Book: Противостояние



Имя — Война. Часть 2

Противостояние

Гимнастерка на спине расцвела вдруг буро.

На войне как на войне — не все пули дуры.


А. Розенбаум.

Что-то маячило в тумане, проступая смутным очертанием, и шептало:


— Потерпи миленький, ну потерпи.


Он не видел медсестру, он видел Лену.


"Жива"… — подумалось Николаю. Он вымучил улыбку, успокаивая глупую и, вновь

потерял сознание. Его погрузили с другими раненными в машину и та, виляя меж

воронок, двинулась в тыл. Для тех, кто уехал на ней, война прекратилась минимум

на месяц, если доедут, а если нет…


На переправе растаскивали покалеченную технику. Солдаты и гражданские

оттаскивали убитых в сторону, морщась и кривясь от горечи. Плачь, обезумившие

крики над убитыми, в воздухе жарком и душном вязли и вязли, ввинчивались в разум

живых, как копоть ложились на душу и сердце.


А Голушко все стоял и смотрел на удаляющуюся полуторку и молил Бога, чтобы она

дошла, чтоб выжил лейтенант.


Молодые должны жить, иначе незачем жить старикам.


Дед Матвей, как выяснилось, зовут лесника, был совсем не злым и не грубым, а

скорее ворчливым и строгим. А еще он оказался настоящим знахарем и поднял Лену

совершенно непонятным Дроздову методом.


— Вишь, горячка у ее нервная. Ранка-то пустяковая, а крутит девку как холерную.

Это потому что кровь в виске от ранения скопилась. По научному — ге-ма-то-ма.

Она жар и дает.


— А причем тут нервы? — не понял Саша, беспокойством поглядывая на девушку,

что металась в бреду и все Николая звала, просила о чем-то.


— Так! У баб все от нервов. Вишь же — не мамку зовет, хотя дитя с виду. Знать в

сердце кто подселился уже, оттого и горячит ее, — безапелляционно заявил старик

к удивлению мужчины. И пошел в сенки, притащил травы какой-то, запарил, и давай

отпаивать и шептать что-то. Однако напевы его не больно помогали. Тогда он к

возмущению лейтенанта срезал Лене косу. Это кощунство было невыносимо и

лейтенант ушел от греха, прихватив автомат. До утра разведывал обстановку вокруг,

примечая где и какую каверзу фрицам устроить можно. Те словно издеваясь, шастали

по дороге на мотоциклах, играя на губных гармошках, то и дело ползли набитые

пехотой грузовики и слышался хохот из кузова. Шли танки, спокойно, не спеша

переваливаясь через холмы.


Одному понятно, с автоматом на такую дуру, что с дробиной против слона, но как

же хотелось шмальнуть в грудь наглецов на мотоциклах, чтобы больше не пелось, не

игралось и не жилось.


Злой от бессилия он вернулся на заимку и заметил, что девушка уже не мечется, не

горит, никого не зовет.


В ту ночь он почти не спал. Успокоенный за подругу погибшего друга, все думал,

какую бы каверзу фрицам устроить и додумался. Утром топор и бечеву у старика

выклянчил и в лес. Нарубил молодняка, колья острые сработал. Отнес их подальше

от леса к дороге, выбрал оптимальное для задумки место на повороте у раскидистой,

кривой сосны, рядом с которой молодой дуб рос. Примотал колья к жерди, жердь к

дубу, дубок к земле согнул и к колышку примотал, так что дерни за веревку и дуб

свободен. Расправится и кольями срикошетит в проезжающих, как раз на голову. И

затаился, ожидая удобного часа.


Все рассчитал, но в уме оно лучше, чем на деле вышло.


Дождался мотоцикла уже под утро, дернул, а колья ударили да не в голову фрицам.

Одному ноги прошило, другого по лицу задело. Мотоцикл занесло, перевернулся.

Немцы закричали, начали по лесу палить, укрывшись за перевернутой техникой.


"Диверсант, мать твою", — расстроенный донельзя ругался про себя Саня, затихнув

и прижавшись к земле. Смысл стрелять, если немцы укрыты своим железом. Пули

только зря тратить. А жалко, так жалко! Два автомата — это уже что-то, а может и

запасные обоймы есть. Может пистолеты, ножи. Это же целый арсенал! И не выдержал,

сорвался, дал короткую очередь, глуша их выстрелы, и перебежками в сторону, в

обход, чтобы с тыла фрицев зацепить.


Одного снял, но чтоб второго утихомирить пришлось на дорогу и поле выйти.

Очередь прошила, чудом не задев его. Стреляли они с врагом почти в упор друг в

друга, но в какой раз Саньку отнесло — то ли действительно Бог есть, то ли, как

он подумал — правда, на его стороне, вот и повезло. Фриц затих и лейтенант,

матерясь про себя, быстро начал сгребать трофеи. И тут шум послышался, видно

стрельба далеко разнеслась и немцы решили узнать, что творится, а может своей

дорогой следовали. Явились, как черти из табакерки выпрыгнули, фарами осветили и,

палить с ходу.


К лесу обратно не успеть, Дроздов сразу понял — срежут. И рванул по полю в

другую сторону, как заяц петляя. На мотоциклах по изрытому воронками особо не

погуляешь, а ему прикрытие. То вниз — пропал в темноте, то вверх — вынырнул

неожиданно и деру.


Обстреляли его не слабо, только успевал вовремя подпрыгивать, ноги от пуль

спасая. И в лесок вломился, темп не сбавляя. Думал все, преследовать не будут,

но фашисты иначе посчитали, охоту устроили, на мотоциклах по лесу не побоялись.

Фары то и дело беглеца высвечивали, беря на прицел. Пули свистели над головой,

срезая ветки, осыпая мужчину трухой от коры, листьями.


И как назло светало, и как назло, лейтенант понятия не имел, куда бежит, что

впереди. Напоролся бы на часть фашистскую — конец, но он попал в болото. Увяз

сходу по грудь, думал, потонет. Но и тут повезло — выкарабкался, а немцы мимо

пролетели, не заметив его за кустом.


Долго фашисты по лесу шныряли, палили, а Дроздов подальше отполз в глубь топи и

затих. Грязный весь, зато маскировка что надо. И захочешь, среди грязи, кочек,

не заметишь.


До ночи лежал. Продрог, мошкару и пиявок проклял, а вылизать средь бела дня

побоялся.


Вляпался, а печали не было. Двух врагов он за ребят положил, арсенал какой-никакой

добыл, опыт с кольями приобрел, шороху фрицам навел и жив остался. Одни плюсы.

До заимки доберется — считай победа.


Но в темноте не больно поймешь, откуда и куда бежал, в какую сторону теперь идти.

Ночь и полдня проплутал, грязный, голодный, измотанный, уже к полудню к заимке

вернулся. Оружие в сено, что для лошадей старик заготовил, спрятал и к крыльцу

вывернул. А на ступенях Лена сидит. Глаза огромными на похудевшем лице кажутся.

Обтянула она его белым платком, так что лоб закрыт и шея — худущая тоже. Руки,

что прутики из мешковатого, нелепого покроя платья выглядывают.


— Щедро, — оценил обновку, что ясно Матвей подарил. Тяжело опустился на

ступени рядом. Руки сложил на коленях, отдых телу давая. — Хорошо. Поправилась,

значит.


Лена платок на щеке поправила и чуть кивнула. Молчит дальше. Минута, пять — Сашу

ее молчание беспокоить стало — неужели онемела?


— Здравствуй-то скажешь?


— Не прощались, — выдала глухо.


И опять молчок, взгляд перед собой.


Лейтенант нахмурился — что тихая, как пришибленная какая-то, ему не нравилось,

но с другой стороны появился страх, что спросит сейчас она его: где Коля? Где ты

своего друга схоронил? А он и ответить не сможет…


Но девушка ничего про Санина спрашивать не собиралась. Поняла уже — нет его на

заимке, а где — лучше не знать, лучше верить в то, что в бреду грезилось: что

жив, только ушел…


Только бы и Дрозд ничего не говорил!


— Ты бы умылся. Грязный будто поросенок, — сказала медленно. Язык отчего-то

еще плохо слушался, и слабость волнами накатывала, в голове отдавалась, делая ее

и все тело тяжелым. Но болеть больше нельзя, не время.


— Вымоюсь, — ответил тихо, настороженно на девушку поглядывая. — Плохо тебе

еще?


— Нормально, — отрезала.


— Ух, строго, — усмехнулся.


— Нормально, — заявила опять, на него уставилась. — Куда ходил?


Саша выдал ей одну из своих обезоруживающих улыбок, беззаботных и задорных:


— Гулял.


— Что нагулял?


Лейтенант фыркнул, сострить хотел, но язык прикусил:


— Пару шишек да грязи пуд, — бросил только.


— Немцы ушли?


Дрозд притих и отвечать не пришлось — по изменившемуся лицу, в миг ставшему

жестким, потерявшим выражение беззаботности, она прочла ответ и голову опустила,

глаза на пару секунд закрыла.


— А наши? Где наша армия? — прошептала, вглядываясь в глаза мужчины. Тот

взгляд отвел — сам бы знать хотел. Но знал, что знал — за те дни, что девушка

болела, округу обошел и одно понял — фрицы везде.


— В тылу мы, — не стал скрывать. — В любую сторону иди — к немцам придешь.


Лена долго молчала, свыкаясь с горькой новостью и, спросила:


— День сегодня какой?


— Жаркий, — улыбнулся ей, чтобы хоть немного развеять. Убивал его ее серьезный

вид, взгляд странный, страшный в своем отчаянье. Нехорошо с ней было — четко

понял, думала она себе что-то и это «что-то» было страшным, безумным.


Изменилась наивная девочка — комсомолка. Погасло что-то в глазах, лицо

отрешенным и взрослым стало.


Лена даже не улыбнулась в ответ, тон не изменила:


— Пятое? Десятое? Первое? Июнь, июль, август?


— Июль, — прищурился, глаз с нее не спуская. — Может десятое. Я дни как-то не

считал.


— Прав. Это неважно, — кивнула чуть подумав.


— Заторможенная ты какая-то, как замерзшая. Ты бы еще полежала, Лена.


— Пчела я, а не Лена. Сам окрестил.


— Я же в шутку…


— А я в серьез. Что делать думаешь?


Не спросила, а скорее приказала ответить. Дрозд отвернулся, теряясь от такого

тона. Стянул грязную, пропахшую порохом, грязью, тиной гимнастерку. Помолчал и

бросил ей в тон:


— Дрова колоть, шаньги есть и на печи лежать.


— Я с тобой, — тут же заверила девушка. Лейтенанта даже развернуло — оглядел с

ног до головы — а ведь контуженная она, что он от нее хочет?


— Не против, — решил в шутку перевести.


— Слово офицера?


— Ага, — улыбнулся и хотел за плечи обнять, но сам не понял, как с крыльца

полетел, считая спиной ступени. Уставился снизу вверх на ненормальную, а девушку,

оттого что с силой и не понятной яростью, пихнула его, саму скрутило. Сползла по

ступеням, взгляд с туманом в небо, лицо белое, как платок его обрамляющий.


Ну, как на такую злиться?!


Его чуть не покалечила — ладно, сама же чуть не покалечилась!


Поднял ее осторожно, в хату отнес, на постель положил:


— Ну, что ж ты такая, а? Ведь девушка, — укорил жалея. Тошно ему смотреть было,

что плохо ей. Лучше б сам мучился.


— Я… не девушка, — прошептала, немного в себя приходя.


Дрозд хмыкнул, умиляясь:


— А кто ж ты?


— Комсомолка.


— Ааа! Комсомол от пола освобождает? — улыбнулся: глупааяя.


— Война, — прошептала и, Саша посерьезнел. Ясно стало, что она задумала — да

не бывать тому. Он Николаю обещал живой ее сохранить. Мертвому обещал! Значит,

пока жив — клятву будет выполнять. А встретятся с другом там, где все убитые и

умершие, как дед говорит, встречаются, он ему прямо в глаза посмотрит — все что

мог делал, как мог берег.


— Тебе сколько лет? — спросил. Взгляд жесткий стал, колючий.


— Шестнадцать. Скоро. В августе.


— Молодец, — кивнул. — Подожди до восемнадцати и повоюешь. А детский сад на

войне не нужен. Нянечек нет, чтобы сопли утирать, — сказал, как отрезал.


Встал и пошел во двор, себя в порядок приводить.


Лена его слова приняла как справедливый укор ее слабости и решила доказать

обратное.


"Волю, маковка, воспитывать надо. Без нее человек что кистень", — говорил Игорь.

В детстве ей очень не хотелось вылезать из-под теплого одеяла, идти в школу, и

она тянула, капризничала. Брат не церемонился — "есть слово «надо» и одеяло в

сторону: "подъем!" И приходилось вставать, бежать умываться, зябко передергивая

плечами…


Где сейчас Игорь? Неизвестно. Но одно точно — где-то там, далеко впереди стоит

за Родину и бьет фашистского гада. Может быть уже погиб…


Нет! — Лена села, только чтобы не думать плохое. Потом встала и заставила себя

идти.


Саша мылся у колодца, фыркая от холодной воды, как стоялый жеребец. Лена

напротив встала. Лицо ополоснула, чтобы дурман из головы развеять и уставилась

на мужчину. Того проняло — насторожился, исподнее к себе прижал, прикрываясь:


— Чего?


— Ничего.


Дрозд потоптался, хотел исподнее натянуть и передумал, кинул на лавку у колодца:


— Постирай-ка, — заявил из вредности.


— По-твоему женщина только стирать может?


— И готовить.


— Только на это и годна?


Дрозд губы поджал: вот свяжись с малолеткой!…


Развернулся и к дому пошел:


— Матвей где? — спросил, глянув на девушку через плечо.


— Не знаю! Его нет, лошади тоже нет…


— Коня!


— Ну, коня! Ты мне скажи, ты коммунист?


Дрозд остановился, вздохнул, чувствуя, что терпения с Леной ему не хватит:


— Это-то тут причем? — повернулся к ней.


— Нет, ты скажи! — подошла.


— Ну, кандидат.


— А я комсомолка!


— Здорово, — заверил, руки в карманы брюк сунув, поглядывая на нее сверху вниз.

— И что?


— А то что у нас есть долг перед своим народом, Родиной и партией!


— В смысле, не у комсомольца долга нет?


Дрозд опять вздохнул: пчела, она и есть Пчела!


— Ты не смейся, я серьезно! У нас, между прочим, давно равноправие полов! И

женщины ничем не хуже мужчин! Ты про Пашу Ангелину слышал?!


"Поплыли… Ну, просто наш политрук Крыжановский!"


— Тебя Паша зовут?


— Ты прекрасно понял, о чем я говорю!


— Ты чего хочешь? — начал закипать лейтенант.


— Фашистов убивать!


— Ааа!…


— Мы с тобой две боевые единицы!


Еее!


— Деточка, — качнулся к ней. — Не смеши меня. И закончили!


И пошел к избе.


— Тогда я одна буду воевать!


Дрозд как споткнулся, остановился, прекрасно понимая: а ведь будет. Нет, ну

рождаются же на свет такие «упрямые»!


Подумал и кивнул:


— Воюй. Только не со мной. Поесть есть что-нибудь?


— Не… Не знаю, — пожала плечами, растерявшись от смены темы.


— Вот! — нарочито обвиняющим тоном заметил Александр, повернувшись к девушке.

— Ты даже не знаешь, есть ли что перекусить голодному! И дисциплины у тебя

никакой. И о субординации ты ни черта не слышала. И об уважении к старшему. Ты

не боевая единица, ты боевая Пчела!


И попер в дом, хлопнул дверью так, что девушка вздрогнула. Застыла, соображая:

может он прав? С дисциплиной у нее, правда, плохо. Но про субординацию она знает!..

Но "и что"?


Подобрала одежду лейтенанта, стирать пошла. Пока занята, может мысль дельная в

голову придет.


Ничего не пришло, только злость появилась. Гимнастерку с исподним на веревку

повесила и услышала приближающийся скрип, словно телега подъезжала. Лена в дом

кинулась:


— Там кто-то едет, — бросила мужчине, спокойно обедающему. Дрозд, картофелину

холодную в миг в рот всю запихал. Пистолет в сенках из ведра с овсом выудил и на

улицу, прошипев девушке:


— Рядом держись!


Из-за угла избы выглянул, а там Матвей, телегу с сеном у сарая поставил, коня от

сбруи освобождает.


Дрозд дух перевел, глянул на девушку неласково:


— "Боевая единица"!


Та сжалась, вздохнув: стыдно стало.


Дрозд к старику подошел:


— Помочь?


— Сено вона убери, — кивнул тот на телегу и коня к загону повел.


Лена Саше помогать принялась. Верх травы сухой убрали, а под ней военный. Худой,

длинный — скелет в гимнастерке просто. Ноги босые в кровь сбиты так, что

посинели и опухли. Волосы непонятного цвета, над лбом запекшаяся кровь. Лицо

заостренное, нос как игла торчит, а глаза закрыты. Лена в первый момент его за

мертвого приняла. Застыла над телегой со скорбным лицом, чудом сдерживая слезы.


Лейтенант же «гостинец» иначе оценил:


— Военврач третьего ранга, майор, — кивнул на кубари и на старика внимательно

уставился: неожиданный жест с его стороны. Вроде не враг, но особой лояльности к

Советам тоже нет. И вообще, непонятный, мутный. За эти дни Дроздов его так и

этак крутил, а ничего не выкрутил. И смирился — раненную принял, лечил, из хаты

не гонит, немцам не сдает, остальное, наверное, неважно. Конечно, про себя Саня

с уверенностью сказать не мог — его может старик бы и сдал, но на счет Лены был

почти уверен — ее Матвей не выдаст. А это уже очень много.


А тут выходило, что старик не такой, каким лейтенанту показался, глубже, что ли.

На поверхности-то нелюдимость, ворчливость да всем недовольство, а на поверку,

гляди ты, и их не выкинул и еще раненного привез.


— Откуда? — спросил, когда тот подошел.


— А те разница? — в своей обычной манере ответил. И неожиданно легко поднял

доходягу на руки, понес в дом. Положил на постель, деловито кинув Лене:


— Воды вскипяти, холсты дай да браги. Знашь, где.


Дрозд помог Матвею одежду с раненого снять и спросил тихо:


— Не боишься, отец?


Тот глянул на него из-под насупленных бровей:


— Мне «боялку» еще в первую мировую отрубило, — и раненого осматривать



принялся.


— Воевал?


Риторический вопрос — старик мимо ушей его пропустил, а Дрозд задумался: не

простой Матвей-то. Бирюком да деревенщиной прикидывается, а ишь ты: воевал,

лечить умеет, говорит, как кержак, платья женские в сундуке хранит. Интересный «фрукт».


— Белогвардеец? — пришло отчего-то на ум.


Старик глянул на него то ли с презрением, то ли с насмешкой, губы поджал:


— Ты, паря, ежели заняться нечем, Алене помоги. Балаболить апосля будешь.


Лена холст, что в сундуке нашла, принесла и бутыль с мутной жидкостью. И застыла

в ступоре, прижав ее к себе — первый раз она полностью голого мужчину видела.

Глаза огромные от ужаса, лицо пятнами от стыда.


Старик глянул, все понял. Бутыль отобрал и за занавеску девчонку вытолкал:


— Пожевать сообрази!


Та и сползла по стене на пол, не соображая. Минут пять сидела, передергиваясь от

открытия новой для нее анатомии. Как относится к этому, она не знала, но отчего-то

было страшно. И заставила себя встать, обедом заняться.


— Воды холодной дай! — послышалось недовольное из-за занавески. Девушка чуть

чугунок с картошкой не выронила: как же?… Опять туда, а там… неприкрытый…


Саня выглянул:


— Ну, ты чего? Долго ждать?


И смолк, поймав оторопевший взгляд. Нахмурился: что это с ней? Кухню оглядел, на

деда и раненого посмотрел и, дошло: еее.


— Понял. Сам, — заверил девушку. Черпанул воды из ведра ковшом, отнес.


А Лене вовсе плохо стало: выходило, что прав лейтенант, ни на что она не годна.

В бой не вступая, чего-то до полусмерти испугалась. А вдуматься, чего? Ну,

устроены мужчины иначе, что с того?


Матвей обработал раны, ловко перевязал их. Дрозд карманы гимнастерки прошарил —

ничего не нашел. И остался без нее — старик отобрал. Молча вырвал, остальное

тряпье сгреб и в печь его, сверху еще дров. Грохнул заслонкой и на улицу ушел.

Дрозд за ним, как нитка за иголкой. Старик на крыльцо сел, закурил, мужчина

рядом пристроился, с завистью на самокрутку поглядывая.


Матвей зыркнул на него, понял, кисет дал: балуйся.


Саша махорки щедро на бумагу сыпнул, свернул, закурил, щурясь от довольства:

добрый табачок, ядреный, до ушей продирает.


— Ты где военврача взял? — спросил Матвея.


— В лесу, — буркнул тот.


— И много там еще таких?


— Хватает.


— Что ж только одного подобрал? Остальные лычками не вышли?


Старик помолчал и бросил:


— Видом. Трупы.


Дрозд притих, соображая, где же это и что было?


— Много?


— Полон лес. Да не лес — так, рощица. С километр может будет. Грибов там

прошлый год было, хоть телегой вывози. А ноне… — и вздохнул.


У Дрозда лицо от представленной картины закаменело. Почему же? Что же там было?


— Бой шел? — спросил тихо. А они в это время выходит по лесу шатались. Болото

мерили? Мать вашу!… Вашу мать…


— Как же, — хмыкнул презрительно старик. — Ваши раненых вывезти не смогли.

Вот вся рощица ими и была забита. А потом немец пришел. Сравнял. Кишки на ветвях

висят. Воронки и месиво из тел. Заблытчинских хоронить заставили.


До Саши медленно доходило. Представить, что своя, доблестная красная армия может

раненых оставить, он мог с трудом, и даже мог найти объяснение, хоть и не

оправдывающее, не утишающее. Но артобстрел немцев по раненным, прицельно и

намеренно?…


— Звери на землю русскую пришли. Звери, — тихо сказал Матвей. — Умоется

кровушкой землица наша. Попомни.


— Может еще кто живой? — глухо спросил лейтенант, с надеждой глянув на мужчину.


— Какой? Этот-то к прогалине видно отполз, вот Бог и миловал. А там, — и рукой

махнул. Затянулся жадно, помолчал и добавил. — Устлано.


Дрозд не понимал, не мог понять. Откинул курево, вскочил, но шаг сделал и замер:

как же так? Как же?…


— Что же наши-то? — спросил у облаков, будто они ответить могли.


— А чего ваши? За Минском говорят, уже. Немец-то под Москвой.


— Врешь!! — развернуло Сашку.


Матвей молча из-за пазухи пару смятых листов вытащил, ему отдал. А на них

ненавистная свастика и орел с растопыренными крыльями. Внизу на одной русским

языком: "Доблестные немецкие войска освобождают советские города и села от

большевистского плена! Ваш долг помочь нам в деле освобождения вашей Родины!

Бейте евреев и коммунистов, спасайте свою страну от большевистского ига!" На

другой: "Весь белорусский народ включился в борьбу против красной чумы.

Доблестные войскам Германии с цветами встречают на улицах Белоруссии, Украины,

Прибалтики! Москва добровольно отдала ключи от Кремля! Вступай в национальную

Белорусскую армию, вступай в полицию и наведи порядок! Убей жида и коммуниста!

Прими участие в освободительной войне!" А на третьей был то ли приказ, то ли

угроза: "За укрывательство и оказание помощи солдатам и офицерам Красной армии —

расстрел! За укрывательство и оказание помощи коммунистам, полит работникам,

красным агитаторам и активистам — расстрел! За укрывательство и помощь жидам,

раненым и партизанам — расстрел! За не подчинение приказам — расстрел! За

нарушение порядка — расстрел!"


Бред!


Дрозд уставился на старика и медленно смял бумагу, разорвал на мелкие клочки и

развеял по ветру.


— Сам-то читал?


— А то? — хмыкнул. — Меня Воронок лично просветил. Гляди грит, дед, в оба. К

те грит, поди, на заимку ни одна гнида красная приползет, так ты мне тут же

скажи. Мы это отродье и загребем.


— Вот даже как? — криво усмехнулся Саша: не понимал он Матвея, решительно не

понимал. — А ты, значит наоборот, как раз красных в доме привечаешь.


— А мне власть не указ. Я анархист душой, да и голова своя имеется.


— Не боишься, что расстреляют?


— Достань сперва.


Дрозд мучился от непонимания и не сдержался, присел перед стариком на корточки,

заглядывая в глаза, спросил прямо:


— За кого ты, отец? За себя, за нас, за них?


Матвей руки на коленях сложил, поглядывая на мужчину, губы пожевал, видно думая,

стоит отвечать или нет, и все ж сказал:


— А не поймешь.


— А не дурак.


— Эт я вижу. А все едино дурака. В том и везение твое. Был бы старше, идейнее,

шмальнул бы я в тебя без зазрения.


Ничего себе откровенность!


— Что так? Шутишь?


— Да куда там. Правду баю, а ты вишь, дурака, и не понял.


— Не понял, — признался. — Ты ведь как отец за нами, за Леной вон. Не погнал,

когда заявились, раненного еще притащил, и вдруг «шмальнул» бы. Что так и что

мешает?


— А ты смерть торопишь?


— Нет. Понять хочу. Беспокоюсь, когда не понимаю.


— Ааа!… - старик поерзал, бороду огладил, глазами сверкнув и бросил. —

Знать, значится, хочешь, чем дышу да кто таков из себя? Ага.


— Хочу.


— Обойдешси.


— Ох, ты! Секретный такой?


— А вот такой я, паря. Я б комуняк до упору долбил, а и немчура мне, что нож к

сердцу. Вишь каку задачку жизть загогнула? И выходит, пока нечесть эта фашистска

лютует, мы вроде как и вместе. Ты знашь, чего по округе-то деится? А! То-то!.

Шваль всяка повылазила, режет да грабит без ума — фриц волю дал. Воронок-то за

разбой втору ходку имел, здесь где-то неподалеку чего-то строил. А фриц его

освободил да главой над деревней поставил. А с им дружки — волки. Микола-то,

председатель, криклив был да идеен, спасу нет. Терпеть я его не мог, сука едино

слово, курва! Шмальнул его Воронок и черт на него, а вот почто Агрипину, жену

его да сноху — молодку с ребятенком малым — то мне не принять. И Зубка с Леськой

активисткой вздернул. Тех в подполе ховали. А все едино нашли. Вытащили и

вздернули. А Леська-то, дура, дите — че с ее возьмешь? Вона, как Алена — умишко

еще с зернышко и то прокламациями забито. Пятнадцать годов от роду. Зубку на год

и боле. Было. Тоже дурака, комсомолец, едрить его… Умирать, паря, старики

должны, — качнулся к Дрозду. — А когда иначе — худо дело.


— Значит ты за молодых? — прищурился, ни грамма не веря.


— Больно просто получается, да? А мне хватит.


— Крутишь, батя. Что например власть-то нашу не любишь?


— А че мне власть-то любить? Власть оно и есть — власть. Ты в ей значится, раб,

она те хозяин. А я не раб.


— Так и власть наша не рабская.


— Ой ли? — качнул головой. — А не буду я с тобой спорить — дурака ты есть

дурака. Щеня слепой.


— Ладно, допустим. Тогда что ж ты не за немцев?


— Русский я, с казачества уральского. Понял, нет?


Саша одно понял: разговаривают они как белка с кроликом — вроде язык один, а ни

черта не понять.


— Занесло ж тебя.


— Угу. Помытарило, — в тон ответил и молчок.


— А хозяйка где? Платье-то с ее плеча Лене выдал?


— Дочкино. А где она — твою власть спросить надобно.


Тут Дрозд и понял, что к чему. Нахмурился, спросил тихо:


— Угнали?


— А то. Говорил: сиди на заимке, чую недоброе. Не, всегда неслухом была.


И взгляд в сторону, жесткий, хищный.


— Угнали.


Александр рядом сел, затылок потер: мать их. Мать!!


— Всех гребли, кто с польскими паспортами, и в вагоны. «Неблагонадежная».

Осьмнадцать годов девке!…


Лена через приоткрытую дверь последнее в разговоре мужчин услышала. В голове от

этого сумбур образовался: деда жалко, дочь его жалко, но с другой стороны,

просто так никто никого хватать и куда-то отправлять не станет. А если отправили,

значит было за что… Наверное.


Ей вспомнилась Варя Шарапова, что у них в классе училась. Отец ее был комбригом.

В тридцать седьмом, по осени его арестовали. Варя сама не своя ходила, но это

можно было понять — невозможно было понять, в чем ее винят. А винили.

Бойкотировали, учителя и то, поедом ели. Лена как могла ей помогала, за одну

парту с ней села… И тоже получила — при всем классе выговаривали, словно она

враг народа.


Ей очень хотелось пересесть обратно к Наде, но что-то упорно держало ее рядом с

Варей, заставляя вопреки разуму идти против воли одноклассников и взрослых.

Может полный благодарности взгляд Вари или ее страх, почти осязаемый, жалкий.

Лена стояла на своем, упорно общалась с Шараповой, помогала с уроками, делилась

пирожками на перемене, не давала задираться на нее и дразнить мальчишкам. А как-то

пригласила к себе в гости…


Она помнит, как посмотрела на нее Варя, как обняла, всхлипнула и жарко

благодарила… но отказалась.


Помнит, как ее саму пропесочивали на собрании, винили в пособничестве дочери

врага народа. А на вопрос Лены: в чем же винят Варвару, ответили вовсе непонятно

— в том, что она не отказалась от своего отца, врага народа, значит и она враг.


А разве это что-то значит, кроме одного — Варя любит своего отца, верит ему,

верна семье, постоянна. Разве это не те самые качества, которые отличают

истинных детей своей молодой страны? Разве верность своей семье, своему отцу не

говорит о том, что этот человек будет так же стойко верен своей Родине?


Получалось, что Варю винят в том, что она не предает?


Вечером Лена решилась поговорить с Игорем на эту тему. Тот хмуро слушал, но не

перебивал. И долго молчал, прежде чем ответить. А ответил так, что она еще

больше запуталась:


"Есть вещи, которые нужно просто делать, не вдаваясь в рассуждения. Глупо идти

против коллектива, тем более против взрослых. С Варей ты больше не дружишь".


Он не сказал, он фактически приказал. Впервые. И впервые Лена не послушалась.


Правда дружба с Варей закончилась сама. Буквально через два дня после Лениного

разговора с Игорем, Шарапова не пришла в школу. Санина сходила к ней домой, но

никто не открыл, а соседи повели себя очень странно — просто захлопывали перед

ней двери, только услышав фамилию девочки.


Тогда все это как-то быстро забылось, отошло на второй план, а сейчас отчего-то

вспомнилось и навалилось виной и непонятным стыдом.


А еще в голове возникли кощунственные вопросы: так ли виновны все те, кого в чем-то

обвиняли? Что с ними стало? Так ли права всегда и во всем власть Советская?


Девушка передернула плечами, гоня прочь эти мысли, и, услышав стон за занавеской,

пошла к раненному. Дичась заглянула, боясь опять увидеть его наготу, но он был

укрыт по грудь. И смотрел на Лену словно на призрак:


— Вы… кто? — легкий акцент был типичен для прибалтийцев. Они часто бывали у

них дома, неспешные, улыбчивые и рассудительные, что ей очень нравилось, а

акцент, признаться даже забавлял. А сейчас Лена еще знала, что ее родители тоже

латыши, и ей представилось, что папа говорит так же. Улыбка сама наползла на

губы:


— Я Ле… Пчела! Вам лучше?


— Мне?… — мужчина попытался сесть, простынь поползла с груди, пугая девушку,

и она поспешила уложить раненного обратно.


— Вам рано вставать. Лежите, — заявила строго. Мужчина нахмурил брови и

хлопнул белесыми ресничками, видно пытался понять, кто эта пигалица, что

распоряжается, как командарм.


— Я вас… не знаю… А где Валя?… — огляделся и вовсе стал мрачным. Затих.


— Вы в безопасности, — заверила девушка. Но, судя по настороженному взгляду,

мужчину ее заявление не успокоило.


— Вы одна? — спросил напряженным голосом.


— Нет. Со мной лейтенант Дроздов и дед Матвей.


Сказала и осеклась: странно звучит. И мужчине видно странным показалось — бровь

выгнул, вопросительно воззрившись на девушку.


— Мы не местные, а дедушка Матвей — местный. Полищук. Он так себя называет.

Потому что эти места называют — Полесье, а тех, кто здесь живет — Полищуками.


— Угу? — не понял раненный.


— Немцев нет. Здесь, — заверила опять.


— Здесь — в хате?


— Да. И вокруг. Мы на заимке. Дальше топь, лес.


— Лес, — кивнул, и закрыл глаза. Скулы белыми стали. Ему вспомнился обстрел,

вспомнилось, как снаряды попадали в лежачих и взрывали живые тела, раскидывая

землю, кровь, мясо и кости. Как ухало и визжало, закладывая уши, как кричали те,

кто не мог уйти от обстрела, как металась медсестра и была придавлена сваленной

взрывом сосной. Как он пытался помочь раненому прыгающему на одной ноге, и

вывести хоть его… И как их разметало…


— Позови лейтенанта, — попросил глухо.


Понятно, этот тоже не хочет с ней разговаривать — кто она такая?


Лена вышла на крыльцо, глянула хмуро на Сашу:


— Раненный очнулся, тебя зовет.


Лейтенант молча снял непросохшее обмундирование с веревки, оделся, застегнулся и

пошел к военврачу.


— Лейтенант Дроздов, Забайкальский военный округ, — представился, как положено

по форме.


— Военврач третьего ранга, майор Вспалевский, десятая армия, Западный военный

округ, — глухо отрапортовал в ответ мужчина. — Давай сразу на «ты», смотрю в

одном положении, так что… не до субординации. Доложи обстановку, лейтенант, и

кратко — каким боком ты из Забайкалья здесь оказался.


— Паршивая обстановка, товарищ майор, — кивнул. — Сведений никаких нет. Знаю

только, что вокруг немцы. Мы с другом, лейтенантом Саниным, получили отпуск,

ехали в Брест. Ближе к утру, примерно в 4, 4.20 двадцать второго июня, состав

подвергся массированной бомбандировке. С тех пор пробирались к своим. По дороге

к нам присоединились бойцы из разрозненных частей, пленные, которых удалось

отбить. Дней девять назад при переходе через поле опять попали под авианалет. От

группы остался я и девушка, которая ехала с нами в поезде.


И вздохнул, не сдержался:


— Сегодня мы должны были быть в части, — закончил глухо.


— Ясно.


— Можно спросить?


— Да.


— Как вы оказались в том лесу?


— Имеешь право, — согласился. — Раненые, лейтенант. Мое дело лечить… но… —

и смолк, закрыл глаза. Минут пять тишина стояла, потом раненный вновь заговорил.

— Утюжили беспрестанно. Батальон семь атак отбил, а потом… нечем и некому

отбивать было. Все легли. Политрук застрелился. Замкомбрига убит, комбриг — убит.

Я пытался эвакуировать раненных. Фашисты били прямо по машинам. Мы начали

оттаскивать бойцов к деревне. Ее накрыло. Прямые попадания. Дома в щепки, людей

… Попал в плен. Бежал. В лесу нашел раненных. Помогал медсестре Валентине

Самойленко… а она мне… Медикаментов нет, еды нет, питья нет… Умирали, как

мухи…Потом немцы окружили рощу и устроили артобстрел.


Мужчины помолчали. Лейтенант подошел ближе и, не спрашивая сел напротив капитана,

вперив в него тяжелый взгляд. Рассказ о расстреле раненных будоражила кровь и

будила злость. А еще вину и непонимание — почему они не вышли на своих? Не

помогли? Какой леший кружил их по лесам так, что они фактически никого не видели,

ничего не знали?…. А в это время гибли солдаты, целыми батальонами ложились!


И Коля мертв, и ребята…


А он жив…


— Что думаете делать, товарищ майор?


— Есть предложения?


— Есть, — посмотрел ему в глаза так, что и слов не понадобилось. — И оружие

есть.


Вспалевский кивнул и закрыл глаза:


— Меня Ян зовут, — прошептал.




— Александр.


— А девушку Пчела, — слабо улыбнулся раненный.


— Вообще-то ее Лена зовут.


Но Ян уже спал.


Лена слышала каждое слово, стоя за занавеской, и не могла пошевелиться. Картина

умирающих от снарядов и пуль раненых стояла перед глазами, словно она сама там

побывала. В купе с "погибли все, кроме меня и девушки" — это было невыносимо.


Дрозд вышел и первую кого увидел, отогнув занавеску, прижавшуюся к стене девушку.


Она смотрела на него огромными темными от гнева и непонятного упрямства глазами.

Лейтенант даже опешил: что ей опять в голову пришло?


— Коля не погиб, Коля жив! Понял?! — прошипела с яростью.


Дрозд настолько растерялся, что перечить не смог, кивнул автоматически: понял и

пошел от греха во двор. У порога только чуть очнулся, бросил двери толкнув:


— Раненного хоть напои да накорми.


Лена лишь осела у стола.


Глава 11


Ян постепенно приходил в себя и много рассказывал. Скупо, сухо, словно заставляя

себя беседовать с девушкой, он говорил, как сражались бойцы, из всех сил

удерживая высотку. Как немец давил их танками и утюжил бомбардировками. Как у

красноармейцев не было уже патронов и они шли в штыковую, на верную смерть,

совсем еще мальчишки, апрельский призыв…


Как горели села. Как немецкая авиация кучно ложила бомбы на жилые дома,

превращая деревни в руины.


Как отходили. Как на дороге лежали убитые лошади, разбитые телеги с беженцами,

трупы убитых. Как у воронки увидели убитую женщину, прикрывшую собой девочку. А

та доходила — осколком ей ноги оторвало. Ничего нельзя было сделать, ничего…

Сержант, пожилой мужчина, долго стоял над ней и достал пистолет. Застрелил ее,

прекратив мученье, и ушел в другую сторону. Больше его никто не видел…


Как пленных гнали по дорогам босыми и голодными. Как стреляли перед строем

политруков и офицеров. Как их выдавали свои же из тех, кто оказался слаб и не

выдерживал, ломался, сдавался…


Наверное, она сошла с ума. Впрочем, в те дни всем и все казалось вывернутым, не

только ей. Словно лавина кошмаров обваливалась, неся одни скверные вести за

другими, наполняя жизнь какими-то нереальными, если вдуматься вещами. Впрочем, и

жизнь сама, казалась ненормальной, более похожей на существование неизвестно

зачем.


Внутри нее и вокруг все рушилось и падало прахом, превращаясь в тлен, пыль.

Ценности, понятные всем, ценности и принципы в которых она жила, которые считала

незыблемыми, вера, надежда, светлые чувства, радость — все куда-то ушло, кануло.

И можно было тешить себя надеждой — заблудилось и только, но даже в это не

верилось.


В один из дней, когда раненый начал ходить, а лейтенант не ушел, как обычно на

ночь, Лена нашла схрон оружия. Не красиво было подглядывать, ее не учили этому,

но видно пороки были заложены в ней и вылезли под воздействием стресса сами. Она

поражалась тому, как запросто стала подслушивать, подглядывать, пытаться

анализировать каждую мелочь. Но самое поразительное было в том, что она не

чувствовала вины за то, что творила. Наоборот, считала правильным быть в курсе

того, что знают дед Матвей, Дрозд, Янек.


Что-то незнакомое, то о чем она даже не подозревала в себе, и будь иной жизнь,

возможно вовсе бы не узнала, начало расти и крепнуть. Это «что-то» было выше и

сильнее ее и диктовало свое, вне доводов рассудка, воспитания, привычных понятий.

Оно шокировало и в то же время казалось единственно верным и правильным. В его

власти она ничего не боялась и ни о чем не думала. Она просто знала, видела цель,

все остальное переставало существовать.


Может быть, это звалось отчаяньем, может безумием, а может, в ней просыпался

зверь, но не тот предок — обезьянка, из которой труд по теории Дарвина превратил

ее уже в человека, а скорее кто-то другой, хищный, не знающий ни жалости, ни

понимания, живущий только на инстинктах. А инстинкт был прост — убить. Любыми

средствами, любой ценой убить фашиста. Одного, еще лучше десять, двадцать.


Вечером Лена взяла автомат и пошла в лес, искать ту деревню, в которой, какой-то

Воронок, рецидивист и убийца, вешает и стреляет людей. И фашистов, которые убили

Надю, Васечкина, "тетю Клаву", Голушко, Стрельникова. Тех, кто расстрелял

раненых, превратив их в живые мишени, тех, кто мучил пленных и убил ту женщину с

грудным ребенком, на которую они наткнулись в деревне…


Она не могла с этим жить, просто сидеть в избе и слушать майора, видеть Сашу,

коней, лес, слышать эту тишину, осознавать видимость покоя и благополучия, в то

время как точно знала — это мыльный пузырь. Нет ничего хорошего и быть не может,

потому что Красная армия отступила, и теперь вокруг хозяйничает враг и позволяет

хозяйничать врагам.


И она шла, не ведая, куда и точно знала, что придет. И точно знала — убьет.

Пусть хоть одним, но будет меньше врагом. Пусть хоть она умрет, но будет знать,

что не зря. Она должна что-то делать, просто обязана.


Только к утру она вышла на дорогу и к полю, покрытому густым туманом, стелящимся

понизу. Из него, как островки, далеко впереди виднелись крыши домов. Было очень

тихо и еще сумрачно. И очень странно было слушать эту тишину и видеть вполне

мирную деревню, лес слева и справа, поле, обычную проселочную дорогу. Казалось,

войны нет, казалось, Лена попала в какой-то кошмар и все плутала, не имея

возможности выйти, а тут вдруг вышла, все кончено, возможно, вовсе ничего не

было. Ведь вот она, обычная девчонка в обычном платье чуть ниже колен, в

платочке, как деревенская — и деревня вот она… только вот автомат, каким-то

образом вышел из кошмара вместе с ней, то ли напоминая, то ли предостерегая.


Лена поправила лямку на плече и пошла в туман, напрямки к деревне, по густой

траве, мокрой от росы. Здесь и пахло-то травой — не порохом, не трупами, ни

кровью и смертью — медуницей, ромашкой, васильками. На какое-то мгновение ей

показалось, что она вернулась в прошлое, в то лето, когда Игорь устроил их с

Надей в деревню. И каждое утро вот в таком же густом тумане она бежала на речку,

закаляя волю. Ныряла в теплую, как парное молоко воду, и плыла в туман.

Воображение же плыло далеко впереди нее и рисовало то необитаемый остров, на

который она наткнется, то лодку с заблудившимися рыбаками, которых обязательно

спасет, безошибочно указав дорогу.


Но понятно, никого она не спасала, никакого необитаемого острова не находила. И

бежала домой. Надя к тому времени уже приготовила завтрак, пышные ватрушки с

творогом, шаньги с картошкой, а еще обязательно подогревала молоко, так что

тонкая паутинка пенки покрывала его.


Лена подошла к крайней избе и, на миг ей показалось, что за воротами ее ждет

Наденька, все с той же умиротворяющей, мудрой улыбкой, в том же переднике с

голубыми цветочками на светлом домашнем платье. И обязательный стакан

подогретого молока с пенкой будет в ее руке…


Девушка толкнула калитку и вошла во двор.


У крыльца молодая женщина переливала молоко из одного ведра в другое, но завидев

гостью замерла. Потом медленно поставила ведро на ступеньку и так же медленно

вытерла руки о передник. Взгляд был странным: грозным и жалостливым одновременно.


— Тебе кого? — спросила тихо.


— Немцы в деревне есть? — выдохнула Лена. Женщина с минуту молчала, изучая ее

и, поманила рукой. Девушка подумала, что та не хочет громко говорить, поэтому

подзывает, чтобы шепнуть и, пошла, не думая о подвохе.


— Ты откуда? — спросила женщина. Лена нахмурилась: разве о том речь шла? А

пока думала, женщина схватила ее за руку, да так крепко и ловко, что Лена

сообразить не успела, увернуться.


Миг какой-то и девушка оказалась без автомата и буквально затолкнута в сенки, а

там в какой-то закуток с шайками, ведрами, старыми банными вениками. Схлопала

дверь.


Лена ринулась на препятствие, заколотила кулаками. Хоть бы что.


Огляделась в поисках лазейки — ничего, даже махонького окошечка нет, и темно,

как в кладовке их Московской квартиры.


Как же она попалась-то? Прав был Дрозд!…


Нет, не прав!


Нет!


Что же теперь будет?


Она выберется!


Сердце гулко колотилось в груди и в голове помутилось от страха и понимания, что

она сама пришла в западню и в любой момент хозяйка сдаст ее полицаям, а те

расстреляют без всякой волокиты. Вот так бездарно, глупо она умрет и ничем не

поможет ни своей Родине, ни Красной армии.


Лена прижалась спиной к двери, чтобы не упасть от головокружения и звона в ушах,

что проявился вместе со слабостью слишком резко и не ко времени. Прочь!


И начала монотонно пинать пяткой дверь, глядя перед собой и ничего не видя.


Одна нога устала, второй пинать стала, а толку ноль.


Девушка осела без сил и замерла, жалея, что уродилась такой глупой, никчемной. И

умрет, как родилась — глупо и бездарно. И вспомнилось, как совсем недавно

хотелось, чтобы ею гордились, но сейчас отчего-то это показалось совсем мелким,

неважным, даже эгоистичным. А вот то, что она не отомстила за ребят, казалось не

просто провалом — превращало ее в ничтожество.


Она не знала, сколько сидит в темноте в этой коморке, и даже не заметила, как

задремала, перейдя к другой стене, в угол, устав жалеть о своей бесцельно

потраченной жизни, боятся смерти. Она тоже как — то быстро стала далекой и совсем

не страшной. Несправедливой и жестокой, не больше. И с ней, как и с тем, что

творилось вокруг, Лена ничего не могла сделать.


Ей снился Коля. Он улыбался ей и гладил по щеке, и его глаза говорили ей больше,

чем могли сказать слова. "Скоро увидимся", — прошептала она ему. Сердце сжалось

от боли за него, от понимания, что он погиб, а она пока жива не сможет смириться

с его смертью. Николай покачал головой и осторожно коснулся ее губ…


Дверь скрипнула так, что Лене показалось, обвалился потолок. В глаза ударил свет

и она прикрыла их рукой. В коморку прошла та самая женщина, села напротив на

лавку, рассматривая девушку и протянула миску с картошкой и салом. Запах еды

дразнил и манил, но как взять непонятно от кого? А если это враг? Ведь зачем-то

она ее заперла, автомат отобрала.


Лена качнула головой, посмотрела на нее непримиримо, неприязненно.


Женщина просто поставила миску рядом с ней, на перевернутый ушат.


— Ешь. Вижу же, голодная.


— Нет. Зачем вы меня держите?


— Чтоб беды не натворила.


— Отпустите меня и отдайте автомат!


— Нет, и не кричи, контуженная. В деревне немцев полно, прознает кто, солдатне

отдадут и будет тебе… автомат.


Лена побелела от страха. Помолчала и выдала хрипло:


— Я не контуженная.


Женщина вздохнула, с печалью поглядывая на нее:


— А то оно не видно. Зовут-то тебя как, не контуженная?


— Пчела.


Женщина опять вздохнула, головой качнула:


— Ой, девка… Годов-то тебе сколь?


— Все мои.


— Дите, — протянула женщина. — Если что, будешь будто племяшка моя, Олеська

Яцик с Жлобинки. Поняла?


Лена моргнула.


— Зачем?… Вы меня не отдадите в полицию?…


— Зовут меня Ганя. У меня поживешь. Отойдешь да отъешься, — постановила,

поднимаясь. — Глядишь, еще какое-то время протянешь, а не сгинешь от пули или

вон, от ласки солдатской.


И ушла, а дверь не закрыла.


Лена долго сидела, соображая, что же произошло, а взгляд все в миску с пищей

упирался. И не выдержала, плюнула на разгадку, схватила посудину и давай жадно

есть.


Потом только, последние крохи подобрав, спохватилась — что ж она, как бродяжка

какая, как бесстыдница — на полу ест, да еще, наверное, последнее.


Спасибо хоть сказать надо…


Вышла бочком, дичась и миску к себе прижимая. В комнату заглянула — женщина за

столом напротив печки сидела, а на столе… кружка молока и кувшин, до краев им

полный.


— Садись, — кивнула ей Ганя, будто ждала.


Лена перечить не стала, села, миску поставила и взгляд в нее. Стыдно:


— Спасибо, — сказала глухо.


— Ну и ладно, — отставила пустую посудину женщина, кружку девушке подвинула. —

Пей.


Девушка потянулась к молоку и рука дрогнула от увиденного — по верху плавала

рябь пенки…


Лена опустила руку и сжала зубы, чтобы не расплакаться. Минута и поняла —

хочется плакать, а не может. То ли слез нет, то ли сил.


— Отдай автомат, — попросила.


Женщина смотрела на нее и молчала.


— Пожалуйста.


— Нет. Все равно стрелять не умеешь.


— Умею. У меня отлично было по стрельбе.


— Училась? В школе?


— Да.


— Сама-то откуда? Городская?


— Из Москвы.


— Ух, ты. Отец, поди, офицер?


— Врач.


— Мать?


— Погибла. Давно. Я маленькая была.


— Вот и у меня, маманя померла. Год как, — вздохнула. — Я все горевала, а

сейчас думаю, к лучшему, не видит хоть, что творится… Ты вот что, кто заявится,

выспрашивать будет — молчи, слова не молви. Говор у тебя не нашенский, городской.

Услыхают, сразу поймут, что дело нечисто, и будет нам обоим. А у меня детей трое.


— Я уйду.


— Останешься. Жить будешь. Надо.


Дверь входная хлопнула и женщины вздрогнули, переглянулись с испугом.


— Молчи, — одними губами приказала Ганя и Лена сжалась, послушно кивнув.


— Ганечка! — пропел появившийся в проеме высокий молодой мужчина в черной

форме, с повязкой на рукаве. Лена только свастику на ней увидела, побледнела от

злости и взгляд отвела, чтобы ярость ее мужчина не заметил. А тот оперся руками

на косяки, так что винтовка на локте повисла. Оглядел сидевших за столом, взгляд

острый в незнакомку вперил:


— Это кто ж у нас такая? Чего не видел? — вальяжно прошел к столу, плюхнулся

на лавку, сдвинув форменную фуражку на затылок.


Ганя расцвела улыбкой, преобразившись в миг, засуетилась. На стол принялась

метать да болтать, игриво на полицая поглядывая:


— Так это ж племяшка моя. Олеська, Яцека дочка! С Жлобинки принеслась, дурная.

Теть Ганя, говорит, дом — то разбомбили, куда мне теперь? А чего? Чай родные!


— Да? — качнулся к девушке мужчина, огурец в рот сунул. Оглядел и подмигнул. —

Чего невеселая?


— Да контуженная, — отмахнулась Ганя и выставила бутыль самогона на стол,

легла почти грудью, то ли нечаянно, то ли специально свои достоинства выставив.

Лена была поражена, как быстро уставшая, строгая и печальная женщина

превратилась в какую-то профурсетку, кокотку, отвратительную и глупую.


— Ага? — гоготнул полицай и огладил ей грудь. Лене вовсе не по себе стало, к

лавке как приморозило и взгляд убивал обоих. Хорошо заняты друг другом были — не

обратили на нее внимания.


— Слышь, — оглаживая женщину и улыбаясь ей в лицо, пропел мужчина. — А чего-то

племяшка твоя на тебя вовсе не похожая.


— Да ну тя, Федя! — делано обиделась Ганя. Отодвинулась тут же. — Скажешь

тоже.


— Да ладно, ладно, — сгреб ее мужчина, к себе на колени усадил. — Давай

выпьем что ли? Мне вишь, форму какую выдали?


— А то дело! Выпьем! — опять заулыбалась женщина. Разлила по кружкам.


— А чего две? Племяшке давай.


— Мала еще! — отрезала сурово женщина и взглядом Лене показала: уйди. Та

встала, а выйти из-за стола мужчина не дал, обратно пихнул.


— Ни хрена! Пусть со мной выпьет!


— Нет, Федя!


— Да! — зажал руками Лену, к губам кружку поднес, заставляя пить. Девушка

задохнулась от противной ядреной жидкости. Федор ей внутрь вливал, а оно обратно

шло. И вышло прямо на стол. Лена выскочила, а мужчина заржал.


Девушка во двор выбежала, трясясь от омерзения и тошноты. В бочке с водой в

огороде умылась. Рот прополоскала и плечи, которые поганый полицай обнимал. А

все едино вся горела и тряслась. Взгляд вокруг шарил, надеясь схрон найти, в

котором автомат спрятан. Так бы и дала очередь по этому подонку!


И Ганя тоже! Как она может этого скота привечать?!


Все закутки во дворе обшарила, в сарае. В дом вернулась, там искать принялась, в

сенках. Не нашла. В комнату заглянула и застыла на секунду — Ганя лежала на

столе лицом вниз с задранной юбкой, а сзади стоял полицай и…


Лену затошнило. Она вылетела во двор и освободила желудок.


В голове поплыло, мутно стало. Еле до бочки доковыляла, умылась опять и так и

осталась стоять, придерживаясь за ее края. Смотрела на свое отражение в темной

глади воды и не узнавала себя.


Постояла, давая себе пять минут передышки и поняла, что не может здесь больше

оставаться. Иначе пойдет и просто прирежет полицая… и Ганю!


— Тварь, — прошептала в никуда.


Трое детей… И муж наверное. И наверняка в Красной армии. Сейчас бой принимает,

немца бьет, а его жена с врагом!… А может, убит уже муж Гани, лежит где-нибудь

в поле или в лесу, и никогда не узнает, как его жена его «верно» ждала. Как

предавала!


— Тварь…


Трое детей…


Лена шатаясь пошла из ворот, а за ними фрицы. Один дородный, с гоготом гусей по

улице ловит. Рукава засучены, волосы белые, растрепанные, а рожа красная,

наевшаяся. Слева трое стоял, автоматы на шее висят. Наблюдают за товарищем,

смеются, лопочут ему:


— Ганс, слева заходи! Тот жирнее!


— Ганс, ты пугаешь птицу!


Вверху улицы мотоцикл застрекотал.


Лена бочком мимо ограды в сторону поля пошла. Немцы ее приметили, зацокали. Один

поманил и, девушка рванула прочь. В спину смех, улюлюканье понеслось, очередь

раздалась, но видно в небо палили, пугали себе на радость.


Лена в поле выбежала, а за ней стрекот мотоциклов. Немцы в одном исподнем с

автоматами и давай кружить, вверх стрелять, развлекаясь загоном девчонки. Та

металась, сердце в макушке билось, а перед глазами пелена в которой хохочущие

рожи, автоматы вверх и белые пятна нижних мужских рубах. А фрицы мяли колесами

мотоциклов траву и сужали круг, вокруг дичи.


В какой-то момент девушке показалось, схватят, и только представилось, что рука

этих гадов коснется ее, Лену замутило, в глазах темно стало. Если только

случиться — ей не отмыться — только кожу снимать, не иначе. Она то ли запнулась,

то ли ноги подкосились — рухнула в траву и потеряла сознание.


И не видела, как немцы уехали. Не интересно им стало — другую дичь нашли —

пастушка на краю опушки приметили. Его гонять начали.


Она очнулась ближе к ночи и все лежала, глядя в небо, не понимая, живая или

мертвая.


Саша был в панике, хоть и всеми силами пытался не выдавать свое состояние.


— Явится — убью! — прошипел в темнеющее небо и дрогнул от мысли, что Лена

может больше никогда не появиться. Что ее могли убить, она могла утонуть в

болоте, заблудиться, напороться на полицаев или немцев, просто голодной до баб

солдатни.


От этих мыслей ему хотелось выть, хотелось схватить автомат и разрядить его в

первую попавшуюся колонну фрицев, или в небо, это чертово небо!


— Глупая девчонка!


Как она могла уйти, ни кому ничего не сказав?!


Зачем?! Куда?!


— Контузило дите, — заметил дед Матвей, дымя "козьей ножкой". Он и майор

сидели на завалинке и смотрели на лейтенанта так, словно знали больше него,

словно видели, что-то скрытое от него, но не от них.


Мужчина невольно застонал, сжав кулаки: как она могла?


А он, дурак?


Была рядом и он был уверен, что выполняет клятву другу и только, что обязан, что

это его долг… А исчезла и понял, что Лена для него стала многим больше, чем

долг даже другу. Она связь с прошлым, как само прошлое — наивное, понятное,

чистое. И пока оно рядом, кажется, все еще будет, все еще исправимо, все

возможно. А нет и словно под дых дали, душу вынули и почвы под ногами лишили.


И подумать — не фашисты — малолетка безголовая!


— Сядь, Саша, — предложил Янек. Мужчина хлопнулся меж ним и стариком на

завалинку и, приняв от Матвея самокрутку, жадно затянулся. Руки ходуном ходили и

в горле першило.


— Нравится? — спросил майор. Саша не сразу понял, о чем речь — голос у того

спокойный, словно речь о пейзаже вокруг идет.


Покосился, понял по острому взгляду и головой мотнул:


— Другу очень нравилась. Погиб. Я клятву ему дал сберечь.


Матвей и Янек переглянулись. В глазах старика мелькнула понимающая усмешка.


— Вернется, — заверил майор.


— Малохольные везучие, — поддакнул Матвей.


Дрозд зубы сжал до скрипа:


— Убью!


И убил бы.


Лена к полудню только явилась. К тому времени Саша сам себя потерял. За сутки

всю округу оббегал, чего только не передумал и, взять где не знал.


Сидел курил, всю махорку у деда изведя, и подрагивал себя коря.


А тут как раз девушка к дому подходит, вид такой, словно танками ее гнали.


Дрозда сорвало с места, кинулся к ней, схватил за грудки и затряс шипя в лицо:


— Ты что же делаешь?!! Если ты еще раз!!… Где ты была?!! — лицо перекосило

от переизбытка чувств, и слова не слетали — выплевывались, а взгляд жадно шарил

по серому лицу: живая? Не ранена?


И вдруг обнял. Прижал к себе так крепко, что Лена задохнулась. Но не оттолкнула

— чувствовала, что не себе он из-за нее, волновался. Да и нужны ей были объятья

лейтенанта, вот такие крепкие, чтобы тепло его чувствовать, понимать что живой,

свой, не гад. А значит, есть еще люди. Стоит мир.


Так и стояли, он ее обнимал и зубы сжимал, щурился, задохнувшись от накативших

эмоций, от пережитого страха за дурную голову, от счастья что само нахлынуло,

когда Лена явилась. Только почувствовал тепло ее живого тела, дыхание ему в

плечо и ничего вроде больше не надо — все есть.


Она же молчала, мысленно плача о том, кто никогда ее вот так не обнимет, никогда

не встретит, не будет волноваться, не сможет услышать ее.


И стало до безумия жалко одного:


— Я автомат потеряла.


Саша зажмурился, уткнулся носом и губами ей в макушку: глупенькая, какая же ты

еще глупенькая, Леночка…


Ян отвел взгляд и уставился в небо, на плывущие как ни в чем не бывало облака. И

улыбнулся — а жизнь-то продолжается несмотря ни на что.


Глава 12


Николай хмуро изучал пожилого усатого мужчину в линялом халате, исподнем и

загипсованной рукой, выставленной в его сторону. Кто такой? Что смотрит?


— Очнулся, браток? — улыбнулся мужчина. Лицо, испещренное морщинами, бронзовое

от загара стало светлей от улыбки. — Это хорошо. Значит, на поправку пойдешь.

Пора уж. Две недели почитай куралесил.


Из-за его плеча появился еще один мужчина, молодой, но в точно таком же виде —

исподнем и халате.


— Пить, есть хочешь?


Коля закашлялся, огляделся. До него стало доходить, что он в госпитале.


— Давно я?… — прокаркал и сам своему голосу поразился. Смолк.


— Две недели, говорю же, — охотно повторил пожилой. — Мы часом уж думали, не

жилец. Метался. Все Лену звал. Жена?


Санин задохнулся, от воспоминаний душу скрутило, так, что лицо посерело и взгляд

пустым стал, больным.


— Жена, — прошептал с тоской и застонал, глаза закрыл: могла бы быть женой.

Стала бы как выросла… Да не вырастит уже, не станет женой ни ему, ни кому

другому.


Пусть хоть в памяти женой будет, хоть в памяти еще поживет.


— Жена, — повторил твердо. Рукой глаза накрыл, пальцы сами в кулак сжались.


Мужчины переглянулись, подумав об одном — видно погибла вот лейтенанта и крутит.


— Беда, — вздохнул пожилой. И на молодого покосился.


Тот понял, кивнул:


— Сбегаю.


И хромая поковылял из палаты.


— Сейчас спиртику Вася принесет, помянем, лейтенант.


Николая скрутило до воя. Рванул от душевной боли и… потерял сознание.


Он лежал и смотрел на мужчин. Молодой разливал спирт по мензуркам, заметил

взгляд Николая и кивнул на него пожилому, что спиной к лейтенанту сидел. Еще

двое мужчин — близнецов, почти зеркально отражающих друг друга даже в ранениях,

дружно привстали, переглянулись и подошли к Николаю. Вдвоем приподняли его,

помогли сесть, сунули в руку мензурку со спиртом и банку тушенки с ножем в

другую вложили.


— Лейтенант Холерин. Володя, — представился тот, у которого рука правая на

косынке была подвешана.


— Холерин Иван. Лейтенант, — сказал второй, у которого левая рука точно так же

была подвешена на повязке через шею.


— Буслаев. Георгий Фомич, — чуть не поклонился Санину пожилой, зажав в кулаке

мензурку со спиртом.


— Старлей Лазарев Лазарь Иванович, — улыбнулся молодой.


— Лейтенант Санин. Николай, — глухо представился Коля.


— Ну и за знакомство, — кивнул Буслаев.


— За живых и мертвых, чтоб не напрасно первые жили, а вторые погибли, —

перебил его Володя Холерин. Мужчины помрачнели и молча выпили.


Коля же долго смотрел в прозрачную жидкость, но что хотел увидеть сам не понимал.

И вот выпил, зажмурился от проступивших в глазах слез, но от крепости ли

принятого?


Спичка щелкнула, табаком запахло.


— Куришь? — глянул на него Лазарев. Санин кивнул и получил в губы папироску.

Самую настоящую «казбечину». Голову повело, в груди тепло стало.


— Ничего, лейтенант, — затянулся и Георгий Фомич. — Живы будем — рассчитаемся

с фашистом.


— За каждый час, что он на нашей земле провел, — глядя перед собой

остекленевшими глазами, зло процедил Владимир.


— За каждого убитого, — добавил его брат.


— Быстрей бы выписали. Рвать буду сук! — зло выплюнул Лазарь.


Через три дня его выписали. К тому времени Санин стал подниматься, понемногу

возвращаясь к жизни. Только все равно себя мертвым ощущал: не чувствовал вкуса

пищи, не чувствовал боли от уколов, при перевязке, не понимал лейтенантов —

близнецов, что увивались за медсестричками и могли шутить. Он даже не узнал себя,

когда глянул в осколок зеркала, чтобы побриться — на него смотрел чужими глазами

чужой, незнакомый мужчина лет сорока. У этого мужчины был страшный в своей

пустоте взгляд и глаза от этого казались черными. А еще у него было два свежих,

еще красных шрама — один глубокой бороздой шел почти через всю правую щеку,

второй, значительно меньше, поверхностный, от брови к виску.


Коля долго рассматривал их и понял — метки. Над бровью за друга, на щеке за

подругу.


И понял — он жив лишь за одним — чтобы умереть. Погибнуть в бою, погибнуть как

солдат, честно, с оружием в руке и оплаченным счетом за те жизни, которые забрал

фашист. Погибнуть не убегая — заставляя бежать врага.


Ему хватит стыда и вины за те первые дни войны.


Как только чуть окреп, начал просится на фронт и в двадцатых числах августа его

выписали и направили на Западный фронт в двадцать вторую армию.


По всему фронту шли ожесточенный бои, канонада не смолкала ни на минуту и

разносилась по округе, была слышна на много километров вперед.


На станции, куда он прибыл, стояла суматоха: грузили раненых, сгружали

боеприпасы, прыгали из вагонов на землю бойцы пополнения.


Санин спрашивал штаб нужной ему части, но от него кто отмахивался, кто не мог

сказать ничего вразумительного. Полки, как оказалось, стояли то здесь, то там,

дислокация менялась чуть не каждый час и никто не мог сказать, где же точно полк,

к которому прикомандирован лейтенант. На счастье Николай наткнулся на майора из

своей части. Тот выслушал, проверил документы и бросил:


— Принимай пополнение и двигай в сторону Торопца. Сержант Калуга?! — крикнул в

толпу. Из нее вынырнул худющий высокий мужчина в потрепанном виде и вытянулся. —

Поможешь лейтенанту. Давай родной, не стой! Двенадцатый состав, на втором пути!

Бегом!


А где этот Торопец, черт его знает.


Да делать нечего, Санин принял новобранцев.


Построенный сержантом Калуга взвод выглядел жалко. У трети вместо сапог ботинки,

большая часть видно впервые надела форму и гимнастерки пузырились из-под ремней,

ремни болтались. Кто-то вытянулся в струнку, кто сгорбился, переминался с ноги

на ногу. Винтовки кто-то в руке держал, кто-то за спину повесил.


Николай хмуро разглядывал свое «счастье» и понимал, что большинство ляжет в

первом же бою, а бой может случиться уже через час.


— Где ж таких набрали, — поморщился.


— Так полит бойцы. По призыву партии, — услужливо пояснил сержант. — У нас от

взвода-то я да Мишанин остались. Он боеприпасы-то сгрузил уже, товарищ лейтенант.

Может оно и двинулись уже, а? — поправил пилотку.


— Двинулись, — подавил вздох. — Командуй.


— Взвод! Налево! Шагом марш!


Часа не прошли, некоторые хромать начали.


— Взвод, стой! — рявкнул лейтенант, не выдержав. Подошел к самому хромому. —

Фамилия!


— Рядовой Салюстов! — вытянулся молодой мужчина, может одних лет с Николаем.


— Ноги натер?


— Так точно, — потерял свою бравость солдат. Санин понял, что уже к передовой

взвод дойдет небоеспособным. Если на ступнях мозоли, то боец из такого солдата,

что из повара генерал.


— Взвод сесть! Разуться! Перемотать портянки! Две минуты!


Суров, — переглянулись бойцы. Плюхнулись прямо в пыль у дороги, начали

разуваться. Санин прошел мимо каждого и выяснил, что многие попросту не знают,

как правильно портянки применять. Наматывали как придется, с буграми, складками

— как тут не натрешь ступни.


— Сержант, — подозвал Калугу. — Обучить! — ткнул в особо нерадивого рядового.

И встал над спокойно сидящим в сапогах. Чуть тронутые сединой виски, лицо

бесхитростное, а взгляд беззаботный и, травинка в зубах. Она лейтенанта и

разозлила.


— Почему не разулись?


— А то мэнэ нэ трэба.


— Разуться! — приказал Санин.


Рядовой вздохнул, осуждающе глянув на командира и, выказал ноги, ладно

обмотанные полотном.


— Фамилия.


— Дак Тимощенко…


— Рядовой!


— Ну и рядовой. Тимощенко…


— Обучите бойцов наматывать портянки. Всех! Это приказ, ясно?!


— Так точно, — вытянулось лицо мужчины.


— Если увижу хромого во взводе — спрошу с вас! Взвод, встать!! Ша-агом марш!!


Они шли прямо к грохоту орудий, и вою мессеров. И прямо с марша вошли в бой.


— Немцы вошли в стык, рвут оборону. Твоя задача, лейтенант, сдержать натиск

противника вот здесь, — махнул в сторону рощицы и поля капитан. — Ни шагу

назад! Ты меня понял?! Ни шагу! Бегом окапываться!


— Понял!


И бегом по окопам с взводом необстрелянных разгильдяев в чисто поле.


Слева, справа ухало так, что в ушах звенело, мессеры кружили как голодные вороны

и долбили высотку. Как на ней закрепляться в такой обстановке? Взвод залег по

краю рощи, чтобы не быть доступными мишенями для мессеров, и начал спешно

работать саперными лопатами. Да смысл?


Коля огляделся — они здесь, как на ладони, боеприпасов с гулькин нос. А впереди

гуд стоит — видно танки идут.


— Сержант! Гранаты раздать всем! Бегом! — натянул каску, пробежал по линии

дислокации. — Резвей окапываемся, глубже!! Это что за яма?! Рядовой?! —

рявкнул на мужчину, что себе в земле подобие углубление в тазу вырыл. — Ты,

какое место здесь прятать собрался?!! Задницу?!!


И тут жахнуло. На поле выползли танки и дали первый залп по роще. Бойцы вжались

в землю, кто-то перекрестился.


— Окапываемся!! Приготовились к бою!! — закричал лейтенант. Партнабор, едрить

их!


Он прекрасно понял, что его взвод — мясо. Явно не обстрелянные, необученные в

чистом поле против танков с винтовками. И приказ: "ни шагу назад". Вот и

останутся здесь…


— Окапываемся, окапываемся славяне!!! Тимощенко, мать твою!! Зарылся!!


Жахнуло. Мессер прошел над позицией, поливая очередью взвод.


— А где наши-то? — проблеял перепуганный боец слева.


— К бою, рядовой!! Здесь все наше! А не наши там!! — махнул в сторону танков.


— Силища-то, товарищ лейтенант, — послышалось справа. — Не устоим, вот как

пить дать…


— Разговоры!! — сжал гранату.


По позиции начали лупить почти прицельно. Крик, первые убитые и раненые, первый

срыв. Кто — то не выдержал напряжения и кинул гранату в танк, но тот был слишком

далеко. Двое ринулись назад, юзом по полю прочь от страха.


— Назад!! — заорал сержант. Хотел за ними, лейтенант не дал, перехватил

откинул. И прав оказался, оценив участь дезертиров — мессер очередью накрыл.


— Ближе гадов подпускать!! Бить прицельно!!


Взрывы, грохот. Все в дыму, гари, бойцов засыпало, только отряхнулись, вторая

волна. А танки — вот они. Слева по ним стали бить зенитки, и один встал, потеряв

трак. Второй закрутился на месте, заглох. Это воодушевило бойцов. Полетели

гранаты. Первый залп был неудачным, выяснилось, что большинство солдат не умеют

кидать гранаты.


Санин приказал ползти вперед и кидать в упор, чтобы точно попасть.


— Ой, лышенько, — перекрестил пуп Тимощенко и ужом рванул вперед к танку.

Слева, справа ползли бойцы с гранатами. А им навстречу плюясь огнем шли и шли

танки.


Солдаты гибли, выводя вражескую технику из строя. Часа не прошло, как от взвода

едва треть осталась. И ничего лейтенант сделать не мог. Танки горели, горел лес

позади позиций, связи не было, зенитки захлебнулись. Приказа «отходить» не

поступило. Значит, судьба здесь всем полечь.


Мат, крики, стоны, скрежет, грохот — голова пухла от этих звуков, в ушах звенело

не переставая. Санин тряхнул волосами, отер лицо от пота и пыли и рванул к танку.

Распластался, пропуская его вперед и, кинул гранату вслед. Башню заклинило, танк

загорелся. А лейтенант обратно, юзом на свои позиции, чудом уходя от пуль. И

искать боеприпасы. Две гранаты у убитых отобрал. Глянул на сержанта и двух

бойцов. Бросил:


— Уходите.


И обратно под танки. Если повезет, еще два встанут.


Что было, не помнил, не знал. Грохнуло так, что показалось, в голове взорвался

снаряд. Перед глазами пелена и тихо отчего-то вокруг. Перевернулся на спину,

скатился по насыпи от воронки и увидел танк. Пальцы сжали гранаты. Сейчас, пара

секунд, пусть ближе подойдет. И откуда силы взялись — ужом, уходя от очереди,

меж гусениц нырнул, выполз буквально за секунду, как танк развернулся, видно

задавить его хотел. И кинул гранату в борт. Вторую — в идущего слева. И услышал,

наконец, грохот, визг пуль, и чей-то крик: "отходим!" А дальше тьма.


Он слабо понимал где, кто с кем. Его тащили на плечах двое солдат со знакомыми

опаленными, грязными лицами, а он еле переставлял ноги и все пытался очнутся,

тряс головой, как мокрая собака.


— Кончай, лейтенант, контузило тебя, отойдешь, — заверил боец справа.


— Сержант, — наконец вспомнил его Коля.


— Так точно, товарищ лейтенант.


— Где взвод?


— Да весь здесь, — бросил солдат слева и понял по взгляду Санина, что тот

силится его вспомнить. — Рядовой Каретников.


— Двое? От взвода?


— Трое. Вы еще, товарищ лейтенант.


Николай остановился, убрал руки с плеч бойцов. Оттер лицо и, шатаясь, огляделся.

По дороге брели бойцы, грязные, измотанные, как черти. Лица, как печеные яблоки.

На роту людей наберется, не больше.


— Все что осталось, — бросил Калуга. — В кольцо, гады берут.


— Это… от всей роты?


— Батальона, — угрюмо пояснил сержант. — От роты взвод и будет. Капитана

тяжело ранило, вон, впереди несут, видишь, лейтенант?


— Кто еще из командиров?


— Лейтенант Хохряков жив. И ты. Все.


Все…Людей положили, танки не остановили. Все…


Один рядовой бой, ничем неприметный на фоне войны… а людей нет, и второго боя

для них не будет…


Санин побрел вперед, качаясь, еле ноги переставляя от гудящей в голове боли, от

жары, плавящей мозг.


По краю дороги вереница беженцев, телеги, велосипеды. Люди. Взгляды даже у детей

взрослые, лица сумрачные. Скорбь в них, горе. А за дорогой пшеничное поле,

золотое-золотое. Поспела, родимая. Только кто убирать будет?…


Впереди жахнуло, застрекотали выстрелы.


"Немцы"!! — понеслось по цепи.


— Занять позиции!! Растянуться!! Приготовится к бою!! — закричали сразу

Хохряков и Санин.


Ухнуло, взрывом вздыбило повозку, падая, заржала лошадь, закричали люди, в

панике бросившись врассыпную.


Прямо по полю ржи, давя золотые колосья, шли танки с ненавистной свастикой на

бортах. А за ними черными точками проступала пехота.


— Прорвались, суки! — прошипел сержант Калуга.


— Из огня да в полымя! Эх, ма! Рассредоточились, славяне! — закричал

Каретников, пригибаясь, кинулся к обочине.


— Раненых к лесу!! — закричал Хохряков.


Санин приготовил пистолет, проверил боезапас: пять патронов. Здорово. Самое то

на танки.


— Значит, пойдем в рукопашную, — сплюнул в сторону и подтолкнул рядового в

кювет, чтобы не метался, зазывая смерть.


— Приготовились к бою! Патроны беречь!! Штыки держать наготове!!


— Мляя… — протянул вихрастый паренек справа. — Живы-то будем, товарищ

лейтенант?


— Главное, чтобы эти живы не были, — кивнул на приближающуюся «саранчу».


— У кого гранаты?!


— Где б их взять?


— У меня!


— Есть пара!


— Приготовить!


Танки подходили к позиции, лупя из всех стволов так, что закладывало уши и

пригибало к земле. Пыль от взрывов не успевала оседать и так и кружила в воздухе,

осыпая тех, кто приготовился умереть.


Бой был недолгим, но жарким.


Последнее что запомнил лейтенант — как в ярости душил белобрысого фрица, а рядом

точно так же, рыча как звери кто, как и чем мог, дрались с немцами бойцы. А

потом взрыв и тишина.


Глава 13


Лена кашу варила, делая вид, что только тем и занята, а сама слушала, что

мужчины говорят. Янек с Сашей планы создавали, как диверсию немцам устроить.

Роли сами собой распределились. Военврач сразу сказал, что хоть и старший по

званию, но опыт у него только в медицине, так что не ему и командовать. Так

Александр стал старшим в паре.


— Жаль, для крупной диверсии сил у нас не хватит, — посетовал.


— Это да, — согласился Вспалевский. — Совсем хорошо было бы разведку провести.

На станции. Перерезать им пути или состав рвануть. Для этого взрывчатка нужна,

боезапас. Люди, Саша, нужны. Чтобы знать, где у немцев арсенал. Где, какие части

стоят и какие, куда составы идут.


— Где ж я тебе такие данные возьму?.


Лена не выдержала, развернулась:


— Я возьму. У меня люди есть.


Мужчины на нее как на ненормальную уставились. Дед Матвей головой качнул и вышел

из избы.


— В кармане, что ли лежат? — спросил неласково лейтенант.


— Почти. Банга явки дал. Люди верные. Могу сходить в Пинск.


— Я тебе схожу! — сжал кулак Дроздов.


— А ты мне не брат, ни сват и не муж, чтобы командовать!


— Я лейтенант!


— А я не рядовая! Ты меня в свою воинскую часть не принял!


— Принял! На должность кашевара!


Ян с улыбкой смотрел в стол: семейную сцену было забавно слушать, особенно

смотреть на девушку и мужчину, которые ругались именно как муж с женой или жених

с невестой, никак иначе, но усилено делали вид, что меж ними чисто платонические

отношения.


Однако врач был не прав: Лена искренне считала, что Саша ее ущемляет в праве

бить врага, и ругалась с ним, как с любым соседским мальчишкой или

одноклассником в школьную пору. Она бы и учебником по голове упрямца треснула,

попади он под руку.


У Дрозда же одно на уме было — Лене в бою не место. Ее дело кашу варить. Целее

будет. Места здесь глухие, за два месяца на заимке ни одна рожа не проявилась.

Авось и дальше девушка здесь в целости и сохранности будет. А там и армия

подойдет, освободит оккупированную территорию.


— Раз принял, значит давай задание!


— Ужин готовь!


— Сам сготовишь! — кинула в сердцах ложку в чугунок. — Не отпустишь, сама

пойду!


— Будешь дома сидеть, я сказал! — хлопнул по столу и осекся, только тут

заметив улыбку майора и его лукавый взгляд. Смутился, потер затылок, и вовсе

потерялся, сообразив, что мало лает на Лену как собственник, так еще и манеры

друга покойного перенял — затылок ладонью в смятении гладить.


Все, дошел.


Помолчал и кивнул через силу:


— Хорошо. Вместе пойдем.


— Нет, — успокоилась и девушка, села за стол к мужчинам. — Я девчонка, на

меня внимания не обратят, а ты сразу заметен. Молодой мужчина с военной

выправкой и без документов — схватят. Слышал, что дед Матвей говорил? Немцы

территорию чистят, полицаи помогают. Вздергивают без лишних слов. Все деревни и

поселки в виселицах.


— Без него в курсе, — буркнул Саша. Он не сидел на месте, ходил по округе,

убирая при первой удачной возможности фрицев то ножом то пулей. На рукояти его

холодного оружия уже двенадцать зарубок красовалось. Только удовлетворения не

приносило. Видел он, как хозяйничает фриц, обустраивается, словно на всю жизнь

сюда пришел. А от этого тоска сердце ела и хотелось разнести пару десятков таких

"гнезд", чтобы и другим неповадно было, чтобы помнили, что на чужой земле и не

надолго.


Но что навоюешь в «полторы» единицы? Майор выздоравливает, ноги почти зажили, но

все равно ходит еще медленно, прихрамывая. И ни его, ни себя в Пинск не пошлешь

— первый не дойдет, второй, правду Лена сказала, подозрение сразу вызовет и

возьмут его на ближайшем пропускном пункте. А натыкали их, сволочи, почти на

каждом повороте.


— Ладно, одна пойдешь, — согласился с тяжелым сердцем. — Двое суток срок.


Лена улыбнулась — первая победа!


— С утра пойду.


— В Пинске к вечеру только будешь.


— Ничего.


Была у нее мечта раздобыть радиоприемник. И очень она надеялась, что верные люди,

адреса которых сказал ей дядя, помогут в этом. Нет, не музыку ей послушать

хотелось — новости с фронта знать, а хорошо бы еще поперек тех пакостных

пасквилей, что фрицы развешивают вводя в заблуждение население, эти новости в

листовки писать и расклеивать в округе. Чтобы знали люди — не правду фашисты

говорят — не сдала Красная армия ни Смоленск, ни Киев, ни Москву. Наоборот —

идет в атаку и гонит врага с родной земли и вот, вот будет в Белоруссии…


Это потом будет и смешно и грустно вспоминать свои мысли, а тогда она, как и все

не знала, даже представить не могла, что оккупация продлится три года и заберет

больше трети населения в одной только Белоруссии…


Дорога была безлюдной и Лена держалась ближе к лесу, на всякий случай. Чем

дальше шла, тем меньше понимала, куда идет. То тут, то там рвы, полуразрушенные

окопы, воронки. Немцы монтировали Т-34 у блокпоста ближе к поселку.


Там уже было более людно, телеги громыхая колесами проезжали, только на них в

черной форме полицаев сидели мужчины. А женщины с детьми шли пешком. Лена

пристроилась к одной без ребенка, чтобы не выделятся и, узнала, что та идет в

город, чтобы работу найти. Звали ее Зося, дети у нее были, двое, дома остались.

В деревню к ним наладились партизаны и все что можно из съестного забирали,

намедни корову свели, как не упрашивала оставить, как не кляла и не молила.


Лена не поняла:


— Какие партизаны?


Ей даже худо стало от мысли, что кто-то из красноармейцев мародерничать может.


— Да кто ж их разберет? И Советы и Гитлера поносили. Хватит, говорят, теперь

наша власть, народная, белорусская.


Лена даже плечами передернула: что за чушь?


— А нам куда? От Советов натерпелись — колхозы ихние поперек горла встали,

потом Гитлер пришел, вовсе житья не стало. Что ни день солдатня квартируется и

балует, спасу нет, — продолжала говорить женщина. — Манька вона, соседки моей

Гавриловны внучка, пятнадцать годов девка, выскочила за гусем за ворота, а ее в

охапку и в избу к солдатне. До утра сколь их было, столь и пользовали…


Лена в миг озябла, плечи обняла.


— …Страсть что творится. На улицу прямо не ходи. Кума ныне прибегала тоже

такое наговорила, что волосы дыбом. У них черные какие-то встали, так что аспиды

удумали, мальченков ловят, подкидывают вверх и по им палят! У одной молодухи из

рук дитенка выхватили и вверх! Выстрел, нет ребеночка, а девка с ума сдвинулась.

Ой, лишенько! То и думаешь, как себя да детей сохранить, спать и то страх берет.

А вот придут? А им что? В любу избу без спроса и что по нраву — хвать! Ой, чисто

Сатано! Племя бесово, истинно тебе говорю! Сперва-то вона слух шел, что при

немцах вздохнем, мол, антелегенты. У нас Махай в немецкую воевал, так цыть, грил,

на вас бабы, немец порядок любит, аккуратность, придет, будете как у Христа за

пазухой! Как же! Ад оно чисто! Бесы! Тьфу ж на них! Чтоб их переворачивало! Так

сам таперь молкнет! Мы ему: че ж говорил?! А он молкнет, серый сидит, ссутулился!


Лена молчала. То, что рассказала женщина, было слишком жутко. Да, фашист враг,

да подлый враг, но человек же, а не зверь!


— Слухаю все это, глядю и думаю, хто их гадов выродил? Какая- такая немчуковая

змея, тварина подколодная? — зло вопрошала женщина, но спутницу ли?


— Тихо ты, — одернула ее пожилая крестьянка, зыркнув на солдат у пропускного

пункта.


— Какие документы нужны? — забеспокоилась девушка.


— Бумага из управы, что такая ты, такая и оттуда.


— А если нет?


— Ты откуда?


— Из Жлобинки, — солгала, выдав ту легенду, что ей Ганя тогда еще придумала. —

Дом разбомбили и, ничего нет, — руками развела.


— Ой, не знаю, — качнула головой старуха.


Их остановили у шлагбаума. Офицер с железной бляхой на груди внимательно изучал

документы, рядом бродили солдаты с автоматами, оглядывая каждого прибывающего к

пункту. Неподалеку курили полицаи, стояли крытые грузовики. Пожилую пропустили,

даже не глянув, а Зосю остановили. Бумажку забрали и, толкать к грузовику.


— Куда?!… Чего?!… Зачем?!!…


— Это ж сестренка моя!! Господин офицер, отпустите! Мы на работу идем! —

начала просить за женщину Лена. Офицер внимательно оглядел ее и поморщился:


— Пшель!


— Господин офицер! Отпустите сестренку! За что ее?! Она же работать на Великую

Германию хочет!


— Поработает, — с противной ухмылкой сообщил девушке полицай, схватив за руку

и толкать прочь. Та в крик, еще надеясь, что Зосю отпустят, и услышала тихое в

ухо:


— Еще слово вякнешь, вместе с сестрой немцев в бордель обслуживать поедешь, —

и швырнул в пыль, так что Лена покатилась по дороге, обдирая ладони и колени. —

Пошла вон, доходяжка!


Скрябина с трудом поднялась и, сжавшись поковыляла к городу. И не понимала,

почему уходит, как может?…


Тошно было на душе от понимания, что сгинула еще одна душа, прямо на глазах

совершилось еще одно зверство, а она, советский человек, комсомолка, вынуждена

терпеть это, смириться. И ничего не может сделать!… Только уйти, уйти…


Что будет с детьми Зоси, каково им не дождаться матери — лучше не думать, чтобы

не сойти с ума. Но слезы душили, перехватывая горло и сердце ныло. А в голове

одно: "ты сволочь, Скрябина! Трусиха и сволочь!"


Все еще будет, она все исправит, немного и умоются фрицы. За все, за всех. Ей бы

автомат добыть, радио, узнать про составы, положение дел, где какие части

квартируются. И тогда — плевать на все — устроят они с Яном и Сашей им такой

праздник, чтобы самому их фюреру икалось.


Только не грели мечты, когда она видела руины домов, вспухшие трупы повешенных,

демонтаж разбитых советских тридцать четверок, конвой оборванных, изможденных

красноармейцев, которых гнали куда-то на юго-запад.


В Пинск пришла вечером и долго плутала меж развалин домов, пытаясь найти

Цветочную улицу. А, найдя, не знала, стоило ли искать. Над добротным, но все же

пострадавшим домом, с изрытым пулями фасадом, висела дощечка: "Обувной мастер

для господ офицеров".


Артур Артурович говорил "люди верные", а вот кому, возник вопрос у Лены.


И все же решилась постучать. На крыльцо поднялась и… бухнула в дверь со всего

маху, вымещая злость и ненависть. И чуть взглядом не убила вышедшего хозяина.

Аккуратненький, в белой рубашке и темном чистеньком жилете, приглаженный да

напомаженный, словно нет войны, не убивают людей буквально за стенами его дома.

Словно сидит он где-нибудь в тихой парикмахерской и припевая брызгает «шипр» на

клиента, любуется своей работой, и плевать ему что там на улице делается,

скольких убили, скольких замучили, изнасиловали, повесили, расстреляли…


— Вам что, молодая пани? — натянул улыбку, чуть не поклонившись.


Гад! — чуть не крикнула ему в лицо, но сдержалась. Процедила:


— Мне Пантелея Леонидовича.


— Зачем он вам, милая пани.


— "Розы мороз побил, а у него, мне сказали, парой луковиц разжиться можно".


Мужчина потерял улыбку, взгляд стал серьезным, острым.


— "Есть две, верно вам сказали", — протянул, оглядывая улицу.


И схватив Лену, втянул внутрь, хлопнул дверью.


Провел, подталкивая в комнату, толкнул в кресло в углу и, уставился недобро,

нависнув:


— Вот что, девушка, вы бы лицо сменили и взгляд. Они у вас как табличка —

комсомолка, партизанка.


— А я и есть комсомолка.


— Поздравляю, — бросил зло. — Какой идиот вас ко мне прислал?


— Банга.


Мужчина глянул на нее, как лопатой по голове дал и отошел к столу, налил из

графина воды в стакан, выпил:


— Ясно. Опытней и старше никого не было?


Лена молчала


— Ясно. С чем пожаловали?


Молчит.


Пантелей погнал бы ее, да что-то мешало. Стул подвинул, сел напротив,

вглядываясь в детское лицо и совершенно недетские в скорби глаза.


— Голодная? — спросил.


— Нет, — опустила голову.


Вот оно как бывает, оказывается. Ставишь цель и идешь к ней, а как пришел,

начинаешь понимать, что цена дороги слишком высока.


— Я… ушла, — сказала глухо, в пол. Мужчина нахмурился, соображая, о чем она.


— От немцев? У вас нет аусвайса?


— Нет… Вернее, нет… Женщину забрали, а я ушла, — посмотрела на него,

винясь. И поняла — зря сказала. Лицо потерла, отгоняя наваждение — не лишнее, но

для мужчины ненужное. — Вы, правда, знаете Артура Артуровича?


Пантелей вздохнул: всяких разведчиков видел, но таких, чтобы прямиком из

детского сада — нет.


— Меня удивляет, откуда вы его знаете.


— Он мой дядя.


— Ах!… - и подбородок потер в раздумьях: худо дело. — Вы только больше

никому об этом не говорите, хорошо?


И Лена поняла, что сболтнула лишнее.


— Да. Больше не повторится.


— Угу? Вернемся к вашему вопросу, что вы хотели.


— Радиоприемник.


— И только? — выгнул брови. — Вы решительно удивляете меня, пани. Почему не

граммофон?


Вот и еще один человек принимает ее за ребенка. Может, стоит задуматься?


Или не стоит голову забивать, хватает.


— Нужно знать новости, нужно чтобы люди о них знали.


— Ах!…


И помолчал, поглядывая на девушку уже совсем иначе.


— Это дело, — протянул. — Н-да-с… Так что, говорите, аусвайса у вас нет?


— Нет.


— Нуу, тогда вам стоит остаться у меня, только не выходить из комнаты, —

выставил палец. — И никому не открывать. Вас нет, понимаете?


Лена кивнула.


— А завтра, к утру у вас будет аусвайс.


Девушка выставила пятерню. Сначала три попросить хотела, но подумала, чем больше,

тем лучше.


— Пять? — не поверил мужчина. — Шутите, пани? Зачем вам столько.


— Не мне. Два на меня, четыре на мужчин.


— Это будет шесть.


— Шесть, — заверила.


— И?…


— Очень надо.


Пантелей задумался: бис его знает, зачем девочке столько документов, но Банга

человек не простой, то и племянница его, будь даже она племянницей по легенде,

непроста. А не играет ли девочка? Очень даже натурально у нее получается этакую

трогательную сиротку изображать, странную, но весьма очаровательно. Вот только

взгляд…


— Н-да, а на счет взгляда и лица, — указал на ее физиономию пальцем.


— Я поняла, — заставила себя улыбнуться. Получилось дурно, Пантелея

передернуло. — Ясно, да-с.


Огляделся и пошел в другую комнату, поманил девушку за собой.


— Тренируйтесь, — указал на зеркало, что висело на стене.


— Мне некогда… Мне еще нужны данные по расписанию составов, местонахождению

арсеналов, казарм.


Мужчина голову клонил слушая ее, и вот замер.


— Ааа?… И только?


Ей показалось, он дурачится или ее дурачит:


— Я серьезно.


Мужчина выпрямился и вздохнул в сотый раз.


— Хорошо, — ответил вполне серьезным тоном. — Тогда мне придется уйти. А вы

пока тренируйтесь. Искренне советую, — вышел и вновь вернулся, выглянул из-за

двери. — Вы помните?…


— Меня нет, — заверила.


Можно ли надеется на девочку, Пантелей сомневался. Ребенок он и есть ребенок. Но

с другой стороны, именно дети сейчас наиболее пронырливая и незаметная боевая

единица.


Он надел пальто и вышел. Запер дверь на ключ.


Лена смотрела на себя, а видела чучело. Нечто страшное с серой кожей и кругами

под глазами, с бледными губами и заостренным носом. Она?


Девушка медленно развязала платок и стянула его. Короткие волосы, едва до плеч,

совершенно изменили ее, сделав с одной стороны взрослой, с другой — чужой.


Что ж, не в том суть. Друг дяди прав — сейчас она разведчица и должна уметь

подстраиваться, иметь сотню масок на лицо на все случаи жизни.


Дурочка? Кокетка? Комсомолка? Святая наивность? Пламенная страсть?…


Ничего не получалось, лицо, словно закаменело, взгляд законсервировался. Так не

пойдет, — поняла. Надо представить что-то хорошее… День рождения Нади,

например. Они с Игорем танцевали вальс и смеялись, а Лена кружила с медвежонком.

Потом объелась варенья и застала своих родных целующимися в темноте на кухне…


Девушка посмотрела на себя и заметила легкую, мечтательную улыбку на губах:

улетела? Сколько они вместе, а любят друг друга по-настоящему сколько она их

знает. Она не завидовала, она была уверена, когда-нибудь тоже полюбит, и любовь

будет взаимной…


Была.


На лицо набежала тень, делая его мрачным. "Нет, не была — есть", — подумала,

глядя на себя.


— Санина, — прошептала несмело. Потом громче, увереннее. — Елена Владимировна

Санина.


И улыбнулась, придав взгляду серьезность и строгость, как положено замужним

женщинам. Получилось.


Лена воодушевилась и оглядела комнату. Ничуть не смущаясь, залезла в шкаф, нашла

тонкую шаль паутинку, скромное платье, почти своего размера, и даже туфельки в

коробке. Теперь умыться, расчесаться и…


— Начинаем курсы театрального мастерства!


Пантелей, он же Адам Ялмышский, вернулся поздно ночью. Вошел в квартиру и не

поверил гробовой тишине. Неужели девушка ушла?


Включил свет и чуть не воронил пакет с бумагой, который принес как раз своей

гостье.


Она сидела за столом, как княгиня и выглядела аристократкой, к которой хотелось

подойти и, отвесив галантный поклон, коснуться губами нежной ручки.


— Добрый вечер, — улыбнулась с очарованием. Мужчина не сдержал ответной улыбки.


— Какие перемены.


— Я хорошая ученица.


— Послушная. Очень ценное качество, — выставил палец. — Это вам, — положил

на край стола сверток и начал раздеваться. — Но это не все. Сейчас будем пить

чай с бубликами. Любите бублики?


— Последнее время я люблю все, — заверила учтиво. Развернула сверток и

пробежала пальцами по стопке чистой бумаги. Зачем?


И улыбнулась: листовки!


— Вы гений, Пантелей!


— Что вы, милейшая пани эээ?


— Олеся, — представилась вымышленным именем.


— Надеюсь?


— Я хорошо учусь, пан Пантелей, — напомнила. — Но на будущее, возможно вам

стоит знать, у меня есть и другое имя — Пчела.


— Ооо! Почему же именно Пчела?


— С легкой руки друга.


— Надеюсь, он не присоединиться к нам? — с беззаботной улыбкой спросил ее

Пантелей, поставив на стол чашки, тарелку с бубликами и самое настоящее варенье

на блюдце.


— О нет, что знаю я, знаю только я, — сделала вид, что даже не замечает пищи.


— Не по годам мудро, — заверил мужчина, но верить не спешил. Лена же не

спешила схватить бублик, хотя очень хотелось. Дождалась когда первым возьмет

хозяин и, выказала ему все свои манеры, намекая, что он может держать себя в

руках.


Мужчине понравилось поведение девушки, импонировало и самообладание. Она ела

неспешно и аккуратно, словно сыта, но он точно знал, что она голодна. Но ничего

не выдавало ее внутреннего состояния — лицо держало светскую маску наивного дитя,

взгляд чуть лукав и беспечен, улыбка мила, разговор самый приятный. Трогательная,

хрупкая и неопытная нимфетка нуждающаяся в сильной руке и опеке — была сыграна

на ура.


Он понял, что девушка может не просто понравится мужчине, но и всерьез вскружить

ему голову. И взял это на заметку. В дальнейшем никто не знает, что может

случиться, что пригодится.


Если б он знал, чего ей это лицедейство стоило.


— На счет нашего дела, н-да-с.


— Да? — улыбнулась, во взгляд безмятежности напустила.


— К обеду будет. Второе. Третье потребует времени.


— Сколько?


— Думаю пару недель. Сбор данных не простая работа.


— Понимаю. Приду через две недели.


— Осторожно. В городе полно филеров, — улыбнулся, словно повинился.


— Буду. Как на счет первого?


— Эээ… Я могу, но… вопрос в доставке. Если вас заметят с радиоприемником,

вас расстреляют. Все аппараты приказано сдать в комендатуру уже больше месяца.


Лена задумалась:


— Если вынести ночью? Дойти до леса, закопать. Потом прийти с подводой и

спрятав под сено, вывезти.


— Рискованно.


— Пантелей Леонидович, сейчас рискованно вообще жить.


Мужчина усмехнулся и спрятал грусть в глазах, отведя взгляд:


— Согласен. Ну, хорошо, — поерзал, допивая чай. — Кое-какие данные я могу

предоставить, но… Но! Сколько вас человек? — он в миг изменился, став

собранным, серьезным и совершенно непохожим на того расхлябанного интеллигента —

сапожника.


И Лена поняла — игры закончились. Посерьезнела в ответ.


— Трое.


— Фьють! — выгнул бровь Адам. — Один как минимум циклоп, второй Ахилл, а

третий видимо атлант.


— Нет.


— А кто?


— Пантелей Леонидович, каждый из нас знает свое, и фактически ничего друг о

друге. Думаю, в этом русле и стоит двигаться. Спокойнее так.


Мужчина покрутил чашку и тихо сказал:


— Но сколько вас, вы мне все же сказали.


— А что вы сварите с этой информацией?


— Много, — прищурился. Подпер кулаком щеку. — Хотите, я расскажу о вас? Ну, к

разведке вы не имеете никакого отношения. Каким-то прямо скажем, неприятным

стечением обстоятельств вы оказались здесь. Городская, комсомолка. Были ранены,

живете в деревне, где вас приютили. Отсюда вывод — если б я был сексотом и

стукнул на вас нашим новым доблестным властям, вас бы легко разыграли как карту.

Выпустили и пошли за вами. Вы привели бы к своим друзьям и всю вашу штурмовую

группу взяли за пару минут. На этом ваше служение Родине и вашим идеалам

заканчивается.


Лена закусила губу, слушая мужчину: прав, тысячу раз прав. Она бездарность!


— Вы научите меня азам?


Адам долго молчал, рассматривая девушку и, мягко улыбнулся.


Он мог отказать, но понял, что война уже опалила душу этого ребенка,

безвозвратно, не исправимо. И если он не поможет, она просто канет в лету

сражений как тысячи и тысячи уже убитых и забытых.


— Я научу вас сохранить себя и не стать причиной беды других. Скажите, Олеся,

ваши друзья знают, куда вы пошли и зачем?


— Зачем — да, а в остальном, знают только про Пинск.


— Вот как, — пошарил по карманам пиджака и достал пачку сигарет с иностранной

надписью. — Позволите?


— Да.


Мужчина закурил и спросил:


— Вы уверены в своих друзьях?


— Как в себе.


— Прекрасно. А теперь уберите личное, уберите эмоции и привязанности, и

ответьте на тот же вопрос.


Лена задумалась, задача оказалась непростой, но тем и интересной. Минут через

пять она смогла ответить:


— На счет одного — ответ ото же, на счет второго… я мало знаю его и он не

проверен.


— Угу? Значит, в вашей цепи есть слабое звено и на нем она может порваться.


— А может не порваться.


— Согласен. Но допускать нужно как лучшие, так и худшие варианты. И

просчитывать их заранее, до того как наступит то самое — худшее или лучшее. Это

уже не игры девочка, речь идет о жизнях, от которых зависят другие жизни. Первый

совет — не спеши доверять. Проверяй человека без всяких сантиментов. Если

ошиблась — извинишься, а если нет, твоя проверка может спасти жизнь как тебе

самой, так и другим, порой очень близким людям.


— Почему же вы доверились мне?


— А кто тебе сказал, что я тебе доверился?


— Но как же? Это очевидно.


— Нет, Олеся, это видимость очевидности. Я всего лишь даю тебе то, что ты

хочешь.


— Это второй совет?


Мужчина улыбнулся, глаза блеснули лукавством: а девочка не глупа. Пожалуй, из

нее можно было бы вылепить неплохого специалиста.


— Скажите, как вы узнали про меня?


— Просто, — пожал плечами. — Наблюдательность. Подмечай мелочи. Именно на них

все базируется. На них и прокалываются. У тебя шрам над бровью. Свежий. Значит,

была ранена. Говоришь правильно, чисто, воспитана, манеры — ты не деревенская —

городская. Не местная. Одежда на тебе была явно с чужого плеча и носить эту

хламиду ты не умеешь, зато платок подвязывать научились. Идей своих не скрываешь,

принципиальность выставляешь напоказ.


— Не правильно?


— Все зависит от цели. Если хочешь умереть, продолжай афишировать свои принципы.

Если хочешь действительно стать полезной, научись меньше говорить и показывать

себя, свои цели, но больше узнавать о собеседнике, понять его и его цели.


В ту ночь они не спали, Пантелей учил, Лена училась, впитывала как губка каждое

его слово.


Утром она легла спать, переваривая услышанное, а он отправился по ее делам.


Первое что она увидела, проснувшись — радиоприемник. Мужчина включил его на

минимуме громкости и, сквозь треск помех девушка услышала голос диктора:… "после

ожесточенных боев был оставлен город Тропец"…


Глава 14


Они попали в плен. Но видно какая-то незримая звезда светила Николаю и не гасла.


Они не ушли далеко от линии фронта.


На повороте колонну пленных накрыли советские самолеты. Прошлись очередями по

конвоирам, а солдаты не стали мешкать, рванули кто куда.


Коля тащил Каретникова, раненого в ногу и ведь вытащил. В лесу сделали передышку.

Лейтенант собрал всех кто добежал и вновь бегом, из последних сил, они всей

толпой ринулись на звук канонады. Немцы понять не успевали, что за черти

промелькнули мимо. Стреляли по последним бегущим, но первым удалось прорваться.


На счастье их прикрыли свои. Увидев летящих по полю красноармейцев, дали дружный

залп, прикрыв их огнем. Но до позиций из полсотни бойцов добежало только девять.


Вышли, но что с того?


Он ничего не понимал, отупел от контузий, смертей, голода, недосыпания.

Измотанный, ничего не соображающий, Санин сидел перед особистом и молча слушал

его крики, смотрел, как тот размахивает руками, грохает по столу кулаком. И

никак не мог понять — кому и чем тот угрожает?


— Ты будешь говорить или нет?


— Я все написал.


— Ты себе статьи написал, штук десять! — взмахнул бумажками усатый майор. —

Тебе, гниде, взвод доверили! А ты его положил! Тебе было приказано держать

высотку! А ты отступил! Тебе приказали: ни шагу назад! А ты драпанул!


Коля смотрел на него, а видел танки, что шли на его взвод, видел взрывы, а еще

видел, как цепью лежали измотанные бойцы, раненые, готовые принять бой с

механизированным батальоном в рукопашную. И приняли, и полегли. А он виновен

лишь в том, что не погиб с ними.


— Ты у меня под трибунал пойдешь! Как дезертир! Как пособник фашистов! Ты

вообще, лошадка темная. Каким-то местом оказался в Пинске, в окружении. Вышел,

опять попал. Это что за хрянь, Санин?!


Хлопнула дверь, а Николаю показалось, взорвалась фугаска и, он невольно пригнул

голову.


— Товарищ полковник! — вскочил и вытянулся майор.


— Сиди! — отрезал вошедший и встал перед Саниным. Тот видел лишь звезду на

бляхе ремня — голову не мог поднять.


— Вот что, Валерий Иванович, выйди, — приказал полковник.


— Так… не положено.


— Выйди, сказал! — голос прозвучал настолько жестко, что Николай заподозрил,

что его сейчас без суда и следствия, прямо в этом кабинете обшарпанном и

расстреляют.


Майор нехотя вышел, а полковник вдруг схватил лейтенанта за грудки и впечатал в

стену, так что у мужчины в голове помутилось. Тряхнул волосами, уставился на

полковника. И замер.


— Ну, здравствуй, лейтенант, — процедил тот зло.


Кого, кого, а Бангу Николай увидеть не предполагал. Ко всему ему только Лениного

дяди не хватало.


— Вышел, да? А Лена где, дружок твой? Где я тебя спрашиваю?! — рявкнул, вновь

встряхнув и впечатав мужчину в стену. Тот лишь зубы сжал, белея скулами, взгляд

в сторону.


— Я тебя спрашиваю, мальчишка!


Ему минут пять понадобилось, чтобы выговорить:


— Погибла.


Тишина повисла.


Полковник медленно отпустил мужчину и тот стек по стене на пол. Свесил голову,

стеклянными глазами глядя перед собой: виноват… И не только в том, в чем винят.

В сердце она у него — живая, и в том он виноват, что ни сил, ни желания ее

забыть нет. В том, что она за те дни частью его стала, в том, за смерть ее ему

век не отмыться и никогда себя не простить. В том, что жить и дышать после

нормально не может и, словно умер с ней, там, и там же остался.


Как такое случилось, почему — тоже виноват — нет у него ответа.


Только одно знает и в том, наверное, опять виноват — дышать ему без нее трудно…


Артур подошел к распахнутому окну, закурил, глядя во двор.


— Дааа… Как же так?…


Докурил молча, от окурка вторую папиросу прикурил, развернулся к мужчине:


— Повезло тебе, что я тебя под конвоем увидел, а то загремел бы в штрафбат! —

сказал с каким-то злорадством, а может просто злостью. Естественной. Только не

больше чем Коля сам на себя зол, на войну гребанную, на гнид фашистских. И все

равно на штрафбат, на трибунал — только б дали еще раз в бой, чтобы еще хоть

одного гитлеровского выродка, хоть пристрелить, хоть придушить.


— В радведбат пойдешь.


Санин исподлобья уставился на полковника: в уме он? Каким Макаром отсюда Николая

забирать собрался?


— Пойдешь, сказал. Тебя страна столько лет учила, чтобы ты свою голову в тупую

сложил? Не мечтай! Своим делом займешься, пользы больше будет. Нам сейчас

разведданные вот как нужны, — зло рубанул ребром ладони у горла. — А

специалистов кот наплакал, одни дилетанты, мать их! — и вдруг смолк, поморщился,

словно зуб разболелся. — Что ж ты ее не вытащил, лейтенант?


Прозвучало это так тихо и горько, что Коля зажмурился: не травил бы ты душу…

Не надо!! Лучше расстреляй.


Полковник молча вышел. Вскоре Санина отвели в комнату, дали поесть и поспать.

Даже одеяло выдали, заботливо.


Он даже не удивился — сил не осталось.


Лена была готова к выходу. Все тоже старенькое платьице сменило красивое, новое

платье. На голове был платок, а на плечах отданный Пантелеем пиджак, размера на

три больше нужного. Но в том и ценность. Найдут бумагу — не криминал, но

вопросов будет много. А если документы обнаружат — будет худо. Поэтому Лена

пришила к майке на спине карман и спрятала добытые ценности. Пиджак мешком

скрывал странные изгибы фигуры.


С радио решено было в этот раз не рисковать и, девушка не стала перечить.


— Мне бы пистолет, — попросила только.


Адам внимательно посмотрел на нее:


— Хорошо стреляешь?


— В школе и в тире всегда «отлично» было.


— Но мишень и человек — разные вещи.


— Фашисты не люди. Я просто охочусь на зверей, — усмехнулась. Взгляд

неожиданно жестким стал, холодным.


И мужчина подумал, что когда эта девочка заматереет, он, пожалуй, не возьмется с

ней играть и другим не посоветует. И молча выдал пистолет.


— Если возьмут…


— Не возьмут, — заверила, пряча оружие в карман под мышкой платья. Не даром

она сегодня днем мудрила.


— Это одежда, — отдал ей сверток. — Думаю, пригодится.


Девушка не отказалась.


— И еще, Олеся. В следующий раз, прежде чем стучать и вообще появиться здесь,

смотри на окна — если занавески открыты — сейчас же уходи.


Лена кивнула, улыбнулась на прощанье и нырнула за двери.


Вечером без труда миновала пропускной пункт и к утру была в знакомом лесу.


Шла таясь и внимательно вокруг поглядывая, а Дрозда не заметила. Вылез тот из-за

сосны, Лена чуть не закричала от страха.


— Ты, ты… Ууу! — кулаком погрозила, слов не найдя. Саня хмыкнул:


— Привет. Как прошло?


— Хорошо. Смотрю и у тебя неплохо, — кивнула на две винтовки за его спиной, а

на груди еще автомат висел. Значит, не зря ночью по лесу бродил.


— Валялись, — улыбнулся беспечно.


— С запиской: лично лейтенанту Дроздову? — усмехнулась.


— Почти… Рад тебя видеть.


— И я, — улыбнулась.


— Не сомневался. Новости есть?


— Есть, — прислонилась плечом к стволу сосны напротив Саши. Уходить совсем не

хотелось, тихо здесь было, хорошо. Да и ноги гудели от усталости — передохнуть

надо. — Постоим?


— Уже, — улыбнулся еще шире, разглядывая ее, словно впервые видел. Красивая —

как раньше не замечал? — Новости расскажешь?


— Расскажу, — посерьезнела. — В лесах отряд партизан объявился. Грабят за

национальную идею окружающие деревни и села.


— Это какая такая идея? — скривился Дроздов.


— Как я поняла, идея в том, что белорусы лучше всех. А еще украинцы лучше всех.

И прибалты тоже, самые лучшие.


— Остальные?


— Недочеловеки. Немцы провозгласили себя высшей расой.


— А все остальные, значит, внебрачные дети короеда и гусеницы? — мужчина криво

усмехнулся. — Какой-то идиот с этим не согласился, сказал белорусы выше немцев

и под этим стягом в леса ховаться, да колхозников грабить. Концепция верна?


— Примерно.


— Здорово, — хмыкнул. — А ничего, что мы все советские люди?


— Видимо кто-то не в курсе. Вообще, странно, какая национальная идея к черту,

когда враг на твоей земле? Какая национальная идея, если мы все люди и нас, как

людей без всяких вопросов вырезают. Да. Саша, я пока шла, такого насмотрелась…

У меня возникло стойкое чувство, что нас просто уничтожают. Всех. Без скидок на

наличие или отсутствие каких-либо идей в голове.


Дроздов кивнул: он тоже об этом думал и приходил к выводу, что война, затеянная

Гитлером мало оккупационная — колониальная, она еще ненормальная. Взять хоть

обращение с пленными — есть международная конвенция, но фрицам на нее почхать,

обращаются с пленными как со скотом. А раненые? Где слыхано, чтобы обстреливали

машины с красным крестом, планомерно ровняли раненых с землей? Да хоть тот поезд

взять, в котором они с Леной и Николаем ехали? Гражданский состав, каким местом

фрицам мешал? Это не стратегический объект, а все едино разровняли.


— Хреново, — поморщился. — Но не ново. Если Испанию вспомнить.


— Там такого не было.


— Какого?


— Я в дороге с женщиной познакомилась, она мне рассказала, как в соседней

деревне немцы стрельбы устроили. А мишенями у них дети были.


И замолчала, хмуря брови. Дрозд тоже насупился, соображая — это уж вовсе из ряда

вон.


— Выдумка? — с надеждой посмотрела на него девушка.


Мужчина шишку под ногой пнул:


— Не каждому в голову такое придет, чтобы выдумать, — бросил неласково.

Настроение к чертям уехало. — Домой пошли, светает.


— До дома мне далеко, — бросила ему в спину.


— А мне нет. Это моя земля, — процедил зло.


Лена голову склонила — прав, кто бы спорил. Только немец тоже эту землю своей

уже считает. Переубедить бы надо.


— Через пару недель снова в Пинск пойду, — сказала, двигаясь за лейтенантом.


Впереди ветка треснула и, Дрозд остановился, мгновенно насторожившись. Ладонь

Лене выставил: стой, а вторая рука к автомату пошла.


— Не балуй, — раздалось из-за кустов. — Оружие на землю, руки вверх.


Саня с прищуром оглядел местность, соображая как ситуацию в свою пользу

перевернуть. Дурак, что и говорить — поболтали они с Леной. Утро. Голоса далеко

разносятся. Разведчик, мать его!


Из-за сосен за кустами вышли двое мужчин в гражданской одежде, с винтовками на

изготовку.


— Руки вверх, оружие на землю, — чуть не по слогам повторил молодой в кепочке.


Саня на Лену покосился: помянула чертей? Не они ли и явились?


— Да мы вообще-то, за национальную идею, — протянул.


— Ага, белорусы лучше всех, — брякнула на удивление девушка. И чуть сдвинулась

за спину Саши, чтобы не видно было умникам, как она пистолет достает.


— Да что вы? — ехидно пропел тот, что постарше, с непокрытой головой. — Вот

радость-то… Руки вверх! Оружие, сказал, на землю. Больше не повторяю, стреляю!


— А только попробуй, первый ляжешь, — прицелилась в него Лена и тут же

почувствовала, как в затылок что-то холодное уперлось.


— Не балуй, бабам оружие не игрушка, — процедил басок. Рука в грязном бинте

через ладонь, спокойно забрала пистолет девушки. — А теперь ты лейтенант. Леха,

прими арсенал.


Дрозд зубами скрипнул и без сопротивления отдал добытое оружие. Ствол Вальтера у

затылка девушки не оставлял возможности для маневра. Пока.


Вихрастый забирал оружие, «кепочка» вокруг оглядывался, а третий пистолет убрал.

Тут момент и настал. Саня только глянул на Лену: пригнись. И локтем въехал

самому умному под дых, схватил Леху и прижал к себе, зажав голову, развернул

спиной к остальным, так что он не мог оружием воспользоваться, а дружок его

выстрелить, его не покалечив. Но третьему не до друга было — Лена не думая,

въехала ему ногой в пах, как согнулся, локтем по подбородку прошла. Парня

откинуло, свернув.


— Мать!… - только и послышалось приглушенное. Еще секунда и она была рядом с

Сашей, в руке держала автомат, направляя в сторону двух ненужных им знакомцев.


— Руки, быстро! — процедила. Третий — симпатичный молодой, явно не русский

мужчина смотрел на нее ненавидяще, по лицо пробежала судорога раздумий.

Оскалился и все же не поднял руки.


— Стреляй, падла.


Саня забрал оружие у мужичка и оттолкнул его к товарищам, беря на мушку.

Паршивая ситуация, между прочим. Одно спасает — ни Лена, ни эти "лесные братья"

не знают, что патронов в рожке автомата нет.


Тот кому досталось от девушки, сел, зажимая промежность и морщась, посмотрел на

друзей:


— Надо было грохнуть и всех делов, — проворчал.


— Я сейчас тебя грохну, «умник». Кто такие, где стоите, сколько вас — быстро!


"Кепочка" сплюнул в сторону.


За спиной Саши послышался шорох и он развернулся, понимая, что эти трое скорей

всего не последние «гости» по их с Леной душу.


Винтовка от неожиданного удара полетела в сторону, но Дрозд успел выбить и

винтовку пожилого мужчины в гимнастерке. Но «третий» рванул на Лену. Она нажала

на курок и… полетела на листья, сбитая мужчиной. Автомат глухо клацнул,

сообщая, что патронов нет, и девушка от души заехала им в скулу напавшего. Дрозд

же дрался с тремя, не скупясь, раздавал удары и получал сам. Но победил бы, если

бы «кепочка» не ударил его прикладом винтовки по затылку. Саня рухнул, на пару

минут потеряв сознание.


Девчонку скрутили, связали руки за спиной, как она не пиналась, не кусалась, не

посылала их в ад к маменьке Гитлера. Толкнули на листву и осели сами, устраивая

передышку, утирая кровь от полученных ран. Больше всех пострадал Алексей — мало

чуть достоинство не отбили, так еще руку прокусили, губу разбили и «фонарь» под

глаз навесили. Тот, что у Лены пистолет отобрал, выглядел не многим лучше — все

скулу потирал, недобро на девушку поглядывая и рождая у нее подозрения, что

поквитается сейчас, только вот немного в себя придет.


— Ну, вы даете ребята, — качнул головой четвертый. — Девка- пигалица и «летеха»,

а вы справиться не могли.


— Шустрые больно, — проворчал вихрастый, затягивая руки Саше за спиной. Тот

застонал, перевернулся и тяжело уставился на мужчин, покосился на Лену: жива?


Та была растрепана, платок с головы на бок съехал, волосы в листьях и сухой

траве, взгляд — хоть факел поджигай, но цела.


Дрозд сел, сплюнул кровь и спросил:


— И что дальше, славяне?


— В расход и делов! — рыкнул «кепочка».


— К командиру отведем. Он решит куда их.


Мужики поднялись, рывком подняли пленных, толкнули, чтобы резвее шагали.


— Ну, гадюка, чуть без детей не оставила, — прошипел в спину Лене мужчина,

пихнув ее в спину винтовкой.


Лейтенанта перекосило от ярости. Пнул пяткой в ногу урода и, развернувшись,

въехал ему лбом в лоб. Мужчина, охнув, отпрянул, зажал ладонью голову. Дрозда же

тут же за шиворот в сторону оттащили.


— Еще тронешь ее гнида, я тебя с того света достану! — прошипел с такой

яростью, что все растерялись.


— Не тронет, — заверил мужчина с повязкой на руке. Подхватил девушку и повел

сам.


Она шла, но не видела куда. Голову кружило, в ушах от злости и ненависти гудело.

Попасть в плен! Это было выше ее понимания и, пережить, понять невозможно. Если

ее еще обыщут? Найдут бумагу, документы, начнут пытать откуда… Лучше умереть

сейчас!


Лена толкнула мужчину и рванула вперед, но тот успел сделать подножку и, девушка

в листья и траву полетела. Приземлилась и замерла: что же она творит? Как же она

без Саши уйти может?


Дрозд, увидев, что Лена упала, вперед ринулся. Опалил мужчину взглядом и тот

смутился, тем насторожив и немного успокоив лейтенанта. Поднял девушку почти

ласково.


— Не дергайтесь, а, очень прошу.


— Пошел ты, — процедила Скрябина. Ее колотило от ненависти и обиды на

собственное бессилие.


Сане душу в жгут скрутило, видя, что девушке плохо:


— Отпустите ее мужики. На хрена вам контуженный ребенок?! Видите, не в себе она,

отпустите!


— Выясним, кто такие, может, и отпустим, — поправив лямку винтовки на плече,

бросил «четвертый» и подтолкнул пару вперед.


Кого он просит? — поморщился Александр. И скривился от резкой боли в затылке:

ничего приложили, суки.


Шли долго, молча. Прошагали мимо странной поляны — небольшой, круглой с огромным

валуном, чуть скошенным вперед, по середине. А на нем и вокруг, веночки из

цветов и веток.


Лена на лейтенанта покосилась: что это? Памятник природы или человека?


— Это что? — спросил Саша.


— Бугор — камень, — буркнул вихрастый.


— Капище здесь было. Предки наши этому Бугру молились. Считается, что защищает

он, и род белых руссов оберегает, — более охотно поведал конвоир девушки.


Вскоре, за той поляной пришлось на пригорок, заросший соснами, подниматься.

Тяжело со связанными руками вверх забираться.


Дрозд на Скрябину глянул: самое время уходить. Беги, я их задержу.


Лена головой качнула: нет. Не уйдет она без него, хватит ей стыда.


— Немного осталось, — помогая ей идти, сказал мужчина. К чему только забота

такая?


— Тагир, ты? — раздалось впереди.


— Да!


У сосны наверху появился парнишка с винтовкой. Дождался первого и протянул руку,

помогая забраться.


— Пополнение? — кивнул на пленных, заинтересованный взгляд прошелся по фигурке

и лицу девушки.


— Посмотрим, — буркнул Леха. — Вишь, как изрисовали, ватлаки! — выказал ему

свой заплывший глаз. Парень лишь хмыкнул.


— Смотрю, вам всем досталось.


— Командир у себя? — спросил Тагир, отмахнувшись от его замечаний.


— На месте.


Пленных подтолкнули вперед. Дальше шла сначала чуть скошенная вниз, а затем

ровная местность. Немного и стали видны три низкие избы, накаты над землянками,

телеги, вьющийся еле заметный дымок прямо, люди.


Чем ближе, тем больше было сомнений у Лены и Александра, что они попали к

националистам. Здесь было слишком много людей в форме, солдат и офицеров, но

никак не сброда.


Их окружили. Лейтенант — кавалерист, с чубом из-под фуражки упер в бока руки,

окинув взглядом прибывших и, головой качнул:


— Это что за чуды — юды?


— Трофеи, товарищ лейтенант.


— Да? Кто такие будете? — спросил у Дроздова.


— Люди. А вот вы кто?


— Мы советские партизаны. Диверсионный отряд имени Ленина, — сообщил гордо.

Лена непонимающе нахмурилась: странно, о националистическом партизанском отряде

слышала, а о красноармейском — нет.


— Так вы свои?


— А это вопрос, девонька, — хохотнул и приказал Тагиру. — Развяжи их, чего

мучаешь.


— Да?! — возмутился Алексей. — Ты глянь, Прохор Захарыч, чего эти ватлаки со

мной утворили! — ткнул пальцем в сторону своего лица. — Покалечили, можно

сказать.


Мужики загалдели, загоготали:


— Да ты паря сам, поди, подставился…


— Правильно тебе рожу начистили…


— Ой, Леха!…


Саня с Леной переглянулись и невольно заулыбались: никак, правда, свои?!


Тагир развязал им руки и лейтенант потрогал затылок: хорошая вмятина.


— Надо было сразу говорить кто вы!


— Попутались, что ли?


— Ну!


— Мы про другой отряд слышали, — сказала Лена.


— Это какой?


— Национальной обороны.


— Аа! Есть такие, не до них пока. Но позже и с ними разберемся. Сами-то откуда?


— Лейтенант Дроздов, Забайкальский военный округ, — вытянулся, представился по

форме, увидев выступившего вперед мужчину лет сорока в форме майора. Все затихли,

подтянулись.


— Комсомолка Санина, Москва, — выдала Лена уже в тишине. И удостоилась

удивленного взгляда Саши — какая Санина? "Санина!" — ответила взглядом твердым.

Мужчина отвернулся — контуженная, что с нее взять?


Больше на нее внимания вовсе не обратили. Майор мазнул взглядом по лицу девушки

и тяжело смотрел на лейтенанта.


— Что делаете в Полесье, лейтенант?


— Что могу, то и делаю, товарищ майор. На счету двенадцать немецких солдат и

два полицая. Трофеи у ваших людей.


Гаврилыч, тот вихрастый мужчина, за спиной лейтенанта показал командиру

отобранные винтовки и автомат.


Тот понял, что в этом новенький не солгал. Но что это значило?


— В Полесье как оказался, забайкалец?


Из толпы вышел крепкий седовласый мужчина в усах, с наброшенной на плечи шинелью.

Судя по петлицам — политрук.


Лейтенант притих. Мужчина закурил, оглядывая пару и, тихо спросил:


— Почему не по месту службы, лейтенант?


Саня молчал. Пересказывать вновь и вновь не хотелось, да и показалось —

бесполезно.


— Они в отпуске были, — сказала за него Лена. — Мы в одном купе ехали. Состав

на подъезде к Бресту разбомбили. Пробирались к своим. С нами были бойцы из

других частей. Но пробиться не смогли.


— А бойцы где?


Лена отвернулась.


— Погибли, — ответил лейтенант.


— Документы есть?


Саша молча вытащил корочки и подал политруку. Тот изучил, отдал майору. Мужчина

глянул мельком и уставился на пару:


— Что дальше делать собираетесь?


— Воевать, — бросили в унисон. И переглянулись. По толпе смешок прошелся.


— Да наши это, — проворчал вихрастый.


— Я тоже так думаю, — заверил Тагир, потирая скулу.


Майор подал лейтенанту документы:


— У нас сборная часть, но военная. Хочешь воевать — добро пожаловать, но

нарушение дисциплины не потерплю, — заявил грозно.


— Так точно, — вытянулся Дрозд.


— А девушку, думаю, лучше отправить, где была, — сказал отходя.


Лена хмыкнула: сейчас! Есть у нее карты, спасибо Пантелею, научил их разыгрывать.

И разыграет — будет очень нужной отряду, и никто не посмеет отправить ее домой,

сказать, что место ее на кухне.


— А это уже разговор тет-а — тет, — бросила.


Майор обернулся, с долей удивления посмотрев на девушку: ты кто такая?


— Комсомолка… Пчела, — отрезала.


Мужчина задумчиво прищурил глаз и еле заметно кивнул, приглашая следовать за ним.

И двинулся к низкой избе.


Саня Лену придержал:


— Что придумала? — шепнул, хмурясь. Мудро ведь решил майор — не место девчонке

в военном подразделении.


— Война Саша, всех уровняла. Вместе будем, — отрезала и пошла за майором.


По свежесрубленным ступеням вниз шагнула, приглаживая волосы, убирая из них

листья и траву. Дверь толкнула, чувствуя, что следом политрук идет. И попала со

света в полумрак — комнатка с земляным полом, накаты бревенчатые, окошечко одно,

узкое вверху почти под самой крышей. Но в комнате уютно, хоть и строго. Лавка у

дверей, на ней ведро с водой. У стены с окном стол и лавки, за ним буржуйка и

занавеска.


Майор за стол сел, бумаги и планшет в сторону сдвинув, а жестянку с окурками к

себе придвинул:


— Садись… Пчела, — бросил Лене с долей насмешки. Папиросы достал, закурил.


Лена и села — ноги давно гудели от усталости.


— Иваныч, поесть комсомолке сообрази, — попросил политрука.


— И лейтенанту, — попросила.


— Накормят, — отрезал. — Слушаю тебя.


— Воевать — хорошо, но с кем, если вы не знаете, где какие части у фашистов

стоят. И чем, если нет оружия.


— А у тебя есть? — прищурил глаз.


— Будут. Данные. Включая расписание отхода составов, их содержимое, направление

движения.


Майор молча докурил, раздавил окурок и спросил:


— Почему я должен тебе верить?


— Не должны. Пока мы друг друга совсем не знаем, но наши цели одинаковы.


Мужчина оглядел ее и губы поджал:


— Девочка, ты кто?


— Человек советский.


— Это я понял, а вот остальное — нет. Признаюсь, хлопцы у меня несколько раз на

разведку ходили, информации мизер принесли. Ты связана с подпольем? — качнулся

к ней.


— Да.


— С кем? — спросил с нажимом.


— С подпольем, — ответила в тон.


Майор отстучал пальцами по столу в раздумьях и опять спросил.


— Люди надежные?


— Да. Есть радиоприемник.


Мужчина даже отодвинулся: вот так добрая весть!


— Отдадут?


— Да. Проблема его вынести из города. Одной мне не справиться.


Майор стал серьезен и взгляды на девушку бросал уже, как на равную, без

подозрений и презрения, что мол, ты мне голову морочишь.


— Помочь можно. Проблема…


— С аусвайсами, — улыбнулась. Как хорошо, что она не об одном пропуске

Пантелея попросила! — Есть.


Майор во все глаза на нее уставился, за папиросами потянулся, закурил.


— Что еще есть?


— Бумага. Для листовок. Немцы клевету распространяют, будто Киев, Витебск,

Москву взяли, а я точно знаю — вранье. Люди тоже должны это знать.


— Согласен. Сводку слышала? — с надеждой посмотрел на нее.


— Да. Только радовать нечем. Наши сдали Тропец, ведутся бои за Киев.


Майор опустил голову, потер пальцем бровь:


— Тяжело, значит.


В избу политрук прошел, котелок с кашей перед Леной поставил и сел рядом с

командиром.


— Иван Иваныч, — улыбнулся, сложив руки замком на столе. Девушка носом

шмыгнула от вкусного запаха. И не сдержалась, взяла ложку, есть принялась,

буркнув:


— Пчела.


— Имя у пчелы есть?


— Угу. Санина, Лена, — пробурчала с полным ртом и смутилась, медленнее есть

стала.


— Ну вот. Хорошее имя — Лена.


— В связные к нам напрашивается, Иваныч, — сказал командир и вдруг светло

улыбнулся, взгляд при этом потеплел, стал добрым, а совсем нестрогим и негрозным.

У Лены от сердца отлегло. А то ведь как боялась с ним разговаривать, даже душа в

пятки ушла.


— А что? Хорошее дело. Девушка сразу видно, бойкая, такие нам нужны. Ну, а что

с дисциплиной проблемы, так обучим.


— Болтливая, — бросил командир насмешливо. Лена чуть не подавилась — это с

чего такой вывод? Уставилась на мужчину пытливо и испуганно. А тот к политруку

развернулся:


— Хвастливая. И бумага, говорит, у меня есть, и данные по железной дороге, и

даже аусвайсы.


— А может, правда, есть?


Лена есть перестала, замерла, поглядывая на мужчин, что вроде меж собой говорили,

но вроде для нее. И чуяла насмешку.


Ладно.


Отодвинула кашу, за занавеску ушла, там топчан, шинелью застеленный — как раз.

Пиджак скинула, платье, из майки сокровище достала и обратно оделась. Положила

молча перед командирами добытое благодаря Пантелею. Иваныч крякнул и заулыбался:


— А ты говоришь, Георгий Иваныч, мол, хвастается.


Майор пристально изучил документы, и пытливо уставился на девушку. Та кашу

доедала, только за ушами пищало.


— Откуда?


— Я же сказала. И еще, — дух перевела наевшись. — С нами военврач.


Мужчины разом посерьезнели:


— А вот это очень кстати, — хлопнул ладонью по столу Иван Иваныч. — Из

медиков у нас две сестры. Девушки толковые, да что могут? А раненых-то хватает.

Некоторых второй месяц на ноги поставить не можем.


Лена кивнула.


— Янек поможет. Только сам ранен был. Здесь немцы где-то лесок с раненными

разбомбили.


— Слышали.


— Он оттуда. С ногами проблемы.


— У нас подвода есть, — майор понял, к чему девушка клонит.


— Хорошо, — улыбнулась: вроде бы все и выяснилось. — Вы своим скажите, чтобы

сверток отдали — у меня одежда там. И оружие, пожалуйста.


Георгий Иванович губы пожевал, изучая Пчелу, глянул на товарища. Тот хмыкнул,

головой качнув и, глаза прикрыл, соглашаясь.


— Ладно, отдадут, — нехотя согласился и майор.


— Где связную разместим?


— С медсестрами.


— Дело, — и встал. — Идем дочка.


Лена свой аусвайс забрала, в пиджак сунула, под удивленный взгляд командира и,

за политруком пошла.


И не видела, как усмехнулся Георгий ей в спину, обескураженный ее поведением.


— К сестрам определишь, — приказал бойцу у избы Иван Иванович и вернулся к

другу.


— Что скажешь?


Тот пальцами побрякал по столу и рассмеялся:


— Ой, не знаю, Иваныч, но что-то в ней есть.


— Тогда поживем — увидим.


Лену Саня нагнал, остановил, сунув миску с кашей в руки.


— Поела уже.


— Да ну?


— Ага. Гляжу, оружие вернули, — кивнула на автомат на его груди.


— Есть такое.


— Мое забери. Сверток тоже.


— Ты куда?


— К медсестрам, — буркнул паренек за ее спиной. — Там жить будет.


— Ладно, туда и принесу, — заулыбался Дроздов.


Землянка медсестер оказалась в самой дальней стороне от центра расположения.

Вокруг на веревках, натянутых мех сосен, сушились бинты, ленты материи, исподнее.


— Там госпиталь, — буркнул опять парень, кивнув на виднеющуюся избу, метрах в

полсотни от землянки.


— Спасибо. Меня Пчела зовут, — улыбнулась ему. Он носом шмыгнул и покраснеет

отчего-то:


— Сашок.


— Приятно, — засмеялась и пошла внутрь своего нового жилища.


Добротная, вполне сухая и довольно просторная и светлая комнатка, была по-женски

уютно обустроена. На столике стояли полевые цветы в гильзе от снаряда, висели

занавески на оконце. Стояли даже настоящие тумбочки. На гвозде, на вешалке

висела одежда, в углу стояли сапоги. А прямо стояли три лежанки в ряд. На одной

сидела курносая девушка и что-то подшивала.


— Здравствуйте. Я Лена… вернее Пчела.


У девушки лицо от такого приветствия вытянулось.


— Надя, — протянула.


И Лена осела на табурет у стола: Надя. Опять — Надя. Ничего общего внешне ни с

погибшей подругой, ни с оставшейся далеко в Москве сестрой, но одно имя чего

стоило.


— Что — то не так?


— Так, — протянула. — Я с вами поживу, ничего?


— Живи, — плечами пожала.


— Спасибо.


— Не за что, — бровку тонкую выгнула. — Ты тоже медсестра? Из какой части?


— Из стихийно образованной.


Надежда моргнула, не понимая, и бросила попытку разгадать загадки новенькой.

Указала на лежанку у стены:


— Твоя будет. Здесь я, посередине Марина. Она сейчас в госпитале. Потом я ее

сменю, потом…


— Потом прибудет военврач и будет легче, — закончила за нее Лена.


— Военврач?! — удивилась и обрадовалась девушка. — Ой, как здорово! У нас же

тяжелые есть, смучались совсем миленькие! А мы делать, что не знаем! Медикаменты,

слава Богу есть, склад аптечный месяц назад взяли. Так и бинты, и йод, и даже

инструмент хирургический есть! А врача-то нет! У Симакова вон гангрена

начиналась, ногу резать надо было. А мы с Маринкой, ну клушки! Страшно — это как

резать-то? Ой, что пережили! А он?!


— Я вообще-то не медсестра, — передернулась, представив себя на месте девушек.

Она бы, наверное, в обморок упала. И умерла вместе с больным.


Надя ресницами хлопнула:


— Не медсестра? А кто?


— Комсомолка.


— А?…


Дверь скрипнула, Саня нос в комнату сунул. Увидел Надю и весь зашел. Заулыбался,

вытянулся, по привычке выказывая перед симпатичной девушкой в самом

привлекательном свете: бравым, высоким, веселым.


— Разрешите представиться? Лейтенант Дроздов.


Надя зарделась, улыбка сама на губы наползла:


— Надежда Симакова. Сержант.


Лена заметила знакомый блеск в глазах лейтенанта, почти точь в точь тот же

взгляд, как в поезде при знакомстве с ней и ее подругой, и пнула Дрозда по

сапогу: хватит флиртовать! Павлин, блин! Перья распустил!


Мужчина молча сунул ей сверток и пистолет грохнул сверху неглядя, и опять к Наде,

серенады петь.


Тьфу! — в сердцах пихнула его Лена и пошла за занавеску. Переодеться жуть как

хотелось, сил не было в грязном ходить. Развернула пакет и расплылась в улыбке

от радости и восхищения: ай, да Пантелей! Появится у него в следующий раз,

обязательно поцелует!


В сверке лежали темные брюки и черный свитер под горло, мягкий и теплый, легкий

как пух.


Лена с удовольствием переоделась. Покрутилась, разглядывая себя сверху вниз и,

огладила обнову: надо же, все в пору!


Стянула платок, расчесала пятерней волосы. Ну, вот, можно жить!


Вышла и сунула пистолет за пояс брюк. И только тут заметила, что тихо стало —

голос лейтенанта больше не гудел, меда в ушки Надежды наливая.


Голову вскинула и встретилась с его растерянным взглядом:


— Ты чего? — не поняла.


— Я? — просипел. Потер затылок и встал. — Ничего.


И ушел, словно сбежал. Девушки вопросительно глянули друг на друга и пожали

плечами: ненормальный какой-то.


Дрозд прижался спиной к двери и уставился перед собой: "мать твою, Коля! Какого

черта ты погиб?!… Что мне-то теперь делать?"


И пошел. Что ему Ленка? Подруга погибшего друга, и точка. А остальное — привык

он к ней, привязался. Естественно, сколько вместе пережили?


Нормально все.


Да?


Глава 15


Хорошо было в отряде, спокойно и ясно — свои вокруг.


Лена быстро освоилась, с соседками сдружилась.


И чем больше узнавала, тем больше ей здесь нравилось.


Отряд состоял не только из разрозненных частей, которые собрались вместе,

пытаясь выйти из окружения, но и из местных жителей, тех, кто не успел уйти от

оккупантов, записаться в добровольцы, получить повестку. А были и те, у кого

никого и ничего не осталось кроме ненависти к врагу.


В отряде было три взвода, десять отделений плюс резервная часть, занимающаяся

охраной лагеря, в которую входили неопытные еще, мало обученные бойцы. За

центральной частью расположения, через пригорок, начинались болота. За полосой

топи был довольно большой участок суши, на котором проходили стрельбы, молодых

обучали стрельбе, основам рукопашного боя. Левее, еще на одном островке, был

расположен «семейный» лагерь: женщины и дети командиров, уцелевшие в боях, не

успевшие эвакуироваться. Мало, с детьми человек тридцать набиралось. Женщины

обстирывали солдат, готовили, ходили за скотинкой, которая жила тут же, на

болоте: три коровы и порося с выводком — подобранные "бродяжки, как те, на

которых в июне наткнулись Лена, Николай и другие бойцы. Дети с удовольствием

присматривали за животными. Им, насмотревшимся ужасов, было в радость следить за

беззаботными поросятками, мыть их, кормить, и словно жить как всегда, как до

войны.


Девушка часто бывала в этом лагере, присматривала за пострелятами, с

удовольствием общалась с ними, читала стихи, поэмы и целые повести, наизусть

выученные в школе.


Дни как-то сами были наполнены до отказа: умыться, позавтракать чаем на травах,

с дикой смородиной, а то и клюквой или компотом из яблок. Потом стрельбы, уроки

рукопашного боя, помощь Наде с Мариной и Яну, которого привез Дрозд буквально на

следующий день. Сбегать в семейный лагерь, помочь на кухне, поболтать с

солдатами у костерка.


Неделя пролетела не замеченной.


Лену и Сашу прикомандировали к разведотделению, но кроме разведки бойцы так же

участвовали в боях, спланированных операциях. Они участвовали, а Лена нет.


Попытка понять, спросить, почему Дроздов идет на операцию, а она нет,

закончилась полным крахом:


— Кругом марш, рядовая Санина, — объявил командир и ушел в свою землянку.


— Ты в воинской части, не брыкайся, — напомнил ей Дрозд и расцвел. —

Девчонкам вон на кухне помоги! Надюше привет! — подмигнул и бегом за уходящими

бойцами.


А она осталась, злая, как черт. Несправедливо!


Постояла, оглядываясь и, рванула за отрядом. Пошла за ребятами, держась на

расстоянии.


Только потом, прибыв на место, девушка поняла, зачем в группе были солдаты из

отделения минеров — Гена Баринов и Гриша Залыгин.


Отряд рассредоточился по краю дороги, идущей через лес, а минеры, установили

взрывчатку, подкопав участок слева и справа, аккуратно сняв дерн.


Посмотришь со стороны и не заметишь опасности — обычная, немного подмытая дождем

колея, трава, грязь.


Девушка залегла неподалеку от бойцов, вытащила пистолет и приготовилась ждать.

Если получится, в этом бою она добудет автомат. Или винтовку. А лучше и то, и то.


Вскоре вдалеке послышался шум, тарахтение. На дорогу выехал мотоцикл, за ним шел

крытый грузовик с солдатами, «виллис» и еще два мотоцикла с фашистами позади.

Получалось, что фрицев на два взвода набралось, а партизан только два отделения.


Ладно. Зато эти два отделения не доедут до фронта. И оружия у гадов фашистских

много. Хорошие трофеи отряду достанутся.


Мотоциклист проехал опасный участок и как только грузовик оказался над

взрывчаткой, Гриша рванул детонатор. Машину приподняло над дорогой, кузов

разнесло в щепки, разметало вместе с немцами. Следом рванул второй заряд,

подкинув мотоциклы, идущие позади легковушки. Начался бой, рядовой, жаркий и

недолгий. Зажатые с двух сторон фашисты, как не сопротивлялись, получили по

заслугам.


Только закончили, свист послышался — разведка тревогу подняла — кто-то к ним

движется.


Ленка рванула к «виллису», сообразив в ней немалый чин ехал, возможно, с важными

документами. Подхватила на ходу автомат, выпавший из рук мотоциклиста, и сбила

Сашку, что планомерно разоружал убитых стрелков.


— Ты?!… Мать твою!! — взревел. Но Лена была уже у машины, стягивала с

убитого офицера портупею и планшет. Еще минута, чтобы обшарить карманы, сунуть

документы в карманы пиджака, схватить портфель, свалившийся на пол и деру за

остальными, отходящими партизанами.


Дрозд нагнал, за руку дернул:


— Ты! Мать…


— Слышала уже! — рявкнула. — На кухне я!


И вырвавшись, бегом в сторону от него. Нагнала командира отделения Сутягина и

сунула ему экспроприированное у немца:


— Вот.


И опять в сторону.


Евгений только обалдело в спину ей посмотреть успел.


— Ой, дура девка, все детство в заднице играет, — укоризненно качнул головой

Евстигней Захарович, самый старший из всего партизанского отряда.


— Это что было? — покосился Сутягин на идущего рядом Алексея.


— Пчела, — сплюнул тот. Не терпел ее мужчина. Все ее удар ниже пояса забыть не

мог.


— Потом разберемся, — порешил командир. Сейчас не до того было — нужно

убираться побыстрее.


Хорошо операция прошла: конвой разбит, трофеи взяты, из группы ни одного

погибшего, две легко ранены.


— Живем… — протянул. — Резвей братцы, — подогнал ребят.


Пчела бежала со всех ног, желая оказаться в отряде первой, и словно не уходила

никуда. Докажите, что отлучалась!


Но чтобы опередить, нужно было очень спешить — бойцы тоже бежали, спеша уйти

глубже в лес, и почти на пятки ей наступали. Пришлось напрямки через болото

ломиться, благо неглубоко оказалось. А там немного и… прямиком на караульных

вылетела.


— Ты?! Какого хрена?!! — заорал на нее дежурный из местных, Микола Приходько.


— Клюкву собирала! — оскалилась ему находу, правда думала, что улыбнулась.

Парня перекосило:


— От дура скаженная!… А клюква-то где?! — заорал ей вслед.


— Завтра соберу, передумала!


Сашко только хмыкнул, как лежал в засаде травинку покусывая, так и остался

лежать, хитро в спину удаляющейся Пчеле поглядывая.


У первых землянок девушка притормозила, дух перевела, себя немного в порядок

привела, и уже чинно к костерку прошла. Села на бревно рядом с Костей Звирулько,

молодым мужчиной в линялой гимнастерке, и получила печеную картофелину да улыбку

в придачу:


— Объедайся, стрекоза.


— Пчела, — поправила, улыбнувшись в ответ. Автомат обняла и вгрызлась в

картошину.


— Ну, от пчелы — то в тебе ничего и нет…


И смолк, увидев Казака — лейтенанта кавалериста, Прохора Захаровича. Тот навис

над девушкой и как рыкнул:


— Санина, кой ляд ты здесь сидишь? Тебя командир ждет, третий час тебя взять не

можем! А ну геть до атамана! Бегом! Растудыть!


Лену сдуло.


Когда Сашка злой на нее и мечтающий проорать все, что думает о ней, вернулся с

группой на базу, Лена уже шагала в сторону Пинска, вместе с Сашком и Тагиром.


В дом к Пентелею она их не провела, велела в развалинах на краю города ждать.


— Береженого Бог бережет, — кинула и двинулась к «сапожнику», но не напрямую —

кругами сжимая вокруг его дома, сторонясь комендатур и скоплений немцев. А все

равно то тут то там, проезжали легковые машины, мотоциклисты.


Город преобразился — везде висели нацистские флаги, объявления: сдать то и то,

невыполнение — расстрел.


Бродили патрули с собаками, гуляли женщины под ручку с немецкими офицерами, в

платьях как с довоенных журналов мод, накрашенные, с перманентом. Открылись

ресторан, цирюльня, баня. Город ожил, но стал серо-черным от обилия мундиров и

каким-то неживым из — за очень маленького количества гражданских.


Потом Пантелей поведал ей тайну метаморфозы — в город пришли части СС. Начнется

крупномасштабная зачистка города и прилежащих районов. Уже объявили, что

участились нападения на доблестные войска большевистских банд-формирований.

Гражданское население обязано содействовать поимке бандитов и передачи их

немецкой власти.


— Будь осторожна, — закончил и отдал лист с расписанием отправки составов. —

Пятиконечной звездочкой помечены составы с советскими военнопленными,

шестиконечной — составы с еврейским населением. Говорят, переселяют, но что-то

слабо верится. СС властвует на всей территории, начали функционировать

комиссариаты. Тюрьмы уже полны людей, вырезают евреев и интеллигентов. Положение

становится все более сложным. И многие уже понимают, что хорошего не будет. С

питанием становится все хуже, его забирают в войска. По домам ходят, погромы

стали обычным делом… Да, и еще, примерно через неделю на станцию приходит

состав с боеприпасами, танками. На станции взять его невозможно, но рвануть,

чтобы он не то, что до фронта, до Пинска не дошел — реально. Приходит он на

станцию в шесть утра. Время может измениться. Остальное, думайте сами.


— Я все поняла.


Ей стало ясно, что данные Пантелей получает не только от своих людей или

благодаря наблюдательности. И понятно, выпытывать источник информации не стала.

Чем меньше знаешь, тем меньше шансов подвести и выдать.


Они замаскировали радио под ящик с цветами, поставили на коляску и, Лена

покатила ее прочь. До развалин добралась без приключений. Осталось дождаться

темноты и вынести из города.


Все сложилось очень удачно. Они без труда выбрались из города, хоть и затратили

на это всю ночь. Утром шагали уже по лесу, но приметили одинокую телегу, на

которой трясся старик и, решили немного передохнуть — проехаться.


Лена рванула вперед, нагнала колхозника:


— Деда, а деда, подвези.


— Куды?


— Тут недалеко. Ты сам куда?


— Так жандармерия ажно в Барановичи погнала, чтоб их лихоманка маяла!


— Что так, диду?


— Да, ай! — отмахнулся старик, мужчин увидел и ящик с кустами роз и, вовсе

мрачным стал, недовольным. — Цветочки им? Ох, люди!


И стеганул коняку, как только все сели. Тагир рядом со стариком пристроился,

пряча автомат под ватник, а все равно видно, что оружие прячет.


Дед косился, косился и молвил:


— Вы, чьи ж будете? Партизаны, поди? Цветочки вона садите? А там люди мрет!


— Тише дед, — процедил мужчина. Но старика понесло:


— А вота выкуси! — выставил ему кукиш, поводья натянул, останавливая телегу. —

А ну хеть отсель, сучьи дети!


— Что так сурово-то, отец? — недобро уставился на него Эринбеков.


— А то, что совести у вас нема! А и у меня ее к вам не будет! Геть сказал!


Сашек переглянулся с Леной — нехорошо. Если дед еще громче орать начнет, до беды

недолго.


— Ладно, ножками пойдем, не обломимся.


Слезли, ящик сняли.


Дед тут же коняку хлестанул, подгоняя:


— Шоб вам не жилось, а маялось, хадюки! — крикнул через плечо.


Сашек рожу скривил и вдруг за дедом ринулся. Перехватил поводья, лошадь

остановил и деда за грудки схватил, тряхнул:


— Ты не белены объелся, старый? Ты чего лаешь?


— А то… а то… — и вдруг плюнул парню в лицо.


— Сдурел?! — рявкнул тот.


Старик притих, а все равно смотрит волком. Тагир Сашка от скаженного потянул:


— Не вяжись.


Тот сплюнул в сторону и процедил в лицо колхозника:


— Не был бы ты седым, я б тебя сейчас так украсил — мать бы не узнала!


И выпустил.


Старик телогрею поправил и бросил парню в след:


— Был бы молодым, как вы цветочки не садил. А бил бы энту сволоту немецку,

покамест патронов було, покаместь силов хватало! Ууу! — кулаком пригрозил и

наддал коню, чтоб поспешал.


Ребята переглянулись и рассмеялись.


— Интересно, а чего его в Барановичи с телегой послали? — протянула Лена.


Мужчины посерьезнели. Сашок плечами пожал:


— Пытать не буду, и так умылся. Ну, его, дурной какой-то.


— Правильный старик, — улыбнулся Тагир. Лена прищурилась и рванула за дедом,

нагнала и рядом пошла:


— Деду, а деду, а зачем тебя в Барановичи послали?


— Тебе, какая печаль? — опять «залаял».


— Ну, бить-то ты меня не будешь, надеюсь? — улыбнулась.


Старик насупился, грозно поглядывая на нее, губами пошамкал и заворчал:


— Что с тя, девки, возьмешь? А вота дружки твои! Ряхи наели. Ружо у их, гляньтя!

А толку — пшик! Окопалися, сучьи дети! А тама вона мертвяков полон лес! Пленил

солдатиков немец-то, загнал и забыл! Каждный день как мухи мрут! А вы тута

цветочки садитя! Тьфу на вас!


Лена потихоньку отстала, мужчины ее нагнали:


— Ну и? — спросил Сашок. — Умыл?


— Под Барановичами лагерь военнопленных, — сообщила глухо, переводя услышанное

от деда на внятный язык. — Высокая смертность. Фрицам плевать на них: согнали и

забыли. Ни еды, ни воды, ни медпомощи. Вот они и умирают. Местных трупы убирать

гонят, свозить на телегах. Куда — не знаю.


Дальше шли молча, мужчины как язык проглотили, да и девушке говорить не хотелось.

Настроение к черту уехало.


— Отыграемся еще, — сказал Тагир уже у Бугра — камень.


Радость от появления радиоприемника в отряде была огромной. Мужчины весь вечер

шутили, с уважением поглядывали на добытчиков, а те друг на друга не смотрели —

паршиво отчего- то на душе было.


С того дня изменилось к Лене отношение и командира. Она стала настоящей связной

и начала курсировать из отряда в Мозырь, Пинск, Ганцевичи, Баранавичи, передавая

сводки с фронта подполью, принося в отряд данные о фашистах.


В городах, деревнях, поселках появились листовки подполья, загремели взрывы.


Белорусская служба порядка "Полесская сечь" провела акцию по "освобождению

Полесских земель от "большевистской заразы". К сентябрю "летучие отряды"

перебили и рассеяли на линии Столин, Сарны, Олевск, Овруч, больше пятнадцати

тысяч не сумевших прорваться к своим и оставшихся воевать на оккупированной

территории советских войск.


Часть влилась в отряд имени Ленина.


За сентябрь партизанам с помощью подполья удалось взорвать электростанцию,

водокачку, повредить железную дорогу, пустить состав с бронетехникой под откос,

убить более двухсот только полицаев.


В ответ режим ужесточился. Если с самого начала фашисты не миндальничали с

населением, с первых дней руководствуясь в своих действиях лишь двумя правилами:

террор и принуждение, то к сентябрю вовсе озверели. По деревням и весям

прокатилась волна жестоких репрессий. Народ притаился, не зная кого винить, к

кому примкнуть.


Полицаи зверствовали наравне с гитлеровцами, искали «бандитов», как называли

партизан, но хватали всех кого хотели, вешали, жгли, расстреливали, а заодно

грабили и насиловали. А наряду с настоящими советскими партизанами начали

активно действовать и Белорусская народная партызанка. Они были против и красной

и коричневой чумы, но при этом грабили и убивали, как последние, вламывались в

хаты, уводили скот, забирали последнее.


Простые люди не понимали, кто есть кто, не знали, кому верить, кому нет, и

затаились.


А меж тем, надвигались не только холода, но и голод.


В начале октября Лена несла очень важный груз из Ганцевичей. Путь лежал мимо

деревни и она решила, завернуть, во-первых, немного обогреться, во-вторых,

узнать что-нибудь, в — третьих, в заветном кармане на спине были три листовки.

Было бы хорошо наклеить их и здесь, чтобы люди знали — война не закончилась

победой фашистов, их войска не маршируют на Красной площади, товарищ Сталин жив,

а Красная армия героически стоит за каждый клочок родной земли, а не сдается

полками, как писали в газетах и листовках фашисты.


Завернула и попала в облаву. Полицаи из местной жандармерии и группа СС сгоняли

всех на площади и церквушки. Прикладами, пинками выгоняли из домов всех от мала

до велика. Схватили и Лену. За шиворот притащили к стоящему перед толпой офицеру

и пихнули в ноги. Девушка прокатилась и сжалась, решив, что самое лучшее,

изобразить дурочку.


— Встат! — рявкнул переводчик. Девушку подняли и, она увидела… Игоря.


Глаза в глаза, лицом к лицу — перед ней в немецкой форме офицера СС, в черном

блестящем плаце, заложив руки за спину, с каменным лицом стоял ее брат! Холеный,

лощеный, аккуратный, с чуть брезгливой миной на лице — стоял и холодно

разглядывал ее, как какое-то чучело.


У Лены горло перехватило, сердце замерло. Губы дрогнули и сжались.


— Где ты взял этот страх, Ганс? — спросил держащего ее за шиворот капрала

Игорь.


— Очень подозрительная личность, герр обер — штурмфюрер! — отрапортовал тот. —

Ее нашли на краю деревни, по документам — не местная! — подал отобранный у

девушки аусвайс. — Вполне возможно партизанка!


Игорь презрительно скривился.


Лену мгновенно замерзла, но не от страха — от непонимания, что здесь делает

Игорь, почему в этой форме?


Разведка? Да, да, конечно!


— Не смеши, — скривился и махнул рукой в перчатке. — Отведи к машине.


Лену потащили к стоящим неподалеку «Опелю» и крытому грузовику. Вокруг стояли

солдаты СС, окружив толпу. А та молчала. Было что-то страшное в этой тишине.

Женщины крепко прижимали к себе детей, те жались к ним и все с обреченностью

смотрели на фашистов. Мальчишки, девчонки, старики — все были словно заморожены

и ждали не иначе смерти.


— Вчера возле ваша деревня был убит официр доблестный немецкий армия, — начал

картаво излагать переводчик. — Мы есть хотеть знать, кто совершить преступления.


Тихо, только где-то далеко завыла собака и, ветер кинул щепотку промозглого

воздуха в лица.


Лену пробрала дрожь, она стояла и тряслась, желая умереть сейчас, прямо в эту

минуту — только не в следующую, только чтобы не знать, что будет дальше.


— Если вы есть молчать, вы есть сообщник! — постановил переводчик. К толпе

шагнул Игорь:


— За каждого убитого немецкого офицера будет убито пятнадцать человек.


Толстяк перевел и толпа чуть отпрянула.


Игорь вскинул руку и начал указывать пальцем на людей: женщина, девушка, старик,

старуха, мальчишка… И не выводили, их выдирали из толпы, прикладами отбивая

свои жертвы. Поднялся жуткий крик и вой.


И прогремели выстрелы. Игорь отстреливал людей. Сам! Упал парень, старик, как

подкошенная рухнула дородная пожилая женщина…


Лена сжала зубы и закричала про себя так, что оглохла.


Последний выстрел. Последний труп.


Двое детей ревя навзрыд тормошили тело бабушки, а та лежала открыв рот и

смотрела в небо.


"Сволочи!! Подонки!!" — рвалось из груди девушки, но наружу ни звука, только

лицо перекосило и пальцы свело в кулаки.


Игорь спокойно развернулся и пошел к машине.


Встал, как ни в чем не бывало перед Леной и, спросил:


— Du ist partisanen?


— Ты есть партизанка? — перевел переводчик.


Лена не слышала. Она стояла и смотрела на своего брата и не верила, что видит

его. Она ошиблась, это не Игорь, не может быть Игорем. Ее брат командир Красной

армии, ее брат коммунист, ее брак кристально честный и чистый человек. Он не

станет расстреливать мирное население!


— Хауптман, вы думаете, этот заморыш может быть партизанкой?


— Ничего нельзя сказать точно, герр обер — штурмфюрер. Она упрямая.


— Или немая?


— Это легко проверить, — улыбнулся мужчина. — Ганс, — кивнул на девушку

здоровяку — капралу. Тот схватил ее за шиворот и начал бить. Один удар, второй.


Лена вздрагивала и смотрела на Игоря, сама не понимая, что хочет увидеть. Но его

лицо было все так же бесстрастно, взгляд холодно-равнодушен.


Еще удар в лицо и Лену отбросило. Она скрючилась от боли и, получила пинок.

Ботинок пришелся по лицу, вскрыл губу и ожег щеку, нос, глаз.


— Хватит, — бросил Игорь. — Если это партизанка, то я коммунист. Мне

осточертела эта жалкая деревня. Уезжаем, — барским жестом приказал солдатам и

сел в машину.


Фашисты садились в грузовик.


Лена смотрела вслед «Опелю» и эсесовцам видным из кузова грузовика и ничего не

чувствовала, не понимала.


Кто-то поднял ее, куда-то понес — и этого не понимала.


Она видела Игоря, своего любимого, самого справедливого, самого правильного

брата, удивительного в своей чистоте и бескорыстности. Видела его в форме

советского офицера, улыбающимся мягко и мудро в ответ на ее глупые заявления.

Видела взгляд его лучащихся нежностью и любовью глаз. Его манеру жевать

папироску и иронично морщить лоб. Видела как его ласковая рука убирает прядку с

лица Нади, как он любуется своей женой, обожает, не скрывая и не стесняясь.


Тогда он был настоящим или сейчас?…


Ее мутило от непонимания, душило от слез и отчаянья. Это не Игорь, нет! — выло

внутри.


Она могла оправдать его в чем угодно, могла объяснить себе и понять все… кроме

хладнокровного убийства пятнадцати ни в чем не повинных людей.


А может, ей все это приснилось?


Что-то холодное прижалось к глазу и, Лена вскочила как ужаленная, уставилась на

незнакомую женщину.


— Лежала б ты. Покалечили изверги, — прошептала она белыми губами. Девушка

посмотрела на нее, перевела взгляд на прижавшуюся к ней испуганную девочку с

двумя тонкими, торчащими в стороны косичками, и поняла — нужно уходить. Если ее

найдут, если заподозрят женщину в укрывательстве, помощи — ни ее, ни девочки не

будет.


Этот груз девушке было не унести.


Она поднялась, слепая от боли и пошла, еле дыша, передвигая ноги наугад.


Женщина преградила ей путь:


— Не ходи! Убьют!


Лена вцепилась ей в плечо, посмотрела в глаза и перевела взгляд на застывшую у

постели девочку. "Поняла?" — уставилась опять на мать. И оттолкнула, выползла

за порог. Женщина больше не останавливала.


Она шла сначала по стене избы, потом как придется. Падала, лежала, глядя в небо

или траву и, вновь заставляла себя встать, идти.


Она боролась.


Боролась ни с болью, от которой перехватывало дыхание и темнело в глазах, ни с

собой — она воевала против жестокости, насилия, бессмысленности убийств. Против

бесчеловечности и смерти. Против того что увидела, против собственного брата.


Она дошла до первого поста и сползла по стволу сосны, потеряв силы. Сидела и

смотрела на Сашка, а тот на нее. Сплюнул в сторону и опять смотрит во все глаза,

молчит. Бледный отчего-то. Замерз на дежурстве?


Тагир первый очнулся, сдвинул кепку на затылок, в прострации рассматривая

девушку, и шагнул к ней, хотел помочь поднять на руки. Но та вцепилась рукой в

ворот телогрейки и уставилась в глаза: сама, понял?! Сама!! Не трогай! —

отпихнула. И поднялась, дрожа от надсады. Уперлась спиной в ствол, постояла и

пошла.


— Здесь останешься, — бросил мужчина напарнику и пошел рядом с Леной, на

всякий случай, страхуя ту.


Сашок как приморозился к месту, увидев, в каком виде Пчела, так и остался стоять.

Только взгляд следил за удаляющейся фигуркой и росло немое удивление: как она

дошла?


Она шла целенаправленно к землянке командира, не замечая ничего и никого.


"Нужно отдать шрифт. Нужно отдать шриф", — билось в голове и вело вперед,

заставляло переставлять ноги.


Она не видела, как замирали бойцы, заметив ее, как хмурились, начинали

собираться, окружая ее.


Дрозд вовсю флиртовал с Надей. Хохотушка смеялась, выказывая очаровательную

ямочку на щеке и, он чувствовал, сдавалась. Еще немного и возможно вечером он

сорвет первый поцелуй.


Но тут Костя Звирулько явился, всю малину испортил.


Положил руку на плечо, разворачивая к себе и, у Саши улыбка сама с лица спала.

Если судить по виду мужчины — случилось что-то очень паршивое.


— Саня…


И молчок.


— Ну! — тряхнуло мужчину в предчувствии беды. Надя была забыта в момент.

Лейтенант лихорадочно начал соображать: кто, что как, когда. Но ответа не ожидал.


— Лена, — глухо выдавил Звирулько.


На Дрозда словно ушах ледяной воды вылили — качнуло, с лица краска ушла. Секунда

и Сашка без памяти рванул по расположению с единственным желанием найти Лену.


Увидел, и как на забор смаху наткнулся.


Она шла медленно и упорно, не соображая, зажимая живот рукой. На лице от глаза

до разбитых губ кровоподтек, через глаз к носу ссадина, кровь.


Он не знал, кого убить за это, не понимал, почему все стоят и молча смотрят на

девушку.


"Яна надо".


— Яна позовите! — бросил бойцам. Кто-то сорвался с места и ринулся за врачом.


Саша подошел к Лене, а что сделать, сказать не знает, и тронуть ее страшно.


Она молча смотрела на него темными глазами и, он не сразу понял, что у нее

неестественно большие зрачки.


— Лена? — прохрипел, холодея от страха за нее, зверея от ярости на того, кто

избил ее, кто смел тронуть.


Никогда ничего он не боялся, никогда не верил в Бога, но сейчас до дрожи в

печени боялся потерять Лену, и молил: "только не забирай ее Господи. Только не

ее! Ее-то за что?!"


Она таранила взглядом: "уйди. Уйди!" Еще пара шагов и землянка командира. Еще

пара шагов и она отдаст шрифт. И сможет отдохнуть, чуть-чуть, совсем немного…

пожалуйста…


И качнулась, на секунду потеряв ориентиры.


Лейтенант, боясь, что она упадет, обнял ее и задел покалеченные ребра. Тихий

стон и девушка обвисла на его руках.


— Смертельного нет. Поправится, — успокоил Ян.


— В смысле, все хорошо?!


— Не кипятись, про «хорошо» я не говорил. Вообще ничего хорошего нет, когда

избивают женщин.


— Молчит она поэтому? Повредили что-то? — голос Дроздова подрагивал от

беспокойства.


— Думаю это нервное, Саша. Что-то ее очень сильно потрясло. Психика детская,

хрупкая, оказалась не готова.


— К чему именно?


— Сейчас мы это не узнаем. Наберись терпения.


Ян был спокоен, а Александр метался.


— Что же она «везучая» такая?


— Война. Что ты хотел?


— Вот ее и не хотел.


— Не ты один. Иди, не мельтеши. Сегодня за Леной присмотрю, а завтра у себя

будет, девушки присмотрят. Организм молодой, поправится быстро. Иди, иди, —

вытолкал мужчину прочь из избы.


Лена лежала за занавеской и смотрела перед собой. Ей не было дела ни до себя, ни

до разговора друзей. Она не могла избавиться от наваждения — Игоря,

расстреливающего людей. И никак не могла ни принять это, ни понять, ни выкинуть

из головы.


Глава 16


"Язык" жирный попался, во всех смыслах. Еле дотащили гада.


— Ну, боров, — перевел дух рядовой Голуба. — Это ж надо так отъесться сволоте.


Сержант хлопнул того по плечу: поднимайся.


— Сейчас тоже сообразим перекусон. Дома все ж.


— Дома, — затянулся трясущейся рукой рядовой Сумятин. — А могли не выйти.

Лейтенанта черти хороводят, не иначе. Какого было так глубоко в тыл немцев идти?


— Зато навар хорош. Знатную птицу взяли.


— Назарову это скажи.


— Ай, Вася.


Из штаба вышел лейтенант, оглядел свое воинство и улыбнулся:


— Дырочки под ордена готовьте.


— От це дило! — гордо расправил плечи Еременко и Голуба следом перестал фасад

избы подпирать, выпрямился.


— Федор, поесть сообрази, — попросил сержанта лейтенант. И попер по хляби из

грязи и снега в расположение части. Ребята за ним.


Фронт откатывался, вставал, двигался вперед, опять откатывался. Отступали,

наступали, опять отступали. А куда дальше? За Урал?


Санин давно не заморачивался. Немец, гад, силен, хитер, да только все равно хана

ему будет — в этом не сомневался. У ребят такой градус злости уже был, что было

ясно — предел. Дальше голыми руками врага душить и рвать будут.


Коля жевал овсянку, кутаясь в шинель и, смотрел на бойцов. Те слаженно ложками

работали, выхлебывая из котелков кашу и, будто обычные мальчишки, обычные

мужчины.


Вася Голуба — от станка к ружью.


Семен Ложкин — двадцать первого июня на выпускном был, а в сентябре уже на

фронте. Вместо института — война.


Ефим Сумятин — кому скажи — не поверят — учитель.


Сержант, Федор Грызов — бухгалтер.


Иван Смеляков — артист, трагические роли играл, а в первый же день войны на

фронт попросился и с июня одна у него роль — солдата и одна пьеса — война.


Тимофей Еременко — в августе демобилизоваться должен был. Девушка ждала,

пожениться собирались. По ночам он все ее фото рассматривает и словно

разговаривает с ней. А ведь убита — точно знает…


В землянку лейтенант Шульгин завалился:


— Привет, разведка! — гаркнул бодро, с сапог снег стряхивая. — Привет, Коля,

— руку подал.


Санин пожал, котелок ему свой подвинул:


— Жуй, горячее.


— Метет, блин, — согласился. — Холодно.


— Так ноябрь, чего ждали, товарищ лейтенант? — усмехнулся сержант. — Чаек вот

поспел. Будете? — снял с буржуйки закопченный чайник.


— А то, сержант!


Кипяток разлили по кружкам, гость сверточек из-за пазухи вытащил. Развернул

тряпицу, выказывая три кусочка рафинада, предложил щедро:


— Угощайтесь.


— Ой, Миша, — улыбнулся Коля.


— Богач, да, чего уж, — протянул Еременко, взял один кусочек.


— Порубите. В прикуску оно ох как вкусно.


— А то.


— Ты по делу или так? — спросил Шульгина Санин. Тот кусочек сахара в рот сунул,

кипятка хлебнул и кивнул:


— Так. Пригласить хочу. Вечером в блиндаже у Харченко собираемся. Представляешь:

у капитана и Светочки день рождения в один день. Ну, вот, решили отметить.


— Это какая Светочка.


— Ну, ты Коля, даешь, — даже восхитился Михаил. — Светочка, сестренка наша,

самая красивая девушка в бригаде!


— Это кудрявая, что ли?


— Да нет. Ну, ты чего? Кудрявая — Полинка и фамилия у нее под стать —

Кудрявцева. А эта Света Мятникова, ну, — показал нечто, чуть стесняясь. —

Формы у нее еще такие… блин!


Коля хмыкнул, затылок ладонью огладил, поглядывая на друга:


— Нравится, значит?


— А кому она не нравится? Тебе вон, бирюку, только, — скривился, рукой махнул

и за чай опять принялся, делая вид, что обижен.


— Не сердись, приду.


— Это дело, — заулыбался сразу. — Мы даже патефон нашли, представляешь?


— Мы, это кто?


— Кружок по организации день рождения: я, Клепкин и Мила.


— Еще и Мила? — посмеялся над парнем Коля.


— Ну, чего ты ржешь? — хлопнул тот белесыми ресницами — мальчишка — мальчишкой.

— Скажешь, тоже не знаешь?


— Нет.


— Ну, ты старик!… Комсорг у радисток! Ну! Сержант Осипова. Вспомнил?


— Да. Что-то… — покрутил рукой, делая вид, что вспомнил. Но Тима не купился,

головой качнул укоризненно.


— Поражаюсь я тебе, Коля, честное слово. Таких выдающихся девушек не заметить!


— Да, заметил, заметил, Тим. Приду.


— Ну, вот, другой коленкор. А то девушки, понимаешь, на стол там чего-то

готовят, стараются, а ты тут Герасима изображаешь.


— Больно я им нужен, девушкам твоим, — улыбнулся примиряюще.


— А не скажи, — и качнулся к лейтенанту, чтобы солдаты не слышали. — Милка-то,

о тебе в первую очередь спросила: жив ли здоров, пойдешь или опять у себя в

блиндаже, как улитка в скорлупе сидеть будешь. Вернулась, говорит, наша разведка,

с геройской победой. Такого «языка» оторвали, что начальство вон не нарадуется.

Награды светят, отметить заодно надо.


— Не надо.


— Хватит тебе скромничать, — поморщился, возмутившись.


— Я не скромничаю. Как будут награды, так и отметим. Вперед бежать не стоит.


Шульгин подумал и кивнул:


— Согласен, паршивая примета. Ну, и ладно, у нас и так повод — день рождения.

Договорились, короче, пошел я. К семи в блиндаж Харченко двигай.


— Угу, буду, — проводил взглядом парня, кипятку хлебнул: вот ведь заботы у

Тимофея — гостей собрать.


— А чего, правда, товарищ лейтенант? — сел на освободившееся место Голуба. —

Сходите. Эй, если б меня пригласили! — размечтался, даже глаза в потолок

закатил.


— Брысь, — бросил Санин. Рядовой со вздохом ушел к лежанке, растянулся. — Нет,

бабы я вам скажу, на войне дело первое… Нет, первое кухня, понятно. Но все

равно… А вот поставили бы передо мной полную миску наваристых щей и женщину

посадили. Вот чтобы я выбрал?


— "Губу", — бросил сержант на лейтенанта зыркнув: вот как даст за такие

разговорчики. Но тот в сторону смотрел, рукой кружку горячую сжимал, и непонятно

видел ли что, слышал, чувствовал.


— Чего это "губу"? — возмутился Вася.


— Ничего! Молкни! — отрезал Еременко, тоже на лейтенанта покосившись.


— Эх, ребята, — вздохнул Иван, расслабленно в стену спиной уперся, котелок из

руки не выпуская. — Я о другом подумал. Вася-то понятно — молодой, резвый,

подружка нужна. А наши-то голубушки как там? — на сержанта уставился. Тот

голову опустил, за махоркой полез.


— У немцев мои, — бросил. Затянулся едким табаком, горе в душе с горечью во

рту мешая. — К сестре в Житомир в аккурат перед войной подалась. Мать у них,

теща моя, плоха стала. Вот люба моя и поехала проведать да помочь. И Катюшку-дочку

взяла… Все! — как отрезал. Вышел из землянки на свежий воздух.


Лейтенант самокрутку закурил, отодвинув кружку. Горьким чай с сахаром показался.


В блиндаже у капитана Харченко дым от табака стоял такой, что хоть топор вешай.


— Вы бы хоть проветрили, — бросил Коля, входя.


— Аа! Лейтенант! Пришел все-таки! Ну, давай к столу! — замах ему рукой

Валентин Харченко.


— Шульгин, налей человеку, — толкнул Тимофея Костя Клепкин.


Мила молча к Коле подошла, за руку к столу отвела, рядом посадила. Света в

тарелку, самую настоящую, капусты квашенной и картошки положила, кусок чуть

пригоревшего пирога.


— Ешь!


Тимофей кружку с первачам перед ним поставил.


— За Светочку, за Валентина.


— За победу, — зло, пьяно бросил капитан Старыгин, уставился мутным глазом на

лейтенанта. — За то чтоб эта курва фашистская сдохла! Чтоб Гитлер… подавился!

Чтобы… чтобы…


— Леха, ты закусывай, — подвинул ему банку открытой тушенки Харченко.


— Нет, — мотнул тот головой. — Да…


Выпил залпом браги и опять головой мотнул:


— Чтоб им всем сукам!… - и грохнул по столу кулаком.


— Я его отведу, — встал Клепкин.


— Да уж, — согласился Валентин. И на Николая глянул. — Что припозднился

лейтенант?


— Пополнение прибыло. Разбирался.


— А, ну, хорошее дело. Двигайся, выпьем. Сигареты вон бери. Трофейные.


— Пусть поест человек, — отрезала строго Мила.


Старыгина вывели, Света с Тимофеем танцы затеяли. А Санин смотрел на них и

капусту жевал, делая вид что не видит Осипову, не чувствует, как та, подперев

подбородок рукой, чуть не лежит на нем.


Странно, не нравилось ему это. Девушка симпатичная, правильная, фигура стройная

— все при ней. А не нравилась.


— Потанцуем? — спросила, засмотревшись на пару.


— Не умею, — буркнул.


— Совсем? — посмотрела ему в глаза. — Врешь ведь, — улыбнулась.


— Не лгу.


— Хочешь, научу?


— Ноги оттопчу.


— Стерплю.


— Не стоит, — глянул на нее. Женщина отодвинулась, затосковала.


Политрук Семеновский внимательно посмотрел на нее, на Николая и тихо сказал

женщине:


— Не лезь ты к нему. Женат он.


— А что я, Владимир Савельич? Я ничего.


Санин жевал капусту как траву и чувствовал себя медведем в посудной лавке. И

чего пришел?


Лена, Ленка, Леночка, — комом вставала капуста в горле.


Сколько прошло?


Кой черт с ним тогда случился, сейчас происходит? Кто она ему, что? А дышать без

нее так и не может.


Первач глотком в горло закинул, хлопнул кружку, закурил.


— Давно погибла?


— Что? — уставился на Харченко. Тот пытливо смотрел на Николая, щуря глаз от

табачного дыма.


— Жена, говорю, давно погибла?


Санин помолчал и глухо бросил:


— В июне.


Володя налил всем браги и молча поднял кружку, выпил. Крякнул, прижав кулак к

губам:


— Что земля пухом, всем ушедшим от нас, — прохрипел.


— Мертвых помнить надо, а живым жить, — высказалась Мила с заметным

раздражением. На лейтенанта покосилась: понял, о чем я?


— Вот вобьем в глотку Гитлера кол осиновый — будем жить, — кивнул политрук.


— Когда же это будет, Владимир Савельевич? — протянула женщина с тоской.


— Будет, сержант Осипова, будет.


— Скорей бы, сил ведь нет смотреть что творится, — вздохнула, начала капусту

жевать, подбирая с тарелки прямо пальцами. Взгляд задумчивый, печальный — на

Колю. А тот курил, смотрел перед собой, и вроде на смеющуюся над шутками

Шульгина Мятникову, а видел Лену. Стояла та у окна вагона и улыбалась ему. Коса

по груди вилась, ветер волосы обдувал, полоская светлые занавески на окне.


И будто живая Леночка, жива. Руку протяни — дотронешься.


Санин улыбнулся светло — Света удивленно бровь вскинула и, мужчина очнулся,

нахмурился отворачиваясь. Больше не стоит пить — грезится уже.


— Покурю, пойду, — вышел.


Сел прямо на землю у наката, ветру и снегу лицо подставляя и, тошно на душе —

хоть вместе с ним вой.


Дверь скрипнула — Семеновский на свежий воздух вышел. Поежился, закурил, на

Николая поглядывая. Руку в карман сунул, прислонился к накату, нависнув над

лейтенантом:


— Третий месяц вроде вместе, да, Коля?


— Да, — разжал тот губы, поднялся. Ясно было, сейчас политрук крутить-вертеть

начнет.


— Странно даже — третий месяц… А ни черта о тебе не знаю.


— Что-то хотите знать, Владимир Савельевич? Спрашивайте, мне скрывать нечего,

отвечу.


— Думаю, отвечал уже, — хмыкнул. — Да нет, Коля, ты не суетись, я без наезда

и подозрений. Командир ты хороший, ребята тебя жалуют, боец отличный, разведчик

можно сказать и героический Что не «язык», то в чинах, со знанием, значит,

обстановки. Одно меня мает, так, для личного интереса понять хочу — то ли

Осиповой ты мозги пудришь, то ли недосмотр чей-то.


— Вы о чем, Владимир Савельевич?


— О жене твоей, никому неизвестной, — посмотрел ему прямо в глаза. — Женат,

говоришь, а по документам-то — нет.


Санин отвернулся, потоптался, соображая, как политруку все объяснить. А никак

выходило, не поймет.


— Расписаться не успели, — бросил.


— Ага? Значит, мозг пудришь.


— Нет.


— А если в графу запишу? — пытливо уставился на него мужчина.


— Буду только благодарен.


— Даже? — не поверил. — Ну, ну. Погибла, говоришь?


— Да, — зубы сжал.


— И что, мертвую в графу записывать? — политрук не верил и не мог знать, что

своими вопросами, как в свежей ране ковыряется, а душа без него кровоточила.


— Да! — развернулся к мужчине. — Санина Елена Владимировна! Так и запишите!


Владимир Савельевич крякнул, растерявшись.


— Ну, ну, — протянул. Окурок откинул и руки в галифе, опять на Санина смотрит:


— А ведь запишу.


— Ждать буду, — даже не моргнул.


Политрук помялся, попинал бревна у блиндажа, будто снег с сапог стряхивал. И

развернулся, ушел к компании.


А Николай зажмурился от боли в груди и грохнул кулаком по накату: мать перемать

вас всех!… Ленка… Леночка…


На улицу Осипова вышла, передернулась:


— Зябко. Не замерз?


Санин затылок потер в себя приходя, папиросы достал, закурил:


— Нет.


— А мне вот холодно, — подошла вплотную к мужчине. — Не согреешь меня?


Коля мочал, в небо смотрел.


— Не нравлюсь? — прошептала с тоской.


— Нравишься, — кивнул и глянул. — Но и только.


— А тебе больше надо? — голос зазвенел от обиды и раздражения. — А что тебе

надо, лейтенант? Ну, что?! — вытянулась, чтобы в глаза заглянуть.


Николая сверху посмотрел на нее, огладил волосы, щеку и прошептал в лицо:


— Леной стань.


Мила моргнула, не понимая, отодвинулась. Постояла и молвила:


— Ничего, мужики они как ветер — то в одну постель задует, то в другую. А я

подожду, — кивнула.


Лейтенант грустно улыбнулся:


— Глупая. Много ты о мужиках знаешь.


— А вот и посмотрим, — сверкнула глазами. Пошла к дверям и остановилась,

обернулась. — Наступление скоро. На все наплевать, Коленька… жив только

останься.


Дверь скрипнула, впуская ее в дым.


Санин вздрогнул, но не обернулся — в небо смотрел. А оно, зараза, глубокое,

темно синее… как глаза Лены, когда сердилась.


Фашисты рвались к Москве через Солнечногорск, Каширу, Тулу, Клин.


Жарким тот ноябрь выдался. Таким жарким, что плавился снег и земля, пропитанные

кровью, потом, сплавленные в одно с телами убитых.


Атака за атакой, как волна за волной, шли немцы и захлебывались.


Грохот от взрывов стоял такой, что товарища рядом слышно не было, и казалось

сама земля разверзнется вот, вот от обстрелов.


— Сдохните здесь все, сдохните! — рычал сержант, сжимая противотанковую

гранату в руке. А танки перли. Лязгая траками, скрипели башнями и выплевывали

снаряды в хлипкий заслон из горстки солдат.


Коля оттащил в воронку раненного Голубу и к своим.


— Держаться, держаться, братцы!


— А куда денемся, — зло хохотнул Еременко.


— Некуда дальше, некуда, — прошептал лейтенант соглашаясь. На зубах песком

хрустела земля. Танки шли на позиции, огибая подбитые.


— Сколько же их, а, товарищ старший лейтенант? — просипел молодой солдатик,

прямо перед боем кинутый в подкрепление роте.


— Не ссы, малявка, — закусил нож в зубах и вынырнул из окопа, пополз с

гранатой под танк.


— Пехоту отсекайте!! — рявкнул лейтенант, паля из автомата. — Бегом! —

толкнул к краю окопа молодого. — Сумятин, с гранатами у нас что?!


— Хреново! — бодро доложил тот и пригнулся, уворачиваясь от брызг земли из-под

пуль. — Пристреляли суки!


Сплюнул и на другую позицию.


— Значит, живем! — хохотнул Санин.


— Клепкин, кажись, захлебнулся, — бросил ему сержант. С левого фланга ничего

не слышно было.


— Сбегай. И связь, Федя! Доложи, что долго не продержимся.


— Понял, — юркнул в сторону.


Над головой лейтенанта грохнуло. Коля стряхнул землю и опять дал очередь.


— Малыгин, не спим!! — рявкнул молодому, не слыша выстрелов из его винтовки.


Глянул, а тот мертвый — прямое попадание в висок.


Гранату вытащил у него, обоймы подобрал и перебежками под подбитый танк — хороша

позиция.


— Хрен выкурите! Ну, что, что?!! — заорал ползущему на него танку. — В

Германии своей гребанной не сиделось?! Иди, угощу, сука!!


И взметнул гранату. Дуло скривило, танк встал.


— Подавись, тварь, — и дал очередь по вылезающим танкистам. Те свесились на

бронь.


Над ухом жахнуло. Пуля ожгла ухо.


Пора убираться на другую позицию, — понял Санин. Чуть отполз, на бойцы

наткнулся, залегшего с гранатой.


— Живем! — гаркнул.


— А то!


В небе появились ястребки, дали по позициям так, что голову не разогнуть было.

Но атаку фашистов остановили.


— Захлебнулись, суки, — сплюнул кровь пополам с землей Ложкин. — Передышка,

лейтенант, — и стек по насыпи окопа, глаза в небо.


Мертв.


Санин осел прямо в грязь и уставился перед собой.


Сумятин, Грызов прошли по окопу, рядом сели — взгляды на погибшего друга.


— Хана Клепкину, — бросил сержант через пару минут.


— А Голубу медсестричка в санбат оттащила, — добавил Ефим. К ним, качаясь и

руку придерживая, Еременко подошел, сел, за махрой в карман ватника полез:


— Покурить бы, братва.


Еще трое солдат пристроились в окопчик.


— Все? — спросил Санин.


— Нормально, товарищ лейтенант, — заверил Ефим.


— Сейчас снова пойдут.


— Ну и хрен на них, — затянулся Тимофей.


— На них-то хрен, а вот за спиной Москва.


— Там ползет кто-то, товарищ лейтенант, — бросил солдатик, выглядывая за

насыпь, только в тыл, а не в сторону немцев.


Коля выглянул и получил каску на голову — сержант побеспокоился:


— Поживешь еще, голову береги.


— Все поживем, — заверил.


К ним ползло подкрепление. Бойцы скатывались в окоп и расходились.


— Принимай пополнение, бродяги! — появилась сверкающая улыбкой физиономия и

ящик с гранатами.


— О! Це дило! — обрадовался Еременко.


— Сержант Федоров! Со мной взвод и три ящика с гранатами, — отрапортовал

чистенький, румяный здоровяк лейтенанту.


— Живем, — хмыкнул тот. Бойцы заржали.


— Ну! — развел руками Ефим. — При таком-то подкреплении?! Да зараз немцы

разбегутся, как только сержанта увидят!


— Батальон из резерва на подходе, — бросил тот.


— А связь?


— Связисты тоже сейчас будут, — заверил.


— Ну, точно живем! — хрюкнул Федор.


— Салаг в цепь, раздать гранаты и быть наготове, — приказал лейтенант.


— Есть.


Минут через десять по цепи к лейтенанту весть дошла — связисты прибыли. И тут же,

не таясь бегом к нему Мила прилетела, кинулась на грудь:


— Жив родненький! Жив!


Санин даже опешил.


— Ты чего?


— Чего? Чего?! — встряхнула его за грязный бушлат и просипела, чуть не плача.

— Мне же сказали — накрыло вас всех.


— Да щаз! — гыкнул Ефим. — Размечтались фрицы.


— Не слушайте никого, товарищ сержант, — подмигнул ей Федор. — Разведчики,

они ж самые живучие!


Девушка смутилась пристального внимания и к облегчению Николая, отлипла от него.


— Ты-то здесь зачем? — спросил, принимая окурок, протянутый Тимофеем.

Затянулся.


— Связь. Сама попросилась.


— От бабы, — послышалось слева.


— Дура, — кивнул Санин, соглашаясь. — Чтоб духу твоего здесь не было. Мне

одного связиста хватит. Федоров?! Солдата в сопровождение сержанта в тыл. Бегом!


— Не имеешь право!


— Это приказ, сержант Осипова! Кругом марш! — и пошел по окопу бойцов

проверять.


Солдаты держались до последнего. Жестокие бои за каждую пядь земли шли весь

ноябрь, а шестого декабря Западный фронт перешел в наступление.


Глава 17


— Наши войска перешли в наступление!! Ура!!! — неслось над лесом. Весь отряд

радовался.


Лена с улыбкой смотрела, как прыгает всегда сдержанный, серьезный Захарыч — дите

просто!


Тагир подлетел, схватил ее, затормошил, сияя улыбкой:


— Пошла пехота, пошла родимая!! Крындец Гитлеру, сестренка! — обнял, закачался,

словно вальс ее танцевать пригласил.


Саня тут же отодвинул:


— Полегче.


— Оо! Понял! — выставил руки. — Отелло, Дездемонну не замаю!


— Шут, — фыркнул Дрозд. И пихнул легонько девушку. — Конец войне-то скоро, а?


Она кивнула с улыбкой, а вот улыбка лейтенанта с губ сползла, взгляд больной

стал:


— Долго молчать-то будешь? — процедил. Душу ему ее немота выворачивала.

Смотрит Ленка глазищами своими и будто нутро у него вынимает.


Не сдержался, схватил за грудки ватника, к себе притянул и в лицо зашипел:


— Хватит уже! Слово скажи, знаю, можешь. Ну, Лена!… Пожалуйста.


Она виновато улыбнулась, а в глазах тоска и сожаление.


Его жалеет!


Отпустил, руки в карманы сунул. Взгляд тяжелый в никуда:


— Замуж за меня выйдешь? — спросил зло. Покосился — та смеется, глаза так и

светятся.


Обидно стало. Может, не поняла?


— Я серьезно.


Головой качнула: "смешной ты".


Смешной, — кивнул:


— Дурак, потому что.


Лене жаль его стало, погладила ладонью по рукаву, в лицо заглянула и давай

взглядом объяснять: "ты славный, ты очень хороший. Но ты же знаешь, у меня

другой есть".


Дрозд понял, взбесился, схватил ее за плечи, встряхнул:


— Кто?! Покажи мне его! Где он?! Ну?! Где?! — проорал.


Пчела укоризненно головой качнула: "не надо так. Ты знаешь — где". Вырвалась и

пошла в свою землянку.


Дрозд так и остался дураком стоять.


Радость, радостью, а война не закончилась. И о том, что знали бойцы, в отряде

должны были узнать все. Уже вечером Лена и еще четверо связных отправились со

сводками о наступлении советских войск и разгроме гитлеровцев под Москвой по

окрестностям, чтобы передать их подполью, а те, распечатав, размножив от руки,

смогли донести новость до населения.


До января она курсировала по округе и видела, как бесятся фрицы из-за поражения

под Москвой. Пару раз ее чуть не взяли, но каким-то чудом ей удалось вывернуться.


В середине января она шла в деревню, чтобы передать сводку местным комсомольцам,

но заметила крытые грузовики, цепь автоматчиков, и залегла на пригорке.


Что-то нехорошее творилось в деревне. Гул людских голосов стоял, крик, плач. Она

не могла понять, что происходит, только видела, как стреляют в тех, кто пытается

убежать. А потом заметила, как людей сгоняют в амбар на краю, запихивают,

подгоняя прикладами. Большинство людей были легко одеты, видно, в чем были, в

том их и повытаскивали. Дети плакали, женщины рвались. Какой-то мальчик все-таки

вырвался из толпы и помчался по снегу к лесу. Мать заслонила автоматчика, чтобы

дать время сыну и упала от очереди замертво. Следующая очередь сняла мальчика.


А потом случилось то, что девушка не могла представить и в кошмаре.


Людей загнали в амбар, закрыли на крепкий засов, обложили соломой и подожгли.


Крик, треск огня, стрельба по тем, кто пытался выбраться из окон.


Лену колотило, но она не замечала этого, хотела отвернуться и не могла. И видела,

как выскочил объятый огнем человек и бежал, пока не рухнул. Видела, как спокойно

стоят вокруг огромного костра из людей фрицы и посмеиваются, курят, снег

попинывают, методично отстреливая всех, кто выбегает.


Лена как будто провалилась в кошмар. Смотрела, как взмывает вверх пламя и летят

хлопья сажи, пепла тех, кто буквально час назад спокойно спал в своих постелях,

строил планы, чего-то ждал, целовал ребенка в лоб, утешая за ссадину или детскую

обиду. Теперь их не было. Той толпы, что как скотов запихали в амбар и подожгли

— не было. И никто никогда не узнает, чего хотела девочка из крайнего дома и

какой бы она выросла, кем бы стала. Никто не узнает, как прожила старуха из избы

напротив, кого ждала и кого привечала, на что надеялась, что еще хотела от жизни.


А немцы шли по деревне и поджигали дома, вытаскивая из них, что им нравилось.

Один нес швейную машинку, другой куклу.


Все это было выше человеческого понимания, где-то за гранью реальности, за

гранью сути человеческой.


Фашисты загрузились в грузовики и уехали.


Пожар отгорел, только угли еще трещали на ветру, а может, стонали от невыносимой

боли души убитых? Пустота вместо деревни. Вместо тридцати дворов тридцать

пожарищ и обгорелых печей, с десяток покореженных железных кроватей и ведро у

колодца, что раскачивал ветер. И оно скрипело, скрипело, словно служило панихиду

по ушедшим в иной мир в это солнечное январское утро.


Лена ничего не соображала. Она поднялась и на деревянных ногах поплелась к

выжженной деревне, не озадачиваясь, чего хочет. Душа не принимала факта смерти,

отторгала саму возможность того, что произошло. И девушка не верила, что погибли

все, не могла поверить. И бродила, бродила мимо головешек, остатков утвари, той,

что уже никогда не пригодится своим хозяевам. Возле одного пожарища она увидела

обожженный букварь и застыла над ним. Стояла и смотрела на веселые буквы, не

чувствуя, как ветер бьет ей в спину.


— Кто-нибудь? — прошептала и очнулась. Огляделась и закричала. — Эй?!! Кто-нибудь!!

Живые?!! Ну, кто-нибудь?!!! Люди?!!


Тихо. Только ведро все скрипит и скрипит, ноет, плачет. А больше некому.


Лена в прострации раз на десять обошла все и вдруг заметила что-то темное на

снегу за тем местом, где стоял амбар. Кинулась — ребенок, девочка лет трех, в

одной рубашонке.


Перевернула. Та сжалась и хлопает заиндевевшими ресницами.


— Жива…


Обняла ее. Минута, две, чтобы почувствовать живого ребенка на руках и вот

очнулась, стянула с себя ватник, растерла ручки, ножки онемевшего от холода и

пережитого ужаса дитя. Укутала и к лесу. Наткнулась на щуплого мальчика, который

убежать от фрицев пытался. Тот жив оказался, но без сознания — ранен тяжело.


Под мышку его и тягать.


Тяжело, снег еще под ногами вязнет, но ничего:


— Ничего… Держитесь… — только и просила, задыхаясь от тяжести ноши.

Передохнула чуток, испуганной девочке подмигнула и улыбку вымучила. — Хорошо

все будет, хорошо. Тебя как зовут?


Девочка молчала.


Лена нос и щечки ей растерла, сильнее укутала. Мальчика шалью обвязала.


— На спину ко мне сядешь? Покатаю, — спросила девочку. Та несмело кивнула —

глаза огромные от страха.


Лена пригнулась, давая ей возможность обвить руками шею, ногами за талию обнять.

Подняла мальчика на руки. Не легче так идти и не проще, но раненому ребенку

лучше.


Только ночью она смогла донести детей до поста. А там уж ребята помогли,

подхватили детей.


— Откуда? — спросил новенький, Петя Ржец.


Лена молчала.


Мальчик выжил, с девочкой тоже все стало нормально. Они жили в семейном лагере,

не обделенные ни заботой, ни вниманием. И можно было бы успокоиться, но Лена не

могла.


С того дня, как будто заклинило в ней что-то — потребность убивать фашистов

стала как жажда жизни. И она уходила с бойцами на задание, не спрашивая

командира. Какой отряд идет — и она с ними, не слушая никого.


Командир устал ругаться и приказал запереть ее на «гаубвахте», что служила баней.


Сутки просидела, выпустили, опять с бойцами ушла. Снова «губа».


Ребята уже даже не ругались и, она не пряталась. И в бою, словно, пуль не

замечала. Одно видела — немец — и била.


Сашка с ума сходил от этого. Не сдержался, схватил как-то после взрыва на

железной дороге и в ствол сосны втиснул не церемонясь:


— Ты совсем с катушек съехала?!! Я тебя на цепь посажу, дура!!


Она молчала и смотрела. Не объяснишь ему, что что-то сгорело в ней на том

пепелище, умерло безвозвратно.


Дрозд лбом в ствол ткнулся над ее щекой: если б она знала, что с ним делает. Он

же спать уже не может, переживая за нее. Есть не может, дышать. Жить!


Как ей объяснить? Что с ней делать? Где та милая, застенчивая девочка, наивная и

безответная?


Война, мать ее! Будь она проклята! Будь проклят Гитлер и его псы, эти уроды,

звери!


— Если с тобой что-то случится, Николай меня не простит. Подставляешь? — пошел

ва-банк, помня, что девушка так и не желает признавать факт гибели Санина.


Без надежды сказал, а по взгляду понял — в точку. Вскинулась глупая, а в глазах

и вина и радость, согласие. И дух лейтенант перевел: ну вот, есть крючок.


— Он жив, ты тоже знаешь.


Саня в снег осел, руками лицо закрыв: заговорила!


— Да. Да!


Да он во что угодно поверит — в Бога, черта, марсиан… только б она жила…


Лена подумала, что из-за нее Дрозда совесть мучает, плохо ему. Присела,

прошептала виновато:


— Со мной все хорошо будет. Коля слова тебе не скажет. Я виновата, я все

объясню… Он ведь ушел тогда? Ушел. Да?


И столько надежды в голосе, что у Саши глаза защипало. И где б он силы взял ей «нет»

сказать?


— Да, — заверил, прядку с лица убрал. Прохладу щеки ладонью впитывая. — Да.


А сколько радости в ее глазах появилось? Синие стали, глубокие, как омуты и

светятся, улыбка на губах мягкая, нежная.


— Да, Леночка, — к себе притянул и обнял — он что угодно скажет, что угодно

солжет — только бы жива была… только бы жила…


С того дня немного наладилось. Баня снова стала баней, а Лену начали отпускать

на связь с подпольем.


Та зима была самой жуткой и жестокой, лютой, что по погоде, что по творящемуся

вокруг. Людей косило не от пуль, так от холода или голода. Продовольствие

отбиралось у населения и вывозилось в Германию, поставлялось войскам.


В отряде же появлялось все больше сирот, семей и добровольцев. Отряд рос, но

обеспечение что оружием и боеприпасами, что продуктами было очень скудным, а

вскоре стало бедственным. Спасло положение нападение на продовольственный обоз,

что шел на станцию. Отбитые картошка, мука и пшено, помогли немного выровнять

положение. Но в боезапасе отряд не выиграл.


В феврале Пантелей сообщил Пчеле, что в помощь отряду с большой Земли будет

выслан самолет с радистами и посылками с необходимым: медикаментами, продуктами,

одеждой, рацией. Новость была настолько радостной и фантастичной, что Лена не

сдержалась и поцеловала мужчину в щеку.


Тот поулыбался и сказал, что нужно готовиться к встрече, обеспечить безопасность

прибывающим, что людям, что грузу. А в дальнейшем неплохо было бы продумать и

обеспечить место посадки, тогда самолет мог бы забирать раненых, важные

документы и письма партизан своим семьям.


— Еще, Пчела, немцы перебрасывают на фронт большое количество техники, надеясь,

что советское наступление захлебнется.


— Значит, нужно усилить диверсии на железных путях.


— Да, это было бы отлично. Кстати, — хитро посмотрел на нее. — Или не кстати?

Помнишь те документы, что ты принесла мне осенью?


— Из портфеля?


— Ну, уж не знаю, откуда. Но не суть. Они дошли до центра и были высоко оценены.

Всех кто участвовал в той операции, ждут награды и повышения званий.


— Значит, если я рядовая?…


— Будешь сержантом.


— А если лейтенант — будет старшим лейтенантом?


— Да.


— Замечательно!


Она искренне порадовалась и за себя и за ребят. И снова, как в прошлые разы не

решилась попросить о личной услуге — узнать хоть что-то о лейтенанте Санине.


Глава 18


За декабрь войска, наконец, продвинулись вперед, а не назад. Настроение в связи

с первыми победами было отличным. Но говорить о быстром продвижении было рано.

Николай уже понял, что война не закончится быстро. Впрочем, это понимали и

окружающие.


В феврале наступило относительное затишье и словно запоздалые Новогодние подарки,

посыпались приятные сюрпризы. Санину присвоили очередное звание, вместе с

ребятами, стоящими тогда на рубежах к подступу к Москве, наградили орденом

Красной звезды.


И пришло первое письмо из дома.


Написано оно было еще в ноябре, причем "на деревню дедушке" — лейтенанту Красной

армии, Санину Николаю Ивановичу. Как нашло адресата, было для Николая загадкой.

Сам он не любил писать, не умел складно излагать свои мысли, да и не до весточек

домой было что летом, что осенью. Но перед Новым годом было, накарябал пару

строчек, что жив, здоров, воюет. Однако слабо верил, что мама и сестренка

получат его «треугольник» — положением было слишком серьезным, многих

эвакуировали из столицы, и Николай был уверен, что его тоже уехали. Выходило же

иначе.


Капитан вчитывался в строчки, написанные ровным почерком сестры — Валюши и

словно касался ее и мамы, будто возвращался в прошлое. Сестра писала, что мама

сильно болела от переживаний за него. "Уезжать отказалась, боясь, что ты можешь

приехать, а дома никого нет, или напишешь, сообщишь о себе, а письмо не дойдет

до нас, потому что эвакуировались. Я же, как ты понимаешь, бросить маму не могла.

Хотела на фронт, но мне отказывают, да и маму жалко, тревожно за нее очень.

Живем мы нормально. Правда, осенью было очень страшно, особенно когда бомбили.

Но мы все равно верили, что фашистов откинут от столицы. Нашу страну никому не

дано победить, наш народ никому не дано сломить и поработить!


Дорогой мой братик, я очень, очень тебя люблю! И верю в тебя. Береги себя.


Мама и я, твоя егоза — Валюша".


Коля ласково улыбнулся — какой сестренка стала за этот год? Наверняка расцвела,

стала совсем взрослой.


Сложил с благоговением письмо и убрал в нагрудный карман. Вовремя — ребята с

наркомовскими пожаловали — ордена обмыть нужно, чтобы честь по чести. Да и новые

звания тоже хотелось отпраздновать. Грызов и Ефим Сумятин стали лейтенантами и

подчиненным Николая, Тимофей Шульгин — капитаном и как раз вернулся из госпиталя

после ранения.


Набилось в блиндаж человек десять из тех, кто воевал вместе с осени и остался

жив.


Гудели от души, правда не так как в ноябре — без патефона, хотя сержант, ставшая

лейтенантом, Осипова, всеми силами пыталась его достать. Патефон был, но

пластинок не было.


— Да Бог с ними, — отмахнулся Сумятин. — Вот проблема же!


— Главное есть что выпить, есть за что выпить и есть чем закусить! — выдал

тост Шульгин.


— А в Ленинграде от голода, как мухи мрут, — вздохнул Федор.


— Вот давай только сегодня без панихид! Пару часов только о хорошем, мужики,

только о хорошем. И так на душе мат перемат стоит.


— Главное фрицев погнали.


— Стоим опять.


— Так как резервы покоцали? Сейчас, погоди немного, пару дней и как ломанем до

самого Берлина.


— Ох, Петя, все б так просто было! Ломанем-то ломанем, но немец не дурак,

занятое отдавать. Выбивать каждый клочок из его пасти придется.


— И выбьем!


— Выбьем! Давайте за то, чтобы сгнили эти гады на нашей земле! Чтоб так по

зубам получили, что веками помнили! — поднял очередную кружку Федоров.


Все выпили и опять загалдели, обсуждая планы, потери, предполагая дальнейшие

события, а Мила все сидела и смотрела на Санина. Тот косился на нее, но все

больше делал вид, что слушает товарищей. Что она хотела, понять было несложно,

сложно было объяснить ей, что ничего он ей дать не сможет.


— За погибших, — подняла она кружку и в упор уставилась на капитана. — И не

долюбивших.


А вот это зря. Кружка дрогнула в руке Николая, взгляд на минуту остекленел —

Лена…


Выпил, а на закуску папиросу закурил.


Все затихли, думая о своем, вспоминая семью, погибших друзей и товарищей.


Тоскливо стало.


Шульгин помялся и встал:


— Пойду.


— К Свете? — усмехнулась с долей непонятного злорадства Мила. Капитан смущенно

крякнул и вышел.


— Что-то против Светы имеешь? — спросил ее Николай. Та папиросу из пачки

Николая взяла, закурила:


— А что ей капитан, если полковники есть?


— Ох, и язва ты, — протянул Ефим.


— Я не язва, — дернулась Осипова. — Просто вам, мужикам поражаюсь. Вроде

сильные, защитники, воины, а в некоторых вопросах дети. Даже хуже.


Грызов на Санина посмотрел: понял Коля, в чей огород камень? Тому без него ясно,

и развивать тему не хотел, но Милу понесло. Наболело видно и наружу просилось.


— Нет, ты мне скажи, Грызов, что вам мужчинам от женщины нужно? Какие такие

достоинства привлекают? Смазливость? Фигура, там? А как верность, любовь? Это в

расчет не берется?


— У вас баб, сегодня один на уме, завтра другой, — заявил Федоров, разливая

остатки спирта по кружкам.


— А у вас? Ты на себя-то смотрел?


— Нуу, завелась, — протянул Грызов, выпил и кивнул. — Пойду.


Разбегался народ от «злободневной» темы. Мила не могла этого не заметить, и все

равно продолжала развивать тему, спорить с Федоровым, единственным, кто держался

до последнего.


Николай просто ушел. Сел на топчан в углу и взял гитару, что добыл в немецком

блиндаже Ефим, да подарил командиру. Сумятин рядом пристроился, глядя, как

капитан струны перебирает. Знал, видел, что в настроении Санин спеть. И тот

затянул тихо, пронзительно:


— "Зачарованна, заколдованная, в поле с ветром когда-то обвенчана.


Ты и боль моя, и любовь моя драгоценная ты моя женщина".


Спорщики смолкли, развернулись к капитану, вслушиваясь в слова песни.


Осипова голову опустила, закурила опять, чувствуя себя лишней. Она понимала, что

Николай поет не о ней и не для нее, и было оттого невыносимо больно. Чтобы она

не делала, меж ними всегда, как монолитная стена, стоял образ этой незнакомой

ненужной мертвой женщины. Мила бы поняла, будь она живая, но погибшая? Как с

такими спорить? Как отодвигать? Как выгонять из души и сердца?


Струны гитары смолкли, Николай замер, глядя перед собой. Ему виделась Лена,

смущенно, в тайне поглядывающая на него на перроне Московского вокзала. Синева

ее наивных, чистых глаз, пушистые ресницы, губы нежные, по-детски пухлые.


— Чьи стихи? — спросил Ефим и Николай очнулся, только понял, что невольно

улыбается. Посерьезнел:


— Есенин.


— Так он же запрещен, — бросила Осипова.


— Да? Но я же его не читаю, а пою. И музыка не моя — курсант один, еще в

академии, пел. Мне понравилось, запомнил.


Убрал гитару. Подошел к столу, допил свою порцию и закурил, глядя в открытую

дверь из землянки.


— Знаешь, Мила, нельзя мерить всех одним аршином. Женщины бывают разные, и

мужчины бывают разные. Как люди — все мы отличны, неодинаковы.


— Тебе идеал попался? — не скрыла своего раздражения и злости лейтенант.


Коля развернулся к ней, прислонился к косяку плечом, и, помолчав, ответил:


— Нет.


Он не мог ей доступно растолковать то, что и сам-то не понимал.


Странно все было. И отношение к Лене странное. Его привязанность к ней была выше

понимания, выше любой попытки найти причину и следствие. Да и была ли это

привязанность? Там, тогда не думалось, после отодвигалось, а сейчас вдруг со

всей ясностью пришло одно, единственное объяснение — любовь.


Наверное, только это могло объяснить, почему Лена будто вросла в него корнями, и

живет в его душе каждый день, каждый час. Наверное, только так можно было понято

то, что образ девушки не мерк, не уходил. Да он и помыслить не мог ее забыть.

Это было равносильно перестать дышать.


— Я люблю ее, — сказал.


Вышло просто и обыденно, а в душе было так не просто и так необычно. И было

безумно жаль, что эти простые и ясные слова он не смог сказать живой и уже не

сможет.


Если б тот молодой, амбициозный лейтенант был немного умней на деле, а не в

своем воображении…


— Но она мертва! — закричала женщина, понимая, что он жестоко и окончательно

лишает ее всякой надежды, не просто вычеркивает и отталкивает — уничтожает,

давит, как сапогом гусеницу, причем, не замечая, что Мила совсем не она.


— Не для меня, — бросил Санин и отвернулся от Осиповой. Вновь уставился в

дверной проем.


Тихо стало. Мужчины переглянулись и, кивнув Николаю ушли, а Мила так и осталась

сидеть будто приморозило — потерянная, расстроенная и растерянная.


— Так не бывает. Ты все равно забудешь ее, — прошептала, уверяя скорее себя.

Санин не стал спорить о том, чего не знает:


— Может быть.


А это уже была надежда.


Женщина приободрилась. Встала напротив него, руки на груди сложила:


— Я готова ждать. Я готова забыть гордость и признаться тебе, что давно, как

только увидела тебя, люблю…


— Не надо, — отбросил щелчком окурок капитан.


— Что не надо? — нахмурилась Осипова.


— Ни любить, ни гордость забывать.


У Милы руки опустились:


— Почему ты такой трудный?


— Обычный. Просто мы разные с тобой. Абсолютно.


— Ну и что?


— Ничего.


Действительно — ничего — ни в глубь, ни вширь.


Коля оглядел ее — красивая, но чужая.


— Тебе пора.


— Проводишь?


Мужчина улыбнулся, пряча взгляд — хорошая уловка, но глупая — ничего не значащая.

Связисты жили буквально в двух шагах от штаба.


— Почему нет?


Вышли на свежий воздух и заметили переминающегося у березки бойца. Молоденький,

максимум шестнадцать лет:


— Уберешься там, Миша, хорошо? Если из штаба свяжутся, позовешь. Я здесь.


Паренек кивнул и пошел в землянку, а Мила посмотрела на капитана:


— Ординарец?


— Да. Мальчишка совсем. Прибился к Ефиму и не уходил. Убьют, жалко. Вот я и

взял его к себе.


— Жалостливый ты. Мальчика пожалел, а меня? Неужели ничуть?


Коля молчал, посчитав вопрос риторическим.


— Тяжелый ты человек, капитан, — сказала понуро. Повернулась к нему у избы,

где связисты располагались и девочки из санбата отдыхали. — А скажи мне, какая

она? — спросила вдруг.


Коля задумчиво посмотрел в темноту и пожал плачами: не объяснить не в двух

словах, ни в десяти. Но даже если сподобится, это будет что-то значить только

для него.


— Может, ты ее себе выдумал? — прошептала, потянувшись к нему, словно

надеялась — так и есть. Все это бравада, а любит он ее, и сейчас обнимет,

поцелует.


— Спасибо за вечер. Спокойной ночи, — сказал Николай и пошел к себе.


Мила ревела навзрыд, мяла и била кулаками подушку.


Клава, сменщица Осиповой, Света и Аня, медсестры, сидели как три матрешки и

смотрели на истерику подруги, не зная, что делать.


— Может, капель каких? — шепотом спросила Клава.


Света уверенно мотнула головой — не поможет.


— По щекам нахлопать, — предложила Аня.


— Она тебе нахлопает, — бросила Мятникова и решительно встала, взяла кружку,

почерпнула воды из ведра. Подошла и вылила ее на подругу. Осипову подкинуло. Она

с минуту таращилась на Свету, беззвучно открывая рот. И сникла, оттерла лицо,

всхлипнула.


— Санин? — спросила девушка.


Мила кивнула. Минута и опять слезы из глаз брызнули:


— Не могу без него! Всю душу выел! Ну, чем я плоха? Ну, скажи, что не так?


— Все так, — переглянулись девушки.


— Ты очень красивая, — заверила Клава.


— А чтоб ты понимала, пигалица! — взвыла Осипова и уткнулась снова в подушку.


Клавка — девчонка — соплячка, а туда же, судить! Только курсы закончила, а школу

летом! Что она может знать, понимать в любви?!


— Страсть-то какая, девочки, — мечтательно протянула Аня. — Мне б вот так

влюбиться. Чтобы до одури, до искр из глаз, до таких же истерик!


Света снисходительно глянула на нее — куда тебе, худющей да конопатой?

Посмотрела на себя в зеркало, поправила прическу: другое дело.


И легла на кровать, вытянулась, уставившись в потолок:


— Хватит реветь. Никуда твой капитан не денется, окрутим, — и пропела. — "Губы

твои алые, брови дугой, век бы целовала бы, ой-е-е-ей. Век ты будешь мой, мой.

Никуда не денешься, ой-е-е-ей!"


Мила притихла.


А что она, правда? Не конец света. Все еще будет: справится, влюбит.


Николай слушал, как сопит ординарец, и грыз карандаш, пол ночи пялясь в чистый

лист бумаги.


Он писал домой:


Я привык к войне. Абсурдно звучит, но это так.


Я не знаю, что будет через минуту, не то что час, но даже если придется умереть,

мне будет жаль лишь одного — я мало сделал для победы, я не увидел, как сдох

Гитлер, как выкинули его зверей с нашей Родины.


Если ты помнишь, мы с Сашей ехали в Брест, к Вальке. Не знаю, жив ли он, но

думаю, что нет. То, что там было — ад, Валюша. Немцы брали в кольцо, давили

техникой вооруженных только винтовками людей. Никто ничего не понимал, и как не

было тревожно перед войной, ее все равно никто не ждал. Невозможно быть готовым

к такой беде. Командиры стрелялись, погибали, некоторые не получив вовремя

инструкций, не знали что делать. А ведь сделай что не так — расстрел. Ты же

знаешь, как «весело» жилось в том же тридцать седьмом.


Там, в Белоруссии, ложились дивизии. Дело до абсурда доходило. Танковый взвод,

например, оказался в лесу на ученьях, а танки стояли на платформе на станции, их

не успели разгрузить. Или у наших не было боеприпасов, а с ружьями и шашками

против танков идти можно, но недолго и без толка.


Да, что говорить? Мы с Саней тоже ничего не понимали, все ждали — жахнут наши,

пойдут в бой, но вместо этого видели, что кругом немцы, в какие-то считанные

часы они были везде, куда бы мы не шли. В небе ни одного нашего самолета, только

их мессеры. Они бомбили даже составы с гражданским населением.


Так и мы попали под бомбежку.


Ты бы видела, что там творилось. Четыре утра, весь поезд спал, а по нему лупили

немецкие асы. Дети, женщины бежали в панике, а по ним строчили очередями.


С нами ехали две поразительные девушки, совеем юные, одну убило сразу. Вторая…


Ее зовут Леночка, Валюша. Не знаю, как случилось, какой рок свел нас вместе, но

я и рад и не рад тому. Эта славная, удивительная девочка стала для меня чем-то

большим, чем сама жизнь. Мне кажется я и жил, чтобы встретить ее… и умер,

когда она погибла. И некого винить кроме себя, но есть, кому мстить за ее смерть,

за смерть Сашки… Его ты знаешь. Шалопут, но друга вернее я не встречал.


Эти два, самых дорогих для меня человека, остались там, в Полесье, а я жив…

Пытаюсь справиться с горечью потери, но не могу. Душу выедает боль и тоска, вина,

за то, что ничего не смог сделать.


Не обсказать всего, что было, как давили нас и утюжили, как давят сейчас. Прошло

каких-то семь месяцев с начала войны, а у меня чувство, что прошло семь лет, и я

смотрю на себя того и думаю — почему же мы так поздно взрослеем, почему беда

превращает нас в других людей? Я кажусь себе старым. Старым, потерявшим все

дедом, у которого все лучшее позади.


Я точно знаю, что бы не случилось впереди, то, что было и сеть уже не забудется.

Мы все, так или иначе, изменились, стали чуть ненормальными, и боюсь, это

навсегда.


Ты, наверное, не поймешь меня, малышка, но я должен это сказать. Моя любовь

лежит в поле в Белоруссии, маленькая девчонка полная порывов и стремлений.

Наивная и дерзкая, ей никогда ничего уже не узнать в жизни. Как мне никогда не

простить себя за ее смерть, никогда не забыть. Я называю ее своей женой. Я много

думал и понял одно, видно на роду мне написано любить мертвую. Но я рад, что

хоть это, но досталось, рад, что было, что она была, настоящая, а не выдуманная.


А ведь она всего на год младше тебя, Валюша.


Вот так.


За меня не беспокойся. Я взрослый мужик и после тог, о что пережил, как многие,

многие вокруг меня, мне кажется и море по колено.


Очень за вас переживаю. Слышал, что в тылу голодно, слышал про блокаду в

Ленинграде и сердце кровью обливается. Душит меня ярость и тоска.


Очень прошу тебя, родная, береги маму. Успокой ее убеди, что со мной все хорошо.

Не нужно ей волнений еще и за меня. А если даже что-то случиться, знай, я погиб

всей душой преданный вам и своей Родине, погиб не зря, погиб не по глупости. И

не говори маме. Пусть для нее я останусь живой — так будет лучше, так не будет

переживаний, и она будет жить.


Вы будете жить. За вас мы все здесь и готовы погибнуть.


Страха нет, Валечка, давно погиб, как мои товарищи. Только горько, что уходят

такие замечательные люди. И больно оттого, что смерть на войне неотвратима, но

словно лотерея и розыгрыш ее не понять.


Не рвись на фронт. Я знаю, этого сейчас хотят все, и долг наш бить врага. Но ты

пойми, малышка, ты должна жить, должна присматривать за мамой, беречь ее. Должна

выучиться, выйти замуж, родить детей.


Если б ты знала, как много значит понимание, что за твоей спиной есть кто-то

живой, что можно обнять родного человека, что с ним все хорошо. Худо, когда

никого не остается. В сердце остается от потери только ненависть, а зерна любви

выжигаются дотла, и можно ли будет таким жить после — вряд ли. Потому что, нет

горше знать, что тебя уже никто не ждет, что никого у тебя не осталось. Эта боль

убивает изнутри. Не обрекай меня на нее. Ты и мама, память о Леночке и о Сашке —

все, что у меня осталось. Я не хочу множить список погибших, что живут лишь в

моей памяти — слишком больно, родная. И мысли приходят скверные — случись, что

со мной, кто узнает, что жил такой лейтенант Дроздов, за девчонками без меры

ухлестывал, но был добрым, бесшабашным парнем, правильным, не способным ни на

подлость, ни на предательство. Ничего великого он не совершил, погиб, как тысячи

в то лето, в тот поганый июнь. Но разве зря жил, разве плохо? Разве не достоин

он чтобы его помнили, хотя бы за то, что остался верен присяге и своей Родине,

за то, что делал что мог, пусть это была и незаметная никем малость?


Помни Саньку, Валюша, нужно это и ему, и нам, и тем, кто будет после нас.


А еще помни, что были такие — Надя, моя любимая, Леночка Скрябина. Был Валька,

лейтенант погранвойск, который собирался жениться, как раз перед войной, но уже

не женится, и детей у него не будет, и остался он неизвестно где, то ли живой,

то ли мертвый. Был сержант Калуга, рядовые Вербицкий, Лапин, Стрельников. Жила,

и дай Бог живет в глухой деревне женщина, которая не погнала нас, накормила,

обстирала, помогла раненным. Были и есть люди, которые оставались и остаются

просто людьми…


В январе мы опять были в тех местах, откуда отходили, рядом с той высоткой, на

которой погиб мой взвод и, освободили наконец Тропец. Он очень изменился.

Сколько сил нужно будет положить, чтобы его восстановить? А сколько таких

поселков, городов, изрытых траншеями, разбомбленных, превращенных в прах и руины,

нам придется освобождать и восстанавливать?


Но это лирика, малышка. Главное сейчас выбить врага с нашей земли, а там, уж как-нибудь

разберемся…


Письмо домой было огромным… но изложено лишь в голове мужчины, на бумаге же за

все это время было выведено:


"Здравствуйте моя горячо любимая мам и сестренка — Валюша.


Получил твое письмо, Валя. Спасибо. Был очень рад. У меня все хорошо. Жив,

здоров, бью врага и буду бить."


Санин перечитал, вздохнул, и перестал мучиться. Подписал: "Берегите себя. Обними

за меня маму. Ваш Николай" и свернул лист треугольником. Потом как-нибудь опишет

все подробно. Не сейчас.


Глава 19


Группа Эринбекова приняла груз, встретила радистов.


Это было почти чудом — ребята с Большой Земли. Парня и девушку стиснули в

объятьях, словно они прибыли с Луны. Уже доставив в лагерь, их забросали

вопросами. У костров, где они грелись, толпа собралась и слушала, внемля каждому

слову: о параде Красной армии, проведенном не смотря на то, что враг стоял у

столицы, о блокаде в Ленинграде и о том, как мужественно прорываются грузовики

по "дороге жизни" в голодный город, чтобы доставить продукты, и как возвращаются

колонны назад, вывозя изможденных людей, детей-скелеты.


Про парад на восьмое ноября, про Ленинград было известно из сводок, но

подробности у радио не спросишь, а тут можно задать вопросы. Ими и мучили

уставшую пару, пока та не взмолилась:


— Устали, братцы, отдохнуть дайте.


Лена помогла распаковать груз и порадовалась. В отряд прибыли: тушенка,

взрывчатка, бикфордов шнур, оружие, боеприпасы, рация, сапоги, варежки, свитеры.

И даже письма детей отважным партизанам.


— Ну, вот, теперь мы официальная военная часть, — прогудел довольный командир.

— Теперь у нас есть свой штаб — партизанского движения. Мы сможем

координировать свои действия с другими частями.


Это было событие номер один. Группа из разрозненных частей, не вышедшая из

окружения и продолжавшая воевать на месте, признавалась воинским соединением.

Стихийно назначенные командиры получили официальные звания, речь шла даже о

наградах.


— Ну, Пчела, ты теперь у нас сержант, — балагурил Иван Иванович. — К звезде

героя тебя представлять будем.


— Меня? — девушка отчего-то испугалась: за что? Какой она герой?


— А ты как думала, сержант? За это чудо что благодаря тебе и твоему человеку в

отряд пришло, за самую настоящую героическую работу в тылу врага.


— Щедрый вы, Иван Иваныч, — улыбнулась девушка, приняв слова за шутку. Ничего

такого она не сделала, а связного даже для представления награды выдавать не

собиралась. Слова его помнила — рисковать только собой можно.


Погудели разговоры и утихли. Весной развернулась настоящая война в тылу врага.

Отряды организовывали целые края, получили возможность координировать свои

действия, как Центальным Штабом Партизанского Движения, так и меж собой.

Развернулись крупные и повсеместные акции диверсий.


Лена успевала и с ребятами на боевые операции ходить, и связь с подпольем

поддерживать.


В отряд прибывали люди. Немец мобилизировал силы, для ударов на фронте и

фрахтовал в свои ряды хиви, забирал последнее у народа, устроил принудительную

вербовку на работу. Фашистам нужна была рабочая сила и питание, и они выжимали

все возможное из оккупационных территорий. Выгоняли деревни на сев и посадку. В

городах сгоняли людей на работу. За саботаж расстреливали.


Режим ужесточался день ото дня.


На борьбу с партизанами прибыли новые войска, появились провокаторы, прошли

операции по разгрому небольших партизанских отрядов. Расстрелы стали нормой

жизни. Людей хватали на дорогах и улицах. Усиленно трудилось гестапо. По

железнодорожному полотну курсировали дрезины с патрулями, натасканными собаками.


Положение становилось сложным, очень опасным. Добровольцев прибывающих в отряд

проверяли по мере сил и возможностей, но гарантии что среди них нет предателей,

не было.


В это время и с фронта приходили неутешительные новости: был сдан Керченский

полуостров, пал Севастополь. Всем стало ясно, что война затягивается.


Пчела теперь ходила на задания только с оружием. Оставляла его в схронах

максимально близко у поселков и городов и шла дальше, притворяясь убогой,

полоумной девчонкой. Возвращалась через тайник, доставала автомат. Пистолет же

старалась носить с собой.


В конце мая, уже выбравшись из города, она попала в облаву у деревни. Полевая

жандармерия и полиция местной охраны порядка, сгоняли жителей к управе, ходили

по домам. Тот тут то там слышались выстрелы. Пчела рванула огородами, надеясь

вырваться и, вылетела на полицая. Рухнула вместе с ним в траву, покатилась в

овраг.


— Ну, гад, — размахнулась автоматом желая въехать ему прикладом по роже и

замерла — на нее смотрел Перемыст.


— Антон?


Это было неожиданно. Если б не знала его — убила бы. Но память хранила образ

фартового парня, с которым выбирались в прошлом году по болотам и лесам, брали

аэродром, переправлялись в лодке — и это останавливало ее, не давало нажать на

гашетку и убить.


— Ты, — протянул, сел. — Какого хрена, дура?!


— А ты? — ткнула в сторону униформы. — Ах, ты сволочь! — размахнулась

оружием, чтобы ударить, но Перемыст перехватил, к земле прижал, рот ей ладонью

зажав:


— Тихо, дура! — прошипел. — Какого хрена ты здесь? Партизанишь? А где дружки

твои? Ты хоть знаешь, что происходит, идиотка?


Лена мотнула головой и взглядом попросила: отпусти, орать не буду, не выгодно

мне.


Антон выпустил. Навис только и зашептал, собой прикрывая, чтобы если кто подошел,

не поняли, чего он там делает, а он смог бы отвертеться — девку трахал, дел-то.


— Слушай меня. Биографию мою опустим, свидимся Бог даст, обскажу ежели интерес

будет. Там, за лесом, Ивановичи стоят. Так вот, им кердык, всей деревне. Точно

знаю. СС туда идет. Ваши возле деревни железнодорожное полотно грохнули вместе с

составом, а деревня теперь платить будет. Вали к своим бегом, поднимай, если

успеете, может, спасете кого.


Ленка моргнула. Она начала понимать, что Перемыст полицай только по одежде, а в

душе и на деле, все тот же — свой. Просто скрутила видно судьба, раз кинула на

ту сторону баррикад.


Но вот информация, которую он выдал…


— Давно вышли?


— Час как, точно.


Значит, в отряд она не успевает — туда-обратно, минимум часа три. А гитлеровцы

скоро в деревне будут, к подходу партизан от нее одни головешки останутся.


— В общем так, — схватила его за грудки, не думая. — Валишь отсюда прямиком в

лес. Направление юго-запад. Бегом. Там Бугор-камень найдешь, от него вверх по-прямой.

Найдешь наших, скажешь от Пчелы и, все расскажешь командиру. И учти, Тоша, сдашь

ребят, скажешь хоть одной гниде, где партизаны, я тебя, суку, с того света

достану.


— Не стращай, — процедил. Две гранаты ей сунул из своего арсенала. — Уяснил.

Одна задержать сможешь?


— Людей поднять смогу, вывести хоть кого-то.


— Разбежались.


Лена на корячках вверх по траве к лесу рванула. Перемыст в другую сторону. Мимо

полицаев пробегая, согнулся, скривился:


— Лень, я до ветру! Скрутило, мля! — пролетая, бросил удивленному товарищу,

стоящему в цепи.


— А за тебя кто?


— Да Генка!!


— Ладно, — хохотнул.


Антон в лес влетел, запинаясь о траву и деру, только пятки засверкали. А Лена

теми же темпами в другом направлении бежала.


Влетела в деревню, из пистолета грохнула, призывая к вниманию. Пацаненка

попавшегося схватила за шиворот:


— Немцы жечь вас идут!! Беги по домам, поднимай людей, пусть в лес уходят!!


Тот мигом в избу кинулся, девушка в другую:


— Убирайтесь, немец идет вас жечь!! В лес бегом!


Рявкнула испуганной женщине, что детей кормить собралась и вылетела, по улице

понеслась:


— Уходите!!! В лес!!!


Жахнуть бы очередь из автомата, но пули беречь надо, на тот случай, что придется

задерживать фашистов.


Кто-то заохал, запричитал, ребятня по деревне понеслась. Староста появился, рот

открыл, желая погнать, но Лене не до манер было, не до пустословия.


Схватила, встряхнула старика:


— Немец жечь вас идет! Сгонит в амбар всей деревней и отправит на тот свет!!

Себя не жаль — детей пожалей!! Собирай всех, уводи, мать твою!!


Старик отпрянул, как-то сразу поверив, замахал руками, помчался, прихрамывая по

улице:


— Уходите. Уходите!! Немец прет!!


Ленка огляделась, дух переводя — если у тополей ближе к дороге залечь, можно на

пару минут фашистов остановить.


— Я комсомолец, — подлетел к ней парнишка лет шестнадцати, с ним девушка и еще

паренек. Мальчишка совсем.


— А какого хрена вы здесь?! Комсомольцы?!! Стрелять умеешь?! — пистолет ему

сунула — в сторону забора первого дома с краю махнула. — Занимай оборону! Вы —

по домам, бегом всех в лес тащите. Время на минуты идет, ставка — ваша жизнь!!


Что она городила — сама не понимала. Но главное было людей поднять и вывести, а

те: кто руками махал — да отедь! Кто охал и мешкал, кто стремглав уже бежал с

детьми к лесу, кто скарб собирал, не желая расставаться с дорогими сердцу вещами,

кто скот выгнать пытался, не желая без последней козы оставаться.


Пока девчонка с мальчишкой и староста кого пинками, кого криками из деревни

выпроваживали, Ленка бугорок у края избы приметила и залегла — дорога с этого

места, как на ладони. Хоть немного да задержит сволочей. А тех уже видно было —

пылили из-за леса: мотоциклы, грузовик.


К девушке двое мужчин подошли, деловито карабин и обрез передернули. Пыжи

высыпали, пристраиваясь слева и справа.


— Люди уходят? — вытащила гранаты Антона, запасную обойму к автомату.


— Да. Помочь надо, чтобы успели до леса добежать.


Не вопрос, — приготовилась к бою.


Машина вот уже и мотоциклы.


— Ближе подпускайте…


Немцы остановились, начали выпрыгивать из машины.


Цепью будут окружать, — поняла. Того допустить нельзя и дала очередь по

прыгавшим из кузова.


Бой завязался, чертям было тошно.


Позицию их быстро распознали и дали из всех стволов, только щепки от забора и

тополя полетели. Лена в сторону откатилась, гранату кинула. Мотоцикл, за которым

сидели автоматчики, снесло, а и ее пулей откинуло. Схватила все-таки, —

поморщилась, прижимая к плечу руку. Хрен на нее!!


Дала очередь по поднявшимся немцам. Те цепь все же развернули, первая граната,

что кинули, убила мужчину справа. Паренек в палисаднике заглох — там вовсе все

порезано очередями было — окна выбиты, забор скощен, от сирени — воспоминания.


Но десять минут они форы жителям деревни все-таки дали — только это ее и

радовало.


Обойму перезарядила, дала очередь, пригибая эсэсовцев.


Мужчина слева методично их, одного за одним укладывал, но патронов пшик остался.

Ленка обрез убитого подобрала. Ему кинула, и опять немцев косить, за тополь

спрятавшись, а автомат заглох — кончился боезапас.


Лицо отерла, гранату сжала — ну, что? Отбегалась, Елена Владимировна?


Только размахнулась из-за дерева выглянув, как грохнуло за спиной. Лена не

поняла, что случилось. Видела, как подкинуло двоих от ее гранаты, а словно в

замедленной съемке. Тяжело стало, что-то врезалось под ребра, в спину, грудь, в

голову и, словно воздуха лишило.


Она пару секунд стояла, пытаясь со слабостью совладать, вздохнуть и, отлетела в

сторону, от взрыва еще одной гранаты.


Первое что получил Перемыст — удар кулаком в лицо. Его отбросило не столько от

силы удара, сколько от неожиданности. На Антона прыгнул мужчина и уже занес руку,

чтобы опять ударить и Антон заорал, как укушенный:


— От Пчелы я!!!


Рука замерла в неприятной близости от физиономии.


Мужчина рывком поднял его и вжал в ствол сосны.


— Повтори.


— От Пчелы. Она в Ивановичах! — затараторил. — Туда немцы пошли! СС! Сожгут

деревню на хрен!


Дежурный сообразил, что Ленка просто так да еще полицаю, место расположения

отряда не выдаст, да и весть полицай выдал из ряда вон. Петр пихнул того в

сторону отряда:


— Бегом, — ринулся вперед.


Минут через десять, мигом собравшись, в сторону деревни выдвинулись отделения

Тагира, Дрозда, Прохора Захаровича. Перемыст получив автомат, бежал с ними, по

дороге муторно и путано пытаясь что-то объяснить лейтенанту. Тот сразу его

признал, и чуть не убил за полицейскую форму. Но магическое: от Пчелы, спасло

лицо Антона от потрясений, а самого от пули, которую Саня, да и не только он,

легко бы пустили в грудь предателя.


Однако дело оборачивалось так, что до биографических подробностей Перемыста

стало всем ровно. Отряд боялся не успеть, и бежал, что есть мочи.


Уже на подходе к деревне поняли — поздно. Остановились на пригорке, как на

преграду наткнулись — внизу, как на ладони лежала не деревня — пожарище.

Догорали последние дома. Тополя — исполины как колья натыканные шли вдоль того

места, где недавно была центральная улица Ивановичей.


У многих крик в горле застрял от увиденного, лица, что головешки черными

сделались.


Тагир приказал окружить пепелище, часть бойцов послали по лесам за древней,

искать жителей. Надежда, что кто-то жив, еще теплилась.


Сашка первым к деревне рванул. Невозможно было поверить в то, что видели глаза.


— Не могли они людей сжечь! — а сам себе не верил. Знал — могли!


Сашок рядом оглядывался и приметил странное в конце тополиной аллеи, рванул и

как споткнулся: к четырем тополям были прибиты за руки трупы. Мужчины,

обгоревшие — видно. Здесь пожар больше всех бушевал. Дальше мальчишка совсем и…


Сашок отступил, головой закачал: нет, ребята, нет…


И наткнулся на Тагира. Тот стоял и смотрел, как и он на прибитую через ладони

девушку, и как оглох, ослеп. Потерялся. Ребята подходили. Точно так же замирали,

не в силах ни двинуться, ни слова сказать.


Сашка увидел странное сборище возле деревьев и подошел. Протолкался, желая

понять, что там такое… и ворот гимнастерки рванул. Сердце как в тиски сжало,

крик в горле встал.


Тагир плечо ему сжал и шагнул к телу первым. Смотреть на окровавленное лицо не

мог, тронуть боялся и все тянул штырь из ладоней девушки, сжимая зубы. И вдруг

стон. Слабый, еле слышный. Он замер, подхватив Пчелу.


— Жива, — дрогнули губы. Взгляд в серого от горя Дрозда. Того как обухом по

голове дали, подталкивая. В голове помутилось — вцепился в штырь, вытаскивая из

дерева, а тот крепко вбит, держит за руки. На силу вырвали с товарищами. Ленка

на руки ему упала.


Он ее на траву положил, боясь раны потревожить, оглядел. Лицо от крови оттер и

увидел в ране над виском осколок. Пальцы дрожащие на шею положил, пульс проверяя

— бьется.


— Суки… ну, суки, — выдал побелевшими губами. Перемыст осколок из раны

пальцами выдернул, зажал ее, кровь останавливая:


— Бинт давай, — процедил в лицо лейтенанту.


Тагир подал. Голову перевязали, грудь трогать страшно было. Вся левая сторона

ребер в дырках от осколков.


— К Яну надо, — тяжело посмотрел на товарища.


— Ежу ясно, — буркнул тот. Говорить вообще не хотелось, не о чем.


Партизаны сняли остальных с тополей и положили на траву в ряд. Прибежал Петя,

сообщил, что большинство иванцевских в лесу сховались, девка какая-то шалапутная

всех сбаламутила.


Дрозд зажмурился: «шалапутная»? Она их спасла, а ее вон как назвали…


Перетянул ей раны, всех отодвинув и, на руки поднял: не отдаст.


Так и донес сам не останавливаясь, не понимая, есть кто рядом, идет ли с ним, за

ним.


И не чувствовал ничего: ни усталости, ни тяжести. Только во что в душе, что в

сердце, словно пеплом тем завесило. Мрак на душе, а в нем ярость клокочет такая,

что вырвалась бы — небесам тошно стало.


Молча мимо поста прошел, по расположению отряда. Ногой в госпиталь дверь толкнул,

не заметив, как застыла, рот прикрыла от ужаса, Надя.


Положил Лену осторожно на лежак, что операционным столом Яну служил и тяжело

уставился на мужчину. Тот как стоял, так и застыл, взгляд растерянный и

потерянный.


— Откуда? — прошептал, шагнув к телу, ладонь в руку взял — раны на ней

странные.


— К тополю прибили! — бросил Сашка зло, лицо такое, что и понимать не надо —

не в себе мужчина. — Осколочных море.


Осел на табурет, голову опустил — холодно отчего-то стало и тоскливо, так бы и

утопился.


И тут командира заметил. Георгий Иванович стоя у ног Лены и смотрел на нее,

потом медленно перевел взгляд на врача:


— Сделай что-нибудь. Сделай все, чтобы жила.


— Я не Бог, — бросил тот глухо.


— Так стань им!! — закричал Сашка.


Янек помолчал и вдруг заорал в ответ:


— Так убирайтесь оба!! Надя?!! Готовь к операции!!


Командира и Дрозда смыло. Последний вообще не предполагал, что Вспалевский

кричать умеет, да и Георгий Иванович видимо тоже получил потрясение от рыка

всегда спокойного, даже медлительного, интеллигентного доктора.


Командир ушел помогать распределять беженцев из Ивановичей, принимать доклад от

Тагира, а Сашка осел на лавку у избы и приготовился ждать. Взгляд бешенный,

ненормальный. Мужики подходили, желая узнать чего там и как, но натыкались на

его взгляд и молча уходили. Прохор Захарыч же сел рядом, понимая, что творится с

мужчиной, закурил и ему протянул. Санька взял, затянулся и закашлялся до слез.

Но были ли эти слезы от крепости табака, Прохор Захарыч сомневался.


Надя плакала, подавая Янеку инструмент. Врач методично вытаскивал осколки, но

понимал, что все не достать — нужна более серьезная операция, а ни сил у Лены,

ни медикаментов, ни возможности сделать это в полевых условиях — у него нет.


Он бы хотел выйти и сказать Дрозду и ребятам: будет жить.


Но как специалист знал — шансов, что выживет мало.


— Перестань плакать, — попросил девушку, перетягивая Лене раны.


Надя всхлипнула, обмывая рану на голове, лицо.


Такая красивая, молодая… — Ян качнул головой. Зашил рану на голове. Обработал,

перевязал и перенес Пчелу в закуток за занавеску, на приготовленную Мариной

постель. Теперь ждать — ничего иного не остается. Организм молодой, только

слишком измотанный и ослабленный. Но он бы сделал ставку на силу Духа.


— Ты должна жить. Слышишь? — прошептал ей в лицо, обескровленное до такой

степени, что кожа казалась прозрачной.


Лена не услышала его да и не могла. Она так и не пришла в сознание.


— Там Александр сидит, не уходит. Вас ждет, — сообщила Надя, заглянув за

занавеску. И вздохнула. — Я посижу с ней, Ян Владиславович. Если что, сразу

позову.


— Пить не давай, нельзя пока.


Вышел. Постоял у дверей и шагнул на улицу.


Прохор тут же сдвинулся, уступая место на лавке доктору, Саша даже не

пошевелился. Страшно ему было, что скажет сейчас Вспалевский, что Лена умерла.


— Жива, — бросил тот и покосился на Прохора. — Закурить дай.


— Ты вроде не курил.


— А сейчас курю, — отрезал. Получил самокрутку и неумело затянулся под

пристальным взглядом Дроздова:


— Не тяни, а? — попросил тот глухо.


— Хорошего мало. Пять осколков извлек, но два слишком глубоко застряли. Без

ассистентов, инструмента нужного и медикаментов их извлекать — убийственно.


— С осколками ходить будет?


Ян помолчал, вглядываясь в темноту ночного леса.


— Если выживет, — сказал тихо.


Сашка застонал, голову ладонью огладил и свесил: выживи, а? Выживи, Леночка!


Грань между жизнью и смертью оказалась слишком тонкой, до потрясения этим

несправедливым фактом. Прошел месяц, а девушка так и оставалась на границе меж

миром живых и мертвых. Они путались в голове, выдавая желаемое за действительное,

действительное за желаемое. Лицо Нади медсестры, сливалось с лицом убитой еще

двадцать второго июня сорок первого подружкой, превращалось в лицо Пелагеи, что

кормила ее картошкой, оборачивалось Зосей, которая гневно обвиняла ее, удаляясь

на грузовике, полном немецких солдат.


Лене виделся то Янек, то отец, которого она видела плоским, как на снимке, то

Перемыст, но в гражданской одежде, а не полицейской форме, то виделся Игорь. Он

шел к ней из темноты на свет, чуть покачивая одной рукой, другую держа в кармане.

Сапоги скрипели и блестели, и менялись вместе с формой брата. Она превращалась

из советской в немецкую, и в руке у него был пистолет. Он вскидывал его и Лена

видела, как медленно, тараня густой как мед воздух, смертоностный металл

стремится к неизвестному парню, как вонзается ему в грудь, как тот нелепо

вскидывая руками падает, падает, падает…


Она кричала брату: остановись.


Кричала парню: беги.


И слышала в ответ жалкий, жаркий шепот и верила, что это Коля вернулся, но

видела сквозь туман и пелену отчего — то Сашу.


— Коля? Коля…


Шептала, не осознавая того.


Саша держал ее ладонь в своих руках и боялся смотреть в глаза, что звали не его.


— Кто такой Коля? — спросил Ян.


— Мой друг. Погиб в первые дни войны.


— Их что — то связывало?


— Сложно объяснить, — сказал нехотя.


— Она еще Игоря зовет, почему-то просит остановиться.


— Игорь? Брат. Скажи, Ян, она вообще придет в себя?


— Тяжелейшее ранение, Саша, что ты хотел?


— Я? — мужчина невесело усмехнулся. — Я бы многое что хотел. Изменить.


И развернулся к доктору, с прищуром уставился на него:


— Командир говорит, у соседнего отряда есть аэродром. Если самолет с Большой

Земли сядет, раненых можно будет отправить в госпиталь.


— Исключено, — качнул головой Ян. — Она не доедет до аэродрома, и ты это

понимаешь, так же как и я, как командир. Поэтому со мной он даже не обсуждал эту

тему.


В закуток заглянул Перемыст. Встретил тяжелый взгляд Саши, вздохнул и молча

хлопнув на табурет у кровати Лены яблоко, испарился.


— Часто ходит? — кивнул на качнувшиеся занавески Дрозд.


— Да. Все навещают.


— Полицай!


— Не шипи. Попал парень в оборот, я сам в плену был, знаю, что за сахар.


— Но служить полицаем не пошел.


— Может, не успел.


— Не наговаривай. Ты другой.


— Мы все неодинаковы. И не за то, что Антон в полицаи подался, ты злишься на

него — за то, что с Леной случилось.


— И за то, что жив тогда остался, а Коля…


И подумалось, а если Санин тоже, как Антон всего лишь контужен был и попал в

плен?


И даже холодно от этой мысли стало. Хотя Перемыст клялся, что один в живых

остался, но как ему верить?


Страшно было и вина давила: куда не кинь, везде Дроздов облажался.


Ян вышел, видя, как поник мужчина. В чужой душе ковырять не хотелось, всем

сейчас тошно было.


Немцы теснили, по деревням волна террора прошлась, стирая с лица земли вслед

Ивановичам другие села. Только не находился больше Перемыста, который знал о

готовящейся операции и предупредил бы, как не находилось Пчелы и тех троих

безымянных, что похоронили на пригорке, лицом к сожженной деревушке, которые

своей жизнью прикрыли жизни своих соотечественников.


Лена приходила в себя трудно, тяжело. Она словно заставляла себя жить. Но никак

не могла понять зачем. В голове все путалось и мешало ориентирам.


В начале июля она начала подниматься. Ребята радовались, но Саша больше всех.

Ведь именно он помогал ей выйти на улицу, придерживал и обнимал крепко и нежно.

Она так и называла его Николаем, а он не противился. Ему было все равно кем быть,

хоть и больно понимать, что Лена не в себе. Но главное встала. Окрепнет и все

будет хорошо.


В это он свято верил.


И каждый день уходил с группами то подрывников, то разведчиков, чтобы убивать

фашистов, взрывать поезда, крушить рельсы, выбивать немцев из сел вокруг.

Выплеснуть ту ярость, которой было тесно в душе.


Июль был жарким. На фронте шла Сталинградская операция, немцы рвались к Кавказу,

войска Юго-Западного и Брянского фронта отступали, опять откатились на сотню

километров, Ленинград оставался в блокаде.


В тылу врага шли не только систематические диверсии в помощь фронту, но и,

образование и укрепление партизанских краев. Зверства фашистов переполнили чашу

терпения народа.


Лена у костра сидела, спиной к сосне прислонившись, ребят слушала и все пыталась

хоть строчку написать Наденьке.


Саша вчера сообщил, что у соседей аэродром есть, самолет с Большой Земли

приходит, можно письма передать. По территории отряда даже фотокорреспондент

шатался. В отряде его от соседей приняли, ущелкал всех. И Лена попалась — как

сидела у сосны в попытке письмо написать, так и заснял. Были б силы, сказала бы

она ему много «доброго».


Все спешно листы бумаги искали, записки и письма писали, а у девушки не шло.


Вывела:


"Любимая моя сестренка, Наденька! Здравствуй!


Я тебя очень люблю".


И все, не идет дальше.


Антон картофелину из углей достал, почистил, Лене протянул:


— Завязывай эпистолярием заниматься. Жуй. Тебе надо.


Она улыбнулась ему: славный.


Тот в глаза заглянул, что-то непонравившееся увидел:


— Давай-ка я тебе до Яна дойти помогу.


— Нет. Письмо надо… дописать. Я же как тогда так и…


Тяжело говорить, в легких как кол сидит и у сердца заканчивается. Больно, и

слабость до пота. Но нужно держать себя в руках, подняться нужно. Не убили,

значит дальше ей убивать надо.


Послюнявила карандаш, вывела через силу "как ты?" — руки не слушались, как чужие

с того дня. И раны паршивые, затянулись, но выглядят жутко, и болят. Болят,

пальцы то крючит, то сводит.


— Давай-ка, курица лапой, — отобрал бумагу и карандаш Антон. — Диктуй чего

писать. Нет, ну ты глянь, что нацарапала! Это же шифровка, азбука Морзе! Кто

разберет-то?


— Ты чего шумишь? — Саша нарисовался. Кончилась опека Перемыста.


Согнал его от места рядом с Леной, письмо забрал, прочел, смял. Достал бумагу из

нагрудного кармана, планшет под нее положил:


— Пишем: "Здравствуйте дорогие мои, любимые Надя и Игорь".


— Нет! — вырвалось у Лены и вдруг дурно стало, обнесло голову. Рукой ворот

рванула: душно, а перед глазами звездочки крутятся.


Дрозд испугался, к себе ее прижал, придерживая и, на Перемыста глянул:


— Давно здесь сидит?


— Ну, час.


— "Ну, час"! Ей лежать надо!


Откинул все к чертям, девушку на руку поднял, понес в госпиталь под присмотр

Нади, Марины да Яна.


Лену мутило, но одно сквозь марево плывущее перед глазами всплывало:


— Не надо… про Игоря, — прошептала. — Людей он… расстреливает.


Дрозд встал как вкопанный, на Пчелу с сожалением и пониманием посмотрел:


— Давно знаешь?


— Да, — сглотнула слюну и ворот оттянула, чтобы воздуха больше было. — Тогда

еще.


— Это он тебя тогда отделал? — похолодел.


Лена глаза закрыла, ткнулась лбом ему в шею и молчок — сил нет.


Саня зубами скрипнул: живут же гниды, по земле ходят…


— Поэтому ты столько времени молчала, — прошептал, сообразив. — Ничего

Леночка, ничего. И с этим справимся.


Донес до госпиталя, новость обдумывая и все поверить не мог — чтобы Игорь ее,

людей стрелял? Не-ет, не то здесь что-то. Не иначе задание какое-то иначе, зачем

он вообще здесь появился, каким образом?


Но понятно, слова о своих предположениях Лене не сказал — не время. Заметил уже

— волноваться начинает, плохо ей становится.


— Бумагу дай, пожалуйста, — попросила она его, когда уже на постель положил.


— Не сможешь писать.


— Смогу. Дай.


— Ладно.


И что он мягкий с ней такой? — вздохнул.


— Принесу сейчас.


Глава 20


Его рота вторую неделю стояла на оборонительном рубеже. Немцы то выбивали войска

из поселка, то отступали сами. Это "перетягивание каната" значительно достало

всех.


Санин смотрел в небо — прохудилось что ли? И его замучила эта беготня, туда-

сюда в которой лишь теряются жизни.


И поежился — прохладно.


В развалинах было действительно прохладно, голые стены из изрытого пулями и

осколками кирпича вытягивали быстро тепло из тела. Ничего, переживет. Главное

радисткам в соседней комнате, почти не пострадавшей на удивление, тепло и уютно.

Да и что переживать из-за отсутствие комфорта, если вдруг завтра опять придется

уходить? Укрытие от проливного дождя есть, связь работает — остальное неважно.


Из завесы дождя вынырнул Миша с котелком:


— Вот, товарищ капитан, горячее! Полевая кухня поспела! Поешьте!


— Да, мать твою, парень, я тебя, о чем просил?


— Так наладили связь-то с Грызовым! Наладили!


— Клава?! — развернулся к связистке. — Где связь?


Та растерянно пожала плечами.


— Ну? Что ты мне здесь по ушам ездишь?!


Михаил сунул капитану котелок и рванул обратно под дождь. Николай девушке кашу

отдал:


— Ешь. И связь, Клавдия, связь!


Жахнуло где-то рядом. Песок сыпнул на головы. Девушка пригнулась невольно, а

Коля в проем выглянул: зенитки бьют. Значит все-таки прорвались опять где-то

гады. И Грызова черти где-то носят, не добьешься ничего!


Тут и он вынырнул, чуть с ног не сбил. Отряхнулся, скидывая каску и бросил:


— К востоку группируются, гниды. Самоходки грязь месят, батальон на подходе.


— Откуда взял?


— Так «язык»!


— А где он, где?! Я что докладывать должен?! Мол, лейтенант Грызов самый умный

в роте лично мне сказал, что двигаются немцы, атаки жди?!


— Убили «языка», снайпер сука лупит, засечь не можем!


Николай выругался, грязно, пространно. Автомат взял, каску на голову одел и

Клаве бросил:


— Докладывай под мою ответственность. А про меня скажи — в бою! Все!


И рванул с Грызовым под дождь.


В восточной части города в развалинах бойцы засели, ждали команды. Капитан

лейтенантов собрал, бросил:


— Короче, братья славяне, или уходим или до последнего стоим?


— Стоим, — пробурчали те.


— Тогда стоим! До последнего! Это немец драпать должен, а не мы! Не сорок

первый, мать вашу! Ни одной улицы, ни одного дома ему! Задача ясна?!


— Так точно.


— Разошлись по местам! Приготовились к бою!


Минут тридцать прошло, дождь как по заказу закончился и, первые залпы грянули,

первые автоматные очереди. Одну цепь, вторую отбили, а немец лез и лез.


— Какой там батальон, Федя?! — отстреливаясь, заорал Санин. — Бригада, не

меньше! Ты кого взял-то?!


— Кто попался того и взял, — огрызнулся Грызов. И пригнулся — чиркнуло у

проема разбитого окна.


— Танки!! — закричал кто-то.


— Стоим!! — рявкнул в ответ капитан.


Сплюнул попавший в рот от разрыва снаряда песок, сунул гранаты за ремень и

огляделся. Махнул двум бойцам с минометом, указав наверх, и сам двинулся на

второй этаж, подтянувшись за остов лестницы. Сверху позиция лучше, хватило бы

боезапаса.


— "Самоходки", мать твою, Федя, — проворчал, выглянув и заметив поднимающиеся

по пригорку «пантеры».


К нему, запинаясь о битый кирпич и пыхтя от тяжести гранатомета, Михаил прибежал.

Пригнулся, застегивая каску.


— Ты, что здесь?! — рявкнул Санин, отстреливая сверху всех кто на мушку попал.


— Из штаба сообщили, рота Капрухина на подходе! Сказали — держать поселок всеми

силами, а они помогут! — бодро доложил парень. Грохнулся на камни, пристраивая

гранатомет. — Я вот мал-мал прихватил!


— Откуда?! — перекрывая грохот от разрыва снарядов, прокричал капитан.


— Так трофей!! Святое дело, товарищ капитан!!


— Раз святое… слева бей, Мишка!! Вот за тополем сука притаился!! Резвей!!


Танк разворачивал дуло, поднимая его. Еще немного и жахнет прямой наводкой.


— Уходи!! — заорал ординарцу и, к снесенной взрывом углу здания кинулся,

метнул гранату. Она полетела вместе со снарядом. Танк заглох, но и точка на

втором этаже тоже. Взрывной волной снесло стену за спиной Санина, осколки

ударили ему в спину, и он не устоял, рухнул от боли и оглушающего звона в ушах.


"Мишка!" — вспомнилось и вырвало из одуряющего тумана. Поднялся и, шатаясь от

тяжести автомата, которую никогда не замечал, доплелся до парня. Тот у уцелевшей

стены сидел, головой мотал, весь в известке, пыли:


— Живой, — хмыкнул Санин, на колени осел. — Гранатомет, Миша!


— Щас…щщааас


Засуетился парнишка, перевернулся, отряхнул оружие от слома кирпичей и пыли,

начал стрелять. Николай все пытался автомат поднять, в сторону немцев направить,

и совладать не мог — тянуло его назад и все тут. Дал очередь в белый свет как в

копеечку и рухнул на спину — тяжело, холодно. Свернуло от кашля, на губах солоно

и горько.


— Товарищ капитан! Товарищ капитан!! — заметив, что тот ранен, закричал

ординарец. Склонился, каску придерживая — а зачем? "Контузило парня" — подумал

Коля и вдруг улыбнулся: "а ведь тридцатое сегодня… июня… Леночка…"


— К миномету, — приказал непослушными губами, язык еле ворочался.


— Да вы же!… Да как же!


— К миномету!! — рыкнул и потерял сознание.


Как сквозь вату он слышал бряканье, словно капли падали на дно железного ведра,

и странные приказы, деловитые, отстраненные:


— Корнцанг. Тампон!


Бряк.


— Тампон. Зажим.


Бряк.


Что это? — попытался открыть глаза.


— В себя приходит.


— Я почти закончил.


— Куда его?


— В седьмую. Следующий, Валя!


Николая куда-то повезли или понесли, а может, плыл? Не понимал.


В палате уже сообрази, что вроде бы в госпитале и спросил соседа хриплым шепотом:


— Ребята живы? Отстояли?


— Может, и отстояли браток. Отдохни.


Коля закрыл глаза и забылся тревожным, больным сном.


Неудобно лицом в подушку, а повернуться сил нет, только шевельнись — от боли

скрючивает, горит спина. Коля зубами скрипел, дурея от боли и неудобства.


— Мне бы на спину перевернуться, сестричка.


— Нельзя, доктор шесть осколков из вас вытащил!


— Плевать сколько, помоги, — прохрипел — плыла она у него перед глазами.


Девушка лоб потрогала — горячий.


В жару, в мареве огня, ему казалось, он пробирается к своим, но проберется ли,

пробьются ли они? Не один, рота за ним из убитых, но живых еще там, в памяти. Он

выведет, должен.


— Миша, к миномету!… Стоим, славяне!… Стоим, стоим!… Ни пяди им… Рота,

в атаку!… Лейтенант, самоходки сзади!… Гранаты, гранаты давайте!… Леночка?…

Леночка, уходи!!


— Ишь как его, — вздохнул пожилой мужчина.


— Выкарабкается, здоровый парень, — с надсадой сказал капитан с соседней от

Николая койки. Грудь вся спелената была — сам еле дышал, шевельнуться боялся.


Палата битком была и еще привозили. Койку санитары в угол запихнули, заправили,

следом на нее лейтенанта положили — лицо в бинтах, рука «вертолетом».


— Жарко видать, — протянул опять пожилой.


— А ты тут парься! — взбил подушку кулаком молодой мужчина с усиками.


— Да куда тебе, Марк, воевать без ноги-то? Комиссуют, ясно.


— А ты Савва не каркай, я хоть без ноги, но с руками!


— Ай, — отмахнулся мужчина. Хуже нет старикам смотреть, как умирают или

калечатся молодые.


— Лучше б тебя комиссовали!


— Лучше, — кивнул. — Вместо их под пули, — кивнул на прибывших. — А не

здесь сидеть дурнем стоеросовым! Вот пойду с утра полковнику жаловаться! Не по

справедливости делают! Чего держат ироды? Там, понимаешь, бои насмерть, а ты тут

бока отлеживай! Совесть-то есть у их?!


И затих. В палате лишь жужжание мухи было слышно, стоны да выкрики капитана.


В бой Санин шел и никак из него выйти не мог.


Горели раны, горела душа, и земля горела.


Первое что увидел из пожарища вынырнув — женскую, нежную ручку, на его руку

положенную.


— Леночка, — прошептал, улыбнувшись слабо, но светло.


Мила зажмурилась: Господи, даже в бреду мертвая мучает! Да когда же она его

отпустит, ведьма?!


— Я это, Мила, — в лицо заглянула.


Санин слепо уставился на нее: какая Мила?


И глаза закрыл, заснул глубоко, но спокойно, впервые за неделю.


А девушка еще долго сидела у его постели, подавленная и раздавленная.


Если б он знал, что она пережила, когда узнала, что его ранило. Если б знал, что

ей стоило вырваться и в госпиталь к нему приехать. Что она передумала пока ехала,

как водителя подгоняла. Здесь пробивалась, по всем палатам и двум этажам искала.


— Мила Ивановна! — заглянул в палату недовольный водитель. — Ехать надо.


— Сейчас.


Бросила прощальный взгляд на Николая, и, наплевав на десять пар внимательных

глаз лежащих в палате мужчин, погладила по голове, поцеловала в лоб:


— Выздоравливай.


И вышла, гордо расправив плечи.


— Ой, ей, — протянул Савва, как только дверь закрылась.


— Да уж. Ходок капитан-то, — хрюкнул Сергей и смолк. Одно слово, движение и

грудь будто разрывают. Ну, тьфу ж ты!


— Оно хорошо, когда с женской лаской-то, — вздохнул Марк. — А я вот не знаю,

как моя встретит. Заявлюсь колченогий…


И рукой глаза накрыл: тошно.


— Ничего. Любит — примет. Ты ж без ноги, а не без этого самого, — хмыкнул

Савва.


Марка сурово глянул на него:


— Язык без костей у тебя, смотрю.


— А чего? Бабе оно с ногой или без, не главное.


Сергей хрюкнул, смешно было, а смеяться больно.


— Молкните, а? — просипел.


— А что? Разговор жизненный, очень даже важный. Он же вон тетерка супротив меня.

Ты меня Марк Авдеевич слушай. Я со своей Акулиной Матвеевной в аккурат через

месяц, как двадцать пять годов прожил — стукнуло бы! О! — палец выставил. —

Срок!


— Да столько не живут, дед, — перестал читать газету молоденький лейтенант.


— А ты вообще, сопля, молчи. У тя и девки-то, поди, отродясь не было, —

отмахнулся, укладываясь удобнее, чтобы Марка видно было.


— Ну, батя, — укоризненно качнул головой Леня и опять в газету уткнулся. — Вы

лучше сюда слушайте: "Трудности и потери на железнодорожном транспорте велики.

Только за 41 год, мы потеряли более 41 % за счет оккупированных территорий."


— Да пошел ты со своим транспортом! — рыкнул Закир. — Вы поспать дадите или

нет?!


Обожженного танкиста — чеченца все в палате побаивались, суровый мужик был.

Потому дружно затихли.


Госпиталь на Колю тоску навевал. Чувствовал здесь себя неуютно, непривычно. Не

было грохота разрывов, свиста пуль, криков, и от этого и спалось-то тревожно Раз

как-то в коридоре у сестрички бикс упал, грохнулся, так Коля вздрогнул, а

молоденький солдатик на полу растянулся, думая — бомбежка. Раненные гоготнули, а

Николай руку ему подал, бросил в ответ на смущенный взгляд:


— Бывает, браток.


Все они войной контуженые и иной жизни уже не понимают.


Поэтому, наверное, и раздражало его все: запах хлорки, нашатыря, йода, а не

пороха, гари, пыли. Белые чистые простыни, одеяло, а не шинель, покой и тишина,

размеренный режим, сон до упора и сытная пища, а не когда, что и как придется.


Бесило бездействие, одуревал просто от него, от тишины глох.


Бродить без толку по палате или в госпитальном парке, глядя на выщебленные

пулями гипсовые фигурки пионеров, не хотелось. Тупо пить и ухлестывать за

симпатичными медсестричками — тоже душа не лежала. Объяснять тому же Савве, что

ж он молодой такой да бравый и не приударит — тем более.


Но сильнее всего посещения Милы доставали, гостинцы ее: пироги да пирожки.

Взгляды еще ее, улыбочки, «уси-пуси». Видеть ни ее, не их не мог. И в одно из

посещений не сдержался:


— Заканчивай, не приезжай больше, — оборвал грубо, поднялся с трудом и на

выход поковылял. Мила так и осталась с пирожками седеть в обнимку, и ресницами

хлопать.


— Вы это, не сердитесь. Тяжко ему, раны оно ж болят, раздражают, — попытался

приободрить девушку Савва, видя, что та в слезы готова удариться.


Осипова глянула на него, как в путь — дорогу послала. Пирожки на тумбочку

положила и вышла. Губы от обиды тряслись.


— Хоть бы убило меня, что ли! — всхлипнула, бухнув дверцей «полуторки».


— Вы чего такое городите, товарищ лейтенант? — обалдел водитель.


— Поехали! — бросила зло и, насупилась, в окно уставилась.


А Коля тем временем полковника медицинской службы поджидал.


— Товарищ полковник, — пристал, как только он в коридоре появился. — Может,

выпишите меня уже? Здоров ведь!


— Отстань капитан! — рявкнул врач, не сдержавшись. Достал! Раз тридцать уже

спросил и столько же «нет» получил, но опять за свое! Только с того света, как

говорится, вынули, а он уже на передовую собрался! — Я тебя вообще комиссую!


Санин даже отпрянул:


— Не имеете право, — бросил глухо.


— Еще раз явишься и посмотрим, — и бухнул дверью в свой кабинет. Коля понял,

что лучше больше не нарываться. Поплелся на улицу, «стрельнул» у мужиков

папиросу, закурил с тоски.


К началу августа Санин уже выть готов был от тоски. Только и дел: процедуры,

перевязки, обед, сон, поход на лавочку, покурить, с мужиками поболтать. От

такого расписания любой сбрендит.


Курил, хмурился, бодро пробегающих «больных» оглядывая — день выписки, мать их,

а его опять послали. Еще неделю лежи!


Рядом на скамейку Сергей пристроился, выползать на солнышко, наконец, начал. И

шалым взглядом за юными медсестрами следить.


— Хорошенькие, — протянул и закашлялся надсадно.


— Не курил бы ты, рано, — посоветовал Коля.


— А чего здесь делать еще? С ума ж спрыгнуть можно, лежа на одном месте или

воздух пиная.


— Это ты в точку, — согласился мужчина. — Самому выть уже от безделья хочется.

На фронте бои не смолкают, ребята гибнут, а я как трутень, кальсоны о койку

оттираю!


— Не жужжи. Тебя вон еле вытащили. Отдыхай пока, навоюемся.


— Да нет уж, в гробу отдохнем.


— Ну и шуточки у тебя, — головой качнул.


К лавке Закир прихрамывая топал, в руке что-то нес.


— На, — сунул Санину треугольник. — Почта пришла, а ты куришь.


Коля глянул — сестренка.


— Валюшка, как отыскала? — улыбнулся.


— Невеста? — тут же заинтересовался Ишкерин.


— Сестра.


— Фото есть?


— Нет, брат, — вздохнул.


— А у меня невеста дома, — мечтательно протянул мужчина, голову запрокинул,

будто на кроне тополиной ее увидеть ждал.


— Тебе лет-то сколько? — немного удивился Сергей.


— Тридцать один.


— И только невеста появилась? — хмыкнул. — Запоздалый ты, однако.


— Эй? Что ты понимаешь? — скривился Закир. — Я может, всю жизнь ее ждал, ее

искал. Аллах счастье дал — встретилась! Какая разница, слушай, сколько лет мне

или ей?


Коле нехорошо стало, лицо посерело: а он вот не ждал, а нашел — потерял…


Покрутил конвертик:


— Женишься?


— Женюсь. Отпуск дадут, говорят. По ранению положено. Уеду в аул, свадьбу

сыграем.


— Молодец, — протянул, разглядывая ровный почерк сестренки. — Выписали?


— Через два дня — все, — заулыбался.


Коля зубами скрипнул от зависти. Раскрыл треугольник, гоня хмарые мысли.


Ну, вот и занятие: прочитать, перечитать, ответ написать.


Через две недели Николая выписали. На передовую вернулся, как домой.


Харченко с Семеновским чай пили, когда Санин ввалился.


— О, привет! — протянул руку Валентин, пожал. — Как оно? Смотрю, отдохнул —

рожу квадратиком отъел. Ты глянь, Владимир Савельич.


— Так режим-с, Валентин Григорьевич, — усмехнулся мужчина, доставая третью

кружку для прибывшего. — Каша, сон и медсестрички.


— Да ладно вам, — улыбнулся Николай балагурам. Рад был их видеть, как мать

родную. — Не дай Бог вам.


— О! Эт точно, — засмеялся Харченко. Фляжку достал, тряхнул. — Со свиданием?


— Отчего нет?


— Дело, — разлил спирт, выплеснув остатки чая из своей кружки на земляной пол.


Коля выпил и, взгляд почувствовал — у рации Мила сидела.


— Пойду, — сказал, поднимаясь. Сидеть с мужиками тут же расхотелось, в

предчувствии, что влезет сейчас связистка, шпильки вставлять начнет. — Как там

у нас?


— Неспокойно, — протянул, закуривая Семеновский. — «Язык» нужен.


Санин хмыкнул:


— Понял.


— На, бойцам отдашь. Свежая пресса, — хлопнул на стол стопочку газет

Семеновский. — Полит просвещение.


— Ага.


— Не «ага», а дело политически важное! — выставил палец. — К наступлению

готовимся, товарищ капитан. Читаем, потом прихожу — обсуждаем. А то знаю я вас,

выдай — не читанные на самокрутки уйдут.


Коля улыбнулся — есть такое. Сгреб газеты и пошел.


Вот и вернулся.


Глава 21


Осень слякотная выдалась. Лена окрепла, в груди так и болело, но с этой болью

она свыклась уже. Одно давило — бегает уже, а на задания не пускают. А ведь худо

вокруг — немцы молодежь в Германию угонять выдумали, плакаты развесили яркие да

зазывные. Перемыст принес один, с забора в деревне содрав, и долго матерился,

показывая, что фрицы-паскуды повыдумывали.


— Вот как пить дать, обернется вся эта малява ярмом на шею. Фашисту верить,

себя не уважать.


— А что, верят? — покрутила плакатик девушка.


— По всякому, — влез Петя Ржец. — Кто-то думает, медом им в Германии помазано

будет, завербовался. Кто-то, как девчата из нашего села, в разбег кинулись, Ганя

с Симой у Матвея кантуются на заимке. Заходил — в отряд просятся.


— Как там дед Матвей?


— А чего ему? Места глухие, немец не суется, а полицаи — свои. Им на заимку

вовсе соваться резону нет — чего не видели?


— Свои полицаи, ну надо же, — скривилась.


— Между прочим, троих я знаю. В отряд хотят, а боятся. Ты б поговорила с

командиром, — зыркнул смущенно.


— Я? — удивилась девушка. — С какой радости?


— Я тоже их знаю, если ты о тех, что на болоте окопались, — бросил Перемыст. —

Из местных, ребята. Пока в службе охраны были, в деревне сидели — одно название,

что полицаи. А после их в полевую жандармерию отписали да нас по болотам ловить

поставили. Ну, те и драпанули.


— И что, им орден за это?


— Ну, чего жалишься опять? Не Пчела — крапива прямо. Меня вон, как тогда

оглушенного на поле повязали да в лагерь кинули, насмотрелся. Ни воды, ни еды,

жара, потом холод, дождь, снег, колючка и тысячи полудохлых солдат. Вши вон с

голодухи ели. Ты на голой земле спишь, а рядом труп, околел кто-то. Так и лежит.

День лежит, два.


— Ты мне это к чему? — тяжело посмотрела на него Лена.


— К тому, что подыхать, как скоту не больно хочется. Одно желание — выбраться

за колючку подальше от трупов, вшей, смрада, голода и холода. Хитрость это,

нормальное желание жить.


— Вот ты и…


— Вот я и ага! Холод, осень, маму, Бога. Околеть втупую и собака не спешит. К

нам вон пришли: "кто служить немцу хочет"? Я не хочу, а вот жить хочу, и

поквитаться тоже. И согласился. Вышел, отлежался, отъелся и вас искать. Хорошо,

ты мне попалась, а вот пацанам на болоте никто не попался. На заборах-то не

пишут, где партизаны, — усмехнулся.


— Кому надо, находят, — заметил Петя.


— Не всем везет. Кто-то пулю находит.


— Нам трусы не нужны.


— Причем тут трусы? — поморщился Антон. — Боятся, что в расход пустят за сам

факт вступления в полицию. Меня вон тоже чуть не пригрели пулей. И до сих пор

колете глаза. А я хуже вас воюю или может, трус?


Парень молчал — нечего ответить.


— Нет, ну, чего замолк? Скажи — я трус? Может, подвел отряд? Может провокатор?

Может…


— Да хватит тебе, — поморщилась Лена. — Завелся.


Перемыст смолк, но, судя по взгляду, много что еще сказал бы.


К костру Прохор подошел, прикурил от уголька, Антону кивнул: пошли.


— Захарыч, меня возьми, — попросила Лена. — Ну, что сижу, угли сторожу?


Мужчина усмехнулся, оглядев ее и, согласился:


— Ладно, бедовая.


Девушка вскочила: наконец-то дело!


И двинулись втроем к отделению, Прохор по дороге Лене суть задания рассказал:


— Согнали, короче, немцы, молодых с деревень, в вагонах в тупике закрыли. Три

дня стоят, сегодня их в Германию двинули.


— Задание: остановить состав, фашистов отправить к праотцам, детей по домам.


— Ну, по домам или куда — сами пусть решают. Намаялись, поди, уже, за три дня

голодухи, впредь попасться не захотят.


Бойцов подняли и к железнодорожному полотну пошли.


Когда к насыпи вышли, Гена мины установил под рельсами. Ждать оставалось.


— А если дрезина пройдет? — спросила Лена.


— Шел бы состав с техникой или военными частями, обязательно бы прошла,

осторожен немец стал. А состав с рабами он беречь не станет.


— Тех, кто в вагонах не при взрыве, так в бою задеть может.


— Может, — кивнул Прохор. — Но выбор не велик, девонька.


— Это точно, — вздохнула. Сползла по насыпи, в кустах затаилась. Перемыст

рядом лег, растянулся, травинку в рот сунул, поглядывая на Лену.


— Чего? — бровь выгнула.


— Так. Дрозд узнает, что на задание с нами ушла, уроет.


— Боишься?


— Нет. Понять все не могу, чего он как пес цепной. Нормальный мужик ведь был.


— Мы все когда-то нормальными были, — нахмурилась девушка, взгляд отвела.

Травинку сорвала, мять в пальцах начала в раздумьях. — Хотя, если честно, мне и

не вспомнить, какими мы были. Знаю, что были и все.


— А я помню, — странно посмотрел на нее. — Девчонка совсем была, а теперь…как

волчиха матерая. А нутро все едино дитячье. Глаза у тебя были, — головой

покачал. Улыбаясь воспоминаниям. — Утонуть в них можно было, пропасть наглухо.

А сейчас смотришь и… тошно делается. Ты как в душу смотришь, а в ней за этот

год, как сотня Ивановичей — пепел и зола. Перемолола нас судьбинушка, —

вздохнул. — Несколько поколений да об колено войны, махом. Никогда прежними уже

не стать.


— Война закончится — станем.


— Да? — глянул на нее с сомнением и тоскливой насмешкой. — Не бывает так. Мы

в таком дерьме купаемся, и неизвестно сколько еще купаться будем, что если и

выживем, не забудем. Если еще хоть год война продлится — въестся она в нас. И

так все нутро уже ржой своей покрыла.


— Ничего. Наладится по-тихоньку. Ты станешь каким-нибудь очень уважаемым

начальником, — улыбнулась.


— Я? — и хохотнул, перевернулся, на живот лег. — Да, ну. Я ж урка, в полицаях

вон был. А что с вами, зачтется, нет, хрен его знает. По справедливости должно,

не предавал я, своих не стрелял. А как на деле — как следакам вашим ляжет.


— Вашим — нашим, ты как в чужой стране, Антон.


— А и в чужой. У меня отец-то, белогвардеец был, — посмотрел на Лену: поняла?


Та раньше б отодвинулась, а сейчас улыбнулась мужчине и призналась с грустью:


— А у меня брат — эсэсовский офицер.


Перемыст крякнул от удивления:


— Брешешь.


— Между нами.


— Да понял… Брешешь.


— Самой бы кто сказал — не поверила.


— А дядька, тот, помнишь?


— Что дядька? Письмо ему отправила — ни слуху, ни духу. Добрался он тогда до

своих или нет?… И сестре отправила, она, наверное, меня уже к убитым приписала,

— вздохнула. Лена представляла, как Надя переживала, как плакала, но все время

думала, что Игорь рядом с ней, утешит. Да и легче вдвоем. А выходило — одна

Наденька осталась. И о муже ей лучше не знать, не переживет того.


Беспокоилась Лена за нее сильно.


— А меня мать уж года два, поди ты, как отпела, — хмыкнул. — Тот-то все думал,

чего везучий: смерть не берет. Отпетых и не берет, они ж мертвыми числятся, на

них разнарядки с небес не поступает. Может и ты, а? Видишь, как выныриваешь из

всех передряг? — пихнул ее с улыбкой.


Лена рассмеялась:


— Может и так. Я все равно в эту ерунду не верю.


— А я верю, — посерьезнел мужчина. — Повторяй за мной…


— Зачем?


— Повтори. Иже еси на небеси, да осветится имя твое, да приидит царствие твое и

на земле, как на небе…


Лена презрительно фыркнула, но Перемыст все равно продолжил и, ей волей-неволей

со своей памятью запомнить пришлось:


— …Хлеб наш насущный даждь нам днесь и прости нам грехи наши, яко же и мы

прощаем должникам нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого,

ибо твое есть царствие и сила и слава, ныне и присно и вовеки веков… Не фырчи,

эта молитва не одну крещену душу выносила, а и не крещену тоже. Богу там все

едино.


— Вот он и метет всех подряд, — бросила зло.


— Тихо, — прошло по цепи. Все шепотки и разговоры смолкли. Немного и

послышался шум приближающегося состава.


— Ну, с Богом, — перекрестился Антон. Лена лишь скривилась: ну чистый поп!


— Как оно вера-то с оружием? — поддела.


— Самое то, — заверил. — "За веру, царя и Россию"!


— А в лоб?


— За Сталина не побегу на немцев, извини, — выдал ехидно-презрительную усмешку

и приготовился, чуть отполз от девушки.


— Контра ты, все-таки, — проворчала, впрочем, без злости. «Царя» конечно,

сильно покоробило, но за веру и Родину — в точку было.


— Урка я, комсомолочка, урка обыкновенная, — подмигнул.


Состав уже виден стал, прав был Прохор — без дрезины для проверки путей двинули.


Погудел колесами по рельсам и, рвануло так, что уши заложило, заскрипело,

залязгало. Встал паровоз, въехав первыми колесами в образовавшуюся яму.


Немцы закричали, выстрелы начались. Полоснуло огнем по кустам, только голову

пригнуть успели. Да без ответа не оставили. Стрекот, мат, вскрики.


— Пошла работа! — весело погудел Перемыст. — Ай, куда ты курва, под колеса, —

дал очередь по фашисту, что пытался скрыться за колесом вагона — срезал.


— На той стороне за насыпью еще засели!


— Вижу!


Лена к вагону рванула, подпрыгнула на ступени, сберегая ноги от пуль, что

вгрызлись в насыпь. Прижалась к доскам, осторожно выглянула — так и есть,

толстяк какой-то палит, и к хвосту небольшого состава — вагонов десять, еще

шесть фрицев за колесами позицию держат.


Грохнула одиночным по толстяку, прямо в глаз, как только увидел ее.


— Живы там?! — ногой в вагон бухнула. Тихо. Сомлели все?


Кто-то из ребят уже к вагонам подлетел, сбивал прикладами замки, кто-то в хвосте

фашистов дочищал. Ленка спрыгнула, помогла первый вагон открыть и понять ничего

не успела — очередь полоснула, Перемыст только встать успел, собой девушку

прикрыв — в грудь и получил. Ленка вниз и его под вагон от открывшегося огня.


— Минаметчик, падла, — прохрипел Антон. Девушка рану ему зажала, бледная как

смерть, губа тряслась от жалости и, взгляд молил: не умирай, а? Не умирай!!


Вслух другое сказала:


— Докаркал, поп? — само как-то вышло.


— А чего? — прохрипел. — Живой. Притчу, знаешь?


Лена чуть не заревела: какая притча?! У тебя грудь пробита!! Ребят этот гад

крошит!!


А тот свое:


— Молился апостол Андрей: Господи, говорит… Посмотри сколько бед вокруг,

сколько людей недужных, умом сирых… калек, нищих…несчастных… Почему не

поможешь им?.. — он говорил все тише и Лене приходилось клониться к нему все

ближе. Перемыст схватил ее окровавленной рукой за ворот и прохрипел. — И

ответил Господь…чтобы помочь им… Я создал тебя!


И обмяк, рука на насыпь упал, взгляд стеклянный в днище вагона уперся.


Лена застыла. Накрыло ее горечью и болью от потери, осознание, что из-за нее

мужчина погиб. И неверие в душе, хоть тормоши Антона и требуй: вставай! Не мог

погибнуть, не мог!! Ведь только разговаривали, про полицаев на болоте, которые

служить немцам больше не хотели!… И сквозь безумную тоску слова голосом

Перемыста проникли: "чтобы помочь им, я создал тебя!"


— Я поняла, — прошептала, погладив холодеющую щеку. — Я все сделаю. За нас.

За тебя. Прости меня…


И развернулась, скользнула на спине глубже под вагон, дала очередь, разнося

днище в щепки. Те полетели, вонзаясь в лицо, но миномет затих.


Вынырнула — Петя с одной стороны вагона стоит, ждет, она с другой. Кивнули друг

другу и развернувшись, с двух автоматов, очередью полоснули. Тихо. Парень влез:


— Все! Дохлые, суки!


Миномет подлетевшим бойцам сунул, и ящик:


— Боеприпасы, братва!!


— Разобрали!! — проорал Прохор.


Лена с Косте Звирулько прикладом замок с другого вагона сбили, открыли, готовый

выстрелить, а внутри людей как селедок в бочке. Смотрят молча, испуганно.


— Ну, что? В Германию или домой? — спросил Костя, видя что те выйти не

решаются. Услышали его и, как прорвало — пацаны, девчонки на насыпь ринулись, к

партизанам, волной в разномастной одежде:


— Родненькие!! Ой, родненькие! — заплакала молодуха в цветастом платке.


— В лес!! Вагоны, братцы, опростать!!


Вагоны вскрывали и из них сыпала молодежь. Кто-то бежал в лес, кто-то к

партизанам шел, подбирая оружия. А те ящики на себя взваливали, сколько могли в

отряд понесли. Освобожденные присоединились — весь вагон вычистили, до

последнего ящика подобрали.


Ушли два отделения, в лес вернулись не меньше пяти. Молодняк, понятно, зелень, а

все равно пополнение. "Боевые единицы", — гордо плечи расправил Прохор. Но горд

доставшимися по случаю боеприпасами был.


Антона Перемыста, Павлика Ржева, Васю Капруна, погибших в том бою, похоронили

недалеко от отряда, залп дали:


— Вечная память вам, братья.


Саша плечо Лене рукой сжал: держись.


— Хороший мужик был.


Та покосилась на него и к Пете подошла:


— Ты про парней на болоте говорил. Пошли к ним.


У того чуть лицо вытянулось:


— Вступишься?


— Посмотрим. Пошли.


— Что так передумала?


— Долг у меня.


Петя кивнул. Поплелся, за собой девушку увлекая:


— Хороший мужик Антон был, — заметил грустно.


Лене вспомнился Перемыст, как он на переправе в сорок первом ворчал, как на

аэродроме дрался, как вылетела Пчела на него при облаве и чуть прикладом не

убила. Как яблоки ей в госпиталь таскал, картошины у костра чистил и подавал…


— Не был, а есть, — ответила глухо. — Из мира ушел, а в душах и памяти

остался. Потому жив, понял?!


Парень серьезно посмотрел на нее и кивнул:


— Правильно.


К ночи они трех доходяг с болот привели. Оборванные, голодные, испуганные,

совсем сопливые еще мальчишки, жались друг к другу и обнимали винтовки под

взглядами партизан.


Командир оглядел их и на Лену уставился:


— Отвечаешь?


— Отвечаю.


Так в отряде появились еще трое: Виктор Жабин, Валерий Ножкин и Олег Иванов. Все

трое не родные, но попав в один призыв в апреле сорок первого, прошли вместе и

бои с голыми руками и окружение, плен, издевательство немцев. Вместе и в

вспомогательную полицию записались, став хиви, вместе и на болото, как случай

подвернулся, ушли — и стали, как братья- близнецы, как нитки с иголочками.


— Подведете, лично расстреляю, — заверила их Лена, когда мужчины разошлись, а

"братья" так и остались стоять.


— Не подведем, — заверил лопоухий Жабин, носом шмыгнув. Простыл на болоте.

Осень. Ночи в октябре холодные.


Глава 22


— Слышал, что твоя сорока в клюве принесла? — спросил Николай у Сумятина.


Тот ножом яблока кусок отрезал, пожевал, взгляда голодного с маневров товарищей

не спуская. Тимофей тушенку вскрывал, Федор буханку хлеба деловито резал.


— Слышал?


— Ну? — облизнулся: чего тянут? Чайник вон уже вскипел, Санин сахарок на стол

положил. Пир же! Сто грамм бы еще…


Капитан — артиллерист Тимохин, словно мысли прочел — фляжку на стол положил,

подмигнул: живем, бродяги.


— Ну, другое дело, — поерзал в предвкушении Ефим.


— Так чего там, «язык» Фимы наплел? — спросил Шульгин.


— Немец к обороне готовится. Приказ по войскам дан — укрепляться, —

остановился у дивана Санин, сел.


— Значит, передышка.


— Ни хрена это не значит, — лениво протянул Федор. — Пошли есть, капитан,

кушать подано.


Мужики дружно на пищу налетели, спирт разлили. Коля на краюху хлеба кусок

тушенки положил, отошел опять на диван сел:


— Значит это одно — окапываться будут, вгрызаться в землю, как жуки навозные. А

нам их выкуривать потом.


— Сейчас бы жахнуть, — кивнул согласно Шульгин.


— Жахнем, — набил рот Тимохин. — Нам вон пополнение идет.


— Это хорошо. Только сколько этого пополнения по землице костями рассеяно?


Глянул на мужчину Ефим.


Санин головой качнул:


— Год уже, второй. Кто бы мне сказал в сорок первом, что мы больше года воевать

будем — в рожу б дал. Не поверил!… А выходит и не конец, год — то.


— Ничего, Николай Иванович, будет на нашей улице праздник, — заверил Олег

Тимохин. Развел руками в одной хлеба кусок, в другой кружка со спиртом. — Ты

глянь, какие тебе хоромы достались, барские! Радуйся! Пара дней передышки — тоже

ведь счастье! На войне оно все в радость, мелочь каждая.


Санин глянул на него тяжело: радость, ага. До тебя Егоров капитаном был. Убили.

Тоже радовался. Буквально за час до смерти. А до него Ерсламов. И тоже радовался.

Два дня. И Кабиров, и Юлий Савченко. Все радовались. А теперь в земле лежат.


— Хоромы, правда, знатные, — кивнул Шульгин, уплетая тушенку. — Расстарался

ординарец твой.


— Ну, Михайло дока в плане капитану угодить, — хохотнул Ефим. Сытый стал,

довольный.


— Вопрос только, почему пустые оказались, — сказал Николай тихо.


Действительно, это было странно. Развалины, землянки, блиндажи — одно, но целый

барак с вещами, чистыми уютными, обставленными комнатами и без единого человека

— это непонятно. Удобно, да. В этой комнате он с Мишкой, за стеной связистки, за

той комнатой еще комната, для отдыха девушкам. И душевая есть даже — богатство

на войне.


А людей, почему нет ни в одной из комнате?


Непонятно. Не по себе Коле. Пища и та в горло не идет от худых мыслей.


Газету взял, просматривать начал.


— Так… угнали их, — решился слово вставить парень.


Мужики дружно жевать перестали, тяжело уставились на него. У Николая скулы свело:


— Всех?


— Всех, — протянул робея.


Санин вздохнул, страницу газеты перевернул, матерясь про себя.


И замер, зажмурился, подумав, что мерещиться ерунда, контузия видно старая

сказывается. Глаза открыл — нет, вот она: фотография девушки на второй полосе.

Сидит у сосны молодая и красивая, с лицом суровым, на плечи телогрейка накинута,

на ноге лист бумаги, словно письмо писать собралась. И подпись внизу: "Советские

партизаны в минуты затишья".


Санин газету отложил, волосами тряхнул, затылок огладил. Посидел и схватил опять

газету, развернул, лишне убирая и к окну.


— Ты чего там, Коля?


— Гитлер, наверное, с поднятыми руками — капут мене, грит! — хохотнул Тимохин.


У Коли руки дрогнули, лицо пятнами пошло, а взгляд как прилип, впился в фото

девушки-партизанки.


Леночка?…


Может ли быть такое?


Пальцы прошлись по ее силуэту: худенькая, лицо так и светится, словно

обескровленное. Взгляд серьезный, не детский совсем, и глаза бездонными кажутся.

Серьезная. Косы уже нет…Леночка… Партизанит?


Тепло на душе и тревожно стало: она ли?


Ворот гимнастерки рванул и окно на себя, чтоб обдуло, чтобы в себя прийти.


— Коль, ты чего? — всерьез забеспокоился Тимофей. Миша вытянулся, на капитана

поглядывая:


— Плохо вам?


Санин папиросы достал, а подкурить не может — руки ходуном ходят. Федор подошел.

Спичку поджег, поднес, в лицо друга заглядывая:


— Ты чего? Случилось что?


Тот бы сказал, а что не знает — смотрит на снимок и боится поверить, боится не

поверить.


— Если она жива… Если б только она жива, — просипел дрогнувшим голосом,

качнув газетой. Грызов заинтересованно на снимок уставился, пытаясь понять, что

к чему:


— А кто это? — заглянул ему через плечо Шульгин, чтобы тоже рассмотреть из-за

чего сыр — бор, из-за другого плеча Ефим в снимок взглядом уперся. Оглядел, на

Николая уставился.


— Жена?


Санина мотнуло:


— Похожа. Очень. Но… Может, контузило ее тогда только? — уставился на друга

с надеждой.


Олег молча мужчине кружку с наркомовскими сунул:


— Выпей, быстрее сообразишь.


Санин замахнул и не понял, затянулся жадно папиросным дымом:


— Если б она… Если б только она…


— Так узнать можно, — влез Михаил. — В редакцию позвонить.


— Кто те, умник, данные о партизанах разглашать будет? — глянул на пацана

сверху вниз Федор.


"А как тогда, как?" — прошелся растерянным взглядом по лицам друзей Николай.


— Чего, правда, жена? А ты думал, погибла? — спросил Олег.


Санина свернуло, грохнул по подоконнику кулаком, оскалившись.


— Не лезь в душу, — предостерегающе бросил Тимохину Грызов.


— Ладно, — просипел Николай, стряхивая оцепенение, дурман из сонма чувств, что

накрыло не хуже взрыва «фугаски». Газету забрал, вырвал страницу, в карман

положил и вышел.


Сел на ящики у крыльца, в небо уставился. Внутри дрожит все, как струна

натянутая: Ленка. Ленааа!!


Она бы была… Жива бы была…


Как же он не вытащил ее тогда?


А как смог бы, если самого тащили?


Леночка…


— Простудишься, — заметила Осипова, у дверей пристраиваясь. И вроде просто

вышла воздухом подышать, шинель только накинула.


Коля глянул на нее, опять закурил и вынул снимок из кармана, протянул:


— Смотри.


— Смотрю, — не поняла.


— Невысокая, большеглазая, светлорусая, семнадцать лет, — начал описывать,

глядя перед собой. — Она?


— Ну, может и она.


Коля забрал снимок, сложил аккуратно:


— Может она, может, нет, — так выходит.


Осипову чуть перекосило в попытке понять:


— Это кто вообще?


— Жена, — ткнулся затылком в стену барака, а взгляд в сторону и такой, что у

девушки сердце заныло. И улыбка светлая, ласковая — такой она у Коли ни разу не

видела.


И ведь ни ей так улыбается — заразе этой!


У Милы лицо скривилось, глаза начали слезами наполняться, а Николай не видел —

перед собой смотрел, другое зрил — Лену: озорной взгляд, мягкая нежная улыбка.


"Пусть это ты будешь на снимке, Леночка, пусть ты будешь живой".


И ничего не надо. Пусть сердится на него, что женой назвал ее не спросясь. Пусть

не нужен ей, забыт, вычеркнут. Пусть с другим, пусть хоть с косой хоть лысая…

только бы живая, здоровая и счастливая.


— Жива… Бывают чудеса, — протянул.


"Да провались они пропадом, вместе с твоей "Леночкой"!!" — чуть не выкрикнула

Мила. а сверху вниз Федор. азглашать будет? —


Глава 23


Лена шла к Пантелею в хорошем настроении. Советские войска двинулись вперед,

теснят противника по всем направлениям, взяли под Сталинградом в плен пять

дивизий, а семь разбили! Так им гадам. И это только первая раздача долгов за

сорок первый!


Умоются еще, умоются, кровушкой выпитой подавятся.


Постучала в двери и хотела на шею сходу броситься, обнять:


"Дядечка Пантелей, наши фашистов гонят! Пять дивизий в плен взяли! Дали этим

гадам! Ура!!"


Но наткнулась взглядом на холодные, цепкие глаза незнакомого мужчины. Улыбка

сама сползла, внутри похолодело и пришло запоздалое осознание, что на занавески

на окнах она не посмотрела…


— Здравствуйте, мне бы вот обувки какой, — уставилась на старые, расхлябанные

ботинки, прикидываясь дурочкой. — Вы же сапожник, можа есть чего? Подайте

Христа ради, дядечка.


— Заходи, — бросил, оглядев двор.


— Да я тут, — носом шмыгнула. — Натопчу, ругаться, поди будите.


Она еще надеялась на что-то, еще верила, что выкрутится, а душа ныла от

предчувствия непоправимой беды с Пантелеем.


Мужчина схватил ее за шиворот и толкнул в дом. Тут же ее перехватили другие руки

и впихнули в знакомую комнату. За столом сидел лейтенант и барабанил пальцами по

столу. У окна ходил еще один мужчина в гражданской одежде.


Лену обыскали, подали аусвайс офицеру. Мужчина просмотрел бумагу, на девушку

уставился, кивнув тому, что у окна бродил.


Тот встал напротив Лены:


— Ты пришла к сапожнику?


— Да!… Нет! — головой затрясла. — Я мимо шла, мамка у меня пропала, вот и

шукаю какой день. А ботинки совсем развалились! Холодно, дяденька, мерзну. А

тута вывеска с сапогом, ну я и зашла, авось чего старое ненужное есть? Ну,

погонят так погонят, а если и дадут? Так что, дядечка, сапоги может какие есть?

— протараторила с самым невинным видом, а тело ходуном от дрожи ходит.


— Ты встретишь сапошник, — бросил офицер и встал, кивнул остальным.


Лену выволокли на улицу, потащили под конвоем неизвестно куда. Она семенила

зажатая автоматчиками и объясняла, умоляла, внутренне кривясь от ненависти и

презрения, и затихла, завидев комендатуру — некогда барскую усадьбу. Поняла —

конец.


Ее отконвоировали в большой зал с колоннами, где наверняка под Новый год

собирали пионерам утренники, отмечали восьмое ноября и Первомай. Но сейчас здесь

засели немцы — СС. У зажженного камина за столом сидел лощеный майор и что-то

писал, поглядывая в бумаги, через пенсне.


Лену толкнул к нему:


— Взяли на явке, господин штурмбанфюрер, — доложил лейтенант.


Пожилой оглядел девушку и поморщился:


— Большевики совсем выдохлись, если задействуют детей.


— Так точно, герр штурмбанфюрер.


— Позови Штеймера, пусть займется. Пусть выбьет из них все что возможно и

невозможно. Я, в конце концов, хочу знать, где засели партизаны!


— Узнаем, господин штурмбанфюрер.


Мужчина вышел, брезгливо поморщившись. С Лены стянули ватник, усадили ее на стул.

Она поправила подол юбки, продолжая играть роль дурочки, но понимала, что

церемониться с ней не будут. А что будет, думать не хотелось.


Колотило от страха, до одури мутило, живот скручивая, и никак с ним справиться

не могла.


В залу зашел здоровяк в форме унтер- ефрейтора — симпатичный, улыбчивый.


Подвинул стул к Лене, сел и спросил почти без акцента:


— Как тебя зовут?


— Олеся, — закивала.


— Настоящее имя?


— Как это, дядечка? Какое мамка с папкой дали, — глаза распахнула, наивность

изображая. И понимала, не надолго ее хватит роли играть, уже еле держится.

Страшно до одури — зубы и то клацают.


— Карашо. Вижу ты смышленый девушка. Расскажи мне, кто тебя к сапошнику

направил?


— Так никто, дядечка! — клятвенно прижала руки к груди. — Я же объясняю,

глядите чего с обувкой-то. А холодно ж! — выставила ноги в разъехавшихся

ботинках.


И полетела со стула. Сбрякала челюстью у сапог караульного.


Неслабо ударил ее ефрейтор — в голове загудело, не сразу подняться смогла.


"Все. Закончились разговоры", — поняла и, мурашки по коже прошли, в

предчувствии пыток, побоев. Страшно боли было, еще страшнее выдать, не выдержав.


"Хоть бы убили сразу!"


Ее подняли, на место посадили.


Лена губы потрогала — кровь, щиплет ранки.


— Будем говорить?


— Так я… говорю, — просипела.


— Отвечай: когда и как ты знакомился с сапошник.


— Да не знакомилась я с ним! — взвыла плаксиво и… опять улетела. В себя

прийти не успела — обратно посадили.


— Ты есть врать, — покачал пальцем перед ее лицом мужчина. — Мне нужен правда.

Говоришь — живешь. Все просто. Зачем такой молодой красивый девушка неприятность?

Думай.


Откинулся на спинку стула, заговорил с лейтенантом, давай Лене время прийти в

себя.


Драгоценные пара минут — на что их потратишь?


Коля, — зажмурилась, дрожа от боли и страха.


Глаза открыла — немец ей улыбается:


— Думал? Отвечать? Кто слал тебя сапошник?


— Да не кто! И знать я его не знаю! — выкрикнула всхлипнув, сжалась невольно,

понимая, что сейчас ее ударят.


Но лучше бы действительно ударили.


Ефрейтор послал за Пантелеем и каким-то инструментом. Лене вовсе плохо стало,

поняла, будет что-то из ряда вон. Выдержит ли? Страшно было, но чего больше —

боли или того, что может сломаться?


"Я выдержу, выдержу, Коля. Честное комсомольское", — вдалбливала себе, а

хотелось заплакать, забиться в угол, зажмуриться.


В комнату втолкнули избитого мужчину в порванной одежде. Девушка сначала вовсе

не признала в нем Пантелея. Глаз заплыл, лицо в крови, белая рубашка порвана, в

красных, розовых разводах. Только жилет тот же, правда, грязный.


Лену подняли, к нему подвели:


— Знаешь его?


Она головой замотала, а внутри колотит всю: что же с ним делали? Как он еще

стоит? Мамочки, мама!


— Ты знаешь? — спросили у него. Головой мотнул, взглядом мазнув по ее лицу, и

будто, правда, не узнал. А Лена во все глаза на него смотрела. Понимала не нужно

смотреть, а не могла взгляд отвести: жалко его до воя.


— Знаешь, — уверенно заявил ефрейтор, заметив ее взгляд.


— Больно-то ему, дяденька. А кто он, чего сделал?


— Что она говорит, Генрих? — спросил мужчину лейтенант.


— Что не знает этого русского. Лжет, я по глазам вижу.


— Тогда заставь их говорить. Герр штурмбанфюрер вне себя. Ему осточертели эти

большевистские свиньи. И мне, признаться, тоже.


— А кому, нет, господин лейтенант? Их упрямство сводит меня с ума. Я могу убить

этого подпольщика, но заранее знаю, он ничего не скажет. Но девчонка другое дело,

с ней можно, как говорят русские, варить кашу.


— Тогда займись, — вышел.


Мужчина склонился к девушке:


— Твой друг будет ошень больно. Ты этого хочешь?


— Нет, — замотала головой.


— Тогда скажи, зачем ты к нему пришла?


— А я к нему пришла? — распахнула широко глаза девушка, уставилась удивленно

на ефрейтора. Тот улыбнулся одними губами, выпрямился и ударил кулаком в живот.


Лену согнуло, на пару секунд она потерялась, забыв даже как дышать. Рухнула и

согнулась от боли, ослепла.


— Твой связник маленький хрупкий дефочка, — качнулся к мужчине ефрейтор. —

Пока ты молчишь, ей будет очень больно. Ты хочешь этого?


Пантелей исподлобья уставился на него: нет, чего он не хотел, так это того,

чтобы вместе с ним попался кто-то еще. И меньше всего он ожидал увидеть Лену.

Она давно не заходила и он, даже не думал, что сунется на его квартиру. А тут

увидел и, сжалось все внутри, в камень превратившись. Понял — не выпустят ее,

замучают, замордуют. Лучше не смотреть, лучше не думать, не видеть.


Только бы выдержала, умерла раньше, чем могла сказать кто он и кто она, раньше,

чем выдала остальных.


Верил ей, но знал и другое — под пытками любой меняется. Не выдержать девочке.


— Я не знаю ее, — прошамкал.


— Не знаешь, — протянул деланно расстроено. — Карашо, — развел руками, —

мне придется быть грубым с твой девка. Но ты сам виноват. Как захотеть сказать

мне дело, я ее отпущу. Думай. Делай диверсии ты — страдать она. Карашо? Не

карашо. У тебя ни есть сердце. Давайте! — кивнул солдатом.


Лену подтянули к колонне, закрепили руки наручниками сзади. Что-то в огонь

камина положили.


— Ты можешь избежать боль, если сказать, кто есть этот шеловек. Сказать только

имя и ты свободна. Имя — ничего, — встав на ступеньку у колонны ногой, качнулся

к ней эсэсовец.


Лену колотило. Больше всего она боялась, что ее изнасилуют…


— Иван, да? — судорожно улыбнулась.


— Иван? — выгнул бровь мужчина, веря и не веря.


— Нет? Федор, да? Семен? Константин? Евграф?


Ефрейтор понял, что над ним насмехаются. Выпрямился, холодно уставившись на

девушку и, ударил ей под дых.


Лену согнуло и показалось, что внутри взорвалось что-то. Она захрипела,

бесцельно переминаясь и пытаясь то ли сползти по колонне вниз, то ли устоять на

ногах. И ничего не понимала — таращилась перед собой, глотая ртом воздух, как

рыба.


А дальше, как кошмарный сон, ад наяву.


Немец рванул с нее кофту, оголяя торс, схватил за волосы, заставляя прижаться к

колонне:


— Гавори: кто послал? Зачем? Кто еще к нему хотил?


— Не знаю!


— Ханц, давай! — приказал, теряя терпение.


Из камина вынули железку и Лена задохнулась от ужаса, увидев раскаленную

докрасна звезду. Она неумолимо приближалась и врезалась ей в грудину.


Лена оглохла от собственного крика, от запаха жженной кожи, боли которая накрыла

каждую клеточку души и тела. Как хорошо бы было потерять сознание, просто уйти,

не знать, не чувствовать.


— Гавари!! — ввинтилось в мозг.


А она не могла: горло перехватило, слова забылись, память испарилась.

Расползлась туманом, тщательно укрывая и проблески воспоминаний. Спроси сейчас,

как ее зовут, и то не смогла бы ответить.


Ефрейтор схватил ее за волосы, заставляя смотреть на себя и, процедил:


— Гавари! Кто послал к этому мушику? Где эти люди?! Кто еще ходил к этот мущик!


Лена лишь глазами смогла ответить: не знаю.


— Ну! — дернул за волосы.


— Не знаю… ничего… не знаю… ничего…


Еще одна раскаленная красная звезда врезалась в плоть ниже первой.


"Кремлевские звезды", — подумала девушка, теряя сознание.


На нее вылили ведро воды, вытаскивая из забытья. Она не могла стоять, клонилась,

согнувшись пополам вниз, оттягивая руки, выворачивая суставы в плечах. И все

стряхивала воду с волос, лица, не понимая зачем, не понимая, где она и, что

происходит.


— Что ж вы делаете, — выдохнул Пантелей. — Схватили первую попавшуюся дурочку

… и требуете у нее того, чего нет.


— Значит, ты ее не знать?


— Нет.


— И она тебя не знать?


— Нет.


— Случайно, ботинки? Эти? — схватил за ногу, стянул обувь и ударил чуть выше

колена ребром ладони. Лена захрипела, провисла на сцепленных руках, отупев от

боли.


— Тогда мы бить ее пока ты не вспомнить!! — рявкнул, злясь на упрямство обоих.

Он был уверен, девчонка быстро сломается, но та упорно молчала.


Ее развернули лицом к колонне, опять пристегнули и начали бить плетками. Она

молчала, только дышала через раз, вздрагивала всем телом, и все пялилась в белую,

чуть потрескавшуюся поверхность колонны и заставляла себя думать о чем-нибудь

нейтральном. О яблоках в вазе на столе их гостиной в Москве, о том, как ждали

перемен в школе, как бегали босиком по лужам. И не слышала, как хрипит, не

чувствовала, что стекает вниз по колонне, теряя сознание.


Глаза Пантелей остекленели. Он смотрел на худенькую спину, которую превратили в

месиво и, понимал, что ни черта не понял об этой девочке. По позвоночнику

ознобом дрожь прошла: как он мог в ней сомневаться? "Прости", — попросил

мысленно и пошатнулся — сердце сдавило от боли. Там, за ее гранью его уже ничего

не беспокоило.


— Кажется, сдох, — заметил эсэсовец, пощупав пульс на сонной у упавшего вдруг

подпольщика. — Черт!!


Кто бы знал, что у него слабое сердце!


Штурмбанфюрер будет очень зол на ефрейтора. Но есть еще шанс чего-то добиться, —

покосился на потерявшую сознания Лену.


— Снимите наручники и приведите ее в себя. Продолжим.


Сколько это длилось, она не знала. Ей резали руки на запястьях, сыпали в раны

соль, пробивали ножом ладони. Вновь прижигали звезды, видно решив прожечь ее

тело насквозь, сыпали соль и на них. Били, орали, хлестали плетками. Она теряла

сознание, ее приводили в себя. Весь пол был залит кровью, разбавленной водой.


Ефрейтор был вне себя и изгалялся, как мог: сдирал висящие после порки лоскуты

кожи со спины, скрутил прямо через раны на запястьях руки колючей проволокой,

пинал, орал… и, наконец, устал.


Лена лежала в воде и крови и смотрела, как мимо прошли чьи-то ноги в начищенных

сапогах. Она ничего не соображала от боли, казалось тело вопило, содрогаясь в

собственной крови и вдруг как в тумане услышала знакомый голос. Повернула голову,

пытаясь сфокусировать взгляд, но образ офицера с брезгливой миной

рассматривающего ее, плыл, то мутнел, то проявлялся. Она не понимала одного —

почему еще жива…


Игорь смотрел на нее и еле держал себя в руках, играя отведенную роль. Он готов

был увидеть в руках Штеймера кого угодно, только не Лену. Этот сюрприз был не

просто неожиданным, этот сюрприз был ударом в сердце.


— Эту вы взяли? Что сказала? — покачивая носком сапога, спросил ефрейтора,

изображая спокойствие и брезгливость по отношению к валяющейся в собственно

крови девушке.


А в голове билось: "Почему она не ушла? Почему?!" Ведь тогда, в деревне, дал

понять — сиди тихо, не лезь! Забейся куда-нибудь в угол и сиди. Сиди!


Кому нужно геройство детей? Ведь цена ему — смерть. А что может убить сразу

двоих. Троих? Не пуля — смерть ребенка…


Но кто виноват? Он!


Он всегда знал, что игры секретных служб не для детей и как не хотел вмешивать

свою семью! Но надо было отправить Лену в Брест, но больше некому было незаметно

передать сигнал Банге — все спокойно, можно возвращаться…


Тот вернулся, а Лена…


Слишком высокая цена, слишком огромная.


— Ничего. Штурмбанфюрер с меня голову снимет.


— Не думаю, — улыбнулся загадочно. — Что она вообще могла знать?


— Эээ, — протянул Штеймер, пытаясь уловить мысль обер- лейтенанта.


— Не ту взяли, только и всего. Эта чучело и не могло ничего знать. Какой идиот

может использовать это для связи? Посмотри на нее. Курица.


— Я тоже так подумал, — закивал. — Если ее убрать…


— А вот это глупо. Тогда тебе не избежать гнева начальства. Штурмбанфюрер будет

думать, что ты переусердствовал и прикрываешь свои промахи. Но если у тебя будет

живое доказательство твоих слов — совсем другое дело. Отправь ее в камеру и

пусть подыхает. Как понадобится, ты сможешь предоставить штурмбанфюреру своей

работы и преданности делу фюрера. Да, — махнул рукой в перчатке. — Через три

дня уходит машина в Барановичи с особо опасными преступниками. Сбудь с рук и эту.

Что с ней случиться дальше — не твоя вина. Она была жива, когда ее отправляли, —

улыбнулся.


Мудро, — кивнул Штеймер.


— Но к делу. Большевистские бандиты сорвали нам план поставки рабочей силы. Мне

нужны все, кто не проходит по делам и достаточно крепок. Чем сидеть здесь и есть

наш хлеб, пусть поработают на великий рейх и во славу фюрера.


Штеймер понял, что ему предлагают сделку и довольно выгодную. Он согласился.


Лену оттащили в камеру, но она этого не знала.


В тот же вечер Игорь связался со своим человеком, и уже утром по цепочке в отряд

было передано, что во чтобы то не стало нужно взять крытую машину, что пойдет в

Барановичи, в гестапо. Вопросов это задание не вызвало. Попавших к палачам

спасти было делом святым, какой бы конвой их не сопровождал.


Сознание плавало. Было больно даже дышать. Хотелось пить и тошнило так, что

скрючивало, но каждое движение вызывало помутнение в глазах.


Кто-то попытался ее напоить. Она жадно глотнула и закашлялась, свернулась на

полу. Вода вышла пополам с кровью. Больше ее не трогали и она была безумно

благодарна за это.


Странная штука память. На краю сознания она выдает то, что порой, в нормально

состоянии ты и не вспомнишь, как не силься. Ей вспомнился запах гимнастерки

Николая, его объятья ласковые и крепкие, так ярко, словно это случилось вновь,

сейчас. Лена уткнулась носом в пол, как в его плечо:


— Прости, — прошептала.


Так странно — почему на грани между жизнью и смертью жалко всегда того, что

случилось, а не того, чего уже не будет? Ей было жаль, что она всего лишь

коснулась Николая, жаль, что была глупой и наивной, ругала Надю за кокетство.

Какое все это имело значение?


А ведь тогда казалось очень важным.


Ей виделась Пелагея и дед Матвей, и снова Коля, бреющий щеку, тот его взгляд,

когда она принесла завтрак солдатам. Она как на яву слышала его голос и плакала

с сухими глазами оттого, что по глупой пустой гордости, непонятно почему не

сказала ему самого главного, того что поняла и признала лишь после того, как его

не стало:


— Я тебя люблю…


Не думала она, что скажет это образу, а не живому человеку.


Не думала, что услышит ее лишь пол камеры.


Не думала, что умрет, не узнав вкуса поцелуя, не узнав как это, стать матерью и

качать ребенка на руках.


Ее будущее было ей ясно и понятно, спланировано, но сейчас ей казалось, сюжет

будущей жизни писала не она, какая другая, чужая, глупая девчонка.


Кто-то осторожно коснулся ее плеча и, Лена зажмурилась, сдерживая стон: не

трогайте, пожалуйста, не трогайте меня! Но ее не услышали, что-то мокрое

коснулось лица, начало оттирать запекшуюся кровь, доставляя боль. Лена не

сдержалась, застонала и возненавидела себя за слабость, никчемность, за эту

нетерпимость к боли.


Что-то холодное, мокрое легло на спину и превратилось в раскаленное железо.


— Ааааа! — вырвалось само. Лена стиснула зубы до хруста, но сквозь них

прорывался стон, мычание на одной ноте.


"Молчи, молчи, тряпка!" — приказала себе. Глаза закрылись, дыхание стало

прерывистым.


Она теряла сознание и приходила в себя, но так и не могла вспомнить ни кто она,

ни где находится. Не понимала, что лежит в одной юбке на грязном, холодном полу

камеры, битком набитой такими же искалеченными пытками и заточением людьми. Не

понимала, отчего так нестерпимо больно, почему то холодно, то жарко, почему

горит в грудине почти у горла и под «ложечкой». Почему горят руки и словно

острия спиваются в кости, не то, что в мышцы.


Ее сознание отсеивало ненужное, а забытье дарило покой.


Скрип открывшейся двери камеры прозвучал как обвал стены на голову.


Лену схватили, заставили встать на ноги, но она не могла, обвисала. И стыдилась,

что не может, и ненавидела себя за слабость.


Ее дотащили до крытой машины, кинули внутрь, и тут же множество рук приняли ее,

поставили на ноги. Чье-то тело стиснуло, вжали в другое тело, заставляя стоять.

Она видела лицо мужчины, его перевязанную грязной тряпкой голову, щетину на щеке

и взгляд темных, пустых глаз.


— Держись, — прошептали его губы.


Она заставила себя улыбнуться в ответ.


В машину запихивали следующих, набивая ее до отказа. Лязгнула железная решетка,

хлопнула дверь. Истерзанных людей качнуло — машина поползла через город,

переваливаясь на рытвинах.


Людей заносило, слышались стоны. Было душно и тошно.


Лена не чувствуя того, фактически висела на руках мужчины, уткнувшись ему в шею

лбом. И все пыталась понять, почему так горячо, так безумно горячо и душно.


Четыре отделения заняли позиции с двух сторон дороги.


Поодаль в лесу ждали телеги для раненных и резерв.


Тихо было, все напряженно вглядывались, вслушивались — не едут ли, сколько

охраны в сопровождении.


Дрозд все сжимал автомат. Его грызла тревога и ярость. Пчела ушла на задание не

вернулась, пошли четвертые сутки, как ее нет, и он боялся даже думать, что могло

случиться. За эти дни в отряд пришел новый груз из Центра, а в нем были письма.

Одно — Лене. Оно лежало в его кармане и жгло от мысли, что возможно она никогда

его не прочитает.


И может к лучшему? Но как больно.


Он вскрыл его утром и узнал, что сестра Лены еще в октябре ушла в ополчение и

погибла под Москвой.


Жуткая судьба, но еще хуже осознавать, что не единичная. Взять хоть его — что

ему осталось кроме ненависти? Больше года идет война и больше года он только и

делает, что теряет друзей и товарищей. И нет больше сил, нет возможности терпеть

это, как-то свыкаться. Душа выжжена, переполнена смертями, пеплом надежд.


И как последняя капля в чашу безысходности и опустошения — Лена не вернулась с

задания. Единственная, что как путеводная ниточка связывала его с добрыми,

светлыми днями, пусть мимолетным, но счастьем, единственная, что давала силы

верить в светлое, что заставляла любить жизнь, не смотря ни на что — исчезла.


Саша потерялся. Холодно было в душе, смертельно холодно.


На повороте показались первые мотоциклисты.


— Приготовились, в грузовик не стрелять, — еле слышно пронеслось по цепочке.


Четыре мотоцикла впереди по трое фашистов на каждом, потом грузно переваливаясь

и урча появилась крытая «тюремная» машина, а за ней еще мотоциклы.


Первый выстрел, как сигнал о началу боя, и понеслось. Никаких «ура» или ругани,

как бывает обычно в пылу боя. В этом бою немцев отстреливали как зайцев системно

и планомерно — молча. Каждый знал, что в крытой машине, каждый знал, на что был

обречен живой груз. И за это было мало просто расстрелять зверей — их хотелось

распять на весь земной шар, сравнять с землей их гребанную Германию, что

породила подобных упырей.


Все знали, что в машине, но знать и увидеть воочию — разные вещи.


Сбив замок с дверей, Костя и Петя влезли внутрь и увидели изможденные,

истерзанные тела, напиханные в клетку.


— Сами идти не смогут, — понял парень.


— Сюда!! — закричал Звирулько, призывая на помощь товарищей, но зря — те уже

итак стояли у машины в ожидании, готовые принять людей.


Вскрыв решетку, мужчины начали вытаскивать людей, помогать им спускаться на

землю. А два отделения залегли слева и справа на дороге, готовые прикрыть ребят,

на случай подхода фашистов.


Кто мог из освобожденных, помогал другим. Кто-то шел сам, кому-то помогали, кого-то

несли. Надя, специально прикомандированная к обозу для оказания первой помощи,

металась между телегами и израненными в ужасе от их вида.


— Нашатырь, спирт, бинт! Бегом! — рявкнул Саша, усадив на телегу паренька с

раной на голове и явно сломанной ногой. И опять к машине — там последних

сгружали.


— Все?


— Нет. Братья, помочь? — спросил Петя у мужчин, что не двигались — срослись

словно.


— Помоги, — бросил один глухо. Парень подошел и дрогнул от увиденного —

мужчины не уходили, потому что держали спинами женщину. Вся в крови, полуголая,

со скрюченными колючей проволокой руками, она казалась одним сплошным куском

мяса.


— Костя, — позвал глухо. Понятия не имея, как ее взять, как помочь. Дурно

стало, тошно, качнулся, в сторону поплелся к свежему воздуху быстрее, отупев

вмиг от увиденного.


— Ты чего?! — рыкнул Звирулько, не понимая, что с парнем приключилось.


— Там… это…


— Ну?! — сунулся Сашка. Глянул на Петра и вниз стянул, сам залез, бросив. — К

Наде отправь. Пусть нашатыря нюхнет.


Тагир Петю оттер, за Саней внутрь кузова залез.


— Очнись, — тряхнул парня подошедший Прохор.


— Там… я не знаю ребята…


— Привидение, что ли? — спросил кто-то из бойцов. Петр не ответил. Шатаясь

поплелся к обозу и все в толк не мог взять — как такое может быть, как можно

такое творить?!


Тагир и Дроз застыли перед мужчинами, наконец, увидев то, что потрясло парня.


— Мать твою, — протянул лейтенант.


Тагир лишь головой качнул, процедив:


— Ну, суки… ну… ну… — а слов не было. — Расступись, братки.


Саня принял женщину, на руки поднял, чувствуя под пальцами скользкую кровь, а не

кожу. Израненная еле слышно застонала и мужчина зубы сжал, чтобы не заорать от

отчаянья, ненависти к тварям, что такое сотворили. На свет двинулся осторожно,

боясь движение резкое сделать и потревожить еле живую. И первое, что увидел —

звезды выжженные в теле, как тавро, впаянные глубоко в мышцы. Одна ближе к горлу,

меж упругих холмиков грудей, черная, оплывшая, видно не раз выжигали звери.

Вторая ниже, под «ложечкой». Жуткие раны, смотреть не только страшно —

невыносимо. Кожа вся изрубцована красными, кровавыми полосами, в крови и потеках.


— Матерь Божья, — послышалось внизу.


Прохор даже отшатнулся, мужики застыли и Сашка — как спускаться понятия никто не

имел. Звирулько, белый как смерть, бросил:


— Дрозда снимаем.


Все поняли. Осторожно сняли его за ноги, за спину.


Дрозд постоял и медленно пошел, и все всматривался в лицо искалеченной, играя

желваками. Черные от крови волосы, с прогалинами седых, абсолютно белых прядей,

опухший оттекший глаз и скула, губы разбиты, отечные, по щеке бороздой царапина,

и вся в крови — лицо, шея, грудь, руки, словно мыли ее кровью.


Он не хотел представлять, что выдержала эта женщина, это было выше его осознания,

за той гранью, где начинается безумие.


Бойцы расступались и отстранялись, давая ему дорогу, смолкали, только завидев

его ношу. У Нади вовсе ноги подкосились — осела у телеги, рот зажав и в ужасе

таращась на Сашу и его груз.


Михалыч, пожилой мужчина заохал:


— Мертвая, поди.


— Живая, — выдохнул Дрозд. Пока. Но тоже был уверен — не выживет, невозможно с

такими ранами выжить.


— Молодая…


— Женщина.


— На грудь глянь — девка, вот те крест.


— Седая она!


— Так поседеешь, небось — со спины вон глянь, не иначе ремни резали упыри, — и

загнул трехэтажно.


Тагир колючку морщась с рук несчастной снял, качнулась одна рука и спала вниз,

повисла.


Сашок молча стянул с себя рубашку, расстелил в телеге:


— Ложи, — бросил глухо лейтенанту.


Мужчина и сам понял, что со спиной у женщины не лучше, чем с грудью, скользила,

словно мясо одно. Опустил осторожно. Стянул свою гимнастерку, всю в крови от

израненной, исподнее снял и стыдливо накрыл красивую, спелую грудь.


Женщина застонала, приоткрыла глаз и вдруг улыбнулась разбитыми, опухшими губами:


— Саня…


Тот чуть не рухнул — ноги подогнулись, от ее шепота. Вцепился руками в края

телеги, краска с лица спала и головой, как в припадке затряс:


— Нет… Нет! Нееет…


— Дрозд? — толкнул его Захарыч, испугавшись, что обезумел мужчина. А тот

отпрянул, за горло схватился, словно воздуха не хватало, и сообразил, что без

гимнастерки — на траве она у телеги валяется. Сашок поднял, подал, а Дрозд

отшатнулся, головой качает и шепчет одно и тоже:


— Нет! Нееет… нет, нет!


— Помутился парень-то, — бросил кто-то.


Александр обернулся: неужели вы не поняли?!


— Нашатырь дай! — процедил Тагир испуганной Надежде, не спуская взгляда с

обезумевшего лейтенанта. У той руки тряслись, на силу в сумке отыскала, сунула

мужчине.


А тот Дрозду.


Челюсти свело тут же, зажмурился… и вдруг дико заорал. Сашок ему гимнастерку

на голову одел — смолк мужчина, осел на землю и на бойцов смотрит.


— Уходить надо, Дрозд, — напомнил Прохор.


Мужчина горько усмехнулся и вдруг засмеялся до слез: уходить? Куда, зачем? Ленка

же здесь… и не уйдет никуда, никогда… только на тот свет за Николаем,

Антоном, Гришкой, Санькой Малыгиным, за сотнями, тысячами, что уже ушли и не

воротятся…


А ему что здесь делать без них? Как жить? Почему Ленка, почему опять она?!

Почему не он, почему не любой из мужиков, таких крепких, закаленных, выученных

воевать?!!


Почему?!!!…


Кто по лицу ему двинул — смолк, руки в рукава гимнастерки вдел, лицо от слез

оттер, встать себя заставил. И замер, тяжело поглядывая на бойцов. Хочет сказать,

а не может — не срываются слова, язык не желает их выговаривать.


— Саня, отстанем от обоза. Половина уже вперед ушла. Людям помощь нужна, очнись,

лейтенант! — бросил Тагир с пониманием и сочувствием — самому паршиво было.

Дроздов закивал, а на лице улыбочка кривая, ненормальная, губы словно судорогой

свело.


Сашок с Прохором переглянувшись, автомат у него от греха забрал.


А тот качнулся к телеге и вдруг обернулся, бросил сипло:


— Ленка это…Ленка!


Чокнулся, — поняли: какая Ленка?


Телега двинулась, Сашка за ней, в перекладину вцепившись. Кто-то на плечи ему

телогрейку накинул — тот не почувствовал. Он смотрел на изуродованное лицо как в

бреду, и вспоминал этот год, что исковеркал столько жизней, что невозможно

представить. Кого не тронь, кого не коснись — убитые, угнанные в рабство в

Германию, сгинувшие в плену и окружении, полегшие в гетто, убитые на дорогах,

улицах, умершие от голода или побоев, повешанные. Обездоленные. Обескровленные.

Осиротевшие. И нет тому конца и края, но будет конец. Свято верил — будет… Но

точно знал, что полученная победа еще много десятилетий будет вязнуть на зубах

горечью потерь искалеченных жизней, изрытой воронками, безымянными могилами

родной землей.


Лена открыла глаз — мерещится?


Опять Саша.


— Санечка…


Как же она рада была его видеть. Пусть мираж, видение, но будто по-настоящему:


— Сашенька…


Дроздов увидел, что губы Лены шевелятся, заорал Захарычу, ведущему коня:


— Стой! Сто-ой!!


Тот остановился, не понимая, чего опять блажит лейтенант, а Саша над губами

нагнулся, чтобы услышать, что Лена шепчет.


Девушка увидела его очень близко и не поняла, скорее поверила, что это он и не

мерещится, и попросила: пить.


У него можно, он не примет это за слабость…


Пить, — понял мужчина, закричал Сашку:


— Фляжку!


Тот подал, не думая, и склонился за лейтенантом к женщине. Дрозд осторожно поил

Лену, приподняв голову, а парень пытался понять: правда, нет — Пчела?


— Жить будем, да? — прошептала, напившись.


Дрозд затылок огладил, дурея от ее слов: живого места нет, а она еще спорит,

верит…


— Должна, — сквозь зубы бросил: только посмей не выжить!


Она улыбнулась! Не мог Саша это понять, как и принять ее состояние: муть на душе,

волком выть в пору и глотки грызть фашистам.


Смотрит на нее, а сказать, что не знает — взгляд усталый и тоскливый — душу рвет.


— Больно только… очень… Санечка…


Призналась.


Сашок отпрянул, растерянно на Дрозда посмотрел, лицо посерело:


— Лена?


Только понял, — ожег его взглядом мужчина и махнул Захарычу — трогай. Накрыл

девушку телогрейкой, чтобы не замерзла, и как плитой придавил — сознание

потеряла.


— К Яну надо, — потерянно бросил Сашок. Лейтенант хмуро кивнул: надо. Да что

он сделает?


Вспалевский действительно не знал, что делать: раневая поверхность была

настолько большой, что по всем законам хоть медицины, хоть мирозданья — перед

ним был живой труп, у которого фактически не было шансов выжить.


Но поражал и болевой порог. По идеи она уже была мертва, если не от ран, то от

болевого шока… но девушка была жива. Что ее держало здесь, каким чудом или

бесовским провиденьем ей надлежало проходить мученья, Ян не понимал, пока не

услышал тихое, бредовое: Коля…


Он сделал все что мог, даже больше, чем мог. Вышел после на улицу, сел рядом с

Дроздом, хмуро оглядев бойцов, что стояли и ждали его вердикт. И уже хотел

сказать: шансов нет, но вспомнил, как несколько месяцев назад, точно так же не

был уверен в благоприятном исходе, а Лена все-таки выжила, встала на ноги. А еще

вспомнил ее «Коля» и понял, что ее держит здесь, почему вопреки всем канонам и

законам она еще жива, и был почти уверен вопреки логике — выживет… Потому что

очень любит, и эта любовь не даст ей уйти.


И любит она не только Колю, призрак погибшего мужчины — она любит всех тех, кто

погиб и живет, эту землю, небо, Родину, людей, саму жизнь. Эта любовь не даст ей

уйти, эта любовь дает ей веру, силы и силу духа. А погибший Николай лишь

собирательный образ этой непостижимо глубокой и уникальной любви, которую,

скорее всего девушка и не подозревает в себе. Как не подозревают многие и многие

в том же партизанском отряде, на полях сражений.


Именно любовь к самому светлому, к Родине, что в памяти хранит собирательный

образ у каждого свой, и заставляет жить всем смертям назло, подниматься тогда,

когда по всем канонам подняться невозможно. И бить, и давить тех выродков рода

человеческого, что похабили родную землю, что давили святое и светлое.


Ян устало закурил и покосился на мужчин, что напряженно ждали ответа на

беззвучный вопрос — один на всех, и сказал:


— С точки зрения медицины она не жилец, она уже мертва, но она живет. Я не знаю,

будет ли жить, и как специалист — уверен, нет, но как человек уверен — да, будет.

Я читал о таких случаях, знал, что бывает, что выживает самый безнадежный

больной и медицина не находит этому объяснений. Мне кажется, это как раз тот

случай.


— Значит, шанс есть, значит, будем надеяться, — отрезал Дроздов.


Ян кивнул. Пока ничего другого не остается.


Встал и пошел оперировать дальше.


Госпиталь да и все землянки были забиты под завязку.


Глава 24


В редакцию Николай все же звонил, случай только под Новый год подвернулся. И

повезло, тот корреспондент, что делал снимок, был на месте. Он долго не мог

понять, о чем речь, ведь в той же газете, рядом со снимком девушки было еще три,

тоже из партизанского края, но, наконец, понял, даже вспомнил: девушку называли

Пчела, но по документам — Олеся Яцик.


Пчела сходилось. Дрозд Лену еще в тот жутком июне так прозвал, но Олеся — нет.


Надежда рухнула так же внезапно, как появилась.


Следом, двадцать девятого января в бою был убит Тимохин, тридцатого, прямо на

руках у Николая скончался от ран Шульгин, погибла медсестра Аня, нескладная,

конопатая, девочка, вечно "витающая в облаках". Тридцать первого с разведки из

отделения Сумятина вернулось только два человека, сам Ефим пропал.


Николай заледенел. Смотрел на прибывшее пополнение и думал: сколько из них

выживет? Скольким дано дожить до победы и скольким еще своими жизнями оплатить

ее.


Мерзкое лицо войны, выпущенное в мир фашизмом, скалилось и смотрело мертвыми

глазами на живых, выбирая все новые жертвы, что канут в пропасти ее бездонного

горла.


Ночью в Новый год девушки устроили вечер и развлекали, как могли, отвлекая

мужчин от черных мыслей, трагедий канувшего года.


Николай пил с Федором молча, и смотрел на новенькую медсестру Галину, женщину

лет двадцати пяти. Веяло от нее чем-то домашним, почти забытым. Мягкость ли ее

улыбки, ямочка ли на щеке, а может выпитое капитаном, играло с ним злую шутку.

Ему мерещилось, что в новенькой форме сержанта медицинской службы сидит за

столом Лена, и улыбается майору Харченко, слушая его анекдоты и байки.


Федор, видя пространный, немигающий взгляд Николая на новенькую, толкнул того

локтем и удостоился не менее тяжелого взгляда, чем майор.


— Сейчас Осипова съест. Галину.


— Харченко съест, — поправил.


Грызов пьяно качнулся, лицо вытянулось от удивления:


— Ревнуешь. Понравилась Галя?


— Лена, — поправил опять.


Федор задумался и выдал, когда Николай уже забыл про их разговор:


— Больше не пей.


— Гениально, — кивнул и выпил. Мила подсела, огурцы ему соленые подвинула и

улыбнулась. Коля пьяно уставился на нее. Шумело в голове, то, что тревожило,

куда-то отступило, что болело, покрылось пьяным дурманом и будто заснуло.


— Больше не пей Коленька, — попросила мягко и, не видя отторжения в глазах

мужчины, погладила его по виску, прижалась к руке.


Санин смутился, уставился в пустую посуду и кивнул, уверенный, что это Леночка

ему сказала, что она недовольна.


— Извини, — сказал мягко и послушно отодвинул кружку. У Милы сердце екнуло от

радости: вот оно, вот!


— Пойдем? — потянула легонько. — Покурим, заодно проветришься.


— Да? Да, — кивнул. Тяжело поднялся и послушно пошел за Милой.


Но покурить не дала — на улицу вышли, прижалась к нему, обняла. Санин оперся

спиной к накату, чтобы на ногах устоять, и обнял девушку в ответ, зарылся

пальцами в волосах, закрыл глаза, плывя в пьяном тумане. И так хорошо было, так

сладко, словно не было войны, не было ничего — ни смертей, ни расставаний.

Двадцать первое июня — они еще едут в поезде и вагон качает на стыках, а Коля

обнимает Лену, чтобы удержать от падения. Он не замечал, как гладит ее плечи,

трется щекой о волосы, вдыхая их аромат. Но почувствовал, как девушка потянулась

к нему, как она коснулась губ, и понял: нужен, и не устоял, обхватил ладонями

лицо, накрыл губами ее губы. Такая нежность топила его, что дрожь по телу

пробиралась. Всю бы измял ее, исцеловал, да страшно напугать девочку-несмышленыша.


— Пойдем ко мне, — зашептала она жарко, повиснув на его шеи, а он держал ее на

весу и был счастлив до без ума. — Пойдем, Коленька. Никого в землянке, девчонки

все здесь.


И он бы пошел бы, но как обухом по голове: какие землянки? Какие девчонки? Какое

"пойдем ко мне"?


Глаза открыл, отодвинул осторожно девушку, в глаза заглядывая, а они не синие —

карие. И дошло — не Лена!


— Мила? Какого черта! — отодвинул ее решительно, наорать хотел, но очнулся:

она причем, если он дурак? Головой мотнул. Снега черпанул и умылся, чуть в себя

приходя. Осипова обняла его, прильнула опять:


— Ну, чего ты? Чего, Коленька? Ведь знаешь — люблю я тебя, что хочешь для тебя

сделаю! Коленька!


Санин встряхнул ее:


— Не поняла ты ничего, да? Я тебя не люблю! Я!


— Не правда! Мы же целовались только что! Ты хочешь меня, я знаю, поняла! И

любишь! Любишь!


Черт! — выругался про себя мужчина: натворил спьяну, объясняйся теперь,

отмывайся.


— Пойдем ко мне, пойдем, — потянула вглубь окопа.


— Нет! — дернул руку. Навис над ней и прошептал с тоской. — Не поняла ты,

глупая, — не тебя я целовал.


— А кого тогда? Кого?!


Коля погладил девушку по щеке, извиняясь, поцеловал в лоб:


— Не тебя, — повторил хрипло, и пьяно качнувшись, пошел к компании. Дверь

схлопала.


Мила застонав, осела на край насыпи: сколько же можно? Что же это такое?!


— Ненавижу, — прошипела во тьму. — Лучше бы тебя убили!…


И смолкла, сообразив, что сказала. Подумала и повторила:


— Лучше бы ты погиб.


На улицу Света вышла, подкралась:


— Ну, чего? — в лицо заглянула. — Двигайте давайте в землянку, что стоишь? —

прошептала, как заговорщик.


— Ничего.


— Ну? — удивилась. — Я же вижу, Санин не против. Так веди давай, куй железо

пока горячо!


— Кончено с капитаном, понятно? — уставилась на нее Осипова. Девушка не

поверила, но насторожилась:


— Поссорились, что ли?


— Неважно, — встала Мила. Отряхнулась и улыбку безмятежную на лице изобразила:


— Как новенького зовут?


— Какого?


— Который за Сумятина.


— Аа… Скворцов Кирилл, кажется.


Осипова кивнула и расправила плечи:


— Он мне понравился!


И двинулась в землянку. Света хлопнула ресницами, ничего не понимая.


Глава 25


Зима был страшной. Партизан зажимали в кольцо, теснили, а Лена как балласт

висела на шее у отряда и никак не могла выздороветь, помочь — не то, что автомат

держать в руках не могла — ложку.


Эта беспомощность убивала ее стыдом, а жалость, что виделась в каждом взгляде,

сумятила душу, вызывая ощущение неприязни к себе самой.


Раны никак не затягивались и невозможно было лежать ни на спине, ни на животе.


В декабре она встала. Заставила себя подняться, трясясь от напряжения, и

поползла сначала до занавески, потом до крыльца, шатаясь, заставляя слушаться

непослушное тело. А его содрогалось от надсады и боли, и бунтовало, подводя. "Но

есть слово — надо", — говорила себе и заставляла пройти еще шаг, еще два.

Каждый день. И улыбаться ребятам, скрывая желание заплакать от боли, скрывая,

что больна, никчемна.


Только Ян знал, что ей стоит дойти до лавки у госпиталя и сидеть, улыбаться

бойцам, слушать их байки, находить в себе силы отвечать. Но врач молчал, не

укоряя ее, потому что знал и другое — эти усилия, на грани чуда, что она

совершает каждый день, нужны и ей и бойцам, даже если окажутся последними в

жизни девушки. Для солдат она стала олицетворением победы над самой смертью, а

это в столь сложные моменты положения отряда, дорогого стоило. Только при

перевязке просил Надю стоять рядом с нашатырем, и все кривился, понимая,

насколько больно Лене.


Раны то кровили, то закрывались струпом, а потом открывались и опять кровили. Не

хватало элементарного: витаминов, медикаментов, условий, чтобы залечить их.

Девушка чахла, то одна рана, то другая начинали загнивать.


Голодно было. Положение отряда становилось все хуже, и это тревожило.


Лене казалось, что она умирает, медленно, но неотвратимо уходит с поля боя, и

приравнивала это к предательству. Она хотела как можно быстрее встать в строй,

но организм подводил. Она испытывала такой стыд и вину перед ребятами, что

возможно эти чувства и служили ей аккумулятором действий, на их топливе она

вставала, шла, сидела у костра, улыбалась, разговаривала.


В январе она уже могла побродить по лагерю, и улыбалась не так вымученно, как

месяц назад, и даже сама держала ложку, неуклюже, тяжело, но все же. И все были

уверены — идет на поправку, и не чувствовали, что за мягкой улыбкой и понимающим

взглядом скрывается жуткая боль и слабость, не слышали, как она стонет внутри, слышали,

как надсадно

в

как надсадно ноет каждая клеточка тела, дрожит от малейшего движения, не ведали,

чего Лене стоит играть роль активно выздоравливающей. Она свыкалась с болью и

слабостью, борола их и побеждала хоть и на короткий срок.


Маленькая победа, пиррова, но Лена была рада и ей.


В один из дней к ней подошел командир:


— Смотрю, гуляешь.


— Да, бока уже отлежала, — улыбнулась бодро.


— Выздоравливаешь, значит.


— Да, спасибо. Немного и в строй.


— Посмотрим, — улыбнулся в ответ на ее улыбку, руку сжать в знак солидарности

хотел, но вспомнил, что раны, где не тронь и, лишь махнул ладонью.


— Молодец, это по-нашему.


И ушел.


Она не поняла, зачем подходил, но заподозрила, что в ней нуждаются. И

возненавидела себя, за то, что никак не могла не умереть, ни поправится.


А обстановка вокруг отряда накалялась, да и внутри отряда ощущалось напряжение.

Гитлеровцы кинули отборные войска на ловлю партизан. Росли потери. В феврале

стало ясно, что придется сниматься и уходить. Семейный лагерь уже переправляли

на другое место, но он разросся, и передислоцировать его стоило немалых сил, а

вот толку особого не было.


Лена почти физически чувствовала, как сжимается кольцо и, усиленно тренировала

руки, возвращая им подвижность и силу, чтобы быть готовой к решительным боям

наравне со всеми. Но чем больше крутила пистолет, разрабатывая пальцы, тем

сильнее слабела и болела.


Пересилить собственный организм оказалось непростым делом.


В середине февраля Лену вызвал к себе командир.


Та вытянулась, как должно, и даже не качнулась, но Георгий Иванович на ее

браваду внимания не обратил — пригласил жестом за стол, кружку с чаем из

смородиновых листьев пододвинул. Оглядел пристально и спросил:


— Ты мне честно скажи, ты как?


Она поняла, что вопрос не праздный и заверила:


— Нормально.


— Точно?


— Совершенно точно, — солгала, внутренне дрогнув.


— Это хорошо, — кивнул. — Дело у меня к тебе, серьезное и очень большое.

Крутить не стану, прямо буду говорить. Положение складывается плачевное, опасное.

Через два дня мы уйдем. Соединятся два отряда, сил будет больше, а фашистам

будет жарче. Но вот ведь беда, завелась у нас вша какая-то, нутром чую. И есть

подозрения, что ждет нас колечко.


Вздохнул. Закурил.


— Выстоим, — заверила Лена


— Выстоим, Лена, выстоим, еще им прикурить дадим, но не в этом дело. Связи с

Центом у нас уже нет, рация сдохла. Самолетам сюда прилетать — наше

местоположение рассекречивать и серьезно рисковать. Конечно, нужно надеяться на

лучшее и думать, что все пройдет, как планировали — выйдем из «котла»,

соединимся с Дубининцами, и дальше, до победного конца за Родину, партию и наш

многострадальный народ… Но как командир я обязан и о другом варианте думать: а

ну, не выйдем? Ляжем здесь. Да. Перебьем фашистскую сволочь, сколько сможем — да,

без вопросов, вариантов и обсуждений. Но вот в чем дело, Пчела, — сжал кулак,

задумался и выдал. — Иван Иваныч вел архив за три отряда, для души вел. В нем

все кто погиб и кто жив, все операции. Ерунда? Но потом возможно это будет кому-то

очень важно, нужно. Те кто в плен попал, потом с голодухи и слабости в помощники

немцам записался, чтобы только оклематься, а потом деру и к нам, и бьют гада

фашистского геройски можно сказать — докажут они потом что не предатели? А

документы эти доказывают, понимаешь?


Командир волновался, то и дело полушубок, на плечи накинутый, поправлял, ладонью

то по столу водил, то хлопал:


— Но не только в этом дело, даже не в памяти, что должна сохранить героев!…Кончится

война, уйдем мы, а документы о нас расскажут, о каждом кто погиб, за что, как.

Нельзя чтобы они совсем-то ушли, подло это. А и детям нашим нужно, не только за

светлую память погибших. Прочтут и поймут потом, кто выживет, заново народится —

не просто их отцы небо коптили, а били врага, как могли, из последних сил! —

уже кулаком по столу грохнул.


— Большое дело и важное, — согласилась Лена, серьезно поглядывая на

разволновавшегося командира.


Мужчина посмотрел на нее и нахмурился:


— Да и не в этом дело. К нам еще важнее документы попали. Кровью за них

заплачено, Лена. Сдается мне, за ними охота и идет. Карты, планы — цены им нет.

И приказ самого Гитлера. Судя по этим данным, немцы готовят серьезную операцию к

лету этого года. Наши должны знать об этом. Чую, к этим документам провокатор

засланный и подбирается, кружит гад. Уничтожить? А ведь они очень нашим помогут.

В общем, — уставился на нее с надеждой на понимание. — Отдать их я могу лишь

тому, за кого ручаюсь, как за себя. На тебя выбор пал. Ты немецкий знаешь, опыт

разведки имеешь, боевой опыт — тоже не занимать, и женщина — шансов больше

проскочить. А уж веры тебе — как себе. Точно знаю — доставишь.


— Куда?


Девушка даже осела от такой новости — ничего себе ответственность. А сможет ли?

Не подведет ли? Она — да, но только ее свой собственный организм подводит.


— Тот, кто за документами охотится, среди нас. На тебя не подумает, мысли не

возникнет, что тебя отправлю. Квелая ты, как не хорохорься — видно. Уйдешь, а

там и мы снимемся. Час в час. А идти за линию фронта, Лена. Сможешь?


Девушка лицо оттерла от выступившей испарины и губу прикусила: ничего себе!


Командир смотрел, ждал. А у Лены мурашки по коже — страшно. Если не справится —

сколько людей подведет? А отказаться как? Накроют, достанут. Тихо нужно уходить,

незаметно — незаметной. Прав Георгий Иванович, идти ей. Единственный выход.


— Я все сделаю, — пообещала глухо.


— Тогда слушай, — подвинулся к ней. — С тобой пойдут Тагир и Костя Звирулько.

На машине поедите, как немцы. Форма, документы — готовы. В машине ждут. Опасно.

По дороге и немцы и наши взять могут. Но здесь проскочить шансов больше, на

машине быстрее. По документам ты группенфюрер СС Магда Штайн. Юридическая служба.

Двигаешься в штаб армии «Центр» с особым поручением по заданию рейхканцелярии.


— СС? — Лена невольно передернулась и побледнела, челюсти свело.


— Знаю, понимаю, — накрыл ее руку своей ладонью. — Но так лучше. На любых

постах пройдете. Документы настоящие, комар носа не подточит.


Странно все это слышать было. И операция, судя по подготовке, странная, не

партизанская. Подозрение у нее родилось, спросила:


— Кто документы передал?


Мужчина помолчал, размышляя, стоит ли знать ей, и решил не скрывать — и так на

плечи еще больной девочки такое взваливается.


— Немецкий офицер. Наш разведчик. Он и операцию планировал, форма через него

пришла. Взяли его. Документы своему человеку передал и взяли, а тому тоже

уходить пришлось. Ребята из города его к нам вывели. Нет его уже тоже. Убил кто-то,

в спину. Два дня назад. Вот оно как, Пчела. Отсюда и мысль, что ищут документы,

что подсыл в отряде, он и убрал. А что выяснил перед этим, мне неизвестно.

Поэтому и медлить нельзя.


Лена ворот свитера оттянула — воздуха не хватало. Не было фактов, а нутром чуяла

— Игорь тот офицер.


— Давно… офицера?


— Две недели.


Девушка глаза ладонью прикрыла, сдерживая себя, звон в ушах да головокружение

пережидая. Тошно на душе, больно.


— Поняла, — выдохнула. — Значит, сутки у меня. Можно и сегодня.


— Нет. Если видел, что я тебя вызвал — заподозрит, а ты сутки еще по лагерю

побродишь — он успокоится. Да и нам время на сборы и предателя вычислить.


— Поняла… С лейтенантом Дроздовым попрощаться можно будет?


Командир подумал и кивнул.


— За линией фронта найдешь ноль шестого, это позывные генерала Центрального

Штаба Партизан, товарища Банга…


Лену качнуло:


— Как?!


— Банга. Передашь ему, только лично ему, — выдал с нажимом.


Лена испарину со лба оттерла: как же тесен мир.


Выходит, уходит она с заданием к родному дядьке в гости.


И улыбнулась: жив значит!


Никто Лену не спрашивал, зачем вызывал командир кроме Дрозда, но того в

предатели зачислять, все рано, что себя.


Девушка стояла и внимательно смотрела на Сашу, надеясь запомнить четко, а может

быть увидеть то, чего не замечала? Она прощалась, и он будто понял это. Припал к

стволу сосны с другой стороны и смотрел девушке в глаза, словно пытался влезть в

душу… и запомнить эти мгновения, точно так же, как запоминала Лена.


— Что-то не так?


— Нет, — улыбнулась: я прощаюсь с тобой Санечка. Но скажу об этом только

завтра.


— Не лги, не умеешь, — прищурил глаз.


— Самолеты сегодня над лесом летали, — попыталась нейтральную тему найти и так,

чтоб удобная для него была — ее странности объясняла.


— Месяц уже кружат, болото бомбили. Крутишь ты, что-то Лена.


— Ничего, — заверила, улыбнувшись шире, безмятежнее, а сердце от тоски сжимало:

увидятся ли когда-нибудь еще? Как они здесь будут? Выживут ли? Выйдут ли, не

дадут сомкнуться кольцу или будут в блокаде? Дойдет ли она с ребятами?


Лена очень хотела верить, что — да, но понимала — она, скорее всего, не дойдет.


Не было страшно, было отчего-то очень грустно. Плакала душа, последние слезы

теряя. А они с кровью уже давно…


И усмехнулась: глупые мысли — когда умирать было весело?


— Надеюсь, Георгий Иванович никуда тебя отправлять не собирается?


Девушка отвела взгляд и начала кору сосны щипать. Лгать Саше не хотелось, а

правду рано говорить.


— Расскажи что-нибудь.


— Что?


— Про вас с Колей. Как учились, каким он в академии был.


— Зачем?


— Интересно.


— Раньше не было интересно, а сейчас вдруг проявилось любопытство. Что так?


— Раньше тяжело было спрашивать, — призналась.


— Сейчас нет? — насторожился.


"Если не сейчас — больше никогда", — глянула на него и отвернулась.


— Так что командир сказал?


— Ничего. Спрашивал, как здоровье, смогу в марте в Барановичи сходить или нет.


Саша лбом в ствол дерева уперся: какие Барановичи?!


Не нравилось ему настроение Лены, и состояние не нравилось, чуял, прячет она что-то,

скрывает. Замороженная будто стала и ходит, дышит, смотрит, как через силу. Лицо

зажило, но шрамы остались на скуле под глазом да над губой. Навсегда останутся и,

всегда напоминать будут. Как и звезды, выжженные на теле.


Поправилась? Ни черта!


Сел у корней, автомат обнял: слезы сдавили, в глазах защипало:


— Нас зажимают, Лена.


— Знаю, — прошептала.


— Уходить будем, — бросил помолчав. — Ты сможешь?


— Куда денусь, — но даже в голосе силы нет.


Саша хмуро смотрел перед собой и чувствовал необъяснимую тоску, словно уходит

Лена, но куда?


— Только живи, слышишь? — сказал тихо.


Девушке не по себе стало, она не представляла, что расставание с другом будет

настолько тяжелым и неожиданным.


Села рядом, прижавшись плечом к его плечу:


— Буду. Если ты клянешься, что тоже будешь жить. Не смотря ни на что, Санечка,

будешь жить.


— Мы словно расстаемся, — посмотрел на нее пытливо. Девушка голову опустила,

пряча взгляд: тягостно.


— Ты мне как брат стал.


— "Брат", — передразнил едко и головой качнул. — Только ты мне не сестра.


— Ой, ли? — толкнула плечом легонько, улыбнулась. — Не сердись, насупился вон.

Брат, ты мне Саня, самый настоящий, — лбом в его плечо уперлась, глянула.

Дроздов покосился, носом шмыгнул. Взгляд потеплел и лицо уже злым не было.


Надо же было ему тогда за Лениной подружкой ухлестывать? Дурак, ой, дурак, —

вздохнул.


— Мы ведь после войны встретимся?


Саша замер: это к чему она?


И развернулся, в глаза заглядывая, а в них тоска, вина и прощение.


— Значит я прав, — притих, холодно что-то стало. — Куда идешь, когда? —

спросил глухо, пряча волнение, а оно наружу рвется, просачивается в голосе,

взгляде.


— Это тайна Саня. Никому не скажешь?


— Рупор возьму и всем объявлю, — проворчал, и головой качнул. — Ох, Ленка…

Куда тебе? Ты вон по здесь еле ползаешь. Куда опять тебя Иваныч дергает?


— Не должен никто знать о том, понял? — глянула сердито, отвернулась спиной к

нему: ишь, внимательный какой! А сердиться не может — уходить ведь скоро,

встретятся ли еще? Не до ссор и обид сейчас.


— Странно, правда? Жизнь оказалась совсем не такой, как мы себе представляли. А

у многих ее отобрали, взяли и сломали, как веточку… Я хочу, чтобы ты знал: я…

я самый счастливый человек на земле. Мне было дано узнать вас.


И смолкла, невольно выступившие слезы скрывая. А на душе горько и жалко всего:

от своей жизни до его… Но жили правильно, ни себя ни других не пачкая! И как

могли людей и Родину защищали!


Вот только ком в голе встал и не уходит, хоть чем его гони.


Саша уставился ей в спину: слышится или мерещится — она совсем прощается?


— Ты не погибнуть ли собралась, — чуть не схватил за плечо, к себе не

развернул, но помнил, что с ней сотворили, не тронул.


Лена палочку подобрала, покрутила в руках и сломала от волнения:


— Нет. Но это уже не от меня зависит.


— Хочешь, к командиру пойду…


— Нет!…Просто в отряд я уже не вернусь, — добавила тише: и тебя не увижу.


Дроздов все-таки не выдержал, осторожно развернул ее лицом к себе:


— Рассказывай, — потребовал.


— Не могу.


— Я что, болтун?


— Я болтушка — тебе вот выболтала.


— Не крути, мне пытать тебя, что ли? — и стих, увидев, как посерело ее лицо,

замкнутым стало. — Прости. Как рыба нем буду, клянусь — куда идешь?


Лена помолчала и призналась:


— За линию фронта.


— Еее… — Дрозд еле сдержался, чтобы не выматериться. — Ну, точно, сдурел

Иваныч.


— Это не обсуждается, Саша.


— Да ты знаешь, сколько до линии фронта? — прошипел ей в лицо.


— Это неважно, — осекла. Мужчину перекосило, многое бы сказал, но только губы

поджал и взглядом ожег. Выругался в полголоса.


Помолчал, раздумывая, затылок потер, дурея от мысли, что Лене опять предстоит.


— Почему ты? Почему опять ты?!… Ты же жуть какая невезучая. На меня посмотри,

за два года ни единой царапины, а у тебя, что не выход, то панихида: то изобьют,

то ранят, то!… - и рукой махнул в сердцах.


— Ничего со мной не будет.


— Угу, — насупился как ребенок — Лене и смешно и грешно было смотреть на него.


— Честное комсомольское, — чуть по голове его не погладила.


Санечка, хороший ты мой. Ты выживи, пожалуйста!


— Да хоть октябрятское! Отмени!


— Нет! — теперь она разозлилась.


Дрозд понял, что что-то очень серьезное ей поручили и, застонал, затылок ладонью

огладив:


— Ну, мать твою!…


И смолк. Так и сидели молча, друг на друга не глядя. Прощались без слов. Скажи,

что и опять горечь полезет, а ее без того хватает.


— Адрес запомни, — сказал мужчина. — Москва…


— Не надо, — оборвала: тяжело. Призналась. — Не приду.


— Тогда на ВДНХ, каждую субботу, в шесть. Я ждать буду, попробуй не приди.


Лена улыбнулась:


— Забавный ты. Славный. Ладно, приду.


— После войны, — кивнул. И она кивнула:


— После войны. "И попробуй не приди", — передразнила. Тепло на душе и грустно.


Зима…


Вторая зима войны. Должна же она закончиться когда-нибудь? Вот пойдут советские

войска в атаку и погонят немцев до самого Берлина. Весной. Этой.


— В Берлине будешь, напиши на стене их самой высокой: "помни!"


Саня хмыкнул: понравилась мысль.


— Напишу. И ты.


— И я.


Ей было жаль, что с другими она попрощаться не сможет, это было бы слишком

прозрачно для предателя.


— Саша, командир уверен, что в отряде завелся стукач. Я бесспорно болтушка, что

говорю тебе, но ты остаешься, а я ухожу. Будь осторожен и попытайся вычислить

этого… можешь ударить его. От меня.


— Грозно-то как, — усмехнулся мужчина. Информацию Лены он на ус намотал — не

удивила. Нечто подобное он подозревал — уж слишком интересно ребята на засады

напарывались, операции срывались.


— Когда уходите?


— Через сутки.


— Значит, у нас есть еще целые сутки. Богатство, — хмыкнул невесело.


Удивительное существо — человек. Почти два года Дроздов знал Пчелу, и вроде

только понял ее и себя, а уже и расставаться, и на самое главное всего сутки

отмеряно.


— Я не говорил тебе, хотел позже, когда окрепнешь, — оперся затылком о ствол

дерева: гребанная война! Как же она остаточертела! — Выходит, нет у нас этого «позже».

Твоя сестра, Лена, погибла. Осенью, в ополчении, — не стал тянуть.


Девушка застыла, по коже мурашки прошли. Она не ожидала этой новости, не готова

была принять.


Надя? Наденька…


Как же так, как же?…


Лену качнуло, не поддержи ее Саша, упала бы, свалилась без сил на снег и умерла.


— Поплачь, если хочешь.


"А если не могу?"


Так и лежала на его коленях застывшая, застывшим взглядом глядя в гущу леса.

Холодно и пусто было.


Выходило, что у нее никого не осталось. Игорь, Надя, Коля… Всех забрала война.

Даже подругу, которая так и не поняла, что война началась. Даже любимого,

который так никогда и не узнает, что любим.


Она поняла, что такое быть сиротой и это было страшно.


Она действительно ощутила себя сиротой. Дядя, которого она видела один раз не в

счет как и отец, которого она вовсе видела лишь на фотографии.


Одна.


Как жить? Как смириться с жизнью, если самые дорогие тебе люди уже мертвы.


И одернула себя: у нее есть друзья, фактически братья: Сашка, Костя, Тагир, Ян,

Прохор, Петя, Сашок. Сколько их!


И зажмурилась: да выживут ли?…


— Пойду. К себе, — поднялась с трудом и поплелась в прострации к госпиталю.


Дрозд со скорбью смотрел ей вслед и думал: почему настолько страшная судьба

досталась настолько красивому во всех отношениях человеку?


А еще, говорят, Бог есть. Ложь! Если бы он был, ад бы не спустился на землю и не

бушевал, собирая дань из поломанных судеб и прерванных жизней. еще целые сутки.

Богатство, — операции срывались. шком прозрачно для


Лена не спала всю ночь. Не могла.


Душа плакала по погибшим, а в ночь смотрели совершенно сухие глаза.


Вышли ближе к рассвету. Тагир, Костя, Лена — Саша сопровождающим.


Шли не спеша, а девушке казалось, бегут — сердце выскакивало от напряжения.


У прогалины недалеко от дороги мужчины сняли сетку с машины, Звирулько подал

Лене одежду:


— Переодевайся. Документы в кармане.


— Знаю.


Кинула на сиденье главную драгоценность — битком набитый планшет. Переоделась,

пока мужчины курили, повернувшись к ней спинами.


Лену подивило шелковое белье, тонкие чулочки и изящные сапожки. Она уже забыла,

что такое есть в природе и позволила себе потратить пару минут, полюбоваться

доставшейся прелестью. Натянула с удовольствием, а вот дальше…


Женская форма пришлась в пору, но натягивать обмундирование эсэсовки было мало

противно — больно. Юбка чуть пережимала рану на животе и, пришлось передохнуть и

свыкнуться с болью, как и с мыслью, что в ближайшие дни она станет постоянной и

неистребимой. Китель плотно обхватил грудь и стянул раны на спине. Лене

показалось, она в футляр оделась. Вздохнула, выдохнула, унимая слабость и

головокружение, и решительно застегнула ремень, в котором и были зашиты особо

ценные документы.


Ремень еще сильнее потревожил раны, сжав их, но ничего, перетерпит. Пилотка,

перчатки, шинель. Лена застегнулась, посмотрела на себя в зеркало обзора машины

— нормально. Теперь еще один ремень и не умереть от их количества, от жары и

тесноты, и планшет через грудь — с ним она расстанется только за линией фронта.


Он лег ремнем через грудь, и девушка с трудом сдержала стон — чертова боль!

Постояла и сгребла свою одежду, сунула в вещмешок. К мужчинам подошла:


— Все.


Те обернулись и затоптались, странно посматривая на нее. Дрозд плечами повел,

выпрямляясь, вспомнил об офицерской осанке. Тагир подтолкнул открывшего рот

Константина к машине, а Лена подала сложенное Саше:


— Вот и все, — выдохнула. И так хотелось обнять на прощание, почувствовать что

жив, рядом, как был рядом все эти трудные, жуткие месяцы, поблагодарить,

поцеловать… помолиться за него.


— Только береги себя, ты обещал.


Он смотрел на нее не отрывая взгляда, и все силился запомнить.


Отвратно было видеть Пчелу в форме группенфюрер СС, но невозможно было не

признать, что она очень шла ей. Стройная женщина с серьезным лицом аристократки,

фарфоровой кожей, светлыми волосами, немного недостающими до плеч — все как

полагалось "истинной арийке". Шрамы гармонировали со строгим взглядом, в котором

не было ни грамма наивности, но жила жесткость и боль, и выдавала возраст много

старше, чем был на самом деле. Седые пряди разбавляли русые волосы, придавая

пикантность прическе. Не зная ее, встретишь и ни за что не догадаешься, что

партизанка, обычная советская девушка комсомолка семнадцати лет отроду.


Это и встревожило Сашу.


— Своим сразу объясни, кто ты, а то форму увидят и пристрелят без сантиментов.


— Если б еще знать наверняка, кто свои, кто не свои.


— Узнаешь.


Они помолчали, глядя друг на друга и, Лена подошла вплотную:


— Ты обещал, что выживешь, — напомнила глухо. Слезы душили, но не те, что

обычно просятся наружу, а те, которые никому никогда не увидеть. Так плачет душа

и она плакала. Второй день остановиться не могла.


Лена смотрела на Дрозда и не могла ничего сказать. Так бывает, в нужный момент

не находится нужных слов, нападает немота и тишина внутри. А потом и сказала бы,

да некому…


Но все же подошла вплотную и прошептала, как закляла:


— Выживи, умоляю. Ради всех погибших и живых, выживи.


— Я могу сказать тебе тоже самое, — прошептал он, вглядываясь в ее глаза,

скорбные, мудрые и бесконечно усталые. Не детские. За каких-то полтора года

девочку превратили в женщину, которая прожила жизнь.


А ведь ей только восемнадцать будет…


Тагир положил мешок к ногам лейтенанта и Дрозд невольно отвел взгляд от девушки,

а та отступила от него, смущено покосившись на мужчин. Теперь Эринбеков был одет

в форму рядового СС, как и положено водителю с не совсем арийской внешностью. А

вот Константин, высокий, светленький, в форме обер — лейтенанта, выглядел

напыщенным и бравым, как должно офицеру "доблестной немецкой армии".


Саша с ехидством оглядел их и фыркнул:


— Ну, вы и клоуны.


— Ладно, старик, — улыбнулся Тагир и обнял мужчину. — Ни пуха, — сказал

серьезно.


— Шлите фрицев к черту, там их место.


Обнялся с Звирулько, и мужчины пошли к машине, а Лену Саша осторожно взял за

ладони. Покрытые перчатками руки были изящными и изнеженными, но он знал те

страшные отметины войны, что скрывала лайковая кожа.


— Береги себя, — попросил, еле сдерживаясь, чтобы не обнять ее, не сжать

крепко в объятьях и никуда не пустить. Никогда не отпустить. — Ты обещала

выжить.


— И ты обещал, — горло сдавило от спазмов.


— В шесть, ВДНХ, каждая суббота, Лена. Я буду ждать год, десять… Только приди,

слышишь?!


У него дергалось веко, и в глазах была такая тоска, что Лена готова была взвыть,

но она посмела лишь ткнуться губами в его щеку и прошептала:


— Я буду за тебя молиться, за вас всех. Вы должны выстоять. Не огорчай меня,

Санечка, живи!


Постояла и пошла: пора.


— Лена? Лена!


Она обернулась и грустно улыбнулась ему:


— У меня никого ближе тебя больше нет…Держись лейтенант, ты можешь.


Подошла к машине и села на переднее сиденье. «Опель» вырулил на размытую

февралем дорогу. А Дроздов все стоял как вкопанный и не мог принять тот факт,

что Лена уезжает, что неизвестно увидятся ли они вновь, что вернувшись на базу

отряда, он ее не застанет в лагере.


А впереди у ребят очень опасный путь. Здесь немцы и свои же, партизаны, подобьют

не зная, кто едет и даже фамилии не спросят. Ближе к фронту фашистские посты

чаще, проверка документов придирчивее, и свои точно так же убить могут, при

переходе.


Сердце оборвалось и как в спину толкнули Дроздова — побежал за машиной, а что

хотел?


Остановился. Стоял и смотрел на удаляющийся «Опель».


"Только выживи, умоляю! Выживи!!" — кричала душа вслед…


— Я люблю тебя, — прошептал уже тишине и безлюдности.


Почему эти слова, что всегда казались ему простыми и ничего незначащими, так и

не достигли ушей Лены. Почему он так и не смог ей их сказать? Ведь столько раз

говорил другим, что и не вспомнить, как и всех кому говорил.


А самой нужной, самой важной в его жизни — не сказал…


Исторический факт


Реальные факты, свидетельства очевидцев.


Операция была проведена силами белорусской "службы порядка" под руководством

Тараса Бульба — Боровца вокруг Мозыря.


Народное национальное партизанское движение, организованное сотрудником Абвера

Владимиром Шавель.


Только в июле 42 партизанами было проведено 460 диверсий, крушение 222 поездов,

700 платформ, вагонов. С ноября 42 по март 43 было выведено из строя более 200

километров ж.д. полотна. Совершено


2, 5 тысячи диверсий.


Добровольцы из числа военнопленных. Работали сначала конюхами, поварами,

санитарами, затем их переводили в жандармерию, формировали из них войска порядка.


С осени 41 от битвы под Москвой до осени 42 — битве под Сталинградом, был крайне

сложный и неустойчивый период, не перелома, а неясности, кто же кого победит.


В 42 году фронт катался как мячик в среднем на 250 километров туда- сюда.

Некоторые города и населенные пункты были взяты раз на пять то немецкими, то

советскими войсками.


Все это напоминало армрестлинг меж Гитлером и Сталиным, у которых на тот момент

оказалось почти равное соотношение сил. Потери 41 года в военно- техническом и

людском плане для СССР были колоссальны. У Сталина были силы за счет оттока

рабочей силы с Запада и переброски ее на Восток, за счет титанического, на

уровне героического труда в тылу на заводах и полях. Там работали даже дети, не

отходили от станков сутками. В это время у Гитлера за счет удачной летней

компании оказалось в руках много техники, боеприпасов, заводов, людских и

продовольственных ресурсов в оккупированных территориях. Многие заводы и

стратегические пункты оказались в руках Гитлера из-за того, что не успели

эвакуироваться. И в этой схватке в 42 году очень серьезную роль сыграло подполье,

партизанское движение в тылу Гитлера, и мобилизация всех сил в тылу Сталина.


Гитлеровцы изначально шли с целью образования колоний на территории СССР, шли с

уверенностью, что они высшая раса, все остальные недочеловеки. Если бы при

оккупации Западных частей Украины и Белоруссии, как ожидало враждебно

настроенное к большевикам население, только присоединенных республик, они

проявляли лояльность, то партизанское движение не стало бы столь мощной и

разрушающей изнутри врага силой. Однако своими зверствами с первых дней

оккупации, немцы сами спровоцировали даже мирных жителей к войне с ними,

стремительно изменив отношение к себе, и тем ослабили сами себя, дав движение

саботажу, крушению поездов с техникой и частями армий, срыву операций. Если бы

вся техника что была уничтожена на территории партизанской республики, все

солдаты погибшие от диверсий дошли в 42 до фронта, то не факт, что война бы не

затянулась не на четыре года, а на много больше лет. Тылы Гитлера подрывали силы

фашизма изнутри, тылы Сталина сплачивались и мобилизировались, укрепляя борьбу

против врага. Гитлер вынужден был увеличивать количество войск на оккупированных

территорий для поддержания порядка, борьбы с партизанами, растрачивая людской

ресурс, Сталин черпал живые ресурсы, минимум сил тратя на порядок в тылах. Из

стратегических эшелонов до фронта советских войск доходили фактически все, из

стратегических эшелонов со стороны немецких войск лишь 50 %. Партизаны мало

работали в координации в действиями фронтов, они фактически заставили образовать

в тылу врага еще один фронт. Потери которые они нанесли гитлеровцам были очень

значительны и сыграли значительную роль в перевесе сил в войне на сторону

советского народа.


Глава 26


— Ура!!! — пронеслось громогласное. За спинами пехоты дали залп артиллеристы и, понеслось. На подступах к городу немцев просто смели, а на улицах забуксовали.

Засевшие на верхних этажах автоматчики и минометчики, простреливали все пространство улиц и прижали батальон. Николай выглянул из укрытий, пытаясь сообразить, как гадов выкурить, и тут же отпрянул — посекло. Стер кровь над бровью, на Синицина посмотрел:

— Дельные мысли есть, лейтенант?

— Подъем!! Ура!! За Родину!! — пронеслось на улице.

— Никак майора несет! — крикнул из-за развалившейся стены здания солдат. Санин ползком к нему. Выглянул — Харченко под пули полезть решил. «Несло» того, в точку рядовой заметил — пригибаясь бежал, размахивая пистолетом и пытаясь поднять бойцов, а немец лупил с крыш и разбитых окон чудом не задевая майора.

— Куда?!… - выругался Санин. — Ложись!! — заорал.

Поздно — сняли. Харченко растянулся на камнях, но убит или ранен, не понять. По развалинам, в которых Николай с бойцами залег, шквальным огнем прошлись, только осколки кирпича в разные стороны полетели.

Санин зверея, камешки да пыль с каски стряхнул ладонью, приглядываясь к верхним этажам в доме напротив и бросил:

— Трое бойцов — слева! Ты, ты, ты, — ткнул в первых же попавшихся, развернувшись к спрятавшимся, вытянулся во весь рост за укрытием стены.

— А я прямо, — заявил лейтенант. Капитан выглянул, оценил — рискованно, но вход в подъезд прямо по курсу, метров тридцать. Если прикрыть удальца, может получиться.

— Ладно, идет, — скинул шинель, чтобы не мешалась. Сейчас без нее жарко будет.

— Еще трое — к майору! Приготовились! Пошли!!

Трое бойцов ринулись в одну сторону, трое в другую, лейтенант прямо, а остальные прикрыли шквальным огнем по окнам. Минут десять и дом был очищен от фрицев, в соседнем взвод Грызова остатки фашистских гнезд добивал.

— Вперед!! — заорал Санин, поднимая бойцов и выскочив на улицу, рванул по ней вверх. — Давай, родимые, давай!!

К ночи все вповалку лежали от усталости у руин на окраине. По городу раздавались единичные выстрелы — соседний батальон зачищал дома.

Коля курил, поглядывая на свой замызганный вид: грязный, пыльный, еще и шинель посеял. Потери батальона составляли двадцать шесть убитыми и семь человек ранеными, а это очень хорошо, учитывая, что город взяли.

Ну, и хрен с ней, с шинелью!

— Товарищ капитан, седьмой на проводе, — подбежал Мишка. Коля юркнул за ним в развалины, где связисты уже наладили связь, взял трубку:

— Докладывает капитан Санин — город взят…

— Что взят, знаю. Молодцы. Потери?

— Тридцать процентов личного состава батальона.

— Что с Харченко?

— Тяжело ранен, товарищ седьмой. Вынужден был взять командование на себя.

— Вот и бери, приказ выпишу. Утром ко мне.

И обрубил связь. Суров полковник Дягилев. Коля трубку отдал, рожу о пыли и грязи оттер. Глянул на ординарца, вытаскивая из планшета бумагу и карандаш:

— Давай к взводным и сюда их, бегом.

— Списки, да?

— Списки, Миш, да, убитых, раненых и к наградам. Все как всегда.

Парень улыбнулся:

— А шинельку-то где посеяли, товарищ капитан? Эк вы, как ребенок, не углядишь, обязательно что-нибудь случится.

— Беги, "Арина Родионовна"! — хмыкнул Санин и уткнулся в лист, писать начал наградной список. Темно, развалины, ни черта не видно. Огляделся — ну и штаб, мать их!

— Костерок хоть запалите, что ли, славяне! — проворчал сидящим солдатам.

— Сейчас, товарищ капитан, будет, — заверил молодой связист.

— И про кухню узнайте. Бойцы с утра голодные.

— Вечно они телятся, полевые-то. Это дело такое, — с пониманием закивал пожилой сержант.

— Желудку на их помехи все равно. Сходи узнай, отец, где их черти носят.

— Да, чего не сходить? Сделаю, товарищ капитан. Вы вот зажигалочку возьмите, трофейная, — подал, огоньком осветив записи.

— Спасибо, — на камни рядом пристроил — все свет, а то пишешь наугад. Утром такую дешифровку полковник в ответ устроит, мало не покажется.

— Да, а, — махнул сержант рукой и трусцой по улице побежал в темноту.

А Коля вывел:

"Особо отличившиеся в боях за взятие Славянска". И из головы вылетело:

— Число сегодня какое, кто помнит? — крикнул в темноту.

— Так девятнадцатое!

"19 февраля 1943 года", — вывел капитан.


Они стояли на КПП и ждали своей очереди на проверку документов, переглядываясь исподтишка.

Все прошло более чем удачно. Первый патруль вызвал серьезное напряжение, хотелось не разговаривать, а ударить по фрицам из стволов. Дальше дело пошло уже более спокойно, но напряжение все эти дни все равно не отпускало. Шутка ли — по тылам фашистов открыто двигаться. Только и ждали засады своих и подозрения от врагов, и каждую минуту готовы были вступить в бой. Правда на блок-постах, завидев женщину, офицеры Лене больше строили глазки и пытались навязать сопровождение, чем проверяли документы, а она вымучивала в ответ кокетливые улыбки, внутренне сгорая от желания расстрелять этих "галантных кавалеров".

Она же все боялась вызвать подозрение. Ведь это, очевидно, приди кому в голову подумать: а что здесь делает машина с юристом из рейхканцелярии? Не проще ли было отправить специалиста самолетом? И все — начались бы досмотры, проверки, их задержали бы.

— Почти добрались, — постукивая пальцами по рулевому колесу, протянул Тагир, глянул в зеркало обзора: за «Опелем» уже пристроились грузовики с пехотой, и впереди скопилась техника. На подъездах к линии фронта дороги были забиты и чем ближе к гулу канонады, тем сильнее пристальнее и придирчивее проверяют документы, тем больше контрольно — пропускных пунктов, тем сильнее охрана.

На этом КПП, зажатые со всех сторон войсковыми частями, бойцы чувствовали себя неуютно и сильно нервничали. До фронта, судя по грохоту, рукой подать, но каждый понимал — заподозрят что — не прорваться, это будет их конечным пунктом.

— Обидно бы было, — протянул Костя, поглядывая в окно: слева, справа, позади, впереди — немцы. Случись что — ни единого шанса уйти.

Машина стояла, тревога росла.

Лена то и дело оглаживала полы шинели на коленях.

— Не нервничай, — бросил Тагир, заметив сумятицу девушки. — Не первая проверка.

— Фронт близко — слышишь, ухает что-то.

— Не близко. До него еще идти и идти.

— Пешком придется.

— Ежику ясно.

— Если что, можно уйти влево, — заметил Звирулько. Слева действительно можно было уехать, обогнув грузовик и уйти на пустое пространство, в сторону леса. Конечно, на дороге они будут, как на ладони, с одного выстрела подбить можно будет — вон «пантер» с десяток двигается вниз. Разверни дуло и жахни — от «Опеля» только воспоминания останутся. Но шанс есть шанс, случись что, любую лазейку использовать придется.

— Если получится.

— Хреновый вариант, но другого нет.

Справа они вовсе были прижаты бортом грузовики с пехотой, позади крытые машины с автоматчиками. Куда не глянь — везде амба.

— Вот жахнули бы сейчас по ним зенитками, из всех стволов. Представляете, сколько бы здесь этих гадов легло? — размечтался Костя.

— Не сыпь соль на рану, — буркнул Тагир.

— Смолкли, — приказала Пчела, поправляя пилотку и готовя дежурную улыбку — к машине двигался хищного вида дежурный офицер и двое автоматчиков.

Девушка приоткрыло окошко.

— Ваши документы, — наклонился к ней мужчина. Судя по замороженному лицу, ему было ровно на женщину и ее улыбки. Взял протянутые книжечки, цепким взглядом обвел сидящих в салоне и начал придирчиво изучать каждый документ.

— Выйдите, пожалуйста, — приказал.

— Зачем? Что-то не так господин обер-фельдфебель? — открыв дверцу, развернулась к нему девушка. Закинула ногу на ногу, выказывая обтянутые чулочками ножки во всей красе. На офицера впечатления не произвели, бросил сухо:

— Прошу вас выйти.

— Хорошо. В чем дело? — вытянулась у машины, и зубы стиснула. За те дни, что они добирались сюда, раны видимо воспалились и нестерпимо жгли, да и покушать не было ни времени, ни возможности и голод давал о себе знать выматывающей, неконтролируемой слабостью.

— Вы двигаетесь в штаб армии «Центр»?

— Да.

— Повод?

— Эта информация не подлежит разглашению, — сухо отчеканили Лена.

Мужчина внимательно посмотрел на нее:

— У вас интересный акцент.

— Я из Баварии. В этом причина нашей задержки, офицер?

— Я прошу всех выйти из машины и проследовать за мной, нужно кое-что выяснить.

Ситуация становилась опасной. Тагир приготовился нажать на газ, Костя схватить автомат.

— В чем дело?! — потребовала Лена ответа. — Нас и так задерживали на каждом пункте! Вы понимаете, что срываете наше прибытие в штаб в срок?! Генерал будет очень недоволен. Боюсь, вам придется расстаться со званием и этим теплым местом, — прищурилась холодно и презрительно, гордо вскинув подбородок. — В котором вы развели бардак! Я обязательно доложу генералу о беспорядках на этом КПП! Там идут бои, — указала в сторону леса и отблесков по кромке неба впереди, откуда доносился грохот. — А вы держите войска на месте, создавая скопление. Тем задерживаете подход подкрепления нашим героям, которые умирают от пуль большевистских скотов! Подвергаете войска опасности авианалета и делаете услугу авиации противника!

— Здесь нет штаба армии, — протянул.

— Тогда объясните куда ехать, а не отнимайте время!

Мужчина поджал губы, нехотя отдал молодой стерве документы и обернулся:

— Вам нужно вернуться, за деревней свернуть направо.

— Как вы представляете себе «вернуться» — там все запружено техникой! Это черт знает что, офицер! Я однозначно буду жаловаться генералу!

— Вы можете проехать в обход. Влево, через лес, в обратном направлении.

— Благодарю, — бросила сухо. — Мы можем следовать дальше?

— Да.

Лена демонстративно хлопнула дверцей. «Опель» тронулся.

Костя дух перевел и убрал руку от пистолета, что спрятал за полу шинели на сиденье.

— Мать моя женщина. Я чуть не посидел.

Лену саму колотило до тошноты, сердце выпрыгивало и голову обносило.

— За лесом машину придется бросить, — глухо сказал Тагир, непривычно бледный лицом.

Отъехать не успели — на горизонте появились самолеты с красными звездами.

— Наши! — обрадовался Костя. Лена рванула ворот кителя и глянула на Тагира:

— Гони!

Тот и без нее понял, что сейчас будет, дал по газам. Машина юзом ушла вправо, ее подкинуло от первого взрыва, встряхнуло так, что всех кто в ней был взболтало о салон.

— Гони!! — проорал уже и Костя, зажав пораненный глаз.

Везде вздымалась земля, ложилась на стекла. Те треснули, полетели осколками врезаясь в сидящих. Тагиру изранило лицо и он ничего не видел сквозь заливающую кровью глаза пелену, но жал на газ, надеясь уйти. А КПП утюжили, как немец «зачищал» мессерами советские позиции в сорок первом, работала советская авиация. Лене показалось, что она вернулась туда, откуда все началось — в тот вагон, в тот поезд, следующий до Бреста. И все кричала, помогая мужчине рулить, не чувствуя как кровь стекает по щеке из раны над бровью. И поняла, что у них на хвосте висит «ястребок».

— Гони, гони!! — кричал Костя.

— На хвосте, Тагир! — проорала Лена.

— Не отвяжется, хана! Из машины!! — заорал он в ответ.

Какой-то миг, вспышка и в тот миг, когда Костя выпрыгивал в одну сторону, Лена в другую, машину подкинуло, разорвало огнем с грохотом и скрежетом. Девушку ударило чем-то по голове и отнесло волной в сугроб у леса. Звирулько в шею впился осколок и мужчина прожил не больше пары минуты, тщетно пытаясь зажать фонтанирующую из раны кровь, а Тагир сгорел вместе с машиной.


— Молодцы, ребята, — прошептал лейтенант, наблюдая как «Ястребы» разровняли скопление техники и солдат у пропускного пункта, как метко попали в машину с высокими чанами.

Утка, рядовой Уточкин, показал ему большой палец: на все сто ребята сработали!

Каретников жестом приказал троим своим бойцам сходить и проверить убитых, документы, если есть забрать. Самое время, в суматохе, что кругом творится, никто посторонних не заметит.

Разведчики скользнули на дорогу. Пара минут и Сержант Воробей со Шкипером втянули в углубление в снегу в лесу, где притаились бойцы, немку.

— Эсэсовка, — сплюнул бывший моряк, Костя Елабуга по прозвищу Шкипер. Пилотку женщине нахлобучил и планшет лейтенанту подал.

— Жива, — бросил рядовой Серегин с таким видом, словно очень хотел исправить это.

— Остальные в хлам. Из водителя шашлык. Лейтенанту горло осколком перерезало.

— Ну, вот и "язык", — мельком глянув в документы, довольно бросил лейтенант, подмигнув своим.

— Баба, — с презрением бросил Уточкин.

— Какая хрен разница, Леня, — толкнул его на снег Воробей. — Потом разбираться будем.

— Взяли. Уходим, — распорядился Каретников, перебрасывая лямку планшета через плечо.

— Подфортило, — согласился Костя.

Бойцы подхватили «трофей» и, пригибаясь, ринулись в глубь леса. Лена только начала приходить в себя, как потеряла сознание от резкой боли в спине и в груди. Ей показалось, что все раны разом вскрылись, кожа треснула. Девушка сникла.


Она очнулась от мокроты и холода. Бойцы кинули ее лицом в снег и засели, обозревая пространство вокруг — вроде тихо.

Лена застонала, попыталась подняться, слабо соображая, что произошло, происходит.

— Смотри, зашевелилась, — бросил кто-то.

— Свяжи от греха.

Лене завернули руки за спину и она взвыла от дикой боли.

— Тихо, — зажала ей рот чья-то рука, пахнущая черти чем.

Девушка задохнулась, с ужасом глядя в покрытое щетиной, незнакомое лицо, обтянутое белым. Масхалаты она видела первый раз и подумала, что опять попала к немцам или вовсе в руки к привидениям.

Грубым.

Веревки впились в незалеченные раны вместе с лайком кожи перчаток, вскрывая хлипкую преграду струпа. Спину жгло, сорванные корочки с ран впились в них, тревожа и вскрывая, что-то потекло и, было настолько больно, что Лена обезумела. Извивалась, пытаясь вырваться не столько от жесткой хватки чужих рук, сколько от оглушающей, одуряющей боли.

— Молкни, сука! — пнул ее Серегин. Сапог пришелся по ране на животе. Она треснула и расползлась, кровь полилась. Лена согнулась, задохнувшись от боли, только чувствовала, как становится мокро под шинелью и, понимала, что второй раунд пыток ей не пройти.

— Не трогай, — отпихнул от нее Серегина лейтенант. Кивнул бойцам: посадите.

Ее перевернули и усадили лицом к группе. Лену заколотило. Смотрела на обветренные лица и все пыталась справиться с болью и дрожью, что пронизывала тело. И не могла взять в толк, что же так холодно.

Мужчина напротив изучал документы из планшета. Это стало последней каплей для Пчелы. Она рванула к нему, желая то ли отобрать, то ли убить.

И получила локтем под дых от другого мужчины. Смолкла и уткнулась в снег. Поплыла.

— Не трогай, — лениво бросил Каретников, не отрываясь от попавших им в руки бумаг.

— Мож погладить? А чего мужики, симпатичная, чулочки вон. Ножки-то не мерзнут, сука? — рывком усадил ее, втиснув в ствол сосны.

Лена лишь глухо застонала. Тело горело, сотрясалось от противной дрожи, какими-то приступами конвульсий, и все тянуло к земле. А больнее, чем было уже и быть не могло.

— Полегче, говорю! — разозлился лейтенант. — Она живая нужна!

"А вот это вряд ли", — подумала девушка. И порадовалась, отчетливо понимая — еще пара ударов и ей конец.

— Пацаны засмеют — бабу притащили, — хмыкнул «Утка».

— Документы! — выставил палец лейтенант. Свернул карты и сунул обратно в планшет. — Цены им нет, — похлопал ладонью по нему, через плечо перекинул. — Если к ним еще и эту притащим, готовьте дырочки под звезды.

— Фьють, — присвистнул Утка.

— Что-то много ныне за немецких подстилок дают, — полусонным взглядом оглядев пленную, бросил Шкипер. — Только все едино, лейтенант, порвут ее наши.

— Точно, — заверил Серегин. — За одну ногу к одной березе привяжут, за другую к другой и порвут на хрен! И правильно! Тварь эсэсовская!

Сержант внимательно посмотрел на женщину, встретился с ее туманным взглядом темных глаз и щетину на подбородке поскреб:

— Спору нет, мужики, бля… мы еще к начальству не притаскивали. А и не факт, что притащим. Глянь, лейтенант, сморило ее от ласки Серого совсем.

— Оклемается, — сплюнул в сторону тот. — Пусть спасибо скажет, что не прирезал.

Андрей Каретников оглядел своих бойцов, достал фляжку, глотнул, уставился на пленную. И поморщился: надо же падали такой уродится симпатичной?

— Чего, лейтенант, — недобро уставился на него Серегин, приняв мину мужчины на свой счет. — Она ж, сука, трепыхалась, вот и утихомирил. Кляп еще надо.

— Не надо, молчит пока. Передохнем, пойдем, тогда.

Лена в упор смотрела, как пьет что-то мужчина и, сглатывала вязкую, соленую слюну. Жарко было, в горле давно пересохло и плавило тело от духоты, боли. Ее словно бензином облили и подожгли и не выхода, ни спасения от огня не было. Полыхало и внутри и снаружи. Дышать и то от духоты тяжело было.

— Вы вот скажите, братья, — приняв фляжку от командира, спросил самый молодой в группе, Уточкин. — Почему как не симпатичная баба, так стерва и сука конченная?

— Я о том же подумал, — признался Андрей, хмуро глянув на девушку. Документы ее достал, прочел:

— Магда.

— Тьфу, — скривился Воробей. — Ох, и имечко, прости господи.

— Группенфюрер, между прочим.

— В смысле ее группой, — хохотнул Шкипер, растянулся у ног пленной на снегу, давая передышку телу. Глянул на нее с прищуром, по колену ладонью провел.

Лена дернулась, оскалившись, и вынырнула из дурмана, что разум укрывал. Почти четко увидела всех, кто рядом.

— Дергается, вишь? — хохотнул.

— Не забывай кто ты, — раздраженно бросил лейтенант.

— Понял, понял, — развел тот руки. — Честь бойца Советской армии не замараю. Да ты не сердись, командир, она мне и в стельку не уперлась, мразь эта. Просто злость берет, — лег, в небо уставился. — Наших девчонок и каких! Крошат… А эта? Чем она лучше? Вот такие как она выродков фашистских и нарожали.

Каретников прекрасно понимал ненависть ребят, самого с души воротило. У большинства ни жен, ни детей. У Шкипера всю семью расстреляли в Одессе. У Воробья жена при бомбежке погибла, а где сын тот не знал. Потерялся пацан меж убитыми и живыми. Утка на невесту похоронку получил. У Сергеева вся семья была на оккупированной территории, и недавно весть получил — никого не осталось, да не просто расстреляли или от голода те умерли. В сарай согнали всю деревню фашисты и подожгли. Теперь только память от родителей, жены да двух детишек малых и осталась.

И кого не возьми — почти у всех так. Ни одной семьи целой. От рассвета до заката по всей стране: вдовы и вдовцы, сироты.

И не понять того, ни принять, ни простить. И когда знаешь и видишь в форме тварей, нелюдей женщину, от этого вовсе с ума спрыгнуть можно.

Мужик одно, но женщина на службе упырям, сама упыриха — это было выше любого понимания и рождало лютую злобу. И отторжение на уровне души: зачем тащить через линию фронта, не проще здесь прикончить?

— Мне она не больше, чем вам нравится. Но мы должны ее довести. Приказ ясен?

— Да, ясен, ясен, — махнул рукой, отворачиваясь Серегин. Судя по его лицу, не сдержи его командир, порвал бы немку прямо здесь на лоскутья. Сидел, только желваки на лице ходуном ходили, и взгляд жуткий, стеклянный в своей ненависти.

До Лены сквозь пелену доходили слова мужчин, но сознание плавало и она никак не могла понять, по-русски или по-немецки они говорят. Вроде бы по-русски, но утверждать она бы не взялась, потому что сами мужчины воспринимались призраками, галлюцинацией, а как понять на каком языке, откуда и зачем взялась галлюцинация?

— Тогда вперед. Нам еще километров десять топать.

Лену подняли, но что хотели, не поняла.

— Ногами двигай! — рявкнул мужчина с темным от гнева лицом.

Она бы и хотела идти, да не могла — шатало и мотало от слабости и жары, плавило и вниз тянуло.

Бойцам надоело ее по сути тащить на себе. Шкипер встряхнул ее и в лицо бросил:

— Не пойдешь, пристрелю. Лейтенант переведи! А то правда не удержусь, убью суку.

Каретников перевел, но поняла ли немка, не понял. Не нравился ему ее взгляд, вид. Квелая, какая-то, то ли полусонная, то ли помороженная, а может и контуженная.

— Похоже, неслабо ее наши пригрели.

— Царапина! — отрезал Серегин, тряхнув ее, чтобы шла. И Лена шла, только куда зачем и как — не соображала. Ноги как чужие, по вате буксовали, в вате вязли, а до разума не доходило, что это снег и грязь.

— Нежная больно. Оно и понятно, товарищ лейтенант, «арийка» мать ит-ти! — поддакнул Воробей.

Лена поняла лишь «лейтенант». Глянула:

— Русский? — прошептала.

Воробей «русс» лишь услышал, платок ей в рот сунул и толкнул:

— Русс, русс, двигай давай ножками!

Впереди Утка крякнул, предупреждая о немцах. Бойцы на снег легли, поползли, Лену подтягивая. Та чувствовала как одежда водой и кровью наполняется. Сначала холод гасил жар в теле, но потом начал обжигать, раны еще сильнее раздражать.

Потом ее подняли, куда-то бежали, а она то ли бежала, то ли вязла в дурноте.

К вечеру группа остановилась на прогалине:

— Привал. До ночи здесь ждем, — объявил лейтенант.

Лена осела в снег. Ее к сосне прислонили, кляп вытащили, и полукругом рядом расселись.

Воробей хлеб вытащил, раздал товарищам. Лена смотрела, как они едят и уже не чувствовала голода, ничего вообще не чувствовала. Тело словно умирало, сдаваясь холоду и он пробирался через раны внутрь, покрывал инеем равнодушия каждую клетку. Одно не давало окончательно сдаться ему и умереть, обрести наконец свободу от боли и уйти туда, где уже ничего бы не беспокоило — документы, долг перед командиром, долг перед погибшыми, долг перед живыми.

Она не имела права подвести отряд, подвести командира, людей погибших за эти бумаги. Не могла позволить, чтобы смерть Тагира и Кости была напрасной. Вот выполнить бы последнее задание…выполнить…

— Глянь, как смотрит, волчица прямо, Бога, душу.

Лейтенант перестал жевать, заметив взгляд темных глаз пленной, голодный, больной. Было в нем, отчего не по себе делалось.

Что-то не нравилось ему, а что понять не мог. Может молодая да симпатичная, потому несмотря ни на что росток жалости к ней у него пробивался? А может, действительно взгляд смущал?

Воробей тоже есть перестал, покосился на девушку, на ребят и достал фляжку.

— Пить, наверное, хочет, — заметил смущено.

— Давай! — тут же озлился Серегин. — Накормим, напоим, она нас спать уложит. Вечным сном! Ты чего Воробей, совсем с катушек съехал?! Эти гниды — звери, и отношение к ним только как к зверям и может быть!

Лейтенант переглянулся с растерянным больше своим поступком, чем отповедью товарища сержантом, и решительно достал свою фляжку, протянул Матвею:

— Напои, — а Серому бросил. — Они конечно звери, но мы — нет.

Мужчина ощерился в ответ, одним ударом вогнал нож в банку тушенки, с таким видом — в тело врага.

— Не бычься, — примирительно заметил Елабуга. — Фрицы — сволоты, а на хрена нам как они быть? И так, сатанеем.

Воробей поднес горлышко фляжки к губам Лены, та хлебнула и…встало в горле, как свинец влили, а не воду. Разлилось по нутру огнем и скосило разум. Поплыла. Тяжко стало даже дышать.

Сержант словил ее, не дав упасть и растерянно, с долей испуга на товарищей уставился. Вроде ничего плохого не сделал, а она вон чего — труп просто:

— Чего-то не того с ней, товарищ лейтенант, — протянул.

— Ну, мать вашу! — разозлился уже Андрей, увидев, как обвисла пленная на руках сержанта. Пошел, по щеке ей легонько тронул:

— На счет трупа мы не договаривались. Ты у меня до штаба дотопаешь, что хочешь твори.

— Претворяется, сука, — бросил Сергеев.

— Не, не, звездануло ее у машины-то, а по жизни не привычная, вот и млеет, — выдвинул свою версию Утка, продолжая рот пищей набивать.

— Плевать! — встряхнул женщину Андрей, за ворот приподняв. К сосне прислонил, а она все равно сползает. Смотрит на него и сползает. — Ну, хватит! — прикрикнул, испугавшись, что правда сейчас умрет, и останутся они без «языка» у самой линии фронта. Здесь осталось-то всего ничего! Пару часов до темноты и пару по минному полю заветной тропкой проползти. А там свои, примут.

Лена смотрела на лейтенанта, а видела сотни точно таких же лиц, молодых, но войной искалеченных, превращенных в лица стариков. И дошло — русский. По-русски говорит, и поняла что говорит, да вот сил уже совсем не было ни ответить, ни порадоваться. Горько вдруг стало от четкого осознания — пришла, конец.

Ничего уже не чувствовала: ни голода, ни холода, ни боли. Все глуше они, все дальше и все ближе беспросветная темнота, за кромкой которой улыбается ей Наденька, смеется Надя, раскачиваясь на качелях во дворе родного дома. Тагир прикуривает самокрутку и усмехается: "будем живы, сестренка". Костя подмигивает ей и обнимает друга.

Откуда они там? — подумалось и понимание само пришло. Вспышкой озарения всплыло воспоминание — горящая машина.

"Я сейчас, сейчас", — прошептала им. Последнее осталось перед тем как уйти следом за ушедшими, теми, кто уже никогда не будет ни смеяться, ни усмехаться, ни обнимать наяву. Как и она.

— Мать вашу, нашатырь дайте! — потребовал лейтенант, не на шутку испугавшись, что умрет сейчас немка, им все планы обломает, а главное унесет с собой важную информацию.

Елабуга рядом присел, с брезгливостью рассматривая квелую, словно и, правда собравшуюся умереть, немку.

— Аптечку говорю! — рыкнул на него Андрей.

Тот нехотя подал и сплюнул с досады: да пусть сдохнет. Одной твари на земле меньше будет.

Лена смотрела на плавающее в серой пелене лицо лейтенанта и понимала, что выхода нет, кроме как рискнуть — не дойти ей самой, не передать документы Банге, потому что дошла. Объявил организм предел, а Бог видно ровно до этого леса ей жизни и отмерил.

— Ноль шестому, — прохрипела, давясь словами. В ответ Серегин подавился, глаза от ярости и возмущения огромными стали. Ткнул в ее сторону рукой, а от кашля внятно выразиться не может.

Лейтенант же замер: послышалось?

Елабуга к пленной поддался:

— Да она по-русски лопочет!

— Точно! Ах, ты сука! — выговорил наконец Серегин, ринулся к женщине, убить хотел, но лейтенант очнулся, откинул бойцов — Елабугу в одну сторону, Сергеева в другую:

— Тихо!

— Ты это, лейтенант, — тараща в растерянности глаза на него, закивал Воробей. — Послухай чего она, может по делу что?

— Ноль… Ноль шестому! — выдохнула Лена опять.

Андрей ее рывком приподнял, перехватил, чтобы ближе быть, понять что-то, услышать. А та хрипит как заведенная:

— Ноль шестому от Пчелы… Ноль шестому…

— Нашатырь, мать вашу! — заорал, почувствовав, что дело нечисто, как бы не на свою напоролись… и чуть не убили!

Остальные видно тоже это сообразили, притихли. Елабуга нашатырь достал, провел открытым флакончиком перед носом девушки. Та дернулась, глаза огромными сделались и в упор на лейтенанта смотрят:

— Документы для ноль шестого. Передай, лейтенант! Документы ноль шестому от Пчелы. Он знает. Еще, еще, лейтенант, ремень, — залепетала торопясь, пока в себе, пока еще соображает. — В нем документы.

Каретников хмурился, веко в тике дергалось — понять пытался, бредит она или он свихнулся — какой "ноль шестой" к ляду? Какой ремень?

— Ты кто? — рыкнул. "Только не говори, что своя, что разведка. Не поверю!" А сам уже уяснил, осознал — разведка, своя. И выходило что «ястребы» своих же угрохали в том леске. И они разведчицу мотыжили, поносили, словно тварь последнюю, не зная, что своя она. А чего молчала-то, чего?!!

— Не… не важно… Передай. Обещай… Ноль шестому от Пчелы… Ремень. Лейтенант… Внутренний… Под шинелью… В нем… его тоже… Обещай…

Мужчину скривило от отвратительности ситуации, от глупости такой пошлой и такой жуткой.

— Руки развяжи, — бросил Воробью. Тот, торопясь и больше затягивая веревку, все же распутал, но Лену от его дерганий опять повело, перед глазами потемнело. Уже не говорила — одними губами шептала: ноль шестому… ремень… документы… ноль шестому…обещай…

Каретников ее на землю аккуратно опустил, ремень снял, шинель распахнул. Второй ремень расстегнул, не сообразив еще, что же мокро, а к себе повернул, кровь увидел и на коже с внутренней стороны и на своих руках. Уставился тяжело на Серегина, словно он в том виноват. Мужчина головой качнул, замкнулся лицом:

— Я чего? Сказала бы. Она же молчала.

— А что она сказать должна была? — зыркнул на товарища Елабуга, зубами пакет с салфетками порвал.

— Сказала бы кто она.

— Кому?! — рыкнул лейтенант. — Тебе? А ты кто? У тебя на лбу корочки рядового советской армии?! Или может у меня?!

— Лопух ты, Федя, — бросил ему Шкипер. Китель женщине расстегнул. — Ничего, красивая, прорвемся. Перевяжем, а в госпитале тебя залатают.

И смолк.

Утка над ухом матерился протяжно от увиденного — бельишко тонкое к ранам прилипло, в крови все, а раны — звезды на грудине да на животе.

— Мать честная, — потянул Воробей. — Это ж что с девкой творили, гады.

Андрей слышал о зверствах немцев, видел немало, но такого не доводилось. И тошно стало, себя стыдно. Отобрал у Шкипера салфетки, на раны наложил. А тот у края перчатки кровь заметил, стянул ее, рукав отодвинул и на товарищей тяжело уставился, выказывая пробитую ладонь, глубокие кровавые борозды вокруг запястья.

В душе только маты от увиденного стояли.

Утка молча порвал свой пакет, подал с насупленным видом Каретникову.

Лена ничего не чувствовала. Где-то глухо и далеко, кто-то что-то делал с ней, а что, кто?…


Очнулась от боли и увидела знакомое лицо лейтенанта.

— Ноль шестому, — просипела опять. Мужчина палец к губам приложил: тихо. И Лена сообразила, что темно, что слишком близко мужчина к ней — значит что-то не так. Вспыхнуло где-то близко, в небе, словно лампочку включили.

— Немного осталось, терпи, — попросил тихо, ласково. И пополз, ее с Елабугой подтаскивая по тонкой тропке меж минами.

Уже почти на своей территории кто-то «умный» очередь дал над их головами.

— Свои! — рыкнул Воробей приглушенно.

Со стороны немцев выстрелы в ответ раздались. Разведчики в землю вжались. Минут пять — тихо стало.

— Разведка, вы, что ли там? — приглушенным шепотом спросили из окопа.

— Нет, Гитлер к тебе с пряниками пожаловал! — выругался Серегин.

Лена слушала эту перепалку и смотрела в темное небо. Звездочки подмигивали ей и было так спокойно, словно она возвратилась в безмятежное детство, в те дни, когда еще только собиралась ехать в Брест…

Серегин скатился по насыпи в окоп, принял девушку.

— О, бабу притащили! — хохотнул солдат, увидев трофей разведчиков. И не понял, чего на него все дружно рыкнули:

— Молкни!

Каретников поднял девушку на руки. Немного и она уже лежала в блиндаже капитана, а тот все щурил глаз, пытаясь что-то уяснить из доклада Каретников.

— И где я тебе ноль шестого возьму?

— Не знаю. Но документы нужно отдать ему.

Капитан ремень в руке взвесил:

— Эти?

— И эти!

— А бабу?

— В госпиталь ее надо.

— Немку?

— Да своя она, говорю же!

— Эсэсовка, — кивнул Попов, тяжело глядя на лейтенанта: в своем ты уме? И на политрука покосился: Вась, ты что понял?

— Не немка! — разозлился уже Елабуга. Перестал у порога топтаться — в пару шагов возле девушки оказался, шинель распахнул, следом китель и выказал раны.

Аргумент был неожиданным и веским. Перепалка смолкла. Политрук фуражку на затылок сдвинул, лицом вытянулся. Капитал головой качнул и кулаком по столу грохнул, заорал:

— Что стоите?! Сестру зовите! Марина — связь! Ноль шестого вызывай, кто бы он там не был!!

Мужчины помогли прибежавшей медсестре раздеть раненую и добавили себе впечатлений. То, что они увидели, выходило за все рамки и представления. Сестра же, молоденькая, из только прибывших, необстрелянных, суетилась и тряслась, не зная, как перевязывать, и все грозила в обморок упасть. В итоге ее в угол, как табурет задвинули и нашатырь под нос сунули, а сами обработкой ран занялись. Молча. Говорить ни о чем не хотелось. Слов не было даже из неприличных.

Андрей все смотрел на девушку, на лицо с неестественно белой, прозрачной какой-то кожей, на раны на руках, на груди и на саму грудь. И понимал одно — а ведь она совсем молодая, наверное, возраста Марины, монотонно бубнящей в трубку "ноль шестой"…

Только к полуночи выяснилось, что ноль шестой имеет отношение к штабу партизанского движения. Буквально через час пришла машина из штаба армии за документами и раненой.

Девушку повезли в госпиталь, а лейтенант со своими бойцами еще долго топтались у штаба и молча курили.

Этот, в общем-то, рядовой эпизод для войны потряс всех, хотя казалось бы чего только уже не видели, не узнали. Даже в глазах Сергеева разъедающая душу ненависть сменила задумчивость и тоска. Он искоса посматривал на товарищей и явно не понимал, что же это было, как такое вообще может быть.

— Вот ведь как, — протянул Воробей. — Это ж какие она муки приняла…

— Заткнись! — в унисон оборвали его Утка, Елабуга и Каретников. И мужчина смолк, понимая, что ребята желают одного — забыть все что случилось.

Но знал и другое — не получится у них.

— Эх, братцы, это что же немец творит, — протянул Серегин.

Лейтенант молча поправил лямку автомата на плече и решительно зашагал к своему блиндажу. За ним потянулись бойцы.


Андрей честно пытался забыть, не думать — до того ли. Но израненная, прошедшая пытки девушка все стояла перед глазами. И ела совесть, что по-гадски они так с ней обошлись. И он не выдержал, решил в госпиталь к ней наведаться. Бойцы, узнав о том, тут же потянулись к лейтенанту, кидая ему в вещмешок, кто яблоко, кто пайковый сахарок. И молчали.

Каретников затянул гостинцы в вещмешке, оглядев своих солдат и, понял, что ни один как он не смог забыть ту, что называла себя Пчелой.

— К вечеру буду, — бросил и вышел, услышав гудок — знакомый водитель, что как раз в сторону госпиталя шел, знак подал — жду.

К вечеру он действительно вернулся. Кинул мешок на стол и бросил:

— Разбирайте.

— Не понял, — прищурившись от попавшего в глаз табачного дыма, спросил Шкипер.

— Нет ее. Перевели. Отправили поездом в другой госпиталь, — отрезал лейтенант. — Закрыли тему.

— Закрыли, — вздохнул Утка.

— Жаль только не имени, ни фамилии…

— Закрыли тему! — повторил громче разозлившийся Каретников. А что злился?

Потом только понял — на себя, за то, что не узнал ни имени, ни фамилии, ни возраста, ни откуда она. И потому не сможет узнать — выжила ли.


Глава 27


Жарко, отчего же так жарко, что все стучит и стучит, — пыталась понять Лена, выныривая из тумана. И видела людей, но воспринимала их фантомами, и все вглядывалась с лица, пытаясь узнать. И не узнавала.


Пожилая майор военврач, устало потерла глаза: немного и они прибудут на станцию.

— Готовьте раненных к выгрузке, Анастасия Семеновна, — сказала старшей медсестре.

И села за истории болезней. Нужно успеть рассортировать умерших и живых, проверить, дописать, расписаться. Валя помогла, молодая сестра, разложила уже на стопки.

— Это умершие, Валентина Ивановна. Это тяжелые, — на вторую стопку указала. Женщина села и пробежала взглядом по записи в первом листе. В графе «ФИО» значилось «Пчела».

— Это что?

— Это с седьмой. Женщина после пыток.

Майор вздохнула и потерла лоб:

— Не женщина она, Валя, девочка совсем.

И подписала сбоку на истории крупными буквами: Cito! Sypsis!

— Ее в первую очередь, Валюша, — отдала исписанные листы. — Может, успеют.


— Ян Артурович, раненых привезли, — семенила за стремительно двигающимся по коридору высоким седовласым мужчиной в белом халате Ерохина Сима, санитарочка. — Тяжелые, страсть.

— Операционную готовьте.

— Так готовы, бригады в сборе, первых уже приняли. А тяжелые вас ждут, чего вы скажете.

— Сима, я иду, — напомнил, мешающейся под ногами пигалице. Толкнул дверь в приемник. Туда уже сносили раненых. Майор Павчук распределял кого в перевязочную, кого сразу на стол. Завидев Яна Артуровича бросил, махнув ему рукой:

— Там трое. Сложные.

Мужчина подошел и увидел на трех каталках в ряд двух мужчин и девочку, молоденькую, молоденькую. Она горела. Повязка на голове была в цвет лица, а щеки не просто красные — алые.

Доктор взял лист и прочел: Быстро! Сепсис!

Передал историю Галине, молодому врачу, и отодвинул простынь с тела девочки, оглядел повязки, слушая женщину:

— Имя, фамилия, отчество неизвестно. Часть неизвестна, написано — разведка. Возраст восемнадцать — двадцать лет. Поверхностное осколочное ранение левой височной области, ожог третьей степени в области груди, живота, некроз, множественные резанные раны спины, некроз, резанные, колотые раны спины, груди, рук…Ян Артурович? — вытянулось лицо женщины. Это как вообще?

— В перевязочную. Срочно. Займитесь, Галина Сергеевна, я сейчас буду.

И повернулся к мужчине, что метался на каталке, отогнул простынь, увидел распухшую ногу и понял, что придется ампутировать, вариантов нет.

— В операционную, — бросил.


Через десять минут он уже входил в операционную, где за перегородкой расположилась перевязочная. Девушку уже раздели, сняли бинты, а салфетки оставили. Сима руки к груди прижимала, таращась на кровавый эскиз звезд на груди и животе, проступающий сквозь марлю. Галя исподлобья смотрела на Яна.

— Не иначе, гестапо, — бросила глухо. Банга был согласен, потому промолчал. Завязал маску и начал пинцетом снимать салфетки, а с ними кожа сошла, оголяя изъязвленные раны, глубокие, с оплавленными краями кожи.

Худо.

Девушка заметалась, захрипела, и доктор глянул на санитарку: придержи ее.

— Края иссечь. Перекись, стрептоцид не жалея, повязки не плотные, — продиктовал Галине. — Закончите, позовете.

И перешел за стол с мужчиной, для ампутации. За тремя другими столами оперировали коллеги. Булыгин, ассистент хорошо справлялся, и Ян вернулся к больной. Осмотрел раны на руках — тоже скверно. Если удастся справиться с сепсисом, нужна будет операция для восстановления сухожилий. Рана на голове ерунда, по сравнению с другими, но не так уж поверхностна.

— Нужен рентген, — бросил, заподозрив наличие осколка. — С повязками — та же схема.

И опять к столу, Булыгину помогать.

Вернулся, девушку уже на живот положили.

Ян глянул на изрытую грубыми, глубокими ранами спину и уставился на Галю: жива? В обморок не собирается упасть? Нет, но взгляд растерянный, жалеющий.

Мужчина взял пинцет и скальпель: тут много работы и молодой, неопытной ее не доверишь.

— Дима, сам справишься? — спросил у Булыгина.

— Да, Ян Артурович, заканчиваю.

Ян приступил к иссечению, давая распоряжения Галине:

— Капельницы с литической смесью три раза в сутки. Глюкоза, витамины, три раза в сутки. У старшей сестры есть пенициллин.

— Но он плохо апробирован.

— У нас нет выхода, нужно рискнуть. Посмотри, — кожа сходила сама, оголяя покрытые вкрапленьями гноя мышцы. — Иди за пенициллином. Сейчас же заряжай капельницу. Прокапать за сегодня не меньше десяти флаконов.

И все спокойно, обыденно.

Галя не могла этого понять. Она не считала Бангу черствым или жестоким, наоборот, восхищалась его мягким, очень ласковым отношением к больным, восхищалась как специалистом очень высокого класса, но вот в такие минуты совсем его не понимала. Он словно не видел, что сотворили с девушкой фашисты — даже не моргнул, словно не понимал, что она и так в тяжелейшем состоянии — назначал плохо проверенный на деле препарат.

Она попыталась вразумить полковника:

— Ян Артурович…

Но тот тяжело посмотрел на нее, обрезая все возражения:

— Это приказ, лейтенант медицинской службы Радченко. Выполнять.

Галя пошла к старшей сестре, и услышала за спиной наставления доктора санитарке.

— Сима, отвезешь пациентку в четырнадцатую палату.

И подумалось: не такой он черствый.

В четырнадцатой стояло всего три койки и лежали две женщины.


Лена металась в бреду, чтобы она не вырвала иглы из вен, ей привязали руки бинтами к койке, но все равно приходилось дежурить.

Ее жаркий шепот сводил с ума соседок.

— Дети… что вы делаете… остановитесь… уходите, уходите!… Не жгите…. Там же дети…. Дети там…. Дети…. Стреляй, стреляй, ну!… Уходи, Саша!…Коля… Дети… уводите детей…. Уводите… убьют…сожгут…Передать… лейтенант!…. Ноль шестому…. Ноль шестому!… Сожгут… бегите… быстрее, быстрее!

Светлана села, уставилась на соседку, Машу Ромашину:

— Не могу больше. Такое чувство, что детей жгут.

— Бредит.

В палату заглянул полковник, проверил капельницу, пульс:

— Лейтенант Ромашина, на перевязку, — бросил и вышел. Следом Сима просеменила, села у горячечной на табурет.

Маша, тяжело опираясь на костыль, двинулась в перевязочную, Света к Серафиме повернулась:

— Зовут хоть ее как? — кивнула на новенькую.

Девочка плечиками пожала.

— А лет?

Тот же ответ. Женщина озадачилась:

— Это как, Сима?

— Так откуда ж я знаю, тетечка Света, — шмыгнула носом малявка. — В истории ни звания, ни названия. Знаю только что она разведчица и фрицы ее пытали, — с предыханием, округлив глазенки, сообщила девочка.

Света бы посмеялась над глупой, да новенькая плоха была и такое в бреду говорила, что невольно верилось словам санитарки.


Лену колотило, выгибало. Она рвалась из пут и кричала, не осознавая, что хрипит и только. Она рвалась в бой, жала на гашетку автомата и видела, как падают фрицы. Она бежала по полю к Николаю и видела, как расцветает воронка, забирая его себе. И кричала от возмущения, кричала от отчаянья, видя, как горит амбар с людьми: стариками, детьми, женщинами. Стонала и пыталась остановить выстрел Игоря и все звала Надю.

Ей было страшно одной и она плакала.

Ей было горько бродить по сожженному полю и звать, звать хоть кого-то живого, и видеть воронки, обгоревшие лица, что пеплом вздымались в серое от дыма небо, а вместо облаков летели черные самолеты со свастикой на крыльях.


— Третьи сутки. Улучшения нет, — сухо сообщила Галина Яну на осмотре.

И не могло пока быть. Организм истощен, очаг инфекции огромен.

Банга смотрел на заостренное лицо, впалые синяки глазниц под глазами девушки и делал вид, что слушает пульс.

Потрескавшиеся от жара губы шептали слишком страшное для него и, врач все силился понять, кто она, этот ребенок, попавший под маховик войны. Как это случилось? Как всегда? Как попадают дети — полка? Но для этого она взрослая. Сколько ей вообще лет? Виски с сединой и на вид лет двадцать пять, а то и больше, но отчего-то он уверен — много меньше.

К детям у Яна было особое отношение. Он не просто жалел их — душой болел.

Пацанята со взрослыми взглядами вызывали у него отчаянную тоску и желание хоть что-то сделать, чтобы вернуть детям пору детства. Пусть на миг, на секунду увидеть естественную для мальчишки задорную, хитрющую улыбку, узнать о шалости, увидеть радость от кусочка сахара или оловянного солдатика и смотреть, как они играют, а не сидят как взрослые на лавке, курят и говорят с солдатами, повидавшими и до войны, наравне.

Больно, когда калечат тело ребенка, вдвойне больнее что калечат и психику.

И уж совсем невыносимо, когда калечат девочек. Ведь именно им суждено когда-то стать матерями, подарить свету ребенка. И именно у них психика еще более ранимая и восприимчивая.

Впрочем, только ли в этом было дело?

Ян встал:

— Продолжайте капать, — бросил Галине и вышел. Женщина лишь головой качнула, уверенная, что положительного эффекта не будет, а вот ухудшение уже на лицо — от девушки тень осталась.


Банга вышел на улицу, сел на скамейку зябко передернув плечами и молча подал мальчику, сыну полка, попавшему к ним в госпиталь, оловянного солдатика.

— Спасибо, — заулыбался тот с восторгом.

— Рука как? — кивнул на правую руку в гипсе.

— Да чего, товарищ полковник, ничтяк.

— Хорошо, — потрепал его по вихрам. — Беги в отделение, холодно здесь.

— Да я… — замялся игрушку рассматривая.

— Покурить? Не выйдет. Как врач предупреждаю — будешь курить, так и останешься маленьким.

Паренек поставил солдатика на скамейку и глянул на врача серьезно, по — взрослому:

— Это неважно, важно чтобы мы фашиста погнали.

Яну ответить было нечего.

Мальчик слез с лавки и забрав подарок мужчины, вразвалочку пошел в здание.

Ян проводил его задумчивым взглядом и закурил.

У него было трое сыновей. Старший, Юрий, был врачом и работал в одном из Уральских госпиталей, средний сын, Владислав, погиб еще в марте сорок второго, младший работал в Штабе при брате Банги — Артуре. Они были взрослыми, но их игрушки пригодились маленьким. Ян раздаривал их мальчикам и все надеялся, что это превратит детей в настоящих детей.

Он сам не знал, отчего его грызет тоска по детям. Может, оттого что растил он сыновей один? Может, вина за гибель жены ела? И он пытался, уделяя максимум внимания сыновьям, как-то ее загладить?

Он вообще очень любил детей и ненавидел политику, но был вовлечен в нее, добывал сведения в Прибалтике, а семья была как прикрытие. Но в один момент он понял, что рискует неоправданно, рискует ничего не ведающей Мартой, сыновьями. Понял, когда родилась дочь.

Но было поздно — он ушел и вытащил детей, а Марта и девочка сгинули. Они заплатили за игры отца и мужа в политику. И цена была неоправданной. После он решительно отодвинулся от всех этих дел, наотрез отказавшись от деятельности шпиона. Он стал очень хорошим врачом, стал спасать жизни, хоть для своей совести компенсируя отобранные.

Но Ян не был всесильным, и это огорчало больше всего.

Девушка из четырнадцатой палаты тревожила. Улучшения не было, как бы он не хотел ее вытащить, она по-прежнему горела и таяла. Он понимал, что, скорее всего летальный исход неизбежен, и это его уже раздражало.

Люди не должны умирать, а уж дети подавно. Неправильно когда гибнут невинные, ничего, по сути, не увидавшее, не узнавшие в жизни. С этим нужно что-то делать, с этим необходимо бороться.

Но как?

За свою практику Ян понял одно: мало твоего желания, мало опыта и знаний. Есть кто-то неведомый, кто отвечает за вопрос жизни и смерти, и его не переиграть.


Прошли еще сутки и жар начал спадать.

Мужчина слушал сердце девушки и почувствовал ее взгляд.

Лена открыла тяжелые веки и смотрела на мужчину до странности знакомого и все же незнакомого. Довольно крупный, с сединой у висков, внимательный, цепкий взгляд. И в белом халате.

В белом? Врач?

— Вы меня слышите?

Мягкий баритон подкупал, будил желание понять, кому принадлежит. Что-то знакомое в интонации голоса, но что?

Лена щурила глаза на мужчину. Вопросы доходили с опозданием.

— Если вы меня слышите, закройте глаза.

— Слышу, — прошептала.

— Хорошо, — улыбнулся тепло.

Чего улыбается? — поморщилась Лена.

— Как вас зовут?

Меня? — закрыла глаза.

— Лена…

— Как ваша фамилия?

Что он пристал? Зачем? Кто он?

А кто она?

Фамилия? Какая у нее фамилия? Как у Коли…

— Санина… Вы кто? — приоткрыла опять глаза. Голос тихий еле слышный, но Ян услышал.

— Полковник медицинской службы, Ян Артурович, ваш врач. Вы серьезно ранены. Вы помните что-нибудь?

Девушка лежала и смотрела на него хмуро и недоверчиво.

— Ян… другой… — прошептала, засыпая.

Банга посмотрел на женщину, стоящую за его спиной.

— Продолжайте капать, Галина Сергеевна. Дозировка прежняя.

— Ян Артурович, что будем делать с осколками?

— Ничего. Извлекать их сейчас убийственно. Капайте, Галина Сергеевна. Дальше посмотрим.


На следующий день Яну на стол легли документы на раненную: Санина Елена Владимировна, двадцать пятый год рождения, первого марта присвоено звание лейтенанта и Героя Советского Союза. А место службы — прочерк.

— Вы уверены? — уставился на особиста, привезшего документы.

— Пчела?

— В графе было написано "Пчела", — согласился.

— Значит она, — отдал честь и вышел.

Банга проводил его растерянным взглядом и задумчиво уставился на документы: Герой Советского Союза? Эта девочка?

Галина Сергеевна в дверь заглянула:

— Извините, Ян Артурович, можно?

— Да, заходите. Что у вас?

— Ян Артурович, я о Саниной поговорить — что будем делать с осколками?

— Ничего.

Женщина непонимающе уставилась на него:

— Их нужно удалять.

Ян долго рассматривал женщину не понимая, как она не понимает элементарного. Неопытная? Допустим.

— Галина Сергеевна, у Саниной сепсис, тяжелейшее состояние, раневая поверхность составляет более тридцати процентов. Вы хотите ее убить на операционном столе?

— Наоборот, хочу, чтобы она выжила. Осколки — дополнительный очаг инфекции, плюс они находятся в опасной близости с жизненно важными органами.

— Согласен. Но сейчас извлекать их безумие. Я категорически против операции.

— Возможно наоборот.

— Галина Сергеевна, позвольте мне самому решать, что и когда возможно. Изучите рентген снимок внимательней. Осколки — последствие старого ранения. Они закрыты капсулой соединительной ткани и на данный момент представляют самую минимальную опасность для организма.

Женщина помолчала и сухо спросила:

— Я свободна?

— Да, конечно.

Женщина вышла, а Ян опять уставился на документы.

Это какой подвиг какими силами совершила девушка, если ей самое высокую награду дали?

Надо бы как-то торжественно вручить, — подумал и убрал пока в стол наградной лист и звезду. А офицерские корочки в стопку других. Вряд ли они пригодятся. Девушка даже если выживет — инвалид. Будет комиссована однозначно.


Глава 28


Санин писал письмо. Писал уже неделю и никак не мог подобрать нужные слова.

Валюша осталась одна, умерла мама — что на это сказать, какие слова подобрать?

Холодно от смертей на душе у майора было, а что из него вытащишь? Боль потери? Так ее в слова не облечь. Сожаление, скорбь? Так они в глазах каждого, но выразить письмом их невозможно. Вот и вымучивал слова поддержки, а они скупыми выходили, не таким, как в уме, предложения рубленными, как приказы.

Грызов, уже капитан, сидел напротив друга, подперев кулаком щеку и, посматривал на него, пытаясь понять, что это Коля мучается, чего такое царапает на листе бумаги и морщится? Докладную, что ли, в штаб сочиняет? А Санин смял третий лист, выкинул. Расстегнул ворот гимнастерки, закурил.

— Чего ты? — спросил Федор.

— Не получается.

— Докладная?

— Письмо.

— Матери?

— Сестренке. Умерла, мама-то…

Мужчины помолчали.

— Дааа, — протянул Грызов: а что еще скажешь?

Любые слова труха, потому что не выдумали еще слов, чтобы все что в душе точь- в — точь отображали.

— Пусто, Федор, вот здесь пусто, — на грудь свою показал. — Внутри, словно поле выжженное.

Дверь в штаб хлопнула, Савельич на пороге появился:

— Ну и чего сидим? — улыбнулся, усы пригладив. — Я вам таких командиров надыбал, ух, братцы! Гвардейцы! Орденоносцы!

— И где? — застегнул ворот Санин, вставая.

— Давайте двигайтесь, — открыл дверь, приглашая контингент. Вошли трое, вытянулись.

— Товарищ майор!…

Коля рукой махнул, поморщившись и на Семеновского глянул: гвардейцы, да? Двое явно только с курсов, молодые, хоть молоко с губ утирай, а третий…

Коля уставился на него, глазам не веря, а тот вдруг щедро улыбнулся:

— "Товарищ лейтенант", — протянул, хитро поглядывая.

— Вася?! Голушко!

— Ну, — заулыбался еще шире. Миг и обнялись:

— Вот бродяга! Жив значит!

— Ну, а то!

— Знакомы, что ли? — спросил Владимир Савельевич.

— Друг! — заверил Коля и к столу Васю подтолкнул. — С тобой особый разговор будет, за стол давай. Так, а тут у нас? — оглядел молодых.

— Лейтенант Гаргадзе.

— Лейтенант Иванов.

— С курсов?

— Да.

— "Да", — передразнил, губы поджав, затылок огладил: вот что с ними делать? — Миша?! — крикнул ординарца. И приказал, как только тот высунулся из дверей. — Проводи лейтенантов на место дислокации их взводов.

— Понял, — кивнул.

Офицеры вышли, а Санин к столу двинулся. Вася смущенно улыбаясь, на незнакомых офицеров посматривал и осторожно из вещь мешка на стол провиант выкладывал. Тушенка впечатления не произвела, но появившийся шмат сала в тряпице, фляжка со спиртом, пирожки в газету завернутые — да.

У Федора глаза большие сделались, с непониманием на друга уставился:

— Он зампотылу что ли?

— Это Вася, — засмеялся Николай, обняв Голушко за плечи. — В сорок первом по хозяйственности своей с голодухи нам всем помереть не дал.

— Ай, скажите тоже, товарищ майор, — отмахнулся лейтенант, но было видно, что доволен, тем что помнят его, заслуги какие-то приписывают.

— Где ж ты был, чертяка?! — легонько ткнул ему в плечо кулаком мужчина. Рад был, как брату родному. А впрочем, так наверное и было — породнил их тот июнь.

— Да, — снял фуражку, лоб оттер. — Где только не был.

— Ну, рассказывай.

— А чего?

Федор кружки достал, Савельич посмотрел на пирожки и тяпнул один. Жевать принялся, на друзей поглядывать, а те в обнимку сидели, кружки со спиртом получив, в них глядели. Прошлое они вспоминали, молча погибших величая, дань памяти светлой им отдавая.

— За ребят? — тихо спросил Василий.

— За ребят, — серьезно посмотрел на него Николай.

Выпили, помолчали, и Санин усмехнулся, тепло на мужчину поглядывая:

— Знал бы ты Василий, как я тебя рад видеть.

— А уж я-то? Мне вон товарищ майор предложил, говорит командир у нас героический, бригада отличная, сплошь герои. Будешь в медалях и орденах. А мне ж не награды нужны, — к груди руки прижал, заверяя. — Не пошел бы, я ж на Брянском, ребята там мои. А про вас-то услышал, думаю, а не тот ли это майор Санин, что лейтенантом в сорок первом был? Не тот ли это Николай Иванович, с которым мы в котле жару фрицам давали? Вот не ошибся.

Коля улыбнулся, умиляясь. Федор сало нарезал, хлеб — подвинул на газете:

— Значит, вместе из окружения выходили? — спросил Семеновский.

— Ага, — начал жеваться Голушко.

Санин на стол руки сложил, оглядел боевых друзей и хорошо вдруг так стало, что хоть песни пой. Важно это, когда их прошлого не только мертвые, но и живее приходят. Значит не все позади гарью смерти покрыто, не все в пепел и руины превращено.

— Может, еще кого видел? — спросил у Васи.

— Кого? — пожал плечами, задумчиво дожевывая хлеб с салом.

— "Тетю Клаву". Мы же с ним вышли. Может, тоже жив, воюет.

— Может, — повел плечами Голушко.

— Что за "тетя Клава"? — разлил по второй дозе Грызов. Политрук молча сидел, внимательно смотрел и слушал. Но не смущал и ладно.

— Фенечкин, рядовой. Худой, одни кости, — улыбнулся Санин и стих, нахмурился. — А имя не помню, представляешь?

— Ну, как же? Леня, Леонид, — напомнил Василий.

— Точно! — опять заулыбался мужчина.

— А чего "тетя Клава"? — полюбопытствовал Семеновский.

— Так это вот, товарища майора подруга…

— Жена, — тихо бросил Санин, не спуская взгляда с Савельича. Голушко смолк озадаченно: какая жена? Когда успели, если ее убило тогда? Но подумал, пожевал и, перечить не стал — непонятно, но не его ума дело.

— Жена, — кивнул, зыркнув смущенно на мужчин. Второй кусок сала взял.

К столу Миша подошел, прижимая сверток к животу. Высыпал на стол сахар вперемешку с сухарями:

— Вот, — заулыбался. — И чаек сейчас поспеет.

— Шустрый у тебя ординарец, майор, — хитро улыбнулся Семеновский. — Понятливый. Молодца.

— Садись, Миша с нами, — пригласил его Коля.

— Да ну, — замялся парень. Всего неделю как звание лейтенанта получил и все не понимал, что уже в каком-никаком, но чине. Мальчишка, что с него возьмешь. Но воюет по-взрослому, без соплей.

— Садись, — за рукав потянул его Федор, заставляя рядом сесть. Спирта в кружку плеснул, подвинул.

— За солдат, за погибших друзей, — сказал Санин. — Мы вон с Василием, вместе в сорок первом из окружения выбирались. Ребята с нами из разных частей. Не все вышли.

Голушко кивнул. Миша понял, с серьезным видом выпил предложенное и, ладонью занюхал. Улыбнулся смущенно.

— Ешь, — улыбнулся и Санин. Хорошо ему было, растаяла наледь внутри. Все бы друзья боевые здесь с ним сидели — как бы здорово — то было. Вообще бы на седьмом небе от счастья был.

— Закончится война, пойдешь ты, Михаил, учиться.

— Пойду, — закивал, пирожок свистнув.

— Учителем будешь.

— Чего это? — чуть не подавился парень. — Я строителем буду.

— А я на трактор сяду.

— А я на завод вернусь.

— А ты, Николай Иванович? — спросил Семеновский. Мужчина подумал, и выходило, что иной профессии у него нет и быть не может:

— Военный я. Для меня Родину защищать не только долг или дело чести, дело жизни получается. Не уволят, в армии останусь.

— Правильно, — закивал политрук. — Военный опыт нужно будет передавать, чтобы гидра эта фашистская еще где щупальца не выпустила.

— Чтобы сорок первого больше не было, — согласился Голушко.


Лена смотрела на доктора и не могла понять: призрак перед ней или настоящий человек?

Сердце учащенно билось от шалой мысли, и тревожило Яна. Тахикардия дурной признак.

— Как самочувствие?

Девушка молчала, только смотрела во все глаза и буквально задыхалась от чувств.

Папа? Отец!…

— Что-то беспокоит?

— Ты, — выдохнула. А больше не могла, слезы и радость душили. Отец! Она не могла ошибиться, он, точно он!

Банга бровь выгнул: странное заявление. Впрочем, девушка контужена, о чем тут думать?

— Отец, — смогла, наконец, справиться с собой Лена, выдохнула главное, заулыбалась. "Как же долго я к тебе шла".

Ян не понимал, хмурился, чувствуя растерянность. «Отец», "батя", его иногда называли раненные, но не с такой интонацией, кивая на возраст и опыт, выказывая уважение. А девушка «тыкала» да еще явно заявляла право на родство.

— Ты ведь Банга Ян Артурович?

— Да, — согласился неуверенно.

— Отец, — почти засмеялась девушка. А как смотрела? Во все глаза, словно обнимала, и они светились от искренней радости.

Но чему радовалась? Какой отец?

Он глянул в температурный лист: тридцать восемь и две — не такая высокая, чтобы раненная бредила. По общему состоянию идет явный прогресс в сторону улучшения. Но теперь другая проблема появилась — последствие контузии.

Лена наглядеться на него не могла и все улыбалась, улыбалась.

Странная ситуация, — смотрел на нее Банга, и понимал лучше уйти. Девушка придет в себя, блажь или галлюцинация закончатся… Только не похоже на галлюцинацию, не в том она состоянии. Или бредит все еще?

— Как ваша фамилия? — решил проверить.

— Санина. Елена Владимировна, двадцать пятый…Я ведь в сорок первом к тебе в Брест ехала…

Если б он знал, что там было.

Нет, не нужно ему ничего знать, да и неважно это. Главное, они встретились. Это так здорово, так замечательно! Она не одна, у нее отец есть! Он жив!

— Папа.

— Я не работал в Бресте в сорок первом. Я работал там в сороковом, — сказал спокойно.

Лена потеряла улыбку. Что-то было не так и она с трудом соображала, что же?

Его лицо, глаза! Он был спокоен и отстранен, ни грамма удивления, радости даже проблеском. Отец? Ну, и отец, и что?

Девушка дрогнула, не зная, что сказать, взгляд затравленным стал, а думать, не то что спросить, страшно.

Ян встал, двинулся на выход и, Лена озвучила мысль, которой боялась:

— Я тебе не нужна?

Мужчина глянул на нее через плечо недоуменно и бросил:

— Отдыхайте.

Вышел, а ей как пощечину дали. Лежала и смотрела на закрывшуюся дверь в палату, не понимая, как такое может быть? Она же к нему ехала, она же… Не нужна? "Не работал"? А к кому тогда ее Игорь послал? Кому она верила? Да ее просто тупо кинули на встречу с Артуром Банга, а не с отцом. И не нужна она не кому ни отцу, ни дяде, и брату выходило — не нужна была.

Отец?…

Лена закрутилась на постели, рванула путы из бинтов, не в силах лежать. Ей хотелось уйти, сбежать, скрыться. Глупая девчонка! Кому она верила, кого любила? Игоря… а он расстреливал людей. Да, добыл документы, но руки у него в крови и нет ему оправдания, не может она его найти! И потому Скрябиной никогда больше не будет, никогда!

Банга?

Может отец чего-то не понимает? Может, не верит ей?

"А если ты ему не нужна"? — как наяву услышала голос Нади. Ведь не поверила тогда, а сейчас вдруг четко поняла — обманули ее, пошло, жестоко, и даже не понимают того. Если б она не ехала тогда в Брест и Надя Вильман не поехала бы, и возможно была бы жива! И Николай и все…

Она хрипела в крике и все рвалась. Соседки, перепугавшись, закричали врача и сестру.

Но Лена не заметила, как вернулся Ян, прижал ее за плечи к постели, бросив девушке в белом халате:

— Морфин!

Она рвалась туда, в сорок первый, в девятнадцатое, чтобы плюнуть в лицо Игоря и сказать Наде, что она права. Но как же горько, больно и обидно осознавать, что ты пешка в чужой игре! Как же можно играть людьми?! Как она могла гордиться Игорем?! Разведка?! На благо Родины? А ничего, что он убил тех, кому и служил?!

Грязь!! Какая же грязь!!

— Тише. Санина, успокойтесь.

Голос, как шелест.

Лена уставилась в лицо Яна, и от этого взгляда его как током дернуло — пустой он, жуткий в своей пустоте.

— Отец…

Он ее отец. А что она знает о нем, что он знает о ней? Кто он, что?

Плевать ему на родную дочь, подумаешь, явилась не запылилась!

— Ты видел как горят составы? — процедила ему в лицо, красная от жара и пота, дрожащая от ненависти и непонимания того, что творится с людьми. Люди семьи теряют! Семьи!! А они нашлись… А ему плевать!

И рванула к нему, приподнялась:

— Три-четыре утра! Все спят, самый сон! А на вагоны со спящими людьми летят снаряды. Вагоны вздымаются, горят. Дети, женщины в панике! Они не понимают, что происходит. Они слышат грохот, видят как влетают стекла из окон от взрывов. Они бегут, они пытаются выбраться из горящего состава… А сверху мессеры. Очередь и нет у бабушки внучки! Нет у матери ребенка! Нет у ребенка ни отца, ни матери!!

Ян стоял и смотрел не в силах пошевелиться, прервать ее. Он видел искаженное от ярости и боли лицо и понимал, что девушка пережила такое, что и взрослый бы с ума сошел. И не она сейчас кричала, выплевывая слова ему в лицо, словно обвиняла — боль ее кричала, горе, потери, ужасы, что довелось ей видеть.

В палате тихо было, все застыли, слушая контуженную.

— Никого нет!! — рухнула на подушку, задыхаясь. — А деревни ты видел? Представь тридцать дворов. Обычные избы, обычные колхозники в них. В одном доме мать ребенка больного молоком поит, в другом в люльке качает. В третьем муж и жена обнимаются. В четвертом бабушка с внучком букварь учат… А тут приходят фашисты и начинают выгонять всех из домов. Прикладами бить, загоняя в амбар. Вот в чем были в том и гонят на улицу, в холод! В амбар!… Всех… И бабушку с внучком, и пару, и больного ребенка с матерью, и мать с младенцем. Всееех!!… Потом спокойно, деловито обкладывают амбар с кричащими от ужаса, ничего не понимающими людьми соломой… И поджигают…И люди горят!!… Пепел, как снег летит…

Смолкла, побелев. Вдруг подумалось: зачем она это ему говорит?

Что он может понять?

И не вернуть, хоть закричись, ни себя, ту наивную дурочку, ни сожженных заживо, убитых, умерших от пыток, голода. Как не вернуть погибших матерей детям, детям матерей, женам мужей, мужьям жен. Ничего не изменить в прошлом, никого не спасти и не вытащить.

Только он тут причем?

Тихо стало. Ян сказать не знал что.

Марина, закрыв ладонями лицо, ткнулась в подушку. Светлана во все глаза с ужасом смотрела на соседку и все шею терла — душило ее от услышанного. У Марины, медсестры вовсе шприц на пол упал, разбился. Звон и заставил Яна очнуться.

— Зачем… вы это рассказали? — спросил дрогнувшим голосом.

Спокойным. Абсолютно спокойным!

— Не знаю, — уставилась на него с тоской. Горько было до одури, хоть в петлю лезь. — Думала вы поймете, как это — терять…

Банга моргнул, постоял и, развернувшись, вышел.

А Лена долго смотрела в закрытую дверь, как прилипла взглядом. И все понять не могла, смириться с тем, что родной человек от родного отказывается, что в эту злую годину, в это жестокое до невозможности время, люди так и не могут понять, что главное, что второстепенное — не может человек жить только ненавистью и в ненависти — в ней он может только сгореть или превратиться в зверя. А чтобы остаться человеком, нужно научиться любить и верить.


Ян сидел в своем кабинете, не зажигая свет. Он смотрел в темноту и думал: а если бы его дочь была жива, если бы ей довелось пережить то, что пережила эта девушка?

Но даже мысль об этом приводила с ужас, заставляла застывать в ступоре и ежится.

И подумалось, что даже хорошо, что его дочь умерла маленькой и тем спаслась от кошмара действительности.


Лена была еще слишком слаба, чтобы много думать о произошедшем. Даже мысли утомляли ее и клонили в сон.

Но только обход или перевязка, она просыпалась и все ждала улыбки от отца, самой обычной, самой мимолетной, взгляда пусть вскользь, но теплого, родного. А его не было. Спокойная невозмутимость царила в глазах, жила на лице. Ровный голос, размеренная интонация. И отчужденность.

— На поправку пошла, это же здорово! — щебетала Сима, отвозя ее в перевязочную. Лена не слушала ее, она искала взглядом отца. Но он появлялся лишь, когда Галина снимала бинты. Мазнет взглядом по лицу девушки и начинает обрабатывать, а та молчит и смотрит на доктора.

— Больно? — спросил он.

— Больно, — и хоть бы моргнула, застонала. Яну не по себе стало, почувствовал, что спросил об одном, а ответ, словно на другой вопрос получил, намек непрозрачный.

Галя внимательно поглядывала за девушкой, готовая, если что нашатырь поднести. Представляла насколько той больно, и поражалась, что та даже не морщится.

Та морщилась и вопила, но мысленно, и боль физическая ничто была по сравнению с моральной.

Женщина заметила немигающий взгляд девушки на Бангу.

— Что-то не так? — склонилась.

— Это мой отец.

Лейтенант непонимающе уставилась на полковника. Тот хмуро глянул на нее, на пациентку и бросил:

— У меня нет дочери.

Так просто и… будто под дых ударил.

У Лены челюсти свело и глаза защипало. На что же она надеялась, дура?!

— Нравится тебе или нет, но дочь у тебя есть.

— Вы хотите, чтобы я вас удочерил, лейтенант? — занимаясь обработкой ран, спросил мужчина.

Вопрос прозвучал насмешливо и отталкивающе. Хлестко, как пощечина.

И можно поставить крест на иллюзиях, но так еще хочется верить в лучшее, ведь худшего выше головы, его так много, только выгляни из перевязочной — душу криком рвет.

— Ты мне не веришь или я тебе не нужна?

Галина силилась что-то понять, сравнивала Бангу и девушку, переводила растерянный взгляд с одного на другую. У девушки в глазах тоска и мольба, напополам с отчаяньем, у него холод равнодушия, пелена, скрывающая что угодно, но четко — не подступись.

Он закончил обработку, кинул инструменты в таз, и только тогда посмотрел на Лену, ответил:

— Во-первых, у меня нет дочери. Это факт, к которому эмоции из серии "верю — не верю" не имеют никакого отношения. Во-вторых, я слишком стар и занят работой, чтобы кого-то усыновлять или удочерять. В-третьих, вы, по-моему, достаточно взрослая и в руководстве старших не нуждаетесь. А вот в наставлениях — точно. Это в — четвертых. В — пятых: я выше вас по званию и старше по годам, надеюсь на этой меркантильной почве я заслужил элементарное уважение хотя бы в обращении. Мы с вами, лейтенант Санина, на брудершафт не пили, детей не крестили, поэтому я бы хотел, чтобы вы перестали мне «тыкать».

Сказал, как таблицу Брадиса зачитал, и вышел.

Лена не сдержалась и вдруг дико закричала, выгнулась.

Галя испуганно зашептала ей слова успокоения, прижала к каталке, но ту било от отчаянья. Мечты, надежды — все в прах, последнее что было — уходило, заявив, что она никто и звать ее никак. Вынести это было невозможно.

Ян услышав крик, вернулся:

— В чем дело?

— Ей плохо!

— Санина? В чем дело? — наклонился над ней и шлепнул по щеке, прекращая истерику. Лена смолкла и во все глаза уставилась на него. Покрасневшее от крика лицо стало бледнеть на глазах.

— Вы умеете держать себя в руках, лейтенант? А вести себя не как дикарка? Будьте так любезны, уважать окружающих, — отчеканил и вышел.

Лена закрыла глаза рукой: невыносимо!…

— Выпейте, — поднесла ей успокоительное женщина, заставила выпить. — У вас контузия, — заверила.

И эта туда же? — глянула на нее Лена.

— У меня галлюцинации?

— Не похоже.

— Я ненормальна?

— Мы все немного ненормальны и значительно контужены. Время такое, — мягко сказала Галина.

— Значит, я спутала родного отца с чужим дядей и веду себя отвратительно.

— Я бы сказала — странно.

Лена закрыла глаза от слабости не в силах даже думать о произошедшем.

— Он мой отец, я точно это знаю, — прошептала уверенно.

Сима и Галя отвезли ее в палату и, вроде забудь, но из головы женщины не выходила навязчивая идея девушки. Она решилась поговорить с военврачем. Постучала в кабинет и, получив разрешение, прошла, села напротив Яна.

— Вы что-то хотели, Галина Сергеевна?

— Да… Я…понимаю, что это не мое дело, но меня беспокоит…

— Пациентка из четырнадцатой и ее психическое состояние, — закончил за нее мужчина и женщину настолько покоробил его тон и слова, что невольно передернуло.

— Знаете, Ян Артурович, если говорить об адекватности пациентки, то ее состояние как раз понятно, а вот ваше, абсолютно нет! — отчеканила и покраснела от собственной смелости.

— Поясните?

— Ваша жестокость…

— Может быть разумность?

— Нет, черствость!

— То есть, вы хотите, что бы я шел наповоду всех фантазий всех контуженных? В седьмой палате у нас, если вы помните, Галина Сергеевна, лежит обожженный танкист, майор Панов. Вот уже неделю он просит зарядить снаряд. Может быть так и сделать?

Женщина смутилась, подумала и осторожно заметила:

— У Саниной явно и естественным образом повреждена психика.

— Простите, Галина Сергеевна, но войну естественной причиной зашкаливающему количеству калек я признать не могу, — сказал доктор. — Так же как пойти в бой, со всеми кто в него рвется в нашем госпитале, и усыновить, удочерить каждого, кто видит во мне отца, тоже. Скорей всего девушка потеряла отца, это стало для нее потрясением, что естественно. Потеря близкого всегда губительно отзывается на нервной системе и на психике. Скорей всего она не признает факт гибели отца и усилено твердит, что он жив, выбрав на эту роль меня. Отчего меня? А вот тут мы можем продолжить гадание, могу предложить с сотню достойных версий. Но что они меняют? А если бы у нее погибла мать и вы подошли по возрасту или внешним данным с погибшей, и девушка заявила, что вы ее мама, вы бы приняли это как данность и припомнили бы вдруг, что да, есть у вас дочь. И это она!…

— Чушь!

— Именно, — бросил сухо. — Идите, Галина Сергеевна.

— Но ведь можно как-то мягче?

— Я и так с пациенткой более чем мягок, учитывая ее поведение.

Женщина помялась и вышла.

Ян же вернулся к рутине — заполнять формуляры на поступивших больных, готовить к выписке.


Глава 29


Март уходил, сдаваясь апрелю.

Лена шла на поправку, но стала замкнутой. Взгляд жесткий, непримиримый отталкивал досужих болтунов. И доктора. С ним у нее как коса на камень с того дня нашла.

Обида девушку глодала, и никак Лена с ней справиться не могла. Как видела Бангу, так колотить начинало. А тот мерил ее чуть не презрительным взглядом и хоть бы раз улыбнулся, пусть не как дочери — как человеку.

Она уже не ждала от него признания, поняла — не будет его. Но справиться с собой не могла, ведь он единственный близкий, все, что у нее осталось. И все следила за ним взглядом и понимала, загрызут они друг друга от безысходности, в угаре обид и непонимания. Уходить надо на фронт, пусть и не выздоровела еще. Там все ясно и понятно — здесь свои, там враги, бери оружие и бей. А в госпитале она терялась. И плавили ее сантименты, чувства, то не выплаканное и не высказанное, что не каждому и откроешь. А отцу не нужно. Вообще она ему не нужна. Нет ее, хоть и есть.

Он почти перестал к ней заходить, зато через Симу передал коробочку со звездой и наградной документ, как посылку отправил. Это было что пощечина — такую награду, как записку передать!

Видимо даже уважения она не заслужила.

Лена заставляла себя вставать, ходить, есть, послушно принимала процедуры, перевязки. Она настроилась на одно, что понятно и важно — на войну с фашистами, на отъезд на фронт. Войска громили немцев и все бурно радовались вокруг, уверенные, что очень скоро, ни сегодня-завтра наступит конец войне.

В апреле раны почти затянулись и, чувствовала Лена себя не то что отлично, но для фронта очень даже хорошо. Во всяком случае, достаточно окрепшей, чтобы держать в руках оружие и бить гадов, гнать их с родной земли. И быстрей бы — и она у дела и доктору печали нет. Все на свои места встанет. Ну, был отец, есть, но далеко и вроде бы неправда, вроде и не встречались.

Так и ей и ему лучше будет.

В середине апреля, она зашла к нему в кабинет без стука. Села за стол напротив и хмуро уставилась.

Ян вздохнул: ему было тяжело с Саниной. Что-то ело и ело его изнутри только от мысли, что она есть. И все время ждал, что она еще выкинет, чем душу разбередит.

— Я вас слушаю, — сказал сухо, решив не отвечать грубостью на ее наглость.

— Я здорова. Пора на фронт, — не менее сухо заявила она.

Ян оторвал взгляд от бумаг нас столе и удивленно уставился на девушку: она явно не в себе.

— Об этом не может быть речи, — отрезал.

— Вы не имеете права держать здорового человека на госпитальной койке.

Мужчина хмуро уставился на нее: что еще скажешь?

Лена опустила голову — неуютно ей было под его не то что винящим, но давящим взглядом. Он словно изучал ее и все понять не мог, к какому виду эта бактерия относится.

А она дочь ему! Не бактерия…

— Мне пора на фронт, — сказала твердо, но в глаза не смотрела, край стола изучала.

Больно было — вот он, отец, рядом. Родной!… А все равно чужой. Чужие они и это не понять, ни принять, как не старайся. И все ждала, что что-то изменится, он хоть скажет, просто, спокойно «дочь». Пусть, как чужой, но скажет!

Наивная надежда. От нее тоже нужно убежать. На фронте не до глупостей будет, переживать некогда.

— Вам пора на процедуры.

Лена зубы сжала от его звука голоса — всегда ровный и спокойный. Бангу вообще что-нибудь когда-нибудь волнует, тревожит, третирует? Он бывает в ярости? Умеет кричать, переживать?

— Ты всегда такой замороженный? — посмотрела ему в глаза.

— Вы слышали о субординации, лейтенант?

— А ты о родстве?

И как с ней разговаривать?

Ян откинулся на спинку стула, внимательно изучая девушку.

Почему он не может послать ее к чертям, как других, которые вот так же заваливают бывает в его кабинет и что-то требуют, тыкают? Почему когда он смотрит на нее, у него с сердцем черти что творится и на душе словно ураган: боль, страх — сумятица.

И почему сейчас, когда она пришла в себя, поправиляется, округлилась, стала слишком сильно напоминать ему Марту?

Невыносимо!

Ян хлопнул по столу ладонью: ладно, хватит.

— Расставим точки: что тебе нужно?

— Чтобы отправил меня на фронт.

— Это невозможно. Во-первых, раны еще плохо затянулись, во-вторых, ты заработала инвалидность и тебе светит только тыл. Война для тебя закончилась.

У Лены мурашки по спине пробежались, лицо каменным стало, а взгляд на мужчину и в нем такая ненависть, что Яну душно стало, неуютно.

Дернул ворот кителя, прочистил горло:

— Ты инвалид.

Вот даже как? — у девушки зубы чуть от злости не раскрошились, так их стиснула.

— Это ты инвалид, — процедила.

Ну, все, проявил лояльность — получи.

Ян начал злиться.

— Вы знаете, что бывает за оскорбление вышестоящих офицеров?

— Штрафбат, — выплюнула. И Банга понял ее замысел — хоть так, но на фронт.

И что ответишь?

— А ты, полковник, знаешь, что бывает с теми, кто превышает свои полномочия в корыстных целях?

— Это ты к чему?

— К тому, что ты решил обеспечить своей дочери путевку в тыл.

— Ты мне не дочь, — отрезал, белея от ярости. Соплячка! Шантажировать решила!

Лена прищурилась неприязненно, даже чуть презрительно, в упор глядя на доктора:

— Это ты так думаешь. А если я докажу, что ты мой отец. Другим докажу, тебе-то это не нужно. Подумаешь, мало ли девчонок бегает?

— Не сметь! — не сдержался мужчина.

Лена во все глаза уставилась на него: ого, а отец, оказывается, может выходить из себя, злиться, как любой нормальный человек.

— Слушай, ты, маленькая дрянь… — прошипел и смолк, наткнувшись на взгляд темно-синих глаз. Увидел шрамы над бровью, на скуле, от виска к брови, опустил взгляд, наткнулся на похожий на светло-лиловую кляксу шрам на руке и дернул ворот кителя.

С кем он ругается? Кого в чем винит? Покалеченную войной девчонку? Прошедшую грязь, кровь, смерть, пытки? Ту, что вернулась с того света, но уже никогда не вернет отобранное у нее детство и юность, не вернется в нормальную жизнь? Ругает за то, что она рвется на смерть, потому что не может жить?

— Ты поедешь в тыл, — отчеканил тихо.

— Я поеду на фронт, и ты мне в этом поможешь, — тем же тоном заявила Лена, продолжая давить на него взглядом. Впрочем, она его просто запоминала, пытаясь понять, похожи они внешностью или нет, есть ли общее? Может правда, не отец он ей?

А Яну казалось, что она давит его как жука ботинком на асфальте.

— Я сказал, лейтенант. Вы свободны.

— Ты подпишешь все документы.

— Нет.

— Да. У тебя нет выхода… отец, — встала и пошла прочь. Ян не остановил. Ее последние слова произнесенные тихо и тем въедливо, обыденно, но как-то по — особому уверенно, еще долго звучали у него в голове.


Лена выпросила форму, договорилась с водителем и двинулась на станцию. Через час она была в Москве и шла по знакомым, но будто вовсе не знакомым улицам. Сердце колотилось где-то у горла от волнения, но она шагала и шагала. С трепетом поднялась на знакомый этаж и застыла у дверей своей квартиры.

Ей показалось, что сейчас она откроется и запахнет пирожками с яблоками и морковкой, Надя с улыбкой впустит Лену прибежавшую с уроков внутрь. Та пробежит на кухню, и, хватая горячую выпечку, будет тараторить, рассказывая новости…

Санина сжалась от острой боли, зажмурилась, сцепив зубы: прочь! Все прочь!

Но как же страшно вернуться туда, где все так хорошо было, но уже нет и не будет!

Лена толкнула дверь, нервно поведя плечами от озноба. Она была как всегда открыта. У Нади не было привычки запирать дверь, как у любого на площадки. Вон слева — квартира Скворцовых. У них вредный, вредный мальчишка был, вечно за Леной гонялся, зимой как-то снегом накормил, за шиворот напихал, а она потом две недели с ангиной провалялась…

А справа Сидоровы. Бабушка у них, баба Глаша, дородная смешливая женщина, вечно во все нос сующая. Или соседи сверху… Снизу… Все как одна семья жили — какой запираться? Соня с третьего этажа коленку разобьет, тут же все знают, она соседка йод принесет, другая хоть покудахчет, но рядом постоят, советы будет давать…

А снизу тетя Клава, встретит и заговорит, так что не знаешь, как отвязаться…

Леню Фенечкина она как раз ее именем назвала…

К чему она это вспоминает? Тихо сейчас, словно весь дом, не то что подъезд, вымер.

Прошла в квартиру, не узнавая свой дом — фактически ничего не осталось из вещей: стены, шкаф в прихожей и спальне и диван. И пыль, пыль…

Лена осела у голой стены, напротив портрета стоящего почему-то на полу: Надя, Игорь и она, обнимаются и смеются в объектив. Когда это было? Ей, кажется, двенадцать лет исполнилось. Да, точно, пять лет, всего пять лет назад…

Плохо стало. Лена ворот рванула и доползла до окна, распахнула его, вдыхая свежий, прохладный воздух весны.

Нет ничего уже, не вернуть. Только одно ей осталось — на фронт, мстить за всех, гнать фашистов с родной земли. И может быть тогда прошлое, то безмятежное и прекрасное, наполненное казалось бы серьезными тревогами и волнениями, вновь вернется. Не к ней — к детям. И пусть не к ее, это не важно. Важно, что дети будут в принципе, важно, что они не будут гибнуть от пуль, взрывов, огня, изуверства фашизма. Важно, что у них будут родители. И у родителей будут дети. Важно, что будет жизнь, что никогда малыши не узнают ужаса войны, и будут слышать вместо "милый мой Августин" и взрывов, «хальт», очередей, визга пуль и летящей с неба бомбы, криков ужаса и отчаянья — ласковые слова матери, песни родной страны и смех, веселый беззаботный смех…

Лена подошла к шкафу и начала искать сумку, про которую еще в сорок первом говорил ее дядя.

Нашла ее на антресолях в пыли, меж крыльями от своего старого велосипеда и альбомом с фотографиями. Кто его сюда засунул?…

Лена стерла пыль с бархата обложки, но открыть не решилась. Ей было душно в доме, тошно вспоминать, то, что так быстро и безвозвратно кануло. И понимать, что больше никогда не вернется, потому что не вернуть тех, кто был рядом, не поставить рядом убитых. Им только память, только она…

Она ринулась из квартиры, шатаясь и еле сдерживая рыдания. Они рвались из груди, но глаза забыли, как это — плакать. И она как вор бежала от родных, до боли знакомых мест, прочь. И понимала что трусит, что не может перебороть свою слабость — остаться, зайти к Вильман, в школу, к любимым учителям, к соседям, той же тете Глаше. Она бояится! Боится узнать, что кто-то из них погиб, умер! Это было бы слишком. А если нет, их разговоры, их расспросы и воспоминания, воспоминания, которые и так колом в душе, болью, по сравнению с которой пытки гестапо ерунда, превратят ее в кисель.

Она бежала от страха и боли, от прошлого, которое раздавили, как раздавили целове поколение, вырезав два года из их жизни, на деле состарили оставшихся в живых не меньше чем на двадцать лет. И нет у них юности и, не было. Сгорела в огне войны, вместе с надеждами, вместе с той легкостью, что дана молодым.

Она влетела в электричку метро и прижалась лбом к холодному стеклу дверей, беззвучно плача, и все сжимала сумку, прижимала к груди альбом. Все что ей осталось в память о дорогих людях и бесценных минутах с ними.

Почему раньше она не понимала, как хрупок мир, в котором они живут?

Почему не задумывалась над ценностью каждой прожитой минуты, ценностью каждого взгляда, улыбки, слова родных, любимых и знакомых?

Вина напополам с бедой рвали ей сердце и, Лену мотало из стороны в сторону вместе с поездом.

Вернуться бы на нем в прошлое, на миг вернуться, чтобы сказать Наде лишний раз: «люблю». Чтобы поцеловать ее, чтобы улыбнуться проказам Вильман, чтобы увидеть их живыми еще раз!…


Вернувшись в госпиталь, она двое суток не могла ни с кем разговаривать, никого видеть. И есть не могла, и спать. Даже думать — не могла. Лежала, свернувшись на постели и, смотрела в одну точку, ничего не чувствуя, кроме оглушающего, одуряющего опустошения. Душа плакала и плакала, глухо, тихо, как выкинутый в ночь и дождь из теплого дома котенок…


Николай дописывал письмо. Дотянул до последнего, месяц, вымучивая из себя строчки, откладывая. Впрочем, не до того было — фашистов гнали, ликовали, пьяные от реальных побед. Но через шесть часов наступление и он должен успеть, оправить Валюше послание.

"Скоро буду дома. Береги себя", — подписал и уставился исподлобья на появившегося политрука. Цвел тот, как розовый куст по весне:

— Что?

— ЧП у нас, — хохотнул, на лавку приземлившись. Закурил, а улыбка с лица не сходит.

— Не понял, — подобрался Санин. — Что стряслось, Владимир Савельевич?

— Так… подрались наши павлины, понимаешь, за призовой взмах ресниц одной нашей местной королевны, — хмыкнул. — Пацанята. Та их развела, как цыплят, а они сцепились.

— Это кто с кем? Кто там у нас с ресницами?

— Да Осипова Синицина с новеньким столкнула, Гаргадзе. Горячий парень, ревности не сдержал и вломил нашему Кириллу по самое не хочу.

Санин нахмурился, изучая сияющее лицо политрука:

— А чему вы радуетесь, Владимир Савельевич? — спросил с прищуром.

— Жизнь, — развел тот руками. — Налаживается! Война к концу подходит! Страсти кипят не военные — что ни наесть, самые обычные, человеческие!

— Хреновая дисциплина!

— Да ладно, — отмахнулся и головой качнул, ухмыляясь. — Это тебе майор шпилька.

— Миша!! — гаркнул ординарца Санин. Того с лавки скинуло, шинель в одну сторону, ноги в другую. Заметался спросонья, очнулся, вытянулся перед Николаем:

— Лейтенантов Синицина и Гаргадзе ко мне. Быстро!

— Сщаз!

— Какой "щаз"?! Так точно!

— Точно, точно, товарищ майор, — и вылетел, чуть лбом косяк блиндажа не снеся.

— Распоясались, мать твою! — проворчал в сердцах Санин. Так и знал, устроит Осипова что-нибудь, чуял, по взглядам да откровенным заигрываниям судил. Ему на нервы давила, так и не сообразив, что плевать ему, с кем она закрутит.

Немного, в блиндаж лейтенанты ввалились, друг друга отпихивая как бойцовские петухи. Вытянулись перед майором. Следом капитан протиснулся, плащ-палатку, что вместо двери навешана была отогнул, поглядывая на командира за спинами своих «орлов».

Ну, понятно, своих Грызов всегда прикрыть готов.

Николай смотрел на расписные морды мужчин и желваками на лице играл: петухи, точно. Идиоты, малолетние! У одного «фонарь» под левым глазом навешан, у второго под правым. Красота!

— Боевые командиры? Я вас спрашиваю, какого хрена вы мне в батальоне устраиваете?!! Под трибунал захотели?!!

— Никак нет! — дружно гаркнули дуэтом, вплотную друг к другу притиснувшись.

Это немного Николая утихомирило.

Пацаны, действительно, что с них возьмешь. Натравила дура, а те без ума и разума.

— Доложите об инциденте!

— Никакого инцидента, товарищ майор, — вытянувшись заверил Синицин. А вроде опытнее, не первый месяц на фронте.

— Что вы не поделили с лейтенантом Гаргадзе? Ну?!

— Да… Столкнулись у сортира, — уставился в потолок мужчина.

За спиной Санина приглушенный смешок послышался — Семеновского разбирало. Замполит, мать его, тоже!

— После наступления, обоих на "губу"! — процедил.

— Так точно, — заверили опять дружно.

— Можно идти, товарищ майор? — спросил Отар.

— Через пять часов наступление!

— Мы готовы, — заверил Синицин.

Дети малые, неужели неясно, что через каких-то пять часов им не до Милочки — стервы-девочки будет?! Что и тот и другой могут погибнуть, и плакать она по ним не будет. Играет стерва сердцами, как жонглер в цирке шарами, а эти и повелись. Полудурки.

— Свободны! На свои позиции и не шагу от своих взводов! — рявкнул, сатанея за пацанов. — До наступления себя целыми сохранить не могут, боевые офицеры!

Те развернулись и вышли вместе с Грызовым. Тот нарываться не стал, все правда после наступления само уляжется, а нет, так поговорит с Саниным. Мальчишки, чего уж. Но без претензий друг к другу же. Тихо, по-мужски, встретились, вопрос обсудили. Да, кулаками, ну, что ж теперь. И такое бывает.

— Лейтенанта Осипову, ко мне! — рыкнул Николай уже Михаилу.

Он нос почесал, поглядывая на майора — смешно было наблюдать, когда Николай Иванович сердился. Ну, прямо гроооозеен, ага! Фырр! Ха! Салаг только и пугает, а Миша пуганный, знает, что Санин человек не злой, отходчивый. Вломить конечно может, мама не горюй, но то по делу и строго не вынося сор из избы, то есть из родного батальона. Ну, вот сейчас, чего завелся? «Трибунал», как же. Ага. Станет он лейтенантам карьеру ломать из-за дуры связистки? Не-а! Поорет, погрозит, а ни «губы» лейтенантам не будет, ни с Осиповой ничего не сделает.

И ошибся на счет последней.

— Лейтенант Осипова, после наступления я буду ходатайствовать о переводе вас в другую часть, — сказал ей сходу, как отрезал.

Она растерялась, замерла у порога, не зная, что сказать, за что немилость такая. На Санина и Семеновского таращилась. На Михаила покосилась. Тот плечами пожал: сам не ожидал, и бочком в свой закуток, чайник согреть.

Семеновский крякнул. Поерзал, на суровую физиономию Николая поглядывая и, вышел: пусть-ка сами разбираются. Пристрастие у Осиповой к Санину давнее — не ему в их разборки лезть.

Николай ухом не повел, письмо дописывал, и даже забыл, что Осипова здесь.

Глянул, взгляд ее почувствовав, лист отодвинул, закурил:

— Вам что-то не понятно, лейтенант?

— За что? — чуть не плакала та.

— За разболтанность, за подрыв дисциплины в части, за адюльтеры! — процедил. — Ты когда мужиков стравливала, что хотела? Чтоб я за это тебя по голове погладил?

— Манакова вон тоже, крутит! — всхлипнула, нервно выкрикнув.

— Тихорецкий морды за нее не бьет!

— Я причем?

— Ничего объяснять не собираюсь. Сама в курсе. Все. Вещи готовь, после наступления съезжаешь.

— Это ты от ревности, да?

Николай дымом подавился. Откашлялся, уставился на дурочку:

— Все?

— Но ты же знаешь, ты мне нужен, а не они!!

Санина перекосило: он же и виноват? Здорово!

Пригладил волосы на затылке, бросил:

— Я все сказал. Свободны, лейтенант.

Осипова губы пождала, надулась, видимо решая, что сказать, и вылетела вон, плащ-палатку сорвав.

Миша поправил, головой качнув:

— Ох, бабы. Ну, до чего народ нервный. А чего вы, товарищ майор, правда? Дура, конечно, но симпатичная. Вы бы с ней ласково, она бы с вами, срослось бы, глядишь. На войне оно не лишнее…

И осекся, встретив взгляд Николая, крякнул и чайник выставил:

— Вскипел, — заверил.


Он жил на войне, он жил войной и был ее частью, как солдаты слева и справа, как те, кто засел на той стороне, кого предстоит гнать с родной земли. И все равно, каждый раз перед наступлением Николай нервничал. Миг, в котором умещались все страхи и опасения, тревоги и переживания, заканчивался с первым криком «ура». Дальше не было ничего, кроме цели — взять рубеж, убить врага; кроме ярости, которая питала тело и несла к цели.

Первый залп, первое "Ура!!!" и бег к вражеским окопам, как на ту сторону реки, на тот берег, который станет твоим только, когда ты на него вступишь. И не мыслей, ни сомнений — вперед по своей земле и дать сволочам, как под Сталинградом, чтоб в пух и прах их!

Батальон шел в атаку, но был встречен ожесточенным огнем и залег почти у цели, в каких-то ста метрах от немцев. Зенитки ухали, вскрывая траншеи фашистов, но с той стороны вели ответный огонь батареи противника, работали доты. А отойти нельзя, никак нельзя.

— Ну, вперед же, родные! — шептал Санин, глядя на бойцов в бинокль. И вот поднялся Синицин:

— За Родину!! За Ста…

И лег.

Николай выматерился, скинул фуражку в руки Миши и, прихватив автомат, перебежками ринулся к цепи залегших бойцов. Пули свистели, но он видел только одно — высотку, которую нужно взять — все остальное не имело значения.

— Вперед!! — заорал, достигнув первого солдата. Выпрямился и бегом к окопам противника. — За Родину!!

Бойцы поднялись, грянув «ура», рванули за ним.

По плечу майора чиркнуло, ожгло пулей, но и это он не заметил — он уже видел первого фрица, засевшего в окопе. Прыгнул на верзилу в каске, выбивая зубы с разворота прикладом автомата. Выстрелы, грохот разрывов. Батальон как стая чертей прыгала на врага и рвала его. Крики, мат, тарахтенье очередей, выстрелы.

Санин уже ничего не соображал, как всегда бывает, входя в раж. Он бил не щадя, выкладывался, отдавая с каждой пулей, с каждым ударом дань погибшим и давая фору живым.

Что-то ударило по голове, останавливая его. Он рухнул лицом в землю, на минуту потеряв ориентиры. Сел и замотал головой, чувствуя звон в ушах.

— Товарищ капитан! Ранило вас! — орал ему в лицо Мишка.

— Ты здесь как?! — рявкнул, рванув парня за ремень на себя. Во время — буквально в двух метрах от того места, где он стоял, разорвался снаряд. Грохнуло так, что показалось, голова взорвалась.

Санин стряхнул землю с волос, отпихнув ординарца: жив и славно, остальное потом. И вперед, на доты.

Минут тридцать и все было кончено. Они взяли высотку и погнали немцев за деревню.

Закончился еще один рядовой бой, миг войны, унесший лейтенанта Синицина и еще около сорока душ.

— Огромные потери, огромные, — докладывал в штаб, отпихиваясь от Светланы, что пыталась его перевязать. — В личном и офицерском составе. Да!

— Будет пополнение. Закрепляйтесь на новых рубежах, майор.

— Есть!

Санин отдал трубку Осиповой и качнулся. Поплыло на минуту перед глазами.

— Коленька, Коля, — завыла Мила, оттащила вместе со Светой мужчину к бревенчатой стене. — В госпиталь надо!

— Сейчас отправим, — перетянула ему руку сестра.

— Нет! — отрезал поднимаясь. Тряхнул волосами. — Пройдет.

В санбат он больше не попадет. Точка. До конца войны каких-то пара месяцев осталась, а он их на койке проведет? Ничего подобного!

Прибежал Грызов:

— Ну, чего?!

— Закрепляемся! Передай ротным — окапываемся, укрепляемся.

— У меня от ротных хрен с маслом остался! Голушко — в госпиталь! Синицин убит!…

— Сейчас рожу!! — рыкнул Коля.

— Ай, — отмахнулся, отпрянув капитан и бегом.

Санин рожу оттер, встал, сплевывая землю, кровь, что из разбитого в пылу драки носа в рот попала. Дошел до бочки, стряхивая увивающуюся Милу, голову в воду сунул и лицо вытер. Прояснилось. Теперь можно дальше воевать.


Часть Николая шла в атаку, а Лена таранила полковника Бангу:

— Сегодня комиссия.

— Выйдите, лейтенант…

— На фронт!

— Я сказал, вон! — рявкнул, не сдержавшись.

— Хорошо, — разозлилась. — Тогда я приду на комиссию и объявлю всем, почему вы меня держите в госпитале, хотите комиссовать!

— Это блеф!

— Посмотрим?

Ян махнул рукой: уйди от греха. Достала!

— Хорошо. Я пойду сейчас к Булыгину, пойду к подполковнику Кравцову! А не отпустите — сбегу! Пешком пойду, понятно?!!

Ян смотрел на нее и понимал одно — сил с ее упрямством справиться у него не хватит.

— Погибнуть хочешь, да? — кивнул. И задумался: а имеет ли он право решать за нее как ей жить и умирать? Что он знает? Как он сам смог бы жить, пройдя, что прошла она?

Возможно, он тоже выбрал бы смерть, а с ней покой, которого при жизни у нее уже не будет. Она калека не только физически, но и психически, а это уже не исправить.

Врач выдвинул ящик, достал документы, расписался и кинул Лене.

Та глянула на них, подняла с пола — не гордая, и молча вышла.

Вот и все. Теперь собраться и на пересылку. А там куда пошлют, без разницы.

— Лена, машина пришла, — заглянула в палату Сима.

Вот и все. Все, — забилось сердце как у кролика попавшего в силки. Взгляд упал на альбом и сумку. Кто его сохранит? Нельзя чтобы память о людях живших канула, чтобы жизнь ими как бы прожита не была, была забыта.

Взяла и пошла к Банге. Пусть он не признает ее дочерью, но кому она еще может отдать частицу четырех жизней: ее, Надину, Игоря… и мамину, той женщины, которой она никогда не увидела и не узнала.

Зашла без стука, Галину Сергеевна на нее уставилась, Ян недовольно поморщился:

— Что опять, лейтенант Санина?

Лена смутилась, впервые за все дни и недели, она робела от своего поступка, от взгляда отца. Прошла и поставила на стол сумку, положила альбом.

— Что это? — доктор нахмурился бледнея.

— Не знаю, — призналась, давясь словами. — Я не заглядывала… Страшно. Это все что осталось от трех жизней… Возможно четырех. Сохраните. Хоть это-то вам не трудно? — усмехнулась горько, разглядывая мужчину: прощай отец.

Развернулась и вышла. Прихватила вещ мешок, что у кабинета на подоконнике оставила, прошла медленно по коридорам и бегом по лестнице вниз, как в воду с кручи — в настоящее, перечеркивая прошлое.


Ян долго рассматривал чем-то знакомую сумку, альбом с пыльной обложкой и уставился на Галину.

Женщина подвинула к себе альбом, открыла.

Фото хранили моменты радости и печали одной семьи, одной из множества множеств по всему Союзу. И было жутко смотреть на счастливые лица тех, кого уже нет, на девочку со смешными бантиками, которой скорей всего тоже не будет.

Галя закрыла альбом и тихо спросила:

— А если б она действительно была вашей дочерью?

Ян сглотнул вязкую слюну. В голе першило — то ли слезы царапали, то ли сожаление.

— Значит… у нее была бы такая же жизнь, как у всех. У нас у всех, одна судьба и одно горе, Галина Сергеевна. Мы все, так или иначе, дети войны. Три поколения. Три! Минимум.

Женщина молча положила перед мужчиной альбом:

— Посмотрите. Знаете, я сомневалась, думала она контуженная… Но она похожа на вас. Я не понимаю вас, Ян Артурович, неужели вам было трудно сказать этой искалеченной девочке то, что она ждала? Признать ее дочерью. Пусть не родная! Пусть… От вас бы не убыло, а она бы хоть немного отогрелась. Вы же знаете, через что она прошла… Иногда мне кажется, у вас нет сердца.

— У меня есть долг. Я не дарю иллюзий, Галина Сергеевна. Потому что когда они разбиваются, бывает больнее, чем когда их просто лишают.

— Не буду с вами спорить, — встала. Пошла к выходу и вдруг остановилась. — Но точно знаю, тепло человеческое не иллюзия и оно порой нужно сильнее чем, медицинская помощь.

И вышла. А Ян так и остался сидеть, раздумывая над ее словами и глядя на альбом и сумку. Скорбные дары, корсиканские. Уверен был, с подтекстом.

Открыл альбом, полистал и замер над одним снимком — смеющаяся девочка шлепала ножками по гальке у кромки воды. "Сочи. 30 год", — было подписано.

Банга оттер лицо, мгновенно покрывшись холодным, липким потом — девочка была слишком сильно похожа на его жену Марту. Схватил сумку, высыпал содержимое и осел, в прострации глядя на до боли знакомые вещи погибшей жены. И не спутать их — сам дарил…

— Неееет!! — рванул ворот кителя и в тумане нахлынувшем, накрывшим с головой доковылял до окна, открыл створку и застонал, подставляя лицо ветру.

Он отказался от собственной дочери!

Он послал девочку на смерть!

Что за судьба отмерилась ей, считаться мертвой и при этом жить? Что за рок?!

А он, он — то как мог? Ведь чувствовал неладное!…


Глава 30


На «пересылке» с ней разговаривали недолго. Оглядели, спросили, где служила. Она и доложила: партизанила, большой развед и боевой опыт.

Майор хмыкнул, переглянулся с товарищем, что-то написал в документе, хлопнул печать и подал:

— Западный фронт. Свободны, лейтенант.

До штаба Западного фронта добиралась на попутках, те вязли в грязи. И приходилось выпрыгивать, помогать подталкивать бойцам. Но они с улыбками оттирали ее в сторону:

— Сами, товарищ лейтенант.

Один солдатик, чуть задержался у прогалины, а когда залез в кузов, подал Лене одуванчик.

Она смотрела на него, как на чудо и улыбнулась в ответ на светлую, даже светящуюся улыбку мужчины.

— Сержант Ерофеев, Сергей. В свой взвод возвращаюсь. А вы, простите, за вопрос?

— В штаб армии, — покрутила одуванчик.

Машину тряхнуло, и Лена чуть не улетела за борт, не придержи ее сержант.

— Зовут вас, как простите?

Выходило у него легко, по-доброму и девушка представилась:

— Лена.

— Здорово. Вы б к нам попросились.

— Куда?

— Батальон Санина. Отличный мужик, майор, и батальон отличный. Полгода уже с ребятами, да вот зацепило, сестричкам привет передавал, — заулыбался смущено. — А вы?

— И я передавала.

Отвернулась.

"Санина" — ожгло, мигом хорошее настроение выветрило.

Машина остановилась на повороте, Лена вылезла и пошла искать штаб, а сержант поехал дальше.


В штабе было накурено, жужжал связист, бубня что-то в трубку. За столом чаевничал лощеный с виду лейтенант, а за дверью кто-то разговаривал, периодически покрикивая.

— Чего? — оглядел ее мужчина, отодвинув кружку. Лена взяла под козырек и доложила:

— Лейтенант Санина. Направлена в распоряжение штаба Западного фронта.

— Санина? — хмыкнул. — Документики-то давай.

Она подала, немного смущенная странными взглядами мужчины, не менее странным приемом. Тот придирчиво ознакомился с предписным и опять уставился:

— Разведка? — не верил.

— Разведка, — поджала губы.

— И опыт имеется?

— Два года в тылу врага, — чуть преувеличила, специально чтобы хоть так по носу пацана щелкнуть. А то сидит тут, чай пьет и ее словно кобылу на ярмарке оглядывает, а сам зелень — зеленью, может на год ее и старше.

— Обалдеть! — хохотнул, восхитившись. — Ну-у, жди.

Шинель на табурет скинул, в двери бочком зашел. Через минуту вышел с другим мужчиной, в возрасте и в усах.

— Майор Семеновский, — представился, оглядев девушку цепким, но придирчивым взглядом и видно ничего зазорного не нашел. Сел на край стола, документы бегло пролистал, опять на девушку уставился. А та стояла вытянувшись, спокойно ждала:

— И чего? Прям-таки разведка?

— Прям! — буркнула передразнив. Не по уставу, но мужчина вместо того, чтобы попенять, заулыбался.

— Так ты не только востроглазая, еще и острая на язычок?

— Санина у нее фамилия, — подмигнул с чего-то мужчине лейтенант.

— Ох, ты! — книжку открыл, внимательно прочел. — Елена Владимировна? — удивился чему-то еще больше. Взгляд мужчины неуловимо изменился, улыбка больше не топорщила усы.

Лена заподозрила, что с Саниными да еще Еленами Владимировнами что-то особое связано, а вот хорошее или плохое понять не могла.

— Так точно. Елена Владимировна.

— Санина?

— Санина.

— Ааа… вопрос можно?

— Да.

— Замужем?

— Была.

— А муж?

— Погиб.

— А в графе прочерк.

— Вопрос можно?

— Ну?

— Какое отношение к моим боевым возможностям имеет мое семейное положение?

— А как хотела? Девушка, гляжу, вы справная, внешностью выдающаяся. Проблемы быть могут.

— Не могут, — отрезала, понимая, о чем он. Мужчина губы пожевал, щуря на нее пытливый глаз:

— Ладно, уговорила красивая. Последний вопрос, для души моей, не для дела: имя, отчество погибшего мужа?

Лена вздохнула, терпение по сусекам собирая:

— Николай Иванович, — процедила. У майора бровь к фуражке уползла:

— Вот ты мать честная, — протянул, разглядывая ее как привидение. Помолчал и решительно приказал лейтенанту. — Оформляй, Паша, этот подарок судьбы к нам. В разведроту, вместо Синицина.

— Понял, — кивнул тот деловито.

— Не прощаюсь, — серьезно посмотрел на девушку Семеновский. — Меня Владимиром Савельевичем кличут.

— Елена Владимировна, — немного успокоилась Лена.

— Да уж, запомнил, — ухмыльнулся чему-то и головой качнул. Пошел обратно к дверям, пробубнив что-то, вроде: держись теперь, пойдет веселье.

Что к чему Лена не поняла, да и плевать ей было, что там политрук ворчит. Впереди у нее было знакомство со своим отделением, а это тревожило. Опыта командования у нее совсем не было, и как оно там с бойцами у нее сложится, понятия не имела. Боялась не справится.

Лейтенант отдал ей документы и направил за лес:

— Километров десять по-прямой.

— Поняла.

— Удачи! — улыбнулся, и она не удержалась — не так он насмешлив и ехиден оказался.

И потопала по дороге в указанном направлении.

И невольно улыбнулась, вспомнив слова политрука "подарок судьбы". К чему непонятно, но тепло, по — семейному прямо. Значит неплохой батальон, люди в нем нормальные.


Деревня довольно большой была, но разваленной. И где штаб искать, Лена понятия не имела. Покрутилась, вскользь глянув на солдат, что курили у крайней избы, и серьезный вид изобразила — взгляды не понравились. Робела она от них, а вроде бы не положено по чину.

Двух девушек увидела, к ним подошла:

— Здравствуйте, мне бы штаб батальона.

Светленькая, красивая улыбчивая девушка показала рукой куда-то вверх, в сторону избы меж березками, а вторая девушка, построже и постарше, словно кол проглотила — лицом вытянулась, пятнами пошла, во все глаза, глядя на Лену.

Та волосы поправила, думая, что во внешности не так что-то. И одернула себя — к черту! Она воевать прибыла, а не вальсы танцевать!

— Спасибо, — сказала улыбчивой, и пошла к указанному дому.


Мила открыв рот провожала ее взглядом.

— Ты чего? — пихнула ту Света. — Она не связистка, точно говорю. Не тебе замена. Да и забыл майор твой об угрозе. Температура у него, мает, как черта от ладана. Говорила ему, в госпиталь надо!

Осипова не слышала — она на фигурку удаляющейся женщины смотрела и готова была ринуться за ней, путь преградить, лечь поперек, а к Коле не пустить.

Но может поблазнилось?

Лицо оттерла от испарины, выступившей от волнения.

— Да что ты, Мила? Заболела? — забеспокоилась подруга.

— Нет, — прохрипела та, разворачиваясь: ощущение было — погибель ее встретилась. Дальше зашагала, а нет, нет, обернется. — Похожа она на одну, которой здесь делать нечего.

— Это на кого? — обернулась и Света.

— На мертвую!

— Ну, уж. Не красавица, что говорить. Шрамы у нее видела? На лице — ужас. И на руке, прямо по середине, как клякса, — сморщила носик. — Кому нужна такая?

— Будем думать, что никому, — опять обернулась Осипова.

— Перестань, — отмахнулась Мятникова. — Коля твой точно на нее не глянет, не тот фасон у мадам. Да хватит тебе, — одернула оборачивающуюся. — Смотришь, как на смерть свою!

"Может так и есть", — подумалось.


На крыльце указанной избы сидел лопоухий, чубатый лейтенант, Лениного возраста, и курил. Они молча уставились друг на друга.

— Ну? — бросил лениво.

"Гну!" — чуть не ответила девушка.

— Майор нужен.

— Зачем?

"За спросом!"

— Я к вам вместо Синицина направлена.

— Вместо Кирилла? Тю! — прищурил наглый глаз.

— Факт, — губы поджала.

— Документы покажь.

— Майору!

— От ты блин! — то ли восхитился, то ли рассердился. — Не до тебя майору, понятно?

— Нет.

— Ранен он!

— Мне ждать, пока вылечится?

Парень насупился, выпрямился медленно, видимо решив произвести неизгладимое впечатление своим ростом на новоприбывшую. Но та смотрела на него исподлобья, как на клоуна, и с трудом улыбку сдерживала. Встречала она таких, в отряде полно было. Мальчишки! Надуются как мыльные пузыри, а ткни и сдулся — нормальным стал.

— Короче так, лейтенант, — сунул руки в карманы парень, растопырившись так, что стало ясно — в избу только через его труп можно будет попасть. — Ножки в ручки и топаем на опушку к разведчикам. Там и дислоцируемся, и зубатим, и права качаем, и глазки строим.

— Поняла, — в той же интонации ответила Лена и пошла. Миша проводил его обалделым взглядом:

— Ну, дает, разведка. О, сейчас братва рада будет, держите меня семеро. Бабу в командиры! Тьфу! Голову бы оторвать, кто услужил.


Она чувствовала себя не просто неуютно — жутко неудобно, и мечтала лишь об одном, не краснеть под взглядами солдат. Их было слишком много и каждый ее взглядом провожал, оглядывал, как голодный.

— Товарищ лейтенант! — подбежал щупленький с наглым взглядом. — А вы к кому?

— Развед отделение.

— Ну?! А че не к нам, красивая?! — ощерился.

— Отставить! — процедила, остановившись на минуту. Разозлилась мигом. — Кругом, шагом марш!

Мужчина вытянулся, глянув на нее с презрительным прищуром, развернулся и к своим бойцам пошел, а Лена дальше двинулась, понятия не имя когда куда-нибудь придет. В спину гогот раздался.

У нее было ощущение, что она попала в какой-то бардак, цирк, причем то ли она клоун, то ли все вокруг — неясно было.

— Лейтенант? — услышала, обернулась. К ней молодой мужчина подошел, отдал под козырек:

— Лейтенант Гаргадзе, Отар.

— Лейтенант Санина. В чем дело?

— Ни в чем, — улыбнулся. — Имя можно, или секрет?

— Лена.

— Приятно, — склонил голову, прижав ладони к груди. — Кого-то ищите?

— Развед отделение.

— Вместо Синицина? — сообразил мужчина. — Пойдемте, покажу.

Перепрыгнул колею и руку подал, помогая девушке перебраться. Повел к краю рощи:

— Вы разведчица, да?

— Да.

— Страшно, наверное? Тяжело женщине на войне.

— Вам легко?

— Мне? Нет.

— Тогда о чем речь?

— Ух, как строго, — заулыбался. — Вы всегда такая?

— Какая?

— Сердитая.

— Нормальная.

— К нам откуда? Или тайна?

— Из госпиталя.

Мужчина серьезно посмотрел на нее:

— Очень плохо.

— Почему?

— Женщин не должны ранить, женщин не должны убивать, женщин должны любить, на руках носить, цветы дарить.

— Как — нибудь после войны.

— Ээ! Война-войной, а сердце не время — человека выбирает. Ваше сердце, смотрю, не занято.

— Ошиблись. Занято. Давно и монументально.

Отар смолк. Молча довел ее до блиндажа и отвесил галантный поклон, только каблуками на манер гусара не щелкнул:

— Если заскучаете, всегда буду рад развлечь…

— Думаю, нас без вас развлекут. Немцы, — отрезала и в блиндаж зашла.

Отар вздохнул:

— Неприступная, — констатировал. — Но красивая. Дааа.


Лена оглядела прокуренное помещение: не прибрано, неуютно, сумрачно, на пороге сапоги валяются, слева за столом сопит солдат, уткнувшись в локоть, вдоль стены тоже спят вповалку, с головой шинелями укрывшись. Храп стоит.

И хоть бы кто пошевелился!

Ввались так фриц — пара секунд, пара очередей и нет отделения.

Лена постояла, поздравляя себя с прибытием в «доблестную» часть и с первым знакомством с подчиненными. И не сдержалась, бухнула ногой по пустому ведру справа у дверей. То загрохотало по полу.

— Чего? Ну? — подкинуло солдата за столом. Пара мужчин из под шинелей носы высунули, на девушку уставившись.

— Ну, чего тебе? — пробасил один.

— Слушай, уйди, а?!

— Не «ну» и не «а»! Подъем! Всем привести себя в порядок и построится! Две минуты! Время пошло! — выпалила и вышла.

Злость брала: регулярные войска, а разгильдяйство какого в отряде партизан не было. А там, между прочим, гражданских половина. Что и говорить, Георгий Иванович был отличным командиром, примером для Лены. И на посту партизаны не спали! И без постов тоже!

Не хорошо конечно с криков начинать, но Лена уже кое-что поняла — не будет строгой, на шею ей все кому не лень сядут, и будет разгильдяйство продолжаться, цвести и плодоносить. Не добьется дисциплины, не сохранит вверенный ей состав, и будет на ее душе грех за чужие жизни, а ей этого греха уже хватает на век вперед.

Из блиндажа выползали заспанные солдаты, лениво, нехотя. Один вовсе потянулся и, встретившись с тяжелым взглядом синих глаз, подавился, откашлялся и руки в брюки сунул:

— Ну?

Видимо офицерская форма на женщине снимала правила субординации и все могли «нукать», "тыкать", относиться не как к командиру, а как прибежавшей на танцульки барышне.

— Построились! Понукать в конюшне будете!

— О! О-о-о! — покрутил головой кудрявый, вспрыгнул за остальными на насыпь окопа и чуть не степ выдал ногами.

Лена оглядела отделение и вздохнула: вид, как у банды батьки Махно.

— Привести себя в порядок, застегнуться! — скомандовала, приготовившись к первому бескровному бою на линии фронта.

— Деточка, а ты не попуталась? — качнулся к ней здоровяк с обветренным лицом и черными глазами.

— Отставить! — осекла его взглядом. — Я ваш новый командир. Лейтенант Санина. Прошу отставить разговоры и выполнять!

Мужчины переглянулись.

— Еееп…

— Охренели, что ли?! — возмутился кудрявый.

— Замолчали и привели себя в порядок! — закипела Лена.

— Крындец, братва, — бросил кто-то.

Мужчины нехотя поправили гимнастерки, застегнули воротнички, выпрямились, и смотрят с ленцой и неприязнью: чего еще скажешь?

— Повторяю, я ваш новый командир, лейтенант Санина. Прошу представится вас.

— Сержант Замятин, — кивнул пожилой, самый спокойный.

— Рядовой Васнецов, Григорий Александрович, — с нажимом пробасил здоровяк. Оттопырил в презрении губу.

За спинами Лены солдаты начали собираться, хохоточки послышались.

Лене неприятно было, да и бойцам тоже.

— Чаров. Рядовой, — искоса поглядывая на веселившихся, представился голубоглазый, с ярким как у ребенка румянцем на щеках, мужчина. И втихую кулак веселившимся показал. Лена сделала вид, что не заметила.

— Рядовой Хворостин, Пал Палыч. Люблю когда с уважением, — бросил кудрявый.

— Рядовой Суслов, — представился невысокий, щуплый парень.

— Рядовой Палий.

— Рядовой Ишкамбреков. Можно Абрек, — улыбнулся смущенно, глаза веселые, смеются.

— Кузнецов, — буркнул последний, молодой, комплекцией не меньше Васнецова.

— Замечательно. Теперь слушай приказ: в блиндаже прибрать, выставить дежурного, смена каждые три часа.

Мужчины переглянулись опять, Чарова и Васнецова перекосило.

— Вопрос можно? — качнулся к ней Суслов, чем-то похожий на суслика.

— Вопросы, — уточнил Кузнецов.

— Задавайте.

— Как вас зовут?

— Елена Владимировна.

— Вы к нам надолго?

— До победы.

— Ну, мать моя женщина, роди меня обратно! — высказался Васнецов и в небо уставился. Чаров исподтишка солдатам за спиной Лены кулак опять показал и мину устрашающую состряпал.

— Еще вопросы?

— Замужем? — игриво повел плечами Абрек.

— Еще вопросы?

— Так задали.

— Не из моей биографии.

— Кто вас к нам послал?

— Война, — отрезала. — Мой приказ ясен? Выполнять.

Мужчины разошлись, начали сновать туда-сюда с ведрами, недовольно поглядывая на Лену. А та сидела у блиндажа и терпеливо ждала, делая вид, что не видит, как гогочут солдаты у берез, подтрунивая над Чаровым и Сусловым, не слышит ворчания своих подчиненных, недовольного даже злого и пренебрежительного.

— Товарищ лейтенант, мы вам там отгородили плащ палатками, вы проходите, устраивайтесь, — услужливо сообщил ей сержант.

— Спасибо, — кивнула Лена.

Она действительно сильно устала и буквально с ног валилась, раны, будь они неладны, ныли. И очень хотелось спать и есть, даже не знала, чего больше.

— Товарищ сержант, как вас зовут?

— А? Андрей Васильевич.

— Андрей Васильевич, как бы еще умыться да чайку попить?

— А? Сделаем, товарищ лейтенант.

— Спасибо еще раз, — прошла в блиндаж.

Слева, правда, повесили плащ-палатки, организовав занавеску. За ней ничего не было, закуток пустой.

Лена кинула вещ мешок на пол и села у стены, вытянув ноги, закрыла глаза.

Пять минут покоя, всего пять, — заверила себя.


Глава 31


Ян осунулся за эти несколько дней. Мысль, что он отказался от собственной дочери, не давала ему покоя и ела, ела, как ржавчина металл. Он пытался найти Лену, однако понимал, что с его стороны все движения бессмысленны. Но был один человек, который наверняка мог ему помочь.

Но ни дозвониться, ни застать брата дома Банга не мог.


Колю лихорадило. Паршивое состояние основательно расплющило его, вынуждая лежать под шинелью, обливаясь потом. Миша то отварчики какие-то в него вливал, то таблетки впихивал, что Света принесла, то пищу усиленно скармливал.

— Есть надо, быстрее поправитесь, товарищ майор. И вообще, в госпиталь вам надо.

— Отвали! — скрипел зубами мужчина.

— Тогда ешьте и спите!

— Отвали! — Николая заколотило мелкой противной дрожью. Он укутался шинелью и то ли заснул, то ли в дурман провалился.


— Товарищ лейтенант, чаек поспел! — сообщили за занавеской.

Лена дернулась, очнувшись, лицо потерла, сон гоня.

— Спасибо, — поблагодарила сержанта и за стол села, куда он кружку поставил. Тоже примечательно — за столом никого и ничего. Все демонстративно на полу сидели и грызли сушки, доставая из холщевого мешка. Рядом с Чаровым горкой сахар на тряпице лежал.

А на столе сиротливая кружка с кипятком.

Обидно, противно, но ладно. И это переживет.

Но вот сахар…

Лена, как не хотела строгой и неприступной быть, уставилась на него с не меньшим удивлением, чем на тот одуванчик, который ей сержант подарил. Сахар она два года не видела и казался он ей, чем-то нереальным, и заманчивым, как туфельки на каблучке или губная помада.

Мужчины брали и ели его, взглядами девушке давая понять — не для тебя. У Лены в желудке заурчало. Уткнулась в пустой кипяток в кружке, обняла ее руками: ерунда, выдержит.

Васнецов даже усмехнулся, братве подмигнул: получила девчонка! Не будет впредь командиршу изображать!

Ага. Выживем, пусть в другое отделение двигает! — поддержал его Чаров.

Во-во, — подмигнул Хворостин.

— А разрешите спросить, товарищ лейтенант, вы опыт-то боевой имеете? — с поддевкой поинтересовался Суслов.

— Два года.

— Это ж с какого года вы служите? — ехидно прищурился Кузнецов.

— С сорок первого, — покосилась на него и опять в кружку уставилась.

Сил не было что сушки, что сахар видеть. И вспомнилось, как они сухарями последними в отряде делились. Голодно, а чтобы сам съел, другой голодный остался — не было такого. Голод вообще дело жуткое, боялась она его, потому что дурела: желудок подводило, голова не на месте была. И в ней одни мысли: съесть бы что-нибудь. В первую зиму вон лебеду с мукой мешали и хлеб пекли, горечь, а вкусно казалось, спасу нет как. Или сосульку пососешь — ой, вкусно.

Гриша сушку достал: неохота, а все равно впихивать в себя буду — уставился на Лену демонстративно. Взгляд по лицу скользнул в сторону рук и, аппетит вовсе пропал. Смотрел на «кляксу» на тыльной стороне ладони и челюстью двигал, а сушку в руке держа. Странная рана, это как можно ее заработать было? Рученка-то махонькая у лейтенанта и такая вмятина посередине… Стоп, это как Санина два года уже служит? Ей сколько лет-то?

В голове защелкало, складывая возраст, внешность, шрам, и нехорошо как-то стало, неуютно. Вздохнул, сушки сгреб и хлопнул их на стол перед ней, сам напротив сел, на вторую руку уставился — а там точь в точь такой же шрам. Свежий. И мурашки по спине побежали от подозрения, откуда они могут быть, эти «близнецы».

— Угощайтесь, — бросил глухо, кивнув на сушки, взгляд пытливый и чуть виноватый стал.

Лена подумала ослышалась, уставилась недоверчиво.

Хворостин у виска покрутил, намекая, что Гришка все планы ломает, но тот лишь отмахнулся и рожицу ему скорчил, пока лейтенант за сушкой тянулась.

— Спасибо.

— А? Не за что. Вам лет сколько?

— Восемнадцать, — улыбнулась, млея: вкусная сушка.

— Ееее!… - растянулся у стены Славка Палий.

Выходило мало им бабу командиром поставили, еще и соплячку! Здорово! — скривился: это ж как их, разведчиков, командование уважает?!

Чарова и Хворостина перекосило, оба тихо в унисон выругались.

Васнецов же спиной в стену уперся, искоса на девушку поглядывая: складывал. Выходило, что только так, как он думал, она шрамы на руках получить и могла, и спросил, чтобы подтвердить свою догадку или опровергнуть:

— Как же вы два года служите, если вам только восемнадцать?

— А фриц не спрашивал, сколько мне лет. Да и всем нам за эти два года далеко не восемнадцать и не двадцать стало — век, минимум.

И опять за сушкой. Мела она их с завидной скоростью. Тоже примечательно.

Лена взгляд его заметила, опомнилась. Руку от мешка отдернула — хватит уже. Совесть надо иметь. Мужчинам сильнее женщин всегда есть хочется, они больше и организм больше требует.

В блиндаж мужчина заглянул:

— Братва!!

И тон сбавил, лейтенанта увидев:

— Здравствуйте еще раз, товарищ лейтенант! — заверил бодро. Лена глянула — тот сержант, что ей одуванчик подарил:

— Здравствуйте, Сергей.

— Ерофеев! Бродяга! Вернулся! — поднимались бойцы, к нему двинулись и вынесли всем составом.

— Ну, я тоже… покурить, — кивнул Замятин и бочком из блиндажа. Васнецов и Санина только остались.

Гриша папиросы достал трофейные, мял одну, взгляда изучающего с девушки не спуская.

— Что-то не так? — уставилась на него.

— Да нет, все так, — протянул. Дунул в папиросу, взгляд на сахар упал. Подошел, взял, перед Леной положил. — Угощайтесь.

— Это не мое, — она даже отпрянула от такой щедрости.

— А здесь все наше — общее. Закурю?

Девушка неуверенно кивнула — сахар смущал. Подумала и решила:

— Один кусочек возьму.

Васнецов усмехнулся, отворачиваясь: дитя просто, и взгляд дитячий, и сама цыпленок. Разведка, блин!

Закурил и услышал, как братва не таясь Сереге Ерофееву жалится:

— Не, ну представляешь?! Бабу к нам начальством!…

— Да нормальная она, хорошая девчонка. Мы с ней вместе из госпиталя возвращались…

— Не, ты сюда слушай — мы разведка, да? А нам ясельную группу, как нянькам. А мы няньки? У Васильича вона пять «языков» на счету, у меня восемь, у Гришки двенадцать! А нам, как зелени, как первогодкам каким-то! Умыли! А за что?!

Васнецов на девушку покосился — та усиленно чай пила, делая вид, что не слышит громкий разговор возмущенных разведчиков. Лицо замкнутое, только пятнами шло.

Выдержка есть — хорошо.


Ночью Лена долго заснуть не могла — неудобно на голом, неровном полу и холодно жуть, шинель не больно спасает, если на ней лежишь, ею и укрываешься. Да и шепот за «занавеской» мешал. Гудели мужики, решали, как Лену выжить.

— Чего вы, не пойму? — влез Абрек. — Красивая девушка, гордится надо, командир такой, цветы носить.

— Я б носил, если она не моим командиром была, — признался Суслов.

— Чем гордиться-то Абрек, ты головой думай, да, верхней! За «языком» пойдем, на боевое — ты как с ней будешь? Много баба понимает?

— Да чего говорить? Весь батальон гогочет — пофартило, говорят, вам славяне, девка теперь командует. Стыдоба!

— Гриш, ты чего молчишь?

— Горячку не порите, вот мое слово.

— Ты чего? Втюрился, что ли?

— Дурак ты, Суслик. Спи давай, малолетка озабоченная.

— Поспишь тут. Я вот выйти из блиндажа боюсь — ржут ведь «кони» всем составом.

— Поржут и перестанут.

— Нет, ну какой идиот девчонку командиром разведки поставил?!

— Саня, спи!

— Да не могу я! Переворачивает всего! Почему я эту пигалицу слушать должен?! Нет, Гриш, объясни!

— На боевое сходим, там посмотрим.

— Да не пойду я с ней на боевое! Меня мама домой ждет! Я с таким командиром хрен домой вернусь!

— Тьфу на тебя, полудурок! Чего городишь?

— Спите вы! Дня мало разбираться?!

Стихло потихоньку и, Лена задремала, решив даже не думать о происходящем. Перетолчется, ничего, — уверила себя. А в животе все равно от страха холодно было.


— Нет!! — пролетело по блиндажу в темноте.

Чаров с Палий сели, спросонья таращась друг на друга:

— Чего это? Чего?!

Гришка лицо потер, пытаясь сообразить: послышалось что ли?

И опять:

— Нет!… Уходите!…

И дошло, за плащ — палаткой выкрикивают.

— Это она что ли? — перекосило Саню. Славка взвыл:

— Ой, ее, она еще и орет по ночам! Не, ну на хрена козе баян? Как хотите братва, а так не играю — наф-наф девушку, — взбил вещ мешок, под голову сунул, лег, шинель на голову натянул.

Вроде тихо стало, а за занавеской все едино то стоны то шепот, то жалкий, то зовущий — засни так.

Васнецов не выдержал, слушал, слушал и встал. Взял огонек в гильзе, палатку отогнул, покашлял, предупреждая — тихо. Заглянул, а девушка на полу на шинели лежит, в обмундировании даже сапоги не сняла. Разметалась — русалочка просто.

Только видны у «русалочки» в расстегнутый ворот гимнастерки и исподнего лиловые свежие рубцы на грудине ближе к шее.

Перекосило Гришу от них, и ни злости на девушку, ни обиды, а вот на себя образовалось — много.

Вернулся, свою шинель взял, сходил, укрыл осторожно девушку. Лег.

— Ты чего? Ополоумел? — зашипел на него Саня Чаров.

— Молкни. Спать!

— Ну, Гриша! — возмутился тот, но замолк.


Утром пока девушка умывалась, в порядок себя приводила, сержант с дежурным Палий завтрак на стол метали, на кухню сбегав, Гриша заявил:

— В общем так братва: обидно, досадно, но ладно. Ни выживать, ни обижать лейтенанта сам не стану и вам не дам.

— Ни хрена себе! — вытянулось лицо Суслика.

Чаров корочку хлеба пожевал, разглядывая друга и, спросил:

— Думаешь обломится она тебе?

— Не о том речь. Шрамы у нее на руке видел?

— Ну?

— Гну! На обоих руках — один в один. Скажи, откуда они могут быть?

— Я что, гадалка?

— Разведка.

— Я знаю, — притих Славка, обвел ребят серьезным взглядом. Гриша кивнул: молодец парень, допер.

— А теперь сюда слушайте: на груди у нее тоже рубцы имеются, свежие. И если я не Карабас Барабас, то происхождение у них с теми, что на руках одно. А я не сука измываться над девчонкой, которая такое перенесла. У вас совести хватит — вперед. А я пас. И предупреждаю — обидите, бить буду жутко, чтобы непонятливым доступно было, как оно вот так получается, как у нее.

Все притихли.

— Ты на что намекаешь? — спросил задумчиво Пал Палыч.

— Пытали ее, братва, — выдал Гриша свое подозрение. Мужчины вовсе затихли, даже шороха, вздоха не слышно. Лица закаменели, взгляды растерянные и колючие одновременно.

— Сдурел? — тихо спросил Суслик.

Андрей Васильевич за хлеб взялся, нарезал и кивнул:

— Прав ты, Гриша. На счет того не знаю… Но не дело мужики бабу гнобить по-любому. В чем она виновата? Она же тоже подневольная — назначили вот и командует. И потом, в деле мы ее не видели, а чего тогда судим? Девчонка — соплячка? Так вон в двенадцатом полку у Палыча постреленок служит, Иван, уж куда сопляк — восемь лет мальчишке, а две медали уже, между прочим, за отвагу да за боевые заслуги. С тобой я Гриш, — подвел итог.

Солдаты усиленно молчали, слов не было. Неожиданное заявление Васнецова все обиды и претензии вымело.

В блиндаж Лена вошла, увидела пищу на столе и мужчин вокруг, не на полу, и застыла, глазища с блюдца.

— Садитесь кушать, товарищ лейтенант, — засуетился Замятин.

— Можно? — спросила. Вышло робко и жалко. Чаров громко, тяжко вздохнул, взгляд в стол.

— Конечно, конечно, — табурет ей подвинул сержант.

— Спасибо, — села и на бойцов смотрит, те на нее. А чего — не поймет, только муторно от их взглядов, так и хочется смыться, а не уйти — дух от каши манит, привораживает просто.

Гриша ей котелок подвинул, ложку сунул в кашу:

— Приятного аппетита.

— И вам, приятного аппетита. Хлеб можно?

У Васнецова челюсти о ложку клацнули: она так и будет «можно», "спасибо"?

— Все можно!

Ели молча. Тишина стояла давящая, непонятная. И взгляды мужчин Лену сильно тревожили, к тому же отсутствие «шипилек» да «колючек» волновало. Помнила, что они ее выжить вчера вечером решили. Но сегодня, судя по взглядам, чего-то стыдились и ли в чем-то винились, ерунда какая-то получалась. И каша от взглядов в горле вставала, хотя вкусная была — язык проглотить.

Девушка котелок отодвинула:

— Спасибо.

— Не "спасибо", — отрезал Васнецов, обратно придвинув. — Доедай. Доходная вон, как та-я смерть с косой.

Лена смутилась… и возмутилась, встрепенулась: чего это она?

— Какое это имеет значение?

— Никакого, ешь. На задание пошлют, силы нужны будут, а их в костях пшик.

И как реагировать? — Лена не знала. Вроде ворчит, недовольство высказывает, но с теплом и заботой. Опять же вчера ни того, ни другого в помине не наблюдалось. Что за метаморфозы?

Гриша вообще ее беспокоил — ясно было, что он в отделении солирует, а не сержант. А это худо, потому как здоров, что бык, и характер, судя по взгляду, высказываниям — подстать. Такому слово поперек — он десять, ему десять — он зашибет. А ей, ой, как зашибленной им быть не хотелось. Покомандовать им не больно покомандуешь, и настраивает группу точно он. Сказал — кушаем — едят. Сказал Палий — моешь посуду — тот пошел, моет.

Лена скрылась от греха, чувствуя себя черти как. Командир из нее выходил аховый, и стыдно того было. А разобраться — она же не просилась. Да хоть сейчас рядовой! Так даже лучше бы было.

Ушла в рощу, чтобы руки, пальцы размять. Пристроила пустую банку из-под тушенки на бревно, стрелять начала и еще больше огорчилась — из шести выстрелов только четыре в цель легли, к тому еще и рука онемела, пальцы почти ничего не чувствуют. Худо, куда уж хуже. Правы бойцы — какой она командир? В бою с такими показателями подвести может.

— Хорошо стреляешь? — заметил за спиной Васнецов. Санина покосилась: издеваешься? Нет, серьезен. Обойму перезарядила:

— Я вас приглашала?

— Мешаю?

"Мешаешь", — прицелилась. Отстрелялась — лучше, теперь пять из шести.

— Руки разрабатываешь?

— Какая разница?

Мужчина плечами пожал, сел, закурил и на Лену с прищуром смотрит, изучает.

— Вообще-то у нас не принято. Набегут сейчас узнать, кто почто палит.

Вот и потренировалась, — вздохнула, рука сама опустилась.

— Что сразу не сказал?

— Так у тебя же два года боевого опыта, — изучая уголек самокрутки, сказал небрежно.

Лена рядом села, пистолет убрала — собачиться не хотелось, лгать тоже. Противно. Да и скрывать ей нечего, не дома сидела, пироги ела.

— Партизанила я.

— Ааа, ну так и подумал, — докурил, откинул окурок. — А потом гестапо и на Большую Землю отправили.

И тихо так спокойно, как ни в чем не бывало. А у Лены дрожь по телу только при упоминании «гестапо», перевернуло всю, заколотило. Григорий во все глаза на нее уставился и понял — в точку. Перевернуло самого. Встал, спиной к ней отвернулся, руки в карманы сунул, чтобы кулаков не видела и, бросил:

— В общем так, если какая тварь слово тебе скажет, мне свистни. Я ее лично урою. А пацанов не бойся, против тебя не пойдут. Будем жить, — кивнул сам себе.

Лена во все глаза смотрела перед собой и молчала. Пусто внутри до звона, а почему, не понять, и в руки себя никак не взять. И виделся ей обер-ефрейтор с замученными рукавами, и руки его, кулаки пудовые…

— Чего обмерла-то? — забеспокоился Гриша. Присел напротив на корточки, в глаза заглядывая. Руку протянул, чтобы по щеке легонько хлопнуть, в себя привести. Только задел как сам схлопотал — отнесло на спину.

— Понял, — заверил примирительно, на всякий случай с травы не поднимаясь. На локти только уперся и смотрит. А Лену колотит, белая вся. Немного, лицо потерла ладонью, очнулась, стыдно стало. Чего он понял, для нее было загадкой, так же как и что с ней стряслось. Затмение просто какое-то.

— Еще раз руки протянешь…

— Да, понял, понял, — заверил спокойно и на другую тему перевел. — Там девчатам баню топят. Если хочешь, сходи.

Лена на руки свои смотрела и головой покачала: какая баня? Разденется и увидят насколько она расписанная, начнут как этот заботу проявлять. Ясно ведь, шрамы на руках увидел — сложил все. Стыдно, жуть. Неприятно.

— Вот что, запомни — я такой же боец, как и ты.

— Не спорю, — усмехнулся и со значением щеку потер. — Не напрягайся ты, — вскочил легко, на удивление для его комплекции. — Я понял все. Главное, чтобы и ты поняла. И вот еще, далеко от нас не отходи. Идиотов озабоченных полон батальон. Обидеть — вряд ли, но достанут точно. Моя-то физиономия — хрен с ней, а другие могут не стерпеть.

— Ты мне не в няньки ли нанялся? — посмотрела на него исподлобья. Гриша в траве что-то попинал, ответил:

— В смысле, оскорбила? А мне не жмет. У меня две сестренки — пигалицы, при моем присмотре росли, и ничего, выросли. Живы.

— Взрослые?

— Одной, как тебе, второй пятнадцать. С Рязани мы, слышала?

— Конечно.

— Ох, ты, — хохотнул и улыбочку потерял, взгляд острым стал, за спину Лены. А потом вовсе Григорий отошел в сторону. Девушка обернулась, увидела вчерашнего знакомца и встала.

— Доброе утро, — протянул ей с улыбкой цветы Гаргадзе. — Вам.

— Спасибо, только день уже.

— Нуу, это я так.

И одуванчики сует. Лена взяла, а деть куда не знает, сроду букеты не любила.

Лейтенант помялся и спросил:

— Как приняли?

— Хорошо.

— Не обижают?

— Кто? Ребята в отделении отличные.

— Это же хорошо.

— Замечательно.

— Я вот… вечером может, посидим? С командирским составом познакомитесь. День рождения сегодня у одной очаровательной девушки, связистки Клавы.

Хороший повод.

— Почему нет?

Отар обрадовался настолько явно, что взгляд темных глаз опалил.

— Тогда я за вами зайду.

— Да я сама, — растерялась: чему мужчина радуется?

— Вы же не знаете, где у нас связистки живут, а я зайду, покажу. А хотите, прямо сейчас экскурсию по расположению устрою?

— Не против, — кивнула, подумав. А то действительно, ничего здесь не знает, случись что, плутать будет.

— Тогда прошу, — заулыбался, рукой вперед указывая.

Гриша березу плечом подпер им вслед глядя: ну, посмотрим, посмотрим, как Лена на серенады лейтенанта отзовется. Ишь, ты, углядел уже кот масло, бродить начал.


Лене все больше нравился лейтенант, приятный, улыбчивый, обходительный. Под глазом правда, сине, но это наверное в рукопашной, он как раз рассказал, как они с фрицами буквально за несколько дней до прибытия девушки схватились.

Герой.

У бани Семеновский, знакомый ей майор, солдат отчитывал. Отар вытянулся, честь браво отдал, и Лена за ним. Владимира Савельевича даже развернуло при виде девушки — оглядел и ее и спутника:

— Обживаетесь?

— Так точно.

— Ну, ну, — как-то странно посмотрел.

— Можем идти? — спросил Отар.

— Ну, ну, — опять протянул замполит, проводил их нехорошим взглядом.

Не понравилось ему, что они вместе. Получается, прибыть новенькая не успела, как уже с лейтенантом крутит. Ничего себе моральный облик. Нет, понятно, дело молодое, Отар мужчина справный, видный… но он только вот с покойным Синициным разборки из-за Милы устроил. А тут глянь!

Это что же твориться?

А если вдруг эта Санина — Николая жена, та самая, погибшая? Понятно, парень-то сдуру ее записал, вернее Семеновский с его подачи, а последнее время и не вспоминает он ней. Перегорел? А она горела ли? Может и он ей не нужен, и она ему, своя жизнь у каждого.

Да и не она может это вовсе.

А если она? А если не перегорел Николай? А она вот так ему под дых прямо на глазах, с Гаргадзе крутит без зазрений совести! Ой, будет металлолом!

И опять он виноват останется, сам ее в батальон притащил.

Нет, не оставит он это, ему, как политруку ясность нужна.

И пошел к майору.

Тот хрипел, как старый саксофон, к ранению еще простуда прицепилась. В поту весь был, исподнее хоть выжимай, вид — в гроб краше кладут. Пил, майор, организм лечил.

Политрук за стол сел, побродив по комнате, выпил предложенное и закурил, щурясь от дыма на боевого товарища.

— Дела как? — глупый вопрос, но с чего-то начинать надо.

— Стряслось что? — сразу все понял Санин.

— Нет, — улыбнулся в усы Семеновский: эка хватка у парня! — В госпиталь тебе нужно.

— Нет! — отрезал, еще водки себе налил. — Вылечусь. Сутки дай.

— Пятые идут.

— Ладно, Савельич, не гуди, а? Не могу я в госпитале, душно мне там.

— Ой, смотри, Николай, как бы хуже не было.

— Не будет. Самому, веришь, противно, расклеился, мать его.

— Злой ты, ругаешься все время. Женщину бы тебе, мягче б стал.

Санин с прищуром на политрука уставился: к чему это он?

— Я со своими обязанностями справляюсь?

— Ну, вот, говорю же, злой стал. Слово скажи — на таран идешь. Не к обязанностям речь, справляешься ты очень даже хорошо, отлично, чего уж.

— Тогда о чем речь? Не крути, а? Голова гудит, не соображает, не до головоломок мне твоих.

— Да про жену — не жену твою. Может пора уж из графы вычеркнуть? Ковылем-то поросло? Блажь прошла.

Николай замер. Лицо оттер и кулак сжал: приехали. Мало было печали, Савельичу еще накачать захотелось.

— Не поросло, — отрезал.

Мужчина покивал и голову вскинул, глянув:

— Уверен, что погибла?

— Слушай, Владимир Савельич, ты что хочешь? Душу потрепать? Давай, в самом я том, состоянии. Хочешь знать, как погибла?! Давай! Твое право, тебе все знать по должности обязывается! Я виноват, понял?! Так и пиши в своих записульках, не уберег! И вини, давай!…

Понесло его, а что городил, сам не понимал. На силу Семеновский его с Михаилом уложили да утихомирили. Заснул тревожно, вскрикивая, постанывая.

— Уф! — вышел на крыльцо политрук, руки в карманы сунул, обозревая расположение части. И задумался — выходило, что ни черта Николай бабу свою не забыл, бередит душу она ему, как прежде. А вот нужен ли он этой новенькой будет, вопрос, потому как выходило, что ничего не выйдет. Погибла жинка, а он дурак старый, думал, что война при всем паскудстве еще и чудеса творит — живую да прямо в руки майора привела. А он не ватлак какой, нос воротить, чужому счастью мешать. Ан, нет, ошибся дурак старый. Однофамилица. Случай. Хрен с маслом, а не чудеса.

Постоял и двинулся: плевать, пусть хоть с Отаром крутит, хоть со всей отарой. Там поглядим.


Вечером Семеновского тоже на день рождения Клавдии пригласили. Сидел за столом, на молодых поглядывал. Гаргадзе за новенькую круто взялся, не на шаг не отходил. А та девчонка — девчонкой, только вот взгляд ее травленный и шрамы на руках ему сильно не нравились. И Мила, что постоянно на нее смотрела, как волчица. А как узнала, что Леной зовут, так перевернуло всю. Понятно, за ухажера своего, к новенькой перебежавшего, злится, но чуял политрук, что не только в нем дело. Что-то еще Осипову грызло, более серьезное.

Поэтому не лез майор, не отсвечивал — наблюдал.

Мила кружку крутила, на Отара с Леной поглядывая и спросила:

— А ты в курсе, что лейтенант еще вчера за мной ухаживал?

Ох, язва, — хмыкнул Семеновский.

Лена улыбнулась, как ни в чем не бывало:

— Рада за вас.

— Да? А чему? Тому, что сегодня он около тебя ошивается?

— Ну, что ты мелешь, Мила? — возмутился Отар.

— Неправду? А кто мне про любовь в уши пел?

Мужчина позеленел от злости, сигареты трофейные достал.

Нападки девушки Саниной были не понятны. Она внимательность Гаргадзе за ухаживания не посчитала. Помог ей, расположение части показал — и что?

— Во-первых, я его к себе не привязывала, во-вторых, не претендую.

— А на кого претендуешь?

Лена поняла, что девушка пьяна.

— Ты бы закусывала…

— А ты не учи. Ты вон за всех метешь, но не пьешь. Я полтора года на войне, а ты сколько, малолетка?

Лена застыла, тяжело глядя на нее. Многое бы сказала, но смысл перед пьяной душу выворачивать?

Отодвинула решительно тарелку и поднялась:

— Спасибо, пойду.

— Лена, подождите! — рванул за ней мужчина, послав взглядом Осиповой много «приятных» слов.

Нагнал уже на улице, за плечи к себе развернул:

— Не обижайтесь…

— Руки убери.

Отар отступил, рядом пошел:

— Вы не думайте плохого, Лена. Мила девушка странная, войной искалеченная.

— Где-то я это уже слышала.

— Не было у нас с ней ничего.

— Извините, Отар, но все равно мне у кого с кем чего было или не было.

Мужчина опять ее за плечи взял:

— Не нравлюсь?

— Руки убери.

Отар внимания не обратил.

— А ты мне очень понравилась. Как увидел глаза твои — в плен взяла…

Лена дернулась, руки его скидывая.

— Ну, что ж ты недотрога такая? — за руку ее поймал, к себе потянул. Саниной надоело — оттолкнула.

— Чего ты дерганая такая? Я же по-доброму, — вцепился ее останавливая.

Терпение девушки кончилось — пощечину влепила.

— Не понял? — протянул мужчина. Снова к ней шагнул. Лена поняла, что это он ненормальный, приготовилась ударить внушительнее и так, чтобы сразу ясно стало — в ее сторону лучше не то что не ходить, но и не смотреть. Но из темноты неожиданные защитники вынырнули.

Слева за спиной Лены Васнецов встал, справа Палий.

— Да все тут ясно, лейтенант, — лениво протянул Гриша.

Девушка чуть не присела от его ленивого голоса, в котором только глухой угрозы не услышал бы.

— Не понял? Рядовые!…

— Спокойно ночи, лейтенант, — отчеканила Лена, развернулась и пошла. Мужчины за ней, оглядев с презрением неудавшегося ухажера.

— Солдаты, значит, нравятся, — прошептал зло Отар. Санина остановилась, кулачки сжав.

— Ты что-то сказал? — посмотрела на него недобро через плечо, и кавалергард ее очень неоднозначно на лейтенанта уставился.

Тот невольно отступил.

Не было бы Васнецова, он бы устроил и им и ей, а с этим верзилой связываться неохота было. Отметелит в два счета, и потом никому не докажешь, под трибунал не отправишь — свидетелей нет. Понятно, что не Палий, ни Санина свидетельствовать против своего дружка не будут.

А быстро же она с солдатней. А еще недотрогу изображает!

Ладно, потом и с ней и с ними поквитается.


— Хорошо, значит, посидели, — ухмыльнулся Гриша.

— Нормально, — отрезала Лена. — Вопрос, что вы здесь делаете?

— Гуляем, — заверил Слава. — Воздух чудный, сплошной кислород.

— Ага, — закивал Гриша.

Лена только головой качнула: так и поверила. Дети, прямо. А еще ее ребенком назвал!

В блиндаж прошла, к себе на половину и растерялась — на полу матрац лежал, самый настоящий, а еще одеяло.

Она за занавеску выглянула и встретилась с равнодушным взглядом Григория.

— Спасибо, — пролепетала.

— Спокойно ночи.


Растянуться на матраце без гимнастерки, сапог и юбки — счастье! Лена улыбалась, даже засмеялась тихо: какие все-таки ребята в ее отделении славные!


Гриша переглянулся со Славкой, услышав ее тихий смех. Парень улыбнулся в ответ и плечами пожал: хорошо все, брат.


Жизнь налаживалась.


Артур смотрел на брата, как на привидение, потом на часы глянул: три ночи.

— Ян?

— Как видишь. Пустишь или будем на пороге стоять?

— Да… Да, — опомнился — спросонья плохо соображалось. Распахнул шире дверь, впуская мужчину и, пошел крепкого чая заварить, понимая, что брат ночью завалился не на него посмотреть. Значит, нужно быстро разбудить мозг и заставить его соображать — чефир самое подходящее средство.

— Чай будешь? — крикнул с кухонки.

— Не откажусь, — скинул плащ доктор, прошел в комнату. Почти ничего не изменилось — тот же разгром и военный аскетизм. Была бы женщина в доме, выглядел бы он иначе, но Артур уже был женат — на своей работе. Как и Ян.

— Садись.

Кивнул ему на стул у стола мужчина, кружки на пыльную скатерть поставил. Сел сам. Папиросы нашел, закурил, поглядывая на брата: вид не лучший.

— Устал?

— А ты?

— Кому сейчас легко.

Ян кивнул соглашаясь. Глотнул чефира и поморщился.

— Нет, Артур, сей прелестный напиток не для меня.

— Разбавить?

— Нет, — поморщился: с другим он пришел, но как начать разговор? — Застать тебя не могу, дозвониться.

— Но застал же? А телефон… С сентября сорок первого я в Штабе Партизанского движения, там днюю, ночую, телефоны — только спец связь. Ты же знаешь, как все строго и зашифровано. Особенно сейчас. Но ты ведь не с этим пришел?

— Нет, — стряхнул пыль с края скатерти и пальцы черными стали. Вытер их о висящее на спинке стула полотенце.

— Рассказывай.

— Мне нужна твоя помощь.

— Ого, — улыбнулся генерал: новое что-то. С братом их отношения стали сложными давным — давно, еще с тех пор, как Ян ушел в медицину, отказавшись от оперативной работы, а Артуру пришлось его прикрывать. Правда, об этом он его не просил. Ян вообще никогда ни о чем не просил Артура. — Ну, ну, весь в внимании.

— Мне нужно найти одного человека. Девушку. В двадцатых числах она выписалась из госпиталя, направлена на линию фронта. Это все что я знаю.

— Ты никак жениться собрался? — широко заулыбался мужчина, а взгляд был въедливым, пытливым и диссонировал с улыбкой на губах. Нормально для Артура.

Ян тяжело посмотрел на него, припоминая Марту, которую он лично должен был вывести, и отрезал:

— Нет. Она моя дочь.

Артур замер: неожиданно. Закурил, забродил по комнате:

— Значит, с Леной вы встретились.

Ничего себе судьба коленца выкидывает.

— С Леной?… Значит ты в курсе?! — перевернуло мужчину.

И это его брат?!

— Ты!!…

— Не кричи, — поморщился и вздохнул. — Конечно в курсе, естественно. Елена Санина, оперативная кличка Пчела, работала на оккупированной территории, налаживала связь с подпольем, участвовала в боевых операциях партизанского отряда. За мужество, героизм, отвагу и доблесть представлена к высшей награде нашей Родины — к званию Героя Советского Союза. Кстати, Санина — экспромт. Вьюношь один резвый голову вскружил. На самом деле ее фамилия Скрябина. Воспитывал ее Скрябин Игорь Владимирович с женой. Мой друг, между прочим, погиб в январе, на задании.

Ян грохнул по столу кулаком — вообще нечто. Артур даже перестал шагами комнату мерить.

— Я тебя убью. Тебе мало Марты?!… Почему ты мне ничего не сказал? Почему?!

— Потому что война! — отрезал и взглядом придавил: попсихуй еще. — Претензии к Гитлеру!

Банга помолчал, смиряя гнев и сказал:

— Лена попала ко мне в госпиталь.

— В курсе, — кивнул Артур и удостоился настолько раздраженного взгляда брата, что притих и в сторону смотреть начал, пытаясь понять, какая це-це Яна укусила.

— Знаешь? — прошипел тот. — Все знаешь? А в каком виде она ко мне попала, знаешь? Знаешь, что сразу узнала, начала отцом меня звать, а я понятия не имел, что не от контузии!!… Рассказывай, рассказывай все, иначе клянусь Богом и памятью наших родителей, я буду считать тебя умершим.

— Ультиматум?

— Факт!

— Не кричи!… Просто барышня на выданье, вся утонченная и ранимая. А дочь у тебя со стержнем, ого-го!

— Сволочь ты, Артур, — протянул Ян, глядя на брата, словно первый раз видел. — «Ого-го»? А ты видел, что с ней сделали? Ты!… Она же ребенок! Ей восемнадцать только будет, а она вся на ремни порезана. Два осколка в теле, психика не к черту. Я прости тебе Марту, а ты в ответ забрал мою дочь. Как ты мог? Кто дал тебе на это право?

— Жизнь, Ян.

— К черту такую жизнь!

Артур вздохнул. Оправдываться смысла не было. А вина понятие относительное. Лена хорошо укладывалась в ту комбинацию, как ничего не подозревающий связник была идеальна. Но кто знал, что начнется война?! Предполагали — да, лично Артур был в том уверен, как только узнал, что из порта Лиепаи в один день ушли все немецкие суда. И поэтому спешил! Но дату он не знал!

Мужчина отвернулся к окну, подкурил от окурка другую папиросу.

— Послушай, что ты хочешь? Хочешь, чтобы я извинился?

— Плевать мне на твои извинения! Я хочу, чтобы ты вернул ее с фронта!

— Как ты себе это представляешь? — пожал плечами: ну, бред!

— Я точно знаю, что ты это можешь!

Артур губы пожевал — ох, и ситуация. И брат в роли разгневанного родителя — посмеяться, что ли?

— А кто ее на фронт отправил? — качнулся к нему, в глаза заглянул, и Ян отвел взгляд:

— Да, это я не комиссовал ее, хотя должен был.

Артур развел руками: а что ты теперь хочешь от меня, старик?

— Я не мог… Я понял, что она все равно пойдет на фронт, пешком, без документов. Она смерти ищет, и я ее понимал. С теми ранами, что в душе, что на теле не живут, а мучаются. Эвтаназия, вот как моя подпись называлась. Но я подписывал сироте, у которой никого, ничего, и будущее — умирать в одиночестве, ненужной, пить каждый день от боли. И умереть, в конце концов, мучительно, страшно. Я спасал ее от этого будущего, но я не знал, что у нее есть я, что она моя дочь! Значит будущее другое.

Артур помолчал и спросил:

— Как узнал?

— Сумка Марты. Она не могла оказаться у посторонней. А еще альбом семьи Скрябиных. Леночка маленькая… У меня отличная память, как ты знаешь, и спутать свою дочь с любым другим карапузом я не могу.

Генерал побродил по комнате в раздумьях и сел на диван:

— Она отличная, урожденная разведчица, Ян…

— Она моя дочь!

— Она дочь своей страны, прежде всего!

Мужчины смолкли и тяжело уставились друг на друга. Первым Ян заговорил:

— Будь ты человеком, Артур. Страна? Не много ли ей отдала наша семья? Отца расстреляли белогвардейцы, мать умерла от голода. Моя жена, мой сын погибли. Ты… тебя нет, ты это твоя работа: агентура, информация — дезинформация, явки, пароли шифровки. Все на благо страны. Всех под ее поезд. Может, оставишь одну девочку, одного уже искалеченного ребенка, собственную племянницу в покое? Не для страны, для собственной семьи!

Артур начал мять следующую папиросу, делая вид, что думает. Но думать было нечего — Лена сама выбрала свой путь — путь верный и правильный. Ян всегда был сентиментален, и объяснять ему, что такое долг и обязанности бесполезно, когда задевают его семью. После гибели жены и дочери он замкнулся на сыновьях, опекая их, как курица. Они и стали для него единственной целью, смыслом. Но так нельзя. Есть Родина, а в ней от горизонта до горизонта миллиарды других семей. Им тоже нужна защита и помощь, и никто из них тоже не хотят получать похоронки, лить слезы над убитыми, видеть своих детей мертвыми или искалеченными.

Но Яну не пятнадцать лет, его долг Родине, патриотизм перегорел с гибелью любимых настолько, что и пепла не осталось.

Артур не понимал его и не хотел понимать, но он был его братом, поэтому мужчина сделал все, чтобы вывести его из игры максимально безболезненно. Это совпадало с желанием Яна, это была его жизнь, его решение, но то, что он даже не просил, а требовал от Артура сейчас, было уже делом совсем другого человека, другой жизнью. И эта жизнь решала сама за себя, не давая решать другим. Этим Банга мог только гордиться. Воспитай Лену Ян, кто знает, стала бы она такой, какой стала.

— Сейчас от края и до края каждый день час гибнет миллионы таких девочек, как Лена. И сын погиб не только у тебя…

— Я знаю! Ты хочешь прочитать мне лекцию по демографии, статистику военных, санитарных потерь? Я не дитя, я работаю в госпитале и лично списываю трупы, а их горы, и тонны бумаги на похоронки! Но моя дочь — не все! Я отдал долг стране — смертью жены, разлукой с дочерью, которую воспитывали чужие люди, а родной отец был уверен — умерла. Я отдал долг тремя сыновьями! Оставь мне дочь. Она не все.

Артур кивнул: хороший аргумент. Только он готов поспорить, что девять из десяти отцов заявили бы тоже самое, и десять матерей из десяти. А он бы всех слушал, жалел… и Гитлер бы уже гулял в районе Урала, а эвакуация шла в сторону Монголии. Лет через пять от населения бывших республик СССР и стран Европы, осталось бы процентов десять населения, и то, только те, кто согласился жить рабами.

На одной чаше весов жизнь племянницы и миллионы ей подобных жизней, на другой светлое будущее выживших в этой жуткой мясорубке. Дилемма без вариантов. И вопрос — стоят ли эти жизни, чтобы уничтожить фашизм — риторический, потому что ответ на него ясен без всяких раздумий и он однозначен — да, стоят. И никакого рейха от океана до океана по всей Евразии. Да, ценой жутких, немыслимых потерь и даже ценой жизни детей, которые уже не станут взрослыми. Зато вырастут другие дети и никогда не узнают те ужасы, что узнало это поколение.

А еще, он был абсолютно, на сто, двести и все тысяча процентов уверен — точно так думает сейчас девяносто процентов людей, и сто — сидящих в окопах, уходящих на фронт добровольцами, бьющих врага за линией фронта, стоящих сутками у станков за Уралом.

— Я ее найду, это все, что я могу пока тебе пообещать, — сказал спокойно.

Найти Лену действительно нужно. Она может пригодится с ее-то опытом. А комиссации — не комиссации, кто калека, а кто контуженный, у кого какое будущее и кто прав, кто виноват — после войны разберутся.


Глава 32


Майор чай пил, чувствуя себя значительно лучше. Миша на радостях где-то оладьи самые настоящие раздобыл, кормил как бабка внучку.

— Сам кушай! — отодвинул ему тарелку.

Чай себе еще налил.

— Может покрепче чего? — спросил Михаил, сунув в рот оладушек.

Водку Николай видеть не мог, за время болезни она ему поперек горла встала — долечился.

— Новости рассказывай.

— Так все ладно. Укомплектовались, окопались, обжились, саперы минную полосу соорудили. Ждем танкистов, артиллеристов. На подходе. Встанут километрах в пяти от нас. А из совсем нового — утром из штаба приказ пришел — «язык» нужен.

— Чего молчал?

— Так час назад только.

— Сразу доложить не мог?

— Так я капитану Грызову сказал. Тот заверил — яволь.

— Это что? Услышу еще — в зубы дам.

— Да так я, — отмахнулся. — Баньку затопить? Самое то после болезни остатки хвори выгнать. Все равно помывка сегодня.

— Давай, — кивнул.


Грызов оглядел лейтенанта и, даже нехорошо стало — присылают же детей на передовую. Это что — совести или понимания нет?

И шумно вздохнул — приказ есть приказ, но позже надо бы с Колей поговорить. Не дело разведчикам под командованием девочки ходить, и девочке здесь не место. Может, переведет ее, что ли?

— "Язык" нужен, лейтенант. Желательно сегодня. Думай.

— Что думать? Нужен, пойдем.

— Ты хоть раз в плен фрица брала? Наяву-то его видела? — скривился.

Лена промолчала. Сил нет больше язык об одно и тоже мозолить. И вопросы стандартные уже в гландах сидят.

— Ладно, свободна, — рукой махнул.


— Нужен немец, — объявила бойцам. — Идем вчетвером: Васнецов, Палий, Чаров.

Последний скорчил презрительную морду, но промолчал.

— Когда идем? Ночью самое то.

— Согласна. Сейчас отсыпаться. Потом собираемся и вперед. Я к пехоте, предупредить, чтобы в нас же, когда возвращаться будем, не пальнули.

Саня уставился на нее: откуда знает, что такое бывает? Взгляд изменился, презрение больше не выдавал. Чарову подумалось, что зря он, правда, катит на лейтенанта. Может прав Гриша, а раз так, не свин он в позу вставать да нервы трепать. Шут с ней, пусть командует.


Было страшно, но вида Лена не показывала. Не фрицев боялась — задание провалить, ребятам слабость и некчемность свою показать. Понимала, тест это для нее, и она, чтобы не было, должна на отлично его сдать.

На позиции в темноте выдвинулись. Через поле — нейтральную полосу ползком. Тихо было, словно нет никого на той стороне, а ближе ползешь и колючка. Васнецов плоскогубцами перекусил, приподнял, давая возможность другим пролезть, закрепил — здесь обратно пойдут.

Лене странно было видеть разгуливающих немецких солдат так близко, что руку протяни и здравствуй, и при этом очередью не полоснуть.

Нет, нет в небо ракета взмывала, освящая подступы к позициям, и в ее свете были видны бронебойные орудия, замаскированные за редутами. Стволы торчали, как их в лесу не прятали. Вот тут действительно страшно стало — если залп дадут — от расположения части и самого батальона одни воронки останутся.

Проверить бы, настоящие или нет, но далеко ползти, да и задание другое.

Заняли позицию у блиндажа немцев. Ждали лежали, переглядываясь. Земля холодная, тепло из тела вытягивала до судорог, еще и комары, откуда бы взяться, а пищат, в лицо лезут. Чаров скалился на них беззвучно, Лена лицом в руки уткнется, немного, отстанут. Васнецов же, хоть бы пошевелился.

Со света в ночь офицер наконец вышел.

"Наш", — кивнула, заметив нашивки капитан-лейтенанта.

Палий как тень вниз скользнул, в прыжке рот мужчине зажал. У того сигарета в сторону улетела. Замычал, а поздно — вытянули его вверх, спеленали, в рот кляп сунули и тягать в свои окопы.

Все прошло на удивление даже ребят, без сучка и задоринки. Два часа, и они уже «языка» на руке пехоте скинули, слезли в окоп. И тихо, ни одного выстрела.

— Чего, все что ли? — спросил пожилой солдатик, что винтовку обнимал, сидя на земле.

— А то? — хмыкнул Саня и на фрица кивнул. — Видишь, фрукта какого захомутали.

Прошелся по карманам пленного, сигареты забрал. Протянул ребятам, те взяли:

— А ты? — спросил Лену.

— Не курю.

— А! Ну, ладно, — расплылся в улыбке и подмигнул ей, — а ты фартовая.

— Новичкам везет, — подтвердил Слава.

Переглянулись и Лена, вдруг, рассмеялась — тепло было на душе и забавно смотреть — сидят четыре чудика в маскировке, бабаи настоящие, у ног немец лежит, от ужаса таращится на них и мычит что-то.

— С почином, — заулыбался на ее смех Гриша.

Докурили, пленного под белы ручки и к капитану.

Тот не понял спросонья, вытаращился:

— Все что ли?

— Ага!

— Ох, ты, — оглядел доставленного. — А, красавец! К майору давайте его.

— Есть, — заверила Лена.

Гриша со Славой офицера под руки и к избе тягать, Лена ногой в дверь бухнула, поднимая ординарца.

— Ну, че, че, че, шумим?! — вылез взъерошенный, грудью готовый встать, но Санина не потревожить. Только тот оклемываться стал.

Глаза-то распахнул, фрица узрел и крякнул:

— Понял!

Суматоху поднял: связистов в штаб докладывать, водителя машину заводить, солдат — охранять доставшееся «счастье».

Разведчики на крыльце сидели, курили, а Лена отошла.

Как раз и комбат вылетел, фуражку на ходу нахлобучивая:

— Молодцы, ребята! — бодро поздравил их и в машину. На заднее сиденье фрица с конвоем — попилили в ночь.

Лена вернулась — тишина уже.

— Свободны, — хмыкнул Мишка, оглядев девушку совсем иначе чем, когда первый раз увидел.

— Увезли уже?

— Так ты до ветру больше бегай.

— А ты балаболь меньше! — закинула автомат на плечо.

— Ох, ох, ох, какие мы, — передернулся и вздохнул, глядя в спины уходящим. — Цаца!

— Сам придурок! — послышалось.

— Ну, ты повозникай, да?

— Спи, малыш!

Ох, язва! — сплюнул в сторону Мишка. Семеновский на крыльцо вывалился:

— Чего орешь?

— Да вон, огрызается малолетка, — кивнул в сторону почти невидных силуэтов разведчиков.

— Это ты про себя? — закурил. Мишка насупился: и этот туда же! — Спать иди.

— Не, майора дождусь.

— Ну, он пока туда, пока обратно — утро будет.

— Ничего, мы привычные. Ох, нажалуюсь я ему на эту выступалку, Владимир Савельевич. Деловая больно. Взяла «языка» так прямо и слова уже не скажи — гордые мы до не могу. И вообще, у кого ума хватило бабу командиром разведчиков поставить? Весь батальон над ними ржет.

— Я, — спокойно ответил политрук и лейтенант притих.

— Понял. Ушел.

— Во-во, иди, балаболка.


Спать еще долго не ложились.

Сидели у блиндажа, мужчины курили, шутили, Лена смущенно улыбалась, радостная, что так удачно все прошло.

Гриша сахар вытащил из кармана, подал:

— Чего? — еще больше смутилась девушка. — Не маленькая.

— А я маленький? — пробасил. — А все равно сладкое люблю.

— Ну и ешь.

— Ну и не ругайтесь, все равно не подеретесь, — хохотнул Чаров, сахар забрал и в рот сунул.

Все рассмеялись, увидев, как вытянулось от возмущения лицо Васнецова.


Глава 33


Николай утром приехал, спрыгнул из машины на землю и к бочке с водой. Умылся, подмигнул довольно Михаилу, что тут же с полотенцем оказался:

— Начальство довольно. Молодцы наши разведчики.

— Да уж, — скривился тот.

— Чего рожи корчишь? — не понял мужчина, вытерся. В хату пошел.

— Так ведь издевательство, товарищ майор, форменное издевательство, — двинулся за ним Михаил.

— Чего ты бубнишь? — Семеновскому, что за столом сидел, курил, только китель на плечи накинув, руку для приветствия протянул. Фуражку на лавку кинул, за стол сел.

— Вот так, Владимир Савельевич, сработали наши на отлично, там, — ткнул в сторону потолка пальцем. — Очень довольны. Миша, чай есть? Пожевать что?

— Есть, — бухнул тот чайник на стол, кружки расставил.

— К награде будем представлять разведчиков, — заулыбался Санин.

— Тю! — возмутился Михаил. — Это эту малолетку и уже к награде?! Да она без году неделя! А уже нос воротит! Это вон… вон Васнецову да Палий с Чаровым — да, я понимаю!

Санин нахмурился — что парень несет? На политрука уставился — тот бровью не вел, курил с удовольствием, сахар в кружке с кипятком ложкой размешивал.

— Так, сядь! — рыкнул на ординарца — достал с утра пораньше. Тут плюхнулся:

— А чего? — плечами пожал. — Ну, товарищ майор, несправедливо это.

— Чего несправедливо? Внятно доложить можешь?

— А то, Николай Иванович, что командир разведчиков у нас теперь женщина, — спокойно, с каким-то непонятным довольством протянул Семеновский. — И это очень вашему протеже, сиречь Белозерцеву Михаилу Валерьевичу, не по душе.

— Так ржут же все!…

— Тихо! — хлопнул по столу ладонью Николай, пресекая высказывания парня. Уставился пытливо на невозмутимого замполита.

— Владимир Савельевич, опять вашими молитвами пополнение надуло?

— Так, атеист я, Николай Иваныч.

— И я, знаете ли, не религиозный деятель. Понять хочется — серьезно? Женщина командир разведчиков?

— Ну, уж, — хлебнул чая. — Не женщина — девушка.

Еще не лучше! Санина перекосило. Затылок огладил, пытаясь сдержаться, в руки себя взять:

— Владимир Савельевич, вы простите, понимаете, что такое разведка? Да у меня каждые три месяца — похоронка домой к лейтенанту отделения разведчиков летит! Вы как представляете похоронку на женщину отправлять!! И это в конце войны! Вы в своем уме, Владимир Савельевич?!

— Все? Проорался? — уставился на него мужчина. Санин сник. Головой качнул, соображая.

— Как вам в ум могло прийти?! Почему меня в известность не поставили? — зашипел.

— Значит так, войне может и конец, но пока о том не объявляли, а укомплектовывать батальон надо. Девушка неплохая досталась, справилась. Опыт у нее богатый.

— Ага, Гаргадзе вон по ушам ездить, — фыркнул Мишка.

— Так, молкни! И… И вообще, чайник согрей! — бухнул перед ним посудину с прямым посылом за дверь политрук. И его парень ремарками замучил.

Лейтенант насупился, но ушел.

Николай глаз с Семеновского не спускал:

— Зачем? Убьют ведь, — сказал тихо. — Совсем зачерствели?

— А ты меня не кори. Война, она знаешь, всех в одно корыто гребет. И нет здесь ни женщин, ни мужчин, ни детей, ни взрослых — все взрослые, все солдаты.

— В смысле, война все спишет. Слышал. Не пойдет! — отрезал. — Война вот-вот закончится. Мне лишний грех на душу не нужен. Мы без женщин справимся.

— За первую отмыться не можешь? — глянул на него мужчина.

У Николая желваки ходуном заходили.

Всем замполит хорош, но как нападет на него упрямство, хоть об стенку горох — ничего ни слышать, ни понимать не хочет.

— Не место женщинам в боевых операциях, — поцедил. — Плевать мне, кто, что и у кого. В моем батальоне женщины в бою гибнуть не будут.

Семеновский руками развел — дерзай.

Уже легче, — чуть успокоился Санин.

— Миша! — крикнул. Тот рядом встал, котелки с кашей на стол бухнул и в потолок смотрит, обиду выказывает.

— Давай за командиршей этой.

— Так они только спать легли.

— Плевать! Зато Костя не лег! Отвезет ее в штаб… да куда угодно! — по столу хлопнул. Поболел, так их раз так! И ведь не отлучался, а уже вон новости такие, что ни в какие ворота не лезут.

Мишка понял, засиял даже.

— Так точно! Сейчас будет!

И ринулся из хаты, с крыльца скатившись с миг.

— Осипову тоже отправишь? — спросил Семеновский, наблюдая за Николаем. Тот чая попил, головой мотнул: не лезет, и ладно. Проблем из-за не хватать, желания нет, бумажки всякие, формуляры, докладные — сдались они. Сейчас с этой новенькой суеты бумажной хватит. Еще не факт что его желание исполнится.

Политрук естественно это понимал, потому спокоен был, ухмылялся в усы.

А что смешного? Зачем девчонку — то подставлять?

— Ты где ее нашел, Савельич? На хрена к нам притащил?

— Так фамилия у нее, подходящая, — улыбнулся. — Санина.

Коля хмыкнул:

— Повод?

— Довод.

— Ну и оставил бы, где была.

— А нигде не была. Из госпиталя к нам распределили.

Санин вздохнул: приплыли. Теперь точно ее из батальона не сдвинешь.

— Ладно, придумаю, что-нибудь.

— Думай, думай. А лучше не думай. Пусть служит.

— Убьют ведь.

— Ай, Коля, всех нас когда-нибудь земля примет.

— Женщина она, ей детей рожать. Ты посмотри, что творится — потери людские колоссальные. Как восполнять будем, если еще женщин подставлять станем?

— Так себе в штат возьми, переводчицей вон. Пустует место-то. Немецкий она поди знает.

Тьфу, еще не лучше. Издевается? Каким это Макаром он ее из разведки в переводчики переведет?

— Мишки хватает.

— Или Милы?

Николай в сердцах сахар в кипяток бухнул. Хлебнул и обжегся, выругался.

Семеновский хитро в усы улыбнулся: вот сейчас и глянем — кто, чего, почему.


— Подъем, лейтенант!! — орал Мишка.

— Ну, чего ты блажишь, скаженный?! — запустил в него сапог Пал Палыч.

— Лейтенанта к майору, быстро!

Лена выползла из-за занавески, на ходу ворот гимнастерки застегивая:

— Не кричи, дай людям поспать, — почти вытолкала придурка. Огладила волосы, пилотку надела.

— Ой, ну королевна! — фыркнул парень, во все глаза ее рассматривая: губы очень понравились, припухшие ото сна.

— Что ты ехидный такой? — поморщилась Лена. — Нормальный ведь парень с виду, а рот откроешь — ну, мать честная, откуда что берется.

— А чего? — притих тот, рядом вышагивая. — Нормальный я.

— Вот я думаю.

Тот помолчал и бросил.

— Думаешь. А с Гаргадзе крутишь.

— С кем? — перекосило девушку.

— Отар! Лейтенант.

— А! Тьфу, — отмахнулась: еще один полудурок.

— Болтает, да? — сообразил парень.

— У него спроси, гляжу ему виднее. Язык без костей, вот и мелят. Да тебе-то что?

— Ну, как? — плечами пожал — лицо постное: чего он, правда? — Он со всеми крутит.

— Ну и счастья.

— А тебе значит, не нравится?

— Да тебе-то что? — обернулась.

— Как это? Моральный облик!

— В норме! Замужем я!

У Мишки лицо вытянулось:

— Это ты когда успела-то?

— Нет, ты чего ко мне привязался? — возмутилась.

— Так тебе лет сколько?!

— Слушай, отвяжись, а?! — разозлилась. — Ты приказ передал? Передал. Я его исполняю? Исполняю! Ну, и иди, без тебя дорогу к штабу найду!

Мишка подумал и обиделся.

— Цаца! — бросил, обгоняя девушку. Та не сдержалась, язык ему показала и улыбнулась обоим умиляясь — что он, что она — старшая группа детского сада. А еще лейтенанты!


— Сейчас будет, — объявил майорам Белозерцев, на лавку у дверей сел.

Николай покосился на него, папиросу мять начал.

В дверь постучали.

— Войдите, — бросил подкуривая.

Лена вошла и приморозилась к дверям, мурашки по коже пошли, под пилотку залезли. В первый момент подумала — с ума сошла. Перед ней сидел Николай и она никак не могла его ни с кем спутать. Да, другой, возмужавший, совсем взрослый, а не тот мальчишка лейтенант. И волосы у висков с сединой, шрам через щеку… Но это был он!!

Лену качнуло, ворот гимнастерки рванула, чувствуя, что воздуха ей не хватает, а слезы сами навернулись:

— Коля… — прошептала.

Тот спичку загасил, на нее уставился.

— В общем так, лейте… те… — осекся на полуслове, увидев девушку. И мороз по коже прошел, горло перехватило.

Она вниз по дверям ползет, во все свои глазищи на него глядя, а он шевельнуться не может, глазам не верит, сообразить ничего не может и, вот ринулся, подхватил. Оглядел жадно, волосы с лица убрал:

— Лена? — голос хрипит, губы сводит, голова не соображает.

— Коля…

И слов нет, смотрят друг на друга, не замечая, что на полу фактически стоят, что еще две, кроме них в комнате.

У Мишки челюсть сама вниз уехала. Семеновский вздохнул: ну, вот и ясно, бывают, значит, чудеса-то. Бывают.

— Лена? — коснулся щеки пальцами Николай, а она теплая. Живая! — Лена! — обнял, сжал, еще не веря, что она это, что не погибла. Лицом в волосы зарылся. — Леночка… Лена…

Господи!

Никому теперь не отдаст, никогда!

В лицо опять заглянул, огладил: живая, здоровая?!

Шрам над бровью, на скуле — больно стало, поморщился. Тоска в глазах:

— Прости, — коснулся пальцем дрогнувшим, кожи.

— Ты живой… — выдохнула, пальцами по щеке ему прошлась и вдруг обняла за шею, зажмурилась. — Коля!

"Девочка моя!" — задохнулся от счастья. Подхватил ее, крепко обнимая, закружил.

Семеновский встал и бочком, бочком, ординарца за шиворот и за двери — не стоит паре мешать.


Николай усадил ее на лавку и рассматривал, рассматривал. А в душе сердце — весна.

— Не верю, — коснулся лица. — Мне все кажется — сон. Ты мне постоянно снилась.

— И ты мне. Так странно, мы знали друг друга дней десять…

— А снимся почти два года.

Лена улыбнулась, тепло, светло, погладила шрам на его лице:

— Ранили?

— Ерунда, — он тоже улыбался, но не чувствовал того. Нежность его топила. Он видел не ту девочку из поезда, а взрослую девушку, и такой она казалась ему еще более прекрасной. Как бутон розы привлекая, грозит распуститься, и ослепить своей красотой — Лена ослепляла его. Внутри все трепетало от желания расцеловать ее, коснуться губами ее губ, ее кожи, почувствовать ее тепло и нежность, но он боялся спугнуть, оттолкнуть. Боялся, что она исчезнет, и ему опять останется лишь боль и сожаление.

И очнулся, вспомнил:

— Тебя привел Семеновский.

— Да, — она улыбалась как наивное дитя, но понимала ли, как опасно ее положение?

— Леночка, тебе нужно написать рапорт и уйти…

— Нет! — нахмурилась. — О чем ты, Коля? Как ты можешь такое говорить?

Мужчина вздохнул: если бы перед ним была любая другая женщина, она бы просто приказал, но ей, как раз той, кому обязан был — не мог.

— Леночка, — взял ее за руки, надеясь мягко донести необходимость перевестись куда-нибудь в штаб, подальше от линии фронта, но увидел ее руки, шрамы. Сердце ухнуло о грудную клетку и перевернулось. Лицо каменным стало, а взгляд…

Лена смутилась и испугалась:

— Ты что, Коля?

А у него слов не было. Со всем отчаянной неотвратимостью он понял, что эти годы любимая не сидела дома, под присмотром сестры и брата — она воевала, она прошла не меньше, чем он, и видела столько же.

Ему стало душно.

Мужчина это одно, но когда девочка, наивное, эфемерное создание попадает под этот жуткий, бесчеловечный маховик, это страшно до седых волос.

Мужчина расстегнул ворот и полез за сигаретами, боясь даже смотреть на Лену. Ему казалось сейчас, что он виноват в случившемся от начала до конца. Если бы тогда он… А чтобы он сделал? Что он мог сделать?!

Николай потер затылок, ругая себя, Гитлера, войну. Закурил. Рука подрагивала:

— Леночка, тебе нужно уехать. Домой, — начал осторожно, подбирая удобные для нее слова.

— У меня нет дома, — заметила она тихо. Встала, к окну отошла, но не смогла смотреть куда-то, когда Николай рядом, она столько его не видела!

— Я знала, что ты жив, я говорила! — обернулась к нему, а он рядом стоит, смотрит.

— Сашка не верил, а я говорила, ты жив, — улыбнулась, не скрывая влюбленного взгляда.

— Сашка? — он не мог отвести от нее глаз, боялся на миг из поля зрения впустить. Она только на пару шагов отошла, а его страх обуял и сердце замерло.

— Дрозд. Александр! Друг твой! — засмеялась: ну, какой же он забавный!

До Николая дошло:

— Саня?! Так он тоже жив?!

— Ну, конечно! Жив! Мы с ним вместе, в отряде партизанили!

— Вы?! — улыбка с губ сползла. — Подожди, ты партизанила?

— Конечно! Коля, ты так говоришь, будто для тебя это новость.

— Представь, — затянулся, чувствуя горечь во рту.

Значит, два года по лесам? Шутка ли сказать.

— Да что с тобой? — озадачилась. — Все же замечательно! Ты живой, Санька — живой, я живая! Под Сталинградом немцам дали — дали! Гоним их — гоним!

Она светилась, она лучилась от счастья, глупая девочка. А у Санина душу переворачивало от мысли, что этот миг может быть последним, что Бог или Дьявол вынес ее, прикрыл, вывел к нему, а его к ней, но дальше ему решать, ему защищать.

Сможет ли?

— Ты должна уехать. Семеновский сказал, тебя направили из госпиталя. Значит, была ранена? Почему не комиссовали?

Он не шутил, он был серьезным, даже жестким и, Лена растерялась:

— Ты шутишь?…Что вас так комиссовать-то меня всех тянет? — возмутилась.

— Всех? — он подтянул ее к себе за руку, оглядел пристально. — Ты была серьезно ранена?

— А ты? — помолчав, нашла что ответить.

— Я другое!

— Мы будем ругаться?! Мы только встретились!

— Ладно, — выставил руки и вдруг обнял, прижал к себе. Сердца выскакивали и у того и у другого, словно навстречу друг другу спешили.

— Тебе придется рассказать все: каждый день, каждый прожитый час. Я хочу знать. Кстати, где Саня?

Лена отодвинулась, к столу прошла села:

— Там остался.

И не смотрит, боится укор в глазах Николая увидеть — ведь она здесь, а его друг там.

— Не понял, — в глаза заглянул, присев перед ней.

— Я ушла. Так надо было, а он остался. Их в кольцо брали, и я не знаю, что с ним… Но он будет жить, — заверила. — Он обещал. Мы договорились с ним встретиться у ВДНХ после войны, в шесть. Каждую субботу ждать будет. Обещал.

— Узнаю Саню, — усмехнулся: даже на войне его друг успевает назначить свидания.

И кольнуло в сердце ревностью, но тут же погнал ее прочь. Никаких прав у него на Лену нет, а Санька хороший человек, и если у них… наверное он должен быть рад?…:

— Чай будешь? — спросил, чтобы сменить тему.

— Если можно, товарищ майор, — улыбнулась. Все-таки Николай несильно изменился — все так же смущается, что-то себе на уме держит.

Мужчина толкнул дверь и попросил ординарца подогреть чай, что-нибудь поесть сообразить.


Счастлива она была, до неверия самой себе — абсолютно счастлива.

Она из кусочков сахара домик складывала, как ребенок из кубиков и улыбалась, Коля наискосок сидел, глаз с нее не сводил. Миша кипяток разлил, поглядывая на них настороженно: нет, не пара они друг другу. Майор мужчина видный, орденов и медалей грудь полна, боевой, не из робких, а эта так себе, что-то с чем-то. Осипова и то интересней.

— Представляешь, я за два года совсем забыла, что есть сахар, как он выглядит. У ребят из отделения увидела, даже не поняла сначала что это? — сказала Лена, озорно глянув на него. Она подтрунивала над собой, а ему было не до смеха.

— Тяжело было?

— Да нет, как всем сейчас, тогда, — плечами пожала. И призналась, подумав, шепотом, только для Николая. — Страшно. Каждый раз, когда на задание шла.

Миша чайник грохнул на стол и, Лена вздрогнула. Майор глянул на парня недовольно: чего пугаешь людей?

— Свободен.

Белозерцев вышел, покосившись на девушку: вот вертихвостка! Еще и трусиха! Не пара она майору, точно.

А они опять друг на друга уставились. Коля взял ее руку в свою, робко поцеловал. Она не отняла, не вырвала, и мужчина порадовался — нравится ей, не противен. Как бы еще объяснить, что и она ему, да еще настолько, что в графу ее женой записал.

— Как ты к нам-то попала? Семеновский?

— Судьба, — подумав, сказала.

— Судьба, — вздохнул. — Время для нее откровенно нехорошее.

— Время не выбирает судьбы, скорее судьба выбирает время.

Странно Николаю от нее это взрослое суждение слышать было. Впрочем, два года на войне, что десятки лет в мире — любой порой за день повзрослеть может.

— Ты изменилась.

— Мы все. Ты бы Сашу видел. Он совсем другой стал.

— Какой?

— Не ветреный, — ответила подумав. Глаза лучились теплом и нежностью, а взгляд был задумчив. — Он ведь выживет, Коля, и мы все, правда? К концу война идет.

— Да. До Сталинграда было тяжело, непонятно, а все равно знали точно — захлебнуться фашисты, полягут все здесь, как французы. А сейчас тем более, — взял ее руку в свои ладони, осторожно поглаживая. — Леночка, уехать тебе надо. Пойми, войне конец, но она еще заберет немало жизней. А тебе природой дано рождать жизнь. Погибает мужчина — горе, но если женщина — горе вдвойне. Не сердись, подумай. Уверен, твой брат поможет…

Лена отдернула руку, отпрянула к стене. Взгляд стал непримиримым, лицо замкнутым.

— Что-то случилось? Твой брат погиб? — нахмурился мужчина.

— Разведка очень грязное дело, да? — спросила минут через пять молчания.

Николай насторожился, что сказать не знал.

Да, что внешняя, что внутренняя, что разведка, что политика, не могут быть «чистыми». Но понятие это относительное и зависит от цели и средств достижения. То что Лену тогда, в сорок первом ее же родные использовали вслепую было грязно, но оправдано или нет, вряд ли он или она узнают об этом.

— Игорь убил людей, — сказала тихо. Пальцем стол начала карябать, только чтобы в глаза Николая не смотреть и свои чувства не показывать, но они в голосе проступали и говорили больше, чем слова. — Я сама видела. Где-то далеко, на краю сознания я понимаю, что он не был эсэсовцем, что он выполнял задание, но его поступок перечеркнул все святое. Перечеркнул даже память о нем.

"Бедная девочка", — закурил Николай, волнуясь. Он понимал, что она, та наивная идеалистка пережила, если видела, как ее брат, кто был для нее кумиром, стреляет в гражданских.

— Я не могу его оправдать, потому что не могу понять. И не могу понять цель этой разведки. Его задания. Любой разведчик действует на благо своей Родины. Это четко, это ясно. Но кто он, если убивает народ своей Родины, действуя во благо Родины убитых? Какое здесь благо? В чем логика? Как можно это принять и понять? Как это стыкуется?

— Леночка, задания бывают разные.

— Даже такие, что приходится убивать своих же?

— Даже.

— Не знаю, — покачала головой. — Мне этого не понять.

— Почему ты не кушаешь? — решил отвлечь ее от плохих мыслей. Невыносима ему была ее печаль.

Подвинул ей картошку.

— Хозяйка? — кивнула на нее.

— Да, хорошая бабулька. Правда не всегда нам так везет. Как правило, приходишь — а в доме никого. Или вовсе: ни дома, ни человека. Немцы угоняют людей, дома жгут. Идешь по деревне, а там…печи и головешки.

Лену повело, душно стало. Как наяву услышала крики тех, кого сжигали в амбаре и, до судорог сердце сжало.

— Лена? Лена! — встряхнул ее, видя, как девушка резко побелела и начала падать с открытыми глазами. — Да ты что? Леночка! — прижал к себе, заставил чая глотнуть.

Санина головой замотала, стряхивая оцепенение и дурман.

— Лена? Тебя контузило?

Сколько тревоги было в его голосе!

Девушка нашла в себе силы улыбнуться мужчине, успокаивая, правда улыбка горькой вышла:

— Как сказал один умный доктор, мы все контуженные.


Бойцы на траве лежали, на солнышке весеннем млели.

Васнецов в небо смотрел и травинку жевал. Рядом на локти опираясь, Палий. Осматривал местность, думу гадал и спросил:

— Гриш, вот интересно, чего она так долго? Наступление, наверное, будет?

— Наступление по-любому будет, но не сейчас.

— Это почему?

— Потому. В тыл фрицев не ходили, разведку боем не проводили. А «язык» так, разведка ситуации на сегодня, в плане планов противника.

— Да? А чего тогда майор лейтенанта четвертый час держит.

— Может он ее в объятьях держит, — хохотнул Суслов.

— Мимо, — равнодушно парировал Васнецов.

— Это ты с чего решил? Может, они там по-другому подумали.

— Майор не знаю, она точно мимо. Проверено. Гаргадзе уже огреб. При нас, да Слава?

— Было, — согласился Палий.

— Ну и что? Может он не в ее вкусе. Может в ее вкусе только высший комсостав.

— А в зубы, — покосился на него Гриша.

— Чего в зубы-то сразу? — возмутился парень.

— Не трекай чего не знаешь.

— А ты все знаешь, да Гриша? Баб завались было и о каждой ты со знанием, — хмыкнул Хворостин, сел. — Бабы, Гриша, как кошки, только к тому, кто гладит не пойдут, они еще молочка хотят, рыбки. Можешь, их накормить, сытую жизнь устроить — твоя, нет — гуляй Вася.

— Это ты своим опытом делишься? — приподнялся на локте мужчина, глянул на Пал Палыча.

— Он побольше твоего будет, всяко. И вот хоть злись, хоть грози, слово мое помни — ляжет твой лейтенант в постельку с кем-нибудь. Ни сегодня — завтра, ни завтра — через месяц, а все равно кого-то согреет. Натура у них такая — кого пожалеть, а от кого и поиметь. Ты не зыркай на меня, я тебе такую историю расскажу. Брательник мой, мне не чета, видный мужик был. Погиб, царствие ему небесное. Но до войны окрутила его одна бабенка, прямо вилася, спасу не было. Брат-то мой все сторонился, а потом прикипел, жениться задумал, а она ему чемоданы выставила за порог. Он ей, мол, сдурела баба? А та ему: мне от тебя, Боря, ребеночек только и нужен был. Ты красивый, здоровый, значит и ребенок такой будет, а больше и нет у тебя ничего — на черта ты мне. Для остального у меня другой есть. Вот тебе.

— Ну и к чему ты это? — прищурил глаз мужчина, травинку выплюнул.

— Закрутила тебя лейтенант, на жалость взяла, а ты дурачок и повелся. Удобно — против тебя ни один не пойдет, за тобой, как за каменной стеной. Тишь да покой. Осмотрится и хвостом вильнет. И суть не в том, что плохая она или еще чего — баба просто, вот и все.

Васнецов закурил, подумал и решил: «посмотрим».

Полежал еще и встал, к штабу пошел, сказав ребятам, что кухню посмотрит, готов обед-то или нет.


— Мне в отделение пора, Коля, ребята, наверное, потеряли.

— Я провожу, — не стал перечить и выдавать свое желание никуда ее не пускать. Не время — спугнет, обидит еще ненароком.

Лена поднялась, и вспомнила:

— Да, мы когда за языком ходили, пушки в лесу видели.

— Это ничего не значит, они могут быть деревянными, — взял фуражку мужчина, дверь пред девушкой открыл, пропуская вперед.

— Как деревянные?

— Просто, Леночка, — огляделся на крыльце, придержал ее за локоток, помогая спуститься. — Встречалось уже такое. У немцев силы уже не те, брешей в обороне много, вот они их и затыкают бутафорией. Картон, фанера, доски, краска. А бывает, отвлекают, гады. Стоит такая фальшивая батарея, а за ней настоящая. Встречали и такое.

— Спасибо, что сказал. У меня опыта в военной разведке совсем нет, — улыбнулась смущенно. — В тылу у немцев бутафории нет, там все по-настоящему, поэтому просто: считай танки, считай солдат, машины. Не ошибешься.

— Здесь немного другие премудрости, — развернулся к ней, останавливаясь. За руку взял. — Леночка, нам нужно будет серьезно поговорить.

— Хорошо. Сейчас?

— Можно через пару часов. Ты отдохнешь, ребят своих проконтролируешь, и я подойду. Прогуляемся, поговорим.

— Хорошо, — улыбнулась и Николай в ответ.

Одного боялся, поранить ее невзначай, но и цель свою четко знал — она. Потому спешить не хотел, но и медлить не собирался. Дальше пошли, но руки ее из своей ладони он не выпустил — спокойней так. И надежда есть — не вырывает ведь.

Так и пошли по улице к лесу мимо солдат, кухни, рука в руке.

— Так как там, Саня, Леночка?

— Нормально. Герой, — сообщила с гордостью. Не нравилась она ему. Выходило, если Лена к Дрозду прикипела и это взаимно, ему только роль «брата» достанется. И готов был обратно по той дороге что прошел, только бы вернуться в тридцатое июня и вместо Сани с ней остаться. Он бы присмотрел. Он бы защитил — муха бы мимо не пролетела.

— Воюет, значит? — спросил, желая, как можно больше не только о друге выведать, но и о его с Леной отношениях.

— Да. Лейтенант. Сейчас, наверное, капитан уже, если выбрались. А выбрались, иначе быть не может. Нам ведь тоже звания присваивали. Я рядовой начинала, потом сержантом стала, теперь лейтенант. Но командовать мне не нравится, не годна я для этого.

— Согласен, Леночка, — закивал. — Парни у нас хорошие, но каждый со своим характером. А ты добрая, мягкая…

Лена рассмеялась, с насмешкой глянув на него:

— Знал бы ты, какая я мягкая. Им бы сказал, они бы удивились.

Теперь Николай заулыбался — невозможно было на ее звонкий смех не улыбнуться, на задор и свет в глазах, что сердце до донышка от хмари потерь и грязи войны очищали.

— Как пришла, загавкала на них, самой неуютно было.

— Ты?

— Да. Построила, прибраться заставила.

— Жаль, не видел. Мне вообще жаль, что не знал, что ты в батальоне.

— Ранили? — посерьезнела. Но зачем ей тревожится попусту? Хватит ей уже печалей и забот.

— Нет, простуда. Подцепилась некстати. Прошло, говорить не о чем.


Солдаты ели прямо у кухни на полянке, кто-то своим набирал, относил, а Васнецов в сторонке сидел, курил — за майором и лейтенантом наблюдал. Видно их, с занятой им позиции, было как на ладони, и то, что он видел, ему сильно не нравилось. Черно на душе становилось, особенно глядя на то, что они при всех за руку идут и словно так и надо. И от смеха ее мурашки по коже и злость — чего смеется дура?

Выходило, прав Хворостин.


Света к Осиповой в комнату влетела, глаза круглые:

— Мила, что твориться! Твой-то и новенькая во всю крутят!

У девушки книжка из рук выпала.

— Серьезно! Вот мужики, а?! Только в себя пришел и в кавалеры записался! И к кому? К этой! Нет, я их никогда не понимала и не пойму!

— Кого? — просипела лейтенант.

— Да мужиков! Ну, ты чего раскисла?! Наводи марафет и вперед! Не сдадимся без боя!

Мила совсем сникла. Душа за майором бежала, а разум подсказывал — все едино не добежит, потому что он добежал. Но не до нее.

— Ты чего? Сдашься? Без боя отдашь?

— Не был он моим, — легла, ноги подогнула, подушку обняла.

— Нуу, подруга, — не поняла ее Мятникова, но осудила. — Я бы не сдалась.

— На этой войне победитель будет проигравшим, Света. Мне очень, очень больно, поэтому не трави душу.

— Буду! Больно, но лежим, это как?

— Так, Света. Помнишь, как эта Елена появилась?

— Ну?

— Я тогда еще поняла — конец. Потом на вечеринке все на нее смотрела… Она это, роковая женщина майора. Я могу биться, могу на рельсы ложиться, меня все равно не заметят.

— Ничего не поняла, — осела на постель Светлана.

— Жена она его! — выдохнула Осипова и зарыдала, уткнувшись лицом в подушку. — Жива!

У Мятниковой лицо вытянулась: ничего себе!

— Так она же погибла?

— Жива! Он фото ее мне показывал, а потом она явилась! Живая она! Чтоб ей сдохнуть!!


Санин у блиндажа стоял и руку Лене грел, поглядывал на девушку так, что у той волнительно на душе было. А потом решился, губами пальчиков ее слегка коснулся, она дрогнула, но не отошла, не вырвала руку. Николай осмелел, каждый пальчик поцеловал, млея от блаженства: ее ладошка, ее пальчики, теплые, живые, тонкие.

У него даже мысли не мелькало — видит кто их с Леной или нет, что скажут, что подумают — ее только видел, ее слышал, о ней думал. И казалось только сегодня, когда не то что живой увидел — живой в объятьях своих почувствовал — только жить снова и начал. Смысл появился. Мало солдату смысла тупо врага гнать, на ненависти. Звереешь от этого, себя теряешь. А война рано или поздно заканчивается — кто же придет с нее и в чем победа, если что земля, что душа выжжены?

Дома новые построить можно, детей нарожать, а душу новую не смастеришь, не построишь и не родишь. И хуже нет, когда пусто в ней, как в развалинах. По себе знал. Два года с этой одуряющей пустотой прожил и ни за что, никому той участи не желал.

— Я не смогу без тебя, — признался глухо, несмело. Глянул — она, словно поняла и приняла. Коля к себе Лену потянул, легонько, так, что если против, он настаивать не станет. Но она подошла. Прижалась, пригрелась в его объятьях. Голову на плечо положила и зажмурилась от счастья:

— Я тоже без тебя не смогу, — призналась честно. — Я словно и не жила… без тебя.

Мужчина дрогнул: все, что он хотел, услышал все, что мог желать — получил. Внутри него крик стоял, впервые за два года он кричал от радости. И тесно в груди от счастья было, глаза не от горя — от бе6скрайнего счастья щипало.

— Леночка…

Весь мир, вся жизнь его в этом имени, в девочке этой, что доверчиво к нему прижимается. Да ради этой минуты он год готов сапогами грязь месить, ранения хоть каждый день получать. Только чтобы она их не получала. И чтобы жила, была где-то на свете, счастливая, здоровая.

— Леночка…

Куда он от нее уйдет? Как? Все равно, что от себя. Отпустить, все равно, что сердце вырвать.

— Пожалей меня, Леночка, домой уезжай, прошу тебя, родная, — зашептал горячо, с трепетом обнимая ее, по голове гладя, волосы ее перебирая. Задыхался от нежности.

Свет на ней клином сошелся и голова кругом — она, только она…

— Нет у меня дома, — отстранилась.

Дурак, не мог обходительнее?

— Как нет?

— Надя еще осенью сорок первого погибла. Игорь… Тоже. Позже. Была я дома. Госпиталь под Москвой стоит. Ездила. Ничего нет. Пустая квартира. Полностью пустая. Не могу я туда. Тошно.

— Хорошо, — лицо ладонями обхватил. — Ко мне уезжай, к сестре, Вале. Она знает о тебе, я писал. Будете меня с ней ждать…

— Ты не понял, Коля, — отодвинулась совсем. — Не уеду я. Пока хоть один фашист на моей земле ходит, пока хоть один фриц еще жив — не уйду и не уеду, — заявила твердо, неожиданно жестко и безапелляционно. — Счет у меня к ним, огромный счет, Коля.

— Как у всех. Я за тебя его оплачу.

— Нет. Это мой личный счет, — развернулась, в блиндаж пошла.

Мужчина понял, что эту тему сегодня лучше не трогать.

— Я приду через пару часов, Лена!

Девушка кивнула и скрылась в блиндаже.

Николай мысленно выругался на себя, дурака, что слишком напористо себя вел. Закурил и только тут бойцов заметил, разведчиков. Те вытянулись, как положено, с травы поднявшись, но взгляды их майору не понравились.

— Обидите ее, лично головы оторву, — процедил, удостоив каждого тяжелым взглядом, и пошел в сторону землянки Грызова.

Солдаты проводили его взглядом и, Хворостин хмыкнул:

— А я что говорил?


Глава 34


Комната, которую занял ординарец, была небольшой, но уютной, с выходом прямо в комнату Николая. Постель, на которой он сам провел пять дней болезни, была мягкой. С настоящими подушками, одеялом. Лене было бы удобно, но как ее заманить?

— Николай Иванович? — застыл у порога парень.

Майор побродил по комнатке, соображая, как бы корректно пацану намекнуть, что можно ему и у связистов устроится. Неудобная ситуация. Обидится парень, понятно, но выбор не богат.

— Миша…

Начал и закончил, слова отчего-то не подбирались.

Постоял, на Белозерцева глядя и решил не миндальничать:

— Эту комнату нужно освободить.

— Понятно, — поджал губы парень.

— У связистов расположишься.

— Не-а, в сенках.

— Зачем ютится, если можно хорошо устроиться?

— Вы за меня не беспокойтесь, товарищ майор.

— Я за тебя и не беспокоюсь, — посмотрел в упор: неясно, что ли о чем речь? Все тебе, сопляку, озвучивать надо?

Мишка помялся, соображая и проворчал:

— С хозяйкой поговорю, она может к кому уйдет, а я в ее комнате буду. Прикрою вас, а то приедут из штаба армии, а у вас тут… Будет по шеям.

Николай усмехнулся: все это казалось далеким и несущественным. Пусть по шеям, пусть даже трибунал и штрафбат, но успеть отправить Лену с фронта в тыл. С женщинами это просто — сейчас упирается, а как маленький будет, о нем думать станет, уедет. Николаю спокойнее. Будет знать, что Леночка жива и здорова, с Валей, а там и сам вернется. Наладится.

А у самого от мысли о Лене жар и трепет, каждая клеточка колотится и разум уже не в цене.

— Прикрой, но не отсвечивай, — согласился. — Лена здесь жить будет.

"Ну, ясен перец!" — рожицу скорчил.

— Она девушка стеснительная…

"Да охренеть просто, до чего стеснительная!" — в потолок уставился.

— Я бы не хотел, чтобы ты мешал моим планам, откровенно скажу. Отношения у нас с ней сейчас еще непонятные, два года не виделись, и я хочу все наладить.

— Понятно, Николай Иванович, что непонятного, — протянул. — Хорошо, что только начальство накатить может, а не жена, — усмехнулся. — Так я прикрою.

— Лена и есть моя жена.

Парень рот открыл и закрыл.

— Ты думал, я тут решил с любовницей покувыркаться, чтобы до наступления сладко пожить?

"Да!"

— Нет, но… — плечами пожал. А если и так — ему что? Был майор не как многие, единичен в своей устойчивости против женского пола, а теперь значит, сдался. Обидно, досадно, но ладно. Только вот Санина эта…Лучше б тогда Осипова, симпатичнее, выше, грудь опять же пышнее…

И дошло — Санина! "Два года не виделись"! «Жена»! Эта та, что Николай погибшей считал и все сох по ней?!

Мишка полбу себе стукнул, засиял как тульский самовар:

— Еееелки! Живая, значит! Нашлась!

Коля хмыкнул, подошел к парню:

— С прозрением вас, Михаил Валерьевич. Комнатку приготовь и присмотри, чтобы нас по пустякам не беспокоили.

— Все понял, — заверил уже совсем другим тоном.

Зубатая у майора жена, не пара однозначно и по внешнему виду и по бравости, но жена, а это другой коленкор и против не попрешь.

— Надо бы вам, Николай Иванович, жену-то как-то в орденоносцы, что ли? — начал советы давать, свое из комнаты выгребая. Вещей немного, но достать «умом» своим Николая парень успел. — Не годно это. Вы вон герой, а она отстает, тянуть, значит, вас вниз в глазах подчиненных будет.

— Не поверишь, Миша, плевать мне на глаза подчиненных. Вали давай из комнаты!

Парня выдуло, а майор на постель присел — мягко, все лучше Лене здесь будет, чем с мужиками в блиндаже.

И ладони о колени оттер — вспотели от мысли, что Лена спать здесь будет. Согласилась бы только. А там он потихоньку, полегоньку. Терепеливо… Какой там! Сердце чуть из груди не выскочило от желания. Вот ведь организм! За два года желания море было, да только глухое какое-то, а тут до головокружения острое. Сдержаться бы, не напугать девушку. А с другой стороны — она Санина, он — Санин — все, поженились…

Интересно, почему она — Санина?


Мужчины обедали, как — то по особенному поглядывая на нее, и хоть бы кто спросил — вы-то будите, товарищ лейтенант? Хоть бы кто предложил.

Впрочем, Лене на то все равно было — Колю ждала, даже сердце расшалилось, унять не могла. Для себя самой все решено было, сначала по-детски, наверное, но сейчас обдумано, взвешенно. Сколько б не отмеряно им с Колей было, вместе будут. Не встанет она ему поперек, слушаться будет…

— Как с майором поговорили? — лениво ковыряя ложкой кулеш, спросил Васнецов, видя, как та в мечтах летает.

— Нормально, — и неожиданно для себя заулыбалась так, что и того смутила. — О пушках говорили. Оказывается, фальшивыми бывают.

— О, новость! — хохотнул Кузнецов.

В блиндаж Санин заглянул. Бойцы подниматься стали, но он рукой махнул не глядя:

— Отдыхайте. Приятного аппетита. Товарищ лейтенант, можно вас?

Лена хотела чинно выйти, но тут же забыла о том, вылетела.

Васнецов котелок на пол грохнул и чуть не пнул. Чаров щеку почесал, кривясь:

— Быстро она теплое место себе нашла.

Суслов ложку облизал:

— Бабы все шалавы.

И получил от Гриши затрещенну:

— Молкни, щеня.

Сержант Замятин закурил, вздохнув:

— Дураки вы. Мальчишки, — заметил тихо, задумчиво.

— Чего вдруг? — озадачился Абрек. — Ясно же — с майором закрутила. Пара дней в расположении, а уже пристроилась.

— Вот и говорю, мальчишки вы. Поверху судите. А вы обратили внимание, как наш майор на нашего лейтенанта смотрит?

— Как мужик, который хочет. И знает, что получит, — проворчал Кузнецов.

— Неет, паря, тут не только мужское естество играет, тут выше бери, больше. Глубокое, до печени, до пяток. Даа, — вздохнул опять, взгляд пространный, почти мечтательный. — Любаша так моя на меня смотрела, жинка моя, женщина необыкновенная. И уж чего только от меня дурака не стерпела. А я не понимал… Два года вот без нее мыкаюсь и только дошло до старого полудурка. Оно завсегда так — есть и вроде, чего еще надо? Обстиран, обглажен, накормлен да пригрет. А вот нет ее рядом и словно ничего нет. А вот ее бы… Эх, рядом бы просто посидеть.

Тихо стало.

Кузнецов помолчав сказал словно себе только:

— А я свою сразу понял. И про себя и про нее. Заморыш была, страшненькая, ой! А прикипел вмиг. И серо без нее, что ли?… Она у меня шебутная, все спокойно не живется. Как на вулкане жили, так ведь и чувствовал — живу…Эй, мужики, махра есть у кого? Дайте, — поднялся. — Растравил ты мне душу, Васильевич.

— Домой бы быстрее, — потер лицо Хворостин. — Н-дааа.


Николай за руки ее взял:

— Леночка, вещи свои собери.

— Зачем?

— Не место тебе с мужиками в сырой землянке.

— А им место?

Мужчина голову опустил, ладошку ей поглаживая. Дрожит все внутри, мысли путает. Вздохнул:

— Не место, Леночка, всем нам здесь не место, а уж фрицам подавно. Я же о другом. У меня поживешь, комната свободная. Там удобнее тебе будет.

— Как это, Коля? Отделение мое здесь, я там? Да и что люди скажут?

— Это важно? — посмотрел на нее и было что-то в его глазах жаркое, такое от чего сердце обмирало и тепло внутри становилось, волнительно.

— Нееет, — протянула неуверенно. Ей точно нет. Но он командир батальона, может, ему суждения чужие важны.

Но выходило и ему все равно, а значило это одно — нужна и чувствует он к ней тоже, что и она к нему. И хорошо стало на душе, светло, радостно.

— Леночка, забери вещи, я тут подожду. Нет в том плохого. Приходить к ребятам будешь…

— Нет, Коля, что за командир, который только приходит к подчиненным.

— Но они же солдаты, взрослые люди, да и ты не нянечка им. Затишье пока, можно, — дрогнувшей рукой волосы ей огладил. Сжал бы сейчас в объятьях, смял, в губы впился… нельзя, вспугнет.

У Лены в голове мутилось, не думалось ни о чем, только тревога сладкая, непонятная в груди росла и, так от нее уходить не хотелось, что девушка попросила:

— Потом на эту тему поговорим, хорошо?

— Ну, хорошо, — согласился. Завтра, послезавтра — не суть. Что надо, он ей сам обеспечит. — Ты не обедала?

— Нет.

Какой обед?

— Пойдем, — повел ее к штабу.


На крыльце Семеновский курил. На пару глянул, как ни в чем не бывало, руку Санину подал.

— А вы кушать идите, Елена Владимировна. Михаил там чего-то наметал уже, — заметив неуверенность девушки, молвил. Та еще больше смутилась: что тон его ласковый, что величания — к чему, почему?

— Иди, Леночка, — улыбнулся ей Николай. — Мы тут перекурим, подойдем.

Она ушла, Санин на Семеновского глянул, закурил:

— В штабе что слышно, Николай Иванович?

— Передышка наметилась, Владимир Савельевич.

— Хорошо. Подустали бойцы. Я тебя тут сильно тревожить не буду, вижу, есть с кем пообщаться, — усмехнулся. — Ты не сердись, Николай Иванович, но на Елену Владимировну документики я затребовал. Чудеса, видишь ли, не моя компетенция, да и любопытно, как оно так в жизни бывает: вроде погибла, а нет — жива.

— Партизанила она, — отрезал Николай, а внутренне напрягся. Только неприятностей с особым отделом им с Леной и не хватало. Вот уж где прикрыть ее не сможет, так это здесь. Семеновский-то ладно, если что, договорится с ним — неплохой он мужик, если с правильным подходом к нему, то и он с пониманием. Но лишь бы чего не накопали вышестоящие. Понятно, что и накапывать на Лену нечего, но тут не в фактах, а в желании суть. Захотят так и корову вон засудят, в чем угодно обвинят.

— В курсе. Вот в ЦШПД и послал запрос. Обязан, Николай Иванович. Ты приказ-то на ваше новое положение оформлять думаешь? Чтобы официально, значит, все узаконено было?

— Сейчас? — нахмурился.

— Да нет, — улыбнулся. — Сейчас вам ясно не до того. Но так и я могу, мне не трудно.

— Был бы благодарен.

— Ладно, Коля, приятного аппетита, — откинул папироску. С крыльца спустился и потопал по улице.

Санин настороженно вслед ему смотрел: оформить не проблема, только он заикнись, а ну Лена рассердится, отошьет? Вроде бы со всем расположением к нему, но кто там, что в сердце женском знает? А ерунда будет полная и неприятная, если Лена откажется его женой быть, а он настаивает, что муж ей. Вот тогда точно с особистами разборок не избежать.

Семеновский мужчина скорый, сегодня сказал — завтра сделал. Придется Николаю сегодня с Леной на эту тему говорить, подготовить.


Не о чем говорили, а вроде бы о многом. Он руку ей на плечо положил осторожно — не стряхнула. И волнами от этого мурашки по коже бегают. Вывод-то прост — не противен он ей.

Склонился к губам — она взгляд вниз, но лицо не отворачивает. Николай осторожно губ ее коснулся, и не сдержался, впился поцелуем. А она податливая — то ли обомлела, то ли заробела. Сжал в объятьях — голова закружилась, понесло — ничего, никого нет, и сладко до одури. Но только на коленку руку положил, ладонью ножку огладил — дернулась, отстранилась.

— Коля…

— Извини, — а говорить не может — хрипит от желания.

Как он жил?

А случиться что с ней? Нееет! Даже думать тошно.

Ладошку нежно поцеловал:

— Леночка… Я женой тебя назвал, — в глаза ей посмотрел: не ругай, люба ты мне сильно.

Девушка растерялась:

— Каким образом?

— Обычным. Ты и в графу вписана, как жена.

И вроде виниться, а вроде что-то еще за словами, взглядом прячет.

— Странно так, — улыбнулась робко.

— Что же странного, Леночка? — ладонь ее целовал, дурея от счастья. — Дурак был. Тогда надо было все, тогда… Простить себе не могу.

— Ни в чем ты не виноват. Если виниться то и мне, — несмело волосы его взъерошила и хорошо так, что слов нет. — Я… ты не сердись…

Николай взгляд вскинул: да что ты, родная? Как я на тебя сердиться могу? Ни за что, чтобы не натворила. Только живи, Леночка, живи! Со мной побудь хоть миг — о большем не прошу. Погонишь — уйду — только живи, только б знать что есть ты…

— Леночка, — к себе прижал, нежно щек и глаз губами касаясь.

— Я ведь тоже Санина, — отодвинулась.

— Санина, ну и что? — он не понимал — он ее видел, под руками тело ее ощущал.

— Я сознательно твою фамилию взяла, специально.

Она виниться?

— Подожди: и что?

— Ты не сердишься?

— За что? Леночка, я не понимаю.

Она плечами пожала, отворачиваясь и, вдруг рассмеялась, головой покачав.

— Ты что, Леночка? — опять к себе прижал. Она за шею его обвила. Щекой к щеке прижалась:

— Странно так все, Коля. Понимаешь, когда ты погиб… Это было очень больно, Коля, настолько, что я не представляла, что такое бывает. Я не верила, не хотела верить. Ты стал для меня эталоном самых лучших качеств, эталоном офицера и… человека…

Мужчина чувствовал себя пацаном, получившим самый огромный приз в мире — он понял, что Лена к нему не равнодушна — это был предел его мечтаний, не считая мечту об окончании войны. И он задохнулся от счастья, зажмурился, вдыхая аромат ее волос, чувствуя тепло и близость ее.

— В общем… — помолчала и решилась. — Я люблю тебя, — прошептала.

— Леночка…

Он совсем голос потерял.

Счастье ума лишило. В губы девушке впился, жарко, нежно и страстно. Не целовал — в любви признавался. У Лены даже дух захватило, поплыла, а как отпустил, лбом ему в плечо уткнулась, рдея от счастья.

Первые в ее жизни поцелуи, потрясли ее. Она вдруг вспомнила, как в камере думала, что умрет не целованной, и стало так смешно, что она не сдержалась. Конечно, рядом с Колей, живым, прошлое превращалось в мираж, далекий, больной, серый. Он был, но сегодня, сейчас не бередил так сердце и душу, и в этом тоже было счастье.

Она тихо смеялась, а Николай подумал, что насмешил ее поцелуем и чувствовал себя идиотом. Девушка посмотрела и заметила его растерянный взгляд, погладила мужчину по щеке:

— Я не над тобой. Вспомнилось просто, как я думала, что умру, а мы с тобой так и не поцеловались. И как-то до жути было обидно умереть нецелованной. Сейчас вспомнила, смешно стало — о чем думала?

А Николаю смешно не было — сердце сжало до боли от страха, от мысли, что смерть к Леночке слишком близко подходила, а его рядом не было и не мог помочь, не мог предотвратить.

Кого теперь благодарить, что жива?

— Прости, — прошептал с болью.

— За что? — улыбнулась светло, ладошками своими его щеки накрыв и робко губ его коснулась. Приятные они у него, такие славные, прохладные, нежные и горячие одновременно.

Так и сидели до темноты целовались, обнимались. Потихоньку Лена сдавалась и уже не противилась его ладони на своей ноге. Но все больше отдавалась странному дурману, в котором слишком хорошо, в котором ничего кроме нее и Николая. Впрочем, и от нее в нем только он. И стыдно того и сладко. И хоть разорвись. Руки у Николая горячие, сильные и ласковые, гладил ее так, что она задыхалась. И вроде уйди, что творишь? А не его, мысль свою отгоняешь.

Только поцелуи все горячее, руки все настойчивее и глубже под юбку лезут, обостряя и стыд, и волнение. Отпрянула себя испугавшись:

— Не надо.

А голос хрипит, дыхание рвется и тесно в груди.

Николай затылок огладил, за папиросы, как за спасательный круг схватился, отодвинувшись. Понял — немного и натворил бы. И так понесло, напугал вон девочку.

— Извини, — занервничал, фитиль запалил, мрак светом неярким разбавляя.

Лена смущенно гимнастерку поправляла, удивляясь, как она расстегнутой оказалась: И темно — ночь наверное. И этого не заметила.

— Пора мне.

— Здесь останься.

— Нет, Коля, неудобно. День прошел — а я и не видела. Ребята там одни. И так бесятся, что женщину командиром назначили, а тут еще и нет никакого командира получается. Не наладить мне потом с ними отношений, если так все пойдет. А потом в бою, как смогу от них чего-то требовать? Да и сейчас. Если сама дисциплину нарушаю, как с них за нарушения спрашивать?

— Ты о них, как о детях. Они солдаты, Леночка, они все видели, их не удивить, не испугать. Пуганные, стрелянные.

— Я о дисциплине.

— А я о нас. Останься.

— Ну, не могу я!

— Можешь. Что плохого, если поспишь в тепле и уюте? — затушил папироску, к девушке подсел, ладони опять в свои руки взял. И жарко от них до крика, и дыханье, и сердце не унять.

— Не надо, — убрала ладони.

Николай понял, чего боится:

— Не трону, не бойся. Сама не захочешь… даже не думай, — по волосам провел рукой, в глаза ей заглядывая. — Не смогу я заснуть, если ты далеко. Приду ведь и буду сидеть всю ночь у блиндажа. Хочешь, чтобы у бойцов повод посмеяться над командиром был? — прибег к хитрости.

— Нет.

— Тогда останься. Останься, Леночка, — пальчики начал целовать, голова к ее груди прижалась и Лена тяжело вздохнула, чувствуя, как дрожит все внутри.

— Что они подумают? — прибегла к последнему аргументу.

— Какая разница? Ты жена мне, и ты меня мужем признала. Любим друг друга — мало? Война, Леночка, сколько нам тогда отмерила? Ничего, все забрала, а сейчас подарила, но сколько? Ты знаешь? И я нет. Не дети, не в поезде, ясно все меж нами — к чему бегать?

— Не могу я вот так, понимаешь?

— Как, Леночка? Просто лечь спать? И спать, не вздрагивая от выстрелов, не просыпаясь от вскриков, храпа, духоты? Я ведь знаю, как с мужиками в землянке спать — храп стоит такой, что накат дрожит. Ну? Леночка? — волосы с ее лица убрал, щеку ладонью грея. — Я ведь хочу чтобы ты полноценно отдохнула и только. Сама говоришь — если завтра в наступление. А какой из тебя боец, тем более командир, если ты вымотанная?

А вот тут он прав был. То ли не окрепла она до конца, рано из госпиталя выписалась, то ли волнения и суматоха последних дней как и сегодняшнего сказывались — слабость чувствовала такую, что легла бы и не встала.

Николай видя, что она притихла, задумавшись над его словами, молча на руки Лену поднял, в другую комнату отнес. А там настоящая постель, с настоящими железными шариками на спинке, с подушками в наволочках вышитых и простыня, одеяло. И так заманчиво раздеться полностью, выспаться на мягком без одежды, как в прошлом, как дома, как давным-давно, до войны, что сил противиться нет.

Николай сапожки с девушки снял. Не удержался, по ногам ладонями вверх скользнул.

— Коля, — головой качнула, стесняясь.

— Ушел, — улыбнулся. — Спи, я за занавеской. Ничего не бойся.

— Потеряют меня.

— Не потеряют. Говорю, ни о чем не беспокойся.

— Такое бывает — спать ни о чем не беспокоясь? — заулыбалась от мысли, что одну ночь проведет как в далеком-далике, два года назад. Подумать — всего два года, а вдуматься — двадцать лет будто.

— Бывает, Леночка. Я рядом, — заверил и пошел за занавеску, прикрыл ее и замер, зубы сжав: первый раунд. Пока все удачно. Еще бы силы иметь, сдерживать себя и выжить эту ночь, не сгореть от желания, ум сохранить.

Постелил себе на лавке, а не спится, мается и все тут. Зайти бы к ней, но понимает, сунется и не уйдет. Не сдержится. А ка