вас от зла царя на сегодняшний день». И он поднялся и пошел и, войдя к царю, предстал меж его руками и попросил у него разрешения говорить, и когда царь позволил ему, везирь сказал: «О царь, если бы тебе было суждено иметь тысячу сыновей, все же не слушайся твоей души, убивая одного из них из-за слов невольницы, если она говорит правду или лжет. Может быть, это ее козий против твоего сына». — «А разве дошло до тебя что-нибудь о кознях женщин?» — упросил царь везиря. И тот ответил: «Да». РАССКАЗ ПЕРВОГО ВЕЗИРЯ Дошло до меня, о царь, что один царь из царей времени предавался любви к женщинам, и однажды он уединения в своем дворце, и взор его упал на женщину, находившуюся на крыше своего дома, а была она обладательницей красоты и прелести. И когда увидел ее царь, он не удержал свою душу от любви. И он спросил про этот дом, и ему оказали: «Этот дом твоего везиря такого-то». И царь тотчас же поднялся и послал за своим: везирем, и когда тот предстал меж его руками, приказал ему отправиться в одну из областей царства, чтобы осмотреть ее и затем вернуться. И везирь уехал, как приказал ему царь. И когда он уехал, царь ухитрился войти в дом везиря, и, увидев его, та женщина его узнала и вскочила на ноги и поцеловала ему руки и ног», говоря: «Добро пожаловать!» — и остановилась поодаль от него, проявляя к нему почтение. И затем она спросила его: «О владыка, какова причина благословенного прихода, когда для подобной мне этого не бывает?» И царь ответил: «Причина в том, что любовь к тебе и тоска по тебе толкнули меня на это». И женщина поцеловала перед ним землю второй раз и сказала: «О владыка наш, я не гожусь быть служанкой кому-нибудь из слуг царя, откуда же мне будет от тебя столь великое благодеяние, что я заняла у тебя подобное место?» И царь протянул к женщине руку, и она молвила: «Это дело от вас не уйдет, но потерпи, о царь, и останься у меня весь сегодняшний день, и я приготовлю тебе чего-нибудь поесть». И царь сел на ложе везиря, — (говорил рассказчик, — и женщина поднялась на ноги и принесла ему книгу с увещаниями и наставлениями, чтобы царь почитал ее, пока она приготовит кушанье. И царь взял книгу и стал ее читать и нашел в ней увещания и изречения, которые удержали его от прелюбодеяния и сломили его решимость свершить грех. А женщина, приготовив кушанье, поставила его меж рук царя (а было число блюд девяносто). И начал царь есть из каждого блюда по ложке, и кушанья были разных родов, во вкус их — один. И царь до крайности удивился этому и молвил: «О девушка, я вижу, что сортов много, а вкус их один». И женщина ответила: «Да осчастливит Аллах царя! Это — сравнение, которое я тебе предложила в назидание тебе». — «А какова причина этого?» — спросил царь. И женщина молвила: «Да исправит Аллах обстоятельства владыки нашего царя! В твоем дворце девяносто наложниц разного цвета, а вкус их — один». И когда царь услышал эти слова, ему стало стыдно перед женщиной, и он тотчас же поднялся и вышел из ее жилища, не приступив к рей со злом, и от смущения он позабыл свой перстень у нее под подушкой. И царь отправился к себе во дворец. И когда он сел у себя во дворце, прибыл в тот самый час везирь и подошел к царю и, поцеловав землю меж его рук, осведомил его о делах, из-за которых царь его послал. И потом везирь ушел и пришел к себе домой и сел на свое ложе и положил руку под подушку и нашел под нею перстень царя. И везирь поднял его и приложил к сердцу и держался вдали от женщины в течение целого года, не разговаривая с нею, а она не знала, в чем причина его гнева...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот семьдесят девятая ночь Когда же настала пятьсот семьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что везирь держался вдали от женщины в течение целого года и не разговаривал с нею, а она не знала причины его гнева. И когда это дело затянулось и она не знала, что этому причиной, она послала за своим отцом и осведомила его о том, что случилось у нее с мужем, который держится вдали от нее уже целый год. И отец сказал ей: «Я пожалуюсь на него, когда он буде! в присутствии царя». И однажды он вошел и увидел везиря в присутствии царя, перед которым находился судья войска, и пожаловался на везиря и сказал: «Да исправит Аллах великий обстоятельства царя! Был у меня красивый сад, который я посадил своею рукой и истратил на него деньги, и стал он плодоносен, и хороши были его плоды. И подарил я его этому твоему везирю, и он съел из него то, что ему понравилось, а потом оставил его и не поливал, и высохли в нем цветы, и исчез его блеск, и изменилось его состояние». И молвил (Везирь: «Этот человек был правдив в том, что сказал: я берег этот сад и ел его плоды, и однажды я подпел туда и увидел там след льва и испугался за себя я удалился из сада». И понял царь, что след, который нашел везирь, это перстень власти, забытый им в доме, и сказал царь везирю: «Возвращайся, о везирь, не боясь слабости и спокойно: лев не приближался к (твоему саду. До меня дошло, что он достиг его, но он не подступал к нему со злом, клянусь честью моих отцов и дедов!» И везирь отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» А потом везирь вернулся к себе домой, послал за своей женой и помирился с нею, уверившись в ее добродетели. Дошло до меня также, что один купец много путешествовал и была у него красивая жена, которую он любил и ревновал от великой любви. И купил купец ей попугая, я этот попугай осведомлял своего господина о том, что случалось в его отсутствие. И когда купец однажды путешествовал, его жена привязалась к юноше, который приходил к ней, и она оказывала ему уважение и сближалась с ним во время отсутствия ее мужа. А когда ее муж вернулся после путешествия, попугай осведомил его о том, что случилось, и сказал: «О господин мой, юноша турок приходил к твоей жене в твое отсутствие, и она оказывала ему крайнее уважение». И этот человек решил убить свою жену, и когда его жена услышала об этом, она сказала: «О человек, побойся Аллаха и возвратись к разуму! Разве бывает у птицы разум или рассудок? Если ты хочешь, чтобы я это тебе разъяснила и ты отличил бы ее ложь от правды, уйди на сегодняшний вечер и посиди у кого-нибудь из твоих друзей, а утром приходи к попугаю и спроси его, и узнаешь, правдив ли он в том, что говорит, или лжив». И человек поднялся и ушел к одному из своих друзей и ночевал у него. А когда настал вечер, жена его пошла и, взяв кусок кожаного коврика, накрыла им клетку попугая и стала брызгать на этот коврик водой и обвевать его опахалом, и она придвигала к нему светильник, изображая сверканье молнии, и вертела ручную мельницу, пока не наступило утро. И когда пришел ее муж, женщина оказала ему: «О господин, спроси попугая!» И купец подошел к попугаю и стал с ним разговаривать и расспрашивать его о прошлой ночи, и попугай молотил: «О господин, а кто же видел и слышал что-нибудь прошлой ночью?» — «Почему?» — спросил его купец. И он ответил: «О господин, изза сильного дождя, ветра, грома я молвой». — «Ты лжешь, — сказал купец, — в прошедшую ночь ничего такого не было». — «Я рассказал тебе лишь то, что видел, чему был свидетелем и что слышал», — ответил попугай. И купец счел ложью осе, что он говорил про жену, и хотел помириться с женою, но та оказала: «Я не помирюсь, пока ты не зарежешь этого попугая, который налгал на меня». И купец зарезал попугая, а потом он прожил со своей женой немного дней и увидел однажды того юношу турка выходящим из его дома и узнал он тогда, что правду говорил попугай, а лгала его жена, и раскаялся, что зарезал попугая. И в тот же час и минуту он вошел к своей жене и зарезал ее и дал себе клятву, что не женится после нее ни на какой женщине, пока будет жив, и я осведомил тебя об этом, о царь, лишь для того, чтобы ты знал, что козни женщин велики и что поспешность порождает раскаяние». И царь отказался от убиения своего сына. А когда настал следующий день, невольница пришла к нему и поцеловала землю меж его рук и оказала: «О царь, как ты пренебрег моим правом, и цари услышали про тебя, что ты отдал приказание, а потом отменил его твой везирь? Повиновение царям в том, чтобы исполнять их приказы, и всякий знает твою справедливость и твое правосудие. Возьми же за меня должное о твоего сына. ПЕРВЫЙ РАССКАЗ НЕВОЛЬНИЦЫ Дошло до меня, что один сукновал выходил на берег Тигра, чтобы валять сукно, и с ним выходил его сын и опускался в реку и плавал там, и отец ему этого не запрещал. И однажды, когда од плавал, у него устали руки и он стал тонуть, и, увидев это, его отец вскочил и бросился к нему, но когда отец схватил его, мальчик уцепился за него, и оба утонули. Так и ты, царь: если ты не запретишь этого твоему сыну и не возьмешь с него за меня должное, те боюсь, что вы оба утонете...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до пятисот восьмидесяти Когда же настала ночь, дополняющая до пятисот восьмидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка рассказала царю историю о сукновале и его сыне и сказала: «Я боюсь, что утонешь ты и твой сын также». А потом она молвила: «Дошло до меня также о кознях мужчин, что один мужчина полюбил одну женщину, обладательницу красоты и прелести, у нее был муж, который ее любил, и она тоже его любила. А была эта женщина праведная и целомудренная, и влюбленный мужчина не находил к ней пути, и затянулось над ним такое положение, и стал он придумывать хитрость. И у мужа этой женщины жил юноша, которого он воспитал в своем доме, и этот юноша был у него доверенным, и влюбленный человек пришел к нему и до тех пор к нему подлаживался подарками и милостями, пока юноша не стал ему послушен в том, что он от него требовал. И однажды человек оказал ему: «О такой-то, не введешь ли ты меня к вам в дом, когда твоя госпожа уйдет оттуда!» И юноша ответил: «Хорошо!» И когда его госпожа пошла в баню, а господин его ушел в лавку, юноша пришел к своему другу и, взяв его за руку, привел в дом и показал ему вое, что было в доме. А этот возлюбленный твердо решился подстроить женщине козни. Он взял с собой в посуде яичного белка и, подойдя к постели ее мужа, вылил его на постель, когда юноша не смотрел на него, а потом вышел из дома и ушел своей дорогой. И через некоторое время пришел муж этой женщины и подошел к постели, чтобы отдохнуть, и увидел на ней какую-то сырость, и коснулся ее рукой и, посмотрев на жидкость, подумал про себя, что это — мужское семя. И, взглянув на юношу гневным взором, он спросил его: «Где твоя госпожа?» — и юноша ответил: «Она пошла в баню и сейчас вернется». И муж ее уверился в своем предположения, и его разум одолела мысль, что это — мужское семя, и он сказал юноше: «Ступай же сию минуту и приведи твою госпожу!» И когда она пришла, муж подскочил к ней и побил ее жестоким боем, а затем он окрутил ей руки и хотел зарезать ее. И женщина закричала соседям, и те прибежали к вей, и женщина сказала: «Этот человек хочет меня зарезать, а я не знаю за собой греха!» И соседи напали на ее мужа и сказали ему: «Нет тебе к ней пути, и ты либо разведись с нею, либо удержи ее с достоинством. Мы знаем ее целомудрие, и она — наша соседка уже долгое время, и мы никогда не знали о ней дурного». — «Я видел в своей постели семя, подобное семени человека, и не знаю, что этому за причина», — оказал ее муж. И один из присутствовавших поднялся и молвил: «Покажи мне его». И когда этот человек увидел жидкость, он сказал: «Подай мне огня и посудину!» — и ему принесли это, и ее взял белок и изжарил его на огне. И муж женщины поел его и дал поесть присутствовавшим, и присутствовавшие убедились, что это — яичный белок. И муж понял, что он несправедлив к жене и что она невиновна в этом. А потом к нему пришли соседи и помирили его с женою, и не удалась хитрость того человека и козни, которые он придумал против женщины. Знай же, о царь, что таковы козни мужчины». И царь велел убить своего сына. Но выступил вперед второй везирь и поцеловал меж рук царя землю и сказал ему: «Не торопись убивать твоего сына: он достался своей матери лишь после утраты надежды, и мы надеемся, что он будет сокровищем в твоем царстве и хранителем твоего богатства. Потерпи же с ним, о царь, может быть, у него есть доводы, которые он выскажет, а если ты поторопишься его убивать, ты раскаешься, как раскаялся купец». — «А как это было и какова его история, о везирь?» — спросил царь. И везирь сказал: РАССКАЗ ВТОРОГО ВЕЗИРЯ Дошло до меня, о царь, что был один купец, который соблюдал тонкость в еде и питье. И поехал он однажды в какую-то страну, и когда он ходил по рынкам, то вдруг увидел старуху, у которой было две хлебных лелв-ки. «Продашь ли ты их?» — спросил он старуху, и она ответила: «Да». И купец сторговал лепешки за самую дешевую цену и купил их у старухи. Он ушел с ними в свое жилище и съел их в тот же день, а когда наступило утро, он вернулся на то же самое место и опять увидел старуху с двумя лепешками. Он купил у нее и эти две лепешки и поступал так в течение двадцати дней. А затем старуха исчезла, и купец стал про нее спрашивать и не нашел о ней вестей, но однажды, когда он был на одной из улиц» он вдруг увидел ее. И он остановился и приветствовал старуху и спросил, почему она исчезла и кончились лепешки. И когда старуха услышала его слова, она поленилась дать ответ, но купец стал заклинать ее рассказать ему о своем деле. И старуха молвила: «О господин, выслушай от меня ответ. Дело лишь в том, чего я служила у человека, у которого был рак в сланном хребте, и был у него врач, который брал муку, смешивал ее с топленым маслом и прикладывал к тому месту, которое болело, на всю ночь, пока не настанет утро. А я брала эту муку и делала из нее две лепешки и продавала ее тебе или другому. Этот человек умер и лепешки у меня кончились». И купец, услышав эти слова, воскликнул: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся, и нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!..» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот восемьдесят первая ночь Когда же настала пятьсот восемьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда старуха рассказала купцу, почему у нее были лепешки, он воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!» И этого купца рвало, пока он не заболел, и раскаялся он, но не принесло ему пользы раскаяние. Дошло до меня, о царь, также о кознях женщин, что один человек стоял с мечом около царя из царей, а этот человек любил одну женщину. И он послал к ней однажды своего слугу с посланием, как это было между ними в обычае, и слуга сел подле женщины и стал с ней играть. И она нагнулась к нему и прижала его к груди, и слуга попросил у нее близости, и женщина послушалась его. И когда это было так, вдруг господин этого слуги постучал в дверь, и тогда женщина взяла слугу и бросила его в подвал, а затем она открыла дверь, и господин слуги вошел с мечом в руке. И он сел на постель женщины, и она подошла к нему и стала с ним шутить и играть, прижимая его к груди и целуя его, и человек поднялся и познал женщину. И вдруг постучался к ней в дверь ее муж. «Кто эго?» — спросил человек. И она ответила: «Мой муж». И человек спросил ее: «Что мне делать и как ухитриться?» — «Поднимайся, обнажи меч, стань в проходе и ругай меняя и брани, — сказала женщина, — а когда войдет мой муж, уходи и отправляйся своей дорогой». И человек сделал тая, и муж женщины вошел и увидел, что казначей царя стоят с обнаженным мечом в руке и бранит его жену и угрожает ей, а потом казначею при виде мужа стало стыдно, и он вложил меч в ножны и вышел из дома. «Что этому за причина?» — спросил человек свою жену, и та отвечала: «Благословен тот час, когда ты пришел! Ты освободил правоверную душу от смерти. Дело лишь в том, что я сидела на крыше и пряла, и вдруг вошел ко мне юноша, гонимый, потерявший рассудок, задыхающийся от страха смерти, а тот человек, обнажив меч, спешил за ним и торопился, преследуя его. И юноша упал передо мной, целуя мне руки и ноги, и сказал: «О госпожа, освободи меня от того, кто хочет меня убить безвинно!» И я спрятала его у нас в подвале. И, увидав, что тот человек вошел с обнаженным мечом, я стала отрицать, когда он опросил о юноше, и человек начал меня ругать и грозить мне, как ты видел. Слава Аллаху, который привел тебя ко мне! Я не знала, что делать, и подле меня никого не было, чтобы меня спасти». — «Прекрасно то, что ты сделала, о женщина, — сказал ей ее муж, — награда тебе у Аллаха, и да возместит он тебе за твой поступок благом!» Потом он подошел к подвалу и позвал юношу, говоря: «Выходи, с тобой не будет беды!» И юноша вышел из подвала, боясь, а муж женщины говорил ему: «Отдохни душою, с тобою не будет беды!» И он принялся соболезновать юноше из-за того, что с ним произошло, а юноша призывал на этого человека благо. А потом они оба вышли, и не знали они, что придумала эта женщина. Знай же, о царь, что это — одна из женских козней, и беретесь полагаться на их олова». И царь отказался от убиенная своего сына! А когда наступил третий день, пришла к царю та рабыня, поцеловала землю меж его рук и сказала: «О царь, возьми за меня должное с твоего сына и не обращай внимания на слова твоих везирей. Поистине, в дурных везирях нет добра, и не будь таким, как царь, который положился на слова дурного везиря из своих везирей». — «А как это было?» — опросил царь, и рабыня оказала: ВТОРОЙ РАССКАЗ НЕВОЛЬНИЦЫ Дошло до меня, о счастливый царь, обладатель правильного мнения, что у одного царя из царей был сын, которого он любил и уважал крайним уважением и предпочитал всем своим детям. И однажды этот сын сказал ему: «О батюшка, я хочу поехать на охоту и ловлю». И царь приказал снарядить его и велел одному из своих везирей выехать с ним, чтобы служить ему и исполнять все его дела во время поездки. И этот везирь взял вое, что было нужно мальчику для поездки, и выехали с ними слуги, наместники и прислужники, и отправились они на охоту. И они достигли земли, покрытой зеленью, где была трава, пастбища и вода и водилось много дичи. И сын царя подъехал к везирю и осведомил его о том, какие развлечения ему нравились. И они пробыли в этой земле несколько дней, и сын царя жил наилучшей и приятнейшей жизнью. А затем царевич приказал своим людям отправляться. И вдруг показалась перед ним газель, отбившаяся от своих подруг, и захотелось душе царевича изловить рту газель, и он сильно пожелал этого. «Я хочу последовать за этой газелью», — сказал он везирю. И везирь молвил: «Делай так, как тебе вздумалось!» И царевич погнался за газелью один, отделившись от других, и преследовал ее весь день, пока не наступила ночь. И газель взобралась на крутое место, и стемнела над мальчиком ночь, и он хотел вернуться обратно, но не знал, куда направиться, и пребывал в смущении. И он ехал на спине своего коня, дека не наступило утро, но не нашел себе помощи. И тогда он двинулся дальше и ехал, в страхе, голодный и жаждущий, и не знал, куда направиться, пока не дошел над ним день до половины и не стал его палить зной. И вдруг подъехал он к городу с высокими постройками и уходящими ввысь колоннами, и был этот город безлюден и разрушен, и не было там никого, кроме сов и воронов. И когда царевич стоял подле этого города, дивясь на его следы, он вдруг бросил взгляд и увидел под одной из стен города девушку, которая плакала. И царевич подошел к ней и спросил. «Кто ты будешь?» И девушка отвечала: «Я — дочь ат-Темимы, дочери ат-Тайяха, царя Серой земли. Я вышла в один день из дней, чтобы исполнить какое-то дело, и похитил меня ифрит из джиннов и полетел со мною между небом и землей. И поразила его огненная звезда, и он сгорел, а я упала сюда, и вот уже три дня, как я голодаю и жаждою. И когда увидела я тебя, мне захотелось жить...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот восемьдесять вторая ночь Когда же настала пятьсот восемьдесят вторая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царевич, когда обратилась к нему дочь царя ат-Тайяха и сказала ему: «Когда я увидела тебя, мне захотелось жить», — почувствовал к ней сожаление и посадил ее сзади себя на коня и сказал: «Успокой свою душу и прохлади глаза! Если вернет меня Аллах (слава ему и величие!) к моему племени и к моей семье, я отошлю тебя к твоим родным». И царевич поехал, ища себе помощи, и девушка, сидевшая позади него, сказала: «О царевич, спусти меня, чтобы я могла исполнить нужду под этой стеной». И царевич остановился и опустил девушку и стал ее ждать, а она спряталась за стеной и потом вышла, имея вид ужасающий. И когда царевич увидел ее, волосы поднялись у него на теле, и разум его улетел, и испугался он девушки, и состояние его изменилось. А девушка вскочила и села на коня сзади царевича в самом что ни на есть ужасающем облике и сказала ему: «О царевич, почему это ты, я вижу, изменился в лице?» — «Я вспомнил о деле, которое меня заботит», — ответил царевич. И девушка молвила: «Призови на помощь войска твоего отца и его богатырей». Но царевич ответил: «Тот, кто меня заботит, не испугается войск и не станет думать о богатырях». — «Помоги себе деньгами твоего отца и его сокровищами», — сказала девушка. И царевич молвил: «Тот, кто меня заботит, не удовлетворится деньгами и сокровищам». — «Вы утверждаете, — молвила девушка, — что у вас есть на небе бог, который видит и невидим, и что он властен во всякой вещи». — «Да, у нас нет бога, кроме его», — отвечал царевич. И девушка сказала: «Помолись ему, может быть он освободит тебя от меня». И царевич подяял взоры к небу и предался сердцем молитве я воскликнул: «Боже мой, я призываю тебя на помощь в том деле, которое меня заботит». И он указал рукою на девушку, я та упала да землю, сгорев точно уголек. И царевич прославил Аллаха я поблагодарил его, и ев до тех пор ускорял ход, а Аллах (хвала ему и величие!) облегчал ему путь я указывал ему дорогу, пока он не приблизился к своей стране и не прибыл в царство своего отца, после того как отчаялся в жизни. И все это произошло по замыслу везиря, который уехал с ним, чтобы он погиб во время поездки, и Аллах великий помог ему. И я рассказала это тебе, о царь, только для того, чтобы ты знал, что у дурных везирей не чисты намерения и не хороши тайные мысли об их царях. Будь же настороже от подобного дела». И царь внял невольнице и послушался ее речей и велел убить своего сына, но вошел третий везирь и сказал: «Я избавлю вас от зла царя на сегодняшний день». А потом этот везирь вошел к царю, поцеловал землю меж его руками и сказал: «О царь, я тебе искренний советчик и забочусь о тебе и о твоем царстве и выскажу тебе разумное мнение: не спеши убивать твое дитя, ярохладу твоего глаза я плод твоего сердца. Может быть, был его проступок делом ничтожным, которое преувеличила перед тобою эта невольница. Дошло ведь до меня, что жители двух селений уничтожили друг друга из-за каили меда». — «А как это было?» — спросил царь. И везирь оказал: РАССКАЗ ТРЕТЬЕГО ВЕЗИРЯ Знай, о царь! Дошло до меня, что одни охотник охотился на зверей в пустыне, и в какой-то день он ветел в одну из горных пещер и нашел там яму, полную пчелиного меда. И он набрал немного этого меда в бурдюк, бывший у него, положил его на плечо и принес в город, а с ним была охотничья собака, и была эта собака ему дорога. И этот охотник остановился у лавки торговца маслом и предложил ему мед. И хозяин лавки купил мед и, развязав бурдюк» вынул его оттуда, чтобы взглянуть на него. И из бурдюка вытекла капелька меду, и около все собрались мухи, и на них упала птица, а у масленника была кошка, и она подскочила к птице, и увидела ее собака охотника и подскочила к кошке и убила ее, и торговец ударил собаку и убил ее, и охотник подскочил к торговцу и убил его, а за торговца маслом стояло селение, и за охотника стояло другое селение, и об этом услышали люди и взяли оружие и доспехи и поднялись друг на друга в гневе, и ряды бойцов встретились, и ходил между ними меч до тех пор, пока не умерло из них множество людей — не знает числа их никто, кроме Аллаха великого! Дошло до меня, о царь, в числе других рассказов о женских кознях, что муж одной женщины дал ей дирхем, чтобы купить на него рису. И она взяла дирхем и пошла к продавцу риса. И тот дал ей рис и стал с ней играть и подмитивать ей, говоря: «Рис хорош только с сахаром, и если ты хочешь его, войди ко мне на минутку». И женщина вошла к нему в лавку, и продавец риса сказал своему рабу: «Отвесь ей на дирхем сахару», — а потом сделал ему знак. И раб взял у женщины платок и, высыпав из него рис, положил вместо него земли, а вместо сахара он положил камней и завязал платок и оставил его подле женщины. И женщина вышла от продавца я взяла свой платок и ушла домой, думая, что в платке рис и сахар, а придя домой, она положила платок перед мужем, и тот нашел там землю и камни. И когда женщина принесла котелок, ее муж сказал ей: «Разве мы тебе говорили, что у нас идет постройка, что ты принесла нам земля и камней?» И, увидя это, жена поняла, что раб продавца сыграл с нею шутку, и сказала своему мужу (а она пришла с котелком в руке): «О человек, от заботы, которая поразила меня, я пошла принести сито, а принесла котелок». — «А что тебя озаботило?» — спросил ее муж. И она сказала: «О человек, дирхем, что был у меня, выпал на рынке, и мне было стыдно перед людьми искать его, но не легко мне было, что дирхем пропадет. И я собрала землю с того места, где упал дирхем, и хотела ее просеять, и вот я пошла принести сито, а принесла котелок». И она пошла я принесла сито и, дав его мужу, сказала: «Просей ее, твой глаз здоровее моего глаза». И этот человек сидел я просеивал землю, пока его лицо и борода не наполнились пылью, но он не догадался о коварстве своей жены и о том, что из-за нее случилось. Вот, о царь, один из примеров козней женщины. Посмотри на слова Аллаха великого: «Поистине, козни ваши велики!» А вот еще слова его (хвала ему и величие!): «Поистине, козни сатаны были слабы!» И когда услышал царь слова везиря, они удовлетворили его и умилостивили и отвратили от его страсти. И об думал он сказанные везирем слова Аллаха, и засияли огни благого совета в небесах его разума и мысли, и отказался он от упорного желания убить сына. Но когда наступил четвертый день, невольница вошла к парню и, поцеловав землю меж его руками, сказала: «О счастливый царь, обладатель правильного мнения, я показала тебе мое право воочию, но ты обидел меня и пренебрег отмщением моему обидчику, так как он — твой сын и кровь твоего сердца. Но поддержит меня против него Аллах (слава ему и величие!), как поддержал Аллах царевича против везиря и его отца». — «А как это было?» — спросил ее царь. И она оказала: ТРЕТИЙ РАССКАЗ НЕВОЛЬНИЦЫ Дошло до меня, о царь, что у одного царя из ушедших царей был сын, и не было у него других детей. И когда достиг этот ребенок зрелости, отел женил его на дочери другого царя, и это была девушка, обладавшая красотой и прелестью. А у нее был двоюродный брат, который сватал ее, но она не соглашалась выйти за него замуж. И когда он узнал, что царевна вышла замуж за другого, его взяла ревность. И двоюродный брат девушки решил послать подарки везирю того царя, который женил на этой девушке своего брата. И он послал везирю великие подарки и передал ему много денег и попросил его ухитриться заманить царевича в какую-нибудь ловушку, которая будет причиной его гибели. И он послал сказать везирю: «О везирь, я так ревную дочь моего дяди, что это побудило меня на подобное дело!» И когда подарки прибыли к везирю, тот послал сказать юноше: «Успокой свою душу и прохлади глаза: ты получишь от меня все, что ты желаешь». А царь, отец девушки, прислал за царевичем, прося его прибыть в его страну, чтобы войти к его дочери. И когда письмо прибыло к царевичу, его отец позволил ему отправиться и послал с ним того везиря, к которому пришли подарки, и отослал с ним тысячу всадников и подарки, и носилки, и шатры, и палатки. И везирь поехал с царевичем, затаив желание подстроить ему ловушку, и задумал он в сердце против него зло. И когда оказались они в пустыне, везирь вспомнил, что там в горах есть ручей с текучей водой, называемый Блестящим, и что всякий, кто попьет из него, если это мужчина, обратится в женщину. И когда везирь вспомнил об этом, он приказал воинам спешиться поблизости от этого ручья, а сам сел на коня и сказал царевичу: «Не хочешь ли ты отправиться со мной и посмотреть на ручей с водой в этом месте?» И царевич сел на коня и поехал с везирем своего отца, а больше с ним тихого не было. И они ехали до тех пор, пока не достигли этого ручья, и царевич сошел с коня и вымыл руки и напился из ручья, и вдруг он сделался женщиной! И, узнав об этом, он стал кричать и плакать, так что лишился сознания. И везирь подошел к нему и стал ему соболезновать в том, что его поразило, и говорить ему: «Что тебя поразило?» И мальчик рассказал ему, и когда везирь услышал его слова, он стал горевать и плакать. «Да защитит тебя Аллах великий от такого дела! Как постигло тебя подобное бедствие и поразило тебя столь великое несчастье, когда мы ехали, радуясь, что ты войдешь к дочери царя! — воскликнул везирь. — Теперь я не знаю, отправляться ли нам к ней, шли нет, и решение принадлежит тебе. Что же ты мне прикажешь?» — «Возвращайся к моему отцу, — сказал юноша, — и расскажи ему, что со мной случилось; я не двинусь отсюда, пока не уйдет от меня это дело, или умру в печали». И царевич написал своему отцу письмо, осведомляя его о том, что с ним случилось, и везирь взял письмо и отправился назад, в город царя, оставив солдат и юношу и с ним войска, которые его сопровождали, и втайне он радовался тому, что сделалось с царевичем. И везирь вошел к царю и осведомил его о случае с его сыном и передал ему его письмо, и царь опечалился о своем сыне великой печалью. А затем он послал к мудрецам и людям, знающим тайны, чтобы они разъяснили ему дело, которое случилось с его сыном, но ни один из них не дал ему ответа. А везирь послал к двоюродному брату девушки с радостной вестью о том, что случилось с царевичем. И когда письмо прибыло к нему, тот юноша сильно обрадовался и ему захотелось жениться на дочери своего дяди, и он послал везирю великие подарки и большие деньги и поблагодарил его великой благодарностью. Что же касается царевича, то он оставался у этого ручья три дня с ночами и не ел и не пил, и положился оп в том, что с ним случилось, на Аллаха (слава ему и величие!), уповающий на которого не обманется. И когда наступила четвертая ночь, вдруг появился перед ним всадник с вендом на голове, имевший вид царского сына, и этот всадник спросил царевича: «Кто привел тебя сюда, о юноша!» И юноша осведомил его о том, что его поразило, и рассказал ему, что он ехал к своей жене, чтобы войти к ней, и сообщил ему также, что везирь привел его к ручью с водой, и он напился из него, и случилось с ним то, что случилось. И пока юноша рассказывал, его вое время одолевал плач, и он начинал плакать. И когда всадник услышал его слова, он пожалел его и оказал: «Это везирь твоего отца вверг тебя в такую беду, так как про этот ручей не знает из людей никто, кроме одного мужчины». А затем всадник велел ему сесть на коня, и юноша сел, и всадник сказал ему: «Поедем со мной в мое жилище, ты будешь у меня гостем сегодня вечером». — «Окажи мне, кто ты, чтобы я поехал с тобою», — сказал юноша. И всадник ответил: «Я — сын царя джиннов, а ты — сын царя людей; успокой же душу и прохлади глаза тем, что прекратит твою заботу и горе: это для меня дело ничтожное». И юноша отправился с ним в начале дня и пренебрег своими воинами и солдатами и ехал с ним до полуночи, и тогда сын царя джиннов спросил его: «Знаешь ли ты, сколько мы проехали за это время?» — «Не знаю», — ответил юноша. И сын царя джиннов оказал ему: «Мы проехали расстояние в год пути для спешащего путешественника». И царевич удивился этому и спросил: «Что мне делать и как вернуться к моей семье?» И всадник ответил: «Это не твое дело, а мое дело, и когда ты исцелишься от твоей болезни, ты возвратишься к твоей семье быстрее, чем в мгновение ока, и это для меня дело ничтожное». И юноша, услышав от джинна эти слова, взлетел от радости и подумал, что это — пучки сновидений. «Слава всевластному за то, что он делает несчастното счастливым!» — воскликнул он, сильно обрадовавшись...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот восемьдесят третья ночь Когда же настала пятьсот восемьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь джиннов сказал сыну царя людей: «Когда ты исцелишься от твоей болезни, ты вернешься к твоей семье быстрее, чем в мгновение ока». И царевич обрадовался этому. И они ехали до тех пор, пока не настало утро. И вдруг увидели землю, покрытую зеленью и цветущую, с высокими деревьями, поющими птицами, прекрасными садами и великолепными дворцами. И сын царя джиннов сошел с коня и приказал юноше спешиться и, взяв его за руку, вошел с ним в один из этих дворцов, и царевич увидал высокую власть и сан и могущество. И он провел у сына царя джиннов этот день за едой и питьем. А когда настала ночь, сын царя джиннов поднялся и сея на своего коня, и сын царя людей тоже сел с ним, и они выехали под покровом ночи, ускоряя ход, и ехали, пока не наступило утро. И вдруг они оказались в черной земле, не населенной, полной скал и черных камней, подобной куску геенны, и сын царя людей спросил: «Как называется эта земля?» И джинн ответил: «Она называется земля Черная, и принадлежит она царю из царей джиннов, по имени Двукрылый, на которого не может напасть никто из царей, и ни один из них не вступят в нее без его дозволения. Постой же на месте, пока мы не спросим у него позволения». И юноша остановился, я джинн скрылся на минуту и вернулся к нему. И они поехали, и ехали до тех пор, пока не достигли ручья с водой, вытекавшего из черных гор. «Сходи!» — сказал джинн юноше, и юноша сошел с коня. И тогда джинн сказал ему: «Напейся из этого ручья». И юноша напился я в тот же час и минуту снова стал мужчиной, как раньше, по могуществу Аллаха великого. И юноша обрадовался сильной радостью, больше которой не бывает, и спросил джинна: «О брат мой, как называется этот ручей?» — «Он называется ручьем Женщин, — ответил джинн, — и всякая женщина, которая из него выпьет, сделается мужчиной. Воздай же хвалу Аллаху великому, поблагодари его за выздоровление и садись на коня». И царевич пал ниц, благодаря Аллаха великого, и они сели на коней и ехали, ускоряя ход, остаток дня, пока не возвратились в землю джиннов. И юноша провел у него ночь в приятнейшей жизни, и они ели и пили, пока не пришла другая ночь. И затем сын царя джиннов сказал ему «Хочешь ли ты вернуться к своей семье сегодня ночью?» — «Да, я хочу этого, так так это мне нужно», — ответил царевич. И тоща сын царя джиннов позвал одного из рабов своего отца, по имени Раджив, и сказал ему: «Возьми от меня этого юношу, посади его на плечо и не дай наступить утру раньше, чем он будет подле своего тестя и своей жены». — «Слушаю и повинуюсь, с любовью и удовольствием!» — ответил раб. А потом он скрылся на минуту и вернулся в образе ифрита, и когда юноша увидел его, его ум улетел, и он был ошеломлен. «С тобой не будет беды! — сказал ему сын царя джиннов, — садись на коня и взойди на нем к нему на плечо». — «Нет, я сяду, а коня оставлю у тебя», — ответил юноша. А потом он сошел с коня и сел рабу на плечо, и сын царя джиннов сказал ему. «Зажмурь глаза!» И он зажмурил глаза, и раб полетел с ним между небом и землей, и летел не переставая, а юноша не помнил себя, и не прошла последняя треть ночи, как юноша оказался над дворцом своего тестя. И когда он спустился на крышу дворца, ифрит оказал ему: «Сходи!» — и он сошел. И ифрит молвил: «Открой глаза: вот дворец твоего тестя и его дочери». И затем он оставил его и удалился, и когда засиял день и страх юноши утих, он спустился с крыши дворца. И, увидев юношу сходящим с крыши, его тесть поднялся навстречу, дивясь, что увидел его на крыше дворца. «Мы видели, что люди входят в двери, а ты спускаешься с неба», — сказал он ему. И царевич ответил: «Было так, как захотел Аллах, слава ему и величие!» И царь удивился этому и обрадовался спасению царевича, а когда взошло солнце, тесть царевича приказал своему везирю устроить великое пиршество, и тот устроил пиршество, и свадьбу справили как следует. А потом царевич вошел к своей жене и провел у нее два месяца, и затем он уехал в город своего отца. Что же касается двоюродного брата девушки, то он погиб от ревности и ярости, когда вошел к ней сын царя. И Аллах (слава ему и величие!) помог царевичу против него и против везиря его отца. И он прибыл к своему отцу с женой в наилучшем состоящий и полном счастье, и отец встретил его со своими воинами и везирями. И я прошу Аллаха великого, чтобы он дал тебе победу над твоими везирями, о царь, и прошу тебя взять за меня должное за твоего сына». И царь, услышав это от невольницы, приказал убить своего сына...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот восемьдесят четвертая ночь Когда же настала пятьсот восемьдесят четвертая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда рабыня рассказала это царю и сказала ему; «Прошу тебя взять за меня должное с твоего сына», — он приказал убить его. А было это в день четвертый, и вошел ж царю четвертый везирь и поцеловал землю меж его руками и сказал: «Да укрепит Аллах царя и да поддержит его! О царь, помедли в том деле, на которое ты решился, ибо разумный не делает дела, не посмотрев, каковы его последствия, и говорит сказавший поговорку» «Кто не обдумывает последствий, тому судьба — не друг». Дошел до меня, о царь, рассказ о кознях женщин. «А что до тебя дошло?» — спросил царь, и везирь ответил: РАССКАЗ ЧЕТВЕРТОГО ВЕЗИРЯ Дошло до меня, о царь, что была одна женщина, красивая, прелестная, блестящая и совершенная, которой не было равных. И увидали ее какие-то юноши соблазнители, и привязался к ней один из них и полюбил ее великою любовью. А эта женщина воздержалась от прелюбодеяния, и не было у нее до этого охоты. И случилось, что муж ее уехал однажды в какую-то страну, и юноша стал каждый день по много раз посылать к ней, но она ему не отвечала. И юноша отправился к одной старухе, жившей поблизости, и приветствовал ее и сел я начал жаловаться на любовь, которая его поразила, и на страсть к этой женщине и говорить, что он хочет сближения с пего. «Я ручаюсь тебе за это, и с тобой не будет беды; я приведу тебя к тому, что ты хочешь, если пожелает Аллах великий», — сказала старуха. И, услышав эти слова, юноша дал ей динар и ушел своей дорогой. А когда настало утро, старуха пошла к той женщине и возобновила с ней дружбу и знакомство, и стала старуха заходить к ней каждый день, и обедала с ней, и ужинала, и брала у нее кушанье для своих детей. И эта старуха играла с женщиной и веселила ее, пока не испортила ее природу, и ей сделалась невозможно расстаться с старухой на один час. И случилось однажды, что старуха, выходя от женщины, взяла с собой хлеба, положила в него много жиру и перцу и кормила этим собаку в течение нескольких дней, и эта собака стала ходить за вей следом из-за ее заботливости и милости. И в какой-то день старуха взяла много переду и жиру и накормила им собаку. И когда собака поела, у нее стали слезиться глаза от острого перцу, и собака пошла следом за старухой, плача. А женщина до крайности удивилась и спросила старуху: «О матушка, почему эта собака плачет?» — «О дочка, — отвечала старуха, — у нее удивительная история. Это была женщина, моя товарка и подруга, отличавшаяся красотой, прелестью, блеском и совершенством, и к ней привязался один юноша на ее улице и почувствовал к ней сильную любовь и страсть, так что слег на подушки. И он посылал к ней много раз, надеясь, что она смягчится к нему и пожалеет его, но она отказывалась, а я советовала ей и говорила: «О дочка, послушайся его во всем, что он тебе говорил, пожалей его и будь с ним ласкова», — но она не приняла моего совета. И когда стало малым терпение этого юноши, он пожаловался кому-то из своих друзей, и те устроили с ней колдовство и переменили ее человеческий образ на образ собаки. И когда она увидела, что ей досталось, в каком она состоянии и как изменился ее образ (а не нашлось никого из тварей, кто бы над ней сжалился, кроме меня), она пришла ко мне в мое жилище и стала ко мне ласкаться и целовать мне руки и ноги, плача и рыдая. И я узнала ее и сказала ей: «Часто я тебе советовала, но не дали тебе мои советы никакой пользы...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот восемьдесят пятая ночь Когда же настала пятьсот восемьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старуха рассказывала женщине историю собаки и осведомляла ее об ее положении с коварством и обманом, чтобы женщина согласилась исполнить ее желание, и говорила: «И когда эта заколдованная собака пришла ко мне и стала плакать, я сказала ей: «Сколько я тебе советовала, но не дали тебе мои советы никакой пользы». И когда я увидела ее в таком положении, о дочка, мне стало ее жаль, и я оставила ее у себя. И вот она такая, как есть, и всякий раз, как она вспоминает о том, что было с ней прежде, она плачет о самой себе». И когда женщина услышала слова старухи, ее охватил великий страх, и она воскликнула: «О матушка!» — клянусь Аллахом, ты испугала меня этим рассказом!» — «Чего ты боишься?» — спросила старуха. И женщина ответила! «Один красивый юноша увлекся любовью ко мне и несколько раз ко мне присылал, а я отказывалась, и теперь я боюсь, что со мной случится то же, что случилось с этой собакой». — «Берегись, о дочка, прекословить, я очень боюсь за тебя, — молвила старуха. — Если ты не знаешь, где он живет, то окажи мне, каков его облик, и я приведу его к тебе. Не позволяй ничьему сердцу вряд тебя огорчаться». И женщина описала старухе юношу, а старуха притворялась незнающей и делала вид, что с ним незнакома, и потом она сказала: «Я пойду и буду о нем спрашивать». А выйдя от женщины, старуха пошла к юноше и сказала ему: «Успокой свою душу: я сыграла шутку с той женщиной. Завтра, в час пополудни, приходи и стой в начале улицы, пока я не приду. Я возьму тебя, и мы пойдем в ее жилище, и ты повеселишься у нее остаток дня и всю ночь». И юноша обрадовался сильной радостью и дал старухе два динара и сказал: «Когда я удовлетворю свою страсть, я дам тебе десять динаров». А старуха вернулась к женщине и сказала ей: «Я с ним познакомилась и поговорила об этом деле и увидела, что он очень на тебя сердится и намерен тебе повредить, и я все время уговаривала его прийти завтра к призыву на полуденную молитву». И женщина обрадовалась сильной радостью и воскликнула: «О матушка, если его сердце успокоится и оп придет ко мне в полдень, я дам тебе десять динаров». — «Ты узнаешь о его приходе только от меня», — отвечала старуха. И когда наступило утро, старуха сказала: «Приготовь обед, принарядись и надень самое дорогое, что у тебя есть, а я пойду и приведу его к тебе». И женщина принялась наряжаться и готовить кушанье. А что до старухи, то она вышла и стала поджидать юношу, но тот не пришел. И старуха походила, разыскивая его, но не напала на след его. И тогда она оказала про себя: «Что делать? Неужели еда, которую она приготовила, и деньги, которые она мне обещала, погибнут напрасно? Нет, я не дам этой хитрости пропасть даром, а поищу кого-нибудь другого и приведу к ней!» И когда она так ходила по улице, она вдруг увидела красивого и прекрасного юношу, со следами путешествия на лице, и подошла к нему и приветствовала его и спросила: «Не желаешь ли кушаний и напитков и готовой для тебя женщины?» — «А где это?» — спросил человек. И старуха ответила: «У меня, в моем доме». И человек пошел со старухой, а та не знала, что он — муж той женщины. И, подойдя к дому, она постучала в ворота, и женщина отперла ей ворота. И когда старуха входила, она убежала, чтобы приготовиться, одеться и задушиться. И старуха ввела мужчину в комнату для гостей, будучи в великой досаде. А когда та женщина вошла и ее взор упал на человека, рядом с которым сидела старуха, она поспешила придумать хитрость и обман и в тот же час и минуту сообразила, что делать. Ода стянула с ноги башмак и сказала своему мужу: «Не таковы обеты между мною и тобой! Как это ты меня обманываешь и делаешь со мною такие дела! Когда я услышала о твоем приезде, я испытала тебя с помощью этой старухи и ввергла тебя в то, от чего я тебя предостерегала. Я теперь хорошо узнала, каковы твои дела, и ты нарушил обет, бывший между нами. Я до них пор думала, что ты чист, но увидела тебя своими глазами с этой старухой, и ты ходишь к распутным женщинам!» И она стала бить его башмаком по голове, а он отрекался от всего и клялся ей, что он в жизни ее не обманывал и ничего не сделал из того, в чем она его заподозрила. И он не переставал клясться Аллахом великим, а жена била его и плакала и кричала: «Сюда, о мусульмане!» И он зажимал ей рот рукой, а она его кусала. И муж ее стал перед ней унижаться и целовал ей руки и ноги, но она не соглашалась его простить и не переставала бить его рукой по шее. А потом она подмигнула старухе, чтобы та удержала ее руку. И старуха подошла к ней и стала целовать ей руки и ноги и, наконец, усадила их. И когда они сели, муж начал целовать старухе руки и говорил ей: «Да воздаст тебе Аллах великий благим благом за то, что ты меня от нее вызволила!» А старуха дивилась хитрости женщины и ее коварству. Вот, о царь, один из примеров коварства женщин, их хитростей и козней». И, услышав все это, царь извлек назидание из рассказа везиря и отказался от убиения своего сына...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот восемьдесят шестая ночь Когда же настала пятьсот восемьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда четвертый везирь рассказал царю этот рассказ, царь отказался от убиения своего сына. Когда же настал пятый день, невольница вошла к царю, держа в руках кубок с ядом, и стала взывать о помощи и бить себя по щекам и по лицу и сказала: «О царь, или ты окажешь мне справедливость и возьмешь с твоего сына за меня должное, или я выпью этот кубок яда п умру, и грех за меня останется к тебе привязанным до дня воскресения. Твои везири приписывают мне козни и коварство, но нет в мире никого коварнее их. Разве не слышал ты, о царь, рассказ о ювелире и невольнице?» — «А что произошло между ними, о девушка?» — опросил царь. И девушка сказала: ЧЕТВЕРТЫЙ РАССКАЗ НЕВОЛЬНИЦЫ Дошло до меня, о счастливый царь, что был некий ювелир, предававшийся любви к женщинам и питью вина. И однажды он вошел к одному своему другу и, посмотрев на стену в его доме, увидел нарисованное изображение девушки, лучше, прекрасней и изящней которой не видывали видящие. И ювелир стал часто взглядывать на нее, дивясь красоте этого образа, и любовь к изображению девушки запала ему в сердце, так что он заболел и стал близок к гибели. И один из его друзей пришел навестить его и, сев подле него, стал его расспрашивать, как он поживает и на что жалуется. И ювелир сказал: «О брат мой, вся моя болезнь и все, что меня поразило, — от любви. Я влюбился в изображение, нарисованное на стене у такого-то, моего друга». И приятель ювелира стал упрекать его и сказал: «Это от твоего малоумия! Как ты полюбил изображение на стене, которое не полезно, не вредно, не видят и не слышит, не берет и не отказывается?» — «Рисовавший изобразил ее не иначе, как по подобию прекрасной женщины», — сказал ювелир. И его друг молвил: «Может быть, тот, кто ее рисовал, создал ее из своей головы». — «Как бы то ни было, я умираю от любви к ней, — сказал ювелир. — Если есть на свете существо, сходное с этим изображением, я надеюсь, что Аллах великий продлит мою жизнь до тех пор, пока я его не увижу. И когда присутствовавшие ушли, они стали расспрашивать, кто рисовал эту женщину, и оказалось, что рисовавший ее уехал в какую-то страну. И они написали ему письмо, жалуясь на положение их друга и спрашивая об этой картине и откуда она произошла: создал ли он ее разумом, или видел ей подобие на свете. И рисовавший прислал им такой ответ: «Я нарисовал это изображение по подобию девушки, певицы одного везиря, и она в городе Кашмире, в климате Индии». И когда ювелир услышал об этом (а он жал в стране персов); он собрался и выехал, направляясь в страны Индия, и достиг того города после великих странствий. А вступав в этот город и расположившись там, он пошел однажды к одному москательщику, жившему в этом Городе (а этот москательщик был человек острый, понятливый и разумный), и спросил про их царя и его поведение. «Что до нашего царя, — сказал москательщик, — то он справедлив, поступает хорошо, благодетельствует жителям своего царства и творит правый суд над подданными, и не любит он на свете только одних колдунов. Когда попадается ему в руки колдун или колдунья, он бросает их в колодец за городом и оставляет их там голодать, пока они не умрут». Потом ювелир стал расспрашивать москательщика о везирях. И москательщик рассказал ему о жизни каждого везиря и о том, как тот поступает, и наконец разговор привел к той девушкепевице, и москательщик сказал: «Она у такого-то везиря». И ювелир после этого прождал несколько дней, пока не сумел придумать хитрость. А потом, в одну дождливую ночь, с громом и сильным ветром, он вышел, взяв с собой воровские принадлежности, и отправился к дому везиря, господина той девушки. Он прицепил к стене крючьями лестницу и поднялся на крышу дворца, а взобравшись туда, он посмотрел на двор и увидел, что все невольницы спят, каждая на своем ложе. И он увидел ложе из мрамора, на котором лежала девушка, подобная луне, когда она засияет в четырнадцатую ночь месяца. И он направился к ней и сел у ее изголовья, и снял с нее покрывало, и вдруг оказалось, что покрывало на ней золотое и в головах у нее свеча, и каждая из них в подсвечников из рдеющего золота, а свечи — из амбры. А под подушкой у девушки была серебряная шкатулка» в которой лежали вое ее украшения, и она стояла закрытая у нее в головах. И ювелир вынул нож и ударил им девушку в ягодицу, причинив ей заметную рану. И девушка проснулась, испуганная и устрашенная, и, увидав ювелира, побоялась кричать и молчала, думая, что он хочет взять ее богатства. «Возьми шкатулку с тем, что в ней есть, тебе нет пользы убивать меня, и я под защитой твоего благородства», — оказала она. И ювелир взял шкатулку с тем, что в ней было, и ушел...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот восемьдесят седьмая ночь Когда же настала пятьсот восемьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда ювелир поднялся во дворец везиря, он ударил девушку в ягодицу и ранил ее, а потом он взял шкатулку, в которой были ее украшения, и ушел. Когда же настало утро, он надел свои одежды и, захватив с собой шкатулку, в которой была украшения, пошел к правителю этого города, поцеловал перед ним землю и сказал: «О царь, я человек тебе преданный, и родом я из земли хорасанской. Я пришел, чтобы переселяться к твоему величеству, так как распространились вести о твоих кротких поступках и справедливости твоей к подданным, и захотелось мне быть под твоим знаменем. Я достиг этого города в конце сегодняшнего дня и, найдя ворота запертыми, лег перед ними. И когда я был между оном и бодрствованием, я вдруг увидел четырех женщин, одна из которых была верхом на помеле, а одна верхом на опахале, и понял я, о царь, что это колдуньи, которые летят в твой город. И одна из них приблизилась ко мне и пихнула меня ногой и ударила меня лисьим хвостом, бывшим у нее в руке, и сделала мае больно. И охватил меня от удара гнев, и я ударил ее бывшим у меня ножом и попал ей в ягодицу, когда она повернулась, уносясь. И когда я ее ранил, она убежала, и у нее упала вот эта шкатулка с тем, что в ней есть, и я взял ее и открыл и увидел в ней эти дорогие украшения. Возьми их, мне нет в них надобности, так как я человек странствующий по горам, и я изгнал земную жизнь из своего сердца и отказался от мира с его благами и стремлюсь к лику Аллаха великого». И он оставил шкатулку перед царем и ушел. И когда он вышел от царя, царь открыл шкатулку и, вынув оттуда все украшения, стал их вертеть в руках и нашел среди них одно ожерелье, которое он пожаловал тому везирю, господину девушки. И он призвал этого везиря и, когда тот явился, сказал ему: «Вот ожерелье, которое я тебе подарил». И, увидав ожерелье, везирь узнал его и сказал царю: «Да, а я подарил его одной моей невольнице-певице». — «Приведи мне эту девушку сейчас же!» — сказал царь везирю. И тот привел девушку, и когда она явилась к царю, царь оказал: «Обнажи ей ягодицы и посмотри, есть там рана или нет». И везирь обнажил ягодицы девушки и увидел на них ножевую рану и сказал царю: «Да, о владыка, там есть рана». — «Это — колдунья, как сказал мне тот постник, наверное и без сомнения!» — сказал царь везирю. И потом царь велел бросить девушку в колодец колдунов, и ее отправили в колодец в тот же день. А когда наступила ночь и ювелир узнал, что его хитрость удалась, он пришел к сторожу колодца, неся в руке мешок, в котором была тысяча динаров, и просидел, беседуя со сторожем, до первой трети ночи, а потом он начал с ним разговор и сказал: «Знай, о брат, что та девушка невиновна в беде, о которой рассказывают, и это я вверг ее в несчастье». И он рассказал ему всю историю, с начала до конца, и затем сказал: «О брат мой, возьми этот мешок, в нем тысяча динаров, и отдай мне девушку: я уеду с ней в мою страну. Эти динары для тебя полезнее, чем заточение девушки; воспользуйся же наградой за нас, и мы оба будем призывать на тебя благо и безопасность». И сторож, услышав рассказ ювелира, до крайности удивился, какова его хитрость и как она удалась, и взял мешок с тем, что в нем было, и предоставил ювелиру девушку с условием, что он не пробудет с ней в этом городе ни одного часа. И ювелир сейчас же взял девушку и ехал, ускоряя ход, пока не прибыл в свою страну, достигнув желаемого. Посмотри же, о царь, каковы козни мужчин и их хитрость. Твои везири удерживают тебя от того, чтобы взять за меня должное, а завтра мы будем с тобой стоять перед справедливым судьей, и он возьмет должное мне с тебя, о царь». И царь, услышав слова девушки, приказал убить своего сына. И вошел к нему пятый везирь и поцеловал землю меж его руками и сказал: «О царь, великий саном, повремени и не торопись убивать твоего сына! Нередко за поспешностью следует раскаяние, и я боюсь, что ты будешь каяться, как каялся человек, который в жизни больше не смеялся». — «А как это было, о везирь?» — спросил царь. И везирь оказал: РАССКАЗ ПЯТОГО ВЕЗИРЯ Дошло до меня, о царь, что был один человек из родовитых и благоденствующих, и были у него деньги и слуги, и рабы, и поместья, и умер он и преставился к милости великого Аллаха и оставил маленького сына. И когда мальчик вырос, он принялся есть и пить, и слушать музыку и песни, и проявлял щедрость и раздавал, и истратил деньги, которые оставил ему отец, так что все это богатство пропало...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот восемьдесят восьмая ночь Когда же настала пятьсот восемь восьмая ночь — она сказала: «О, счастливый царь, что когда пропало богатство, которое оставил ему отец, и от него ничего не осталось, юноша стал продавать рабов и невольников и поместья и истратил все, что у него было: и деньга отца и прочее, и так обеднел, что стал работать вместе с работами. И он провел таким образом год. И когда, в один из дней, он сел у стены, поджидая, пока кто-нибудь его наймет, вдруг приблизился к нему человек, прекрасный лицом и одеждой и приветствовал его, и юноша опросил: «О дядюшка, разве ты знал меня до сей поры?» — «Я совсем не знаю тебя, о юноша, — отвечал подошедший, — во я вижу на тебе следы благоденствия, хотя ты теперь в таком положении». — «О дядюшка, — отвечал юноша, — исполнился приговор и предопределение. Есть ли у тебя, о дядюшка, о светлоликий, какое-нибудь дело, для которого ты меня наймешь?» — «О дитя мое, — отвечал подошедший, — я хочу нанять тебя для дела нетрудного». — «А что это такое, о дядюшка?» — спросил юноша. И подошедший сказал: «Со мной десять старцев в одном доме, и нет у нас никого, кто бы исполнял наши просьбы. У нас для тебя столько еды и одежды, что тебе хватит, и ты будешь прислуживать нам, и будет тебе от нас то благо и те деньги, которые тебе достанутся, и, может быть, Аллах вернет тебе через нас счастье». — «Слушаю и повинуюсь!» — ответил юноша. А старец оказал ему: «У меня есть одно условие». — «А какое оно, твое условие, о дядюшка?» — опросил юноша. И старец сказал: «О дитя мое, такое, чтобы ты скрывал наши тайны и то, что ты у нас увидишь, и когда ты увидишь, что мы плачем, не спрашивай о причине нашего плача». — «Хорошо, о дядюшка», — ответил юноша. И тогда старец сказал ему: «О дитя мое, пойдем со мной, по благословению Аллаха великого!» И юноша пошел вслед за старцем, и тот привел его к бабе и ввел его туда и удалил с его тела бывшую на нем грязь, а затем старик послал человека, и тот привес красивое полотняное платье, и старец одел в него юношу и отправился с ним домой к своим людям. И когда юноша вошел, он увидел себя в доме, высоко почстроенном, с крепкими колоннами, обширном, с покоями, расположеными друг против друга, и залами, и в каждой зале был бассейн с водой, над которым щебетали птицы, а окна выходили со всех сторон в прекрасный сад в этом же дворе. И старец ввел юношу в один из покоев, и юноша увидел, что он украшен разноцветным мрамором, и потолок в нем расписан лазурью и ярким золотом, а пол устлан шелковыми коврами, и он нашел там десять старцев, которые сидели друг против друга, одетые в одежды печали, и плакали и рыдали, и удивился им и решил спросить старца, но вспомнил условие и удержал свой язык. И старец вручил юноше сундук, в котором было тридцать тысяч динаров, и оказал ему; «О дитя мое, трать на нас и на себя из этого сундука должным образом, пользуясь доверием, и почий, что я тебе посоветовал». И юноша отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И он тратил на старцев деньги в течение дней и ночей, и потом один из них умер, и его товарищи взяли его и обмыли и задернули в саван и похоронили в саду за домом, и смерть не переставала брать одного за одним, пока не остался только тот старец, который нанял юношу. И они с юношей жили в этом доме, и не было с ними третьего, и проявили таким образом несколько лет, а затем старец заболел. И когда юноша потерял надежду, что он останется жив, он пришел к нему и высказал ему свое горе, а потом сказал: «О дядюшка, я служил вам и не пропустил, прислуживая вам, ни одного часа в течение двенадцати лет, но был вам предан и ревностно прислуживал вам, как мог». — «Да, о дитя мое, — ответил старец, — ты прислуживал нам, пока не умерли эти старцы и не преставились к Аллаху, великому, славному, и нам не избежать смерти». — «О господин мой, — молвил юноша, — ты в опасности, и я хочу, чтобы ты осведомил меня, какова причина вашего плача и постоянных ваших рыданий и печалей и вздохов». — «О дитя мое, — отвечал старел, — нет тебе в этом никакой нужды; не заставляй же меня сделать то, чего я не могу. Я просил Аллаха великого, чтобы он дикого не испытывал моим испытанием, и если ты захочешь спастись от того, во что мы впали, не открывай вон той двери». И он указал ему рукою на дверь и предостерег его, чтобы он не открывал ее, и молвил: «А если ты хочешь, чтобы тебя поразило то, что поразило нас, открой ее: ты узнаешь причину того, что ты видел от нас, так как будешь раскаиваться, когда раскаяние окажется бесполезно...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот восемьдесят девятая ночь Когда же настала пятьсот восемьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старей, оставшийся в живых после тех десяти, сказал юноше: «Остерегайся открыть эту дверь: ты раскаешься, когда раскаяние будет бесполезно». И затем болезнь старца увеличилась, и он умер, и юноша обмыл его своей рукой и завернул в саван и зарыл его возле его товарищей. И юноша продолжал сидеть в этом помещении, запертом со всем тем, что там находилось, и несмотря на это, был он тревожен и размышлял о том, что случилось со старцем. И в один из дней он раздумывал о словах старца, который завещал ему не открывать двери, и вдруг пришло ему на ум взглянуть на нее. И он поднялся и пошел в ту сторону и искал, пока не увидел маленькую дверь, на которой паук овил гнездо, я было на двери четыре стальных замка; и когда юноша посмотрел на нее, он вспомнил, от чего предостерегал его старец, и ушел от двери. Но душа его стала его соблазнять открыть дверь, и он удерживался семь дней, но на восьмой день душа одолела его, и он воскликнул: «Обязательно открою дверь и посмотрю, что со мной из-за этого произойдет! Приговора Аллаха великого и судьбы не отвратить ничем, и никакое дело не случится, если не по воле его». И он поднялся и открыл дверь, сломав сначала замки. И, открыв дверь, он увидел узкий проход, и он пошел по нему и шел часа три, и вдруг вышел на берег большого потока. И юноша удивился этому и стал ходить по берегу, оглядываясь направо и налево, и вдруг большой орел спустился по воздуху и поднял этого юношу в когтях и летел с ним между небом и землей, пока не прилетел на остров посреди моря. И он бросил юношу на этом острове я удалился, а юноша впал в смущение, не зная, куда ему направиться. И когда, в один из дней, он сидел, вдруг заблестели на море паруса судна, подобно звездочке в небе, и мысли юноши привязались к этому судну, и понадеялся он, что в нем будет его опасение. И он стал смотреть на судно, и оно подплыло к нему близко. И когда судно подплыло, юноша усидел челнок из следовой кости и черного дерева с веслами из сандала и алоэ, весь выложенный полосами из яркого золота, и в нем сидело десять невинных девушек, подобных лунам. И, увидев юношу, они вышли из челнока, стали целовать ему руки и оказали: «Ты — царь-жених!» А затем подошла к нему девушка, подобная незакрытому солнцу на безоблачном небе, державшая в руках шелковый платок, в котором была царственная одежда и золотой венец, украшенный всевозможными яхонтами, и, подойдя, облачила его и увенчала венцом. И девушки понесли юношу на руках к челноку, и юноша увидел в нем всевозможные ковры из разноцветного шелка, и распустили паруса и поплыли по морским волнам. «И, оказавшись с ними, — рассказывал потом юноша, — я решил, что это — сон, и те знал я, куда они меня увозят, а когда они подплыли к берегу, я увидел, что на берегу полно войск, числа которых не знает никто, кроме Аллаха (слава ему и величие!), и воины одеты в кольчуги. И мне подвели пять меченых коней с золотыми седлами, украшенными всевозможными жемчугами и драгоценными камнями. И я взял одного из них и сел на него, А четыре остальных пошли со мною. И когда я сел, сомкнулись у меня над головой знамена и флаги, я застучали барабаны, и забили в литавры, и воины выстроились справа и слева, а я все повторял: «Сплю я или бодрствую?» И я все время ехал, не веря, что меня окружает такое великолепие, и думая, что это — пучки сновидений, пока мы не подъехали к зеленому лугу, где были дворцы, сады, деревья, и каналы, и цветы, и птицы, прославлявшие Аллаха, единого, покоряющего». И когда это было так, вдруг вышли из-за этих дворцов и садов воины, подобные этому, когда он низвергается, и наполнили этот луг. И, приблизившись к юноше, воины остановились. И из их среды выступил царь, который одни ехал верхом, а перед ним шли пешком некоторые его приближенные. Подойдя к юноше, этот царь сошел с коня, и, увидев, что царь сошел с коня, юноша тоже сошел, и они приветствовали друг друга наилучшем приветствием, а затем снова сели на коней. И царь сказа! юноше: «Поезжай с нами, ты — мой гость». И юноша по ехал с царем, беседуя с ним, а свита выстроилась и ехала перед ними до царского дворца. А затем они спешились, и вошли во дворец...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до пятисот девяноста Когда же наста на ночь, дополняющая до пятисот девяноста, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь взял юношу, и они с ним поехали, окруженные свитой, и вошли во дворец, и рука юноши лежала в руке царя. И царь посадил его на золотой престол и сел подле него. И когда царь поднял с лица покрывало, оказалось, что это — девушка, подобная незакрытому солнцу на безоблачном небе: красивая, прелестная, блестящая и совершенная, высокомерная и жеманная. И юноша посмотрел и увидел великое счастье и изобильное довольство, и стал он дивиться красоте девушки и ее прелести, а она сказала ему: «Знай, о царь, я — царица этой земли, и все воины, которых ты видел, и воины, кого ты видал среди них из всадников и пехотинцев, — женщины, и нет среди них мужчин. А мужчины у нас в этой земле пашут, сеют и жнут и работают, возделывают землю, застраивают города и заботятся о пользе людей, занятые всякими ремеслами; что же касается женщин, то они — судьи и обладатели должностей и воины». И юноша до крайности удивился этому, и когда они так разговаривали, вдруг вошел везирь, и оказалось» что это седеющая старуха, чинная, величественная и достойная. «Приведи нам судью и свидетелей», — сказала царица. И старуха ушла для этого, а царица повернулась к юноше и стала с ним беседовать и развлекать его, рассеивая его тоску ласковыми словами. А потом она обратилась к нему и спросила: «Согласен ли ты, чтобы я была тебе женой?» И юноша поднялся и стал целовать землю меж руками царицы, но она ему не позволила, а юноша сказал: «О госпожа, я ничтожней слуг, которые тебе прислуживают!» — то царица молвила: «Разве ты не видишь всех этих слуг и воинов, и богатств, и сокровищ, и запасов, которые ты заметил?» — «Да, вижу», — отвечал юноша. И царица сказала: «Вое это — перед тобой, распоряжайся этим, давая и одаряя, чем тебе вздумается». А затем она показала на запертую дверь и сказала: «Распоряжайся всем этим, кроме вон той двери; не открывай ее: когда ты ее откроешь, будешь раскаиваться, но раскаяние не принесет тебе пользы». И не закончила она еще своих слов, как явилась везирша и с нею судья и свидетели, и когда они пришли (а все это были старухи, с волосами, раопущенными по плечам, величественные и достойные) и предстали перед царицей, она велела им заключить ее брачный договор, и ее выдали замуж за юношу. И царица устроила пиры и собрала воинов, и когда поели и попили, юноша вошел к ней и нашел ее невинной и девственной. Он уничтожил се девственность и прожил с нею семь лет в сладостнейшей, приятнейшей, счастливейшей и прекраснейшей жизни. Но однажды, в какой-то день из дней, он вспомнил об открытии двери и сказал: «Если бы за нею не было богатых сокровищ, лучше того, что я видел, жена не запретила бы мне ее открывать». И он поднялся и открыл дверь и вдруг за нею оказалась та птица, которая унесла его с берега моря и спустила на остров. И когда птица увидала его, она воскликнула: «Нет простора для лица того, кто никогда не преуспеет!» И, увидев птицу и услышав ее слова, юноша побежал от нее, но птица последовала за ним и, схватив его, пролетела с ним между небом и землей расстояние в час, а потом спустила его в том месте, откуда она его похитила, и скрылась от него. А он посидел на месте, а потом разум вернулся к нему, и он вспомнил, какое он видел прежде счастье, величие и уважение и как воины ехали перед ним, а он приказывал и запрещал, и стал плакать и рыдать. И он пробыл на берегу моря, там, куда его спустила птица, два месяца, и хотелось ему вернуться к жене. И когда, в одну из ночей, он не опал и печально раздумывал, вдруг раздался голос, звук которого он слышал, но не видел говорящего, и этот голос кричал: «Как велики были наслаждеиия! Не бывать, не бывать, чтобы вернулось к тебе то, что миновало! Умножь свои печали!» И, услышав это, юноша перестал надеяться, что встретит царицу и вернется то счастье, которое он знал. А затем он вошел в дом, где были старцы, и понял он, что с ними произошло то же, что произошло с ним, и в том была причина их плача и горя, и извинил их после этого. И юношу охватила печаль и забота, и он вошел в ту залу и вое время плакал и рыдал, пренебрегая едой, питьем и прекрасными запахами и перестав смеяться, и наконец он умер, и его похоронили рядом с теми старцами. Знай же, о царь, что торопливость непохвальна, и она вызывает только раскаяние. Вот я даю тебе такой совет». И, услышав эти слова, царь послушался их и отказался от убиения своего сына...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот девяносто первая ночь Когда же настала пятьсот девяносто первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда царь услышал рассказ везиря, оп отказался от убиения своего сына. Когда же настал шестой день, невольница вошла к парю, держа в руках обнаженный нож, и оказала: «Знай, о господн мой, что если ты не примешь моей жалобы и не соблюдешь своего права и своей чести перед теми, кто обидел меня, — а это твои везири, которые утверждают, что женщины устраивают хитрости, козни и обманы, и стремятся погубить этим мое право и заставить царя пренебрегать моим делом... Но вот я докажу перед тобою, что мужчины коварнее женщин, рассказав о сыне одного царя, который остался наедине с женой купца». — «А что у него с нею произошло?» — спросил царь. И невольница сказала: ПЯТЫЙ РАССКАЗ НЕВОЛЬНИЦЫ Дошло до меня, о счастливый царь, что был один купец очень ревнивый, и была у него жена — красивая и прелестная. И от великого страха за нее и ревности он не жил с вето в городах, а построил ей за городом дворец, стоявший вдали от строений, и возвысил его постройки и укрепил его колонны и сделал неприступными его ворота, снабдив их крепкими замками. И когда он хотел уйти, он запирал ворота и брал ключи и вешал их на шею. И в какой-то день он был в городе, и сын царя этого города вышел прогуляться и пройтись и увидел это пустынное место. И он долго всматривался, и перед его глазами блеснул этот дворец, и царевич увидел в нем роскошно одетую женщину, которая выглянула из какого-то окна. И когда юноша увидел ее, он смутился из-за ее красоты и прелести и пожелал к пей проникнуть, во это было невозможно. И он призвал слугу из своих слуг, и тот принес ему чернильницу и бумагу, и царевич исписал ее, говоря о своем состоянии и любви, и, прикрепив бумагу к зубцам стрелы, метнул стрелу во дворец. И стрела упала перед женщиной, когда та ходила по саду, и она оказала одной из своих невольниц: «Беги скорей за этой бумажкой и подай ее мне!» А она умела читать по писаному и, прочитав бумажку, поняла, что говорил ей царевич о поразившей его любви, тоске и страсти, и нашептала ответ на его записку, говоря, что к ней в сердце запала еще большая любовь, чем любовь юноши. А затем она высунулась из окна дворца и увидала царевича я бросила ему ответ, и ее тоска по нему усилилась, и царевич, увидав ее, подошел под окна дворца и сказал: «Брось мне нитку, я привяжу к ней этот ключ, а ты возьмешь его к себе». И женщина бросила царевичу нитку, и он привязал к ней ключ, а потам ушел к своим везирям и пожаловался им, что любит эту женщину и не имеет силы терпеть без нее. «А какой же план ты прикажешь мне выполнить? — спросил один из везирей. И царевич сказал ему: «Я хочу, чтобы ты положил меня в сундук и поставил его во дворце того купца. Сделай вид, что этот сундук — твой, и я достигну того, что хочу от этой женщины, и пробуду у нее несколько дней, а затем ты потребуешь сундук обратно». И везирь отвечал: «С любовью и удовольствием!» И царевич пошел в свое жилище и лег в сундук, который был у него, а везирь запер сундук и принес его во дворец купца. А купец, представ перед везирем, поцеловал ему руки и сказал: «Может быть, у нашего владыки везиря есть служба или нужда, которую мы будем счастливы (дополнить?» — «Я хочу от тебя, — сказал везирь, — чтобы ты поставил этот сундук в самое дорогое для тебя место». И купец оказал носильщикам: «Несите его!» И сундук понесли, а купец внес его во дворец и поставил в одну из овсах кладовых. А затем, после этого, он вышел по какому-то делу. И тогда та женщина подошла к сундуку и открыла его бывшим у нее ключом, и из сундука вышел юноша, подобный месяцу, и, увидав его, женщина надела свои лучшие одежды и повела его в комнату для гостей, и ости просидели за едой и питьем семь дней, и всякий раз, как являлся ее муж, она клала царевича в сундук и запирала его. Но когда наступил какой-то день, царь опросил про своего сына, я везирь поспешно пошел в дом купца и потребовал у него сундук...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила досоленные речи. Пятьсот девяносто вторая ночь Когда же настала пятьсот девяносто вторая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда везирь явился в жилище купца потребовать сундук, купец поспешно вернулся против обыкновения к себе во дворец и постучал в дверь, и женщина услышала его и, взяв царевича, положила его в сундук, но, растерявшись, забыла его запереть. И когда купец пришел к себе домой вместе с носильщиками, те подняли сундук за крышку, и он раскрылся, и в него заглянули, и вдруг увидели, что там лежит сын царя. И когда купец увидел и узнал его, он вышел к везирю и оказал: «Выходи и возьми царевича, никто из нас не может его схватить». И везирь вошел и взял его, и потом все ушли, и когда они ушли, купец развелся с той женщиной и дал себе клятву, что никогда не женится. Дошло до меня также, о счастливый царь, что один человек из людей образованных пришел на рынок и увидел слугу, которого выкликали для продажи. Он купил его и привел в свое жилище и сказал своей жене: «Заботься о нем». И слуга провел у него некоторое время. И в какой-то день этот человек сказал своей жене: «Выйди завтра в сад пройтись, прогуляться и развлечься». И женщина ответила: «С любовью и удовольствием!» И когда слуга услышал это, он взял кушаний и приготовил их в течение этой ночи, а также приготовил напитки, закуски и плоды. А затем он вышел в сад и положил кушанья под одно дерево и напитки под другое дерево, и плоды и закуски он тоже положил под дерево, на пути жены его господина. А когда наступило утро, тот приказал слуге отправиться со своей госпожой в сад и приказал им взять с собой то, что им было нужно для еды, питья и плодов. И женщина вышла и села на коня, и слуга ехал с нею, пока они не достигли того сада. И когда они вошли туда, закаркал ворон, и слуга воскликнул: «Ты сказал правду!» И его госпожа спросила: «Разве ты понял, что сказал ворон?» — «Да, о госпожа», — ответил он. И его госпожа спросила: «Что же он говорит?» — «О госпожа, — отвечал слуга, — он говорит: «Под этим деревом стоит кушанье, приходите его поесть!» — «Я вижу, ты знаешь язык птиц», — сказала его госпожа, и слуга ответил: «Да». И его госпожа подошла к тому дереву и увидела приготовленное кушанье, и когда они его поели, она до крайности изумилась и подумала, что слуга знает птичий язык. И, поев этого кушанья, они стали гулять по саду, и закаркал ворон, и слуга сказал ему: «Ты сказал правду!» — «Что он говорит?» — спросила госпожа слугу. И тот ответил: «О госпожа, он говорит: «Под таким-то деревом кувшин с водой, надушенной мускусом, и старое вино». И женщина пошла с ним и нашла все это, и удивление ее увеличилось, и слуга сделался великим в ее глазах. И они сидели со слугою и пили, а когда напились, стали ходить по саду, и закаркал ворон, и слуга молвил: «Ты сказал правду!» — «Что говорит этот ворон?» — спросила госпожа слугу, и тот ответил: «Он говорит: «Под такимто деревом плоды и закуски». И они пошли к дереву и нашли все это и поели плодов и закусок, а затем они стали ходить по саду, и ворон закаркал, и слуга взял камень и бродил им в ворона. «Почему ты его бьешь, и что он сказал?» — спросила госпожа. И слуга ответил: «О госпожа, он говорит слова, которых я не могу тебе сказать». — «Говори и не стыдись меня: между мною и тобою не стоит ничего», — ответила ему госпожа. И слуга стал говорить: «Нет!» — а она говорила: «Скажи!» — и заклинала его, и наконец он сказал: «Ворон говорит мне: «Сделай с твоей госпожой то, что с нею делает ее муж». И, услышав эти слова, госпожа его засмеялась так, что упала навзничь, и затем она воскликнула: «Дело нетрудное, и я не могу прекословить тебе в этом.» И она подошла к дереву и разостлала под ним ковер и позвала слугу, чтобы он удовлетворил с нею свое желание. И вдруг оказался сзади него его господин, который смотрел на вето, и он позвал его и сказал: «Эй, мальчик, что это с твоей госпожой, что она тут лежит и плачет?»О господин, — отвечал слуга, — она упала с дерева и умерла и не вернул ее тебе никто, кроме Аллаха (слава ему и величие!). И ода прилегла здесь на минуту, чтобы отдохнуть». И корда женщина увидала рядом с собой своего мужа, она поднялась, притворяясь больной и жалуясь на боль и восклицая: «Ах, спина! Ах, бок! Пойдите сюда, о любимые, мне больше не жить?» И ее муж растерялся и позвал слугу и оказал ему: «Подай твоей госпоже коня и подсади ее!» И когда она села, ее муж взялся за одно стремя, а слуга за другое стремя, и муж говорил ей: «Аллах да вылечит тебя и да исцелят!» Вот, о царь, одна из хитростей мужчин и их козней; пусть же не отвратят тебя твои везири от того, чтобы меня поддержать и взять за меня должное!» И невольница заплакала, и когда царь увидел, что она плачет (а она была ему дороже всех невольниц), он велел убить своего сына. И вошел к нему шестой везирь и поцеловал землю меж его руками и сказал: «Да возвеличит царя Аллах великий! Я тебе предан и советую тебе, чтобы ты повременил в деле твоего сына...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот девяносто третья ночь Когда же настала пятьсот девяносто третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что шестой везирь оказал царю: «О царь, повремени с убийством твоего сына — поистине ложь подобна дыму, а истина стоит на крепких столбах. Свет истины прогоняет мрак лжи, и знай, что козни женщин велики. Ведь оказал великий Аллах в своей славной книге: «Поистине, козни ваши велики!» Дошел до меня рассказ о женщине, сделавшей с вельможами царства хитрость, подобной которой раньше ее не делал совсем никто». — «А как это было?» — спросил царь. И везирь сказал: РАССКАЗ ШЕСТОГО ВЕЗИРЯ Дошло до меня, о царь, что у одной женщины из дочерей купцов был муж, который часто путешествовал. И однажды ее муж уехал в далекую страну, и продлилось его путешествие. И стало это женщине невмоготу, и она полюбила прекрасного юношу из детей купцов, и женщина любила его, и он любил ее великой любовью. И в какой-то день этот юноша поспорил с одним человеком, и тот пожаловался на него вали этого города, а вали посадил юношу в тюрьму. И дошло известие об этом до жены купца, его возлюбленной, и разум ее из-за него улетел, и она поднялась и надела своя роскошнейшие одежды и пошла к жилищу вали и приветствовала его и подала ему бумажку, в которой писала: «Тот, кого ты посадил в тюрьму и заточил, — мой брат, такой-то, поспоривший с тем-то, и люди, которые свидетельствовали против него, свидетельствовали ложно. Он посажен в твою тюрьму несправедливо, и у меня нет никого, кто бы ко мне приходил я заботился о моем положении, кроме него, и я прошу от милости нашего владыки, чтобы он выпустил его из тюрьмы». И когда вали прочитал эту бумажку, он посмотрел на женщину и полюбил ее и сказал: «Войди в дом, и я велю привести его к тебе, а затем пошлю его к тебе, и ты возьмешь его». — «О владыка, — отвечала женщина, — у меня нет никого, кроме Аллаха великого, и я — чужеземка и не могу входить ни в чей дом». — «Я не отпущу его, пока ты не войдешь в дом и я не удовлетворю с тобой свою страсть», — сказал вали. И женщина ответила: «Если ты этого хочешь, то ты непременно должен прийти ко мне в мое жилище и посидеть и поспать и отдохнуть целый день». — «А где твой дом?» — опросил ее вали. И она ответила: «В таком-то месте». И затем она вышла от него (а сердце вали стало занято ею) и, выйдя, пошла к кади города и сказала ему: «О господни наш кади!» — «Да», — сказал кади. И женщина молвила! «Рассмотри мое дело, я награда тебе будет у Аллаха великого» — «Кто тебя обидел?» — спросил кади. И женщина ответила: «О господин, у меня есть брат, кроме которого у меня нет никого, и это заставило меня к тебе войти, так как вали посадил его в тюрьму п против него ложно засвидетельствовали, что он — обидчик. Я прошу тебя, чтобы ты походатайствовал за него у вали». И кади взглянул на женщину и полюбил ее и оказал: «Войди в дом, к невольницам, и отдохни у нас немного, а мы пошлем к вали, чтобы он выпустил твоего брата, и если бы мы знали, сколько на нем лежит денег, мы бы дали их тебе от себя, чтобы удовлетворить нашу любовь, так как ты нам понравилась своими хорошими речами». — «Если так делаешь ты, о наш владыка, то мы не будем порицать других», — молвила женщина. И кади воскликнул: «Если ты не войдешь к нам в дом, уходи своей дорогой!» — «Если ты хочешь этого, о владыка наш, то у меня в моем доме это будет более скрыто и лучше, чем у тебя в доме, так как там есть невольницы и слуги и приходящие и уходящие; я — женщина, и ничего не знаю об этих делах, но необходимость заставляет». — «А где твое жилище?» — спросил кади. И женщина сказала: «В таком-то месте», — и условилась с ним на тот же день, на который она условилась с вами. И затем она пошла от кадя в дом везиря и подала ему просьбу и пожаловалась на беду своего брата, которого заточил вали, и везирь стал ее соблазнять и оказал: «Мы удовлетворим с тобою наше желание и выпустим твоего брата». — «Если ты этого хочешь, то это будет у меня, в моем жилище, — ответила женщина. — Оно лучше покроет меня и тебя, и мой дом недалеко». — «А где твое жилище?» — спросил везирь. И женщина ответила: «В таком-то месте», — и условилась с ним на тот же самый день. А потом женщина пошла к царю того города и подала ему свою жалобу и попросила, чтобы выпустили ее брата. «А кто его заточил?» — спросил царь. И женщина ответила: «Его заточил вали». И когда царь услышал ее слова, она поразила его стрелой любви в сердце. И он велел ей войти с ним во дворец, пока он пошлет к вали и освободит ее брата. «О царь, — оказала ему женщина, — это дело будет для тебя не трудно, либо по моей воле, либо насильно, и если царь захотел от меня этого, такова уже моя счастливая доля. Но если он придет в мое жилище, то почтит меня, перенеся туда свои благородные шаги, как сказал поэт: Друзья мои, видели ли вы, или слышали, чтоб тот посетил меня, чьи славны достоинства?» «Мы не будем перечить твоему приказу», — сказал царь. И женщина условилась с ним на тот же день, который назначила другим, и сказала ему, где ее жилище...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот девяносто четвертая ночь Когда же настала пятьсот девяносто четвертая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина, согласившись на предложение, сказала ему, где ее жилище, и условилась с ним на тот же самый день, который назначила вали, кади и везирю, а затем она вышла от царя и пришла к одному столяру и сказала: «Я хочу, чтобы ты сделал мне шкаф с четырьмя отделениями, одно над другим, и чтобы у каждого отделения была дверь, которая запирается. Скажи мне, какая за это плата, и я дам ее тебе». — «Четыре динара, — отвечал столяр. — А если ты, о почтенная госпожа, пожалуешь мне сближение, то от тебя я не возьму ничего». — «Если уж это неизбежно, — сказала женщина, — то сделай мне пять отделений с замками». — «С любовью и удовольствием», — ответил столяр. И женщина сговорилась с ним, что он принесет ей шкаф в тот самый день. «О госпожа, — сказал столяр, — посиди, и возьмешь свою пещь сейчас же, а я после этого приду не торопясь». И женщина просидела у столяра, пока тот сделал ей шкаф с пятью отделениями, и ушла в свое жилище и поставила шкаф в то месте, где сидят гости. А затем она взяла четыре одежды и отнесла их к красильщику, и тот выкрасил каждую одежду в особый цвет, отличающийся от цвета других одежд. А женщина принялась готовить еду и питье и цветы, плоды и благовония. И когда пришел день свидания, она надела самые лучшее свои одежды и нарядилась и надушилась, а затем она устлала комнату разными роскошными коврами и села поджидать, кто придет. И вдруг вошел к ней кади, прежде других. И, увидев его, женщина поднялась на ноги и поцеловала перед ним землю и взяла его и посадила на постель и легла с ним и стала с ним играть, и кади пожелал удовлетворения с ней, и она оказала ему «О господин, сиими с себя одежду и тюрбан и надень эту желтую рубашку и покрой голову этим покрывалом, а мы принесем еду и питье, и потом ты исполнишь все, что желаешь». И она взяла у кади одежду и тюрбан, и он надел рубашку и покрывало. И вдруг кто то постучал в дверь. «Кто это стучит в дверь?» — спросил кади. И женщина сказала: «Это мой муж!» — «Что же делать, и куда я пойду?» — воскликнул кади. И женщина молвила: «Не бойся, я введу тебя в этот шкаф». — «Делай, что тебе вздумалось», — сказал кади, и женщина взяла его и ввела его в нижнее отделение и заперла. А потом она вышла к воротам и открыла их, и оказалось, что это — вали. И, увидев его, женщина поцеловала перед ним землю и взяла его за руку и посадила на ту же постель и сказала: «О господин, это место — твое место, и этот дом — твой дом, а я — твоя невольница и одна из твоих служанок. Останься у меня на весь день, скинь то, что на тебе надето, и надень эту красную одежду: это — одежда сна». И она повязала вали голову обрывком тряпки, бывшим у нее, и, взяв у него одежду, пришла к нему на постель и начала с ним играть, а он тоже стал играть с нею, а когда он протянул к женщине руку, она оказала: «О владыка наш, этот день — твой день, и никто его с тобой не разделит, но будь милостив я благодетелен и напиши мне бумажку, чтобы моего брата выпустили из тюрьмы, и тогда мое сердце успокоитея». — «Слушаю и повинуюсь, на голове и на глазах!» — ответил вали и написал письмо своему казначею, в котором говорил: «В час прибытия этого письма к тебе ты выпустишь такого-то безотлагательно; не допускай небрежности и не возражай носителю его ни одним словом». И он запечатал письмо, и женщина взяла его и стала играть с вали на постели. И вдруг кто-то постучал в дверь. «Кто это?» — спрошл вали, и женщина ответила: «Мой муж». И вали воскликнул: «Что мне делать?» — «Вэйди в этот шкаф, а я отправлю мужа и вернусь к тебе», — ответила женщина. И она взяла вали и ввела его во второе отделение и заперла его там, а кади, при всем этом, слышал их разговор. А потом женщина вышла к воротам и открыла их, и сказалось, что это — везирь. И, увидав его, женщина поцеловала землю между его руками и встретила его и поклонилась ему и сказала: «О господин мой, ты почтил нас, придя в наше жилище! Да не лишит нас Аллах твоего появления!» И она посадила его на постель я оказала: «Сними с себя одежду и тюрбан и надень эту легкую рубашку». И везирь снял с себя то, что на нем было, и женщива одела его в голубую рубашку и красный колпак, приговаривая: «О владыка, вот это — везирская одежда, оставь же ее, пока ей не придет время, а сейчас побудь в этой одежде для беседы, веселья и сна». И когда везирь надел ее, женщина стала о ним играть на постели, и он тоже играл с нею и хотел исполнить свои желания, но она не позволяла ему и говорила: «О господин, это от нас не уйдет!» И когда они разговаривали, вдруг кто-то постучал в дверь, и веэирь опросил женщину: «Кто это?» И она отвечала: «Мой муж». — «Что же придумать?» — опросил везирь. И женщина сказала: «Вставай, войди в этот шкаф, а я отправлю моего мужа и вернусь к тебе. Не бойся!» И она ввела его в третье отделение шкафа и заперла там и, выйдя, открыла дверь, и оказалось, что это пришел царь. И, увидав его, женщина поцеловала перед ним землю и, взяв его за руку, привела его на середину комнаты и посадила на постель и оказала: «Ты почтил нас, о царь, и если бы мы предложили тебе весь мир и то, что в нем есть, это не стоило бы одного шага из твоих шагов к нам...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот девяносто пятая ночь Когда же настала пятьсот девяносто пятая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда царь вошел в дом женщины, она сказала ему: «Если бы мы подарили тебе весь мир и то, что в нем есть, это бы не стоило одного шага из твоих шагов к нам». И царь сел на постель, и женщина молвила: «Дай мне позволение сказать тебе одно слово». — «Говори, что желаешь», — ответил царь. И она сказала: «Отдохни, о господин, и сними с себя одежду и тюрбан (а одежда царя, бывшая на нем в этот час, стоила тысячу динаров)». И когда царь снял с себя одежду, женщина одела его в рваную рубаху, ценой в десять дирхемов, не больше, и стала его развлекать и играть с ним. И при всем этом люди, которые были в шкафу, слышали, что происходит, но никто из них не мог заговорить. И когда царь протянул руку к шее женщины и хотел удовлетворить с нею свое желание, она сказала ему: «Это дело от нас не уйдет, и я еще раньше обещала услужить тебя в этом покое, и тебе будет от меня то, что тебя обрадует». И когда они разговаривали, вдруг кто-то постучал в дверь, и царь воскликнул: «Удали его от нас с его согласия, или я выйду к нему и удалю его насильно». — «Этого не будет, о владыка, лучше потерпи, пока я удалю его самым хорошим уменьем», — сказала женщина. И царь молвил: «А мне что же делать?» И женщина взяла его за руку и ввела в четвертое отделение и заперла там, а затем она вышла к дверям и открыла их, и оказалось, что это — столяр. И он вошел и приветствовал женщину, и та сказала ему: «Что это за шкаф ты нам сделал?» — «А что с ним, о госпожа?» — спросил он, и женщина сказала: «Вот это отделение — узкое». — «О госпожа, оно широкое», — ответил столяр. И женщина оказала: «Войди и посмотри, ты в нем не поместишься». — «В нем поместятся четверо», — сказал столяр, и затем он вошел в шкаф. И когда он вошел туда, женщина заперла его в пятом отделении и поднялась и, взяв бумажку вали, пошла с ней к казначею. И казначей взял бумажку и прочитал и поцеловал ее и выпустил из тюрьмы того человека, возлюбленного женщины. И она рассказала ему, что она сделала, и юноша опросил: «А что же нам делать?» — «Мы уйдем из этого города в другой город, — сказала женщина, — нам нельзя после такого дела здесь оставаться». И они собрали то, что у них было, и погрузили на верблюдов и тотчас же уехали в другой город. А что касается тех людей, то они просидели в отделениях шкафа три дня без еды. И им эахотелось помочиться, так как они три дня не мочились, и столяр налил на голову султана, а султан налил на голову везиря, а везирь налил на голову вали, а тот налил на голову кади. И кади закричал и воскликнул: «Что это за грязь! Разве мало нам того, что с нами было, чтобы на нас еще мочились!» И вали возвысил голос и сказал: «Да увеличит Аллах твою награду, о кади!» И, услышав его голос, кади узнал, что это — вали. А потом вали опять возвысил голос и сказал: «Что это за грязь!» И везирь возвысил голос и оказал: «Да увеличит Аллах твою награду, о вали». И, услышав его голос, вали узнал, что это — везирь. А затем везирь возвысил голос и сказал: «Что это за грязь!» И когда царь услышал слова везиря, он узнал его, но смолчал и скрыл свое присутствие, а везирь воскликнул: «Прокляни, Аллах, эту женщину за то, что она с нами сделала! Она созвала к себе всех вельмож царства, кроме царя!» И, услышав это, царь крикнул ему: «Молчите! Я первый попал в сети этой разпутницы и развратницы!» И столяр, услышав их слова, сказал: «А я? В чем мой-то грех? Я сделал ей шкаф за четыре динара золотом и пришел потребовать платы, и она схитрила со мной и ввела меня в это отделение и заперла там». И они стали разговаривать друг с другом и развлекать царя беседой, и развеяли его грусть. И вдруг пришли позади этого дома и увидели, что он пустой, и оказали друг другу: «Вчера наша соседка, женщина такого-то, была здесь, а теперь мы не слышим в этом месте никаких голосов и не видим в нем человека. Сломайте ворота и посмотрите, в чем дело, чтобы не обвинил нас вали или царь и не посадил в тюрьму». И затем они сломали ворота и вошли и увидели деревянный шкаф, а в нем нашли людей, которые стонали от голода и жажды. И пришедшие стали говорить друг другу: «Неужели в этом шкафу джинн?» И один из них воскликнул: «Наберем дров и сожжем его огнем». — «Не делайте!» — закричал на них кади...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот девяносто шестая ночь Когда же настала пятьсот девяносто шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда соседи хотели принести драв и сжечь шкаф, кади закричал на них: «Не делайте!» И соседи сказали друг другу: «Джинны иногда меняют образ и говорят словами людей». И, услышав их, кади прочитал кое-что из великого Корана и затем сказал пришедшим: «Подойдите к шкафу, в котором мы сидим!» И когда они подошли, он сказал им: «Я — такой-то, а вы — такие-то и такие-то. И нас в шкафу целая толпа». И соседи спросили кади: «А кто привел тебя сюда? Расскажи нам, в чем дело». И кади осведомил их в чем дело, от начала до конца, и тогда они привели столяра. И столяр открыл отделение кади и вали, и везиря, и царя, и столяра, и все они были в той одежде, которая была на них надета. И они вышли из шкафа и посмотрели друг на друга, и каждый стал смеяться над другим, и потом они пошли искать женщину, но не нашли ее. А женщина взяла вое то, что было на них надето, и каждый из них послал к своим за одеждой. И им принесли платье, и они вышли, закрывшись им, к людям. Посмотри же, о владыка наш царь, какую хитрость сделала эта женщина с теми людьми. Дошло до меня также, что был один человек, который хотел увидеть в своей жизни Ночь могущества. И он посмотрел однажды ночью на небо и увидел ангелов, когда открылись врата небесные, и увидал, как всякая вещь пала яиц на своем месте. И, увидев это, он сказал своей жене: «О такая-то, Аллах показал мне Ночь могущества, а мне было ниспослано, что если я увижу ее и сотворю три молитвы, они будут исполнены. Я опрашиваю у тебя совета: что мне оказать?» — «Скажи: «О боже, увеличь мне член!» — посоветовала ему жена. И человек сказал это, и его член сделался точно тыквенная бутылка, так что этот человек не мог стоять, а его жена, когда он хотел ее познать, бегала от него с места на место. И муж оказал ей: «Что же делать? Ты пожелала этого ради твоей страсти». — «Я не хочу, чтобы он оставался таким длинным», — оказала жена. И ее муж поднял голову к небу и молвил: «О боже, спаси меня от этого дела и освободи меня!» И человек сделался гладким, без члена. И, увидев это, жена оказала ему: «Нет мне до тебя нужды, раз ты стал без члена!» И ее муж воскликнул: «Все это от твоего злосчастного совета и дурного замысла! Было для меня у Аллаха три молитвы, которыми я достиг бы блага и в этой жизни и в будущей, и две молитвы пропали, осталась одна». — «Помолись Аллаху великому, чтобы он снова сделал тебя таким, каким ты был раньше!» — сказала ему жена. И человек помолился своему господу и стал опять таким, как был. И все это, о царь, произошло по причине дурного замысла женщины, и я рассказал тебе об этом, чтобы ты убедила, что женщины глупы и слабы умом и замышляют дурное. Не слушай же их слов и не убивай своего сына, кровь твоего сердца. Ты сотрешь воспоминание о себе после себя». И царь воздержался от убиения своего сына. А на седьмой день пришла та невольница и явилась к царю, крича. И она разожгла большой огонь, и ее привели к царю, держа ее за концы платья. И царь опросил ее: «Почему ты это сделала?» И она отвечала: «Если ты не рассудишь меня с твоим сыном, я брошусь в этот огонь. Жизнь мне стала противна, и, прежде чем прийти к тебе, я написала завещание, раздала свои деньги и решила умереть, а ты будешь каяться всяческим раскаянием, как каялся царь, который пытал сторожиху бани». — «А как это было?» — спросил царь. И невольница сказала: ШЕСТОЙ РАССКАЗ НЕВОЛЬНИЦЫ Дошло до меня, о царь, что была одна женщина, богомольная, воздержанная и благочестивая, и она заходила во дворец одного из царей, и ее приход считали благословенным, и было ей у приближенных царя великое счастье. И однажды она вошла во дворец, согласно обычаю, и села рядом с женой царя, и та подала ей ожерелье ценой в тысячу динаров и сказала: «О девушка, возьми к себе это ожерелье и храни его, пока я не выйду из бани и не возьму его у тебя (а баня была во дворце)». И женщина взяла ожерелье и села в одно место в покоях царицы, ожидая, пока та сходит в баню, находившуюся в ее жилище, и выйдет. А потом она положила ожерелье под молитвенный коврик и начала молиться. И прилетела птица и взяла ожерелье и положила его в щель в углу дворца, пока сторожившая выходила за нуждой. И женщина вернулась и не знала этого. И когда жена царя вышла из бани, она потребовала ожерелье у сторожихи, но та не нашла его и стала его искать, но не обнаружила и не напала на его след. И сторожившая говорила: «Клянусь Аллахом, о дочка, ко мне никто не приходил, и когда я взяла ожерелье, я положила его под молитвенный коврик и не знаю, может быть, один из слуг увидал его и, воспользовавшись моей рассеянностью, когда я молилась, взял его, а знание об этом у Аллаха великого». И когда услышал об этом царь, он приказал своей жене пытать сторожившую огнем и сильно побить ее...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот девяносто седьмая ночь Когда же настала пятьсот девяносто седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь приказал своей жене пытать сторожившую женщину огнем и сильно побить ее, и царица стала ее пытать всякими пытками, но женщина ни в чем не признавалась и никого не обвиняла. И после этого царь приказал посадить ее в тюрьму и заковать в цепи, и ее заточили. А потом, в один из дней, царь сидел у себя во дворце, среди водоемов, и его жена сидела с ним рядом, и вдруг взор царя упал на птицу, которая вытаскивала то самое ожерелье из щели в углу дворца. И царь кликнул одну невольницу, и она настигла птицу и отняла у нее ожерелье. И тогда царь понял, что сторожившая женщина обижена, и раскаялся в том, что он с ней сделал. И он велел привести ее, и когда она явилась, принялся целовать ее в голову, а затем стад плакать и просить прощения и горевать из-за того, что он с нею сделал. И он велел ей дать большие деньги, во женщина отказалась их взять, а затем она простила его и ушла и дала себе клятву, что не войдет ни в чей дом. И она странствовала по горам и долинам и поклонялась Аллаху великому, пока не умерла. Дошло до меня также, о царь, в числе рассказов о кознях мужчин, что два голубя, самец и самка, собрали зимой к себе в гнездо пшеницу и ячмень, а когда наступило время лета, зерно высохло и уменьшилось. И самец сказал самке: «Это ты съела зерно!» А она стала говорить: «Нет, клянусь Аллахом, я ничего не съела!» Но он не поверил ей и стал ее бить крыльями и клевать клювом, пока не убил. А когда наступило холодное время, зерна снова стали такими, как были, и самец понял, что он убил свою жену несправедливо и по вражде, и стал раскаиваться, когда раскаяние было ему бесполезно. И он лег рядом с женой, рыдая по ней и плача и горюя, и отказался от еды и питья и заболел, и болел, пока не умер. Дошел до меня также, в числе рассказов о кознях мужчин против женщин, рассказ более удивительный, чем все эти». — «Подавай то, что у тебя есть», — воскликнул царь. И невольница сказала: «О царь, была одна девушка из дочерей царя, которой не было в ее время равных по красоте, прелести, стройности, соразмерности, блеску и жеманству, и никто так не отнимал разум у мужчин, как она. И она говорила: «Нет мне равных в мое время!» И все сыновья царей сватались к ней, но она не соглашалась взять из них никого, и было ей имя ад-Датма. И говаривала она: «На мне женится только тот, кто меня покорит в пылу битвы, боя и сражения, и если кто-нибудь меня одолеет, я выйду за него замуж с радостным сердцем, а если я его одолею, то возьму его коня и оружие и одежду и напишу у него на лбу: «Этот отпущен такою-то». И царские сыновья приходили к ней со всех мест, далеких и близких, но она одолевала их и позорила и отнимала у них оружие и клеймила их огнем. И прослышал о ней сын одного из царей персов, по имени Бахрам, и направился к ней, покрыв далекое расстояние, и взял с собой деньги, коней и людей и сокровища из царских сокровищ. И ехал, пока не прибыл к ней, а прибыв, он послал ее отцу роскошный подарок, и царь проявил к нему приветливость и оказал ему величайший почет. И затем царевич послал своих везирей сообщить ему, что он хочет посвататься к его дочери. И отец ее прислал к нему гонца и сказал: «О дитя мое, что до моей дочери ад-Датма, то у меня нет над ней власти, так как она дала себе клятву, что выйдет замуж только за того, кто покорит ее на поле битвы». — «Я приехал из моего города, зная это условие», — ответил ему царевич. И царь сказал: «Завтра ты с ней встретишься». А когда пришел завтрашний день, отец девушки послал к ней и попросил у нее разрешения войти. И, услышав обо всем, она приготовилась к бою и надела боевые доспехи и вышла в поле, и царевич вышел к ней навстречу и решил с ней сразиться. И люди прослышали об этом и пришли со всех мест и явились в этот самый день. И ад-Датма вышла одетая, подпоясанная и закрытая покрывалом, и царевич выступил к ней, будучи в наилучшем состоянии, одетый в крепчайшие военные доспехи и совершеннейшее снаряжение. И каждый из них понесся на другого, и они долго гарцевали и бились продолжительное время, и царевна нашла в царевиче храбрость и доблесть, которых не видала у других. И она испугалась, что царевич пристыдит ее перед присутствующими, и поняла, что он, несомненно, ее одолеет, и захотела устроить козни и сделать с ним хитрость. И она открыла лицо, и вдруг оказалось, что оно светит ярче месяца, и когда царевич взглянул на нее, он оторопел, и его сила ослабла, и исчезла его решимость. А царевна, увидав это, понеслась на него и сорвала его с седла, и царевич, у нее в руках, стал подобен воробью в когтях орла, и ее облик ошеломил его, и он не понимал, что с ним делается. И девушка взяла его коня и оружие и одежду и заклеймила его огнем и отпустила. И когда царевич очнулся от обморока, он провел несколько дней, не прикасаясь ни к пище, ни к питью, и не спал от огорчения, и любовь к девушке овладела его сердцем. И он отправил своих рабов к отцу и написал ему в письме, что не может вернуться в свою страну, пока не добьется того, что ему нужно, или он умрет без этого. И когда письмо прибыло к его отцу, тот опечалился и хотел послать к царевичу воинов и солдат, но везири удержали его от этого и уговорили быть терпеливым. А царевич, чтобы достичь своей цели, употребил хитрость. Он притворился дряхлым стариком и направился в сад царевны, куда она чаще всего заходила, и встретился с садовником и сказал ему: «Я чужеземец из далеких стран, и с юности и еще до сей поры я хорошо умею обрабатывать землю и беречь растения и цветы, и никто, кроме меня, этого не умеет». И, услышав его слова, садовник обрадовался до крайней степени и привел его в сад и приказал своим людям заботиться о нем. И царевич стал работать и выращивать деревья и заботиться о плодах. И в один из дней, когда это было так, вдруг вошли в сад рабы, с которыми были мулы, нагруженные коврами и посудой, и когда царевич спросил о причине этого, ему сказали: «Царская дочка желает погулять в этом саду». И царевич пошел и взял украшения и одежды из своей страны, которые были у него, и, принеся их в сад, сел там и положил кое-что из этих сокровищ перед собой, а сам стал трястись, делая вид, что это от дряхлости...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные, речи. Пятьсот девяносто восьмая ночь Когда же настала пятьсот девяносто восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что персидский царевич притворился старым стариком я, сев в саду, положил перед собой украшения и одежды и сделал вид, что трясется от старости, дряхлости и слабости. А когда прошел час, пришли невольницы и евнухи, и посреди них шла царевна, подобная месяцу среди звезд, и они подошли и стали ходить по саду и рвать плоды, гуляя, и увидали человека, который сидел под деревом. И они подошли к нему (а это был царевич) и посмотрели на него, и вдруг видят, что это — старый старик, у которого трясутся руки и ноги, а перед ним лежат украшения и сокровища из царских сокровищ. И, увидав его, девушки удивились ему и стали спрашивать его, что он делает с этими украшениями. И он сказал: «Я хочу жениться за эти украшения на какой-нибудь из вас». И девушки стали над ним смеяться и сказали: «Когда ты женишься, что ты станешь делать?» И царевич ответил: «Я поцелую мою жену один раз и разведусь с нею». — «Я выдала за тебя замуж вот эту девушку», — сказала царевна. И царевич поднялся, опираясь на палку, трясясь и спотыкаясь, и, поцеловав девушку, отдал ей украшения и одежды. И девушка обрадовалась, и все стали смеяться над царевичем, и потом ушли в свое жилище. А когда наступил следующий день, девушки вошли в сад и пришли к царевичу и увидели, что он сидит на том же месте и перед ним лежит еще больше украшений и одежд, чем в первый раз. И они присели подле него и спросили: «О старец, что ты делаешь с этими украшениями?» И царевич ответил: «Я женюсь за них на одной из вас, как вчера». — «Я женила тебя на этой девушке», — сказала царевна. И царевич поднялся и поцеловал девушку и отдал ей украшения и одежды, и все ушли в свои жилища. И когда дочь царя увидала украшения и одежды, которые царевич дал девушкам, она сказала про себя: «Я имею больше всех прав на это, и со мной не будет от этого никакого вреда». И когда настало утро, она вышла из своего жилища одна, приняв облик невольницы из невольниц, и, скрываясь, пришла к старцу и, придя к нему, сказала: «О старец, я — дочь царя, хочешь на мне жениться?» — «С любовью и удовольствием!» — отвечал царевич. И он вынул украшения и одежды более высокого качества и дороже ценой и отдал их царевне и поднялся, чтобы ее поцеловать (а она чувствовала себя безопасно и спокойно). И, подойдя к ней, он с силой схватил ее и ударил об землю и уничтожил ее девственность и спросил: «Разве ты не узнаешь меня?» — «Кто ты?» — спросила царевна, и царевич ответил: «Я Бахрам, сын царя персов. Я изменил свой облик и удалился от родных и царства ради тебя». И девушка встала из-под него молча, не давая ответа и не обращаясь к нему с речью, после того, что ее поразило, и она говорила про себя: «Если я его убью, его убиение не принесет пользы». А затем она подумала и сказала про себя: «Мне возможно теперь только убежать с ним в его страну». И она собрала деньги и сокровища и послала к царевичу, уведомляя его об этом, чтобы он тоже снарядился и собрал свои деньги. И они сговорились, что такойто ночью отправятся, и сели на лучших коней и поехали под покровом ночи, и не наступило еще утро, как они уже пересекли далекие страны. И они ехали до тех пор, пока не прибыли в страну персов и не оказались близ города отца юноши. И когда отец его услышал об этом, он встретил его с солдатами и воинами и обрадовался до крайней степени. А затем, через немного дней, он послал к отцу ад-Датма роскошные подарки и написал ему письмо, в котором уведомлял его, что его дочь находится у него, и требовал ее приданое. И когда подарки прибыли к отцу девушки, он принял их и оказал привезшим их крайний почет и сильно обрадовался, а затем он устроил пиршество и, призвав судью и свидетелей» написал брачный договор своей дочери с царевичем. Он наградил послов, которые принесли письмо от царя персов, и послал своей дочери ее приданое, и персидский царевич остался с ней, пока не разлучила их смерть. Смотри же, о царь, каковы козни мужчин против женщин! Я не откажусь от своего права, пока не умру!» И царь приказал убить своего сына. Но тут вошел к нему седьмой визирь и, представ перед пим, поцеловал землю и сказал: «О царь, повремени, пока я не выскажу тебе мой совет. Тот, кто выжидает и медлит, достигает осуществления надежды и получает то, чего желает, а тому, кто торопится, достается раскаяние. Я видел, как наблудила эта женщина, побуждая царя ввергнуть себя в ужасы; а невольник, осыпанный твоей милостью и благами, тебе предан. Я знаю, о царь, о кознях женщин то, чего не знает никто, кроме меня, и до меня дошел из этого рассказ о старухе и сыне купца. «А как это было?» — спросил царь. И везирь сказал: РАССКАЗ СЕДЬМОГО ВЕЗИРЯ Дошло до меня, о царь, что у одного купца было много денег, и был у него сын, дорогой для него. И в один из дней сын сказал своему отцу: «О батюшка, я пожелаю от тебя одно желание, которым ты меня обрадуешь». — «А что это, о дитя мое? Я дам это тебе, хотя бы был это свет моего глаза, чтобы привести тебя этим к тому, чего ты хочешь», — ответил ему отец. И сын сказал: «Я хочу, чтобы ты дал мне сколько-нибудь денег, и я поеду с купцами в страны Багдада, чтобы поглядеть на них и посмотреть на дворцы халифов. Дети купцов мне их описывали, и мне захотелось посмотреть на них». — «О сынок, кто будет стоек, если ты отлучишься?» — воскликнул отец юноши, но тот молвил: «Я сказал тебе эти слова, и неизбежно мне туда отправиться, с согласия или без согласия. В мою душу запала тоска, которая пройдет только по прибытии в Багдад...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Пятьсот девяносто девятая ночь Когда же настала пятьсот девяносто девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что сын царя497 сказал своему отцу: «Неизбежно уехать и прибыть в Багдад!» И когда отец его убедился в этом, он собрал ему товаров на тридцать тысяч динаров и отправил его путешествовать с купцами, которым он доверял, и поручил купцам о нем заботиться. А потом отец юноши простился с ним и вернулся в свое жилище, а юноша ехал со своими товарищами купцами, пока они не прибыли в Багдад, обитель мира. А когда они достигли Багдада, юноша пошел на рынок и нанял себе хороший, красивый дом, который смутил его разум и ошеломил его взор, — там были щебечущие птицы, и покои стояли один напротив другого, и пол был выложен разноцветным мрамором, а потолки украшены мадинской лазурью. Он спросил привратника о размере платы за дом: «Сколько в месяц?» И привратник отвечал: «Десять динаров». И юноша спросил: «Говоришь ли ты правду, или насмехаешься надо мной?» — «Клянусь Аллахом, — ответил привратник, — я говорю только правду. Всякий, кто поселится в этом доме, живет там не больше недели или двух». — «А какая тому причина?» — спросил юноша. И привратник молвил: «О дитя мое, всякий, кто поселится в этом доме, выходит из него только больной или мертвый. Этот дом прославился такими вещами среди всех людей, что никто не осмеливается в нем поселиться, и плата за него уменьшилась до такого размера». Услышав это, юноша до крайности удивился и воскликнул: «В этом доме обязательно должно быть какое-нибудь обстоятельство, из-за которого там случается подобная болезнь или смерть!» Но потом он подумал про себя и, прибегнув к Аллаху от сатаны, битого камнями, прогнал из ума такое предположение и поселился в этом доме. И стал он продавать и покупать, и прошло над ним несколько дней, а он все жил в доме, и ничего не случилось с ним из того, что говорил привратник. И когда он сидел в один из дней у ворот дома, прошла мимо него поседевшая старуха, подобная пятнистой змее. И она часто славословила и святила имя Аллаха, удаляя с дороги камни и другие препятствия. И старуха увидела юношу, сидевшего у ворот, и стала смотреть на него, дивясь на него, и юноша сказал ей: «О женщина, разве ты меня знаешь или сомневаешься во мне?» И, услышав слова юноши, старуха торопливо подошла к нему и приветствовала его и спросила: «Сколько времени ты живешь в этом доме?» — «О матушка, два месяца», — отвечал юноша. И старуха молвила: «Этому-то я удивилась. Я не знаю тебя, о дитя мое, и ты меня не знаешь, и я не усомнилась о тебе, а удивилась потому, что все, кто жил в этом доме, кроме тебя, выходили оттуда мертвыми или больными. Я не сомневаюсь, о дитя мое, что ты подвергаешь опасности свою молодость. Разве ты не поднимался во дворце наверх и не смотрел с балкона, который там есть?» И затем старуха ушла своей дорогой, а юноша, когда старуха покинула его, стал размышлять о ее словах и сказал про себя: «Я не поднимался во дворце наверх и не знал, что там есть балкон». И затем, в тот же час и минуту, он вошел во дворец и стал ходить по углам комнат и наконец увидел в одном углу маленькую дверь, в засовах которой свил гнездо паук. И, увидав дверь, юноша сказал про себя: «Может быть, паук свил на этой двери гнездо лишь потому, что за нею гибель!» И он положился на слова Аллаха великого: «Скажи: «Не поразит нас ничто, кроме того, что начертал нам Аллах», — и, открыв дверь, стал подниматься по маленькой лестнице, а дойдя до верха, увидел балкон. И он сел отдохнуть и осмотрелся и увидел изящное и нарядное помещение, в возвышенной части которого был высокий балкон, возвышавшийся над всем Багдадом, и на этом балконе находилась девушка, подобная гурии. И она овладела всем сердцем юноши и унесла его разум и сердце, оставив после себя страдания Айюба и печаль Якуба. И когда юноша увидал ее и хорошенько в нее всмотрелся, он подумал: «Может быть, люди говорят, что никто не жил в этом доме без того, чтобы умереть или заболеть, именно из-за этой женщины. О если бы я знал, в чем для меня избавление, — мой разум пропал!» И он спустился сверху, раздумывая, что ему делать, и сидел в доме, но ему не было покоя. И он вышел и сел у ворот, не зная, как ему поступить, и вдруг видит — идет та старуха, поминая и прославляя по дороге Аллаха. И, увидав ему юноша поднялся на ноги и первый пожелал старухе мира и приветствовал ее и сказал: «О матушка, я был здоров и благополучен, пока ты не посоветовала мне отпереть ту дверь, и я увидел балкон и отпер его и посмотрел сверху и увидел нечто, меня ошеломившее. И теперь я думаю, что погибну, и знаю, что нет для меня врача, кроме тебя». И, услышав слова юноши, старуха засмеялась и молвила: «С тобою не будет беды, если захочет Аллах великий!» И когда она сказала ему эти слова, юноша вошел в дом и вышел, неся в руках сто динаров, и сказал: «Возьми их, о матушка, и поступай со мной, как поступают господа с рабами. Скорее поспевай мне на помощь, — когда я умру, с тебя будет спрошено за мою кровь в день воскресения». — «С любовью и удовольствием! — ответила старуха. — Я только хочу, о дитя мое, чтобы ты поддержал меня маленькой помощью — этим ты достигнешь желаемого». — «А чего ты хочешь, о матушка?» — спросил юноша. И старуха ответила: «Я хочу, чтобы ты помог мне и пошел на шелковый рынок и спросил лавку Абу-ль-Фатха ибн Кайдама. И когда тебе его укажут, сядь у его лавки, поздоровайся с ним и скажи: «Дай мне покрывало, которое у тебя есть, разрисованное золотом». (А у него в лавке нет покрывала лучше этого.) Купи у него это покрывало, о дитя мое, за самую дорогую цену и положи его у себя, а я приду к тебе завтра, если захочет Аллах великий». И затем старуха ушла, а юноша провел ночь, ворочаясь, как на угольях гада. Когда же настало утро, он положил за пазуху тысячу динаров и пошел на шелковый рынок и спросил, где лавка Абу-ль-Фатха. И один из купцов рассказал ему, и, придя к Абу-ль-Фатху, юноша увидел перед ним слуг, прислужников и челядь, и был купец на вид человек достойный, с обильными богатствами, и в довершение его счастья была у него та женщина, а ей нет подобных у царских сыновей. И, увидав Абу-ль-Фатха, юноша приветствовал его, и купец ответил на его приветствие и приказал ему сесть, и юноша сел подле него и сказал: «О купец, я хочу от тебя такое-то покрывало, чтобы взглянуть на него». И купец велел рабу принести из глубины лавки тюк с шелком. И когда раб принес тюк, Абу-ль-Фатх развязал его и вынул несколько покрывал, и юноша был поражен их красотой. И он увидел то самое покрывало и купил его у купца за пятьдесят динаров и, радостный, пошел с ним домой...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи. Ночь, дополняющая до шестисот Когда же настала ночь, дополняющая до шестисот, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, купив у купца покрывало, юноша взял его и пошел с ним домой. И вдруг подошла та старуха, и, увидав ее, юноша встал перед нею на ноги и дал ей покрывало. И старуха сказала ему: «Принеси мне уголек из огня». И юноша принес ей огня, и старуха поднесла кончик покрывала к угольку и прожгла его с краю, а потом она свернула покрывало так же, как прежде, и, взяв его с собой, пошла к дому Абу-ль-Фатха, и, подойдя, она постучала в ворота. И когда та женщина услышала ее голос, она поднялась и отперла ей ворота. А старуха водила дружбу с матерью этой женщины, и та знала ее, потому что она была подруга ее матери. «Что тебе нужно, о матушка, — спросила женщина. — Мать ушла от меня домой». — «О дочка, — отвечала старуха, — я знаю, что твоя мать не у тебя, и я была у нее в доме, и пришла к тебе, только боясь, что пройдет время молитвы. Я хочу здесь у тебя омыться, так как знаю, что ты чистоплотная и в доме у тебя чисто». И женщина позволила ей войти к себе, и старуха, войдя, приветствовала ее и призвала на нее благословение, а потом она взяла кувшин и вошла в дом уединения и омылась и совершила в каком-то помещении молитву, а после этого прошла к той женщине и сказала ей: «О дочка, я думаю, что в том месте, где я молилась, ходили слуги, и оно нечисто. Присмотри другое место, где бы мне помолиться. Я уничтожила ту молитву, которую сотворила раньше». И женщина взяла ее за руку и сказала ей: «О матушка, пойди помолись на моей постели, где сидит мой муж». И когда она привела ее к постели, старуха начала молиться и взывать к Аллаху и кланяться, а потом она воспользовалась невниманием женщины и положила покрывало под подушку, так что та этого не видела. А кончив молиться, старуха призвала на женщину благословение и поднялась и вышла от нее. Когда же наступил конец дня, пришел купец, муж этой женщины, и сел на постель. И женщина принесла ему кушанье, и купец поел его вдоволь и вымыл руки, а затем он облокотился на подушку, и вдруг увидел, что изпод нее торчит кончик покрывала. И купец вынул покрывало из-под подушки и, посмотрев на него, узнал его. И он заподозрил женщину в бесстыдном и кликнул ее и спросил: «Откуда у тебя это покрывало?» И его жена поклялась ему многими клятвами и сказала: «Ко мне никто не приходил, кроме тебя». И купец смолчал, опасаясь позора, и подумал: «Если я открою эту дверь, то опозорюсь в Багдаде (а этот купец бывал собеседником халифа, и ему оставалось только молчать, и он не сказал своей жене ни одного слова)». А имя этой женщины было Махзия, и купец кликнул ее и сказал: «До меня дошло, что твоя мать лежит больная из-за боли в сердце, и все женщины у нее и плачут о ней. Она приказала, чтобы ты к вей подошла». И женщина пошла к своей матери и, войдя в дом, нашла свою мать здоровой. И она посидела немного, и вдруг пришли носильщики, которые переносили ее пожитки из дома купца, и они перенесли все вещи, бывшие у него в доме. И когда мать увидела это, она опросила: «О дочка, что с тобой случилось?» Но женщина скрыла от нее, и ее мать заплакала и опечалилась из-за разлуки дочери с тем человеком. А через несколько дней старуха пришла к той женщине, когда она была в доме, и с жалостью приветствовала ее и спросила: «Что с тобой, о дочка, о моя любимая? Ты смутила мои мысли». И она вошла к матери женщины и спросила ее: «О сестрица, что случилось и что за история у девушки с ее мужем? До меня дошло, что он с нею развелся; какой за ней грех, требующий всего этого?» — «Может быть, ее муж вернется к ней по твоему благословению, — сказала мать женщины. — Помолись же за нее, сестрица: ты постница и простаиваешь всю ночь». А потом девушка, ее мать и старуха сошлись в доме и стали разговаривать, и старуха сказала: «О дочка, не носи заботы, если захочет Аллах великий, я сведу тебя с твоим мужем на этих днях». И потом старуха отправилась к тому юноше и сказала ему: «Приготовь нам красивое помещение, я приведу к тебе ту женщину сегодня вечером». И юноша поднялся и принес все, что им было нужно из еды и питья, и сел их дожидаться, а старуха пришла к матери женщины и сказала ей: «О сестрица, у нас свадьба, пошли девушку со мной, пусть она развлечется и пройдут ее огорчение и забота, а потом я верну ее тебе такой же, какою взяла». И мать женщины поднялась и одела ее в самое роскошное из ее платьев, украсив ее наилучшими украшениями и одеждами. И женщина вышла со старухой, а мать ее шла с ними до ворот и наставляла старуху и говорила ей: «Берегись, чтобы ее не увидел кто-нибудь из созданий Аллаха великого — ты ведь знаешь, каково место ее мужа у халифа. Не задерживайся же и возвращайся в самом скором времени». И старуха взяла женщину и пришла с нею к дому юноши, а женщина думала, что это тот дом, где свадьба. И когда она вошла в дом и пришла в комнату гостей...» И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.