Book: Давайте напишем что-нибудь



Давайте напишем что-нибудь

Евгений КЛЮЕВ

ДАВАЙТЕ НАПИШЕМ ЧТО-НИБУДЬ


Настоящее художественное произведение

Я пришел, – сказал призрак, – посмотреть, что вы такое пишете на этой скверной бумаге?.. Мне, само собой, дела нет до мыслей, какие вы излагаете. Но меня страшно интересуют знаки, которые вы тут выводите…

Анатоль Франс. Сады Эпикура
Давайте напишем что-нибудь

ГЛАВА 1

Внезапная завязка

Heißa, juchei!..

Начнем как попало. Стоит ли быть особенно разборчивым в начале, если дальше все равно ничего не известно? Что попадется под горячую руку, за то и возьмемся – какая разница!


Вот мусорное ведро. Весьма примечательно, что поставлено оно прямо посередине праздничного стола. Это просто какое-то свинство – так ставить ведра. Место мусорным ведрам – на полу в кухне, ибо в мусорные ведра обычно бросают мусор, причем приличные люди – с приличного расстояния. Если поступать таким образом и здесь, то можно попасть мусором в заливное мясо или кому-нибудь в лицо: мы с вами все-таки за столом находимся, где гости сидят и едят… Вот и выходит, что очень неудобно поставлено мусорное ведро. К тому же, оно не вполне чистое. А по совести сказать, ужасно грязное – и это сильно заметно на ослепительно белой скатерти. Впрочем, скоро скатерть завалят мусором, поскольку ведро не бездонно, – и уже не будет заметно, что скатерть такая белая. И что ведро такое грязное – не будет заметно. И тогда можно будет прямо со стола накладывать всякую гадость в тарелки дам. Чтобы дамы с отвращением ели из тарелок мусор.

Смотреть на это никому не понравится. Но что ж тут подделаешь…

Праздничный стол находится в заведении под названием «Контора». Это ресторан. Непонятно, почему он так называется. Они просто все с ума посходили – так называть рестораны! Разве мало красивых слов среди названий растений и животных? Гортензия, цинерария, мимулюс красный, монарда парная… Опять же «тушканчик» очень милое слово. Есть, наконец, вообще нейтральное слово «снежинка» – почему не назвать ресторан так? Нежно и мягко…

– Не кладите мне больше вот этого… не знаю точно чего. Мне попался целлофан какой-то, сальный. Его трудно и долго жевать.

– Вам не нравится?

– Почему же не нравится… нравится! Просто уже приелось. Ой… вытрите, пожалуйста, лицо, у Вас сметана на лбу.

– Это в меня ломтик помидора кинули. Из салата. Наверное, мы неудачно сели: постоянно что-то бросают в лицо.

– Мне веко рыбьей костью укололи. Слишком сильно кинули.

– Дайте посмотрю… Да у Вас кровь тут!

– Я думаю, это не кровь. Я думаю, это просто вишня раздавилась, когда я моргала. Мне ведь в глаз еще и вишней попали.

– Больно было?

– Пустяки. Скорее, липко. И потом – глаз щиплет. Тушь, наверное, размывается.

– Надо пользоваться французской.

– Спасибо за добрый совет, у меня как раз дрянная французская.

– Тогда вытрите глаз платком. Вот тут платок, возьмите.

– Благодарю Вас. А что это на нем?

– Так… не обращайте внимания. Я вытирал им блинчик. На блинчик уксус пролился. Было слишком остро, я вытер… Осторожнее!

– Что Вы… делаете?! Пустите же, я тут задохнусь, в этом месиве! Ну вот, Вы мне все лицо свеклой с чесноком вымазали.

– Я Вас пригибал. В Вас летело страшное мясо!

– Может быть, нам уйти отсюда? Тут как-то неопрятно все…

– Я с удовольствием. Только учтите, что на мне нет брюк. Одни трусы и носки.

– А ботинки?

– Ботинки есть, черные. И пиджак с галстуком есть, тоже черные. И брюки были, я в брюках сюда пришел.

– Черные?

– Ну, разумеется, черные, что за вопрос!

– Как же Вы смогли их… утратить?

– Да вот, видите ли, один человек проползал под столом. Это был партизан. Я нагнулся к нему, а он там попросил у меня брюки на время, потому что они ему очень понравились и потому что ведь не видно, пока я сижу, в брюках я или без… Но человек этот так и не приполз обратно. Если бы он проползал, я бы почувствовал: я очень чуткий. Но он точно не проползал. Наверное, его взяли в плен немцы.

– Может быть, он проползет когда-нибудь потом. Не подождать ли нам?

– Он не проползет никогда, я знаю. Он не из таких. Видимо, он уже погиб.

– Тогда придется Вам без брюк идти. Вы нормально ходите, когда без брюк?

– Чаще всего да. Только бы не замерзнуть на улице насмерть.

– Там плюсовая температура. Не беспокойтесь ни о чем.

– Я буду очень спокоен, обещаю.

Очень немолодой человек и очень молодая девушка выходили из «Конторы».

– Меня зовут Марта.

– Очень хорошо Вас зовут. Правильно. А меня зовут… не знаю, как и представиться: по имени неудобно, я старый уже как мир. И по имени-отчеству неудобно: отчество у меня непристойное. Если хотите, можете называть меня Редингот.

– Хочу. И, видимо, буду. Я почти уверена, что смогу называть Вас Редингот.

– Сердечно рад. Редингот – это на самом деле пальто такое. Раньше так называли сюртук для верховой езды. А теперь меня.

– И с каких же пор?

– С тех пор, как у меня такое пальто появилось. Уж лет сорок назад…

– Вы долго его носите. Качественное, должно быть.

– Да нет, лохмотья сплошные. Но дело не в этом. Дело в том, что я очень сильно привыкаю к вещам, а они ко мне. И нам трудно бывает расставаться – даже на миг. Я и сейчас был бы в нем, но, говорят, не сезон.

– Кто говорит?

– Синоптики.

– Синоптики всегда врут… Они сволочи. Вы очень жалеете, что оставили брюки тому партизану, которого потом убили?

– Нет. Брюки новые совсем, даже противно вспомнить. Да и уходить все равно было пора. Я, признаюсь Вам, за столом за этим совершенно случайно оказался.

– Я тоже. Я ведь вообще-то никто.

– Ну, не скажите! Это я никто. А Вы – Зеленая Госпожа.

– Простите, пожалуйста! – их остановила какая-то свинья, страшно веселая, потому что, должно быть, пьяная. – Как Вы думаете, если вообще думаете, со мной еще можно что-нибудь отчубучить?

– Все что угодно! – горячо откликнулась Марта.

Свинья расхохоталась как сумасшедшая и высоко подпрыгнула.

– А высоко я прыгаю?

– Исключительно высоко! – Марте хотелось сказать Свинье как можно больше приятного.

– Тогда давайте мне телефонную карту – позвонить одной другой Свинье, тоже очень прыгучей. Только Вы, который без штанов, не давайте. Пусть девушка… это будет выглядеть естественнее.

Марта достала кошелек. Телефонной карты в нем не было, но Марта все равно нашла там телефонную карту и протянула Свинье.

– Спасибо, Вы очень меня выручили. И ту, другую Свинью тоже выручили. – Свинья бросила телефонную карту в протекавшую мимо реку и запрыгала по набережной.

– Хорошая какая Свинья попалась, – оценил Редингот. – Теперь такие свиньи большая редкость. Вас дома к которому часу ждут?

– К… в общем, ни к которому. У меня сейчас нету дома.

– А был?

– Был, да сплыл, – улыбнулась Марта и, хорошенько поразмыслив, продолжала с эпической интонацией: – Началось наводнение, а я сразу же отлучилась по делу. За это время дом и сплыл. Говорят, в Балтийское море. Вместе со всеми домочадцами. Они, наверное, там живут, как на корабле. Здоровско!

– Вам бы тоже так хотелось?

Марта пожала плечами: дескать, хотелось – не хотелось… давно это было, что ж говорить? И потащила Редингота к какой-то очереди, тянувшейся вдоль набережной и уходившей противоположным концом в воду.

Теперь надо думать, за чем бы это была очередь. Хотя особенно напрягаться не стоит: очереди за чем угодно бывают. Даже за скрипичными смычками, как говорил один мертвый человек. Пусть и эта будет за скрипичными смычками.

Марта с Рединготом встали в середину очереди, поскольку концов в воде не нашли. Рединготу, само собой, было неудобно в очереди с голыми ногами, и он признался в этом Марте – хоть и смущаясь, но с большим человеческим достоинством.

– Не тревожьтесь, – сказала воспитанная Марта. – Думайте, что Вы женщина в юбке летом, и все будет в порядке.

– Разумеется, так все будет в порядке, я не сомневаюсь, – откликнулся Редингот и – думая, что он женщина в юбке летом, – стал стоять смирно: без штанов и без комплексов. Тем более что прямо перед ними в очереди, как ни странно, действительно оказалась женщина в юбке летом. Вместо шляпы на голове женщины было гнездо кукушки, и над этим гнездом, само собой, изредка кто-то пролетал, причем так быстро, что трудно было увидеть кто. Да и неважно это никому было. Кроме, оказывается, Марты, которой во что бы то ни стало загорелось узнать, кто пролетал над гнездом кукушки, и поймать его, чтобы раз и навсегда покончить с данным вопросом. Марта набрала полные легкие воздуха – и, когда в очередной раз кто-то пролетал над гнездом кукушки, громко крикнула: «Стой, не то убью!» Парализованное страхом существо свалилось ей под ноги, оказавшись всего-навсего жалкой тварью, о которой и говорить-то не хочется.

Тут подошла их очередь. Редингот пропустил Марту вперед – и она купила восемнадцать смычков. А вот с самим Рединготом вышла заминка: выяснилось, что мужчинам в нетрезвом состоянии, мужчинам в спецодежде и мужчинам без брюк скрипичные смычки в такое время не отпускаются. Тогда Редингот стал уверять продавщицу, что сейчас не такое время, – продавщица поверила. Потом он стал уверять ее, что он трезв и не в спецодежде, – и она опять поверила. Наконец, он стал уверять ее, что он в брюках и не мужчина, – тут она в третий раз поверила, потому что уже привыкла доверять этому человеку во всем. Но, сама не зная зачем, сказала: «Смычки отпускаются по два в одни руки», – хотя это была явная ложь. Редингот не стал спорить, взял два смычка в одни руки и, не заплатив, бросился догонять Марту. По дороге он немножко дирижировал, но получалось у него совершенно непрофессионально – и Марта очень вежливо попросила его прекратить дирижирование немедленно. Сама же она просто замечательно дирижировала – причем всеми смычками сразу – и ужасно полюбилась случайным прохожим. А поскольку за Мартой праздно шел господин с голыми ногами, случайные прохожие подавали ему деньги, которые он складывал в карманы пиджака, пока карманы не оттопырились до неприличия. Скоро деньги перестали поступать, потому что Редингот внезапно опротивел случайным прохожим. Сосчитали сумму. Набралось около миллиона рублей и пятнадцать злотых. Пятнадцать злотых Марта с Рединготом сразу же выбросили в кусты, грозно шумевшие неподалеку, а остальные деньги пошли тратить, но истратили глупо: купив Марте шубу, которая сразу же не подошла ей по размеру, фасону, цвету и возрасту. Они запихали шубу в урну на обочине и убежали. А смычки потеряли по дороге.

– Лучше бы мы брюки купили, – опомнилась Марта, раскрасневшись от бега.

Кстати, не поздно было сделать это и сейчас, если вернуться назад, вынуть шубу из урны и продать ее за бесценок первому встречному или поперечному.

Шубы в урне уже не было, зато торчала оттуда непонятная какая-то голова или что-то вроде – и это блестело.

– Вы тут шубы не заметили? – осторожно поинтересовалась Марта, боясь задеть честь и достоинство обитателя урны. В ответ голова задвигалась и сказала ртом:

– Лучше не спрашивайте меня о шубе. Лучше спросите о чем-нибудь другом.

– Конечно, конечно, – поспешила согласиться Марта и спросила: – Живы ли Ваши родители?

– Скорее всего, они живы, – последовал уклончивый ответ.

– Ах, как я счастлива за Вас! – не вдаваясь в подробности, зычно воскликнула Марта и тихо добавила: – Но Вы все-таки не сидите тут, а то в Вас что-нибудь кинут.

– Хорошо бы шапку кинули… Я, собственно, шапку жду. И какую-нибудь обувь.

– Ничего этого нет. – Марта развела руками. – А шуба все равно женская, так что, в конце концов, едва ли Вам подойдет. Впрочем, если Вы не хотите говорить на эту тему…

– Не хочу, хоть убейте меня! – горячо заверили из урны, сопроводив заверение глубоким вздохом. От вздоха такой глубины Марте сделалось дурно, но она поборола себя и отошла не то в задумчивости, не то в печали.

Чтобы облегчить ее состояние, Редингот сказал:

– Давайте пойдем в любом направлении.

Они пошли в любом направлении и шли долго.

– Тут где-то рядом мой дом, – с трудом вспомнил Редингот. – У меня ведь, я забыл сказать, дом есть. Идемте в него.

– А кто у Вас в доме?

– Не знаю.

– Тогда идемте.

В доме у Редингота оказалась хоровая капелла. Она пела грустные сербские песни и плакала.

– Не плачьте, – с порога сказала Марта, и сербская капелла перестала сначала плакать, а потом петь – и принялась смеяться и плясать пляски. Наплясавшись, она ушла. Редингот с Мартой остались вдвоем.

– Что будем делать? – спросил Редингот.

Марта задумалась.

– Сначала брюки наденьте.

– Это уж в первую очередь! – Редингот надел брюки и сразу стал малоинтересным.

– Прежде было лучше, – огорчилась Марта, и тогда Редингот снял брюки, чтобы снова стать интересным, как прежде. Он сел в кресло ужасно интересный – и так сидел, потом спросил у Марты:

– Чем Вы занимаетесь? – и уточнил: – Обычно.

– Обычно, – с готовностью отозвалась Марта, – я леплю из хлеба голубей. И голубиц.

– Это хорошо. А я вот ничем теперь не занимаюсь. Раньше я вырезал из бумаги мелкие и крупные фигуры.

– Забавно, – улыбнулась Марта. – А когда вернутся Ваши домашние?

– Может быть, они не вернутся никогда. Все домашние ушли от меня.

– В мир иной? – Этот честный вопрос стоил Марте большого труда.

– Нет. Они на восток ушли.

– Что же побудило их к этому?

– Восточные мотивы в творчестве Пушкина и Лермонтова, – усмехнулся Редингот и развел руками.

– Если у Вас есть хлеб, – сразу же предложила тонкая Марта, – я могла бы слепить Вам голубицу. Только хлеб должен быть свежий. И белый. Я голубиц из белого леплю. Так надо.

– Хлеба у меня нет. У меня есть крылья. Они лежат на письменном столе.

– Вы счастливый, что у Вас есть крылья. У меня нету.

– У меня тоже раньше не было. Но потом я полюбил – и вот…

– Как давно это случилось?

– Совсем недавно. Я уже был старый. Но та, кого я полюбил, теперь недосягаема. Она улетела.

– Почему от Вас все уходят и улетают? – озаботилась Марта.

– Я раздражаю всех своей старостью.

– Вы совсем не старый. – Марта вгляделась в Редингота. – На вид Вам нет и тридцати. И как же ее звали – ту, что улетела?

– Я называл ее «Моямаленькая». Но она все равно улетела.

– И Вы тогда вырезали себе крылья? – Марта рассматривала крылья. Крылья были из бледно-желтой бумаги.

– Да, я хотел улететь вслед за ней. Но она улетела не одна. Она улетела в стае. Она была ласточка и жила под нашей крышей. Я очень любил ее.

– Ничего, она прилетит. – Марта улыбнулась. – Будет весна – и она прилетит.

– Я знаю, – отозвался Редингот. – Все птицы прилетают весной. Только не обязательно ближайшей. Но я дождусь.

– А Ваша супруга… она сердилась на Вас за ласточку?

– Еще бы!.. Люди есть люди. Она кричала на меня, а в один прекрасный день забрала всех наших детей – их было сорок – и ушла… на восток, да.

– Наверное, им хорошо на востоке. На востоке вообще хорошо.

– Дай Бог.

– А Вы, Редингот, не фунт изюма, – задумчиво сказала Марта.

Редингот кивнул и тут же в страшной панике вскочил с кресла. Интересно, с чего бы это… Вообще говоря, люди вскакивают с кресел по разным причинам. Например, если чувствуют запах паленого. Или если что-нибудь внезапно вспоминают. Пусть Редингот что-нибудь внезапно вспомнит: есть ведь ему что вспомнить!

– Я вспомнил, – крикнул Редингот, – через двадцать минут наш с Вами поезд!

– Вот уж не предполагала, что мы куда-то едем, – призналась Марта.

– Так предположите!

– Уже предположила.

– Есть одно чрезвычайно интересное дело. – Редингот бросал в чемодан все, что попадалось под руку. – Вам, насколько я Вас знаю, должно понравиться.

– Понравиться-то мне понравится, – Марта чем могла помогала Рединготу. – Только вот… не уверена, справлюсь ли я.

– Меня это не беспокоит. Лишь бы Вам нравилось.

– Мне нравится, спасибо.

Случайно у Редингота оказалось два билета в купе скорого поезда, на подножку которого они с Мартой едва успели вспрыгнуть. В дорогу Редингот надел знаменитое свое пальто, а брюк не надел, чтобы продолжать быть интересным.

– Как это все-таки замечательно, что у Вас два билета! – восхитилась Марта, не требуя подробностей.

– Еще бы не замечательно! – в свою очередь, восхитился Редингот, в подробности не вдаваясь.

И они принялись за чай, который проводница подала им в десертных тарелках, потому что у нее не было стаканов.

– Вы лакайте его, – посоветовала проводница, – лакайте, склонившись к тарелкам и выгибая язык, как звери. – Тут она склонилась к тарелке Марты, выгнула язык, как зверь, и наглядно полакала, после чего вытерла язык бумажной салфеткой и вышла.

Они лакали чай – и Марта сказала:

– Очень вагон качается… Трудно лакать: все выплескивается.

Редингот предложил:

– Вы ладони подставьте к краям тарелки, тогда брызги упадут на ладони, которые потом можно облизать.

Марта и Редингот тщательно облизывали ладони, когда снова вошла проводница.



– Я не дала Вам сахар, – раскаялась она. – Но у меня только песок.

– Да мы чай-то выпили уже… – сокрушилась Марта.

– Жаль, – посочувствовала проводница. – Поторопились вы. А поспешишь, как известно, – людей насмешишь. – Тут проводница начала заливисто смеяться, как бы от имени людей. Потом объяснилась понятнее: – Дело в том, что чаю у меня больше нет. И не будет никогда. Так что съешьте песок всухомятку. – Она насыпала на столик горстку сахарного песку. – Только вот ложек тоже нет. Есть вилки, но они вряд ли вам пригодятся. Я советую вам припасть к песку влажными губами – он прилипнет, а потом вы его с губ слижете. – Проводница снова показала, как это правильно делать, и удалилась, смеясь в три горла.

Марта с Рединготом сразу же припали к песку влажными губами и вскоре съели его весь. Между тем в дверном проеме возникла куча грязных тряпок, с которых капало на пол.

– Вот – принесла вам белье, – послышался из-под тряпок знакомый веселый голос. – Чистого и сухого нет – есть грязное и мокрое. Правда, оно еще мятое и рваное, но это все ничего. – Аккуратно разделив тряпки на две кучи, проводница разложила их на двух полках и предупредила: – Спать надо голыми: пусть во сне вас ничто не сковывает. – Порывшись в карманах, она достала оттуда две черные повязки: – Завяжите глаза на ночь. Тогда вы не увидите, в каких условиях спите.

– А что, свет нельзя выключить? – просто ради интереса спросила Марта.

– Нет, – отозвалась проводница. – Все выключатели сломаны. Когда разденетесь и повяжете повязки, начинайте разговаривать о чем-нибудь веселом и приятном – ночь пройдет быстро.

– У Вас большой опыт работы, – сказал Редингот проводнице.

С завязанными глазами и на мокром белье ночь тянулась долго. К тому же, до самого утра проводница то и дело принималась громко и фальшиво петь песню – по-видимому, народную, – в которой бесконечно повторялось словосочетание «мать сыра земля».

– Мы живы? – спросила Марта у Редингота под утро.

– Не знаю, – откликнулся тот.

Они полежали еще сколько смогли, потом встали, оделись и отправились умываться, ощупью продвигаясь по коридору.

– Повязки снимите, – крикнула им вслед как раз переставшая петь проводница.

Они сняли повязки и сквозь неяркий уже электрический свет увидели солнце над лесом.

– В туалете нет воды, – кричала проводница. – Я повесила там на гвоздик оленью шкуру. Потритесь об нее лицами – и станете чистые.

После этой процедуры лица зудели, как с мороза. Проводница снова запела, а Редингот сказал:

– Пойду поищу вагон-ресторан.

Марта подождала его час-другой, потом подошла ко все еще певшей проводнице.

– Простите, тут есть вагон-ресторан?

Проводница самозабвенно пела. Допев куплет до победного конца, она немедленно заорала:

– Вы что – не слышите ничего? Я пою! Не в бирюльки ведь играю!

– Не в бирюльки, – подтвердила Марта и, поскольку проводница уже приступила к следующему куплету, отправилась на поиски Редингота. Она прошла восемь вагонов, не увидев ни единого человека. В девятом (купе № 6) сидел Редингот и жадно глядел на дорогу.

– Кстати, – заметила Марта, продолжая прерванный разговор, – в поезде, кроме нас, никого нет. Ни проводников, ни пассажиров.

– Неудивительно, – живо отозвался Редингот. – Все пассажиры, кроме нас, опоздали – и поезд ушел. А все проводники, кроме нашей проводницы, в отгуле.

– Прискорбно, – отнеслась Марта.

Они вернулись в свой вагон. Их проводницы тоже теперь уже не было.

– Наверное, она допела и пошла к черту, – предположил Редингот.

– Это Вы ее туда послали?

Редингот кивнул.

– Хорошее место. Жаль, что не я послала ее туда, – посетовала Марта. – Тем более что чаю все равно больше не будет никогда.


Она была понятливой, эта Марта. И вообще она мне нравится. Редингот тоже нравится. Все-таки приятно, когда тебе нравятся твои герои, – вы не возражаете?.. Тогда я буду их любить и помогать им во всех сложных ситуациях. Пусть они сейчас опять уснут: все равно ехать в этом ужасном поезде невозможно. Но другие поезда не ходят по страницам настоящего художественного произведения. Стало быть, дадим Марте и Рединготу еще поспать, а сами на минуту приостановимся: остановка чрезвычайно важная штука. Во время остановки читатель может обдумать ту или иную дикую ситуацию, в которую, как правило, ввергает его автор.

Пора, значит, и нам поставить перед собой вопрос: а имеет ли смысл оставаться в нашей с вами ситуации дальше? Не лучше ли сойти с поезда, который пока никуда не приехал? Поразмыслим об этом спокойно: ведь поезд уже замедляет движение… и сойти еще не поздно – если кто не успел, прошу!

Поезд идет медленнее, медленнее… поезд идет очень медленно. Ну, что вы решили? Решайте скорее – или начнется такое…

ГЛАВА 2

Завязка становится туже

Вот, начинается.

Начинаются Умственные Игрища под девизом «Думай головой!»

Они проходят в городе, названия которого я еще не придумал. А между тем очень важно, что и как называется в художественном произведении. Для литературы Имя – это самое главное. Найдено Имя – и можно жить спокойно. Вот Марта – Зеленая Госпожа, вот Редингот – Не Фунт Изюма, с ними все в порядке. Была еще, правда, проводница, но она спела свою песню и пошла к черту. Ну и… счастья ей. Ах, да, свинья еще была пьяная и тот, кто пролетал над гнездом кукушки. Впрочем, это все так, курьезы. Забудем.

Только как же все-таки назвать город? Мне, например, по сердцу взять название с потолка. Скажем… Змбрафль – чем не название? Названий ведь каких только не бывает… даже Тимбукту, что уж совсем как-то безрассудно.

Стало быть, на Умственные Игрища под девизом «Думай головой!» в страшно отдаленный сразу от всего на свете город Змбрафль съезжались лучшие умы человечества. Если Редингота пригласили сюда, а сюда ли его пригласили, мы узнаем, когда придет поезд, – значит, Редингот принадлежит к лучшим умам человечества. Это интересная подробность.

Называть имена лучших умов человечества – занятие бесполезное: они все равно никому ничего не скажут, потому что человечеству неизвестны его лучшие умы. Следовательно, умолчим.

Проблема же, по поводу которой в Змбрафле вот уже далеко не в первый раз собирались лучшие умы человечества, была все время одна и та же. Для решения ее требовалось очень много спичек – и накануне Умственных Игрищ в некоторых странах спички исчезали из розничной торговли… так что, извините, огня нечем было зажечь.

А состояла проблема в том, чтобы сложить из спичек Абсолютно Правильную Окружность.

Зависит это, как мы понимаем, от двух вещей. Прежде всего – от точки отсчета, то есть от того, в каком месте мирозданья в данный момент пребывает человек, оценивающий правильность Окружности. Впрочем, с местом все, вроде, было решено: идеальным местом считался Змбрафль – именно в силу чрезвычайной своей удаленности от всего на свете. Как уж это получилось, одному Богу известно. Кроме того, огромное значение имеет величина Окружности: Окружность должна быть большой. Невероятно большой. Между прочим, много лет назад одна Умная Голова предложила выкладывать спички просто вдоль экватора: так проблема, дескать, решится сама собой, ибо протягновеннее экватора ничего нет на Земле. Однако предложение сразу же было сочтено пошлым и скучным – неизвестно, кстати, почему. Выяснить это и впоследствии не удалось – и не надо выяснять. Ничего не надо выяснять. Все надо принимать как должное. И теоретически, и на практике.

Только на практике Абсолютно Правильной Окружности из спичек не видел еще никто: ее все не удавалось и не удавалось построить, что естественным образом подогревало интерес к ней лучших умов человечества. Да и Змбрафль встречал их подобающими лозунгами: «Цель жизни – Правильная Окружность из спичек»; «Построение Правильной Окружности из спичек – дело всех и каждого»; «Да здравствует Правильная Окружность из спичек!»; «Что тебе дороже – родная мать или Правильная Окружность из спичек?» и так дерзновенно далее (хотя я вполне и вполне допускаю, что с последним лозунгом автор настоящего художественного произведения несколько перебрал).

За последние десятилетия в Змбрафле настолько свыклись с этими лозунгами, что не обращали на них внимания никогда. К тому же, обыватели и не видели большого человеческого смысла в построении Правильной Окружности из спичек – говоря между нами, их даже смешила такая затея… но это-то, положим, оттого, что никто из них просто не мог представить себе Абсолютно Правильную Окружность из спичек во всей красе! Хотя… если лучшие умы человечества считали необходимым приезжать в удаленный от всего на свете город Змбрафль отовсюду исключительно ради этой Окружности… Пусть бы ее вообще никогда не удалось построить, – думали обыватели, любившие присутствие подле себя лучших умов человечества.

Да кто бы спорил, оно и в принципе-то нонсенс – построить из спичек Абсолютно Правильную Окружность! Во-первых, спички бывают прямыми и более никакими. Изогнутая спичка есть а-но-ма-ли-я. Соорудить же окружность, тем паче абсолютно правильную, из – пусть даже коротких – прямых… это сколько ж потребуется прямых?

С «во-первых» тесно связано «во-вторых» (как оно, по наблюдениям автора, обычно и происходит). Ибо даже если найти такое немыслимое количество спичек, то где же найти такое немыслимое количество лучших умов человечества? Всем ведь понятно, что количество лучших умов человечества чрезвычайно ограничено – и что на каждый из имеющихся умов при таких масштабах работы приходится возлагать личную ответственность за колоссальный участок Окружности!

Следует еще учесть, что лучшие умы человечества частенько полегают в борьбе за претворение в жизнь той или иной идеи – и идея построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек в этом смысле отнюдь не исключение. Кстати, от Окружности, по большому счету, до сих пор ничего, кроме неприятностей, не было. Отдельные участки ее, выложенные под руководством лучших умов человечества, обычно плохо стыковались или вовсе не стыковались – и замкнутой кривой не получалось никак. Конечно, это было, в общем и целом, объяснимо: некоторым лучшим умам человечества приходилось руководить сразу несколькими бригадами строителей – причем разбросанными по всему восточному полушарию. Иногда траектория Окружности проходила через горы и моря, реки и государственные границы, что сильно затрудняло процесс выкладывания спичек и не давало возможности выдержать требуемую степень кривизны. Неудивительно, что лучшие умы человечества часто сбивались с пути и даже пропадали без вести – одни или вместе с вверенными им бригадами строителей. Кроме того, не все лучшие умы человечества так уж хорошо ориентировались на местности, чтобы оказаться в состоянии соблюсти положенную траекторию. Участки Окружности получались то более, то менее изогнутыми, чем нужно, – и это опять-таки уводило от конечной цели…

Короче говоря, препятствий было хоть отбавляй – и обыватели Змбрафля, мечтавшие о том, чтобы Абсолютно Правильная Окружность из спичек не была построена никогда, а лучшие умы человечества съезжались в Змбрафль, наоборот, всегда, – могли особенно не беспокоиться: перспективы такими и были.

Могли бы на сей счет особенно не беспокоиться и мы с вами… если бы не одно важное обстоятельство. О нем можно сообщить уже сейчас, поскольку в Змбрафль только что прибыл-таки поезд – со всего-навсего двумя пассажирами.

Итак, если бы не одно важное обстоятельство: впервые за все годы в построении Абсолютно Правильной Окружности из спичек участвовал Редингот. Разумеется, особого значения данному обстоятельству никто пока не придавал, ибо мало кто знал Редингота… вообще никто не знал. Но мы-то с вами уже слышали от Марты, что Редингот не фунт изюма: с этим даже сейчас приходится считаться, а в дальнейшем, поверьте, упомянутое обстоятельство определит всё. Если, конечно, об обстоятельстве этом – как и о самом Рединготе – мы с вами не забудем в ходе повествования.

Впрочем, в настоящий момент Редингот в знаменитом своем пальто и все так же без брюк подает руку Марте, помогая ей сойти на чистую платформу города, названия которого она не способна выговорить.

– Збрм… Змрб…

– Змбрафль, – отчеканивает Редингот, словно он родился в этом городе и умер в нем.

А Марта тем временем уже читает лозунги, потеряв всякий интерес к названию и даже не попытавшись его воспроизвести (кстати, и правильно: что значит Имя – тем более в художественном произведении!) Ее завораживает лозунг, соизмеряющий ценность матери с ценностью Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Она читает его снова и снова и вдруг очень серьезно произносит:

– Мне внезапно вспомнилось, что я, лепя из хлеба голубей и голубиц, постоянно думала о построении Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Мысль эта не давала мне покоя ни днем, ни ночью.

– Еще бы! – восклицает Редингот и с уважением спрашивает: – А Вы и ночью тоже лепили?

– Лепила… – признается Марта, краснея.

– Молодец! – тоже краснея, говорит Редингот.


Так Редингот понимает Марту, Марта – Редингота, мы с вами – их обоих… и заодно – друг друга. Да и вообще все сразу понимают всех сразу, что чрезвычайно приятно и замечательно.

И маячит впереди высоченное здание строго-настрого прямоугольной формы, и располагается в нем, скорее всего, Оргкомитет Умственных Игрищ: Оргкомитет для столь серьезного мероприятия нужен обязательно.


У входа в здание стояли двое гостеприимных мужчин: один из них хохотал, другой рыдал – вместе они должны были, видимо, изображать противоречивые чувства по поводу самóй возможности построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек.

Внимание Марты и Редингота привлек, разумеется, рыдавший. Чуткая Марта погладила его по голове:

– Не надо так убиваться, дорогой Вы наш! Мы построим Окружность, уверяю Вас.

Но рыдавший грубо оттолкнул Марту и спокойно сказал, прервав рыдания:

– Напрасно Вы суетесь не в свое, а в общее дело. – При последнем слове («дело») он сильно ударил замешкавшегося Редингота по зубам.

Это не могло не покоробить Марту и Редингота, но они и виду не подали, а преспокойно вошли в здание – и только внутри Марта вытерла Рединготу кровь с подбородка.

Вестибюль напоминал ванную комнату: стены его были выложены кафелем, причем голубым. Каждую плитку украшала маленькая камбала, избранная из всех рыб, наверное, потому, что камбала больше всего напоминает окружность, – так, во всяком случае, поняла это Марта и сказала:

– Камбалы нарисованы столь искусно, что хочется кричать. – И она на самом деле пронзительно закричала.

Через ванный вестибюль следовало проходить в зал регистрации гостей, о чем в огромном объявлении на одной из стен так прямо и сообщалось: «Через ванный вестибюль – в зал регистрации гостей». У Марты и Редингота не было оснований поступить иначе. Вскоре они очутились перед маленьким круглым человечком, который сидел за столом и являл собой наглядный пример того, как сама природа создает окружности из материала, совсем непригодного для подобных целей.

– Вас зарегистрировать как кого?

Вопрос живой окружности поставил их в тупик.

– А как кого тут можно? – поинтересовался Редингот.

– Как кого угодно, – вяло отозвалась окружность. – Мы не оказываем давления на личность. Только что, например, мы зарегистрировали одного из гостей как Цветущую Ветвь Миндального Дерева.

– Почему?

– Так он отрекомендовался. И был прав. Или… Вы имеете что-нибудь против его самооценки? – Живая окружность подозрительно вгляделась сначала в Редингота, а потом в Марту.

– Упаси Боже! – воскликнули те, морщась от недавнего горького опыта, как от хинина-перорально. – Мы не вмешиваемся не в свои, а в общие дела.

– И правильно делаете, – успокоилась окружность. – Кстати, тот, о ком идет речь, попросил, чтобы его использовали для украшения обихода, пока собрание еще не началось. Во-о-он он в конце зала на столе стоит, видите?

В указанном направлении некто – действительно с огромной убедительностью – выдавал себя за цветущую ветвь миндального дерева.

Тогда Редингот захотел, чтобы его зарегистрировали Шестым Вальсом Шопена – Марту же, по ее просьбе, записали Ионической Капителью. Сразу после этого – по причине их теперь уже полной определенности – Рединготом и Мартой перестали заниматься, а занялись теми, в ком определенности к настоящему моменту еще недоставало.

Шестой Вальс Шопена под руку с Ионической Капителью отправились гулять по зданию, бросив чемодан прямо посередине конференц-зала, находившегося рядом с залом регистрации. Они бродили и все больше влюблялись в идею построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек. В одной из многих комнат они увидели карту бесподобных размеров, на которой жирным пунктиром, отдаленно напоминающим аккуратно разложенные спички-мутанты, была обозначена эта самая Правильная Окружность. Марта и Редингот установили, что линия Окружности пройдет через такие страны, как Англия (около нее на карте стоял маленький красный флажок, из чего следовало, будто все мы в данный момент находимся именно в этой стране, мда…), Бельгия, Франция, Швейцария, Италия (а именно: Сицилия), дальше Средиземным морем, потом Ливия, Египет, Судан, Эфиопия, через Красное море, затем Йемен, довольно большой кусок Индийского океана, Индонезия, Малайзия, Южно-Китайское море, Филиппины, далее долго по Тихому океану до самой северной оконечности необъятной родины автора настоящего художественного произведения, наконец – Северный Ледовитый океан, а там уж – через Гренландию – снова Англия, у границы которой намекал на окончание пути еще один маленький красный флажок.



– По-моему, Окружность недостаточно велика, чтобы получиться правильной, – озаботился Редингот. – Западное полушарие – за исключением Гренландии – вообще не охвачено! Да и восточное охвачено далеко не полностью. – Тут он пальцем начал чертить на карте гипотетически бóльшую Окружность, в то время как Марта отнюдь не разделяла его озабоченности, а имела собственную: ее, напротив, ошарашивала грандиозность замысла устроителей Умственных Игрищ и сильно пугала перспектива прокладывать Окружность по таким участкам, как все водные (особенно Тихий океан, а еще особеннее – Северный Ледовитый), и Гренландия.

И Марта, в свою очередь, поделилась этой озабоченностью с Рединготом, который, почти не слушая ее, отвечал, что лично он за водные участки в принципе спокоен, так как спички в воде не тонут. А работать в условиях Крайнего Севера Рединготу, по его словам, представлялось наиболее почетным.

От такого ответа у Марты сильно закружилась голова, а в сердце родилась молитва о том, чтобы им с Рединготом выпал жребий полегче… если, конечно, жребий у них общий! Марту вполне устроила бы европейская часть Окружности, на худой конец – восточноафриканская, а больше, кажется, никакая. И уж во всяком случае – не океаны…

Редингот между тем, все еще чертя пальцем по карте, по-прежнему лелеял идею увеличения Окружности.

– Такую Окружность, как изображена здесь, – с жаром провозглашал он, – строить совершенно бессмысленно: она заведомо будет лишь относительно правильной. Нам же необходима Абсолютно Правильная Окружность из спичек. – Тут Редингот подозрительно взглянул на Марту и спросил: – Вас, Марта, может быть, вообще уже не заботит, насколько правильной будет Окружность?

Марта поспешила заверить Редингота, что правильность Окружности – ее основная забота, и Редингот полностью успокоился.


Конференц-зал, отведенный под жеребьевку, оказался настолько заполнен лучшими умами человечества и их чемоданами, что, когда Редингот – просто из любопытства – с галерки, где только и остался душный клочок пространства для них с Мартой, швырнул в зал яблоко, яблоку этому определенно негде было упасть – и оно в недоумении зависло в спертом присутствующими воздухе. Впрочем, один из присутствующих – сухопарый старик с большим, как у акулы, ртом – немедленно схватил это алевшее прямо возле его бескровных губ яблоко и просто-таки сожрал его на весь конференц-зал.

Неожиданно Бог весть откуда раздался голос, кажется, Председателя Умственных Игрищ: должно быть, то была приветственная речь.

Процитируем данную приветственную речь точно – то есть во всем ее безобразии:

«Дорогие собравшиеся!


От имени человечества я приветствую его лучшие умы и выражаю им благодарность за согласие принять участие в очередных Умственных Игрищах. С каждым годом нас, страстно желающих построить Абсолютно Правильную Окружность из спичек, становится все больше. Однако, к сожалению, Абсолютно Правильная Окружность – пока мечта. Так что проку от нее мало. Но заверяю вас: как только эта мечта станет реальностью, проку от нее будет много, ибо каждый из живущих сможет, взглянув на эту прекрасную реальность, сказать: “Я видел Абсолютно Правильную Окружность из спичек, ура!” Может ли быть награда выше этой?

Да, Абсолютно Правильную Окружность из спичек построить трудно. Более того, ее вообще практически невозможно построить. Но – оставим пессимистические настроения. Воспарим!»

Услышавшие призыв поняли его буквально. Все, кто был крылат, воспарили. Сделалось темно: летавшие заслоняли свет. Те, кто остался сидеть, заверещали – должно быть, от страха – на разные голоса, соскочили с мест и принялись метаться по залу. Между тем воспарившие – в силу их многочисленности – начали сталкиваться в воздухе и от этого падать на головы метавшихся.

Стали иметься жертвы.

Находчивому Рединготу, который чуть ли не раньше других взмыл под потолок, нацепив бледно-желтые свои крылья и схватив Марту в охапку, удалось высадить ногой оконную раму. Он прижал Марту к груди и вылетел с ней на улицу в образовавшийся проем.

– Мы как влюбленные над городом у Шагала, – неточно, но красиво определила Марта.

С почтительного уже расстояния они наблюдали за теми, кто эвакуировался через окно. Многие были весьма помяты. Поставив Марту на землю, Редингот бросился навстречу эвакуировавшимся. Зачем это он, интересно, бросился… и не надо ли как-нибудь помочь ему?

– Надо! – кричит Редингот. – Дайте мне рупор!

Пожалуйста…

Редингот на лету поднес рупор к губам.

– Остановить парение! Всем занять свои места!

А что, убедительно.

Мало-помалу движение упорядочилось, метавшиеся и летавшие благополучно нашли свои кресла и опустились в них. Вылетевшие влетели обратно – с ними в основном тоже все было нормально.

– Вынести из зала мертвых и вывести искалеченных! – в рупор продолжал командовать Редингот.

Сообразительная Марта, оказывается, даром на земле не стояла: она уже давно вызвала скорую. Люди в белых халатах спешили на помощь пострадавшим и тем, кто еще продолжал страдать. Вскоре зал от них был очищен.

Едва лишь за последним санитаром закрылась дверь, Редингот обратился к залу:

– Разрешите представиться: Редингот. Я объявляю себя Председателем Оргкомитета Умственных Игрищ, поскольку больше никто из присутствующих этого не заслуживает. Оставляю за собой право сформировать новый Оргкомитет по причине полной дискредитированности старого в моих карих глазах.

Карими своими глазами он разыскал Марту и, подозвав ее, представил присутствовавшим:

– Это Марта. Она секретарь нашего собрания. Ее следует боготворить.

Марта улыбнулась – и все ужасно ее полюбили, потому что Марта – Зеленая Госпожа.

Впрочем, нет. Надо, чтобы не все полюбили Марту, – пусть кто-то один возненавидит ее, но это никак не отразится на дальнейшем ходе событий. И пусть таким возненавидевшим окажется беззубый человек.

Беззубый человек поднялся со своего места и, сильно шепелявя, раздельно произнес:

– Вот вы тут все полюбили эту Марту, а я ее ненавижу, – после чего сразу же сел и затих.

– Наверное, у Вас с ней старые счеты, – предположили из зала семеро смелых.

– Не ваша забота! – коротко огрызнулся беззубый и больше на провокации не отвечал – впрочем, провокаций больше и не было.

Зато одна огромная собака из третьего ряда вышла из ряда вон и бросилась на грудь Рединготу с такими высокими словами:

– Я друг человека!

Облобызав Редингота, собака немножко описалась и потому сконфузилась, но говорить не перестала.

– Моя фамилия Бернар. У моих родителей было двое детей, – рассказывала собака, брезгливо отойдя от лужицы. – Мы жили в холле… то есть в неге: брат и сестра. Я брат, – призналась собака, внезапно оказавшись мужчиной. – Сестру назвали Сара Бернар – и получилось глупо. А меня никак не назвали – и получилось умно: я остался просто Бернар. Так и зажили мы бок о бок: дочь Сара Бернар и Сын Бернар. Вот… извините за подробности. И, предупреждаю, я на все готов.

– Отлично! – воскликнул Редингот. – Готовы ли Вы в ходе жеребьевки стать главным контролером? Будете следить за порядком. Будете? – грозно уточнил новый Председатель Оргкомитета.

– Еще как буду, – воодушевился Сын Бернар, – камня на камне не оставлю!

– Только писать больше не надо, не маленький, – предупредил Редингот и бодро выкрикнул: – Жеребьевка!

Зал загудел.

– Сначала скажите речь, а то нам первая не понравилась!

– Хорошо, я скажу вам речь. Но мне придется начать издалека… да и закончить, видимо, вдалеке.

Тут Редингот стремительно вылетел в окно и отлетел на более чем приличное расстояние. Оттуда ему пришлось кричать безобразно сильно, даже и в рупор – чтобы его услышали.

– В истории человечества, – кричал новоиспеченный Председатель Оргкомитета Умственных Игрищ, – было великое множество грандиозных идей. На то, чтобы просто перечислить их, у нас ушли бы годы. Сэкономим эти годы и скажем не мудрствуя лукаво: пропади они пропадом, все грандиозные идеи человечества! Они не могут увлекать нас с вами хотя бы потому, что есть у них один общий и весьма серьезный недостаток. В чем он? А вот в чем: все великие идеи человечества выдвигались для чего-то… Например, для того, чтобы в какой-нибудь области сделать какой-нибудь шаг – чаще всего вперед. Или, скажем, для того, чтобы кому-нибудь в чем-нибудь помочь – чаще всего зря. Ну и… так далее. Однако каждому понятно, что выдвигать идею для чего-то – меркантильно! Уж не хотите ли Вы, могут спросить меня, упрекнуть в меркантильности все человечество? – Хочу! – отвечу я и упрекну: «Ты меркантильно, все человечество!» Бросив в лицо человечеству этот горький упрек, я тут же потребую, чтобы мне аплодировали – по возможности бурно. Требую: аплодируйте!

В зале тотчас раздались бурные аплодисменты: публика, видимо, поняла, что с Рединготом шутки плохи.

– Так в чем же коренное отличие нашей с вами грандиозной идеи – идеи построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек – от прочих, так называемых грандиозных идей человечества? А в том, опять отвечу я, что наша идея подлинно грандиозная, между тем как прочие – лишь так называемые грандиозные. Что это значит? – спрашиваю я вас и сам себе за вас отвечаю: это значит, что наша грандиозная идея чиста и светла. Она выдвинута вообще безо всякой цели. Спросите свое сердце: для чего тебе, сердце, строить Абсолютно Правильную Окружность из спичек? Уверяю вас, сердце ваше только пожмет плечами: оно не знает ответа на этот вопрос. Ибо ответа на этот вопрос – нет.

Да! Мы хотим построить Абсолютно Правильную Окружность из спичек просто так, неизвестно зачем. Вот в чем чистота и светлота нашей грандиозной идеи. Станут ли счастливее от этого люди? Нет, – с гордостью отвечаем мы. Может быть, они станут от этого еще несчастнее? Нет, – с тою же гордостью отвечаем мы. И с полной определенностью добавляем: построение Абсолютно Правильной Окружности из спичек не изменит в мире ровным счетом ничего. Скажу больше: миру от построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек ни жарко ни холодно, миру до лампочки, миру плевать, – я не боюсь этого слова! – построим мы из спичек Абсолютно Правильную Окружность или нет.

(Услышав «плевать», одна благородная женщина средних лет, с детства не выносившая грубостей, сразу же умерла на своем тринадцатом месте в своем тринадцатом ряду. Ее поспешно вынесли и с почестями захоронили поблизости от места кончины, причем на могиле ее немедленно выросла финиковая пальма.)

– Так возрадуемся! Нам удалось преодолеть меркантильность – главный порок человечества. Выражаясь крепкими словами Иммануила Канта, которого я хотел бы провозгласить нашим идейным отцом и потому сразу провозглашаю: «Иммануил Кант, ты идейный отец наш!» – мы свободны от всякого побочного интереса. Абсолютно Правильная Окружность из спичек привлекает нас сама по себе – какой тут, ко всем чертям, может быть побочный интерес, когда и основного-то интереса нету? Строить нашу Окружность совершенно ни к чему. Ура!

К концу речи Редингот совершенно потерял голос – и только по движению его далеких губ, да и то с колоссальным трудом, можно было догадаться о смысле произносимых им слов. Но лучшие умы человечества – на то они и лучшие умы, – несомненно, догадались и разразились ответным «ура!» минут на десять-двадцать-тридцать…

Марта, стенографируя речь Редингота, страшно гордилась им. Как быстро и точно оценил он ситуацию, как грамотно обозначил ее параметры и как четко определил задачи!

А Редингот, летя обратно, произнес на лету: – Ближе к делу! – и вплотную приблизился к папке с надписью «Дело», надежно охраняемой Сын Бернаром. Растерявшись от такой быстрой смены событий, Сын Бернар тут же укусил Редингота за одну из голых ног. И смущенно произнес:

– Извините… переусердствовал!

– Сукин Сын Бернар! – простонал Редингот, накладывая жгут выше колена, но ниже пояса.

Кровь хлестала из перекушенной вены.

– Если это дело не остановить, Вы можете умереть от потери крови, – щедро пообещал Сын Бернар.

– Дожидайтесь! – не согласился умереть Редингот. – Я же все-таки не фунт изюма – вот хоть у Марты спросите.

В это время по залу сам собой распространился дурацкий слух, что Редингота зарезали, дабы принести его в жертву чистой и светлой идее окружности из спичек… Все поднялись со своих кресел и по самое некуда погрузились в скорбное молчание. На сцене умирал Редингот. Марта – по причине страшной занятости протоколом – не могла быть рядом с ним: глотая слезы, она усердно стенографировала происходящее на ее глазах историческое событие. «Редингот умирает от потери крови, – закусив губу, писала она. – Зал по самое некуда погружается в скорбное молчание».

Редингот умирал долго и мучительно. Чтобы как-то развеселить умирающего, на сцену вышел дрессированный Слон и стал выделывать уморительные номера с бревном. Зал хохотал ужасно. Редингот тоже улыбался – правда, почти уже с того света… но, ясное дело, потешный Слон смешил и его.

Наконец Редингот отвлекся от занимательного зрелища и тихо сказал Сын Бернару:

– Я, кажется, действительно, не жилец. Впрочем, если хорошенько вдуматься…

– Кто тут умеет вдумываться? – мгновенно реагировал Сын Бернар. – Нам нельзя терять ни минуты!

На сцену вышла маленькая очкастая девочка с очень большой головой на плечах и смело сказала:

– Я умею вдумываться.

– Хорошенько? – уточнил Сын Бернар.

– Зашибенно умею, – превзошла ожидания девочка.

– Вдумайся, детка, – попросил тогда Сын Бернар.

Девочка вдумалась и равнодушно произнесла:

– Кровь можно заговорить. – И ушла со сцены, большой своей головой зашибив по дороге дрессированного Слона и Марту. Слон упал как подстреленный, а Марта вскрикнула, не обратив, однако, на девочку ни малейшего внимания, и продолжала стенографировать.

– Мудрая, но неуклюжая девочка, – поднимая Слона, заметил Сын Бернар.

Слона попросили уйти, и тот ушел, как оплеванный.

Заговорить же кровь поручили недавнему председателю Умственных Игрищ – на том основании, что, по его собственному – ни с того, ни с сего сделанному – признанию, он мог заговорить кого угодно.

– Прямо здесь заговаривать? – осведомился недавний председатель.

– Прямо здесь, – строго сказал Сын Бернар.

Едва недавний председатель открыл рот, хлеставшая до этого во все стороны кровь бросилась в лицо Рединготу – и впиталась туда вся, до последней капли.

– Так на ее месте поступил бы каждый! – умозаключил Сын Бернар и попросил Марту записать это умозаключение, а сам громко крикнул:

– Редингот не умрет от потери крови!

Криком своим он потряс зал до основанья, а затем с балкона упало несовершеннолетнее одно дитя, никого, правда, не убив – только ранив чуть ли не всех сразу.

Куда там – от потери крови! С налившимся кровью лицом Редингот вскочил на обе ноги и оказался живее всех живых.

«Ликование в зале!» – стенографировала Марта, на щеках которой ослепительно блестели слезы. Двое ослепленных этими слезами стариков, держась за стену, короткой колонной покинули помещение.

А Редингот уже вернулся к прерванным занятиям.

– Кто тут лучше всех бросает жребий? – грозно спросил он.

– Лучше всех тут бросает жребий Семенов и Лебедев, – с готовностью откликнулись из зала.

В ответ на это из одиннадцатого ряда поднялся и гадко раскланялся юркий старикан, одетый во все черное, как монах в синих штанах. Данный старикан, точно его уже пригласили бросать жребий, свойской походочкой направился к сцене, раздавая направо и налево влажненькие «здрасьте», похожие на небольшие оплеушки.

Кроме него, вопреки ожиданию Марты, никто в направлении сцены не перемещался.

– Так это Семенов или это Лебедев? – не прекращая писать, осведомилась Марта у кого-то из первого ряда.

– Это Семенов и Лебедев, – с вызовом ответили ей.

Не услышав вызова, Марта так и записала, меж тем как старикан уже воцарился на сцене.

Сын Бернар, взглянув на старикана с недоверием, приготовился осуществлять контроль за жеребьевкой.

ГЛАВА 3

Побочная линия, грозящая стать основной

Теперь надо осторожно ввести в повествование какую-нибудь побочную линию: осторожно потому, что любая побочная линия так и норовит превратиться в основную. Стоит писателю на минутку забыться, как второстепенное действующее лицо уже вырвалось вперед – и давай распоряжаться на страницах художественного целого! Распихает там всех главных героев, на которых основная идейная нагрузка лежит, и начинает одеяло на себя тащить. Ты ему: отдай одеяло, стервец, – ан второстепенное действующее лицо только улыбается, как та противная девчонка с обертки конфеты «А ну-ка отними!» – и всё. Собачка около нее прямо истерзалась… нет чтобы вцепиться противной девчонке в ногу да откусить ее по колено, потом отбежать с этой ногой во рту метров на сто и сказать красивым человеческим голосом: «А теперь ну-ка ты отними, дрянь маленькая!» Но это я, конечно, размечтался…

Что же касается второстепенных действующих лиц, то время от времени их, конечно, на место ставить надо – пусть не думают себе, будто они основные, а основные – второстепенные… Вылезет какое из второстепенных вперед – ты ему линейкой по лбу хлоп: дескать, не высовывайся! Только ведь писательское сердце не камень, да и некоторые второстепенные герои уж до того жалостные бывают – впору ради них всех основных перестрелять и передушить, а второстепенному сказать: «В общем, так… бери тут себе все, что захочешь: принцессу, полцарства – или даже полное царство! Бери все это, значит, и… уходи с глаз моих долой: смотреть на тебя больно!»

Вот и Деткин-Вклеткин такой – одно имя способно до слез довести!..


Деткин-Вклеткин родился на брегах Невы, причем на правом и левом одновременно. Это до него мало кому удавалось, но Деткин-Вклеткину как-то удалось. Многие даже утверждали, что деткин-вклеткиных в мире целых два, но другие им не верили. Конечно, двух деткин-вклеткиных в мире быть не могло: природа не создает такого дважды. А если случайно создает, то одного немедленно убивает – причем самым что ни на есть зверским способом.

Деткин-Вклеткин был незаметным – настолько, что органы человеческого зрения его просто не регистрировали. Налетит кто-нибудь, бывало, на Деткин-Вклеткина в толпе – и даже не извинится. А спросишь налетевшего: Вы почему, дескать, не извинились, – так тот посмотрит на тебя непонимающими глазами: «…перед кем, собственно?»

Незаметность эта происходила, может быть, от того, что Деткин-Вклеткин никогда не ел – в общепринятом смысле слова: бутерброды там разные, сосиски какие-нибудь, яйца те или другие, куриные-перепелиные… И не пил – ни чая, ни кофе, ни соков, ни – Боже упаси! – спиртного. А питался он исключительно духовной пищей и более ничем. Приблизительное меню Деткин-Вклеткина на один день могло выглядеть так – причем только так и никак иначе:

Первый завтрак

Федотов П. А. Завтрак аристократа


Второй завтрак

Гендель Г.Ф. Музыка на воде

Калинка-малинка (русская народная песня)


Обед

Зуппе, Франц фон. Missa Dalmatica

Шуберт, Франц. Форель

Рафаэль Санти. Мадонна со щеглом (собственно щегол)

Бодлер, Шарль. Вино убийцы


Полдник

Серов В. А. Девочка с персиками (собственно персики)


Ужин

Ван Гог, Винсент. Подсолнухи (собственно семечки)

No sugar tonight (поп. песня)

Деткин-Вклеткин был человек образованный. Если, конечно, он вообще человек.

Вторая особенность Деткин-Вклеткина состояла в том, что жил он сугубо внутренней жизнью, а внешней жизнью он не жил. Внешней жизни для него вообще не существовало: изредка, правда, что-то извне попадало вовнутрь – и это страшно пугало Деткин-Вклеткина. Он принимался тосковать, начинал размышлять о том, куда бы поместить проникшее в него нечто… и тогда надолго выходил из себя, а потом блуждал как потерянный. Например, как потерянный рубль. Или – как потерянный зонт.

Если же вовнутрь извне не проникало ничего, Деткин-Вклеткин жил спокойно своею внутреннею жизнью и был ею в себе доволен.

Он понятия не имел, как называются страна, в которой он пребывает, город и улица, где он родился и вырос, – Деткин-Вклеткин попросту давно привык все время возвращаться в одно и то же место: наверное, там находился его дом. Может быть, Деткин-Вклеткин был на самом деле кот: коты ведь тоже ничего этого не знают, а не теряются. Или не кот… неважно.

Не интересовался он и тем, что говорят люди, – не интересовался даже, на каком языке. Сам говорил редко, причем на том языке, на каком получалось, – особенно не задумываясь.

Может быть, все это было так потому, что Деткин-Вклеткина постоянно занимал один Большой Вопрос: «В чем смысл жизни?» Он давно уже понял, что спрашивать об этом никого не надо. Когда-то, в далеком детстве, Деткин-Вклеткин подошел к двум-трем прохожим со своим Большим Вопросом, но один из них в ответ дал ему конфету, кем-то надкушенную в прошлом. А другие и этого не давали, – только рассмеивались. И, рассмеявшись, уходили своими дорогами.

Тогда Деткин-Вклеткин изучил от начала до конца сперва всю медицину, потом всю философию, но смысл жизни не открылся ему. С отчаяния Деткин-Вклеткин принялся за искусство и увяз в нем, потому что не было у искусства ни начала, ни конца, а была одна середина – и середина эта была золотая. Он впился в золотую середину, полагая себе, что там и есть смысл жизни – и даже, может быть, не один, а два или три. Но искусство только обманывало Деткин-Вклеткина золотою своею серединою: то одно казалось ему смыслом жизни, то другое, а то и вовсе ни одно ни другое, но, наоборот, какое-нибудь пятнадцатое. Таким нечестным было искусство – и Деткин-Вклеткин грустил, смутно догадываясь, что ничего тут не попишешь. Он ничего и не пописывал, но от поисков не отказывался. А поскольку известно, что «жизнь коротка, искусство вечно», Деткин-Вклеткин до конца жизни обречен был вгрызаться в золотую середину… правда, он этого не знал и все надеялся, что уже совсем скоро подойдет к смыслу жизни и скажет ему: «Здравствуй, Смысл Жизни! Меня зовут Деткин-Вклеткин, я так долго тебя искал!»

Да, следует придумать Деткин-Вклеткину работу: каждый ведь должен работать, добывая средства к существованию, тем более что духовная пища нынче дорога. Работа у него была, значит, какая… а вот такая: нетрудная, но очень ответственная. Он измерял расстояния между разными предметами в дюймах и инчах. Два раза в месяц ему надлежало представлять в свое учреждение, названия которого он не знал, а если и знал, то все равно не понимал, что оно означает, отчет о проделанной работе по строгой форме № 1. Отчет всякий раз начинался словами: «За истекший месяц мною, Деткин-Вклеткиным, были произведены следующие измерения в дюймах и инчах…», а дальше в одной графе указывались сами предметы, в другой же – расстояния до них и от них в дюймах и инчах. Беда была, правда, в том, что Деткин-Вклеткин, раз и навсегда поняв, где на его рулетке дюймы, где инчи, совершенно терялся, когда приходилось называть предметы, ибо названий предметов он чаще всего не помнил. Поэтому записи его обычно выглядели так:

«От первого угла до второго угла 20 дюймов 16 инчей.

От такой штуки зеленого цвета с дырочками до одной моей ноги 45 дюймов 00 инчей.

От выступа в одном месте посередине до впадины в другом месте ближе к краю 01 дюймов 28 инчей»

– и так далее.

Когда Деткин-Вклеткин приносил очередной отчет и отдавал его толстой даме, всегда сидевшей за одним и тем же пустым столом в одном и том же белом платье, она обязательно улыбалась ему шестью рядами золотых и снова золотых зубов, после чего медленно и аккуратно разрывала отчет на мелкие кусочки – страницу за странницей, складывала обрывки в большую тарелку, заправляла все это майонезом и быстро съедала, а потом отсчитывала Деткин-Вклеткину деньги и радушно говорила: «Непременно приходите в следующий раз».

Работа отнимала у Деткин-Вклеткина уйму времени и страшно изматывала его, но хорошо оплачивалась. Во всяком случае, Деткин-Вклеткину удавалось купить на свою зарплату ровно столько духовной пищи, сколько он способен был потребить за месяц в поисках смысла жизни. А не искать смысла жизни Деткин-Вклеткин не мог, поскольку сознавал, что, если он не найдет смысла жизни, то его, смысла жизни, скорее всего, вообще не найдут, ибо никому это не надо.

Так жил бы себе и жил Деткин-Вклеткин, если бы однажды сердце его не подпрыгнуло, как ужаленное. Подпрыгнуло же оно не случайно: его действительно ужалило одно воспоминание. Воспоминание было «Марта!» Оно не могло принять более отчетливых очертаний, это воспоминание, потому что пришло издалека, из детства. Деткин-Вклеткин сидел тогда на брегах Невы, причем на левом и правом одновременно, и размышлял свои детские размышления, потому что не знал, что еще с размышлениями этими можно было делать, – как вдруг беспардонная уже и в те времена жизнь ворвалась в них криком «Марта!» – и на крик этот по одному из брегов (Деткин-Вклеткин не помнил, по какому именно) побежала девочка такого же, кажется, возраста, как и сам тогдашний Деткин-Вклеткин. Она была в одних трусиках, а трусики были в красный горошек. Девочка бежала навстречу зову – и Деткин-Вклеткин на одну только минутку поднял глаза, но тут же опустил их и снова вернулся к прерванным размышлениям, чтобы в них забыть крик «Марта!» и бегущую по песку девочку. Крик и девочка забылись хорошо и больше не возвращались к нему, но вот через много лет – «Марта…» – и снова девочка побежала по песку.

Это очень испугало Деткин-Вклеткина – и он стал тосковать: зачем девочка побежала по песку. Натосковавшись, он понял, что не может больше жить без той женщины, которая должна была получиться из этой девочки, и потерял покой. Тогда он тут же захотел измерить в дюймах и инчах расстояние от себя до того места, где потерял покой, но расстояние было столь велико, что измерить его имевшейся у Деткин-Вклеткина рулеткой оказалось невозможно: на это не хватало никаких дюймов, не говоря уж об инчах. Тут он и решил, что пропал, а решив так, сразу сел писать заявление:

«Прошу освободить меня от занимаемой мною должности по собственному желанию, которое состоит в том, чтобы меня освободили от занимаемой мною должности по собственному желанию, которое состоит в том, чтобы меня освободили от занимаемой мною должности по собственному желанию…»

– и так далее. Когда Деткин-Вклеткин устал писать это заявление, занявшее около сорока страниц и все еще не подошедшее к концу, он сразу же отнес его на работу, приняв решение досказать устно то, чего ему не удалось дописать.

Впрочем, досказывать не пришлось. Толстая дама, как всегда, улыбнулась ему шестью рядами золотых и снова золотых зубов, медленно и аккуратно разорвала заявление на мелкие кусочки, сложила обрывки в большую тарелку, залила майонезом и, быстро, как обычно, съев все это, отсчитала Деткин-Вклеткину причитающуюся ему за неполные полмесяца сумму, а потом радушно сказала: «Ни за что не приходите в следующий раз». Забегая вперед, скажем, что именно так он и поступил.

Покончив с работой, Деткин-Вклеткин сразу же отправился на брега Невы в надежде, что по песку пробежит или, на худой конец, пройдет женщина Марта, когда ее кто-нибудь окликнет.

Деткин-Вклеткин ждал несколько месяцев, но женщины Марты по песку не пробежало, зато пролетела однажды над ним жирная невская чайка и сказала ему на лету:

– Если ты, Деткин-Вклеткин, ждешь Марту, то ее тут нет.

Деткин-Вклеткин поразмышлял над этой информацией умом и решил, что ничего особенно нового и интересного ему не сообщили. Тогда – чуть ли не впервые за свою зрелость – он обратился к живому существу (чайке) с вопросом:

– А где она?

– В конторе! – странно и страшно крикнула чайка и улетела на веки вечные.

Деткин-Вклеткина передернуло от такой подробности.

– в конторе… – маленьким эхом отозвалось в нем, но он не понял того, что отозвалось, и пошел, кажется, домой. Там он очень не вовремя, потому что был уже вечер, вкусил Завтрака на траве, а потом, чего с ним в это время суток не случалось ни-ког-да, – Музыки на воде… и заплакал.

Музыка на воде – вот еще новости! – очень не понравилась ему, и он захотел каши на молоке. Хотение это произвело на него сложное впечатление, потому что Деткин-Вклеткин плохо представлял себе кашу и еще хуже – кашу на молоке: ему удалось вообразить, и то довольно смутно, только кашу на траве – в виде некоей размазанной по поляне субстанции.

В конце концов, осознав хотение каши на молоке как темное и беспредметное, Деткин-Вклеткин снова отдал предпочтение Музыке на воде, но от Музыки на воде его стошнило. И тогда он решил убить себя.

Более продолжительные раздумья на эту тему устрашили Деткин-Вклеткина, потому вместо себя он решил убить кого-нибудь другого, что тоже было страшно, но уже не так. Тут Деткин-Вклеткин стал думать, кого конкретно ему убить, но никого конкретно припомнить не смог. Всплывавшие в памяти лица ни черта не имели уловимых очертаний и сливались в общее понятие «люди». Убить общее понятие Деткин-Вклеткин не посмел и от отчаяния вспомнил лицо человека, который однажды давно дал ему надкушенную уже тогда конфету. Деткин-Вклеткин обрадовался своему воспоминанию и пошел на улицу убивать того человека. Он искал его много дней, но не нашел. Поняв, что теперь уже того человека не найти, Деткин-Вклеткин принял новое решение: убить первого попавшегося прохожего – и, выйдя из дому, сразу же приблизился к таковому. Ощупав карманы и не найдя в них инструмента для убийства, Деткин-Вклеткин принялся раздумывать о сложности ситуации, в которой оказался, и, пока раздумывал, упустил жертву. Тогда Деткин-Вклеткин, не медля, приблизился к следующему прохожему с теперь уже практической мыслью – убить его словом.

– Ты зараза! – крикнул он человеку в лицо, коего не успел разглядеть. Человек упал и умер, а Деткин-Вклеткин, не интересуясь им больше, с легкой душой зашагал себе вперед. Впоследствии оказалось, что человек этот умер не насмерть, а догнал убийцу, после чего бывшей у него в руках огромной железякой сильно и молча ударил Деткин-Вклеткина по голове.

Когда Деткин-Вклеткин очнулся, он увидел подле себя мышку-норушку, лягушку-квакушку и волка-зубами-щелка. Деткин-Вклеткин не понял смысла их присутствия подле себя, плюнул на них и поднялся идти. А они вытерлись и разбежались кто куда хотел, по делам.

Заняться опять стало нечем – и Деткин-Вклеткин, осознав, что никого так и не убил, да и не убьет теперь уж, опять затосковал о Марте. И он тогда ужасно тонко крикнул:

– Ма-а-арта-а-а!

– Вы интересуетесь Мартой? – тут же спросил его кто-то из шедших мимо. – Пожалуй, если Вы дадите мне немного денег, я скажу, как ее найти.

Деткин-Вклеткин вынул из кармана бумажник и с большой охотой протянул его весь на голос, при этом не поинтересовавшись лицом голоса. Бумажник сразу куда-то исчез, но голоса больше не раздалось, и Деткин-Вклеткин тихо напомнил:

– Как же найти Марту?

Ответа не было.

Деткин-Вклеткин немного подождал, потом огорчился и стал опять идти. И тут он вновь услышал голос, показавшийся ему незнакомым:

– А больше у Вас случайно никаких денег нет? Потому что я взял бы еще немного…

– Не знаю, – ответил Деткин-Вклеткин и пошарил в карманах: там нашлась мелочь.

– Есть мелочь, – сказал он.

– Давай мелочь и еще, пожалуй, часы – я все-таки решил сказать тебе, как найти Марту.

Деткин-Вклеткин поспешно все это отдал, но на лицо опять смотреть не стал, а стал только ждать обещанного сведения. Но сведения никакого так и не поступило. «Странно», – подумал Деткин-Вклеткин и крикнул в пространство:

– Может быть, если я отдам Вам одежду и обувь, Вы вернетесь и скажете мне, где Марта?

– Давай, – без энтузиазма откликнулся все еще не ставший знакомым голос, а потом – в процессе раздевания Деткин-Вклеткина – посоветовал: – Ты трусы-то не снимай: стыдно.

Тот остановился на трусах, протянул вперед одежду и обувь и отдал их со словами:

– Только, пожалуйста, не забудьте сказать мне, где Марта.

– Да пошел ты со своей Мартой! – отозвались уже издалека.

Деткин-Вклеткин подумал над смыслом услышанного и громко крикнул вдаль:

– Я не понял Вас!

Поскольку никаких объяснений не последовало, он для приличия выждал минут пятнадцать-двадцать и только тогда отправился идти дальше. Через непродолжительное время он продрог и куда-то вошел. Там были столы и стулья. Деткин-Вклеткин сел на стул за стол.

– Эй, голый! – сразу же донеслось откуда-то сбоку. – Ты чего сюда пришел?

Деткин-Вклеткин ради интереса подождал ответа голого и, не дождавшись, утратил интерес к ситуации. Он спрятал лицо в ладони, чтобы спать.

Внезапно его тронули за плечо пальцами:

– Голый! – кажется, это все-таки к нему обращались, и Деткин-Вклеткин, не поднимая лица, спросил:

– Это Вы мне?

– Разве тут есть другие голые? – задали ему вопрос.

– Я не обратил внимания, – не солгал Деткин-Вклеткин.

– Обрати, – посоветовали ему.

Деткин-Вклеткин осмотрел помещение и, не найдя в нем других голых, четко сказал:

– Других голых тут нет.

– Значит, я к тебе обращаюсь, – подытожил голос. – Чтобы спросить: зачем ты сюда пришел?

– Я не знаю, – ответил Деткин-Вклеткин, – просто я замерз и увидел дверь.

– Понятно, – сказали ему. – Значит, ты греться пришел. Тогда грейся, а то ведь я не знал, зачем ты пришел, – смотрю, голый…

– Я греться пришел, – подтвердил Деткин-Вклеткин и добавил: – И, может быть, еще чего-нибудь… горячительного получить. Вот бы, например, Ананасов в шампанском.

– Это столовая, – смутились в ответ. – Тут ананасов и шампанского сроду не бывало. Есть яичница с колбасой – будешь?

– Не знаю, – заколебался Деткин-Вклеткин. – Не знаю, но думаю, что нет. А из духовного…

– Из духовного – мясо духовое, – не дослушали его. – Принести?

– Никогда не слыхал про такое… кто автор?

– Автор?.. Ну, Катька автор. Катька Снегирева. Так принести?

– Спасибо. Принесите…

Минут через двадцать его снова тронули за плечо пальцами.

Он поднял голову. Перед ним дымился горшочек, из которого плохо пахло.

– Что это? – с ужасом спросил Деткин-Вклеткин.

– Мясо духовое, ты ж заказывал, – ответили сверху.

– Как с ним быть? – Деткин-Вклеткин весь напрягся.

– Да вот же… вилка, нож. Клади в рот да ешь, – рассмеялся голос.

– Это… это все надо… неужели ртом? – цепенея, спросил Деткин-Вклеткин. – Прямо в самый рот? И – внутрь? В меня? – Он помолчал. – А где Вы это взяли?

– Это говядина, – неопределенно ответили ему.

– Говядина… то есть как, простите? – озадачился Деткин-Вклеткин, на глазах веселея. – Зачем ее так назвали?

– Она остынет, – предупредили его. – А назвали… захотели и назвали! Мясо всегда так называют: говядина, баранина, телятина…

Тут рассмеялся и Деткин-Вклеткин, только совсем коротко.

– Не буду я ее. – Он стремительно прекратил смеяться и серьезно сказал: – Мне мерзко.

– Ну, как знаешь. – Горшочек пропал со стола.

Деткин-Вклеткин закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Он было заснул, но спал недолго, потому что приснилась ему огромная обнаженная говядина, распевавшая инородную частушку:

Говядина я

Отвратительная,

А поближе подойдешь –

Обольстительная.

Эта распевавшая во сне говядина разбудила его: он вздрогнул и поднялся со стула.

– Вам не холодно голому? – спросил его кто-то, когда он шел к выходу.

– Холодно, – признался Деткин-Вклеткин, по привычке не взглянув на собеседника.

– Тогда надо одеться.

– Я оденусь, – еле слышно пообещал Деткин-Вклеткин и вышел на улицу. На улице он увидел урну, в которую была впихнута шуба. Деткин-Вклеткин вынул шубу и надел на голое тело. Цвет, фасон и размер шубы не подходили ему по цвету, фасону и размеру, однако другой шубы в урне не было, равно как не было ни шапки, ни обуви. Деткин-Вклеткин сел в урну и стал дожидаться, пока туда все это бросят.

Внезапно к урне приблизилась Марта с неким человеком без брюк: они спросили, не видел ли он тут шубы…


Ну и… Вы чувствуете, как сами по себе стягиваются в клубок повествовательные мотивы! Стоило только раздеть Деткин-Вклеткина, как тут же потребовалось одевать его, а Марта с Рединготом именно в этот момент выбросили шубу в урну… И теперь уже не только Марта с Рединготом и Деткин-Вклеткин, но и вы тоже подтвердите: да, это произошло всего каких-нибудь три главы назад.

И, уж конечно, стоило Деткин-Вклеткину завидеть Марту – пусть даже и с человеком без брюк, – как он немедленно решил, что теперь-то он ни в коем случае не упустит ее из виду. Так, в дамской шубе, не подходившей ему по цвету, фасону, размеру и возрасту, и отправился Деткин-Вклеткин вослед Марте и Рединготу. Отныне он следовал за ними неотступно и рано или поздно тоже оказался в Змбрафле.

Впрочем, в Змбрафле-то он оказался скорее поздно, чем рано, но об этом надо начинать уже другую главу, какую по счету… – четвертую.

ГЛАВА 4

Развитие все еще недоразвитого действия

Глава четвертая связана отнюдь не с третьей главой, как читатель, небось, наивно предполагает, а вовсе даже со второй. Впрочем, обо всем таком читателя, видимо, никогда не стоит информировать – и вообще предупреждать его о чем бы то ни было есть дело совершенно бесполезное: читатель все равно будет вести себя не просто противоположным, а именно что прямо противоположным образом. Например, если я сейчас попрошу его не заглядывать на какую-нибудь определенную страницу настоящего художественного произведения, то, голову даю на отсечение, на нее-то он прежде всего и заглянет, не успев даже прочитать до конца, почему я, собственно, прошу его этого не делать. Иными словами, с читателем лучше никогда ни о чем не договариваться и уж ни в коем случае не ставить его в известность о намерениях и планах автора, а также о том, что с чем в художественном произведении соотносить. В идеале надо, наоборот, морочить читателю голову всеми возможными способами – это-то я и собираюсь успешно делать в дальнейшем, даже не извиняясь за содеянное, как делают другие порядочные писатели.

Итак…


– Попробуйте бросить – если получится, – с жалостью произнес Редингот, стараясь не смотреть на Семенова и Лебедева. Тот явно не производил впечатления человека, знавшего свое дело. Он стоял на краю сцены, с трудом удерживая тяжелый жребий трясущимися руками.

– Может, помочь ему? – спросил Сын Бернар, поигрывая мускулами в баскетбол. – А то ведь… не долетит жребий-то.

Семенов и Лебедев ухмыльнулся и вдруг, приняв классическую позу дискобола, с силой швырнул жребий в зал. Жребий, разрезая воздух, понесся в направлении левого угла: он свистел, как сотни три закипающих чайников. Лучшие умы человечества согнулись кто во сколько мог погибелей и спрятали свои светлые головы за спинки впереди стоящих кресел. Поискав, кому бы тут чего снести и не найдя, жребий отколол от стены кусок штукатурки и, словно бумеранг, вернулся в ловко подхватившие его руки Семенова и Лебедева.

– Ну, что, – нахально взглянул тот прямо в карие глаза Редингота. – Есть еще какие-нибудь сомнения?

– Никаких, – твердо сказал Редингот.

– А полегче жребия нету у Вас? Этим Вы всех тут перебьете… – озаботился Сын Бернар.

– Не перебью, – снова ухмыльнулся Семенов и Лебедев. – Пусть ловят, если жизнь дорога. Я-то ведь поймал как-то…

– Редингот, а Вы уверены, что это вообще – жребий? – прекратив стенографировать, тихо спросила сердобольная Марта. – Он выглядит как… как безмен! Это не безмен ли у него в руках? Я, правда, безмена никогда в жизни не видела. Хотя и жребия тоже не видела…

– Нет, это жребий, Марта. Просто это тяжкий жребий, – развел руками Редингот. – А Вам хотелось бы – легкого?

– Не то чтобы легкого… – возразила Марта. – Просто ведь каждому – свой жребий: одному легкий, другому потяжелее, третьему совсем тяжелый… так?

– Не так, – положил ей руку на плечо Редингот. – Это только со стороны чужой жребий – легкий. А на самом деле жребий у всех одинаковый: тяжелый. Тяжкий… И смертельно опасный.

– Ну не скажите! – не выдержал Сын Бернар. – Кто-то целыми днями на диване валяется, а кто-то… альпинистов в горах спасает. – Сын Бернар сделал такую паузу после второго «кто-то», что ни у кого не осталось ни малейшего сомнения в том, к какой группе он причисляет себя.

– Ах, Сын Бернар, Сын Бернар!.. – покачал головой Редингот. – Валяться на диване целыми днями – это, я бы сказал, гораздо опаснее, чем альпинистов в горах спасать.

– Откуда Вы знаете? – Сын Бернар посмотрел на Редингота с вызовом. – Вы, что же, альпинистов спасали?

– Нет-нет, – поспешил определиться Редингот. – Я, наоборот, на диване валялся. Поваляться бы Вам с мое… Инвалидом бы стали!

Сын Бернар запротестовал было, но взглянул на Марту и, увидев ее глаза – совершенно потусторонние глаза, – передумал.

– Я это знала, – тихо сказала она.

– Про диван? – опешил Сын Бернар.

– Про жребий… что он у всех одинаковый.

– Начали! – жестко сказал Редингот и завертел стеклянный барабан, полный разноцветных шаров, на каждом из которых было написано название страны. – Гренландия!

Семенов и Лебедев бросил жребий так внезапно, что никто в зале не успел пригнуться.

– О горе мне! – раздалось из первого ряда: высоченный дядька с пятью трубками в зубах вынужден был сильными руками схватить страшный жребий, летевший прямо на него.

Все посмотрели на дядьку не столько с состраданием, сколько с изумлением: он умел говорить так, что ни одна из трубок не выпадала у него изо рта, и при этом все пять спокойно попыхивали, как бы не имея отношения к происходившему. – В пятый раз Гренландия… – продолжал дядька в отчаянии. – Какой-то просто свинский рок тяготеет надо мной! Я излазил эту Гренландию вдоль и поперек, я весь обморожен, белые медведи уже приветствуют меня, немногочисленные аборигены на своем языке дали мне прозвище «девочка со шведскими спичками»… а местные собаки вообще считают, что меня прислали им в качестве корма!

Последнее высказывание вызвало у Сын Бернара гомерический хохот – сначала пентаметром, потом гекзаметром. Однако, вспомнив, что он осуществляет контроль за жеребьевкой, Сын Бернар передними лапами задушил в себе хохот и по всей строгости спросил с дядьки:

– Вы против жеребьевки?

– Да нет, – справившись с нервами, ответил тот. – Просто есть ведь и какие-то другие страны, которые тоже хочется посмотреть…

Редингот, начавший было опять вертеть барабан, остановил его настолько властным жестом, что барабан весь съежился.

– Значит, так. – Голос Редингота прозвучал жутко. – В наших рядах только что возникла одна отвратительная тенденция, и породили эту тенденцию – Вы. – Тут Редингот вплотную подошел к дядьке с пятью трубками и карими своими глазами принялся буравить его до крови.

Дядька ревел и стонал, как Днепр широкий. Прочие лучшие умы человечества с ужасом смотрели на страшную пытку, о самом существовании которой они еще мгновение назад не подозревали.

«Редингот буравит дядьку глазами, – стенографировала Марта трясущейся рукой. – В дядьке одна за другой возникают скважины, из них, подобно нефти, хлещет его черная душа. Ужас охватывает мои немеющие члены – и я не в силах писать дальше…»

– Меньше эмоций, Марта. Вы же все-таки летопись пишете, а не сочинение на тему «Как я провел лето»! – сделал замечание Редингот, заглядывая в написанное Мартой и прекращая процесс бурения.

– А как Вы, кстати, провели лето? – поинтересовалась Марта.

– Паршиво, – ответил Редингот. – А Вы?

– И я, – вздохнула Марта. – Вы куда-нибудь ездили?

– Нет, никуда, дома был. Болезни всякие замучили…

– Это какие же, если не секрет?

– Да старые болезни!.. Со зрением, скажем, нелады постоянно: время от времени совершенно перестаю видеть деньги… Все остальное, понимаете ли, прекрасно вижу – никаких проблем вообще, а денег – не вижу. И вот что поразительно: мелкие – те иногда продолжаю видеть даже тогда, когда крупные – уже перестал. Хотя, казалось бы, наоборот быть должно.

– Это у Вас какой-то вариант близорукости. – Марта задумчиво жевала авторучку, пока чернила не хлынули ей в горло.

– Вряд ли. Тут наверняка посерьезнее что-то, – вздохнул Редингот, помогая ей приготовить полоскание. – Дело в том, что я в такие периоды мелкие деньги и с близкого расстояния вижу, и с далекого – причем одинаково хорошо. Правда, это только сначала… потом я и мелкие перестаю видеть. А крупные – тех просто сразу не вижу.

Тщательно прополоскав горло, Марта спросила:

– Что-нибудь еще беспокоит?

Редингот кивнул:

– Несовершенство человеческой натуры, неумение окружающих отличать истинные ценности от мнимых, так и не преодоленный разрыв между умственным и физическим трудом, деструктивность сознания современного человека, особенности структуры настоящего художественного произведения…

– Как насчет отвратительной тенденции, порожденной дядькой с пятью трубками во рту, – она Вас не беспокоит, Редингот? – бестактно перебил его Сын Бернар.

Поморщившись от такой бестактности, Редингот сказал:

– Всему свое время, Сын Бернар! Я еще не спросил Марту, где и как она провела лето…

– Пустяки, Редингот! – попыталась замять неловкость Марта. – Это совсем неинтересно: я провела лето на брегах Невы, причем на правом и левом одновременно – в ожидании, что меня кто-нибудь окликнет.

– Окликнули? – живо поинтересовался Редингот.

Марта помотала головой.

– А кто должен был окликнуть?

– Не знаю… – задумчиво ответила Марта. – Кто-нибудь… Но никто не окликнул.

– Вы, что же, вели себя как-нибудь… необычно?

– Почему? – с удивлением взглянула на него Марта. – Я вела себя обычно. Я шла по песку.

– Просто… – попытался оправдаться Редингот, – просто людей окликают, когда прохожим кажется, будто с ними что-то не в порядке.

– Нет-нет, – заверила Марта, – со мной все было явно в порядке. А что могло бы со мной быть не в порядке?

– Ну… – Редингот задумался. – Ну, слезы, ну, взгляд блуждающий, ну, красные пятна на щеках…

– Какие-то Вы ужасы рассказываете! – рассмеялась Марта. – Я не знала, что все это нужно иметь, чтобы тебя невзначай окликнули…

– Вы хотели, чтобы Вас так окликнули, – чуть ли не с ужасом уточнил Редингот, – невзначай?

– А что?

– Но, милая Вы моя… – Редингот покачал седой головой, – это же и есть самое невозможное – чтобы невзначай окликнули!

Марта опять рассмеялась.

– Когда-нибудь я расскажу Вам… я расскажу Вам это ощущение: кто-то сидел на брегах Невы. И Вы поймете…

– Если бы я тоже шел тогда по песку, – сказал вдруг какой-то Голубь из третьего ряда, – я бы обязательно окликнул Вас.

Марта посмотрела на Голубя и проникновенно сказала:

– Спасибо. Вы милый.

– Так как же все-таки насчет отвратительной тенденции, порожденной дядькой с пятью трубками во рту? – в очередной раз проявил нечуткость Сын Бернар.

– Да чтоб Вас!.. – в сердцах сказал Редингот. – Вот привязались-то – не на жизнь, а на смерть! Ладно: теперь насчет отвратительной тенденции.

Марта вынула из сумочки новую авторучку и приготовилась писать.

– Отвратительная тенденция, – задиктовал Редингот, – состоит в том, что кое-кто здесь, – он с тревогой оглядел всех присутствовавших, особенно задержавшись на пробуравленном в нескольких местах дядьке с пятью трубками во рту, – склонен выбирать страну, по территории которой ему предстоит выкладывать Правильную Окружность из спичек, так, как выбирают место отдыха! Взять хоть Вас, – снова взглянул он все на того же дядьку, сделав в нем еще две дырки, в районе северного предплечья, – Вас, дорогой мой, в Гренландию не в отпуск посылают! Выпади Вам Швейцария – Вас бы и туда не в отпуск посылали. И озабочены Вы должны быть не тем, чтобы страну смотреть, а тем, чтобы как можно лучше выполнять возлагаемые на Вас обязанности. В то время как Ваша черная душа…

– Черная душа уже вышла из меня, подобно нефти! – напомнил дядька с пятью трубками во рту и сослался на соответствующую страницу стенограммы Марты. Марта проверила и подтвердила правильность цитаты.

– …в то время как бывшая Ваша черная душа, – исправился Редингот, – алкала лишь одного…

– Прямо так и писать – «алкала»? – переспросила Марта.

– Прямо так и писать: алкала лишь одного, а именно: прокатиться на халяву по странам Бенилюкса!

– Я ничего не говорил про страны Бенилюкса! – защитился дядька с пятью трубками во рту. Его фамилия была Корнилов – это наконец имеет смысл сказать, чтобы все время не повторять словосочетания «дядька с пятью трубками во рту».

– Да, Корнилов, Вы не говорили про страны Бенилюкса, – согласился Редингот, – но Вы думали про них и лелеяли их в Вашей бывшей черной душе! Иначе Вы не кричали бы: «О горе мне!» – узнав, что Вам предстоит отправиться в Гренландию… тоже, кстати, на халяву.

Разоблаченный Корнилов, затыкая пальцами пробуравленные в нем дырки, выбежал из зала в фойе, но и там, в фойе, как доложили наблюдатели, не смог вынести своего позора и был вынужден принять большую дозу цикуты. Его даже не стали хоронить – просто выбросили тело во двор и забыли о нем навсегда.

– Пусть это послужит уроком всем присутствующим, – бесстрастно сказал Редингот, и лица всех присутствующих навеки покрыл румянец стыда. – Затраты Оргкомитета Умственных Игрищ и без того велики. Они включают в себя расходы на миллиарды и миллиарды коробков спичек, расходы на транспорт до самого места работы – причем в оба конца, обращаю ваше внимание! – а также расходы на гостиницу, суточные, отпускные, расходы на выплату бюллетеней по болезни, расходы на почтовые и прочие естественные отправления родным и близким в страны их проживания и, наконец, представительские расходы… Между тем такие, как только что умерший бесславной смертью Корнилов – надеюсь, он сейчас слышит меня! – вознамерились оплатить за счет Оргкомитета Умственных Игрищ еще и свои низменные потребности: подавай им, дескать, страны, богатые достопримечательностями! Нет, нет и нет – заявляю я вам. У тех, кто отправится нашими послами в разные уголки мира, не будет времени любоваться ни Тауэром, ни Нотр-Дамом, ни пирамидами Хеопса! Денно и нощно предстоит им выкладывать линию Абсолютно Правильной Окружности из спичек по неблагодарной почве, не успевая ни глаз к небу поднять, ни оглядеться вокруг. А если это так, дорогие лучшие умы человечества, то нет и не может быть для нас никакой разницы ни между Францией и Гренландией, ни между Бельгией и Малайзией, ни между Египтом и Филиппинами!

– А между Англией и Красным морем? – выкрикнул из девятого ряда (место четыре) от природы тупой Рузский, непонятно как оказавшийся среди лучших умов человечества.

– Ни между Англией и Красным морем! – отчеканил Редингот, после чего от природы тупой Рузский сразу заткнулся.

Тут Редингот так сильно крутанул барабан, что заметавшиеся в нем шары с названиями стран чуть не разнесли еле сдерживавшую их стеклянную поверхность.

– Франция! – прочитал Редингот на выхваченном из барабана шаре.

Не успел Семенов и Лебедев снова пустить свой страшный жребий над залом, как из самой середины взлетела над головами сидящих моложавая бабуля с газовыми крыльями на хребте.

– Франция – моя! – взвизгнула она, во мгновение ока сведя эффект от воспитательного монолога Редингота к нулю, и бесстрашно бросилась к уже свистящему страшным свистом жребию. Поймав его и прижав ко впалой груди, бабуля сложила газовые крылья и молчаливым камнем упала в свое кресло.

В зале колом стояла тишина.

– Умерла? – с надеждой спросил кто-то шепотом, который услышали все.

– Как бы не так! – раздался торжествующий голос моложавой бабули. – Не дождетесь! Моя Франция!

– Вы ничем не лучше Корнилова, – сказал ей Редингот и демонстративно отвернулся от моложавой бабули (ее фамилия, кстати, была Хоменко).

– Отдайте жребий, – сухо попросил Семенов и Лебедев – и Хоменко с нечеловеческой силой швырнула жребий обратно на сцену. Семенов и Лебедев насилу поймал его.

«Франция досталась Хоменко», – записала Марта и почувствовала, как с ресницы скатилась слеза. Слеза упала на букву «а» в слове «Франция» и размыла ее, превратив в небольшое море. Поймав себя на мысли о том, что ей, Марте, Франция, стало быть, тоже больше не светит, а светит-таки, скорее всего, Северный Ледовитый океан, она сказала в сердце своем: «Ты, Марта, тоже ничем не лучше Корнилова», – но получила в ответ от себя: «Ну и что?» Устыдившись такого ответа, Марта с опаской взглянула на Редингота, однако тот уже давно и самозабвенно крутил барабан.

– Франция! – снова провозгласил он и задумался.

– То есть как это… Франция, когда была уже Франция? – практически матом, слава Богу, что благим, заорала Хоменко, а между тем жребий, брошенный Семеновым и Лебедевым, был уверенно пойман каким-то козлом, тут же заблеявшим на весь зал:

– Не-е-е было Франции, не-е-е было!

«Уточнение, – строчила Марта. – Франция досталась козлу».

– Призываю вас всех в свидетели! – в никуда обратилась Хоменко, старясь на глазах, но в свидетели к ней никто не пошел.

– Вы, Сын Бернар, куда шары-то, уже разыгранные, деваете? – запоздало поинтересовался Редингот.

– Обратно в барабан кладу! – отрапортовал Сын Бернар, как солдат. Только что «Ваше превосходительство» не добавил.

– Ну, и кто Вы после этого? – задал ему совсем уже странный вопрос Редингот.

Сын Бернар растерялся.

– А кто я был до этого? – умело замаскировал он свою растерянность.

Редингот махнул рукой: дескать, Вы и до этого были не ахти… – но рукой махнул неудачно: спихнув стеклянный барабан не только со стола, но и со сцены.

Раздался звон, который все слышали, но никто не знал, где он, да особенно и не интересовался… а бесхозные шары с названиями стран, грохоча, покатились под кресла. Этого, казалось, только и ждали лучшие умы человечества.

Ползая по полу между рядами, они принялись хватать шары – прежде всего те шары, на которых стояло что-нибудь поприличнее. В конце концов все мало-мальски привлекательные страны оказались разобранными, а наиболее изворотливые из лучших умов человечества – сгруппировавшимися у дверей, каждый со своим шаром в руке. Менее изворотливые все еще ползали по залу в поисках куда-то закатившегося шара под названием опять же «Франция», – третий раз положенным Сын Бернаром в барабан, – в то время как большая партия наиболее отчаявшихся столпилась вокруг одного несчастного, засунувшего найденный им шар в рот и задохнувшегося. На видной в открытом рту части полупроглоченного шара можно было прочитать только окончание «ия», из чего многие отчаявшиеся заключили, будто именно на этом шаре и написано слово «Франция». Но, когда общими усилиями шар удалось вытащить изо рта покойного, оказалось, что написано на шаре всего-навсего «Ливия»… С отвращением бросив шар на пол, отчаявшиеся присоединились к тем, кто все еще ползал по полу. Шар с надписью «Франция» не находился.

Редингот, Сын Бернар, а также Семенов и Лебедев застыли на сцене как вкопанные заботливым садовником.

«Вакханалия… шабаш», – стенографировала Марта, отказавшись от первоначального намерения зарегистрировать, кому из присутствующих какая страна досталась.

Жеребьевка, со всей очевидностью, сорвалась, а у дверей была полная неразбериха: там менялись шарами и самолично расхватанными территориями.

– Меняю юг Египта на любой район Сицилии по договоренности. Возможны варианты.

– Индонезия на Малайзию, Малайзия на Филиппины. Кто хочет встроиться в цепочку?

– Два Йемена на любой участок Средиземноморья!

– Индонезию на что-нибудь поближе!

– Англия на Англию же, район приморья!

– Ищите дураков!..

И уходили искать дураков. И, может быть, находили. Или нет.

Было ясно как день, что далеко не все регионы разобраны. Множество шаров все еще каталось по полу, а у дверей никто ничего не выкрикивал касательно океанов (Индийского, Тихого и Северного Ледовитого), касательно морей (во всяком случае, Красного и Южно-Китайского), касательно северной оконечности необъятной родины автора настоящего художественного произведения и уж тем более – касательно Гренландии.

В зале появились маклеры: они строили причудливые цепочки из желающих меняться и брали за это деньги. Кроме того, шары обменивались уже на родовые поместья, дорогие автомобили, антиквариат, а некто выкрикивал, что готов продать душу за Бельгию. Обладателю Бельгии (не отвечавшему) ничья душа, по-видимому, не требовалась: у него была Бельгия.

Измученная хаосом Марта строчила из последних сил. Почерк ее становился все более неразборчивым, но Марту это нисколько не волновало – как не волновало и то, что некий хулиган-старичок, прилетевший из заднего ряда, мастерил из уже исписанных Мартой листов бумажных птичек и с подлым хихиканьем запускал их в зал. Когда все листы стенограммы превратились в бумажных птичек, хулиган-старичок принялся вытаскивать из-под рук Марты последний, на котором она как раз записывала бурно текущие события. У Марты не было времени сопротивляться настырной старости, поэтому, отдав наполовину исписанный лист, она взяла чистый и поспешила продолжить работу. Старичок с визгом схватил бурно текущие события и превратил их в быстро летающую птичку. Марта, все еще не обращая на него внимания, продолжала писать.

– По местам! – взревел вдруг Сын Бернар, вспомнив, что ему полагалось осуществлять контроль за жеребьевкой.

В зале стало тихо, как в туалете.

– Ну, слава Богу! – вздохнул Редингот. – Наконец-то Вы вспомнили о своих функциях.

Сын Бернар пристыженно посмотрел на него: Редингот выглядел страшно усталым. Семенову и Лебедеву с трудом удавалось поддерживать его на ногах.

– Много ли Вам удалось записать, Марта? – спросил Редингот. – И есть ли у нас возможность установить хотя бы по стенограмме, кому какой участок Правильной Окружности из спичек достался?

Марта прекратила стенографировать и отчиталась:

– Я старалась записывать все, что могла. Но один хулиган-старичок сделал из всех страниц, исписанных мною, бумажных птичек и пустил их летать по залу. Я могу зачитать лишь события последнего получаса, в течение которого хулиган-старичок приказал мне долго жить, а сам умер.

– Немедленно поймать бумажных птичек, летающих по залу, расправить их и сдать Марте, – прорычал Сын Бернар.

Но не успел он это сказать, как все бумажные птички, собравшись в стаю, упорхнули на волю через давно уже разбитое окно.

– К сожалению, Марта, она же Зеленая Госпожа, лишена возможности предъявить нам стенограмму собрания, – подытожил Редингот. – У нас нет другого выхода, как попытаться по памяти реконструировать то, свидетелями чего мы только что стали. У кого из присутствующих здесь хорошая память?

– У меня, – подскочил к сцене смертельно бледный человек в очках и от собственной нескромности покраснел, что твой маков цвет. – Я даже помню, как меня зачинали.

– Вот это да! – отнесся кто-то из зала. – Некоторые дня своего рождения и то не помнят!

– Стыдно, некоторые! – опять приобрел свой прежний цвет смертельно бледный человек в очках.

Мрачная группка некоторых, стоявшая в стороне, посовещалась и вытолкнула на передний план самого жалкого: тот пообещал, что ничего подобного больше не повторится. И ничто подобное больше не повторялось.

А смертельно бледный человек в очках улыбнулся жизнелюбивой улыбкой, вызвал в памяти видение прошлого и в подробностях рассказал, когда, где, как, кто и от кого зачал его. Выяснилось, что случилось это только однажды, на Кавказе, путем интимного сближения только одной женщины с только одним мужчиной, носившим большую серую кепку. Смертельно бледный человек в очках помнил даже, что на вопрос женщины: «Как мы назовем нашего ребенка, милый?» – мужчина в большой серой кепке ответил: «Да никак не назовем, вот еще глупости!» – и ускакал на вороном коне в предгория Кавказа. Тогда женщина, плача, внезапно родила смертельно бледного человека в очках. Никак не назвав его, она велела ему жить по совести, а сама ушла с кувшином за водой по узкой горной тропе и не вернулась. Впоследствии в газетах сообщили, что все это неудивительно, поскольку данная женщина всегда поступала именно так.

– Потрясающая память! – восхитился Редингот. – Теперь попробуйте реконструировать события последних часов.

Смертельно бледный человек в очках (его фамилия была Нежданов) прикрыл глаза и начал вызывать в памяти соответствующие видения. Видения ужаснули Нежданова, и он стал просить у Редингота разрешения не рассказывать их содержания присутствующим, ибо считал так: узнай присутствующие о том, что происходило с ними несколько часов назад, они совершенно потеряли бы покой.

Не найдя, что сказать ему, Редингот решился обратиться к присутствующим со следующими словами:

– Глубокоуважаемые присутствующие! Интересно ли вам знать о том, что происходило с вами в течение последних часов?

– Да, да, интересно, интересно! – закричали присутствующие.

– Настаивать ли мне на том, чтобы Нежданов реконструировал происшедшие события по памяти?

– Да, да, настаивать, настаивать! – опять закричали присутствующие.

– А готовы ли вы, глубокоуважаемые присутствующие, заплатить за такую реконструкцию своим покоем?

Присутствующие долго совещались, но в конце концов закричали:

– Нет, нет, не готовы, не готовы! Наш покой нам дороже всего!

Тут вперед выступил Семенов и Лебедев и произнес:

– Я, как вы слышали, все это время молчал. Но молчал я не потому, что мне нечего было сказать. Наоборот, я молчал потому, что мне было что сказать.

– Так не бывает, – возразил неожиданно для себя Сын Бернар. – Когда нечего сказать – молчат, а когда есть что сказать – говорят, тут все очень просто. – Произнеся это, Сын Бернар вздрогнул от неожиданности.

Перебитый, как нос у боксера, Семенов и Лебедев гневно повернулся к Сын Бернару и произнес ему прямо в лицо:

– Не забывайте, что Вы собака.

– При чем тут это? – оторопел Сын Бернар, поспешно отодвигая лицо в сторону.

– А при том, – объяснился Семенов и Лебедев, – что у Вас, как и у всякой собаки, упрощенный взгляд на мир.

Сын Бернар взглянул на Семенова и Лебедева с плохо скрываемой неприязнью.

– Если Вы намерены продолжать со мной разговор, – предупредил Семенов и Лебедев, – скройте как-нибудь получше свою неприязнь ко мне.

Сын Бернар изо всех сил постарался и спросил:

– Получше теперь?

– Получше, – сдержанно одобрил его Семенов и Лебедев. – Но все равно Вы скрыли неприязнь не до конца.

– Вы не просили скрыть ее до конца! – возмутился Сын Бернар. – Вы просили скрыть ее получше. А сию секунду подтвердили, что теперь она получше и скрыта. Сами даете задания и сами же недовольны, когда их выполняют!

Пойманный на собственной непоследовательности, Семенов и Лебедев был вынужден извиниться.

Сын Бернар очень хотел извинить его, но не смог – случайно вспомнив высказывание оппонента о том, что у собак упрощенный взгляд на жизнь.

– Если у нас, собак, упрощенный взгляд на жизнь, – пробурчал он, – то у вас, людей, наоборот, усложненный!

Услышав это, лучшие умы человечества задумались.

– О чем задумались, лучшие умы человечества? – бодро спросила их Марта.

– А Вам зачем знать? – фактически нагрубили те.

– Я стенограмму веду! – с достоинством напомнила Марта. – Не могу же я ограничиться фразой «Лучшие умы человечества задумались», не пояснив, о чем они задумались…

– Ну ладно, – сдались без боя лучшие умы человечества. – Мы задумались о том, что тут перед нами два относительных суждения, ибо ни понятие «упрощенный», ни понятие «усложненный» отдельно не существуют. Они предполагают наличие некоей точки отсчета…

– Мне все это писать? – на всякий случай спросила Марта.

– Конечно, писать! – ответили ей. – Если не Вам, так кому же?

– Ах, да! – спохватилась Марта. – Какая же я идиотка…

А лучшие умы человечества продолжали:

– Так вот, понятие «упрощенный взгляд на жизнь», как у собаки, и понятие «усложненный взгляд на жизнь», как у человека, предполагают наличие некоей точки отсчета, в которой простота и сложность уравновешены… Вот и возникает вопрос: чей взгляд на жизнь считать в таком случае точкой отсчета? Существо, являющееся носителем такого взгляда, должно быть наполовину человеком, наполовину собакой.

– Это существо – цыномоиль, – сказал Редингот, спустился в зал, привел на сцену одного цыномоиля и объявил: – Прошу любить и жаловать: цыномоиль.

Зал с ужасом смотрел на цыномоиля, стоявшего возле Редингота – тот, в свою очередь, с ужасом смотрел на зал.

– Цыномоиль, – продолжал Редингот, – он же кинокефаль. Высок, страшен зраком, тело человеческое, голова песья, на руках и ногах по восемнадцать пальцев.

– Вот урод-то, прости Господи! – не выдержал Нежданов.

– Да Вы на себя посмотрите, четырехглазый! – обиделся цыномоиль, он же кинокефаль.

В ответ на это обидчивый Нежданов сразу же ушел со сцены. Впоследствии в газетах было написано: «Нежданов ушел со сцены навсегда».

– А где такие водятся? – в упор глядя на цыномоиля, спросила тоже четырехглазая очкастая девочка с большой головой на плечах – та самая, которая умела зашибенно вдумываться.

– Мы водимся, – отвечал ей цыномоиль, он же кинокефаль (его фамилия была Иванов), – в четвертой Индии.

Очкастая девочка с большой головой, умевшая зашибенно вдумываться (ее фамилия была Перепелкина), схватилась рукой за подлокотник кресла и сказала:

– У меня закружилась большая голова на плечах. – И пояснила: – От обилия индий. С каких это пор их четыре?

– Кто тебе сказал, что их четыре, Перепелкина? – устало спросил Иванов. – Их, на самом деле, пруд пруди! Но мы, цыномоили, они же кинокефали, водимся в четвертой. И про нас сказано: «мают пальцы назади, а пяди напреди».

– Где сказано? – строго спросила Перепелкина.

– Замолчи, Перепелкина, – не выдержали лучшие умы человечества, – неважно, где сказано. Нас всех сейчас другое интересует. Вот Вы, – обратились они к Иванову, – цыномоиль, то есть наполовину человек, наполовину собака, и Ваш взгляд на жизнь мы хотели бы принять за точку отсчета. Какой он у Вас – взгляд на жизнь?

– Наполовину человечий, наполовину собачий, – легко отделался Иванов, сбежал со сцены в зал и там затерялся.

После этого его ответа соответствующая проблема как бы перестала существовать, и Редингот, повернувшись к Семенову и Лебедеву, спросил:

– Так о чем Вы, собственно?

– Да теперь уже неважно! – поджал губы Семенов и Лебедев, обиженно поглядывая на Сын Бернара.

– Для протокола важно! – поставила его на место Марта. – Проникнитесь же, наконец, уважением к истории!

Тут Семенов и Лебедев быстро проникнулся уважением к истории и крикнул, обращаясь к лучшим умам человечества:

– Я просто хотел сказать вам, лучшие умы человечества, что все вы ду-рачь-е!

– Аллилуйя! – прозвучал вдруг ликующий голос из-под какого-то дальнего кресла, и над залом на газовых своих крыльях взмыла моложавая Хоменко.

Все тотчас же посмотрели на нее, как на блаженную, а она громко сказала в свое оправдание:

– Вот она, Франция! Опять моя!

И предъявила присутствовавшим потерянный было шар.

ГЛАВА 5

Начало возникновения конфликта

Забегание вперед тоже хороший прием. Он ставит читателя в тупик, сроки пребывания в котором, разумеется, зависят от автора. Иногда авторы предпочитают, чтобы читатели находились в тупике постоянно. Но это уже садизм, а садизма мы давайте не любить. Пусть глумление над читателем все же имеет границы. Помучить его страницах на десяти-двадцати, конечно, не преступление, но потом уже полагается перестать – хватит и того, что в скором времени так и так предстоят ему новые мучения, вот только о том, когда они начнутся, он, разумеется, пока ничего не знает. И не узнает. Ибо мучения призваны заставать читателя врасплох – причем настолько врасплох, чтобы он от них столбенел. Наша цель ведь какова, если вспомнить? Наша цель – заморочить читателя, а это значит, что каждая очередная ситуация должна вырастать неизвестно откуда! Для этого автор и забегает вперед: читателю ведь неведомо, что там, впереди…

Стало быть, заглянем вперед и увидим в отдалении весьма и весьма печальную ситуацию.

В этой печальной ситуации находится Деткин-Вклеткин. Очутиться в одних трусах посередине Северного Ледовитого океана, сами понимаете, не слишком-то весело: особенно если ползаешь по льду на голом брюхе. Впрочем, непосильные физические нагрузки, как все мы прекрасно знаем, помогают живому организму выстоять в экстремальных условиях. Неудивительно, что Деткин-Вклеткин выглядит довольно-таки бодро! Правда, ему трудновато выдерживать положенную траекторию, поскольку дует сильный ветер… Данный сильный ветер постоянно сдувает выложенные по снегу спички и носит их над бескрайним Северным Ледовитым океаном. От чего линия из спичек, которая в принципе должна быть непрерывной, то и дело прерывается…


Деткин-Вклеткин страдал. Несовершенство линии терзало его аккуратную душу. Приходилось то и дело возвращаться назад и воспроизводить утраченные фрагменты Окружности заново. Правда, руки уже отказывались служить Деткин-Вклеткину. И ноги отказывались, и некоторые из внутренних органов – тоже, хоть последние и не принимали непосредственного участия в построении Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Утраченные фрагменты, конечно, кое-как восстанавливались… с колоссальным трудом и, скорее всего, не вполне правильно: во всяком случае, они не монтировались в уже проложенную траекторию – волей-неволей Деткин-Вклеткин постоянно менял ее и поэтому очень давно уже не был уверен в том, что движется в нужном направлении. Однако проверить себя он не мог, поскольку сильно удалился от исходной точки на окраине материка и потерял ее из виду много месяцев тому назад.

– Деткин-Вклеткин, – не унималась какая-то странная штука на его груди, – определите свое местоположение в пространстве, Вы вышли из-под нашего контроля!

Но Деткин-Вклеткину не хотелось ни с кем разговаривать – тем более с этою штукою. К тому же, у него замерзли губы. И он носился по ледяной пустыне молча – не будучи в силах справиться с разгулявшимися стихиями. Хуже всего было то, что Деткин-Вклеткин отнюдь не был уверен и в целостности линии на давно пройденных и неоднократно реконструировавшихся участков пути: может быть, все его спички опять разлетелись и труды Деткин-Вклеткина вообще пошли насмарку. Однако ничто не могло заставить его вернуться к началу – сердце звало вперед, и там, впереди, слышал он архангельские трубы. О том, что это за трубы, автору придется (если, конечно, придется) сообщить не сейчас, а чуть позднее: из все той же писательской подлости, свойственной каждому, кто занят подобным трудом.

Стало быть, не будем торопить события – тем более что прокладывать линию из спичек по Северному Ледовитому океану есть дело многих лет, так что… может быть, когда миссия Деткин-Вклеткина закончится, он сделается стариком – и даже глуховатым стариком, по каковой причине архангельских труб уже не услышит вовсе. Впрочем, что ж сейчас гадать: пока перед нами ледяное безмолвие и Деткин-Вклеткин на скованной льдом поверхности океана – точка, не заметная глазу. Этакий му-ра-вей.


Муравей еще немного подтянул невероятных размеров воз, нагруженный спичками. С каждым шагом воз становился тяжелее, словно спичек в нем не только не убавлялось, но, наоборот, прибавлялось, причем со страшной, как смерть, силой. Хотя, по мнению Деткин-Вклеткина, коробков тысячу он уже должен был извести. Впрочем, и этого сказать определенно Деткин-Вклеткин не мог: то и дело принимался валить обильный снег, который тотчас же засыпал спички. С одной стороны, это сбивало с толку, но, с другой, вселяло (правда, тут же и выселяло обратно) надежду, что под толщей снега спички будут целее. Думая только о последнем, Деткин-Вклеткин удовлетворенно крякал, верша свой труд.

Он крякал так громко, что шальной выстрел оборвал его и без того короткую жизнь. Наверное, какой-нибудь случайный охотник принял его за утку – тут и застрелил.

Бодрой походкой спортсмена-любителя Случайный Охотник подошел к стремительно посиневшей тушке Деткин-Вклеткина, ощупал ее и сказал:

– Фиговая утка. Без крыльев и голая.

Связав Деткин-Вклеткину твердые ножки, он огляделся вокруг:

– Как бы мне съесть-то тебя половчее…

Тут он и обнаружил воз со спичками.

– А ничего себе костерок будет! – заранее восхитился Случайный Охотник и, подтащив добычу поближе к возку, схватил один из коробков.


Стало быть, что же у нас тут получается…

Плачь, читатель! Рыдай! Правильная Окружность из спичек построена не будет. Даже если как следует подогнать друг к другу прочие ее фрагменты, мы в лучшем случае получим только дугу. На участке Деткин-Вклеткина – провал, разрушающий грандиозный замысел человечества. А наше художественное произведение подходит, таким образом, к концу, поскольку дальше все уже неинтересно. Что толку следить за построением линии на других участках, если ни во что целое участкам этим соединиться отныне не суждено? Плачь, читатель! Рыдай!

Примем с тобой участие в пиршестве на природе, затеваемом Случайным Охотником. Съедим Деткин-Вклеткина, съедим нежнейшее его тело, вскормленное духовною пищей, и возблагодарим выдающихся художников, музыкантов и поэтов всех эпох. Именно благодаря им мясо Деткин-Вклеткина по своим питательным и вкусовым качествам… э-эх, да что там говорить! Пируй, читатель: Деткин-Вклеткин угощает собою всех.

…Сейчас, сейчас. Случайный Охотник найдет под снегом какую-нибудь металлическую жердь, привычно обратит ее в шампур, укрепит шампур над возком со спичками, чиркнет раз, чиркнет два – и начнет вращать Деткин-Вклеткина над пламенем своего «костерка».

– Что это? – спросит Одинокая Женщина, заблудившаяся в снегах.

– Жаркое, – ответит Случайный Охотник Одинокой Женщине, – и ничего не сможет добавить к этому: даже мы ведь не знаем, кто такой или что такое этот Деткин-Вклеткин, – ничего определенного о нем не говорилось. Может быть, он барашек – барашков ведь зажаривают на костре! Или не барашек – как знать? Я, во всяком случае, не возьмусь утверждать, что он барашек, хотя и утверждать, что не барашек, тоже не возьмусь.

А Случайный Охотник уже нашел жердь, пригодную под шампур: именно такие жерди чаще всего и зарыты в снегу на поверхности Северного Ледовитого океана. Уже через мгновение он за ручки и ножки привяжет к этому шампуру Деткин-Вклеткина… нет, невыносимо!

Невыносимо! Вытри слезы, читатель, довольно рыдать! Не дадим умереть Деткин-Вклеткину. В конце концов, умирать ему или не умирать – это от писателя зависит. Тем и хороша литература, что она обратима. Жизнь необратима, а литература – вполне и вполне! Тут можно и вовсе убить героя на заплаканных глазах читателя, а потом просто забыть об этом неприятном инциденте и в дальнейшем – к вящему изумлению воспринимающих субъектов – пользоваться тем же героем, как если бы он был живым. А можно даже убивать героя каждую минуту – убивать, убивать, убивать! – и пусть читатель думает, что давно уже имеет дело с трупом, ан нет: впоследствии окажется, что все это время герой жив-здоров, а читатель дурак дураком, вот!

Приятно, когда путь открыт во все стороны и когда нет ничего окончательного. Обратимся же к крякающему Деткин-Вклеткину и Случайному Охотнику, выходящему из метели. Дадим ему возможность еще раз вскинуть ружье, а вот выстрелить уже не…

Да что ж это такое! Случайный Охотник стреляет молниеносно, как индеец сиу, – Деткин-Вклеткину крякнуть от души не дает…

И Деткин-Вклеткин опять мертв – что за наваждение! Он умирает просто как заведенный… Похоронить дурачка тут в снегу – и дело с концом, чтобы не лез под дуло! Впрочем, если его похоронить, надо будет замену ему придумывать, а это себе дороже. Так что давайте-ка мы все-таки сохраним Деткин-Вклеткина как он есть: подобно Бхагават-Гите – как она есть.

И вернемся, значит, опять к тому месту, где Деткин-Вклеткин крякает. Пусть уж он лучше тогда не крякает, что ли, а то у этого Случайного Охотника на уток, видимо, особенно глаз наметан… застрелит Деткин-Вклеткина в третий раз – и вся тебе Бхагават-Гита!

Предложим Деткин-Вклеткину выражать свое удовлетворение каким-нибудь иным способом – есть ведь множество способов выражать удовлетворение. Например, почесывая живот или потирая руки. Пусть Деткин-Вклеткин потирает руки: за это ведь не убивают?

– Нет ли здесь какой-нибудь утки, которая крякала бы? – спрашивает Случайный Охотник, с отвращением глядя на потирающего руки Деткин-Вклеткина.

Пожав голыми плечами, тот перестает потирать руки и продолжает выкладывать спички из коробка – одну за другой. Случайный Охотник без интереса наблюдает за этой интересной процедурой. Потом мечтательно говорит в пространство:

– Вот если бы здесь была какая-нибудь утка, которая крякала бы, я бы застрелил ее шальной пулей и съел!


…Деткин-Вклеткин взял с возка новый коробок. Случайный Охотник подошел к Деткин-Вклеткину и потрогал его лысую голову. Голова оказалась твердой, как тыква.

– Вы сумасшедший? – поинтересовался Случайный Охотник.

– Нет, – ответил Деткин-Вклеткин.

– Правда? – не поверил Случайный Охотник.

– Верьте мне, как себе самому!

– Чего это ради – как себе самому? – подозрительно спросил Случайный Охотник, видимо, не желая уподоблять себя Деткин-Вклеткину, и объяснился: – У Вас голова твердая, как тыква.

– Если голова твердая – так уж сразу и сумасшедший? – рассмеялся Деткин-Вклеткин. – Просто голова задубела от холода. У Вас тоже, небось, задубела.

Случайный Охотник потрогал свою голову, подсунув палец под ушанку, и ответил:

– Моя не задубела. Я в шапке.

Деткин-Вклеткин в первый раз поднял глаза и посмотрел на Случайного Охотника.

– И впрямь в шапке, – удивился он. – Дайте ее мне и идите в теплые страны, где шапка не нужна.

– Идите сами туда! – посоветовал Случайный Охотник. – Тем более что Вы голый.

– Мне нельзя. Я должен быть здесь: это мой участок.

– Вы прямо как участковый врач, – усмехнулся Случайный Охотник и взял с возка коробок спичек.

– Стойте! – взревел участковый врач. – Варвар!

Случайный Охотник выронил коробок, а Деткин-Вклеткин, ловко подхватив его на лету, водворил предмет на прежнее место. – Ни одна спичка не должна быть истрачена не по назначению.

– Я по назначению хотел! – озадачился Случайный Охотник. – Огонь зажечь….

– Эти спички имеют другое назначение. – И Деткин-Вклеткин, для начала подробно объяснив свое отличие от участкового врача, поведал Случайному Охотнику все, что знал о Правильной Окружности из спичек. Тот слушал внимательно, а в конце рассказа погрустнел и, еще раз потрогав лысую голову Деткин-Вклеткина, сказал:

– Мда.

– Помогите мне! – попросил Деткин-Вклеткин.

– Врач, исцелись сам! – провозгласил Случайный Охотник, но тут же испуганно зажал себе рот прикладом ружья и стал удаляться – на цыпочках и с незакуренной сигаретой во рту.

– Остались бы! – жалобно сказал ему вслед Деткин-Вклеткин, презирая себя за эти слова.

– А спичку дадите? – воспользовался его мгновенной слабостью Случайный Охотник. – Тогда бы я еще посмотрел…

– Спичку не дам, – твердо ответил Деткин-Вклеткин, и на глазах его блеснули скупые слезы голого мужчины. – Вы… Вы просто чудовище! А если именно этой спички не хватит для построения Правильной Окружности и человечеству придется отказаться от самой грандиозной своей идеи – потакая Вашим дурным привычкам? Вам от этого как будет?

Случайный Охотник, не задумываясь, ответил:

– Мне от этого никак не будет. Мне до человечества дела нет. Потому что я Случайный Охотник. А Случайный Охотник – это Вам, обнаженный человек, не хухры-мухры.

– Хухры-Мухры… – повторил Деткин-Вклеткин и ухмыльнулся. – Кто такой Хухры-Мухры?

– Эскимос один. Из юрты. Мохнатый и ограниченный человек. Говорит, что он волк, но, по-моему, врет. Волка можно убить дробью. А его нельзя. Его дробью можно только ранить. Я ранил его два дня назад в голову. Теперь он ничего не соображает, зато много воображает. Я перестал с ним общаться, потому что он все время воет и говорит, что это от боли. Я ему не верю.

– А я верю! – пламенно воскликнул Деткин-Вклеткин. – Надо верить! Без веры нельзя жить. Вера придает сил.

– У меня и так много сил, – похвалился Случайный Охотник. – Если я захочу, я даже могу скрутить Вас в бараний рог.

– Молодец! – похвалил его Деткин-Вклеткин. – А я бы Вас не смог…

– Это потому что Вы слабак, – сказал Случайный Охотник и плюнул в его сторону. – Я не люблю таких, как Вы.

– За что? – поинтересовался Деткин-Вклеткин.

– За эту их слабость! – с радостью пояснил Случайный Охотник.

Деткин-Вклеткин задумался и, наконец, осторожно, но твердо произнес:

– В их слабости их сила. Они соль земли. У них мощный интеллект. Их дух летает высоко. Они наша опора.

– Мы сейчас о ком говорим? – уточнил Случайный Охотник.

– Обо мне и мне подобных, – признался Деткин-Вклеткин. – Это мы соль земли и наша опора. Вы обязаны уважать нас за то, что у нас мощный интеллект и дух наш летает высоко. В то время как у Вас хилый интеллект и вообще нету духа.

– Чего нет, того нет, – сокрушился Случайный Охотник. – Я тупой и низкий человек. Но могучий.

– Могучий, – согласился Деткин-Вклеткин. – Тогда, думаю, это Вы должны везти на себе воз со спичками. Мне тяжело. Я слабый и голый.

– И повезу! – воодушевился Случайный Охотник, приблизился и охотно впрягся в воз, мимолетно осведомившись: – А почему Вы голый и всегда ли Вы были голым?

– Голый я потому, что раздал всю свою одежду людям. Но таким я был не всегда. В последний раз у меня была шуба. Только я выбросил ее перед самой отправкой сюда, поскольку она была женская: мне это претило. То есть сначала не претило, а потом сразу стало претить.

– Понятно, – отозвался Случайный Охотник. – Многим претило бы: не каждый ведь женщина. Я, например, тоже не женщина. Что ж мне теперь – умереть и не жить?

– Почему? Живите! – распорядился Деткин-Вклеткин. И вспомнил: – Кроме того, меня могли послать на юг, где шубами не пользуются. Но я сам попросился сюда – сюда меня и послали. Первое, что я сделал перед отъездом, – выбросил шубу, потому что как раз в этот момент мне стало претить, что она женская. Вам что претит?

– Когда что… – подумал и сказал Случайный Охотник. – Чаще всего, когда мною распоряжаются – как Вы сейчас. Это противно.

– Противно, – согласился Деткин-Вклеткин. – Я расскажу Вам одну историю. Бросьте, пожалуйста, мне еще один коробок: мой уже пустой. Спасибо. Так вот… Однажды я сидел на брегах Невы, где, может быть, родились Вы…

– Я родился над Волгой и Доном, – поправил его Случайный Охотник и добавил: – Очень курить хочется. А спичек у меня нет.

– И у меня нет – лишних, – строго сказал Деткин-Вклеткин. – Однажды я сидел на брегах Невы, где, может быть, родились Вы…

– Я родился над Волгой и Доном, – напомнил Случайный Охотник.

– Хорошо, хорошо! – нетерпеливо отмахнулся Деткин-Вклеткин. – Вы все время мешаете мне рассказывать. Опять повторяю: однажды я сидел на брегах Невы, где, может быть, родились Вы…

– Да нет же, – сделал последнюю попытку Случайный Охотник, но Деткин-Вклеткин, не обращая больше на него внимания, наконец продолжил:

– …и вот я услышал возглас «Марта!» – и увидел девочку в трусиках горошками. Она бежала по песку. Через много лет я понял, что люблю ее. Тогда я отправился в путь и нашел Марту, но ею уже распоряжался – вроде как я Вами – один человек: он держал Марту под руку и был без брюк. А я в тот момент сидел на улице в урне вообще в одних трусах – и мне было стыдно выйти, потому что я явно проигрывал перед этим человеком в глазах Марты: у того была рубашка с галстуком и пиджак, и ботинки с носками… У меня же были, как я уже сказал, одни трусы и еще женская шуба была. Правда, она тогда еще подходила мне по фасону, размеру, цвету и возрасту, но дело не в этом… Дело в человеке, который увел Марту под руку в свой дом. Я крался за ними и дежурил возле дома того человека, потом опять крался по улице до вокзала, где они сели в поезд… Я прицепился к поезду сзади и приехал в Змбрафль… это название одного города в мире. Там какою-то собакой мне было велено отправиться сюда… нет, сначала я сам Северный Ледовитый океан выбрал, собака уже потом меня записала. А Марта опять осталась с тем человеком, который, наверное, распоряжается ею. Правда, она бросила на меня взгляд – один-единственный, но мне показалось, что душа ее вздрогнула. Теперь я не знаю, где она… Так вот и бывает, когда один человек начинает распоряжаться другим – как я Вами. Запомните это. И дайте мне еще один коробок, пожалуйста.

– Я могу воспользоваться спичкой оттуда? – без надежды спросил Случайный Охотник.

– Ни в коем случае.

Случайный Охотник вздохнул во всю мощь своих здоровых легких и, передавая нетронутый коробок, заметил:

– Надо было бороться за свое счастье, а не пассивно ждать. В вопросах любви требуется напор. Иначе Вы так и останетесь на задворках жизни. Вам следует бросить этот воз со спичками посреди ледяной пустыни и отправиться на поиски своей судьбы.

– Зачем?

– Чтобы найти Марту и прижать ее к себе.

– Как это – прижать к себе? – с интересом осведомился Деткин-Вклеткин.

– Вот так, – показал Случайный Охотник и до хруста сжал Деткин-Вклеткина в объятиях.

– Не уверен, что так надо, – встряхнувшись, сказал Деткин-Вклеткин.

– Иначе она не станет навеки Вашей, – предупредил Случайный Охотник.

– Она давно уже навеки моя, – декларировал Деткин-Вклеткин.

– Пустые слова! Как же она Ваша, когда ею распоряжается человек без брюк?

Деткин-Вклеткин загадочно усмехнулся. Потом сказал:

– Я тоже, между прочим, без брюк и тоже распоряжаюсь Вами, но из этого никак не следует, что Вы – мой.

– Она хоть знает о Вашем существовании? – проигнорировав слишком сложное для него последнее умозаключение, спросил Случайный Охотник.

– Скорее всего, нет. Потому что… когда ее позвал кто-то в тот день, на брегах Невы, она поспешила на зов и не заметила меня. Я незаметный.

– На Вашем месте, – вздохнул Случайный Охотник после продолжительного молчания, – я все-таки не стал бы утверждать: «Она навеки моя».

– На моем месте Вам не бывать, так что оставьте свои иллюзии раз и навсегда. На этом месте уже нахожусь я – и с места этого не сойду, пока жив. Так что напрасно Вы размечтались.

– А долго Вы еще собираетесь жить? – без любопытства спросил Случайный Охотник.

– Лет тридцать-сорок, – признался Деткин-Вклеткин. – Правда, у меня тоска.

– Тогда на тридцать-сорок Вас не хватит, с тоской-то… Впрочем, Вы какой-то мистик, – вздохнул Случайный Охотник, а Деткин-Вклеткин остановился в задумчивости, глядя вблизь.

– Эта юрта, – указал он на обозначившееся перед ними строение, – стоит прямо на пути моего поступательного движения. Придется снести ее. – Деткин-Вклеткин поскреб голову. – Чья это юрта?

– Хухры-Мухры… Эскимоса, который воет. Вслушайтесь.

Деткин-Вклеткин вслушался. Вслушавшись, он действительно различил вой – правда, очень тихий.

– Если мы снесем его юрту, он обидится и умрет, – предупредил Случайный Охотник.

– Сожалею, – безжалостно поддержал Случайного Охотника Деткин-Вклеткин. – Но иного выхода у нас нет. Юрта стоит прямо на пути лучших умов человечества и препятствует историческому прогрессу. Придется возложить юрту на алтарь человечества. Сносите.

– Почему я? – возмутился Случайный Охотник.

– Потому что Вы сильны и одеты, а я слаб и гол как сокол.

Случайный Охотник пристально взглянул на Деткин-Вклеткина, будто увидев его в первый и последний раз в жизни.

– Лучше я тогда разденусь и тоже буду гол как сокол, чем такое зверство.

– А силу свою куда денете?

– Силу? – Случайный Охотник всерьез забеспокоился. – Силу… потеряю! Изнемогу – и потеряю. И стану слабее Вас. Надевайте мою одежду – и сносите юрту. – С этими страшными словами Случайный Охотник выпрягся из воза.

– Что Вы собираетесь делать? – поспешно спросил Деткин-Вклеткин.

– Изнемогать. Путем долбления льда.

– Тут вечная мерзлота, – напомнил Деткин-Вклеткин.

– Отлично. Значит, вечно долбить буду. Лишь бы юрту не сносить. Мне жалко Хухры-Мухры. Он не виноват, что оказался на пути исторического прогресса.

Тут Случайный Охотник вынул из кармана долбильный аппарат, положил его на лед и принялся раздеваться, чтобы стать голым. Когда он разделся, оказалось, что не так-то уж он и силен, как хвастался. Деткин-Вклеткин хотел сказать ему об этом, но тот уже с остервенением ушел в свой бесполезный труд.

Тогда Деткин-Вклеткин глубоко вздохнул и, не воспользовавшись бесхозной теперь одеждой, направился к юрте. Вой стал слышнее: он тронул доброе сердце Деткин-Вклеткина своей неподдельной искренностью.

– Мучается! – посочувствовал Деткин-Вклеткин.

– Да бросьте Вы, мучается! – не поддержал его Случайный Охотник. – Подумаешь, дробью в голову получил… Это не беда.

– Вы изверг, – вздохнул Деткин-Вклеткин.

– А вот юрты лишиться в условиях вечной мерзлоты, – продолжал Случайный Охотник, – это беда. Так что изверг-то Вы, друг мой!

Деткин-Вклеткин развел руками:

– Во имя светлой идеи…

– Все преступления совершаются во имя светлых идей! – усмехнулся Случайный Охотник.

– Не смейте употреблять слово «идея» во множественном числе! – Деткин-Вклеткин едва справился с подступившими к горлу, уху и носу слезами. – Думаете, мне как индивиду не жалко его как индивида? Но что значат страдания индивида перед лицом человечества? Ни-че-го! – Он обогнул юрту, подошел к ее пологу, откинул его и властно крикнул внутрь:

– Именем Абсолютно Правильной Окружности из спичек – выходите!

– Чьим именем выходить? – пробитая дробью голова эскимоса Хухры-Мухры высунулась на свет Божий.

– Именем Абсолютно Правильной Окружности из спичек! – строго повторил Деткин-Вклеткин, стараясь смотреть не на израненную голову Хухры-Мухры, а на его холеные руки.

– Я не знаю такого имени, – сообщил тот. – Кто его носит?

– Его еще никто не носит, потому что Абсолютно Правильной Окружности из спичек пока не существует. Но ее время настанет, верьте мне!

– Вот когда настанет, тогда и приходите, – сказала израненная голова. – Иначе странно все у Вас получается: Окружности не существует, а Вы уже говорите от ее имени.

– Я уполномочен! – Деткин-Вклеткин решительно наступил на полог юрты босой ногой.

– Тогда будьте любезны предъявить Ваши полномочия, а заодно и рекомендации. – Хухры-Мухры выражался, как заправский дипломат, все больше и больше удивляя Деткин-Вклеткина – И потрудитесь убрать куда-нибудь босую ногу.

– Рекомендации… – озадачился Деткин-Вклеткин, решив проигнорировать полномочия. – Здесь их может дать только Случайный Охотник: он как раз совсем близко от Вашей юрты.

– Его рекомендации меня не устроят. Он идиот. Прострелил мне голову дробью – и на основании данного факта утверждает, что я не волк. Ну, что Вы на это скажете?

– Я считаю, что Вам не следует спрашивать меня ни о чем, пока я не предъявил рекомендаций, которые бы Вас устроили, – жестоко отомстил Деткин-Вклеткин.

– Резонно. – Хухры-Мухры вышел из юрты целиком. Был он огромный и страшный. Когда он снова завыл, Деткин-Вклеткину сделалось не по себе.

– Мне не по себе, – сказал он. – Не войте.

Хухры-Мухры сразу перестал выть и заботливо поинтересовался:

– Теперь по себе?

– Теперь по себе.

– Вот и ладно. Так… Вы по какому вопросу?

– По вопросу юрту снести, – телеграфно отчитался Деткин-Вклеткин.

Хухры-Мухры подошел близко к лицу Деткин-Вклеткина и ударил по нему.

– Получили? – спросил он, словно бы сомневаясь.

– Получил, – подтвердил ударенный.

– И еще полýчите, – обнадежил его Хухры-Мухры. – Только не сейчас. Сейчас я болею.

– А когда получу?

– Скоро. Сразу как выздоровлю, – пообещал Хухры-Мухры.

– Сколько конкретно еще ждать? – с нетерпением спросил Деткин-Вклеткин.

Хухры-Мухры пожал огромными плечами.

– Может быть, мне сначала снести Вашу юрту? Я вообще-то спешу.

– Не спешите, – отнесся Хухры-Мухры. – Вы прекрасны. А прекрасное должно быть величаво, как сказал Пушкин. Будьте величавы: Вам пойдет!

– Не буду, – отрезал (по сути, даже оторвал) Деткин-Вклеткин и восхитился: – Вы очень эрудированный эскимос.

– Все эскимосы эрудированные, шовинист Вы свинский! – с гордостью за свою народность вскричал эскимос.

– Я не шовинист свинский – я просто не знал, что все эскимосы эрудированные, – оправдался Деткин-Вклеткин.

Тут Хухры-Мухры, кстати уж, полюбопытствовал, чем Деткин-Вклеткину помешала его юрта. Тот ответил, что юрта стоит на пути исторического прогресса.

– Разве путь исторического прогресса пролегает через эти земли?

– Пролегает, – сказал Деткин-Вклеткин.

– Откуда Вы знаете?

– Я сам представляю здесь исторический прогресс.

– Вы? – Хухры-Мухры впервые за все время звонко рассмеялся. – Если бы Вы представляли исторический прогресс, Вы были бы моторизованы и одеты. А Вы пешком и голый. Голые пешеходы не могут представлять исторический прогресс.

– У Вас превратные представления о взаимосвязи между голыми пешеходами и историческим прогрессом, – осудил его Деткин-Вклеткин и подробно рассказал о Правильной Окружности из спичек.

По окончании рассказа Хухры-Мухры опять ударил Деткин-Вклеткина по лицу.

– Вы уже выздоровели? – с радостью спросил тот.

– Да нет, болею, – разочаровал его Хухры-Мухры. – Однако решил превозмочь болезнь, чтобы ударить Вас. Или… или что я должен был делать?! – с отчаянием воскликнул он.

– Не мешать мне снести юрту – это как минимум. Как максимум – помочь мне ее снести.

– А где я буду жить?

– Живите в стороне от исторического прогресса, если не хотите активно содействовать ему. Но не становитесь на его пути: Вас сметут. – Голос Деткин-Вклеткина гневно задрожал.

– Кто сметет? – оторопел Хухры-Мухры.

– Так я же! – напомнил Деткин-Вклеткин, сверкнув двумя очами сразу.

– Вы не сметете, – сказал, как подписал приговор, Хухры-Мухры. – Вы человек мелкий, хотя и говорите убедительно. Но я все равно думаю, что Абсолютно Правильная Окружность из спичек – плод Вашего больного чумкой воображения… – Тут Хухры-Мухры подождал решительного протеста, но такового не последовало, и он спросил: – Каких действий Вы от меня ждете?

– Действий – никаких. Все, что от Вас требуется, – это бездействие. Юрту мне дайте снести, – устало сказал Деткин-Вклеткин, – и довольно уже слов.

– Договоримся так, – вновь обратился к словам Хухры-Мухры. – Вы пролóжите свою окружность, не снося моей юрты.

– То есть?

– Все просто. Я откину полог юрты – с нужной Вам стороны, и пусть линия спичек пройдет по полу моего жилища, а потом я откину шкуру с другой, противоположной, стороны – и Ваша линия выйдет наружу, чтобы дальше продолжаться беспрепятственно.

– Это в принципе можно, – кивнул Деткин-Вклеткин, – только создаст Вам массу неудобств. Придется передвигаться по полу юрты очень осторожно, чтобы не нарушить линии, то есть не сдвинуть спичек с места.

– Пусть так, – вздохнул Хухры-Мухры. – Буду передвигаться осторожно. А Вы, в свою очередь, подумайте о том, как рационально то, что я Вам предлагаю. Ведь под прикрытием юрты спички в большей безопасности, нежели под ничем не прикрытым небом. Тут у меня они практически неуязвимы для стихий – только теоретически уязвимы. – Внезапно Хухры-Мухры припал ухом к ледяной пустыне и воскликнул:

– Чу! Я слышу постук!

– Это Случайный Охотник долбит вечную мерзлоту своим долбильным аппаратом.

– С какой целью?

– С целью изнемочь и не иметь физических сил снести Вашу юрту.

– Добрый он человек, хоть и прострелил мне голову дробью… – растрогался Хухры-Мухры, – Среди них, людей, тоже попадаются хорошие – не все такие, как Вы. Мне, старому волку, видней. А в общем-то, надо было, наверное, загрызть Вас. Чтоб неповадно было.

Пропустив это заявление мимо отмороженных ушей, Деткин-Вклеткин принюхался:

– Запах табачного дыма!

– И что? Обычный на Северном полюсе запах… – сказал Хухры-Мухры.

Однако Деткин-Вклеткин одним прыжком переместился на несколько метров и стоял столбом (как дым) возле долбившего лед Случайного Охотника.

– Чем Вы зажгли сигарету, сознавайтесь, ну!

Случайный Охотник так и обмяк в ответ, и даже долбильный его аппарат обмяк…

– Одной спичкой, всего одной спичкой!

– Нашей спичкой? Общей спичкой человечества? – Руки Деткин-Вклеткина повисли, как ноги. – Что Вы наделали! Я ведь знал, я ведь все знал… но я верил Вам. Я же верил Вам, скотина!

Голый, он упал на лед и зарыдал. Случайный Охотник, тоже голый, застенчиво переминался с босой ноги на босу ногу.

– Кто вернет мне эту спичку? Прощай, моя Окружность! Прости меня, о человечество! Я предал тебя! Предал, удовлетворяя порочные склонности этого ублюдка… он, видите ли, курит!

Тут Деткин-Вклеткин впился ногтями в ледяное тело Случайного Охотника и рвал его, крича:

– Где, где она, эта спичка, пусть и обгоревшая… где она?

– Я выбросил ее в снег, как можно дальше…

– Подлец! – Деткин-Вклеткин толкнул Случайного Охотника, и тот недолго думая упал навзничь.

– Может быть, есть еще надежда? – без надежды спросил потрясенный происходящим Хухры-Мухры. – Если, скажем, найти другую спичку… взамен потерянной, а?

– Найти – здесь? – Деткин-Вклеткин окинул взором бескрайние просторы. Потом, собрав всю свою нечеловеческую волю в кулак, он отер этим тяжелым кулаком глаза и строго сказал: – Мне придется вернуться в Змбрафль. За спичкой. Только там теперь спичку и можно раздобыть. – Он пристально взглянул на Хухры-Мухры. – Останетесь за главного. У Вас одна задача – следить за тем, чтобы этот выродок не подходил к возу. Пусть ноги его здесь не будет.

– Куда деть ногу? – деловито осведомился Хухры-Мухры, представляя себе собственные скитания по бескрайней поверхности Северного Ледовитого океана – с оторванной ногой Случайного Охотника в руках.

– Когда я вернусь, – к счастью, не слушая Хухры-Мухры, продолжал Деткин-Вклеткин, – я сочту спички.

– Как та мать в рассказе Льва Толстого, которая перед обедом сочла сливы? – опять блеснул эрудицией эскимос.

– Именно как та мать! – обрадовался удачной аналогии Деткин-Вклеткин.

Внезапно Хухры-Мухры разрыдался.

– О чем Вы? – сухо осведомился Деткин-Вклеткин.

– Я должен… я просто обязан сознаться, что и я виноват перед Вами. Я бы, конечно, не стал сознаваться – какого черта? – но Ваша героическая преданность идее потрясла меня. Так вот… Юрта – это переносное жилище: нет ничего проще, чем сдвинуть ее с места. Простите, что я морочил Вам голову. Я торжественно клянусь, – тут Хухры-Мухры принялся есть снег и съел чуть ли не весь. – Я клянусь, что к моменту Вашего возвращения юрта будет стоять в ста километрах от исторического прогресса.

– Что было, то было… – Деткин-Вклеткин поцеловал Хухры-Мухры. – Вот только боюсь, что, пока Вы тут будете таскаться туда-сюда с Вашей юртой, это чудовище улучит момент и загубит еще, по крайней мере, одну спичку.

– Не бойтесь ничего, ангел мой, – сказал Хухры-Мухры. – Мы, эскимосы, знаем, как обращаться с такими мерзавцами.

– Верю Вам, – присягнул Деткин-Вклеткин. – Не спускайте глаз с этого… человеческого отброса.

И, повернувшись на сорок градусов северной широты, он зашагал в направлении Змбрафля – маленький голый борец за идею.


…До чего же трогательная вышла сцена! Не знаю, как тебя, читатель, а меня поведение Деткин-Вклеткина проняло до слез. Так вот он какой, Деткин-этот-Вклеткин… Что там гвозди! Из него рельсы можно делать… прокатные станы, блюминги и слябинги! Поистине, такие люди – украшение истории человечества.

ГЛАВА 6

Ретардация ни с того ни с сего

Теперь вернемся назад: так и будем скакать взад-вперед. Это соблазнительно – издергать читателя до такой степени, чтобы он вообще весь растерялся. И чтобы не знал, куда тут ткнуться. И чтобы вообще ничего хорошего от автора не ждал. Читатель должен быть всегда готов к какому-нибудь подвоху: это его дисциплинирует. А дисциплинированный читатель – мечта всякого уважающего себя автора. Каковым ваш покорный слуга и является, что бы вы там себе ни думали. А потом вы ведь знаете, что за автором и вообще глаз да глаз нужен. Попробуйте пойти на поводу у автора: вроде, все спокойно, все хорошо, повод крепок и рука надежна. И вдруг эта самая рука, которая надежна, обрывает этот самый повод, который крепок, и приветственно машет вам: пока, дескать, дорогой мой, дальше, дескать, живи как знаешь, а с меня, дескать, взятки гладки! И плутать тебе с этого времени, милейший, одному-как-персту по нарочно запутанным дорожкам романа безо всякого присмотра – и озираться вокруг, и, может быть, даже немножко скучать. Но только ты решишься бросить все, вернуться домой, ан – постой-ка, дорогой мой! Куда это ты, когда ты у меня на поводу? Повод, видишь ли, крепок, а рука, видишь ли, надежна. Как это – обрывался? Когда это – обрывался? Ничего подобного! Лучше не уклоняйся, хороший мой, и не дергайся, потому что воли тебе век не видать. Велено вперед – иди вперед, велено назад – счастливого пути…

Назад, любезный читатель!


Марта была хорошая девочка. Она бегала в трусиках горошком по брегам Невы – и дело с концом. Была она мала, наивна и мила. Мила она была, наивна и мала. Мала она мила, наивна и была. Вся жизнь ее прошла в бегах на берегах. И так далее.

Обыкновенно Марта бегала, как тронутая первым морозцем, пока ее не окликали извне. Будучи же окликнутою, она неслась на оклик – не разбирая дороги абсолютно. Такая уж она была, эта Марта. Эта странная Марта. Эта прекрасная Марта. Она никогда никого не обидела, кроме одной только мухи, которая укусила ее в красивую уже тогда ногу, – и Марта сразу обидела муху, убив ее. А потом долго плакала и, будучи еще в слезах, написала стихотворение:

Я убила муху,

Потому что шлюха, –

поставив всех в неловкое положение последним словом, непонятно к кому именно относившимся. С тех пор она больше уж никого не убивала, а только бегала в трусиках горошком по брегам Невы – и все.

Однажды ее окликнули особенно громко – и она понеслась навстречу голосу, как еще раз укушенная мухой… мимо кого-то, кого она не заметила, потому что органы человеческого зрения его просто не регистрировали.

Но то, что кто-то сидел на брегах Невы, Марта запомнила на всю свою жизнь.

– Кто там сидел, на брегах Невы, мать? – строго спросила она с матери, подбежав к ее голосу.

– Где, я не заметила? – спросила мать и за это услышала в ответ:

– Ты мне теперь не мать. Ты мне теперь мать-мачеха.

С тех пор Марта почувствовала себя сиротой, замкнулась и дальше жила очень замкнутой. То, что кто-то сидел на брегах Невы, определило ее судьбу. Этот кто-то тревожил ее. Не всегда, изредка. Допустим, все шло хорошо и даже замечательно: удача за удачей, подарок судьбы за подарком судьбы, как вдруг – трах-тарарах: кто-то сидел на брегах Невы. Ничего больше – Кто-то Сидел На Брегах Невы. Вот оно как, дорогой и даже очень дорогой читатель: с бухты-барахты возникает в душе нечто – и жить дальше становится невозможно, не-воз-мож-но… кто-то-сидел-на-брегах-Невы. И все, что шло хорошо и даже замечательно, начинает идти плохо и даже отвратительно. Ктотосиделнабрегахневы.

Впрочем, Марта все равно жила – вопреки тому, что однажды кто-то сидел на брегах Невы. Ей, правда, стоило большого труда не думать об этом постоянно. Она старалась думать об этом не постоянно, а временно – в конце концов у нее получилось, но не очень хорошо. То есть совсем не то получилось, чего ей хотелось: ведь известно, что постоянные муки причиняют тупую боль, а временные – острую. Острая же боль хуже тупой. Правда, реже. Марта предпочитала хуже, но реже.

У Марты в жизни было много всякого – и ей это нравилось. Как только она понимала, что чего-то не было в жизни ее, так сразу же совершала какое-либо действие – и оно становилось быть.

Раньше всего Марта поняла, что у нее вообще нет никакой собаки. Когда ей неожиданно исполнилось пять лет, ее это удивило, и она спросила:

– Почему у меня вообще нет никакой собаки?

– Потому что собака нам не нужна, – ответили в доме.

– Ну, не скажите, – не согласилась Марта и отправилась за собакой.

Собак поблизости не было. Тогда Марта пошла вдаль и там, вдали за рекой, увидела одну собаку, которая вела на поводке какого-то человека небольшого размера. Марта придвинулась к собаке и отрезала от нее человека маникюрными ножницами, которые всегда носила с собой для красоты. Человек зашагал дальше по инерции, оставшейся от собаки, а Марта взялась за свободную часть поводка и сказала собаке:

– Собака, теперь ты не имеешь с тем человеком ничего общего.

– Я и раньше ничего общего с ним не имела, кроме поводка, – объяснилась собака. – Он очень глуп и по этой причине всегда напоминал мне пуп.

– Чей пуп? – заинтересовалась Марта.

– Общий, – непонятно ответила собака.

– Понятно, – сказала Марта и повела собаку издали вблизь, домой. Так у Марты стала собака.

Потом Марта задумалась, чего еще у нее нет. И через некоторое время поняла, что у нее практически ничего нет – ни хомяка никакого, ни тигра, ни крокодила, ни жирафа. В то время как у жирафа очень длинная шея, и это забавно.

– Я пойду заведу себе всех и каждого, – предупредила она в доме, и в доме сказали:

– Мы не разрешаем тебе. Мы не хотим жить в зоопарке.

– А я хочу, – ответила Марта и ушла с собакой жить в зоопарк. Там она вошла в клетку к тигру и сказала ему:

– Привет!

– Привет, – обалдел тигр и осведомился: – Тебя сожрать? Или собаку твою?

– Может, лучше мы с собакой тебя сожрем?

Тигр помотал большой головой, Марта – средней, собака – маленькой. И тут все они обнялись. Так у Марты стал тигр. А потом разные прочие животные стали. И они жили с ней в зоопарке душа в душу и делились пищей: сырым мясом, живой рыбой, сеном и другим.

Из дому приходили за Мартой много раз и кричали сквозь прутья решетки:

– Мы отдадим тебя в школу дураков!

Марта не понимала духа и буквы этой угрозы, в силу чего всегда промалчивала.

Нажившись в зоопарке, она опять задумалась, чего у нее нет, и поняла, что, в сущности, кроме животных, ничего у нее нет. Например, замка нет. Никакого.

– Мне нужен замок, – сказала Марта во весь голос. Но ее услышала только собака, у которой тоже не было замка – так что собака пока промолчала.

– Где взять замок… – заразмышляла Марта.

– Возьми замóк и переставь ударение, – посоветовала собака, но потом поняла, что сказала глупость, и поправилась – на тринадцать килограммов. А Марта грустно вздохнула и твердо произнесла:

– Пойду заведу себе замок. В какой-нибудь стране. А ты оставайся в зоопарке, потому что ты поправилась на тринадцать килограммов, и тебе тяжело будет идти по пыльной дороге.

Собака осталась, где была, а Марта пошла и шла долго, а потом ехала и опять шла – до тех пор, пока на пути не начали появляться замки. Так Марта поняла, что она в Финляндии, потому как замки там еще остались, а в России их и не было никогда ни одного.

Вокруг Марты все говорили на языке, который состоял почти из одних гласных звуков. Чтобы не задохнуться, Марта решила не изучать этого языка и взять замок молча.

Она подошла к замку и взяла его молча. Обитатели замка не сопротивлялись: они умерли в прошлом веке и тихо лежали теперь в могилах. Замок был ничей. Марта пожила в замке, сколько захотела, а потом пошла бродить и ездить по свету на те деньги, которые выкопала из земли, когда поняла, что в жизни ее нет клада. Денег оказалось ужасно много – столько было никому не нужно. И она смеялась над своими деньгами и раздавала их всем, кому не лень было брать. Те же, кому было лень, просто шли себе дальше своею дорогой – и Марта не беспокоилась о них.

В одной стране, которая называлась Марокко, Марта внезапно обнаружила, что стала взрослой, потому что кто-то сказал ей в одной толпе по-французски:

– Vous n’êtes plus une enfant. Pourquoi ne portezvous pas des robes?[1]

Марта посмотрела на свои трусики в горошек и смутилась от них. Она забыла следить за собой – и вот, смотрите-ка, выросла!

– Excusezmoi[2], – ответила она и пошла купить себе платье. Платье, которое она купила в этой стране, ей очень шло – и Марта стала как настоящая дама и госпожа. Только очень необразованная дама и госпожа. Тут-то она и решила получить образование, однако не знала где. Маячило, правда, на дне бездонного ее ума слово «школа», но ничего там не означало.

– Qu’estсe que c’est, l’école?[3] – спросила она у прохожего по улице человека.

– C’est un lieu oú les gens font ses études[4], – ответил прохожий по улице человек.

Тогда Марта отправилась в отдельно стоящий книжный магазин и купила много книг. Она села под пальму, чтобы faire ses études[5] прямо там. На пальму она повесила табличку: «L’école normale»[6]. За месяц с небольшим днем она прочла все книги, которые купила, и решила не покупать других, а сразу выписать себе удостоверение об окончании école normale, что и сделала незамедлительно. В удостоверении значилось, что она действительно закончила école normale под финиковой пальмой. Удостоверение очень понравилось Марте и, обмакнув в чернила финик, она украсила удостоверение печатью. Получилось убедительно и здорово, хоть и не слишком разборчиво. Впрочем, в Сорбонне, куда она подала свое удостоверение, видали и не такие печати – удостоверение немедленно порвали и выбросили в широко раскрытое окно, а Марту приняли вольным слушателем на факультет de beaux arts[7]. Ей это понравилось: она любила волю и beaux arts. В полях и лугах она занималась своими делами, но при этом случайно прослушала сразу все лекции и, сдав экзамены на звание бакалавра на другом факультете, вернулась в Марокко, которое ей полюбилось. Там всего за полгода она обучила разным разностям двенадцать негритят, которые тут же стали выдающимися учеными, деятелями культуры и искусств своей страны (так хорошо обучила их всему Марта), после чего они пошли купаться в море и перетонули все по очереди один за другим, практически обескровив национальную культуру. Сама же Марта сразу уехала на брега Невы, где тогда уже никто не сидел, и там узнала, что дом ее сплыл. Она заплакала и сделалась бездомной.


…Очень трудно придумывать героям биографии: во-первых, это едва ли не сразу наскучивает, а во-вторых, тут же и забывается, поскольку зачем же помнить всякие глупости? Каких-то по очереди усопших негритят…

Я ничего не сказал про паспорт – вот еще тоскливая тема (терпи, читатель!) Без паспорта никак: без него человек не то чтобы не чувствует себя человеком – он не чувствует себя данным человеком. У Марты, получается, не было паспорта, потому что… ну, скажем, потому что у нее никогда не возникало проблем насчет того, является ли она данным человеком. Она вообще не думала о том, является ли она данным человеком, ибо думать об этом – глупо.

Что же до окружающих, то Марте до них не было никакого дела – и считали ее данным человеком или нет, ее теоретически и практически не волновало. «Ich spucke darauf!»[8] – любила говаривать она по-немецки, когда ее по-русски спрашивали, является ли она данным человеком, и уходила от вопроса и от спрашивавшего вдаль. Или давала спрашивавшему множество денег, после чего всякий спрашивавший начинал хохотать от радости и благополучия и закрывал глаза на все… и так с закрытыми глазами уходил осуществлять свою бренную жизнь дальше, иногда попадая под стремительно идущий поезд и гибня, то есть погибая…

В общем, паспорта у Марты не было – и не было потребности в нем. Так что забудем про паспорт.

Когда Марта сделалась бездомной, она снова пришла на брега Невы, где однажды кто-то сидел и где теперь уже не сидел больше никто. Там она выбросила в Неву все оставшиеся деньги, чтобы чувствовать себя еще более бездомной и обделенной. К выброшенным ею деньгам сразу же подплыл прогулочный невский катер – и алчные люди с него не дали добру утонуть. А нищая Марта отправилась ходить по городу, где какой-то местный человек, одетый во что попало, принял ее за другую и пригласил на вечеринку в заведение под названием «Контора». Марту заинтересовала глупость названия – и она пошла с человеком.

Нет, а все-таки это милое дело – писать что-нибудь! Пишешь себе как сумасшедший, с одной стороны, а жизнь проходит как сумасшедшая – с другой стороны, причем совсем с другой стороны. До чего же все-таки замечательно, что на свете две стороны – одна для тебя, а другая – для Марты, для Редингота, для Деткин-Вклеткина… Для эскимоса Хухры-Мухры. Здорово, конечно, оказаться с ними по одну сторону баррикад, да не возьмут! А без приглашения, вроде, неловко. Итак…

Итак, дальше все известно – до того самого момента, как Деткин-Вклеткин в одних трусах вошел в конференц-зал, где никто его не заметил. Не заметила и Марта, потому что она стенографировала все видимое и невидимое и в силу этого не обращала внимания на входивших в одних трусах. Но стоило лишь входившим в одних трусах войти, ручка выпадала… – и выпала из ее рук сама собой. И налетело на нее прежнее ощущение «Кто-то Сидел На Брегах Невы».


– Всё, – сказала Марта Рединготу. – Я прекращаю стенографировать. – И она положила голову на руки, предварительно положив руки на стол.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоился отзывчивый Редингот.

– Да, – честно призналась Марта и объяснила: – Кто-то сидел на брегах Невы.

Редингот понимающе кивнул и так дружески сжал Марте запястье, что даже при всем желании она не смогла бы стенографировать дальше. После этого Редингот взял в руку ручку, выпавшую из руки же, и сам принялся стенографировать все видимое и невидимое, изредка, однако, с тревогой поглядывая на Марту, которая, со всей очевидностью, мучилась невообразимой мукой. По телу ее туда и обратно проходила судорога, плечи тряслись, пальцы хрустели и ломались… в общем, кошмар. Надо было вызывать психиатра – и лучше по возможности тихо, чтобы не создавать беспокойства в зале. Стало быть, психиатра следовало вызывать извне.


У меня есть один знакомый психиатр – подчеркиваю, не столько хороший, сколько знакомый психиатр. Но выбирать не приходится – приходится вызывать нехорошего знакомого психиатра. Имя его… впрочем, неважно, будем называть его Лапуленька, ибо так называет его жена, которая с ним одна сатана и которую я ненавижу – в частности, и за это.

– Лапуленька! – кричу я в пространство, и Лапуленька является полусонный в пижаме и тапочках на босу ногу, поскольку сейчас ночь. В руке у Лапуленьки маленькие ножницы, которыми он по ночам обычно стрижет большие свои усы.

– Лапуленька, – прошу я, – положи ножницы на пол и поставь диагноз этой красивой девушке.

Лапуленька кладет ножницы на пол и ставит Марте быстрый и точный диагноз, даже не взглянув на нее:

– Эта красивая девушка сошла с ума, – говорит Лапуленька и поднимает ножницы с пола, намереваясь стричь усы.

– И что теперь делать, Лапуленька? – спрашиваю я.

– Лечить – «что делать»! – орет полусонный Лапуленька. – Лечить в психоневрологическом диспансере по блату.

– Это почему же по блату?

– А потому, – продолжает орать Лапуленька, – что больше никак. Сумасшедших вообще не лечат. Их сажают в сумасшедшие дома и не лечат, а только кормят. Значит, нужен блат.

– Лапуленька, у меня есть блат! Это ты. – Я с умеренной нежностью смотрю на него и поправляю ему воротничок пижамы, который загнулся ближе к телу.

– Тогда, если у тебя есть блат, надо его использовать. Используй меня.

– Чтобы что-то использовать, надо знать правила пользования, – скучаю я.

Тогда Лапуленька достает из верхнего кармана пижамы маленькую аккуратную бумажку и протягивает ее мне с радостной улыбкой. Я читаю вслух:

«Правила пользования Лапуленькой».

Я опускаю глаза к краю бумажки, где значится: «Отпечатано в Первой Образцовой типографии». Испытав приступ удушья, я перехожу к подробному ознакомлению с инструкцией.

«Лапуленька, психиатр бытовой (ЛПБ), предназначен для эксплуатации в жилых помещениях. ЛПБ состоит из…» – далее следует длинный перечень составных частей Лапуленьки, который я опускаю из экономии сил и средств, а также по причине прозрачности лапуленькиной структуры.

Затем идет раздел «Подготовка Лапуленьки к работе». Это важно. «Включить ЛПБ, – читаю я, – в сеть межличностных отношений. Выждать некоторое время».

– Лапуленька, – прерываюсь я, – тебя уже включили в сеть межличностных отношений. Не стриги усы! Сейчас надо выждать некоторое время.

– Выждем, – соглашается Лапуленька, психиатр бытовой, и, наконец, швыряет ножницы в угол.

Мы выжидаем минут пятнадцать-двадцать.

«Через некоторое время ЛПБ начинает действовать в режиме минимальной нагрузки».

– Лапуленька… ЛПБ, действуй в режиме минимальной нагрузки, – строго говорю я.

Лапуленька подходит к Марте и немного отрывает ее от пола. Марта, которая к этому времени уже беснуется и кричит на весь зал, что она Белоснежка и семь гномов, заметно успокаивается и начинает кричать, что она Крошечка-Хаврошечка, а это куда ближе к истине – хотя бы по двум признакам: национальному и количественному.

«Из режима минимальной нагрузки ЛПБ самостоятельно переходит в обычный режим»…

– Лапуленька, – наседаю я, – переходи давай в обычный режим.

– Не понукай меня, – делает замечание ЛПБ, – там написано, что я перехожу в обычный режим самостоятельно.

Тем не менее, в обычный режим он не переходит, продолжая держать Марту все в том же положении.

– Лапуленька! – свирепею я. – Ты будешь, наконец, переходить в обычный режим или останешься как есть? Сколько можно!

ЛПБ кладет Марту на пол и замирает.

– Что случилось? – пугаюсь я.

– Перегрузка, – отвечает Лапуленька, психиатр бытовой, становясь равнодушным вообще ко всему. – Не надо было меня понукать. Теперь тебе самому придется отвозить девушку в сумасшедший дом. Без блата. У тебя был бы блат, если бы ты правильно меня использовал и дождался, пока я перейду в обычный режим самостоятельно. Ты не дождался. Так что пеняй на себя. – И ЛПБ умолкает навеки.

Некоторое время я пеняю на себя, потом взваливаю на плечи безутешного Редингота тихонько беснующуюся Марту – и безутешный Редингот незаметно выходит из конференц-зала.

Ну что ж, читатель, – в сумасшедший дом? В крайнем случае, потом придется вернуться к началу главы – и написать все по-другому, если положение окажется совсем безнадежным. Мда-а-а, ну и проблемы…

Чудны дела мои, Господи!


Между тем, в сумасшедших домах и в самом деле никого не лечат. И, может быть, правильно делают: сумасшедшие, они такой уж народ – их лечи не лечи… Все равно беснуются, как сумасшедшие, или же тихо сидят, но опять-таки – как сумасшедшие. И сразу понятно, что они не в своем уме, а в чьем-то чужом – кто в чьем. Так там и спрашивают: – Этот вот в чьем уме?

И про Марту у Редингота спросили:

– Она у Вас в чьем уме?

– Она у меня в уме Крошечки-Хаврошечки, – с какою-то даже гордостью ответил Редингот, полагая Крошечку-Хаврошечку не самым, между прочим, глупым человеком.

– У-у… – загудел сумасшедший дом: ум Крошечки-Хаврошечки его, вроде бы, не устроил.

– А Вы бы хотели, чтобы она в чьем уме была? – Рединготу стало просто интересно.

– Ну, в чьем… У нас тут, между прочим, чтоб Вы знали, платон на платоне и платоном погоняет!

Так ответил сумасшедший дом и очень подозрительно взглянул на Редингота острым органом зрения.

– Вот и хватит с вас платонов! – Редингот поднял Марту с пола и положил на стол, где она продолжила свои тихие беснования. – А Крошечка-Хаврошечка, кстати сказать, коровке в одно ушко влезала, в другое вылезала, – добавил он.

После этого замечания сумасшедший дом заинтересовался самим Рединготом.

– Нуте-с, – сказал сумасшедший дом, – а какое же сегодня число какого месяца какого года?

– Да шут его знает, – беспечно ответил Редингот и озабоченно взглянул на Марту. – Может быть, ее уже имеет смысл препроводить в палату?

– Кого препроводить в палату – это нам решать, – сказал сумасшедший дом и, в свою очередь, предложил: – А не назвать ли Вам лучше свое имя?

– Мое имя Редингот, – сказал Редингот, – а Ваше?

– Клара Семеновна, – сказал сумасшедший дом.

– Вы женщина? – Редингот обалдело уставился на мужчину.

– Это как посмотреть, – уклонился на полметра сумасшедший дом.

Редингот посмотрел и этак и эдак, после чего грустно заметил:

– Действительно. С одной стороны, Вы симпатичный мужчина, с другой – страшненькая женщина. А Редингот – это пальто такое.

– Понятно, – сказал сумасшедший дом. – Редкая форма.

– Редкий фасон, – поправил его Редингот.

Тогда сумасшедший дом набрал номер телефона и заговорил, прикрывая трубку рукой.

– Атипичная форма шизофрении. Отождествление себя с предметом верхней одежды. Препроводить к Вам? Слушаюсь.

После разговора сумасшедший дом нажал на кнопку, и в приемный покой вошли два санитара с марлевыми повязками на лицах.

– Почему у них марлевые повязки? – спросил Редингот. – Чтобы не заразились?

– Да нет, – возразил сумасшедший дом. – Они слюной очень брызжут. От злости.

– Зачем же таких злых санитаров-то было нанимать? – покачал головой Редингот. – Кадровик у Вас, похоже, никуда не годный.

– Для предмета верхней одежды Вы слишком умны. Амплуа смените! – заорал вдруг сумасшедший дом и распорядился, повернувшись к санитарам:

– Девушку в палату номер пятнадцать, а старца…

Договорить сумасшедший дом не успел, потому что безвременно скончался.

Санитары подождали распоряжений относительно старца, но, не дождавшись, занялись девушкой, а Редингот похоронил Клару Семеновну на больничном дворе. Невесть откуда взявшиеся солдаты немедленно стали в почетный караул у могилы. Редингот не любил торжественных церемоний и отправился посмотреть, как устроили Марту.

Он заглядывал в палаты и убеждался, что сумасшедшие в массе своей здесь тихие, то есть если и беснуются, то исключительно внутри себя. Между тем Редингот давно считал, что, когда сумасшедший беснуется внутри себя, это чрезвычайно удобно: разобрав такого сумасшедшего, можно изучить его устройство и понять механизм душевной болезни.

Найдя Марту в палате, где не лечили, а только кормили двух женщин, у которых наблюдалось – особенно в ясную погоду и с близкого расстояния – так называемое размножение личности (одна считала себя семью чудесами света, другая – сорока разбойниками), Редингот тут же решил изучить устройство второй из них. Лживыми посулами заманив ее в пустую в это время суток столовую, он в полном одиночестве разобрал незнакомку на составные части, но вместо сорока разбойников обнаружил сорока двух, чему несказанно изумился и, не решившись собрать разобранную женщину обратно, в изумлении проследовал к главврачу для уточнения диагноза.

Главврача на месте не оказалось, а оказался на этом месте двойник главврача, который так и представился: «Двойник главврача». Редингот, изумившись сходству, поинтересовался, скоро ли вернется сам главврач, и тут же был поставлен в известность, что никакой главврач не главврач, а польский писатель Болеслав Прус, который усоп, оставив после себя большое литературное наследие, каковое наследники его прокутили в считанные дни и теперь влачат жалкое существование в притонах Сан-Франциско. Редингот понял, что разговаривать с усопшим главврачом не имеет большого смысла, и пошел себе восвояси, как он умел и любил, – по пути упросив помешанную на постмодернизме и считавшую себя постмодернизмом в целом и в частностях нянечку кормить Марту исключительно шоколадом. Нянечка принялась кормить ее шоколадом тут же, но Марта ела шоколад машинально и фактически не испытывая радостного чувства. Зато испытывая безрадостное, и это было чувство мести. Оно становилось все более и более яростным… скоро Марта не смогла ему сопротивляться и сказала:

– Я буду мстить всем и каждому.

Причем сказала она это громко и отчетливо, чтобы все и каждый отныне не ждали от нее уже ничего хорошего. Все и каждый хотели притаиться по углам, но каждый не успел – и проворная Марта схватила его за шиворот рукой, в результате чего шиворот неожиданно оказался навыворот.

– У Вас шиворот навыворот, – сразу заметила наблюдательная Марта.

– Спасибо, я поправлю сейчас, – улыбнулся Каждый и, больно ударив Марту по руке, вернул шиворот в естественное для шиворота состояние.

– Скажите, пожалуйста, почему Вы со мной одновременно грубы и вежливы? – спросила Марта.

– Потому что Вы сумасшедшая, – объяснился Каждый.

– Можно подумать, Вы нормальный! – как бы между прочим обиделась Марта.

Каждый вспыхнул, как облитый бензином и подожженный автомобиль, и демонстративно отвернулся от Марты: показывая, что он обиделся гораздо сильнее, чем она.

– На Вашем месте я бы не обижалась так сильно, – сделала ему замечание Марта. – Вы же первый начали!

– Я назвал Вас сумасшедшей, но не назвал ненормальной, – пробурчал Каждый. – Зачем Вы смешиваете прямо противоположные понятия?

– Это какие именно понятия – прямо противоположные? – искренне изумилась Марта.

– Да вот… «сумасшедший» и «ненормальный»! – снова повернулся к ней Каждый. – Что я сумасшедший – понятно. Понятно и радостно. А вот что ненормальный… – это-то с какой стати?

– Так, минуточку, – сказала Марта. – Вот тут подробнее, пожалуйста!

– Чего ж подробнее… – Каждый посмотрел на нее с укором, – когда и так понятно! Если все вокруг сумасшедшие, а все вокруг – сумасшедшие, Вы же сами видите, то и… то и получается, что сумасшествие есть норма. – Тут он выразительно, как художественный чтец, посмотрел на Марту и подытожил: – Я сумасшедший. То есть вполне нормальный.

– Как-то я никогда не подходила к этому вопросу с такой точки зрения, – задумалась Марта.

– Но вот что для меня осталось загадкой, – признался вдруг Каждый, – это зачем Вам понадобилось, чтобы у меня шиворот был навыворот? – Каждый нахмурился и стал казаться прежде всего грубым, а уж только потом вежливым.

– Это я начала мстить всем и каждому. – Марта мило улыбнулась.

– Тогда почему Вы сперва принялись за каждого?

– Так обозримее и конкретнее, – объяснилась Марта. – Но я собираюсь мстить и дальше.

– И снова мне?

– Пока – да… Кому ж еще, когда Вы настолько доступны? – Марту удивляла природная недогадливость Каждого.

– А за что мстить? – опомнился узнать Каждый.

– За то, что однажды кто-то сидел на брегах Невы.

– Я сидел? – уточнил Каждый.

– Вы развязны, – задумчиво и разочарованно сказала Марта. – Не надо полагать, будто каждый способен сидеть на брегах Невы. Это дело избранных.

– Это дело тех, кто живет в Санкт-Петербурге, – не согласился Каждый.

– Вы очень развязны, – откорректировала себя Марта. – Я, пожалуй, позволю себе повторить: сидеть на брегах Невы – дело избранных. И добавить: это дело единиц. Дело просто одного-единственного.

– Тогда и мстить нечего всем и каждому… особенно каждому – то есть конкретно мне. Чего на меня-то нападать?

Марта с окончательной скукой посмотрела на Каждого и заключила:

– Эх, Каждый, Каждый… Бить бы Вас, да некому.

– Почему это некому-то? – возмутился Каждый. – Тут вот в соседней палате есть один сумасшедший по имени Егор-Булычов-и-Другие. Он всегда охотно бьет меня.

– Пригласите его, пожалуйста, – попросила Марта.

– С удовольствием, – ответил Каждый и отправился за Егором-Булычовым-и-Другими.

Марта же, горя жаждой мести, огляделась вокруг, но не увидела никого, кроме четверых убитых сорока двумя разбойниками сумасшедших. Погибнув, они, видимо, излечились от сумасшествия, потому что выглядели вполне вменяемыми трупами.

– Как интересно! – сказала себе Марта, и тут как раз подоспел Каждый с соседом по имени Егор-Булычов-и-Другие. Сосед был один.

– Где другие? – сразу спросила Марта.

– Другие – это тоже я, – коротко объяснился сосед, периодически ударяя Каждого то по голове, то по плечу, то по спине, а то и еще по чему-нибудь такому. Каждый был весь в слезах и в крови.

– Вам необходимо сделать свинцовые примочки, – посоветовала Марта Каждому.

– Я делаю ему, – вмешался Егор-Булычов-и-Другие. – У меня свинцовая примочка в кулаке! – Тут он разжал кулак и показал Марте кусок свинца.

– Вы предусмотрительны, – вроде как похвалила его Марта. – А теперь довольно тут с каждым возиться, переходим ко всем. Вы будете помогать мне мстить, – обратилась она отдельно к Егору-Булычову-и-Другим.

– Слава Аллаху! – сказал Каждый, внезапно оказавшись мусульманином.

– За что мстим? – по дороге бодро поинтересовался Егор-Булычов-и-Другие.

– За то, что кто-то сидел на брегах Невы, – отчеканила Марта.

– Вот гады! – воодушевился Егор-Булычов-и-Другие и помчался по палатам с тюремным криком: – Я вам покажу, как на брегах Невы сидеть!

Из палат послышались преждевременные предсмертные вопли.

– Не насмерть мстим! – через некоторое время поправила Егора-Булычова-и-Других внимательная к происходящему Марта, увидев поблизости от себя несколько новых покойников.

Как бы в ответ на ее слова вопли из преждевременно-предсмертных сделались просто душераздирающими.

ГЛАВА 7

Ретардация все еще имеет прочное место быть

Все-таки надо как-то добиваться специальных художественных эффектов – без них плохо. Читателям по сердцу, когда литературное произведение действует им на нервы, особенно если нервы слабые. Например, можно описать – причем довольно скрупулезно – какой-нибудь интерьер, а потом вдруг признаться, что события, о которых пойдет речь, происходили совсем в другом месте. Или вообще… изобразить какую-нибудь ужасную сцену, а потом выяснится, что сцена эта вообще из другого литературного произведения. Так тоже очень хорошо.

Впрочем, подобным образом я только что и поступил. Конечно, Марта, будучи Зеленой Госпожой, не могла и в мыслях иметь обидеть кого-то! С нее и того хватило, что однажды в жизни она обидела муху, по вине Марты умершую не своей смертью. Даже обидеть кого-то свинцовым кулаком Егора-Булычова-и-Других (тем более что последний персонаж вовсе не из нашего художественного произведения, а из чужого) она никогда бы себе не позволила. Насчет отомстить всем и каждому за то, что кто-то сидел на брегах Невы… да помилуйте: кто ж в этом виноват, кроме самого сидевшего на брегах Невы? А то, что Марта сказала: «Буду мстить!..» – ну, сказала и сказала: пребывала, стало быть, в приятном состоянии сильного аффекта. Стоит ли с нее спрашивать, когда она сейчас в принципе сумасшедшая?

В данный момент меня гораздо больше интересует брошенный на полпути Редингот, который куда-то исчез из поля нашего и вашего зрения. Про него известно только, что он отправился восвояси. Но пора бы уж ему и объявиться.

Он и объявился – посредством телеграммы со следующим обратным адресом: «Свояси. Провинция Хоккайдо» и следующим текстом:

«ВО СВОЯСИ ВСЕ ГОВОРЯТ ТОЛЬКО ПОЯПОНСКИ ВЕСЬМА ТРУДНО ДОГОВОРИТЬСЯ РЕДИНГОСИ».

Телеграмма легла на стол справок в городе Змбрафле, поскольку, указав приблизительный обратный адрес, Редингот (Редингоси) не указал и точного прямого. На столе справок сидела Умная Эльза. Она всегда сидела на столе справок, когда не было посетителей, потому что у нее были очень длинные ноги. Безжалостно засовывая их под стол при появлении посетителей, Умная Эльза испытывала жуткие боли и даже пару раз ломала то одну, а то совсем другую из двух своих ног.

«Странная телеграмма!» – подумала Умная Эльза, но, будучи не дурой, немедленно все поняла. Речь, конечно же, шла о согласии Японии предоставить свою территорию в качестве дополнительной площади для проложения по ней одного из фрагментов Абсолютно Правильной Окружности из спичек. До сих пор Япония не была задействована в реализации самой грандиозной идеи человечества и объективно оказывалась на задворках истории. Но, видимо (как следовало из телеграммы), некий мудрый человек, а именно Редингоси, решил устранить данную оплошность и вывести страну на магистральную улицу истории, то есть вовлечь-таки бедную Японию в процесс построения Окружности. Это значило, что бедная Япония как бы переставала уже быть бедной Японией, превращаясь в один из центров мировой творческой мысли, а Окружность из спичек становилась больше, то есть правильнее – иначе говоря, совершеннее.

Вот как много поняла Умная Эльза, сидя на столе справок, но решила не делать переданную в телеграмме информацию достоянием гласности, а владеть ею одна. Она сидела на столе справок и сосредоточенно владела информацией, пока ею самой не овладела страшная скука, – и тогда Умная Эльза с отвращением выбросила информацию из головы. Между тем за информацию эту готова была бы дорого заплатить любая цивилизованная страна.


Вот тоже хороший способ строить интригу: вводишь никому не нужную, на первый взгляд, героиню, сообщаешь о ней явно никчемные подробности – и тут же переходишь к рассказу о чем-нибудь другом. Например, к рассказу о Рединготе в Японии. И пусть себе читатель весь истерзается, дожидаясь очередного появления никому не нужной героини, располагающей бесценной для человечества информацией. Читатель обожает, когда с ним так поступают. Правда, обожает, может быть, бессознательно.

Ну, что ж, дорогие мои… едемте скорее в Японию! Тем более что имеет смысл успеть к первой встрече Редингота с натуральным японцем.


Натуральным японцем оказался Японский Городовой. Впрочем, он не представился, поскольку не понял, чего от него хочет Редингот. А Редингот только и хотел, что представиться и двинуться дальше… но не тут-то было. Японский Городовой преградил ему путь огромной саблей и злобно крикнул что-то в лицо. От его крика лицо Редингота перекосилось – собственно, это и дало Японскому Городовому повод воспользоваться саблей, направив острие в область перекошенного лица. Редингот зажмурился и стал сильно походить на японца, тем самым весьма озадачив Японского Городового. Тот опустил саблю, поскольку японцев никогда не рубал, а только иностранцев, и осторожно, но вежливо улыбнулся Рединготу. Тот в ответ улыбаться не стал, ибо твердо знал: японцы улыбаются только тогда, когда у них кто-нибудь умер, – так уж забавно устроен этот древний народ. Потому Редингот – чтобы Японский городовой не ровен час не подумал, будто у нашего героя кто-то умер, – начал истерически рыдать, желая тем самым показать свою веселость и беспечность, а Японский Городовой сказал:

– Что ж Вы так рыдаете-то, словно у Вас кто-то умер! – чем окончательно сбил Редингота с панталыку.

Между тем Редингот внезапно начал очень хорошо понимать японский язык – и вот что странно: чем сильнее он жмурился, тем отчетливее становилось это понимание.

– У меня-то как раз никто не умер, – вроде бы, даже парировал Редингот (по-японски, конечно), – а вот у Вас, дорогой мой, явно в доме покойничек. Иначе с чего бы Вы улыбались беспрерывно?

– Настроение у меня хорошее, вот и улыбаюсь беспрерывно, – не без раздражения ответил Японский Городовой. И зачем-то спросил: – Вы где наблюдаетесь?

– Я наблюдаюсь в радиусе километра при отсутствии тумана, – не солгал Редингот. И спросил: – А Вы?

Вместо правильного ответа Японский Городовой ударил его саблей по голове – плашмя, очень больно.

– Зачем Вы это сделали?

– Мне на минуту показалось, что Вы иностранец, – честно признался Японский Городовой.

Тогда Редингот недолго думая хватил его кулаком по уху.

– Японский Бог! – взревел Японский Городовой и, в свою очередь, поинтересовался: – А Вы-то зачем это сделали?

– Мне тоже показалось, что Вы иностранец, – соврал Редингот.

Прочие японцы, прохожие и проезжие, остановились как по команде генерала – по-видимому, привлеченные этой сценой. В быстро собравшейся толпе залпом распространился слух о втором пришествии на землю Японского Бога, – и вежливые японцы тут же бросились поклоняться Рединготу. Они приняли традиционные молитвенные позы, забубнили что-то свое и без особых церемоний принесли в жертву Японскому Богу нескольких местных жителей, аккуратно зарезав их длинными саблями. Сначала те кричали как зарезанные, но, став действительно зарезанными, принялись молча лежать на мостовой, истекая кровью.

А толпа вокруг Редингота все росла.

– Где он, где? – слышались возбужденные голоса.

– Да вон же, тот, который в пальто и без брюк!

– Пожилой такой, да?

– Ну, конечно, Японский Бог, какой же еще? В Писании сказано…

– Да читали, читали! Без вас знаем!

Страсти накалялись. Сразу в нескольких местах начались столкновения на религиозной и нервной почве. Между тем дети испуганными насмерть голосами пели уже псалмы, славя приход Японского Бога. От толпы отделился человек без рук и без ног и подошел к Рединготу, соблюдая положенную робость. Вблизи было видно, что человек этот слепоглухонемой и прокаженный.

– Тебе чего? – спросил Редингот.

– Коснись меня, Японский Бог! – тихо попросил тот Редингота.

Редингот коснулся. Сразу же у человека выросли руки и ноги – сначала по две, а потом еще по четыре, широко открылись глаза и прочистились уши. Хорошо поставленным на землю голосом он запел, присоединившись к детям, которых предварительно распихал в разные стороны своими новыми руками и ногами, чтобы освободить себе место.

– Чудо, чудо, Японский Бог! – закричали все японцы Японии и повалили к Рединготу – каждый с чем-нибудь своим. Один со своим конем, другой со своим ножом, третий со своими двоими. Тот, который со своими двоими, припал к Рединготу и взмолился:

– Прикажи мне что хочешь, Японский Бог!

Редингот приказал ему долго жить – и тот немедленно прожил сто сорок лет, после чего умер на руках у Японской Матери. Для этого Японская Мать подбежала к нему и протянула свои слабеющие руки навстречу престарелому сыну. Потом она отнесла сына в могилу, а сама вернулась к Японскому Богу. Возле него стоял уже Японский Городовой и плакал.

– О чем Вы?

– Если б я знал, – убивался Японский Городовой, – что Вы и в самом деле Японский Бог, я никогда не хряпнул бы Вас саблей плашмя по башке.

– Это уж как минимум, – отнесся Редингот и неожиданно для себя еще раз, теперь уже изо всех сил, ахнул Японскому Городовому по уху – да так, что ухо тут же и отвалилось. Впрочем, огорчаться не стоило: на месте отвалившегося уха тут же выросло два новых.

– Еще, еще чудес! – взревела толпа, но Редингот сурово оборвал:

– Хватит!

Толпа стихла. Тишину нарушал только лязг далеких сабель, которыми фанатики убивали друг друга в сторонке, где шла самая настоящая резня. И некоторым зарезаемым было совсем не до шуток. Увы, Редингот никак не мог вмешаться в происходящее: он знал, что религиозные распри в подобных случаях неизбежны.

Кстати, одновременно с религиозными распрями начали возникать и их прямые последствия: голод, разруха, обнищание налогоплательщиков… Мельком взглянув на некоторых налогоплательщиков, Редингот залился слезами и подумал: «Выглядят так, что краше в гроб кладут». И действительно: те, которых в данный момент клали в гроб, выглядели не в пример лучше. Они были здоровыми, цветущими, загорелыми, с радостными улыбками на лицах… некоторые даже декламировали традиционные японские стихи.

– Это танки? – спросил Редингот у Японского Городового. Тот прислушался.

– Нет, самолеты, Японский Бог! – И Японский Городовой упал на землю, прикрыв голову чужими руками.

Вооруженные до зубов Силы Японии приняли, наконец, участие в религиозных распрях.

– На чьей вы стороне? – крикнул Редингот Вооруженным до зубов Силам.

– Мы на стороне правых и виноватых, Японский Бог! – ответили Вооруженные до зубов Силы, бомбя кого придется. Сквозь дым ничего не было видно. Редингот отчаялся следить за ходом военных действий и решил, что лучше пока ознакомиться с достопримечательностями города.

– Вы не покажете мне город? – спросил он у лежавшего на земле Японского Городового.

– Охотно, – ответил Японский Городовой и скромно добавил: – Если не я, то кто же?

На этот вопрос у Редингота не было положительного ответа и, оторвав Японскому Городовому лишнее ухо, которое начало раздражать их обоих, он только развел руками.

– Идем по трупам, Японский Бог? – уточнил Японский Городовой.

– Разумеется, – откликнулся Редингот.

Они долго шли по трупам. Кстати, не всем трупам это приходилось по вкусу, и некоторые из них пинали идущих. Другие же, сбившись в стайки, курили, бросая злобные взгляды, но на большее пока не решались.

– Это противники новой веры, – на ходу объяснял Японский Городовой. – Но они бессильны, ибо мертвы.

– Я вижу, – отвечал Редингот. – И знаю, что скоро их похоронят. Скорей бы уж!

Города, достопримечательности которого интересовали Редингота, на прежнем месте не оказалось. А оказались на прежнем месте руины.

– Красиво! – восхитился Японский Городовой. – Похоже на старую гравюру, Японский Бог!..

Редингот поддержал его как мог.

– Сейчас гораздо лучше, чем было. – Японский Городовой с чувством глубокого удовлетворения оглядывался вокруг. – Город выглядит особенно древним. Надо было раньше его разрушить.

– Непонятно, чего вы так долго медлили, – согласился с ним Редингот.

– А вон мой дом! – обрадованно вскричал Японский Городовой. – Смотрите, как его разнесло: одни стены остались! Теперь он напоминает Колизей, Японский Бог!

– Скажите… кто-нибудь был сегодня у Вас дома? – осторожно спросил Редингот, отнюдь не желая натолкнуть Японского Городового на неприятные мысли. Но тот все равно задумался, а потом весело рассмеялся.

– Да я и не помню, Японский Бог! Может, был кто, может – нет… теперь-то уж чего говорить!

– Вы правы, теперь, пожалуй, уже поздновато. – И Редингот тоже рассмеялся в ответ.

– А Вы шутник! – совсем развеселился Японский Городовой. – С Вами не соскучишься!

В этом, кстати, он был совершенно прав. Уж что-что – а скучать с Рединготом не приходится! Я и сам умираю со смеху, наблюдая за его штучками. До чего же все-таки здорово, когда твои герои доставляют тебе столько приятных минут!

А города между тем не осталось и в помине. Бомбардировщики, сделав свое грязное дело, разлетелись кто куда. Отныне почвы для религиозных войн в этом уголке земного шара уже не осталось.

– Теперь мы все будем жить в мире и согласии, – радостно сказал Японский Городовой. – Наверное, сейчас, когда замолчат пушки, заговорят музы.

И неожиданно для себя он весьма и весьма мило продекламировал хокку о хижине, крытой соломой. Редингот долго аплодировал и даже умудрился составить и подарить Японскому Городовому крохотную икебану из опавших листьев придорожной травы, предварительно вытерев с них кровь погибших. Букет очень обрадовал Японского Городового, и он обещал хранить его до самой смерти Японского Бога – в принципе бессмертного.

– Почему тут все сочли меня Японским Богом? – Редингот решил, что настало наконец время спросить об этом.

– Странный вопрос, Японский Бог! – эмоционально отреагировал Японский Городовой, предлагая, видимо, Рединготу, считать эту эмоциональную реакцию ответом. Редингот так и поступил.

Потом они с Японским Городовым отправились взглянуть, не остался ли кто-нибудь в живых – по крайней мере, из близких Японского Городового, поскольку тот справедливо предположил, что, может быть, в городе после этой бойни жить в мире и согласии будет не с кем.

Оказалось, что он обольщался. Из-под развалин, из расщелин и трещин все ползли и ползли чудом уцелевшие жители города. Скоро их набралось человек сто с лишним. Лишнего Японский Городовой сразу же убил, объяснив это следующим образом:

– Так лучше для ровного счета.

Остальных же он усадил на камни и внимательно осмотрел.

– Все живы и здоровы, – заключил он после осмотра. – Ровно сто человек, Японский Бог! Правда, меня бы и половина устроила… ну да ладно. Живите себе с Богом.

– С Японским? – уточнил один из уцелевших.

– А то с каким же? – вопросом на вопрос ответил Японский Городовой, исключительно строго.

– Минуточку! – вмешался Редингот. – Вообще-то у меня другие планы. И жить я здесь не собирался.

– Тем более что тут и негде, Японский Бог! – цинично заметил Японский Городовой, окидывая взором руины. И непоследовательно расхохотался.

– Я не очень понимаю причины Вашего циничного замечания и непоследовательного хохота, – честно признался Редингот.

Едва справившись с чуть не задушившим его новым приступом веселости, Японский Городовой смиренно объяснился:

– Мы, японцы, действительно странный народ. Нас трудно понять. Это потому, что на наших красивых лицах никогда не задерживается ничего лишнего. А кроме того, мы же очень хорошо воспитаны, Японский Бог!

И сто японцев загоготали так, что Рединготу показалось, будто их, как минимум, миллион.

– Тогда я ухожу, так ничего и не поняв в специфике японского национального характера, – с горечью сказал Редингот, поворачиваясь спиной к веселым жителям несуществующего города. Веселые жители ответили ему еще одним взрывом здорового смеха.

Пройдя шагов двадцать, Редингот оглянулся и сказал:

– Вы бы хоть не забывали меня…

Он все-таки лирик, мой Редингот… Может быть, в этом его минус. Или его плюс. Или его знак умножения. Или его корень квадратный. Или это вообще неважно. Но он лирик. Казалось бы, что связывает его с этими странными представителями странного народа, кроме совместно пережитой национальной катастрофы? Да пожалуй, ничего. А он, видите ли, не может уйти просто так! Ему, видите ли, надо, чтобы его не забывали…

– Вы бы хоть не забывали меня!

– Да мы тебе памятник поставим, Японский Бог! – дружно ответили сто голосов. – Мы составим твое жизнеописание, ты станешь героем местных преданий, Японский Бог…

– Тьфу ты! – сказал Редингот и сделал еще шагов двадцать. Потом снова обернулся. Говорить с такого расстояния было не очень удобно, но он заговорил.

– Вот что, японцы. Не надо памятников. Не надо жизнеописаний. Если Вы действительно хотите…

– Конечно, хотим, Японский Бог! – радостно перебили его.

– …так вот. Если это действительно так…

– Конечно, так, Японский Бог! – Они, эти сто японцев, включались со скоростью маленьких лампочек (миньонов) при параллельном соединении.

– Хорош перебивать, японцы! – крикнул Редингот. – Дослушайте сначала.

– Конечно, дослушаем, Японский Бог!

Не обращая больше внимания на глупость ста японцев, Редингот продолжал:

– …тогда Вы должны соорудить на вашей благодатной земле нечто, и впрямь достойное Японского Бога. Например, фрагмент Абсолютно Правильной Окружности из спичек.

– Абсолютно Правильной? – акцентировал Японский Городовой.

– Абсолютно! – безжалостно ответствовал Редингот.

Сто японцев под предводительством Японского Городового благоговейно воздели руки к небу, а потом, поспешно пошарив теми же, уже опущенными к земле, руками в карманах, извлекли оттуда спичечные коробки. Они уже начали даже осматриваться по сторонам, но Японский Городовой вдруг сказал:

– Где ж мы тут этот фрагмент соорудим, когда разруха, Японский Бог?

– Прямо поверх разрухи, японцы! – вдохновенно выкрикнул Редингот.

– Твое слово – закон, Японский Бог! – отозвались японцы и припали к земле, держа свои спичечные коробки наготове

– Стойте, японцы, – Редингот покачал головой. – Милые глупые японцы… Вспомните, вы же не одни в мире! Сооружаемый вами фрагмент должен обязательно сомкнуться с более ранним фрагментом с одной стороны и более поздним – с другой.

Тут Редингот весьма толково объяснил им всю грандиозность замысла.

– Так бы сразу и сказал, Японский Бог! – ответили ему японцы, по окончании объяснений проникнувшись величием идеи. – А впрочем, – задумались они, – если фрагменты не совпадут…

– Об этом не может быть и речи! – сухо оборвал их Редингот. – Смысл идеи именно в том, чтобы фрагменты совпали.

Японцы безмолвствовали. Оценив их безмолвие как согласие, Редингот подозвал к себе Японского Городового и прочел ему короткую, но емкую лекцию о том, с кем нужно вступить в контакт, чтобы добиться совпадения фрагментов Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Тот улыбался и кивал, как китайский (а не японский) болванчик.

– Вы будете тут за старшего, – закончил Редингот. – Вам все понятно?

– А как же, Японский Бог! – воодушевился Японский Городовой, прижимая маленькие руки к большому сердцу.

Редингот вздохнул. Кажется, его первая миссия закончилась – хоть и не бескровно, но вполне успешно. А когда силуэт Японского Бога перестал быть виден за развалинами, один из ста японцев, практически незаметно подмигнув остальным девяноста девяти, закончил фразу, вертевшуюся у всех на языке:

– …если фрагменты не совпадут, будет тоже очень красиво. Мы, японцы, любим асимметрию.

– А то, Японский Бог! – поддержал Японский Городовой.

ГЛАВА 8

Симультанные до известного места дела

Баба-с-Возу торговала спичками вовсю – с каждой минутой кобыле становилось легче. Она весело ржала, предвкушая момент удаления с воза и самой Бабы-с-Возу, но не рассчитывала на это в ближайшем будущем: торговля хоть и шла бойко, однако закончиться обещала далеко не прямо сейчас, поскольку спичек оставалась еще чертова прорва.

А солнце палило нещадно.

– Нет, ну на кой им все-таки тут спички? – в сто первый раз спрашивал Бабу-с-Возу Карл Иванович, внутренний эмигрант, согласившийся сопровождать ее, но уже раскаявшийся. – Солнце жарит с утра до ночи – все и без спичек воспламеняется как ненормальное.

– А если дожди затяжные? – иезуитским голосом интересовалась Баба-с-Возу. – Тут, Карл Иванович, знаешь, дождь как зарядит – месяцами носу из дома не высунешь. Ты Маркеса читал?

Разморенный на солнце Карл Иванович, внутренний эмигрант, стыдливо тупился и качал головой.

– Эх, Карл Иванович… ты же в интеллигентном возрасте, твою мать! Маркеса-то в таком интеллигентном возрасте можно прочесть? Или нельзя прочесть? Хоть какие-нибудь общеизвестные вещи – «Исабель смотрит на дождь в Макондо», «Полковнику никто не пишет»… я же не требую от тебя «Сто лет одиночества» читать или, скажем, «Осень патриарха»!

– Когда дожди пойдут – спички-то как раз и отсыреют, – аргументировал свое невежество Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Ну, это уж дело не твое. И не мое: я их сухими продаю, – преждевременно оправдалась Баба-с-Возу. – Вот, гляди-ка! – И она с силой чиркнула спичкой, которая воспламенилась во мгновение ока.

– Их бы хоть предупредить как-то, туземцев этих, чтобы в сухом месте спички хранили… – сетовал Карл Иванович, внутренний эмигрант, лишенный возможности предупредить в силу незнания местного наречия.

– Я должна предупредить? – акцентировала Баба-с-Возу. – Да мне-то ведь только лучше, что спички отсыревают: простой экономический расчет!.. Ты же в интеллигентном возрасте, Карл Иванович! А в разговоры с ними я не вступаю: я в ихнем языке ни бум-бум.

– Бум-бум, бум-бум! – радостно отозвались близлежащие на солнце туземцы, для которых это, видимо, что-то значило.

– Я же просил Вас, мадам, не употреблять в присутствии аборигенов никаких парных конструкций: этак можно и скальпа лишиться! – Карл Иванович хорошо умел скрывать раздражение, но как раз в данный момент скрыл плохо, ибо скальпом своим дорожил пуще глаза.

– Ой, я и забыла насчет парных конструкций! – опомнилась Баба-с-Возу и, в свою очередь, не преминула сделать замечание: – Ты бы, Карл Иванович, золотишко-то припрятывал куда-нибудь: когда оно в таком количестве, это наводит на размышления.

– Во-первых, у них мозгов нету для размышлений, – парировал Карл Иванович, внутренний эмигрант. – А во-вторых, мадам, что им наше золотишко? У них, видите ли, даже стрелы в колчанах и те золотые. Убьют тебя такой стрелой – самым богатым покойником будешь.

Так всегда говорил Карл Иванович, а золотишко, тем не менее, рассовывал по мешкам. И мешков этих было уже за сорок. Сорок с небольшим мешков, полных золотых слитков. Очень прилично.

Один коробок спичек продавался за один слиток золота – это Карл Иванович, внутренний эмигрант, придумал. За что своевременно и удостоился скупой похвалы Бабы-с-Возу: ты, Карл Иванович, дескать, дурак дураком, а своего и моего не упустишь. Причем, вводя это товарно-денежное соотношение, Карл Иванович, внутренний эмигрант, по рассеянности забыл распорядиться о величине слитков – и отныне, кичась друг перед другом мускульной силой, каждый из туземцев норовил принести слиток помассивнее. Самые массивные приносили местные пигмеи, надрываясь как идиоты, чтобы казаться сильнее всех.

Туземцы обожали спички. Не то чтобы спички нужны были им для дела: «для дела» они пользовались огромными выпуклыми стеклами, в которые ловили солнце, воспламеняя сухие пыльные грибы. Этих лениво тлеющих грибов повсюду было видимо-невидимо, так что недостатка в огне не наблюдалось. Спички же использовались для другого: спичками туземцы баловались. Что с них взять… дети! По сердцу им было зажигать спички, и всё тут: зажгут – и тык в глаз соплеменнику или все равно кому! С тех пор, как Баба-с-Возу начала бойкую свою торговлю, количество одноглазых туземцев росло, что называется, не по дням и по часам, а по минутам и секундам.

Мало-помалу появлялась мода на разнообразные повязки, прикрывавшие выжженные глаза. Повязки носили охотно, украшали их золотом и драгоценными каменьями, всячески манипулировали причудливо завязанными узлами… Понятно, что сразу же возникли две враждующие группировки: правоглазых и левоглазых. Правоглазые и левоглазые подлавливали враг врага в джунглях и тузили – на то ведь они и туземцы, чтобы тузить…

Озабоченность Бабы-с-Возу и Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, вызывало только одно обстоятельство: явный переизбыток спичек при ограниченном даже и у туземца количестве глаз. Дефицит здоровых глаз возникал постепенно, но угрожающим пока не становился: плодовитые туземные женщины все-таки продолжали производить на свет достаточное количество двуглазых потомков.

Почему-то случилось так, что правоглазых стали считать реакционной силой, а левоглазых – прогрессивной. Трудно сказать, что сыграло здесь основную роль, только левоглазые выступали за широкие международные контакты, рост просвещения, перепись населения, поддержку культурных объектов и субъектов, в то время как правоглазые были адептами национальной самобытности и вместе разного рода шовинистических устремлений. Левоглазые носили пестрые повязки с красивыми бантами, повязанными на затылках, правоглазые – исключительно трехцветные повязки, розово-зелено-желтые, в соответствии с традиционно безвкусным сочетанием цветов национального флага, причем не с бантом, а с узлом – и не на затылке, а непосредственно и строго на месте выжженного глаза. Украшения тоже варьировались в зависимости от характера ориентации: левоглазые презирали золото и пользовались исключительно драгоценными каменьями – правоглазые же, напротив, налегали на металл.

…Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, сначала отстроили себе небольшое бунгало, поскольку и ту и другого не раз уже хватал здесь солнечный удар… правда, потом отпускал, но ненадолго – и через некоторое время снова хватал. Так что пришлось перебраться в сооружение посолиднее, в нижнем этаже которого располагался спичечный магазин под бодрым названием «Прометей», а в верхнем хозяева жили. Через непродолжительное время кобыла их умерла от жары, и теперь ей было уже совсем легко.

В подвале дома размещался огромный склад, где хранилось золото. Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, даже и не подозревали, пожалуй, о том, что сделались самыми богатыми людьми в мире. Их золотой запас исчислялся уже чуть ли не тоннами. Впрочем, они давно его не исчисляли – тем более что надежды вернуться туда, откуда они приехали на южную оконечность африканского материка, не оставалось больше никакой: путешествовать с таким количеством золота глупо. Умно они чувствовали себя только здесь, потому что золото, которым они владели, не придавало им дополнительного веса в глазах окружающих. Да и то сказать: в сих краях достаточно было отойти от дома километров на семь-восемь, отломить от первой попавшейся скалы первый попавшийся кусок горной породы, золотосодержащей горной породы, – и остаток жизни можно было жить припеваючи туземские народные песни. Правда, идти полагалось через джунгли – так что Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, не ходили. И правильно: золото доставлялось им прямо на дом – причем не в виде вкраплений в породу, а готовыми слитками.

Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, располнели до неузнаваемости: в конце концов они перестали узнавать даже друг друга и потому каждый день по нескольку раз заново знакомились. Кроме того, своими заплывшими жиром глазами они видели немного – вероятно, даже меньше, чем поджарые туземцы одним, и скоро все местное население слилось для них в общее понятие Одного Туземца: ровно столько помещалось в заплывших жиром глазах.

А между тем туземное искусство обращения со спичками постоянно совершенствовалось: теперь верхом ловкости считалось засунуть зажженную спичку в ноздрю или в ухо соплеменнику. Поскольку спичка, попадая в тесное пространство, немедленно гасла, потребность в новых и новых коробках всегда была не только актуальной, но и исключительно острой.

За сравнительно короткое время Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, сумели основательно искалечить полноценное до момента их появления племя и настолько вывести его из строя, что в истории данного племени смело можно было ставить точку. Одноглазые туземцы бродили по джунглям с коробками спичек, вербуя себе союзников уже в мире богатой африканской фауны: то и дело попадались тут и там одноглазые или глухие на одно ухо крокодилы, бегемоты, слоны… они тоже группировались в отряды, нападавшие друг на друга. Вскоре одноглазость и односторонняя глухота сделались национальным признаком данной общности людей и животных.

Едва появившегося на свет младенца немедленно подвергали социализации: обряд социализации предполагал выжигание глаза спичкой и сопровождался соответствующим ритуальным наложением той или иной повязки. Что касается односторонней глухоты или односторонней утраты обоняния, то их оставляли на будущее, когда ребенок достигнет совершеннолетия. Впрочем, до совершеннолетия никто из детей пока не доживал – и не потому, что вымирал, а потому что описываемые события и произошли-то всего за несколько месяцев.

В конце этого срока из джунглей вышел человек в сильно изношенных трусах и прямо-таки оскорбил население племени красовавшими на измученном лице двумя глазами. Его чуть не подняли на смех и грех: только Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, носили здесь по два глаза каждый – притом, что заплывшие два глаза в сумме как бы все равно давали один.

Незваного гостя, как татарина, препроводили в покои.

– Откуда у Вас два глаза на лице? – строго, но справедливо спросил его Карл Иванович, внутренний эмигрант.

Вопрос поставил гостя в тупик, но он ответил как мог разумно:

– Я приехал издалека.

– Зачем ты приехал издалека? – тихо и злобно осведомилась Баба-с-Возу.

– Чтобы убить лично Вас. – Гость пристально взглянул на Бабу-с-Возу. – И еще лично Вас. – Тут он остановил оба глаза на Карле Ивановиче, внутреннем эмигранте.

Хозяева сжались в два сравнительно небольших, но исключительно крепких комка из плоти и крови.

– Чуете, кошки, чье мясо съели? – спросил гость и захохотал жутким смехом, как будто это персонально его мясо было съедено.

– Не чуем, – вопреки логике ответили кошки.

– Говнюки! – вдруг сказал гость, и в условиях жаркой Африки слово это резануло слух многим.

– Как резануло слух, не правда ли? – обратился Карл Иванович, внутренний эмигрант, к Бабе-с-Возу.

– Правда, – согласилась Баба-с-Возу. Потом взглянула на гостя и спросила: – Сколько ты хочешь?

– Все, – просто ответил тот. – Плюс чтоб вы оба немедленно сдохли.

– Выпейте африканского кофе, – предложил Карл Иванович, внутренний эмигрант и, чиркнув спичкой, зажег сухой пыльный гриб под кофейником.

Тут с гостем случилось ужасное: судорога легко пробежала по его членам, не миновав ни одного (а членов было великое множество), и дьявольский огонь зажегся в глазах (важно подчеркнуть, что в обоих). Из-за голой спины выхватил он маленький дамский пистолет, который, видимо, был засунут под резинку трусов, и метким выстрелом прострелил Карлу Ивановичу, внутреннему эмигранту, руку, чиркнувшую спичкой. Тот покатился по полу, воя, словно раненый в живот. На лице его застыл немой, как рыба, вопрос: «За что?»

– За предательство! – застыл на лице гостя немой, как та же рыба, ответ.

Баба-с-Возу заверещала и, подбежав к окну, распахнула его, крича что-то на местном наречии, которым она во мгновение ока овладела. Несколько правоглазых туземцев вбежало в комнату. Их правые глаза горели, а левые дымились.

Гость стоял, не двигаясь и не проявляя никаких признаков беспокойства. Между Бабой-с-Возу и правоглазыми произошел короткий и явно не приятный ни для кого из присутствующих разговор, после чего правоглазые бросились к гостю с откровенно плохими намерениями. Властным жестом рук и ног он остановил бросок… Он остановил бросок / Властным жестом рук и ног. Стихи… Эпос. Остановил, стало быть, и – заговорил.

Он говорил по-русски, этот гость, этот герой. Речь его текла плавно и непринужденно. Он рассказывал о самой светлой и прекрасной идее человечества – о построении Абсолютно Правильной Окружности из спичек в масштабе всего восточного полушария. О тысячах и тысячах добровольцев, уже принесших себя в жертву великой этой идее. О бескрайних просторах Северного Ледовитого океана, скованного вечными льдами, о темных глубинах океана Индийского, из которых то и дело подымаются шторм за штормом и штормом погоняют, чтобы поглотить утлые челноки людей со спичками в руках…

И о многом другом рассказывал он в свойственной только ему неторопливой манере. О вреде курения, о пользе вегетарианства, о предтечах импрессионизма, в частности, об Эдуарде Мане с его «Завтраком на траве», о самобытной культуре эскимосов.

Увы, темные и тупые правоглазые не вняли его речам. С рычанием бросились они на человека в трусах, но, не успев пробежать и метра, пали, сраженные меткими стрелами левоглазых. Да, они не понимали по-русски, эти милые левоглазые, но речь человека в трусах услышали сердцем, причем издалека, – и она, речь эта, прозвучала для них музыкой сфер.

– Мурамбу-дамбу-амбу! – воскликнули они.

– Какой выразительный язык! – заметил на том же языке, вмиг овладев им раз и навсегда, человек в трусах.

В эту минуту всем стало понятно, что в борьбе правоглазых и левоглазых победили левоглазые. Победил прогресс. Победил разум. Победила жизнь.


Нет, ну какой же он все-таки молодец, наш с вами Деткин-Вклеткин! Какая все-таки умница! Проницательный читатель уже, наверное, догадался, что это была она. То есть умница, я имею в виду. То есть Деткин-Вклеткин.

Когда настоящее художественное произведение еще не началось, образ Деткин-Вклеткина, признаюсь, сильно настораживал меня. Я считал, что он нежизнеспособен. Что он вял и рефлексивен.

Что он аморфен. И я решил как можно скорее принести Деткин-Вклеткина в жертву. Все равно кому… первому, кто под руку подвернется!

Я не учел лишь одного – Силы Любви. Любовь творит чудеса, и приведенный случай не исключение. Весь в трусах, с дамским пистолетом в руках (где он взял этот пистолет, черт его знает!) Деткин-Вклеткин один-одинешенек ворвался в становище врагов и защитил там самое дорогое, что есть у его возлюбленной – то есть у Марты, если кто не понял! – идею Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Не случайно, видимо, говорят: любить – значит делать общее дело.

Впрочем, я думаю, что читатель сильно заинтригован появлением Деткин-Вклеткина на южной оконечности африканского континента. И пора бы уже объяснить, наконец, сей географический фокус. Объясняю. (Не знаю, правда, как это у меня получится: Деткин-Вклеткин возник там настолько неожиданно, что мне едва ли удастся свести концы с концами; художественное произведение… оно все же не резиновое! Многие романисты, кстати, игнорируют этот факт, считая само собой разумеющимся, что иные герои резво скачут из одного места в другое – вопреки всем возможностям человеческой природы и естественных наук. Но так поступают обычно легкомысленные и безответственные художники слова. Вдумчивые же и ответственные оказываются способными настолько задурить читателю голову, что прыжок героя с одного континента на другой будет воспринят не только как оправданный, но и как просто сам собой разумеющийся. Тут важно то, долго ли автор литературного произведения предается объяснениям, и ясно одно: чем дольше, тем лучше. Читатель – существо слабое и быстро утомляемое: утомившись, он готов принять за чистую монету не только монету не вполне чистую, но и вовсе не монету. Именно так я и предлагаю поступить вам, дорогие мои, ибо вы даже не подозреваете о том, какие мощные механизмы находятся в руках маньяков, именуемых писателями. Тут я, пожалуй, и закрою уже скобки, если вы еще помните, что они у нас открыты.)


Стало быть, что ж… Когда Редингот спровадил в сумасшедший дом обезумевшую Марту и вернулся назад, Деткин-Вклеткин решил: я закончу дело, начатое обезумевшей Мартой. Он на лету подхватил недописанную стенограмму и принялся дописывать ее. Между тем участники Умственных Игрищ вели себя просто дико, прижимая к груди – к грудям – незаконно попавшие к ним шары и отказываясь снова положить их в барабан. Кстати, безобразное свое поведение они мотивировали тем, что барабан все равно разбился при падении со сцены в зал… и возразить им на это было, увы, нечего. Никого, казалось, не заботил тот факт, что шары, на которых обозначены самые трудные участки траектории Абсолютно Правильной Окружности из спичек, бесхозно катаются по полу.

– Вот скотство! – к Деткин-Вклеткину на крыльях любви подлетела крупная собака. – Я так и знал, что этим все кончится, всегда этим кончается. А Вы знали, Человек в трусах?

– Я не знал, – ответил Деткин-Вклеткин, стенографируя происходящее.

– Просто ума не приложу, что делать… Вообще-то мне предписано осуществлять контроль за ходом жеребьевки. Может быть, мне искусать тут всех? – Собака тревожно посмотрела по сторонам. – Пожалуй, начну с Вас, – обратилась она к Деткин-Вклеткину, – потому что у Вас почти все тело голое.

Деткин-Вклеткин вздрогнул, почувствовав укус в голень, но сосредоточиваться на чувстве боли не стал, а продолжал стенографировать, как и стенографировал.

– Если я всех так вот по разику кусну, выразительно получится? – спросила собака.

– Если именно так, то выразительно, – сердечно заверил его Деткин-Вклеткин. – Кусайте.

В дверях возник Редингот.

– Слава Богу! – вскричала собака. – Наконец все станет на свои места.

И действительно: увидев Редингота, участники Умственных Игрищ быстро стали на свои места.

Редингот подошел к столу и объявил:

– Сейчас мне срочно требуется уйти восвояси, это мой долг. Но прежде чем я туда уйду, я хотел бы закончить начатую мною процедуру как можно быстрее.

– Я было собрался искусать всех, – шепнул Рединготу в пол-уха Сын Бернар.

– Хорошая мысль, – вполголоса одобрил Редингот. Потом сказал во весь голос: – Пока я тут разбираюсь с картой, прошу всех присутствующих выстроиться в очередь и по одному подходить к Сын Бернару. Он решил тут искусать всех до одного. Тем одним, до которого он будет кусать, прошу считать меня. Меня кусать ни к чему, я уже укушен. Чтобы сэкономить время, прошу каждого, кто подходит к Сын Бернару, заранее приготовлять то место, в которое он предпочитает быть укушенным.

– Мягкое место, чур, не подставлять, – предупредил Сын Бернар. – Кусать туда не буду: не люблю.

Редингот взялся за изучение карты, а вокруг него кольцом обвилась чуть живая от страха очередь. Короткий крик знаменовал начало каждой конкретной процедуры искусывания. Короткий крик знаменовал и ее завершение. Держась кто за что горазд, укушенные люди рассаживались по местам. Некоторые плакали.

– Ну, что ж, – сказал Редингот, не обращая внимания на плач, – анализ карты убедил меня в подлости всех здесь присутствующих. Но я не буду говорить об этом ни слова. Я скажу о другом: чуден Днепр при тихой погоде. А теперь пусть ко мне подойдут те, кто готов работать в наиболее трудных условиях. Кто первый?

– Я первый, – тихо сказал человек в трусах.

– Кто Вы, человек в трусах? – спросил Редингот.

– Это неважно, – сказал человек в трусах. – Я просто один из нас.

– Вижу, – не солгал Редингот.

– В данный момент я стенографистка, поскольку Марта сложила с себя эти обязанности на стол… Выбираю самый трудный участок.

– Северный Ледовитый океан, – уточнил Редингот и с интересом взглянул на человека в трусах, ожидая паники.

– Большое спасибо, – ответил тот. – Кому сдать стенограмму?

– Погодите! – остановил его Редингот. – Нужно ведь еще спички получить.

– Ах, да… – сконфузился человек в трусах. – Чуть не забыл про спички, это же самое главное!

– А Вы милый, – неожиданно сказал Редингот и неуклюже поцеловал Деткин-Вклеткина в область среднего уха. Потом насупившись посмотрел в зал: – Есть среди вас еще такие же милые?

– Нет-нет, – откликнулись из зала. – Таких же милых среди нас ни одного больше нет.

– А какие есть? – полюбопытствовал Редингот.

– Всякая шваль, главным образом, – признались в зале.

– Это очень и очень обидно, – резюмировал Редингот, целясь взглядом в первый ряд. – Но если добровольцев больше имеется, тогда – назначаю. Так… Во-о-он я вижу жирную такую морду в пятом ряду, довольно старую…

– Это мою? – встал из пятого ряда добрый молодец с гуслями в руках.

– Именно Вашу, голубчик. Вы как раз и поедете в район Индийского океана на утлом суденышке. И не вздумайте утонуть: я Вас с океанского дна мертвым достану и надругаюсь над телом, понятно?

– Понятно, чего ж тут не понять, – ежедневным голосом сказал добрый молодец с гуслями и ударил по струнам. – Как говорил Симонов: «Жди меня – и я вернусь».

– Ой, вот только без военной патетики, – попросил Редингот.

…Уже через час самые трудные участки пути были распределены подобным грубым образом. Церемониться со всякой швалью Редингот необходимым не считал.

А вот с Деткин-Вклеткиным он церемонился часа полтора: и обнимал его, и целовал, и всячески привечал, а потом прослезился и сказал:

– Свидимся, Бог даст. Вы поосторожней там, в океане.

Получив спички и рацию, Деткин-Вклеткин отправился в сторону океана на вертолете, предоставленном ему организаторами Умственных Игрищ, так и не повидав Марту наедине, но испытывая блаженство от того, что делает дело, так или иначе (так или иначе – он не выяснил) связанное с ней.

Ну, а потом… После того, как Случайный Охотник загубил одну из общих спичек человечества, Деткин-Вклеткин долго брел назад – до тех пор, пока дорогу ему не преградило душераздирающего вида существо в меху и перьях одновременно.

– Тьфу, тьфу, рассыпься! – сказал ему опытный в таких делах Деткин-Вклеткин.

– Сам рассыпься, голыш! – раздалось в ответ.

Деткин-Вклеткин обиделся не на жизнь, а на смерть этого существа, которое умерло практически сразу же после своих слов.

– Ты зачем шамана нашего только что убил? – спросил Деткин-Вклеткина откуда ни возьмись появившийся самоед, непрестанно жуя.

– Я его не убивал, – возразил Деткин-Вклеткин. – Я только предложил ему рассыпаться, полагая, что он привидение. И он тоже предложил мне рассыпаться – не знаю почему. А потом он упал и умер. Я же, понятное дело, обиделся.

– Вставай, шаман, он обиделся, – сказал самоед.

– Не обижайся! – сказал мертвый Шаман, поднимаясь с земли. – Я пошутил… А ты чего такой обидчивый?

– Я просто замерз и плохо контролирую свои эмоции, – отчитался Деткин-Вклеткин как на духу.

– Еще бы не замерзнуть, когда ты голый. Голый и в Африке замерзнет, как тут у нас любят говаривать и говаривают.

– В Африке не замерзнет, – усомнился Деткин-Вклеткин.

– Ну, тебе, голыш, видней, – сказал Шаман. – Ты, я вижу, спичку ищешь?

Подивившись проницательности Шамана, Деткин-Вклеткин спросил:

– Вот Вы, наверное, знаете, в чем смысл жизни?

Шаман затрясся и промолчал.

– Не очень понятно, – отнесся Деткин-Вклеткин. – Ну да ладно. Дайте мне тогда, пожалуйста, одну спичку. А то мой знакомый подонок прикурил… извините за выражение, и нарочно забросил обгоревшую спичку далеко в снег.

– Я спичками не пользуюсь, – заявил Шаман. – И тебе не советую. Вот, взгляни. – И он выдул изо рта пламя.

– Здорово! – сказал Деткин-Вклеткин. – Молодец. Теперь спичку выдуйте.

– Спичку не могу, – признался Шаман.

– Тогда коробок спичек, – проникся масштабами Деткин-Вклеткин.

Шамана просто передернуло всего.

– Мелкий ты. Как первый робкий снежок, едва покрывший землю. – Такие были его слова. Потом Шаман ни с того ни с сего добавил: – Ограничены возможности человека.

Деткин-Вклеткин засомневался, но спорить не стал. Спросил только: – Это Вы к чему?

– Могу я просто так, ни к чему материализовать в слова некоторые соображения ума, как ты считаешь? – дождавшись своей очереди спрашивать, спросил Шаман, причем не без раздражения.

– Материализуйте, – уступил Деткин-Вклеткин.

– Уже материализовал, – напомнил Шаман. И похвастался: – Я, между нами говоря, что угодно материализовать могу.

– И Марту? – чуть не задохнулся Деткин-Вклеткин.

– Которую Марту? – обалдел Шаман.

– В трусиках горошком!

– Ты бредишь или распущен? – Шаман сделал вид, что заинтересован, хотя было понятно, что ему плевать.

– Вам же плевать на это, – уличил Шамана инженер человеческих душ Деткин-Вклеткин.

– Мне на все плевать, – честно признался просветленный Шаман и плюнул на все, что оказалось под рукой. Под рукой же оказалось небольшое животное, похожее на козу, но не коза, а жаба.

– Полярная жаба, – представил Шаман животное Деткин-Вклеткину. – Единственный вид в своем роде. Фактически род.

Деткин-Вклеткина вырвало.

– Зачем это тебя так? – равнодушно спросил Шаман.

– Не люблю причудливую фауну. Только флору, – незамедлительно ответил Деткин-Вклеткин.

– Ты стал мне неприятен после этого, – сказал Шаман. И очень страшно взглянул на Деткин-Вклеткина.

– А Вы мне сразу были неприятны, – разоткровенничался Деткин-Вклеткин. И еще страшнее взглянул на Шамана.

В этот момент Шаману стало не нравиться, что они как бы на равных. И он уточнил – просто на всякий случай:

– Интересно, кто тут шаман – я или ты?

– Вам интересно – Вы и разбирайтесь, – отклонил вопрос Деткин-Вклеткин.

Тут Шаману стало не нравиться вообще все. Чтобы проверить правильность своей реакции, он обратился к приспешникам, которые до того просто стояли молча и ничего не делали, с вопросом:

– Нравится ли мне все это – как по-вашему, приспешники?

– Тебе все это не нравится, Шаман, – однозначно высказались те. И закружились в танце, весьма диком и национальном.

– Пока они кружатся в своем диком и национальном танце, – Шаман вплотную приблизился к Деткин-Вклеткину, – я превращу тебя в голубого песца и застрелю.

– А Вы романтик, – сказал Деткин-Вклеткин. – Другой бы так застрелил.

– Я превращу тебя в осколок льда и растоплю!

Деткин-Вклеткин вздохнул.

– Я превращу тебя в тюлений жир и размажу…

– Меня сейчас опять вырвет, – предупредил Деткин-Вклеткин.

– Терпи! – прикрикнул на него Шаман. – Мои слова – часть ритуала посвящения.

– А в кого меня посвящают?

– В моих приспешников. Ты будешь теперь жить тут.

– Не буду, – сказал Деткин-Вклеткин. – У меня спичка пропала. Я должен найти ее и вернуться.

– Сейчас от этих твоих слов я упаду на снег и забьюсь в конвульсиях: такое действие на языке шаманов называется «камлание», – пообещал Шаман и, действительно упав на снег, забился в конвульсиях. Деткин-Вклеткин сначала с интересом, а потом с тоской наблюдал за камланием, но, в конце концов, спросил, не выдержав:

– Мне сейчас чем заниматься?

– Займись спортом, – на минуту прекратив камлание, вяло сказал Шаман из положения лежа. – Например, плаваньем. Или нет, греблей.

– Тут? – захотел ясности Деткин-Вклеткин, исподлобья вглядываясь в ледяные просторы.

– А где же? – все еще лежа развел руками Шаман и внезапно заорал: – Я различаю сквозь невидимые миру слезы тысячи и тысячи выжженных глаз, тысячи и тысячи ушей с прожженными барабанными перепонками, тысячи и тысячи запекшихся кровью ноздрей!

– Где Вы это все различаете? – с нескрываемым ни от Шамана, ни от себя самого ужасом взглянул на него Деткин-Вклеткин.

– Не отвлекай меня, вопросами, когда я камлаю! – вскричал Шаман, принимаясь снова валяться по снегу и биться в конвульсиях.

Деткин-Вклеткин отвернулся и праздно смотрел по сторонам. По сторонам горели костры. Он подошел к одному из костров и сунул в огонь отмороженный палец. Через некоторое время палец обуглился. Запахло паленой кожей.

– Пахнет паленой кожей, – сказал Шаман, прерывая камлание.

– Естественно, – ответил Деткин-Вклеткин. – Когда горят пальцы, обычно пахнет паленой кожей.

– Ты прав, – присоединился Шаман. – А когда выжигают глаза, пахнет печеными яблоками. Глазными. – И он усмехнулся – мрачно.

Постоянство глазной темы начало настораживать Деткин-Вклеткина, о чем он однозначно и высказался:

– Постоянство глазной темы начало настораживать меня.

– Я так и думал, что Вы это скажете, – похвастался интуицией Шаман.

– Рад, что Вы не ошиблись. – Свой изысканный поклон Деткин-Вклеткин отвесил так, как отвешивают подзатыльник.

– Счастлив, что смог доставить Вам радость. – В свою очередь, которая, кстати, мгновенно и подошла, Шаман отвесил поклон – в том же примерно духе.

Деткин-Вклеткин со злостью плюнул на снег. Снег зашипел. А Деткин-Вклеткин сказал:

– Мы когда-нибудь закончим этот разговор, который измотал меня?

– Разговор о чем? – спросил Шаман.

– Я уже не помню, – ответил Деткин-Вклеткин.

– Придется мне вспомнить, – безнадежно произнес Шаман и неожиданно заключил: – Вот. Я вспомнил. Речь шла о выжженных на южной оконечности африканского материка глазах.

– Неприятная тема, – вскользь заметил Деткин-Вклеткин.

– Неприятная, – не стал возражать Шаман.

– Мне нравится, что наши взгляды не расходятся, – сказал Деткин-Вклеткин.

– Единство взглядов – большая редкость, – поддержал его Шаман.

– Особенно на Крайнем Севере, – поддержал поддержавшего Деткин-Вклеткин.

– …где так мало народу, – посетовал Шаман.

– …и где вечная мерзлота… да тьфу ты, пропасть! – опять плюнул на снег Деткин-Вклеткин. – Что ж это за изнурительные диалоги-то такие, черт побери! Давайте непосредственно о выжженных глазах, наконец – все, что Вам известно!

– Мне мало что известно, – отчитался Шаман. – Но силою моей воли я мог бы отправить Вас туда, где пропадают спички.

– Пропадают… спички? – чуть не умер Деткин-Вклеткин. И с героической решимостью произнес: – Я готов.

Сила воли Шамана оказалась колоссальной – уже через минуту Деткин-Вклеткин шагал по южной оконечности африканского континента, то и дело натыкаясь на обгоревшие спички… А дальше вы уже все знаете.

ГЛАВА 9

Конфликт начинает быть не за горами

Бедная, бедная сумасшедшая Марта! Очнувшись, она увидела вокруг себя одного только Егора-Булычова-и-Других. Остальные разбежались кто куда, но кто – куда, не сказали. Сумасшедший дом опустел – только мертвые еще мелькали то тут, то там, словно это был не сумасшедший дом, а сумасшедший морг.

Узнав от Егора-Булычова-и-Других про печальную судьбу остальных, Марта зарыдала в голос, потом в два голоса – получилось очень красиво. Партию второго голоса Марта запомнила – на всякий случай.

Кстати, герои литературных произведений имеют обыкновение запоминать иногда такие вещи, о которых не подозревает даже автор. А потом, когда положение становится совершенно безвыходным и автор уже сам не знает, что дальше будет, герой вдруг неожиданно такое вспомнит… автор только диву дается! И, что характерно, вспоминаемое и вспомянутое непонятно откуда зачастую и берется: вроде, не происходило ничего подобного на страницах данного литературного произведения! Может быть, где-нибудь и происходило, но определенно не тут. Вот тоже глупость какая: автор ни сном ни духом (ни ухом ни рылом, ни хреном ни редькой, ни рыбой ни мясом, ни мытьем ни катаньем, ни в лоб ни по лбу и т. д.) не ведает, как быть, а герой, смотрите-ка, ведает! Герой, смотрите-ка, все помнит! В результате получается, что автор чувствует себя просто каким-то кретином, от которого вообще ничего не зависит. А это уже смешно, ибо на самом деле от него зависит всё… Ну ладно, дело не в этом.

Давайте пока побудем немного с Мартой: она осталась одна в опустевшем сумасшедшем доме… сумасшедшем морге – и как-то ей не очень чтобы по себе…

– По себе ли Вам, Зеленая Госпожа? – спросим мы ее как бы между прочим и как бы между прочим услышим в ответ:

– Ох, не по себе мне, отнюдь не по себе…

Хуже всего, что Марта не знала теперь, думать ли ей об Абсолютно Правильной Окружности из спичек или о том, что кто-то сидел на брегах Невы. Этого кого-то она старалась припомнить беспрестанно, но припоминалась все время какая-то глупость: трусики в горошек, жирные птицы с недобрыми голосами… собственно брега – причем странно, что правый и левый одновременно.

«Может быть, я припоминаю мост? – думала Марта в отчаяньи, не будучи в силах сконцентрироваться ни на одном, ни на другом произвольно взятом береге. – Но как-то оно глупо – припоминать мост! Говорят, правда, встречаются на свете идиоты, которые, находясь на чужбине и припомнив петербургские мосты, начинают рыдать от тоски по ним… только я-то ведь не из таких. Я не способна испытывать тоски по мосту. По чему Вы тоскуете, девушка? – По мосту! Патология какая-то… И тем не менее – кто-то сидел на брегах Невы».

– Деткин-Вклеткин это был! – надрываюсь я изо всех сил, однако Марта пожимает плечиками: дескать, что за странные слова? Как, дескать, прикажете понимать это «Деткин-Вклеткин»? И опять припоминает, припоминает, припоминает… но припомнить не может. И не понимает ничего.

Ах, Марта, Марта! Я и сам-то не очень много чего тут понимаю!


…Идти по улицам незнакомого, в общем, Змбрафля в больничном халате было, с одной стороны (с правой), неудобно, так как именно с этой стороны он оказался залитым киселем, а с другой стороны (с левой), – холодно, поскольку здесь от самого пояса халат был попросту разорван до самого низа. Между тем температура в Змбрафле упала как подкошенная, то есть до минус пятидесяти. Человечество, замерзая на ходу, с криками валилось идущей Марте под ноги и засыпало вечным сном. Марта едва успевала подбирать его отдельных – лучших – представителей и предавать земле. Когда в большинстве домов лопнули трубы парового отопления, обмороженные люди начали сыпаться Марте под ноги еще и из окон, так что Марта окончательно выбилась из сил, предавая земле все новых и новых быстро опочивавших в бозе.

Внезапно ей подумалось, что при таком количестве летальных исходов было бы здорово придумать какую-нибудь особую систему похорон – например, хоронить только тех, кто пал смертью храбрых. Или только тех, кто умер молодым. Или, наконец, только безвременно ушедших из жизни. Марта поразмышляла надо всем этим и хотела было осуществить свой план, но увы… Оказалось, что каждый второй падал именно смертью храбрых, каждый третий умирал молодым и каждый четвертый уходил из жизни безвременно. Тогда Марта разозлилась на всех покойников сразу и решила вообще никого больше не хоронить, а только проливать слезы над каждым встречным и поперечным. Впрочем, до поперечных дело не дошло: столкнувшись с первым встречным и дождавшись, пока он замерз до смерти, Марта хотела было уже начинать проливать слезы, но тут встречный открыл глаза и спросил:

– Слыхали ль Вы за рощей глас ночной?

– Певца любви? – уточнила вопрос просвещенная Марта.

– Не только! Еще и певца своей печали, – уточнил уточненное встречный.

– Слыхала… а что?

– Просто интересно показалось узнать – перед смертью. – И встречный быстрой походкой отошел от Марты в мир иной.

Так Марта опять осталась одна и опять захотела было проливать слезы, теперь уже куда попало, но передумала и открыла первую попавшуюся дверь. За дверью она по привычке наткнулась на труп: на сей раз это оказался труп девушки по имени Умная Эльза – взглянув на нее, Марта сразу же определила полное имя покойной. Та оказалась задушенной – телеграфная лента обматывала все ее юное тело без остатка. Стараясь не смотреть на синеву приятного лица, Марта принялась аккуратно распутывать ленту, внимательно прочитывая переданные в Змбрафль сообщения.

Из Великобритании:

«ТОЛЬКО ЧТО ПРИБЫЛ ВУЛВЕРГЕМПТОН – ТЧК – СНАЧАЛА ВЫКЛАДЫВАЛ СПИЧКИ ТЕРРИТОРИИ ШВЕЦИИ – ЗПТ – СЛУЧАЙНО ПРИНЯВ ЕЕ ВЕЛИКОБРИТАНИЮ – ТЧК – ПОЛУЧИЛ МОРДЕ ШВЕДОВ – ТЧК –»

(последняя грамматическая конструкция поставила Марту в тупик, из которого она вышла только благодаря себе самой);

из Франции:

«СПИЧКИ КОНЧИЛИСЬ ПЕРВУЮ МИНУТУ ЖДУ ЗАВОЗА И ЦЕЛУЮ»;

из Швейцарии:

«ПОЛЮБИЛ НАВЕКИ ОСТАЮСЬ ТУТ ПРОШУ ТЕЛЕГРАФИРОВАТЬ ПРОЩЕНИЕ ЗАЙЧИК»

из Йемена:

«ЧОКЧОК ДУРАЧОК МАРИНОВАННЫЙ БОЧОК ИСКРЕННЕ ВАШ»;

из Египта:

«ПРОХОЖИЙ ЕГИПТЯНИН ОТНЯЛ ПОСЛЕДНИЙ КОРОБОК ЧТО ДЕЛАТЬ»;

с Сицилии:

«НАЕЗЖАЮТ РАЗБОРКАМИ ОКРУЖНОСТИ БОЮСЬ»;

из Бельгии:

«ОТ ПРОФЕССОРА РОЛЬФА ПРОШУ ПОДКРЕПЛЕНИЯ РАБОТАЮ ИЗНОС ПОСКОЛЬКУ»;

с Тихоокеанского побережья:

«СООБЩАЮ СМЕРТИ ПОСЛАННОГО ВЫСЫЛАЙТЕ ЕЩЕ – ВСКЛ – ВОЖДЬ ОДНОГО ПЛЕМЕНИ»;

из Ливии:

«ПРОСИМ ПОДТВЕРДИТЬ АКАДЕМИК ОСБОРН ПРИСЛАН СЮДА ПОВЫШЕНИЯ РОЖДАЕМОСТИ СОВЕТ ВЕТЕРАНОВ»;

из Японии:

«СВОЯСИ ПРОВИНЦИЯ ХОККАЙДО ВО СВОЯСИ ВСЕ ГОВОРЯТ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ПОЯПОНСКИ ВЕСЬМА ТРУДНО ДОГОВОРИТЬСЯ РЕДИНГОСИ»…

Марта возликовала: она нашла след Редингота.

– Свояси, провинция Хоккайдо! – повторила она.

Но Японии не было в списке стран, по которым должна была пролегать Правильная Окружность из спичек. Почему же Редингот там… может быть, его сослали? Революционеров всегда ссылают, ибо революционер не фунт изюма. Тут Марта оперлась локтем на недюжинный свой интеллект и вмиг построила простой категорический силлогизм, как она обожала делать в это время суток. Простой категорический силлогизм получился частноотрицательным:

Некоторые революционеры не фунт изюма.

Некоторые рединготы не фунт изюма.

-------------------------------------------------------------

Некоторые революционеры рединготы.

Подумав, что ей делать с этим простым категорическим частноотрицательным силлогизмом, в котором было намного больше рединготов, чем Марте требовалось, она не нашла силлогизму достойного применения и, абсолютно не медля, в надежде на все самое лучшее построила другой, тут же получившийся общеутвердительным:

Всех революционеров ссылали в ссылку.

Редингот революционер.

-----------------------------------------------------------

Редингота сослали в ссылку.

Таким образом, надежда Марты на все самое лучшее не оправдалась, ибо наука – а именно формальная логика – свидетельствовала обо всем самом худшем, и свидетельствовала тавтологически.

– Конец всему! – подытожила Марта, глубоко поверив эвристически избыточному языку науки, но – вспомнив содержание предшествующих телеграмм, недвусмысленно фиксировавших неблагополучие на различных участках работы – со всего размаху ударила себя по красивым губам. Повсюду ждали ответов. Отныне судьба Абсолютно Правильной Окружности из спичек зависела от одной Марты.

Марту прошиб холодный пот. Она сбросила больничный халат и осталась в чем ее мать ее же и родила. А мать родила ее в трусиках горошком и венке из скромных полевых цветов.

– За дело! – крикнула она голосом, который мог мертвых из могилы поднять и поднял. Бывшие жители Змбрафля, захороненные ею по пути, уже спешили к ней. А Марта принялась отбивать телеграммы по указанным гораздо выше адресам.


В Великобританию:

«ТРЕБУЮ ВЕРНУТЬСЯ ШВЕЦИЮ – ЗПТ – СОБРАТЬ СПИЧКИ – ЗПТ – ПРЕДНАЗНАЧЕННЫЕ ВЕЛИКОБРИТАНИИ – ЗПТ – НА ВЕЛИКОБРИТАНИИ НЕ ЭКОНОМИТЬ – ВСКЛ –»;

во Францию:

«ПРИГОВАРИВАЮ СМЕРТНОЙ КАЗНИ СОЖЖЕНИЕ КУДА ДЕЛ СПИЧКИ СКОТИНА ЦЕЛУЮ МАРТА»;

в Швейцарию:

«ЗАЙЧИК ВЫ КОЗЕЛ НЕТ ВАМ ПРОЩЕНИЯ ОКРУЖНОСТЬ ИЛИ ЖИЗНЬ – ВПРС –»;

в Йемен:

«ВОТВОТ ИДИОТ МАРИНОВАННЫЙ ЖИВОТ – ВСКЛ –»;

в Египет:

«ЕГИПТЯНИНА ДОГНАТЬ – ЗПТ – КОРОБОК ОТОБРАТЬ – ЗПТ – ТЕЛЕГРАФИРОВАТЬ ИСПОЛНЕНИЕ – ВСКЛ –»;

на Сицилию:

«НЕ БОЙТЕСЬ ХУЖЕ БУДЕТ»;

в Бельгию:

«ПРОШУ ТЕЛЕГРАФИРОВАТЬ ОКОНЧАНИЕ ФРАЗЫ БЕСПОКОЮСЬ ЖИЗНИ»;

на Тихоокеанское побережье:

«ЛЮДОЕДЫ ВСТРЕЧАЙТЕ БРОНЕТРАНСПОРТЕР ВЗВОДОМ АВТОМАТЧИКОВ»;

в Ливию:

«КАСТРИРОВАТЬ АКАДЕМИКА ОСБОРНА ЧТОБЫ ЗАНИМАЛСЯ ДЕЛОМ»;

в Японию:

«ЧТО ДЕЛАТЬ ОКРУЖНОСТЬ ПОД УГРОЗОЙ МАРТА»…

Во мгновение ока отправив штук шестьдесят телеграмм, Марта остановилась, как вкопанная в землю бригадой землекопов, поняв, что работа выполнена вся. Тогда она – скорее всего, машинально – передала в Санкт-Петербург одну телеграмму исключительно для себя:

«ПРОШУ СООБЩИТЬ КТО СИДЕЛ БРЕГАХ НЕВЫ МАРТА».

Едва покончив с этим, она вскинула глаза и увидела поднятых ее голосом из могил мертвецов. Мертвецов было множество.

– Вы чего пришли? – недовольно спросила Марта, снова набрасывая халат.

– Как чего? Кровь пить! Это у нас есть любимое занятие, у мертвецов.

– Мою кровь? – внесла определенность Марта.

– Ну не свою же! – расхохотались мертвецы дружелюбно. – У нас и крови-то никакой нет, мы же мертвые все… А потом свою кровь пить противно. Вы пробовали?

– Нет, – сказала Марта, – но могу попробовать для интереса.

– Попробуйте, – равнодушно сказали мертвецы.

Марта полоснула по мизинцу лезвием и высосала из пальца совсем немного крови.

– Гадость? – поинтересовались мертвецы.

– А вы как думали, мертвецы? – Марта сплюнула.

– Мы думали, прелесть, – произнесли непоследовательные мертвецы, с вожделением глядя на порезанный мизинец.

– Дураки же вы, мертвецы, – сказала Марта, – если гадость от прелести отличить не можете!

– Мы только недавно умерли, – оправдались те. – Мы молодые еще мертвецы.

– Оно и видно, – махнула рукой Марта. – Молодые, а туда же – кровь пить!

– Мы не будем больше пить, – пообещали мертвецы, устыдившись, и добавили: – Нечего нам пить всякую гадость, полагая, что это прелесть. Лучше трудиться.

– Вот это, мертвецы, другое дело, – похвалила их Марта.

Она отделила от общего количества мертвецов двенадцать самых страшных, дала им денег и сказала:

– Идите, мертвецы, на вокзал и отправляйтесь оттуда на Тихоокеанское побережье. Там найдите любой бронетранспортер, добудьте автоматов и расстреляйте сначала вождя местного племени, а потом и само племя.

– Стариков, женщин и детей – тоже? – деловито осведомились двенадцать мертвецов.

– Всех, – безжалостно сказала Марта сначала, но потом добавила: – Впрочем, нет, – детей не трогайте. Пусть их лучше воспитают дикие звери. Вы, мертвецы, «Маугли» читали?

– А то как же? – обиделись мертвецы.

– Ну, смотрите, – смягчилась Марта. – Детей, значит, не трогать, остальных – в расход. А дальше начинайте… – И Марта рассказала мертвецам про Абсолютно Правильную Окружность из спичек.

Двенадцать мертвецов жутко воодушевились и свойственным им медленным шагом отправились выполнять распоряжение Марты.

– По порядку номеров – рассчитайсь! – крикнула Марта оставшимся и подождала несколько минут, пока не услышала:

– Сто сорок шестой. Расчет окончен.

Марта разделила всех мертвецов на группы, группы на подгруппы и так далее, после чего сообщила каждому малому подразделению его задачу и отправила всех на вокзал автобусом, чтобы с вокзала они разъехались по тем странам, где происходило построение Правильной Окружности из спичек, – проверять положение дел на местах и принимать разнообразные меры.

– Крайние меры тоже принимать? – спросил один из мертвецов.

– Смотря что Вы понимаете под крайними, – строго заметила Марта.

– Кровь пить, – зарделся спросивший.

– Еще не хватало! – Марта не на шутку рассердилась. – Вы только взгляните на него: вся морда красная, а туда же – кровь пить!

– Это она от холода красная, – обиделся мертвец наконец (красивая рифма! – Писательская ремарка ) и начал решительно уходить в могилу.

За ним потянулись другие.

– Смирно, мертвецы! – растерявшись, крикнула Марта.

Мертвецы замерли. Марта выждала приличное время:

– Вольно, мертвецы.

Те расслабились и принялись улыбаться

– Не улыбаться! – пресекла их мимическую активность Марта.

Те прекратили.

А Марта еще раз объяснила задачи и прослезилась, прощаясь с мертвецами.

– Берегите жизнь, мертвецы! – прокричала она им вслед, когда стройная колонна потянулась на вокзал.

– Ну вот еще! – беззлобно отозвались идущие.

– Да не свою, – уточнила Марта. – Берегите жизнь на Земле!

…Конечно же, Марта не была такой дурой, чтобы не оставить себе вообще ни одного мертвеца. Она оставила себе даже парочку, только не знала зачем.

– Вы должны любить друг друга, – для начала сказала им Марта.

– А мы ненавидим друг друга, – отчитались мертвецы и посмотрели друг на друга с откровенной неприязнью.

– За что? – спросила Марта.

– За все, что было между нами, – правдиво ответили они.

– Что же было между вами? – Марта оказалась нескромной.

– Между нами было всякое, – исправили безнадежную, казалось, ситуацию мертвецы.

– И где все это было?

– В могиле, откуда мы родом, – признались мертвецы.

– Хоть бы после смерти успокоились! – начала воспитывать их Марта, но тут же бросила и вздохнула. – А еще говорят, что на том свете все мы перестаем испытывать любовь и ненависть…

– Ну да, перестаем! – расхохотались мертвецы. – Если на том свете перестать испытывать любовь и ненависть, так там вообще делать нечего! Слоняешься целыми днями как неприкаянный, а взяться – не за что: ни учебы тебе, ни работы, ни семьи… одно свободное время.

– Как же вы проводили свободное время? – заинтересовалась Марта.

– Глупостями всякими занимались… Дрались да мирились!

– Вот срам-то какой… – устыдилась за них Марта.

– Мертвые сраму не имут, – процитировали те со вздохом. – Хотя, конечно, мы не только дрались и мирились… Еще наверх бегали, к живым – кровь пить. Многие спились: у нас там это часто случается – с тоски.

– Тоскливо бывает? – разочарованно спросила Марта.

– А где не тоскливо?.. Нет, конечно, некоторые и там себе дело по душе находят, но далеко не все.

– Какое же дело?

– Да лежат, бьются над вечными вопросами: в чем смысл смерти – и все такое… А толку все равно нету. Как не понимал никто, зачем человек умирает, так и не понимает! Се ля мор, Зеленая Госпожа… такая у нас там пословица есть. Но это в основном новички всяким пустым размышлениям предаются – у тех, кто давно уж умер, на подобные вещи трезвый взгляд: дескать, надо принимать смерть как она есть. И то правда: одной ночью мертвы.

– Это как понимать? – озадачилась Марта.

– Точно так же, как ты живых понимаешь, когда они говорят: «Одним днем живем». Вы одним днем живете, а мы одной ночью мертвы. Наш древний философ оставил нам завет: «Лови ночь!» – чтобы каждой ночью чувствовать себя мертвым, будто в последний раз… то есть всю полноту смерти чувствовать. А что завтра будет – плевать.

– Близорукая какая философия… – с отвращением сказала Марта.

– По-вашему, лучше лежать да мучить себя всякими глупостями типа «есть ли смерть на Марсе?» Нет уж! Мертвым надо быть здесь и теперь. Смерть, она, конечно, не всегда радует, но жизнь еще хуже!

«Каких-то я неправильных себе двух мертвецов выбрала, – подумала Марта. – У них вообще нет будущего!» – а вслух сказала:

– Не понимаю, чего вы тогда из могил поднялись… лежали бы себе да радовались смерти!

– Ты за кого нас принимаешь? – возмутились те. – Мы давно уже выше этого: радоваться смерти, печалиться смерти… – была охота! Мы мертвецы продвинутые, так что смерть больше не имеет для нас никакого значения. А из могил мы не сами поднялись – нас твой голос поднял. Так что и отвечать за нас – тебе!

– Понятно, – сказала Марта. – Я готова за вас отвечать. И за тех мертвецов, которых отправила в разные страны, – тоже. Правда, я сумасшедшая сейчас, а с сумасшедших взятки гладки.

– О таких вещах раньше предупреждать надо, – сделали замечание мертвецы.

Марте стал неприятен этот разговор, и она отправила мертвецов посмотреть, что там на улице, а сама сосредоточилась на выползавшей из-под мертвого тела Умной Эльзы телеграмме. Телеграмма была такая:

«СООТВЕТСТВИИ АРХИВНОЙ ЗАПИСЬЮ НОМЕРОМ 1 МЛН 186 ТЫС 120 БРЕГАХ НЕВЫ РОДИЛСЯ НЕКТО ОНЕГИН ДОБРЫЙ МОЙ ПРИЯТЕЛЬ СИДЕЛ ЛИ ОН ТУТ НЗАРЕГИСТРИРОВАНО ЦЕЛУЮ АРХИВИСТ ПАФНУТЬЕВА».

По окончании передачи этого сообщения Умная Эльза неожиданно очнулась, пробежала текст телеграммы профессиональным глазом (из двух глаз профессиональным у нее был только один – правый, левый же был непрофессиональным, хоть и таким же прекрасным, как правый) и, вскинув оба глаза на Марту, доверительно сообщила ей:

– На том свете спится не в пример лучше, чем на этом!

Марта не сказала ни слова – сказала только:

– Причем тут Онегин и почему он добрый приятель архивиста Пафнутьевой – ума не приложу.

– Я сейчас Вам все объясню, – пообещала Умная Эльза.

– Сомневаюсь, – задумалась Марта, но Умная Эльза уже пересказывала ей содержание великого творения Пушкина своими словами.

– Значит, так… Онегин никакой не добрый приятель архивиста Пафнутьевой, это она Вам врет! Онегин добрый приятель поэта Александра Сергеевича Пушкина, написавшего о нем свой замечательный роман в стихах. Из романа буквально следует, что Онегин действительно родился на брегах Невы и там же свел в могилу своего дядю, главным отличительным признаком которого была честность. Примечательно, что бедный дядя скончался отнюдь не от плохого ухода, но от неискреннего отношения к нему Онегина, а Онегин поехал в деревню, познакомился с одним романтиком, убил его и расстроил жизнь двум сестрам: одну обманув, вторую же – просто бросив. Через много лет Онегин неожиданно встретил ту, которую бросил, и раскаялся в своем поступке, только было уже поздно, и она дала ему отповедь в виде исповеди. Может быть, за все это Онегина и посадили потом – об этом Пушкин ничего не говорил. Хотя я бы посадила, будь на то моя воля, а не воля Александра Сергеевича Пушкина! Но воли Александра Сергеевича Пушкина на это, увы, не хватило…

– Вы какая-то малоразвитая, – расстроенно сказала Марта, выслушав пересказ.

– Это ничего, – утешила ее Умная Эльза, – я еще разовьюсь: тут у нас пока только девятая глава идет!

– И правда, – ответила Марта, понимая, что предъявляет к уровню развития Умной Эльзы непомерно высокие требования. Потом она немножко подумала и, игнорируя интеллектуальные возможности собеседницы, принялась вслух размышлять о довольно отвлеченных материях: – У меня складывается все более и более отчетливое впечатление, что я люблю этого того, кто сидел на брегах Невы. Однако я ни на минуту не забываю, что любить его – страшно неудобно, поскольку я даже не знаю, как он выглядит.

– Все мы придаем большое значение внешности, – с преждевременным сочувствием обобщила Умная Эльза.

– Отнюдь и отнюдь, – ответила Марта. – Мне совершенно все равно, какая у него внешность… я просто боюсь, что не узнаю его при встрече. И… пройду, значит, мимо своего счастья.

– Вы предполагаете, что он сильно изменился за последнее время, или, может быть, вообще никогда его не видели? – поинтересовалась Умная Эльза.

– Вообще никогда, – вздохнула Марта.

– Тогда надо обязательно вызвать его и посмотреть каков! Не понравится – отправьте обратно со словами: «Пошел вон, урод!» А понравится – целуйте его и прижимайте к сердцу.

– Какие-то советы Вы даете… никчемные, – по возможности вежливо обошлась с нею Марта. – Если бы я знала, где он, я бы и вызывать его не стала, а просто отправилась бы туда сама и отдала ему всю свою жизнь без остатка.

– Не рассмотрев? – ужаснулась Умная Эльза. – А если он страшнее атомной войны?

Марта возмущенно взглянула на нее и сказала нечеловечески строгим голосом:

– Страшнее атомной войны ничего на свете нет, дорогая моя. Что же касается его облика – это, знаете ли, дело такое…

– Какое? – придирчиво спросила Умная Эльза.

– Десятое! – раздраженно ответила Марта.

– Не понимаю, чего Вы раздражаетесь, – обиделась Умная Эльза. – С мужиками ведь все далеко не так просто…

– Да избавьте же меня, наконец, от своих обобщений! – воскликнула Марта. – Меня уже тошнит от них! Вы вообще-то – кто?

– Телеграфистка… – смутилась Умная Эльза. – А больше мне про себя сказать нечего, потому что я посвятила свою личную жизнь работе. Но про мужиков я все знаю, хоть и теоретически: я читала про них!

Разглядев телеграфистку хорошенько и неожиданно для себя обнаружив, что та мила до умопомрачения, Марта вдруг испытала острое, как отколовшийся зуб, чувство жалости. Она устыдилась своего пренебрежительного отношения к Умной Эльзе и, горячо обняв ее, сказала:

– Это здорово, что Вы все знаете про мужиков! Я, например, ничего о них не знаю. Расскажите… какие они?

Умная Эльза просияла: кажется, впервые за всю ее жизнь знания, добытые ею с таким трудом, оказывались кому-то нужны.

– С удовольствием! – заторопилась Умная Эльза и, боясь, видимо, что Марта внезапно утратит интерес к мужикам, принялась частить: – Ну, вот… Мужиков вокруг нас, значит, довольно много: это только на первый взгляд кажется, что их совсем нету, а достаточно очутиться где-нибудь в парке и мирно прогуливаться себе по дорожке, чтобы кусты справа и слева росли, как обязательно из кустов выскакивает тот или иной мужик, я называю таких «мужики кустов», и делает вид, что он тут случайно; в этот момент очень важно достать мобильный телефон и сразу начать в него говорить, будто тебе позвонили; говорить же надо всякие такие слова, по которым мужик поймет, что ты с другим мужиком разговариваешь: например, «милый» или «котик», или какие там еще… «дорогой», «любимый», «незабвенный» – хотя нет, «незабвенный» говорят о мертвых мужиках, Вы этого слова в таких случаях не употребляйте, потому что у мужика в кустах должно создаться впечатление, что Вы с живым мужиком говорите!

– Это зачем же у мужика в кустах должно создаться такое впечатление? – с улыбкой спросила Марта, еле дождавшись конца сложного синтаксического целого

– Да как же «зачем», святая Вы простота! – разошлась Умная Эльза. – Пусть мужик в кустах сразу поймет, что Вас, в случае чего, есть кому защитить; а можно еще всяко намекать на состоявшиеся между Вами и живым мужиком…

– Которым из мужиков? Они оба живые…

– Вторым живым мужиком, понятное дело, – тем, с которым Вы по телефону разговариваете… так вот, можно намекать на состоявшиеся между Вами отношения, – тут Умная Эльза густо, что твой свекольник, покраснела, – и предаваться разным воспоминаниям, например: «Помнишь, котик, как нам с тобой было хорошо в постели?» – пусть даже этого никогда и не было.

– Да у меня просто язык не повернется такое сказать! – рассмеялась Марта. – И потом… зачем мне это говорить?

– Чтобы первый мужик, тот, который в кустах, понял две вещи: во-первых, что у Вас есть известный сексуальный опыт, а во-вторых…

– Минуточку! – еле успела остановить ее Марта. – Какое дело совершенно постороннему мужику в кустах до моего сексуального опыта?

– Ну нельзя же быть такой наивной! – возмутилась Умная Эльза. – Эти мужики кустов, – не все, конечно, но многие, – в первую очередь интересуются Вашей девственностью: некоторым просто позарез нужны девственницы – потому, когда они узнают, что Вы не только никакая не девственница, но совсем даже наоборот, то сразу перестают Вами интересоваться, а иногда и здороваться – и опять прячутся в кустах, после чего Вы можете веселой походкой идти дальше, однако… – Умная Эльза сделала страшные глаза, – однако и тут не все так легко. Есть в категории «мужики кустов» такие специальные мужики, которым наплевать, девственница Вы или нет, – эти «мужики кустов» гораздо опаснее: вот им-то и нужно дать понять вторую вещь: что Вы в своей жизни видали виды…

– То есть… какие виды? – совсем потеряла нить разговора Марта.

– Ну, это так только называется… – смутилась Умная Эльза и глубоко вздохнула. – Сейчас начнется стыдное, но Вы потерпите, потому что это самое важное: «видали виды» означает, что Вас голыми руками не возьмешь …

– А какими возьмешь? – не дала ей лететь вперед Марта.

– Это тоже только так называется – «голыми руками», на самом деле руки тут ни при чем! Господи, помоги мне слова найти… короче: «мужик кустов» должен немедленно осознать, что Вы по этой части профессионал.

– Да по какой части-то? – не отставала Марта.

– Какой, какой! Постельных дел, вот какой! – просто-таки взревела Умная Эльза. – Что Вы, значит, по части постельных дел профессионал, и что это он Вас в постели бояться должен, а вовсе не Вы – его!

Тут Умная Эльза остановилась и победоносно взглянула на Марту.

Марта не знала, что сказать, и сказала глупость:

– Меня в постели никто не испугается. Я очень мирная, когда сплю.

Умная Эльза смерила ее долгим, как полярная зима, взглядом:

– Вы вообще-то понимаете, о чем я?

– Боюсь, что нет, – призналась Марта и, устав от всего этого, наконец, разрешила:

– Ладно, продолжайте: я, может быть, после пойму.

– Тогда продолжаю! – обрадовалась Умная Эльза и действительно продолжила – к счастью, сбавив темп. – Есть еще одна категория мужиков…

– Еще вторая или третья уже? – начала сбиваться Марта.

– Вторая, – подготовленно ответила Умная Эльза, – потому что последняя категория, о которой я говорила, была, скорее, подкатегория, а всего категорий мужиков две: мужики – народ неразнообразный. Значит, первая категория, совершенно ужасная, – это «мужики кустов», а вторая, она даже еще ужасней, – это так называемые «мужики любви».

– Красивое название… – вздохнула романтичная Марта.

– Вот-вот, на название-то все и попадаются! – не своим голосом (а чужим – голосом крепостной актрисы Жемчуговой, она же Ковалева) вскричала Умная Эльза. – В то время как за названием этим стоят чудовища. Они не прячутся по кустам, а ходят открыто: когда будете на улице в следующий раз – обратите внимание просто на любого: других на улице не встретишь, других только в кустах встретишь! «Мужик любви» обычно начинает так то-о-омно смотреть на тебя своими глазами – как будто внутри этого мужика возникает робкое чувство. И мы, женщины, сразу принимаемся размышлять: почему же данный мужик смотрит на меня так, как будто внутри его возникает робкое чувство… Не понимая, что это «мужик любви»! И утрачиваем бдительность. И скоро он уже ухаживает за нами, предупреждает наши желания, дарит подарки… Но на самом деле у него одна единственная низкая цель – любовь!

– Любовь – не низкая цель, – от всего сердца не согласилась Марта.

– Замолчите! – резко оборвала ее Умная Эльза. – Высокая цель не может вести туда.

– Куда? – опешила Марта.

– Да опять же в постель! Там «мужик любви» норовит заполучить все наши прелести…

– А где у нас прелести?

– Везде! Любая женщина просто вся увешана прелестями – Вы разве этого не замечали?

Оказалось, что Марта не замечала. Умная Эльза прошлась перед ней и продемонстрировала свои, во всяком случае, прелести:

– Понятно?

– Понятно… Только то, что Вы называете «прелестями», я привыкла называть «органами».

– Дело не в названии, – сказала Умная Эльза.

На том и согласились. Помолчали…

– Все мы рождены для любви, – сказала вдруг Марта непреклонно.

– Стыдно так говорить! – укорила ее Умная Эльза. – Особенно теперь, когда Вы довольно много знаете о мужиках. Кстати, Ваш-то к первой или второй категории мужиков относится?

– Это какой же – «мой»? У меня своего нету.

– А который на брегах Невы сидел.

– Я не уверена, что это мужик… – вздохнула Марта. – Я слышала, что он, может быть, кот. Или барашек. Кот любви, стало быть… Нет, барашек любви! – Она усмехается и смотрит в сторону автора настоящего художественного произведения, явно ища поддержки. Но автору нечем ее поддержать: он подобными дурацкими категориями не пользуется!

– Вы откуда такая?

Этот вопрос задала, конечно, Умная Эльза – автору-то уж как-нибудь известно, откуда Марта такая!

– Из сумасшедшего дома, – не солгала Марта.

Умная Эльза облегченно вздохнула:

– Господи, да что ж Вы раньше-то не сказали? Теперь понятно все… бедная Вы моя. А я ей – про мужиков! Конечно, он кот… конечно, барашек: коты любви и барашки любви на брегах Невы – обычное дело. Я сама встречала там двух котов любви и трех… нет, четырех барашков любви!

Не осуждайте ее, Марта. Она хоть и не очень, как Вы уже заметили, развитая, но добрая девушка из простой змбрафльской семьи. А настолько бездарно врать может лишь чистая душа – так что поверьте ей, Марта! Поверьте и улыбнитесь.

Марта улыбнулась Умной Эльбе и снова горячо обняла ее:

– Вы счастливее, чем я. Целых два кота любви и целых четыре барашка!.. Кого же из них Вы предпочли?

После этого вопроса Марты даже автор настоящего художественного произведения не понимает, какая именно из двух юных особ сумасшедшая… Впрочем, может быть, это одна и та же особа, которая попросту разговаривает сама с собой! И сама себе отвечает:

– Я не предпочла никого. Я решила посвятить себя Богу.

…вернувшись с улицы, два мертвеца застали конец фразы – и один из них шепотом сказал другому:

– Никакого Бога в настоящем художественном произведении нет!

Второй не согласился с ним:

– Бог есть в каждом настоящем художественном произведении.

Впрочем, высказывание это утонуло в криках новых мертвецов, ворвавшихся извне и подчинивших себе всю чертову прорву событий, которые нам с вами еще предстоит пережить.


…Кстати, обилие происходящих на этих страницах событий, вне всякого сомнения, мило сердцу дорогого мне читателя. И тысячу раз был прав старый и даже мертвый уже Зигмунд Фрейд, вводя в свои научные построения понятие сублимации, ибо куда же мы без сублимации – особенно там, где речь идет об искусстве! Бедность событиями, отличающая собственную жизнь читателя, понятное дело, заставляет его требовать такой насыщенности событиями от художественного произведения, что художественное произведение трещит по всем швам. Автору бывает больно слушать этот треск – и он, как правило, не слушает. Тем более что ему и не до того: он изо всех сил пытается удержать в руках расползающуюся во все стороны ткань повествования. Причем ткань – даже будучи сдерживаемой опытными руками – расползается, тем не менее, и скоро обрывки ее приходится искать в таких краях, даже названия которых автору неведомы.

ГЛАВА 10

Воронка в пространственно-временном континууме

Вот, один из обрывков обнаруживается… – и обнаруживается вовсе где-нибудь в местечке под птичьим названием Канары. Канары – это острова. Архипелаг.

На них, на нем – архипелаге, то есть, – принято ничего не делать, а только отдыхать. Чем все и занимаются – как аборигены, так и гости. Кстати, а не настало ли время отдохнуть – причем и нам, то есть вам, конечно (ибо моей-то душе нет отдыха ни днем, ни ночью!), и тем из героев, кто особенно устал?

Хотя из героев-то тут, по совести говоря, никто особенно не устал. Главные персонажи, если вспомнить, обуреваемы идеей построения Правильной Окружности из спичек, а второстепенные… или, во всяком случае, пока второстепенные – ничего еще, в сущности, и не делали. Такие, скажем, как Умная Эльза или вот… ну, кто бы… Случайный Охотник. Кстати, чего уж тогда мудрить – пусть эти двое и отдыхают на Канарах, а потом поженятся: в настоящем художественном произведении женитьба обязательно случиться! Причем лучше всего неудачная, ибо каждая несчастная семья несчастна по-своему. Так сказал Лев Толстой, который про несчастные семьи все знал, а про счастливые – ничего, и потому ему казалось, что все счастливые семьи на одно лицо!

Итак, давайте насильно поженим Умную Эльзу и Случайного Охотника. Насильно – это потому, что добровольно они на это никогда не пойдут: Случайный Охотник там у себя во льдах, небось, и женщины-то ни одной как следует не видел – Умная же Эльза посвятила себя богу, а боги все равно никогда ни на ком не женятся.

Только мы давайте их позднее поженим, не прямо сейчас – прямо сейчас они даже не знакомы.

Стало быть, так…


Умная Эльза и Случайный Охотник – по отдельности, но оба впервые – сходят с борта океанского лайнера на щедрую землю Канар. Щедрая земля Канар качается у них под ногами: так всегда бывает, когда за загорелой спиной – несколько дней плаванья. Поэтому Случайного Охотника и Умную Эльзу качает – и щедрая земля Канар уходит из-под их ног в сторону Свана… то есть в направлении, видимо, Франции, поскольку именно там жил и умер Сван.


Как знакомятся люди? Всем известно, что по-разному… есть даже целый ряд способов, о которых мало кто знает. Редких способов. Редчайших. Один из них и приходится на данную непростую ситуацию, в которой возможность знакомства практически исключена: слишком уж они непохожи друг на друга, Случайный Охотник и Умная Эльза. У них нет вообще ничего общего… и один черт знает, что могло бы их свести! Какое-нибудь совершенно редкое обстоятельство. Обстоятельство времени. Обстоятельство образа действия. Обстоятельство места.

Обстоятельство времени уже сыграло свою роковую роль: Умная Эльза и Случайный Охотник прибыли на Канары од-но-вре-мен-но. Но этого явно мало: далеко не все, кто прибывает куда бы то ни было одновременно и даже од-но-вре-мен-но, женятся!

Возьмем тогда скорее обстоятельство образа действия – и посмотрим на… мда, образ действия наших героев. Мы видим, что их качает. Но вопрос тут в том, до какой степени это «качает» может рассматриваться в качестве действия. Вообще говоря, те, кого «качает», сами по себе никакого действия не совершают, но отдаются во власть внешних сил. «Отдаваться» же – это, на первый взгляд, действие. Особенно если вспомнить Игоря Северянина: в одном из своих стихотворений он пытается доказать (правда, тщетно), что «отдаваться» есть такое же действие, как «играть», «просить», «дать», «истомить», «полюбить» – вот как это выглядит в поэтическом контексте:

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж…

Королева играла – в башне замка – Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Было все очень просто, было все очень мило:

Королева просила перерезать гранат,

И дала половину, и пажа истомила,

И пажа полюбила – вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово…

Кстати, Игорь Северянин, видимо, и сам чувствовал некоторую бездейственность последнего «действия» – правда, тонкое чутье поэта подсказало ему выход из этой затруднительной ситуации: он дважды повторяет бездейственный глагол, тем самым сообщая-таки ему действенность. Мало того – поэт сопровождает этот глагольный дуплет еще и усиливающим действенность глаголов обстоятельством образа действия – «грозово». И, если до сих пор кто-то наивно считал, что «отдаваться» предполагает пассивность, то теперь уже ни у кого не остается сомнения в том, что «отдаваться грозово», но пассивно – нельзя.

Впрочем, как бы ни отдавалась героиня стихотворения Игоря Северянина и как бы ни подчеркивалась при этом активность ее поведения, в конце концов, поэт выдает себя с головой, сам того не замечая, – ибо, сделав глагол «отдаваться» (и соответствующее ему занятие) выражением действия, Северянин не может продолжить тот ряд, который начал строить первоначально, другими глаголам, выражающими действие. Ср.:

А потом отдавалась, отдавалась грозово,

До рассвета рабыней проспала госпожа…

Это было у моря, где волна бирюзова,

Где ажурная пена и соната пажа.

Так становится совершенно очевидным, что «отдаваться» (пусть даже и «грозово») все-таки невозможно рассматривать как действие, ибо это «отдаваться» провоцирует вслед за собой вовсе не еще одно действие, но, напротив, полное и окончательное бездействие. Бездействием является и само состояние сна – «спать», и та форма сна – «проспать», которую выбирает, описывая состояние героини, Игорь Северянин: «проспать» как раз и означает «провести в бездействии то время, в течение которого совершается действие» (ср.: он проспал распродажу носков, то есть: проспал то время, когда распродавали носки; она проспала сдачу анализа мочи, то есть: проспала то время, когда мочу сдавали на анализ; оно проспало передачу болезни инфекционно-вирусным путем, то есть: проспало то время, когда болезнь передавали инфекционно-вирусным путем). Заметим, что героиня Игоря Северянина, к тому же, не просто проспала до рассвета, но проспала рабыней, пассивнее какового состояния уже просто ничего не бывает, ибо раб есть субъект, бездействующий априори, то есть никогда не делающий ничего.

Из всего вышеприведенного следует, что, даже если «отдаваться», на первый взгляд, более действенно, чем «качает», впечатление это обманчиво и возникает в силу того, что «отдаваться» только чисто грамматически больше напоминает действие, чем «качает». Да и то исключительно по одной-единственной причине: глагол «отдаваться» допускает вопрос: «что делать» (ср.: «Что Вы делаете?» – «Я отдаюсь»), в то время как глагол «качает» такого вопроса, а уж тем более – ответа, не допускает. Тем не менее, когда кого-либо «качает», этот кто-либо все-таки совершает хоть какое-то действие. В частности, может случиться, что его рвет.

Сейчас Случайного Охотника и Умную Эльзу станет рвать – чем не образ действия и не способ знакомства? Тем более что при тривиальных обстоятельствах с Умной Эльзой, теоретически знающей о мужиках все, и не познакомишься!

Теперь – что касается обстоятельства места. Пусть наших героев – для порядка – рвет в одно и то же обстоятельство места: это сильно сближает.

Например, в декоративный кустарник у выхода из порта.


– Вы почему выбрали для данного занятия именно этот декоративный кустарник? Уж не относитесь ли Вы к категории «мужики кустов»? – вытирая красиво очерченные уста цветастым подолом, поинтересовалась Умная Эльза стыдливо и совестливо (она вообще от рождения была полна стыда и совести, о чем мне, к сожалению, недосуг было сказать раньше).

– А что? – осторожно осведомился Случайный Охотник, разглядывая уже не вполне свежее зеленое насаждение.

– Если Вы «мужик кустов», мне не о чем с Вами разговаривать. Если же Вы не «мужик кустов», то, может статься, что мы одинаково смотрим на мир – и нам, например, нравится одна и та же растительность… Вам ведь нравится этот декоративный кустарник?

Случайный Охотник с отвращением вгляделся в поруганную растительность…

– Да нет, – он поежился, – не нравится. Кустарник утратил не только декоративность, но и первозданную свежесть. Не говоря уж о благоуханности… Странно, что Вам этот, далеко уже не декоративный, кустарник все еще нравится.

Умная Эльза тоже вгляделась в кустарник. Над ним вились мерзкие насекомые.

– Пожалуй, он и мне разонравился. После того, как мы над ним, так сказать, поработали, он действительно ужасен. Но ведь было время, когда он казался нам с Вами прекрасным, вспомните!

– Это когда нас рвало? – уточнил Случайный Охотник.

– Именно тогда! – подхватила общие воспоминания Умная Эльза.

И тут оба они начали с удовольствием предаваться этим своим воспоминаниям. Воспоминания растрогали их до слез, и они проплакали всю дорогу в отель.

– Что-то вспомнилось? – участливо спросил их старенький портье, увидев на глазах вновь прибывших слезы.

– Да, – быстро и громко ответили они. – Вспомнилось, как нас только что рвало.

Тут разрыдался и старенький портье: ему тоже многое вспомнилось из напрасно прожитой жизни.

– Я надеюсь, вам один номер на двоих – после всего пережитого?

До чего же он догадлив и мил, этот старенький портье!

– Вы правильно надеетесь, – поддержал его Случайный Охотник. – После всего пережитого нас водой не разольешь… мы совсем сроднились.

Умная Эльза опасливо посмотрела на него и сказала:

– Я уже имела случай убедиться в том, что Вы не «мужик кустов». Надеюсь, Вы убедите меня и в том, что Вы не «мужик любви». Но ведь если Вы не «мужик кустов» и не «мужик любви», тогда Вы вообще не мужик…

– Конечно! – поддержал ее старенький портье. – Он не мужик, он свой человек.

– Почему не мужик? – обиделся Случайный Охотник. – Я мужик.

– Какой мужик? – совсем растерялась Умная Эльза.

– Я – мужик, которого рвало, – выбрал для себя маргинальную категорию Случайный Охотник.

Облегченно вздохнув, Умная Эльза дала согласие на общий номер.

– Ну и как мы будем здесь с Вами жить? – спросила она, войдя в номер и воочию убедившись, что там только одна кровать.

– Молча, – ответил Случайный Охотник и по-быстрому научил Умную Эльзу языку глухонемых, на котором они и принялись интенсивно общаться.

После нескольких часов интенсивного общения в гостиничном номере зазвонил телефон, которого они не услышали, ибо сделались теперь не только немыми, но и глухими. Незнакомый голос незнакомого аборигена сказал незнакомому автоответчику все, что имел сказать. А имел он следующее: «Пусть эта неканарская стерва придет сегодня ночью на пустое побережье одна и дешево продаст то, что у нее есть».

Между тем у Умной Эльзы, напрямик заявляю я читателю, просто совсем ничего не было, поскольку на Канарах оказалась она совершенно случайно: не вовремя попавшись под руку автору настоящего художественного произведения, чего читатель, как я же и надеюсь, не успел еще забыть. Стало быть, и продать ей было нечего, даже задешево. Кроме, конечно, стыда и совести под ворохом тряпок, но до стыда и совести не так-то было просто добраться.

Впрочем, что ж тут говорить, если глухонемая Умная Эльза ни оскорбления, ни приказа на автоответчике все равно не услышала и на пустое побережье одна приходить, получается, была не должна.

Но пришла ведь, дурочка! Взбрело ей это, видите ли, в голову… а зачем взбрело, почему – неизвестно. Но взбрело – и в такой вот форме: «Не пойти ли мне сегодня ночью на пустое побережье одной?»… ну, как обычно взбредает. Вот и отправилась она в путь – с головы до ног одетая глухонемая Умная Эльза.

Разумеется, тут на нее и напали бандиты: Канары их любимое место отдыха. Отдохнув и набравшись сил, они этими силами свалили на землю Умную Эльзу и приставили к ее вискам (их у нее было два) шестнадцать дул восьми двустволок. Правда, Умная Эльза ничего не заметила, поскольку как раз в этот момент размышляла о том, надо ли ей связывать свою жизнь с жизнью глухонемого Случайного Охотника и если надо, то зачем. Не придя к определенному выводу, Умная Эльза увидела у своих висков шестнадцать дул восьми двустволок и про себя пересчитала их по пальцам рук и ног. Пальцев рук и ног оказалось не в пример больше, чем стволов, – и потому, удовлетворенно гукнув и гордясь изобилием пальцев, она решила не пугаться шестнадцати дул восьми двустволок. Решение это привело Умную Эльзу в весьма боевое состояние духа: раскидав канарских мафиози на север, запад, восток и юг, она поднялась и отправилась по побережью. Но об этом я расскажу вам в другой раз.

Извините, другой раз настал сразу же.

Идя по побережью, Умная Эльза никак не могла взять в толк, какого вообще-то черта на людей в данной местности направляют шестнадцать дул восьми двустволок. Между тем потребность взять это в толк с каждой минутой становилась все более острой. Уступив потребности, Умная Эльза отважилась, в конце концов, задать соответствующий вопрос первому встретившемуся ей в ночи аборигену. Абориген плохо понимал язык глухонемых и глубоко задумался. Не будучи в состоянии выплыть из этой глубины на поверхность, он чуть не утонул – и Умной Эльбе пришлось вытаскивать наполовину мертвого аборигена с самого дна его интеллекта. Справившись с непростой своей задачей, Умная Эльза сказала себе – разумеется, тоже на языке глухонемых: «Какая же я все-таки дура, что связалась с подобным ничтожеством!» Однако данное высказывание абориген, к своему удивлению, понял и сильно надулся, причем сразу на весь мир. Искупая бестактность, Умной Эльбе пришлось долго гладить аборигена по густой шерсти, от чего он расслабился и даже заснул, замурлыкав во сне, как котенок. К сожалению, именно этим своим мурлыканьем он внезапно и стал неприятен Умной Эльбе: она подумала-подумала да и прогнала аборигена энергичным «брысь!» Абориген сиганул в кусты и там, сонный, описался.

А Умная Эльза внезапно почувствовала безразличие ко всему, что происходило с аборигеном, и после его исчезновения в полной мере насладилась выпавшим на ее долю одиночеством. Чувство одиночества не прояснило, однако, загадочного поступка бандитов. Установив это, Умная Эльза тут же правильно предположила, что, если чувство одиночества не проясняет их поступок, его могло бы прояснить чувство коллектива или, по крайней мере, чувство локтя. Отчаявшись возбудить в себе чувство коллектива при отсутствии коллектива, Умная Эльза вынуждена была остановиться на чувстве локтя – причем локоть ей, разумеется, требовался не свой, а чужой. Тут на память Умной Эльбе пришел Случайный Охотник и ближе к утру она вернулась в гостиницу.

Случайный Охотник спал, как убитое дитя, – оба его локтя были спрятаны под одеялом. Соблюдая требуемую обстоятельствами осторожность, Умная Эльза вытащила один из локтей на поверхность и отдалась мгновенно нахлынувшему на нее чувству. Это-то чувство локтя и открыло ей истину: оказалось, что бандиты наставили на нее шестнадцать дул восьми двустволок для того, чтобы выведать некую тайну. Между тем сдавалось Умной Эльбе, что тайны никакой она не знает. Ей захотелось разбудить Случайного Охотника и на языке глухонемых объяснить ему сложное свое мироощущение.

Когда Случайный Охотник проснулся, он сразу стал стрелять из бывшего у него под одеялом ружья и чуть не застрелил Умную Эльзу, которая только и успевала уворачиваться от пуль, притом что каждая пуля была не просто дура, но какая-то особенная дура, фактически кретинка, и гонялась за Умной Эльзой по всему гостиничному номеру.

Наконец Случайный Охотник на языке глухонемых спросил у Умной Эльзы:

– Ну, как я отстрелялся?

– Вы отстрелялись на «пять», – молча ответствовала Умная Эльза и, в свою очередь, спросила: – Не известна ли Вам, Случайный Охотник, тайна, которую я носила бы в себе?

– Известна, – признался Случайный Охотник. – Это тайна деторождения.

– Странно, – задумалась Умная Эльза. – Зачем бы напавшим на меня глубокой ночью бандитам, которые все были, как сейчас помню, мужики – причем мужики кустов – знать тайну деторождения?

– Можно подумать, – неслышно возразил Случайный Охотник, – что мужики не бывают детьми. Вы просто совсем глупая, Умная Эльза. Вы даже глупее пули.

Тут Умная Эльза почувствовала, что данный разговор изнурил ее, и сразу же вспомнила о том, зачем они приехали на Канары.

– Вы помните, зачем мы приехали на Канары? – задала она Случайному Охотнику проверочный вопрос.

– Конечно, помню, – просиял Случайный Охотник и с удовольствием пострелял в разные стороны минут пятнадцать-двадцать. Умной Эльбе пришлось ровно столько же снова побегать по гостиничному номеру, что утомило ее окончательно, и она не без радости выслушала последовавший за стрельбой подробный ответ: – Мы приехали на Канары для того, чтобы вволю отдохнуть. Канары славятся своими курортами. Ослепительно голубое небо, золотой песок и бирюзовые волны поражают воображение многочисленных туристов. Четырех и пятизвездочные отели…

На этом месте Случайный Охотник получил по башке, поскольку глаза Умной Эльзы устали следить за его жестами, в изобилии свойственными языку глухонемых.

– Так давайте же отдыхать, Случайный Охотник! – с отчаянием вскричала она и улеглась спать прямо там, где стояла.

К Случайному же Охотнику сон не шел и, поговорив на языке глухонемых по телефону, он заказал прямо в номер бутылку шампанского и несколько крупных ананасов. Когда все это принесли, он расплатился с лакеем одной звонкой монетой, звона которой сам Случайный Охотник, конечно, не услышал. Впрочем, не услышал звона и лакей – случайно тоже оказавшийся глухонемым. Решив, что ему не заплатили, находчивый лакей тут же принялся конфисковывать имущество Случайного Охотника, которое состояло из ружья и битой дичи. Ружье лакею конфисковать не удалось – и он конфисковал битую дичь, каковую час спустя и съел на кухне, надлежащим образом приготовив изысканное канарское блюдо.

Что касается Случайного Охотника, то он в озлоблении стал кидать из окна крупные ананасы, пока не перебил ими всех, кто в этот ранний час прогуливался по улице. Разгневанные аборигены сразу подали на него в суд – и Случайный Охотник вынужден был отсидеть в тюрьме четыре срока, чтобы окончательно исправиться. К счастью, Умная Эльза не успела ничего заметить, потому что все это время спала как убитая им же.

Когда она проснулась, Случайного Охотника уже выпустили из тюрьмы по амнистии, пришедшейся на это время года. Вдвоем они не медля отправились на пляж, где вдоволь накупались и назагорались, после чего усталые, но довольные вернулись в отель.

В отеле их уже ждали.

– А ну выдавай, сука, свою военную тайну! – на языке глухонемых, с трудом найдя в нем слово «сука», сказали гости дорогие и скрутили Умной Эльбе и Случайному Охотнику все их руки и ноги.

Умная Эльза и Случайный Охотник сообща оскорбились и на том же языке глухонемых – воспользовавшись заранее припрятанными от бандитов в укромное место руками и ногами – близко к тексту озвучили сюжет сказки Аркадия Гайдара под названием «Мальчиш-Кибальчиш». Однако, в лошадиную силу несовпадения менталитета жертв с менталитетом бандитов, последние не поняли сказки и не сделали из нее никаких выводов для себя. Наоборот! Они принялись пытать Умную Эльзу и Случайного Охотника разнообразными пытками, от которых у тех просто голова пошла кругом, и которые возмутили их сверх всякой меры. Возмутившись до указанной степени, Умная Эльза и Случайный Охотник вмиг жестоко наказали обидчиков теми же (заранее припрятанными) руками и ногами, но военной тайны не выдали. Да и не могли выдать, ибо, как им обоим казалось, не знали они военной тайны.

А мы с вами, дорогие читатели, военную тайну знаем – в том-то, кстати, и состоит наше преимущество перед действующими лицами и их исполнителями. Разгласим же эту тайну публично – хотя бы и на языке глухонемых, пользуясь на данный момент свободными руками и ногами: Рединготу удалось увеличить площадь, по которой пройдет Правильная Окружность из спичек, за счет Японии, богом которой он недавно стал!

Между прочим, Умной Эльбе тоже полагалось бы вспомнить о полученной ею еще в девятой главе телеграмме от Редингоси, где как раз и содержалась вышеразглашенная военная тайна. Но она, увы, не вспомнила… правда, на то имелись уважительные причины. Дело в том, что в девятой главе Умная Эльза не обрела еще того исторического сознания, которое могло бы помочь ей удержать в памяти военную тайну и которое уже совсем скоро станет отличительным свойством характера нашей на глазах развивающейся героини. А это, в свою очередь, означает, что на данный момент Умная Эльза еще не располагала историческим сознанием, а располагала по-прежнему лишь стыдом и совестью, каковыми во все это тяжелое для нее время и пользовалась направо и налево. И – ах… надо ли говорить, что в конце концов она потеряла-таки где-то стыд и совесть и на короткий период сделалась дурой без стыда и совести, чем совершенно смутила застенчивое население Канарских островов. Аборигенам пришлось даже срочно разъехаться по родственникам в других странах, Так Умная Эльза и Случайный Охотник и остались одни на целом архипелаге.

Со временем им начало казаться, что составляющие его острова необитаемы.

Конечно, об отдыхе в данном случае уже не могло быть и речи – и они сразу принялись мастерить разные разности, как это искони принято на необитаемых островах. Ни Умную Эльзу, ни Случайного Охотника нисколько не смущало то, что на данном необитаемом острове все было уже смастерено до них: ни в чем из смастеренного до них они не нуждались, ибо суровые правила поведения на необитаемых островах, как мы знаем, исключают всякую помощь извне.

Робинзоны оставили гостиницу и поселились прямо у воды. Терли между ладонями палочки, добывая огонь, забивали зверей в зоопарке, свежевали туши на кострах и съедали мясо голыми руками, а потом голыми же руками шили из шкур нехитрые одежды, используя для шитья кости и жилы убитых животных. Они выбросили в океан наручные часы и изобрели солнечные. Они вкопали в землю толстенный столб и принялись отмечать на нем глубокими зарубками медленно миновавшие дни. Они приручили нескольких диких птиц, и те не спеша превращались в домашних, начиная класть яйца не где попало, а в специально отведенных для этого Умной Эльзой и Случайным Охотником местах.

В общем, без дела не сидели… И вдруг Случайный Охотник с нетерпением сказал на языке глухонемых:

– Пора жениться уже.

Умная Эльза горько вздохнула: вопреки всем ее ожиданиям, Случайный Охотник оказался-таки «мужиком любви». Но, увы, было слишком поздно.

И они принялись жениться. Процесс этот включал в себя несколько этапов. Для начала Умная Эльза и Случайный Охотник расчистили площадку для женитьбы, вырубив несколько вековых деревьев и выкосив траву высотой в рост человека и гражданина. Потом утрамбовали освободившуюся землю и приступили к строительству помещения для женитьбы. Это была изба-пятистенка с земляным полом, но крытая пальмовыми ветвями, с которых не успели улететь птицы и слезть животные. Дальше по плану шло приготовление теста для женитьбы, сопровождаемое прибаутками типа «тили-тили-тесто, жених и невеста». Однако сначала надо было вспахать и удобрить землю, потом дождаться, пока пашня постоит под паром, затем протравить семена, засеять поле, расставить пугала, чтобы пернатые не склевывали урожай, долгие месяцы периодически опрыскивать чем-нибудь посевы, после чего сжать их до боли, обмолотить колосья, отвезти зерна на мельницу, смолоть до состояния муки и развеять муку по ветру.

И только тогда, когда все это было сделано, собирающиеся жениться принялись на языке глухонемых уже всерьез распевать: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!» Сразу вслед за этим начался торжественный обряд похищения невесты женихом и жениха невестой. Исполняя обряд похищения, Умная Эльза и Случайный Охотник передрались, не разобравшись, кому первому похищать, и убили бы друг друга, если бы потом не надо было друг на друге же и жениться. К счастью, у них хватило ума обойтись без убийств, зато похитили они друг друга так, что потом никого не могли найти.

Поиски продолжались несколько месяцев, но все было тщетно: Умная Эльза сама по себе, а Случайный Охотник сам по себе бродили, продираясь сквозь бурную растительность Канар, и постепенно забывали, кого они ищут. Изредка встречаясь, ищущие приветливо здоровались и подолгу расспрашивали друг друга о житье-бытье. Житье-бытье у обоих было неважнецкое – именно по причине потери жениха (невесты)… Вскоре они так запутались, что уже и совсем не помнили, кто именно кого именно потерял, а когда однажды оказалось, что оба они ищут невесту, то возникло легкое подозрение, что оба они мужчины. Тогда им пришлось устроить состязание на коротких мечах, чтобы невеста досталась сильнейшему. В состязании пали оба – и невеста не досталась никому, тем более что невесты никакой поблизости не было.

Через непродолжительное время им обоим удалось оклематься, они раскурили трубку мира и выпили бутылку мира, торжественно поклявшись не выходить отныне на тропу войны. Тропа войны заросла сорной травой и вскоре перестала быть различимой. И если Одинокий Путник, который непонятно как завелся здесь впоследствии, спрашивал себя: – Где тут тропа войны, черт бы ее побрал? – то сам же себе и отвечал: – Черт же ее и знает, эту тропу войны!

По прошествии нескольких строк Умная Эльза внезапно пришла в себя – и правильно сделала, поскольку ей давно уже пора было обретать историческое сознание и становиться полноценной личностью. Ею она стала незамедлительно. Это нашло свое яркое выражение в том, что она мгновенно выбросила из головы все, прочитанное ею о категориях мужиков, и поняла: непременный признак полноценной женской личности (а именно женской личностью ей предстояло в скором времени стать) – наличие второй половины, или, говоря менее образно, – супруга. Его-то она и принялась искать среди окружавших ее мужчин.

В данный момент Умную Эльзу окружало два мужчины – Случайный Охотник и Одинокий Путник. Первый не нравился ей по причине его случайности в ее жизни, другой – из-за печати одиночества, лежавшей на его изборожденном глубокими морщинами челе… ей, собственно, и морщины его тоже не нравились. Зато лицо Случайного Охотника было гладким и блестело – недолго думая, Умная Эльза предпочла сделать своей второй половиной именно Случайного Охотника.

Впрочем, не без оговорок.

– Мне нравится Ваше лицо, но не нравится все остальное, – честно сказала Умная Эльза. Кстати, став полноценной личностью, она тут же естественно перешла с языка глухонемых на певучий язык слышащих и зрячих.

– Хорошо, что хоть лицо нравится, – на том же языке, с детства знакомом каждому, живо откликнулся Случайный Охотник. – Мне в Вас, например, совсем ничего не нравится. Вы не женщина, а какой-то просто мужчина дикий.

– Это потому, – рассмеялась Умная Эльза, – что объективные условия, в которых мы оказались, трансформировали до неузнаваемости стан мой тонкий и весь мой задумчивый вид!

– Между прочим, смех Ваш, и грустный, и звонкий, они тоже трансформировали до неузнаваемости, – мелочно заметил Случайный Охотник.

– Я понимаю, что все это отнюдь не содействует развитию чувства сердечной привязанности, – продолжала Умная Эльза. – Однако Вам, тем не менее, придется стать моим мужем, ибо другого выбора у Вас нет. Я же, со своей стороны, постараюсь забыть, что меня устраивает в Вас одно только лицо… С которого, правда, воду не пить.

Справедливости ради следует заметить, что Случайный Охотник и не предлагал Умной Эльбе пить с его лица воду – он вообще не понимал, как подобная глупость возможна.

Так или иначе – поскольку ситуация эта надоела уже и мне, и вам, дорогие читатели, – они наконец поженились, обойдясь теперь без обряда похищения невесты женихом и жениха невестой из боязни пройти тот же самый путь заново.

Несмотря на то, что брак был неудачным, у них сразу родилось несколько детей – причем некоторые родились умными, как Эльза, некоторые – случайными, как Охотник. Когда родители удосужились измерить все свое потомство, оказалось, что дети мал мала меньше. Разложив их на траве по росту, родители любовались детьми до тех пор, пока те не повзрослели и не обзавелись своими семьями. А Умная Эльза и Случайный Охотник все смотрели и смотрели на траву, где совсем недавно лежали многочисленные дети… Потом они вздрогнули и, словно вспомнив что-то, с ужасом вгляделись друг в друга. На устах у каждого из них застыло слово «пора».

– Вам куда пора? – спросила Умная Эльза.

– На Северный полюс, – ответил Случайный Охотник, – лед долбить. – И тихо, но твердо спросил: – А Вам?

– Мне в Змбрафль, – облегченно вздохнула Умная Эльза, испугавшаяся было, что Случайному Охотнику пора туда же, куда и ей. – Я ведь одна владею информацией, за которую дорого заплатила бы любая цивилизованная страна.

Тут они опять вздрогнули, словно вспомнив что-то еще, и опять вгляделись друг в друга с тем же выражением лиц.

– Все это было так давно! – уловила настроение момента Умная Эльза.

И оказалась, между прочим, совершенно не права. Потому что все это не только было совсем недавно, но и вовсе не было: Умная Эльза у себя в Змбрафле, а Случайный Охотник у себя во льдах уснули – одна тревожным сном, другой богатырским, и приснилась им обоим злополучная глава, а именно эта, данная нам в ощущении.

– Ужасно, что в моих снах я всегда выгляжу как полная фефела! – сказала себе Умная Эльза.

– Прекрасно, что в моих снах я всегда выгляжу как малый не промах! – сказал себе Случайный Охотник.


Если обожаемый мною читатель заметил, я сейчас использовал один из самых безобразных писательских приемов. Он состоит в том, чтобы бесстыдно объявить сном все то, во что мы все несколько часов так внимательно вчитывались. Мы переживали, мучались, кусали ногти и рукти, не спали ночей, следя за событиями, и вдруг – ррраз: в последних строках своего письма автор сообщает нам: это был всего лишь сон, приснившийся даже не одному, а сразу двум героям, и, стало быть, никаких таких событий вообще не происходило!

Разумеется, в подобных случаях читатель испытывает особенно острую любовь к автору и просто готов расцеловать его, подкараулив где-нибудь в темном переулке за много километров от ближайшего жилья. Автор же, в свою очередь, именно такой реакции и добивается: мило его сердцу стать объектом столь сильных эмоций, ибо это ведь и называется славой. А любой настоящий писатель ради славы ничего не пожалеет – тем более читателя!

Впрочем, те из вас, дорогие мои, кто не заметил столь искусно исполненного мною приема и все еще пребывает в приятном заблуждении относительно канарского периода жизни Умной Эльзы и Случайного Охотника, пусть читают дальше: очень может статься, что в конце концов Канары и не окажутся сном! Поскольку есть ведь еще и высший пилотаж литературного искусства. Он в том, чтобы, объявив нечто сном, впоследствии тонко намекнуть: сон-то это, дескать, сон, да вот почему-то откликается он в реальности и имеет в ней не только место, но и самые что ни на есть трагические последствия. Этакий сон, перерастающий в еще более кошмарную явь… отличный, между прочим, ход! Он, кстати, дает читателю полное право не подкарауливать автора в темном переулке за много километров от ближайшего жилья, а расцеловать его прямо где придется, причем расцеловать без суда и следствия. Впрочем, особенно-то, конечно, не обольщайтесь: художественное время покажет, объявлять ли реальностью то, что объявлено сном, или так и оставить сном то, что объявлено сном, но обещано быть реальностью!


…Очнувшись от сна далеко во льдах, Случайный Охотник обнаружил себя с трудом – настолько он был затерян в бескрайних просторах Севера. В лед вмерзла записка, написанная интеллигентным почерком Хухры-Мухры. Случайный Охотник прочел: «Собаке собачья смерть» и не понял, какое отношение приведенный афоризм имеет к факту его пробуждения.

Через некоторое время оказалось, что не только записка Хухры-Мухры, но и нагое тело Случайного Охотника основательно вмерзло в лед. «Наверное, со стороны под ледяной толщей это выглядит поразительно красиво», – подумалось Случайному Охотнику, и он мысленно залюбовался действительно впечатляющей картиной. Оставалось лишь представить себе, как лет приблизительно через сто глыбу льда, заключающую в себе его, Случайного Охотника, вырежут ледорубом прямо из Северного Ледовитого океана и повезут в какое-нибудь научное собрание, где подвергнут всестороннему осмотру как документ эпохи. Тут лед постепенно начнет таять и, когда растает весь, Случайный Охотник сделает несколько шагов вперед – нагой и статный – и скупыми правдивыми словами поведает неизвестным потомкам о своих бедах и радостях, а также о яркой жизни, которую довелось ему прожить. Внезапно от приятных этих мыслей его отвлек шум поспешных шагов, которыми приближался к нему знакомый эскимос с некрасивым именем Хухры-Мухры.

– Чего тебе? – из-под толщи льда резко оборвал шаги эскимоса Случайный Охотник.

– Я… это… извиниться пришел.

– Извинись и ступай, – распорядился Случайный Охотник, предвкушая миг, когда он сможет вернуться к размышлениям о роли собственной личности в общей истории.

– Извини меня, Случайный Охотник, что я оставил тебя тут голого помирать и за все это время ни разу не вспомнил о тебе. – Хухры-Мухры стряхнул прямо на лед замерзшую на лету слезу.

– Извиняю, больше так не делай, – машинально ответил Случайный Охотник и зачем-то полюбопытствовал: – Не вспомнил, говоришь… А как же ты пришел-то тогда?

– Я не к тебе пришел. – Хухры-Мухры был честен, как телефонный справочник. – Я пришел посмотреть, не разметало ли тут мои спички, которые я выкладываю по заданной Деткин-Вклеткиным траектории. А на тебя я ненароком наткнулся: вижу, кто-то в лед вмерз. Тут только и решил извиниться… Слушай, давай я тебя назад вырублю, а? Как Пигмалион Галатею из куска мрамора! – Хухры-Мухры подозрительно воодушевился.

– Из какого мрамора? – растерялся Случайный Охотник.

– Ну… он из мрамора, а я-то, конечно, изо льда! «Из мрамора» – это я так, образно говоря.

– Ступай, – отрезал Случайный Охотник.

– Так околеешь ведь тут – образно говоря! – неискренне воскликнул Хухры-Мухры, явно скрывая в лохматой своей душе грязные чувства.

– Не надо лукавить, – психолого-антрополого-педагогическим голосом укорил его Случайный Охотник. – Поведай мне лучше, что у тебя на душе.

– Ой, пусто у меня на душе, ой, сиротливо, – бабьим голосом запричитал Хухры-Мухры, но, не выдержав тяжелого взгляда из-под толщи льда, опустил глаза на поверхность Северного Ледовитого океана.

– Начнем с начала, – сказали из толщи льда. – Итак, что в данный момент заставляет тебя вырубить изо льда мое нагое тело?

– Волшебная сила искусства, – пристыженно пролепетал Хухры-Мухры.

– А если попробовать высказаться менее образно? – неумолимо допытывались из толщи льда.

– Ну, если попробовать менее образно… – Хухры-Мухры напрягся, как китовый ус. – Нет, менее образно не получится. Мы, эскимосы, мыслим образами.

– Тогда валяй дальше образами, – смилостивилась ледяная глыба.

– Это пожалуйста! – обрадовался Хухры-Мухры. – Дело в том, что здесь, в суровых условиях Крайнего Севера, слава далекого Пигмалиона не дает мне покоя ни полярным днем, ни полярной ночью.

– Ну и?.. – поощрила глыба.

– Ну и… вот. А реальная возможность бросить ему вызов появилась у меня только теперь!

– Так брось! – необдуманно высказался Случайный Охотник.

– Можно? – заюлил Хухры-Мухры, приближаясь к Случайному Охотнику.

– Погоди, – остановил его тот. – Я не понял, ты Пигмалиону хочешь вызов бросить или мне?

– Пигмалиону! – заорал Хухры-Мухры. – Ты тут вообще ни при чем. Ты только средство.

– Средство для… чего?

– Экий ты отморозок! – окончательно разозлился Хухры-Мухры. – Ты, образно говоря, Галатея!

Случайный Охотник задумался: что-то явно мешало ему увидеть в себе Галатею. Впрочем, эскимосу Хухры-Мухры со стороны было, конечно, виднее.

– Так. Короче. Чего ты хочешь от меня конкретно? – со всей определенностью спросили из толщи льда.

– Конкретно я хочу вырубить тебя изо льда и насладиться зрелищем превращения мертвой глыбы в живое существо. Мне мечтается, – тут Хухры-Мухры начал последовательно впадать в экстаз, – как ты, выйдя из-под вековой власти ледяной породы, заговоришь, запоешь и затанцуешь подобно людям!

– Тебе-то что до людей, когда ты волк? – с хитрецой напомнил ему Случайный Охотник.

– Оставим разговор обо мне! – отмахнулся от неприятного воспоминания Хухры-Мухры. – Итак, ты заговоришь, запоешь, затанцуешь подобно людям…

– И дам тебе по харе – подобно людям! – прозаически закончил Случайный Охотник.

Хухры-Мухры горько усмехнулся и спросил:

– Знаешь, почему я горько усмехнулся?

– Да плевать мне на то, почему ты горько усмехнулся!

– Ну, не скажи… – Тут Хухры-Мухры погладил глыбу чуткими пальцами ваятеля. – Сейчас в тебе говорит буйство неокультуренной породы. Но придет час – и само искусство заговорит в тебе. Тогда уста твои просто не смогут изрыгать хулу… Напротив, уста твои станут источать хвалу твоему создателю.

– Тебе, что ли, создатель? – скептически усмехнулся из-подо льда Случайный Охотник, окончательно утрачивая надежду поведать через сто лет неизвестным потомкам о своих бедах и радостях, а также о яркой своей судьбе.

– Дурак ты каменный, – мягко пожурил его Хухры-Мухры и, не обращая больше внимания на Случайного Охотника, вонзил ледоруб в холодную массу. Причем Случайному Охотнику показалось, что ледоруб прошел прямо сквозь его тело – неокультуренную породу, которой предстояло преобразиться в чудесных руках мастера. Слезы хлынули из его глаз, и ему уже начинало немного хотеться говорить, петь и танцевать подобно людям…

Оставим его с этими светлыми мыслями и перенесемся в Змбрафль, чтобы взглянуть на внезапно очнувшуюся от сна о Канарах Умную Эльзу. Каково-то ей сейчас?

…Умной Эльбе было неуютно, поскольку лежала она, значит, на столе справок и потому производила сложное впечатление антропоморфной справки, – это невозможно себе представить, но это так…

– Ничего себе справочка! – непонятно как оценил Умную Эльзу налогоплательщик из Змбрафля, с гнусными целями забредший в стол справок. Смысл его гнусных целей был известен ему одному, но он сохранил его в тайне, так что судить об этом никто не вправе.

Налогоплательщик обошел пробуждающуюся Умную Эльзу и нашел ее простоватой на свой сложноватый вкус.

– А не воспользоваться ли мне ее простотой? – сразу подумал Налогоплательщик и положил влажную ладонь Умной Эльбе на плечо. Плечо распрямилось и идущей прямо от него рукой заехало Налогоплательщику в новую челюсть. Новая челюсть с характерным щелчком состарилась на глазах.

– Вы хотели воспользоваться моей простотой, – карающим голосом сказала Умная Эльза, – но просчитались. Да, я проста. Но одновременно я честна, ибо полна стыда и совести. Кроме того, я уже прабабушка. Стыдитесь, юнец.

Налогоплательщик во все глаза (а глаз у него было штук пятьдесят) уставился на Умную Эльзу.

– На вид Вы совсем дитя, – плохо справляясь со своей теперь уже состарившейся челюстью, поделился свежими, как овощи, наблюдениями Налогоплательщик. – Вы, наверное, очень испорчены, если умудрились в таком юном возрасте стать прабабушкой. – Он немного подумал и добавил: – И дети Ваши, наверное, испорчены… и внуки, сделавшие Вас прабабушкой. Ну и семейка! – Придерживая капризничающую челюсть, Налогоплательщик расхохотался прямо в выразительное лицо Умной Эльзы.

– Не трогайте моей семьи своей сломанной челюстью! – гневно выкрикнула Умная Эльза. – Это благородная семья потомственных дворян.

Тут Умная Эльза в гневе тряхнула своими огненно-рыжими волосами и осознала, что больше не спит. И что, стало быть, ее брак со Случайным Охотником и родившиеся в этом браке дети суть обрывки только что миновавшего страшного сна. От облегчения она разрыдалась

– Ваши неуместные рыдания похожи на уханье ночной совы, – ни к селу ни к городу сказал Налогоплательщик, из чего Умная Эльза правильно заключила, что пресловутый Налогоплательщик совсем не уважает ее, раз изобрел такое некрасивое сравнение.

– Похоже, что Вы, пресловутый Налогоплательщик, совсем не уважаете меня, раз изобретаете такие некрасивые сравнения, – так прямо и заявила Умная Эльза, чтобы Налогоплательщик не подумал чего-нибудь другого.

– Это сравнение некрасивое? – изо всех сил напирая на первое слово и чуть не сломав его, возмутился Налогоплательщик. – Вы еще скажите, что «совоокая» некрасивое сравнение!

– Конечно, некрасивое! – Умная Эльза достала из кармана носовой платок, поскольку ей на тот момент так еще и не удалось прекратить рыдания.

Налогоплательщик же вынул изо рта челюсть, приставил ее к своему виску и, покрутив челюстью у виска, с трудом вернул ее на прежнее место, что должно было означать отсутствие у Умной Эльзы необходимого человеку количества ума.

Потом он сказал, как отрубил телячью ногу:

– «Совоокая» – это эпитет Геры, а Гера – это седая античность, овеянная славой.

– У меня такое впечатление, что Вы идиот, – усталым голосом ответила Умная Эльза, прервав рыдания на то время, пока говорила. Потом возобновила рыдания с новой силой, демонстрируя слабость, присущую женщинам как половой группе.

Налогоплательщик обиделся на «идиота» и, чтобы произвести более благоприятное впечатление, наизусть процитировал фрагменты эпоса «Малая Эдда» на языке большого оригинала. Цитата, к сожалению, прозвучала неубедительно.

– Вы не убедили меня, – как на духу призналась Умная Эльза и вдруг подозрительно спросила: – А не мужик ли Вы любви?

– Нет, я налогоплательщик, – сказал лексически бедный Налогоплательщик.

– Откуда Вы взялись среди нас?

– Я пришел с улицы, – был ответ.

– С какой улицы? – без интереса спросила Умная Эльза.

– С улицы Марата, – разоткровенничался Налогоплательщик – причем разоткровенничался настолько, что перечислил основные события Великой Французской революции в календарном порядке.

– Теперь перечислите их в обратном порядке, – дала ему задание Умная Эльза.

Налогоплательщик блестяще справился с заданием.

Умная Эльза взглянула на смышленого идиота с невыразимой тоской, потом деликатно напомнила:

– Вам не пора ли уже налоги платить?

– Ой, – спохватился Налогоплательщик, – давно пора!

– Ну так идите и платите, пока все не закрылось! – вскричала Умная Эльза трагическим голосом – и Налогоплательщик стремглав бросился вон из помещения, забыв о своих гнусных намерениях, которые так и остались для нас тайной.

А Умная Эльза вздохнула из глубины души – и вместе со вздохом выскочил оттуда же неприятный ей облик Случайного Охотника, с которым во сне ей довелось жизнь прожить не поле перейти. Решив, что этой своей ошибки она никогда не забудет, Умная Эльза сразу же сделала запись в дневнике, который вела с детства: «Не забуду Случайного Охотника», – украсив текстовую часть изображением тяжелого мужского ружья, штыком протыкающего легкое девичье сердце. Само же сердце она украсила еще глазками и носиком с ротиком. Потом, с отвращением взглянув на убогие результаты своего титанического труда, коротко сказала: «Кич» – бросила дневник, который, как сказано, вела с детства, в огонь, облегченно вздохнула и приступила к своим непосредственным обязанностям, а именно – к приему телеграммы со следующим текстом:

«НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ – ЗПТ – ЖДАТЬ МЕНЯ ЗМБРАФЛЕ – ТЧК – НЕЖНО ЦЕЛУЮ – ЗПТ – ЯПОНСКИЙ БОГ».

Умную Эльзу поразил предлагаемый ей уровень общения, и она с благоговейным трепетом принялась ничего не делать, как и велел ей нежно поцеловавший ее Бог – хоть и Японский.

ГЛАВА 11

Конфликт как с цепи срывается

Конфликт не всегда ведет себя так. Обыкновенно он долго зреет и только потом приносит плод, который медленно падает, прежде чем ударить читателя по башке и убить его насмерть. Кстати, читатель, как правило, умирает быстро. Задолго и хорошо подготовленное убийство всегда эффективно. Однако антигуманно. Гуманно убийство непреднамеренное, это каждому известно. Даже читателю, который, разумеется, предпочтет, чтобы его неожиданно хватили из-за угла мешком свинцовой пыли, чем исподволь убивали arsenicum’ом в течение продолжительного срока, время от времени давая понять, что конец все ближе и ближе… кто ж на такое согласится? И правильно, не надо соглашаться – тем более что в данном случае это вообще ни к чему: на страницах нашего художественного произведения все происходит чрезвычайно быстро. Опомниться не успел – а уже на том свете! Если смерти, как говорится, то мгновенной…

Впрочем, что это мы все о потустороннем да о потустороннем! Будет еще время о потустороннем поговорить. Сейчас же – станемте веселиться! Вместе, например, с приехавшим в Змбрафль Рединготом, полным свежих японских впечатлений.


Проходя безлюдным Змбрафлем, Редингот улыбается каждому встречному, несмотря на то, что встречные попадаются раз в год по обещанию. Причем обещаний часто не выполняют или заставляют ждать обещанного по три года. У Редингота нет времени ждать: он весь обуреваем идеей Окружности…

Один из обещавших появиться вдруг появился и в самом деле.

– Что с Окружностью? – сразу спросил его Редингот.

– С какой окружностью? – спросил обещавший и появившийся.

– Вы иногородний? – опешил Редингот. – Тут, видите ли, весь город живет этой Окружностью…

– Сами Вы иногородний, – не дослушал собеседник. – Почему Вы говорите, что город живет, когда город вымер? И нечего мне тут улыбаться!

Редингот перестал улыбаться – и ему, и вообще. С удрученной миной замедленного действия выслушал он короткий рассказ о сильных морозах, о гибели всего населения города, о последующем восстании мертвых из могил и о воцарении их в Змбрафле…

– Теперь мы называем наш город Городом Мертвых, – закончил тоже, скорее всего, мертвый человек.

– Стало быть, Вы лично… в некотором смысле не живы? – вежливо уточнил Редингот.

– В некотором смысле и Вы не живы, – внес поправку мертвец, подмигнул автору настоящего художественного произведения и, поплотнее закутавшись в толстый саван, пошел своею скорбною дорогой.

Редингот оцепенел от свежей, как утренняя газета, информации. Город Мертвых… Веселенькая ситуация.

Конечно, первым делом он устремился к столу справок, чтобы завести Книгу Мертвых, как в таких случаях полагается. На столе справок, не двигаясь и не моргая, сидела милая, но, кажется, мертвая девушка… С полчаса понаблюдав за ней, Редингот решил, что перед ним чучело, набитое опилками, и хотел было снять чучело со стола, но услышал тихий вздох.

– Вы живая? – воскликнул Редингот.

Мертвая снова вздохнула.

– Извините, – сконфузился Редингот. – Здравствуйте.

Мертвая слабо кивнула.

– А что… осадки ожидаются? – спросил Редингот.

Мертвая пожала плечами. Они помолчали. Редингот обошел девушку со всех сторон, чтобы найти еще хоть какие-нибудь признаки жизни на земле, но не нашел никаких и прямо спросил:

– Простите, что с Вами все-таки?

– Меня нежно поцеловал Бог, – был ответ.

– Куда? – опешил Редингот.

– Вероятно, в губы. Или куда-то еще, мне все равно.

– Вы, видимо, неразборчивы, – осудил Редингот неприемлемую для него форму поведения.

– Скорее, неприхотлива… – позволила себе слабый протест мертвая. – Тем более что Бог ведь поцеловал – не простой смертный, не Вы.

– Я бы Вас и не стал целовать, – неожиданно для себя сказал Редингот и понял, что сказал правду. – Вас целовать – это все равно, что Уральский хребет целовать… результат тот же.

– А Вам какой результат нужен? – Мертвая оказывалась любопытной.

– От Вас мне никакого результата не нужно, упаси Боже!

Мертвая закрыла глаза и вообще прекратила быть.

– Эй!.. – крикнул Редингот через некоторое время, почувствовав себя чуть ли не в предгорьях Урала. Ему ответило эхо. Редингот поежился.

– Пусто тут… – тихо сказал он в пространство.

– Это пока, – ответили из пространства. – Скоро сюда явится Японский Бог.

– И что будет?

– Жизнь забурлит! И Японский Бог войдет в меня. И я понесу!

– Вы уже несете, – предупредил Редингот.

– Как? – чуть не упала со стола справок мертвая.

– Дело в том, что волею судеб Японским Богом оказался я.

И мертвая упала-таки со стола справок.

Редингот поднял ее. Чтобы перевести разговор на иностранный язык, он обратился к ней по-японски, начав наводить справки сразу обо всем. Мертвая выдавала справки, как автомат по выдаче справок, причем особенно охотно – справки о состоянии своего здоровья, которое каждую секунду менялось, все улучшаясь и улучшаясь. Редингота испугала столь поспешная эволюция самочувствия мертвой. В этой эволюции он даже усмотрел угрозу для себя лично.

– Предупредите меня, когда Вам станет совсем хорошо… я тогда уйду, – пообещал Редингот, но мертвая вдруг припала к его груди.

– Вы зачем припали именно к груди? – подозрительно спросил Редингот.

– А какой у меня выбор? – полезла на рожон мертвая. – Припадают либо к груди, либо к коленям, а больше ни к чему не припадают. Извините, если я ошиблась – я исправлюсь!

И она припала к коленям Редингота.

– Довольно, – сказал Редингот, – встаньте. Как Вас зовут?

– Меня зовут Умная Эльза, – ответила мертвая, вставая и отряхивая подол.

– Вас неправильно зовут, – заключил Редингот. – Лучше называть Вас Безумная Эльза.

– Называйте меня хоть горшком, – не мелочась, предложила Умная Эльза.

– Ладно, Горшок, – сказал Редингот. – Слушай меня…

– Слушаю, Японский Бог!

– Вы поедете в Японию прокладывать по ее территории правильную окружность из спичек, поскольку, судя по наведенным мною справкам, в живых тут больше никого не осталось.

– Одна поеду или мы вместе поедем, Японский Бог?

– Одна. Мне надо найти Марту.

– Она воспитатель мертвецов, – вдруг сказала Умная Эльза.

От этого сведения все похолодело в маленьком животе Редингота, хотя там особенно ничего и не было. Но, не подав виду, он сказал:

– Воспитывать мертвецов – ее призвание. А специальность – лепить из хлеба голубей и голубиц. Она тут в этом качестве не проявлялась?

– Ну, как же… Однажды мне передали от нее через третьи руки голубицу. Белую.

– Красивую? – смахнув ностальгическую слезу, спросил Редингот.

– Я не успела рассмотреть… я ее сразу съела.

– Вы животное, – тихо резюмировал Редингот.

– У нас тут голод свирепствовал, – еще тише сказала Умная Эльза. – А голубица ведь из хлеба была…

– Где сейчас находится Марта? – быстро спросил Редингот, чтобы не чувствовать необходимости извиняться перед Умной Эльзой.

– Марта – это миф, – ответила та.

– То есть… как? – Редингот даже испугался.

– Ну, ее не существует… Иногда только то тут, то там появляются голуби и голубицы, которых кто-то кому-то когда-то от нее передал… У меня, правда, есть подозрение, что Марту однажды видела я… Но, скорее всего, это сон: мне снятся очень реалистические сны… правда, чаще всего кошмарные – про Канарские острова, про Случайного Охотника…

– Не знаю, как Случайный Охотник, но Марта не миф, – убежденно сказал Редингот. – Я был знаком с Мартой.

– В каком веке? – задала осмысленный вопрос Умная Эльза.

– А сейчас какой? – осведомился Редингот.

Умная Эльза ничего не ответила. Тогда и Редингот ничего не ответил Умной Эльбе – он просто махнул рукой.

– Едем в Японию, Японский Бог, – сказала Умная Эльза. – Марту все равно не найти. Потому что никаких март на свете не бывает.

– Марты на свете бывают, – возразил Редингот. – Марты и ласточки на свете бывают.

– Ласточки? – повторила Умная Эльза. – Ласточки бывают.

Отправив Умную Эльзу подальше в Японию, Редингот с криками отправился на поиски Марты.

Едва заслышав его крики, мертвые жители Змбрафля собрались вокруг и спросили:

– Вы чего кричите?

– Я кричу потому, что ищу Зеленую Госпожу Марту.

Тут мертвецы стали наперебой рассказывать ему легенды – одну прекраснее другой – о детстве Марты, о ее юности, зрелости, старости и, наконец, о ее смерти во славу Одной Идеи, которая в доисторические времена завладела сердцами лучших умов человечества. По их словам выходило, что Марта была праматерью всех ныне живущих в Змбрафле, – и Редингот окончательно утратил ориентацию во времени. Ему даже на мгновение показалось, будто вопрос Умной Эльзы о том, в каком веке он был знаком с Мартой, принадлежит к разряду действительно осмысленных вопросов… потому что ведь кто знает, сколько на самом деле прошло с тех пор, как все началось! Спросите кого угодно, вот хоть и автора настоящего художественного произведения: давно ли все началось? Уверяю вас: кто угодно, в том числе и автор настоящего художественного произведения, пожмет плечами.

Пожал плечами и Редингот. Он уже ничего не понимал. Он только процитировал:

– Какое, милые, у нас?..

Его, похоже, не услышали. Так Редингот и не узнал, какое…

С неделю он бродил по Змбрафлю, делая небольшие зарубки топориком на правой ноге: ему нужно было следить за временем, чтобы снова сжиться с ним. Однако, к сожалению, седьмую зарубку он сделал на том же самом месте, что и остальные шесть, – сухожилие лопнуло…

– Жаль, – сказал Редингот.

– Сухожилием больше, сухожилием меньше… – сказали мертвецы и философски обобщили: – Сухие ветви всегда обрубают топором. Зачем дереву носить на себе то, что уже умерло? Ему надо тянуться ввысь.

Редингота убедило это соображение. Он быстро перерубил себе все сухожилия, в результате чего кости его вырвались на свободу – и каждая из них зажила своею собственной жизнью. Редингот почувствовал необыкновенную легкость: ничто больше не сдерживало его.

– Я хотел бы обнять весь мир, – стыдясь, признался он и добавил: – Но лучше не буду. Стану-ка я летать, не прибегая больше к помощи крыльев.

Тут Редингот вынул из потайного кармана пальто завернутые в платок бледно-желтые бумажные крылья и пустил их летать по ветру: потребности в них отныне не было.

– Между прочим, это только у Вас отныне нет потребности в крыльях. О потребностях других бы подумали! – сказал один из мертвецов, живо сверкнув пустыми глазницами.

Редингот поднялся над землей и поймал крылья в воздухе.

– Где тут другие? – быстро спросил он.

Другие столпились поблизости.

– Расскажите мне о своих потребностях.

– Наши потребности таковы, – начали другие. – Первая потребность – это потребность в человеческом тепле. Вторая потребность – это потребность во взаимопонимании…

– Минутку, – сказал Редингот, – насчет человеческого тепла понятно: вы кровь пьете. А вот что касается взаимопонимания… разве вы не взаимопонимаете?

– Мы взаимопонимаем, но очень плохо. Бывает, обратишься к кому-нибудь за взаимопониманием, а тот сразу торговаться начинает: взаимопонимание, дескать, процесс обоюдный… Ну и что ж – дашь такому по харе, плюнешь – и все тебе взаимопонимание.

– Ясно. Продолжайте про потребности.

– Третья наша потребность – потребность петь и смеяться…

– Как дети? – уточнил Редингот.

– Почему – как дети? – даже, вроде бы, обиделись другие. – Как профессионалы! Четвертая потребность – это, пожалуй, потребность в размножении. Но о ней не будем. Пятая потребность есть потребность учиться и учить других.

– Чему учиться и чему учить? – деловито осведомился Редингот.

– Учиться тому же, чему и учить. Так водится, – быстро отчитались мертвецы и предложили Рединготу спецкурсы на выбор: «Воспитание себе подобных – дело подобных нам», «Образование высшего и среднего образования из дошкольного и начального образования» и, наконец, «Учение ученого и его возможные субституты».

– Все понятно, – сказал Редингот, – а крылья-то вам зачем в таком случае?

– Так летать чтобы! – воскликнули другие и, выхватив крылья из рук Редингота, дружно улетели на них в теплые страны.

Отныне других не стало в Змбрафле.

– Какое счастье! – перекрестился Редингот и теперь уже тихо-тихо отправился на поиски Марты. Чтобы стать совсем незаметным в этом надоевшем ему городе, он даже не полетел, а пополз.

В очень узком переулке Редингот совершенно неожиданно для себя наткнулся на ползущего ему навстречу старика.

– Здравствуйте, – от неожиданности сказал ему Редингот.

– Вы меня узнали? – обалдел старик ползучий. – Несмотря на мои лета?

– Узнал, – соврал Редингот и тут же выдал себя: – А кто Вы?

– Ну, как же!.. – расплылся в улыбке старик ползучий. – Я тот, кто одалживал у Вас брюки! Это было… ой, я так долго уже ползу!

– А-а… брюки! – вспомнил Редингот. – Я ведь так с тех пор и без брюк!

– Вам идет, – низачем польстил старик ползучий.

– Я знаю, – ответил Редингот. – Мне об этом уже говорили.

– У них хороший вкус… у тех, кто говорил. Это у них в крови.

– Скорее, у Вас в крови… – возразил Редингот. – У Вас колени в крови.

– Потому что я ползу давно.

– А летать можете? – спросил Редингот.

– Нет, только ползать, – сокрушенно вздохнул старик ползучий. – Позвольте, я отдам Вам брюки и уползу на родину?

– Да ради Бога, честный старик! – сказал Редингот

Старик стал снимать брюки – они оказались сильно заношенными.

– Ничего, что я их заносил?

– Пустяки! – откликнулся Редингот. – Я ими все равно не собираюсь больше пользоваться.

– Может быть, лучше тогда их сразу и выбросить… а то мне стыдно как-то возвращать Вам брюки в таком виде.

– Конечно, выбросите! Кому они теперь нужны! – Редингот рассмеялся.

Старик ползучий выбросил брюки в специально отведенное для них место и в одном исподнем уполз на родину.

А в Рединготе прямо в эту минуту внезапно начался внутренний конфликт.

– Вот черт! – выругался Редингот, не готовый к такому ходу событий. – Конфликт прямо как с цепи сорвался…


Ну что тут скажешь, дорогой читатель? Мало ведь кто в литературе может похвастаться тем, что его герои так адекватно понимают все происходящее. Не успеет автор придумать какой-нибудь поворот, как умница-герой уже все понял – и уже реализовывает! Такое единство взглядов между автором и героями, согласитесь, исключительная редкость. Правда, называя главу «Конфликт как с цепи срывается», я не рассчитывал, что конфликт будет внутренним. Я рассчитывал, что он будет внешним… что, скажем, кто-нибудь с кем-нибудь вступит в сражение не на жизнь, а на смерть, что огромные массы людей станут мигрировать по страницам художественного произведения во все стороны… масштаб, мощь, эпос, разрази меня гром!

А конфликт взял и оказался внутренним. Правда, от этого он, конечно, не стал менее глубоким – может быть, теперь он даже более глубок, чем предполагалось. Ну что ж, читатель… заглянем Рединготу в душу. Этим мы, вроде бы, еще не занимались.


В душе у Редингота шла борьба богов и титанов. Точнее, одного Бога – конкретно Японского, и одного титана – конкретно самого Редингота. В данный момент Бог одерживал верх над титаном. Бог принуждал титана постоянно размышлять о построении на земле Абсолютно Правильной Окружности из спичек, в то время как титан рвался в небо, откуда грозился наплевать на землю – в частности, на пролагаемую по земле и постепенно становящуюся пресловутой Окружность. Бог, видимо, подозревал о гнусных намерениях титана и всеми силами мешал ему развернуться. Титан же страшно злился и ругался всякими нехорошими словами – причем направленно в адрес Бога. С нехорошими словами перемежались хорошие: это были слова о том, что никакое действие недостойно внимания духа, что всякое предприятие обречено на провал, что воздвигать памятник кому бы или чему бы то ни было тщетно, а главное – глупо, что величие любой из земных идей, в сущности, весьма и весьма относительно… Правда, хорошие слова между нехорошими попадались настолько редко, что практически были не слышны даже Японскому Богу, который неправильно воспринимал все звучавшее как поток брани и потому особенно не вслушивался.

Внутренний конфликт изнурял все еще ползущего Редингота до беспамятства. В состоянии беспамятства он забыл следующее:

1. является ли Редингот Рединготом,

2. является ли Марта Мартой,

3. является ли Змбрафль Змбрафлем,

4. является ли Абсолютно Правильная Окружность из спичек Абсолютно Правильной Окружностью из спичек,

5. является ли данное художественное произведение художественным произведением

– плюс некоторые частности.

По крайней мере, на приведенные выше пять вопросов Рединготу остро требовалось получить ответ – хоть от кого-нибудь.

– Простите, является ли Редингот Рединготом? – спросил он у пробегавшего мимо мертвеца, прижимавшего к себе собственный гроб с музыкой.

Мертвец аккуратно положил гроб на сырую землю, после чего пожал плечами, поднял не успевший отсыреть гроб и, слушая «Маленькую ночную серенаду» Моцарта, гремевшую из гроба, поспешил дальше. Редингот решил сам ответить на свой вопрос, свой страх и свой же риск, прибегнув при этом к доводам разума:

…если личность, носящая имя Редингота, идентифицирует себя как Редингот, не являясь Рединготом на самом деле, она (или он) претендует на то, чтобы занять место Редингота, которое в данный момент считает вакантным по причине отсутствия на этом месте фигуры, долженствующей называться Рединготом, каковое отсутствие квалифицируется в качестве невозможности для кого-нибудь иного оказаться на данном месте, кроме реального претендента, уже до этого именовавшегося Рединготом, но не имевшего места, предназначенного для Редингота, однако могущего получить данное место в силу соблюдения условия наименования…

«Всё, – подумал, собрав воедино доводы разума, Редингот, – остальные вопросы придется оставить пока совершенно без внимания. Отвечу на них гораздо позднее и короче…»

Нельзя сказать, чтобы предложенная выше цепь умозаключений привела к исчезновению у Редингота внутреннего конфликта. Но, с другой стороны, конфликт и не углубился. Он только с одной стороны углубился и от этого как-то даже немного перекосился – на ту сторону, с которой углубился.

Существовать с таким вот перекошенным на одну сторону внутренним конфликтом Редингот определенно не мог. Мог неопределенно – так и стал существовать. Возникшие невдалеке мертвые жители Змбрафля вгляделись в него и хором резюмировали:

– Мы видим нечто неопределенное.

– Это я, – честно признался Редингот и смутился практически весь.

– Нельзя так, – быстро и правильно реагировали мертвые жители Змбрафля.

– Отведите меня на могилу к Марте, – не обращая внимания на их быструю и правильную реакцию, попросил Редингот.

– На могилу или в место захоронения? – придрались к формулировке мертвые жители Змбрафля.

– А разве у вас это не одно и то же? – изумился Редингот.

– Конечно, не одно и то же! – рассмеялись змбрафльцы и объяснили: – Мы же мертвые все! Но при этом как живые. Потому что мы живем вместо захоронения. Могилы тут только у некоторых, самых последовательных.

– И что же Марта… она последовательная была?

– Да нет, какая она последовательная! – опять рассмеялись мертвые жители Змбрафля. – Она-то самая непоследовательная и была. Это из-за нее мы вышли из могил.

И мертвые жители Змбрафля рассказали Рединготу о минувшем. Минувшее растрогало Редингота, но не больше: почему-то он был уверен, что Марта если не жива и невредима, то, по крайней мере, жива.

– Впрочем, Вам тут записка, – неожиданно сказал один из мертвых жителей Змбрафля, отделившись от прочих.

– Где ж Вы раньше-то были! – возмутился Редингот.

Мертвый житель Змбрафля отчитался:

– Раньше я был в могиле. Я из последовательных.

Редингот покрутил указательным пальцем у виска собеседника и развернул полуистлевший пергамент.

«Милый Редингот, – прочел он. – Тут все почему-то умерли в один день и решили, что я тоже. Чтобы не разочаровывать их, делаю вид, будто и я мертвая. Адрес, по которому я так плохо живу, следующий: Змбрафль, улица Безвременной Кончины, последний дом. Целую. Ваша Марта. P. S. Я тут, само собой разумеется, одна-одинешенька. Опять целую. М.»

Редингот зарычал, как только что раненый насмерть зверь.

– Где находится улица Безвременной Кончины? – послышалось сквозь рык.

– Нам что-то послышалось сквозь рык? – принялись спрашивать друг друга мертвые жители Змбрафля.

– Да нет же, черт возьми, вам не послышалось! Я спросил, где находится улица Безвременной Кончины! – простонал Редингот.

– Вот где улица Временной Кончины, я знаю, – сказал самый пожилой из мертвых. – Что же касается Безвременной, то я пас…

– Остальные тоже пас? – с новой силой простонал Редингот.

Остальные дружно закричали:

– Мы вист!

– Не многовато ли вас для виста? – подозрительно взглянул на них Редингот.

– Не-а, как раз! – оживились мертвые жители Змбрафля и сели расписывать пульку. Они увлеклись настолько, что улицу Безвременной Кончины Рединготу пришлось отыскивать самостоятельно. Впрочем, нашлась она довольно быстро: это была главная улица Змбрафля, на которой все они и находились. На угловом доме висела табличка с криво отбитым краем. Редингот прочел: «Улица Без. Кончины». Усмотрев в этом намек на удивительную жизнеспособность Марты, Редингот припустился по улице Без. Кончины бегом. Улица упорно продолжалась и продолжалась – в полном соответствии со своим названием: последнего дома не предвиделось вообще.

– Последний дом… где последний дом? – задыхаясь, то и дело вскрикивал Редингот.

– После-е-едний… – разводили руками мелькавшие, как придорожные столбы, мертвые жители Змбрафля. – Тут до последнего еще никто не доходил. Это где-то у горизонта…

Редингот упал и подумал: «Я вот-вот умру». Но тут он очень кстати вспомнил, что у него больше нет сухожилий и он в принципе летуч.

– Я в принципе летуч! – во всеуслышание заявил о себе Редингот.

– Тогда Вы, может быть, и доберетесь до последнего дома, – отозвались с земли все, услышавшие это заявление. Услышавший особенно отчетливо идентифицировал Редингота как газ, обосновав свое соображение следующим лаконичным образом: – Газы летучи.

– Я в принципе газ! – с радостью согласился Редингот и во мгновение ока достиг последнего дома, тут же оказавшегося первым. На обвалившейся в прошлом веке стене дома стояла огромная цифра «1», к которой рукою какого-то предусмотрительного существа было приписано: «При появлении вида и запаха газа звоните по телефону 04. А по поводу Марты прошу обращаться в последний дом, в то время как это – первый». Подпись предусмотрительного существа была неразборчивой. Печать уполномочившей его организации – тоже. Именно к этому сразу же решил придраться Редингот, влетев в дом через наглухо забытую дверь и застав Предусмотрительное Существо за опасным занятием набирания номера 04.

– У меня внутренний конфликт, – предупредил его на всякий случай Редингот и на этом основании отдал приказ: – Трубку положить! – Предусмотрительное Существо оказалось существом еще и послушным. Трубка была положена.

– Почему подпись и печать неразборчивы? – незамедлительно приводя собственное решение в собственное же исполнение, спросил Редингот.

– Руки мерзли, – был ответ. После ответа были комментарии: – Трубы все полопались от холода. Многие тогда вообще падали из окон. Что касается меня, то я умерло своей смертью, считая, что так честнее. Многие считают меня за это эгоистом: дескать, данное Предусмотрительное Существо думает только о себе. Но это неправда. Я думаю не только о себе, но и о Ближнем.

– Пусть Ближний тоже выйдет, – сказал Редингот.

Из-за стены вышел Ближний. Ему было под сорок, и он сосал палец. Не взяв на себя ответственности за исправление его дурной привычки, Редингот просто спросил Ближнего, кивнув на Предусмотрительное Существо:

– Думает оно о тебе или же оно только о себе думает?

Ближний ответил не сразу, предвосхитив, однако, возможное нетерпение Редингота такими словами:

– Я отвечу не сразу.

– Ничего, я подожду, – сказал Редингот и, пользуясь свободным временем, отправился на кухню есть. Наевшись чего попало, он вернулся и застал Ближнего сильно избитым.

– Кто тебя избил? – задал риторический вопрос Редингот.

– Мне можно не отвечать? – Ближний оказался сведущ в риторике.

– Конечно, можно, – отозвался Редингот и объяснил свое согласие: – Ответ, что тебя Предусмотрительное Существо избило, сам собой разумеется. Хотело, небось, чтобы ты лжесвидетельствовал: дескать, оно и правда не только о себе, но и о тебе думает. Как будто я такой дурак, что могу этому поверить, видя его самодовольную рожу!

Предусмотрительное Существо опустило рожу долу.

– Ну? – произнес Редингот, двумя пальцами чуть приподняв рожу собеседника за подбородок. – Стало быть, где же Марта?

– На доме написано ведь: с такими вопросами не обращаться…

– Плевать мне, что на доме написано! – Редингот еще немного приподнял ту же рожу, взглянул в небольшие глазки у нее на висках, заскучал и поежился: – Ух, до чего ж ты мне не нравишься!

– И мне, – неожиданно встрял тихий до этого Ближний: он, кстати, вынул палец изо рта и таким образом навеки избавился от дурной привычки.

Редингот приобнял Ближнего одной рукой, второй же опустил рожу Предусмотрительного Существа как мог низко. После чего с огорчением сказал:

– Ниже, увы, рожу твою опустить не могу. И теперь, Предусмотрительное Существо, ни одному твоему слову не верю.

– Значит, мне не говорить, где Марта? – некрасиво выказало природную логику Предусмотрительное Существо.

– Тьфу на тебя, – лексически плюнул в его сторону Редингот и, взяв на руки Ближнего, вышел за порог.

– Ты куда меня несешь? – вяло поинтересовался Ближний.

– Прочь! – конкретнее некуда сообщил Редингот.

– Спасибо… – растрогался Ближний и невпопад осведомился: – Кстати, что с твоим внутренним конфликтом?

– Он как с цепи сорвался, – сообщил все, что знал, Редингот.

– Тогда имеет смысл просто обойти дом номер 1. Сразу за ним будет последний дом по улице Безвременной Кончины, это круглая улица. – И Ближний благодарно потерся жесткой щетиной о пальто Редингота.

ГЛАВА 12

Кульминация от фонаря, причем ложная, как беременность

А иногда надо создавать напряжение и позволять ему достигать апогея, то есть точки, в которой нет возможности оставаться ни секунды, – так хочется выйти. Часто по этому признаку целое художественное произведение бывает возможно квалифицировать как апогей – в силу постоянно возникающей у читателя острой потребности покинуть мир авторской фантазии навсегда. Впрочем, что касается настоящего художественного произведения… те, кто хотел покинуть его, уже сделали это и, наверное, обращаться к ним поздно: не докричишься. Но ты, мой бесценный читатель, надеюсь, все еще тут: поверь же, автор сделает для тебя все, что в его силах, создав такое невероятное напряжение в структуре художественного целого, что твоя крепкая нервная система наконец не выдержит. А ты ведь, дорогой, и сам только к этому и стремишься – признайся… Как подогревает наш интерес к произведению искусства возможность получить нервный срыв! И чем продолжительнее срыв – тем лучше: тем, стало быть, мы впечатлительнее, а значит, и рафинированнее. «Ах, я не мог читать без слез!» (допустим) – это уже хорошо. «Я был потрясен настолько, что долго не приходил в себя» (якобы) – это прекрасно. «Я схожу с ума от настоящего художественного произведения!» (дескать) – это восхитительно. «Мне казалось, я умру, когда дочитаю!» (вообразим себе) – это идеально, но крайне. К летальному исходу отношения с читателем вести все-таки не спортивно. Вполне достаточно, если, прочитав то или другое художественное произведение, читатель непосредственно по этой причине закончит свою жизнь в психушке – большего и желать нечего. Пусть какая-нибудь бодрая самаритянка станет посещать его в редкие приемные дни, приносить в узелке пирожки с выменем и гордиться тем, что знакома с таким тонким существом, которое не вынесло встречи с искусством – пирожки же с выменем спокойно ест.

Впрочем, что-то я заболтался… нам ведь давно уже куда-нибудь пора! Причем подумалось мне (внезапно подумалось… внезапно и как-то независимо от меня, да и не только от меня – вообще от кого бы то ни было независимо подумалось… безлично, одним словом, подумалось: как «стемнело»…), что нам давно уже пора в Италию: во-первых, там мы еще не были, а во-вторых, только нас там и не хватало. Так и представляется: приезжаем в Италию, а именно на Сицилию, и спрашиваем прямо на вокзале в Палермо третье какое-нибудь лицо (первое и второе – пропустим: в Палермо каждый первый и второй – мафиозо): «Простите, пожалуйста, не скажете ли Вы, Вам нас хватало?» И Третье Лицо ответит, не то чтобы не долго думая, а просто вообще не думая: «Мамма миа, да я Вас вообще первый раз в жизни вижу!» (Умный человек, читая эти простые строки, сразу понимает, что конкретно они доказывают. Конкретно они доказывают следующее: мы на Сицилии – большая редкость, то есть нас там явно не хватает).


Ну вот мы и в Палермо – и Третье Лицо именно сейчас ошарашено взирает на нас, держа в руках цитрусовые, оливковые и виноградные: в любой энциклопедии можно прочесть, что именно таковые и произрастают на Сицилии.

– Что делать будем? – спрашиваем мы ошарашенное Третье Лицо, и Третье Лицо в свойственной итальянцам эмоциональной манере горячо посылает нас куда-нибудь. Мы соглашаемся от всего сердца, однако просим показать дорогу. И тут уж Третьему Лицу ничего не остается, как отправиться в дальний путь, легкомысленно указанный им же, вместе с нами, а нам – следовать за Третьим Лицом, тщетно пытаясь сообразить, что же дальше делать с этим, в сущности, излишним для нас персонажем.

– Чем Вы занимаетесь, Третье Лицо? – интересуемся мы, раз уж все равно предстоит его куда-нибудь пристраивать.

– В настоящий момент? – тонко улыбается Третье Лицо и, не дожидаясь ответа, отчитывается: – В настоящий момент я провожаю вас по легкомысленно указанному мною адресу. В то время как вообще-то, до знакомства с вами, я шел домой. Впрочем, дом мой по тому же адресу, к сожалению, и находится. Неудачный район, видите ли… Так что я шел домой и нес дары природы, вот эти… – Тут Третье Лицо предъявляет цитрусовые, оливковые и виноградные.

– Вы намеревались съесть их дома? – спрашиваем мы, просто чтобы поддержать беседу, которая так удачно складывается.

– Нет, нет и еще раз нет! – горячо не соглашается Третье Лицо. – Я собирался накормить ими дорогого гостя, который с минуты на минуту постучит в мою дверь.

– Вы так проницательны или договорились с дорогим гостем заранее?

Третье Лицо неожиданно смущается и, ковыряя тапочком сицилианский песок, признается:

– Меня предупредили. Сказали, к нам едет ревизор. – И, пресекая культурную ассоциацию собеседников, добавляет: – Только попрошу без Гоголя Николая Васильевича, родившегося в 1809 и умершего в 1852 году!

Сообщив эти обезоруживающие подробности, Третье Лицо со смехом начинает скорбное повествование о своей нелегкой жизни, которое мы щедро позволяем себе привести фрагментами: «Родился… сначала ничего не понимал… потом все понял… захотел умереть, но не смог… встретил настоящих друзей… указали путь… пошел по нему… очутился в Италии… сбился с пути… едет ревизор… ну вот мы и дома».

…Последнее сведение прозвучало несколько невпопад, но дверь была уже распахнута – и Третье Лицо с порога получило звонкую, как песня жаворонка, оплеуху от дорогого гостя, который, оказывается, поджидал Третье Лицо непосредственно у порога же.

– Вы ко мне? – сразу не поняло Третье Лицо. Лицо Третьего Лица медленно краснело, запоздало переживая оплеуху.

– А ты как думал, гаденыш? – вопросом на вопрос ответил дорогой гость.

– Я так и думал, – успокоило дорогого гостя Третье Лицо и предложило: – Фруктов не хотите?

– Фруктов? – зловеще усмехнулся дорогой гость. – Да нет, спасибо. Не ем я.

Категоричность заявления смутила Третье Лицо настолько, что оно поспешно съело пару-тройку цитрусовых, выбрав самые незрелые и с виду вообще не съедобные. Дорогой гость наблюдал за этим с быстро ослабевающим интересом и к концу поедания сказал:

– Мой интерес ослабел окончательно.

– Что же теперь будет? – с неподдельным ужасом спросило Третье Лицо.

– Теперь будет очень плохо, – отчеканил дорогой гость и коротко попросил: – Колись.

Третье Лицо начало колоться, но очень неумело – просто до такой степени неумело, что дорогого гостя тут же передернуло от демонстрируемого уровня непрофессионализма.

– Хорош колоться, – опять попросил он. – Сейчас на место пойдем.

На месте, подняв с сырой земли обгоревшую спичку, больше уже никакой не гость безжалостно сломал ее сильными пальцами, после чего задал нижеследующий вопрос:

– Много коробков у тебя еще осталось?

– Четыре тысячи шестьсот сорок один, – отчеканило Третье Лицо, как пионер на линейке.

– Сколько ты за них хочешь?

Третье Лицо до неузнаваемости исказила гримаса. По Третьему Лицу покатились слезы. Третье Лицо в один присест покраснело и побледнело.

– Дорогой гость, – начало было упомянутое лицо, но никакой уже больше не гость откорректировал творимый текст в зародыше:

– Я тебе больше уже никакой не гость, гаденыш. Начинай торговаться честно.

Третье Лицо торговаться не начинало.

Повременив, больше уже никакой не гость устало спросил:

– Кто твой шеф?

– Редингот, – прозвучало в ответ.

– Где он сейчас?

– Да кто ж его знает… – Третье Лицо начало нервно поедать оливковые.

– Я знаю, – неожиданно сказал не гость и зловеще добавил: – Я вообще все знаю.

– Мне это известно, – уважительно реагировало Третье Лицо. – Я просто растерялось… говорить ли Вам о том, что Вы-то как раз и знаете. А где же сейчас Редингот?

– Сейчас он на улице Безвременной Кончины, около дома номер 1, пытается найти Марту.

– Найдет? – полюбопытствовало Третье Лицо.

– Найдет, но не там, – уклончиво сказал не гость.

– И что же будет потом? – Третье Лицо истерически приступило к виноградным.

– Потом они с Мартой начнут… разбираться с тобой, гаденыш.

– Со мной? – подавилось виноградными Третье Лицо. – С гаденышем? – Эта информация почти свела его в могилу, у края которой Третье Лицо все же задержалось, чтобы переспросить два раза.

Не гость кивнул и, тяжело вздохнув, отчитался:

– До чего ж это противно – все знать! Аж тошнит.

Качаясь на краю могилы и плюясь виноградными, Третье Лицо поинтересовалось:

– Головокружение наблюдается? Травм головы не было?

– Головокружение наблюдается, травмы головы почти каждый день, запоры и свищи, – откровенничал не гость.

– Печально слышать все это, – резюмировало Третье Лицо. – Лучше бы Вам вовсе не жить.

– Вы правы, – подхватил собеседник. – Не жилец я.

– А кто? – ужаснулось Третье Лицо.

– Да мертвец! – Признание сопровождалось тихим хохотом.

Третье Лицо на всякий случай отошло от могилы и испытало ужас.

– Я испытало ужас, – так и сказало оно.

– Естественно, – согласился Мертвец и аргументировал: – Я бы тоже испытал, будь я на твоем месте, а ты – на моем. Но, поскольку каждый из нас на своем месте, я совершенно спокоен. Жду вот, когда ты начнешь торговаться, получишь деньги, сбежишь из Палермо и будешь застигнут Рединготом и Мартой по пути в Южную Америку.

– Вам-то от этого всего какая польза? – поинтересовалось Третье Лицо. – Вы ведь мертвый уже!

– Дело в том, что я специально подослан к тебе Мартой – с целью проверить, дрянь ты или нет. Всякая дрянь бежит в Южную Америку.

– Я здесь пока, – напомнило Третье Лицо.

– Это не мешает тебе быть дрянью, – возразил Мертвец. – Дрянью становятся не по пути в Южную Америку: к этому моменту дрянью уже бывают. – Мертвец вздохнул. – Ну, давай становись дрянью, а то мне за дело пора.

– За какое? – струхнуло Третье Лицо.

– Окружность вместо тебя выкладывать. Из спичек. – И Мертвец вынул из кармана дешевого пиджака пачку лир. – Сколько отсчитать?

– Спички не продаются! – гордо сказало Третье Лицо и скисло. – Если меня все равно собираются ловить по пути в Южную Америку…

– Вот смешной ты какой! – неискренне улыбнулся Мертвец. – Тебе же это на роду написано. А чему, как говорится, быть, тому, как дальше говорится, не миновать. Ты ведь все равно не сможешь противостоять пагубной власти золотого тельца.

– Золотого тельца, – подчеркнуло Третье Лицо, – не смогу, конечно. А вот власти паршивых девальвированных лир очень даже смогу!

– Я так и думал, – сказал Мертвец и сразу вынул из кармана дорогих брюк маленького, но явно тяжеленького золотого тельца. – Взгляни, он прехорошенький, – равнодушно добавил Мертвец, крутя тельца в нежных пальцах.

– Еще какой прехорошенький! – Третье Лицо алчно схватило золотого тельца и принялось нацеловывать его.

– Ну, вот, – тотчас же утомился Мертвец. – А я что говорил – про пагубную власть?

– Это и говорил, – заверило его Третье Лицо и принялось бежать в направлении Южной Америки, крича на ходу:

– Остальные спички лежат в сарае за домом. Но, во-первых, они отсырели…

– На это мне наплевать! – перебил его Мертвец.

– …а во-вторых, они уже один раз проданы – Главе сицилианской мафии!

– Ну, вот, – повторил себе Мертвец и еще немножко утомился. – А я что говорил? Дрянью становятся не по пути в Южную Америку: к этому времени дрянью уже бывают. Нет, как же это противно-то, а… – все знать!..

И Мертвец пошел за дом, где в сарае сразу увидел Главу сицилианской мафии: Глава сидела на корточках и считала отсыревшие спички.

– Привет, – сказал Мертвец. – Я Мертвец.

– Привет, – сказала Глава. – Я Глава.

– Здорово все сходится! – восхитился Мертвец и спросил в лоб: – Тебе отсыревшие спички зачем?

– Как это зачем? – обиделась Глава. – Окружность стану строить.

– Правильную? – подозрительно спросил Мертвец.

Глава смутилась и потупила глаза:

– Не очень… Потому что Сицилия не круглая, на ней правильной не получится.

– А как насчет… в масштабе полушария? – горячо прошептал в ухо Главе Мертвец.

– Восточного? – задала патриотичный вопрос Глава.

– Разумеется! – Мертвец прошептал это еще горячее – настолько горячо, что ухо Главы покрылось водяными пузырями. Глава вскрикнула, а Мертвец тут же достал из кармана рубашки яичный белок и смазал им обгоревший участок уха Главы. Пузыри исчезли, боль как рукой матери сняло.

– Согласен, согласен… – заторопилась Глава. – Сейчас только клан в известность поставим…

Клан собрался со всей Сицилии за один час двадцать минут. Строго секретно. О цели собрания не сообщили никому. Палермо приветствовал свою мафию свежими цветами и старинными песнями. В песнях этих подробно рассказывалось о цели собрания.

– Я пригласил вас сюда для того, чтобы… – начала Глава.

– Да знаем мы для чего! – хором перебили мафиози Главу. – Об этом же в песнях поется!

– Кто сочинил песни? – строго спросила Глава.

– Великий итальянский народ! – с гордостью ответствовала мафия.

К великому итальянскому народу у Главы сицилианской мафии претензий не было. А уже через два часа перед красивыми глазами Марты лежала телеграмма следующего содержания:

«ЗАВЕРБОВАЛ СИЦИЛИАНСКУЮ МАФИЮ ПОМОЩНИКИ ЦЕЛУЮ ГУБЫ МЕРТВЕЦ МОЛОДЕЦ».

И тотчас же помчался в Палермо срочный ответ:

«ОКРУЖНОСТЬ СТРОЯТ ТОЛЬКО ЧИСТЫМИ РУКАМИ ИСКЛЮЧИТЬ УЧАСТИЕ МАФИИ ПРОФАНИРОВАНИЕ ИДЕИ ВЫЛЕТАЮ МЕСТО НЕ ЦЕЛУЮ НИКУДА МАРТА».

А мафия-то уже ползла по многострадальной сицилианской земле, грязными руками пролагая Абсолютно Правильную Окружность из спичек сначала тут!..

Понятное дело, что Мертвец, получив такую строгую телеграмму и сразу после этого пересчитав под ногами расползшихся в разные стороны мафиози, чувств не лишился: чувств у него и так никаких не было – одни функции. Но функции эти немедленно и заклинило – или что там бывает с функциями, когда их нет возможности исполнять? Именно это и случилось с функциями Мертвеца, ибо исключить участие мафии в построении Правильной Окружности из спичек было уже трудно: мафия копошилась всюду, оставляя грязными своими руками пятна на поверхности многострадальной сицилианской земли.

С отчаяния Мертвец плюнул себе под ноги, вследствие чего на Мертвеца тут же разорался находившийся там мафиозо, которого нервный в эту минуту Мертвец просто сразу и задушил, чтобы не отвлекаться на частности. Потом Мертвец подошел к Главе, ползавшей поблизости, и сказал ей:

– У вас тут у всех руки, я погляжу, грязные…

– В чем? – невпопад спросила Глава.

– В крови, – сразу сообразил Мертвец и для убедительности процитировал свой народ: – А кровь людская – не водица!

Глава крепко задумалась над мудростью чужого народа, но постичь мудрости не смогла и потому реагировала так:

– Понятное дело, не водица. Но и не грязь.

Этим ответом Глава фактически поставила Мертвеца в тупик, лишив его возможности действовать дальше речево. Потому-то Мертвец и ударил Главу по голове, решив парировать ответ смекалистой Главы физически. Глава обиделась и резюмировала:

– Нет ума – считай калека. – Потом долго терла голову и, наконец, опять заговорила: – Знаешь, как ты должен был ответить?

– Как, как? – загорелся синим пламенем Мертвец.

Глава тут же, с туристической просто сноровкой, затоптала пламя и объяснила:

– Ты должен был сначала спросить меня: «Почему же тогда говорят, например: руки кровью испачканы»? Тут бы я и не нашелся, что сказать.

– Почему же тогда говорят, например: руки кровью испачканы? – замахал после драки кулаками Мертвец.

– После драки кулаками не машут, – тоже сослалась на чей-то народ Глава.

– Ты на вопрос отвечай! – приструнил Главу Мертвец – и Глава, как и обещала, не нашлась, что сказать. Зато Мертвец нашелся и сказал: – Гадина ты поганая!

– Я один? – спросила Глава. – Или мне рассматривать это как оскорбление сицилианской мафии в целом?

Мертвец задумался. Разумеется, надо быть круглым дураком, чтобы оскорблять сицилианскую мафию в целом – мафию, распустившую свои щупальца по всему миру. Но, с другой стороны, оскорбить только Главу – этого, разумеется, мало. Так что Мертвец в конце концов ответил обтекаемо:

– Можешь рассматривать это как оскорбление части сицилианской мафии.

– Как велика оскорбляемая тобою часть сицилианской мафии? – спросила Глава.

– Сколько смогу передушить! – зарычал Мертвец.

– Не рычи! – поморщилась Глава и скомандовала ползающим по земле, как какие-то карапузы, мафиози:

– Пусть к Мертвецу подойдет столько, сколько он сможет передушить.

Удивительно, но ровно столько – ни больше, ни меньше – к Мертвецу и подошло. Передушив их, он распорядился насчет еще одной партии, потом – насчет другой, третьей… Наблюдающая за искоренением сицилианской мафии Глава сицилианской мафии вздохнула.

– О чем ты? – спросил Мертвец.

– Да так, – махнула рукой Глава и нехотя пояснила: – Никак не могу дождаться, когда услышу от тебя: всех не передушишь!

Мертвец передушил еще несколько партий, потом не выдержал и сказал:

– Всех не передушишь!

– Отбой, – скомандовала Глава и представители сицилианской мафии, стоявшие в очереди быть передушенными, вернулись к прерванному занятию – выкладывать спички по земле.

Мертвец тоскливо поглядел на несметные полчища все еще живых мафиози и сказал:

– Просто ума не приложу, что делать…

– А в чем проблема? – заинтересовалась Глава.

Мертвец протянул Главе телеграмму Марты. Глава прочла телеграмму со смирением травы перед ветром.

– Я этого и боялся… – горько произнесла она наконец. И добавила: – Ну что ж…

Конечно, Глава сицилианской мафии отнюдь не была намерена отказываться от громадья своих планов. И вовсе не по причине некоей специальной подлости сицилианской мафии – сицилианской мафии не понаслышке знакомо и благородство тоже. Дело просто в том, что идея построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек завладела сицилианской мафией целиком: идея эта сплотила кланы вокруг действительно великой задачи – да так, что навсегда забыты были раздоры, никто и не заговаривал о доходах-расходах… мафиози стали братья. Изредка встречаясь в свободное время, они обнимали недруг недруга, гладили по головам и трепали по щекам, а также делали подарки, причем наиболее ценные – вчерашним своим врагам. Они называли враг врага уменьшительно-ласкательными именами и фамилиями, они переписывались, обклеивая конверты сердцами и голубями… Сицилия рыдала и говорила: «Вот как меняет людей волшебная сила великой идеи, когда она завладевает массами!»

Так что Глава прекрасно понимала: отними у мафиози возможность строить из спичек Абсолютно Правильную Окружность – перемрут все мафиози как один мафиозо! От тоски перемрут, от сознания собственной неполноценности, от комплекса изгоя. «Не допущу!» – сказала себе Глава, любившая мафиози, как сорок ласковых сестер, и срочно созвала Внеочередной съезд мафиози и им сочувствующих. На съезд явилась вся Сицилия: мафиози сочувствовал каждый. Пришлось проводить съезд на улице.

– Коллеги, – начала Глава, – здесь, под открытым небом, мы собрались с вами на внеочередной съезд, ибо времени на очередной у нас нет: Зеленая Госпожа уже в пути…

– Вы имеете в виду весну? – поинтересовался какой-то экзальтированный мафиозо.

– Я имею в виду Марту, голубчик мой прекрасный, – непонятно ответила Глава и понятно продолжала: – а Марта играет далеко не последнюю роль в истории построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Так вот, с минуты на минуту Марта будет здесь, чтобы законно – я подчеркиваю: законно! – исключить наше участие в построении Окружности…

В толпе зарыдали.

– Я позволю себе перейти на латынь, – сказала Глава.

– Зачем? – спросил один из рыдавших.

– Чтобы меня хуже понимали, а стало быть, и менее остро реагировали.

– Валяйте, – сказал тот же голос.

Глава продолжала по-латыни:

– Спросите меня, заслужила ли сицилианская мафия такое к себе отношение…

– Заслужила ли сицилианская мафия такое к себе отношение? – тут же спросили Главу.

– …и я отвечу, – продолжала та: – да, заслужила! В историю двадцатого столетия…

– …а это как раз и есть наше столетие! – с ужасом воскликнули многие.

– Именно что! – опять продолжала Глава. – Так вот, в историю двадцатого столетия сицилианской мафией вписаны мрачные страницы…

– Кошмар! – истерически крикнул кто-то и застрелился из пистолета.

– Мир его праху! – сказала Глава, поскольку застрелившийся немедленно рассыпался в прах.

– И пуху, – сказала жена застрелившегося, поскольку прах тут же превратился в пух и разлетелся по свету.

– И пуху, – поддержала Глава. – Итак, сицилианская мафия стала именем нарицательным…

– Кого им нарекают? – осторожно спросили из толпы.

Глава перешла на фарси, чтобы ее практически совсем не понимали, и сказала:

– Им нарекают всех ублюдков.

– Ах, ах! – закричал один старик, всосавший фарси с молоком матери и понимавший все оттенки богатого этого языка. Старик был главой самого влиятельного клана – клан назывался «Серая шейка». Старика любили в народе больше жизни. Поэтому, когда он умер – тотчас после своего выкрика, который тут же стал крылатым и принялся скорбно летать над головами собравшихся, равнодушных в толпе не оказалось. Нет, я, как всегда, ошибаюсь: один равнодушный в толпе все-таки нашелся. Он громко сказал: «Мне плевать на смерть этого старика – всеобщего любимца!» В ответ на это толпа начала скандировать: «Равнодушным не место среди нас!» – и заклеймила равнодушного сначала молчаливым, как сжатая нива, презрением, а потом – каленым железом. На клейме, поставленном прямо на лоб равнодушного, значилось: «Он не любит одного старика». С этого момента все избегали равнодушного и, едва завидев его, спешили на другую сторону другой улицы в другом городе.

Глава же сицилианской мафии, тем не менее, говорила дальше на фарси.

– Вот и получается, – говорила Глава, – что Марта, она же Зеленая Госпожа, права… то есть, сицилианская мафия не заслужила почетного права строить Абсолютно Правильную Окружность из спичек, ибо фактически поставила себя вне сразу всех людей доброй воли.

В толпе случилось тридцать три обморока – тридцать три раза благоухнуло валериановыми каплями, запах которых сделался настолько невыносимым, что стоявшие ближе других к обморочным действительно не вынесли и принялись валиться под ноги более выносливым. Более выносливые закричали оратору:

– Видишь, как люди падают? Завязывай, понятно все!

Глава усмехнулась и спросила:

– Что же вам понятно?

– Нам понятно, – ответили выносливые, – что наш долг – сначала искупить перед всеми людьми доброй воли вину сицилианской мафии, а только потом хвататься своими грязными ручищами за Абсолютно Правильную Окружность из спичек.

– Вот прекрасная формулировка, – подытожила Глава. – Однако уточним ее: мы должны успеть искупить свою вину до приезда Марты.

– Это можно по-быстрому провернуть! – выкрикнул некий легкомысленный представитель сицилианской мафии, у которого на голове сидел орел, что символизировало один из наиболее кровавых кланов сицилианской мафии.

– Усомнюсь, – усомнилась Глава. – Усомнюсь, но все-таки спрошу: что же Вы предлагаете?

– Я предлагаю принести какую-нибудь человеческую жертву во имя всех людей доброй воли, – сказал легкомысленный представитель сицилианской мафии.

– Не надо больше крови! – взвизгнул некий впечатлительный мафиозо, и его начало рвать, как Умную Эльзу и Случайного Охотника в предшествующей главе. Быстро подойдя к нему, Глава сделала бедняге промывание желудка, от которого тот и скончался, больше не беспокоя общество своими проблемами.

– Предложение Ваше, – обратилась Глава, вытирая руки, к легкомысленному представителю сицилианской мафии, вытирая руки, – глупое, как и Вы сами.

– Извините, – извинился представитель, ушел в кусты и там отравился.

– Какие еще будут предложения? – бодро спросила Глава, сделав вид, что не заметила, как сильно обидела представителя.

– Пора от слов переходить к делу! – заявил один стихийный лидер, чье правое ухо располагалось на полсантиметра ниже левого, за что ему и дали грубую, но точную кличку «Стихийный Лидер, Чье Правое Ухо Располагается На Полсантиметра Ниже Левого».

– Такого предложения я и ждала! – зааплодировала Глава.

И сицилианская мафия сразу же перешла от слов к делу, несмотря на то, что многие невесть откуда взявшиеся случайные люди сразу заорали: «Это не ваше дело!»

Игнорируя их, сицилианская мафия строила по всему миру детские сады, оборудованные по последнему слову техники, пансионаты для престарелых, отвечающие самому высокому уровню мировых стандартов, и больничные корпуса, которым не имелось аналогов в отечественной медицинской практике. Тут же были спроектированы и построены учреждения общественного питания, где каждый желающий мог в любое время суток получить суп из чечевицы, те же, кто не переносил чечевицы, – суп-лапшу с куриными мозгами.

Оставшиеся в изобилии деньги употребили на культурные потребности, предварительно опросив всех людей доброй воли, какие у них культурные потребности. Все люди доброй воли быстро составили список, и выяснилось, что культурных потребностей у них много. На столько культурных потребностей сразу денег у сицилианской мафии не хватило – хватило лишь на то, чтобы издать и подарить всем людям доброй воли по богато иллюстрированной книге Умберто Эко под названием «Семиотика».

На последние деньги накупили пустых круассанов и накормили ими всех, в ком сохранилась хоть капля здравого смысла. Таких набралось немного – некоторым из них досталось даже по два пустых круассана, съев которые они сразу сказали: «Лучше бы один, но с черной смородиной».

Все эти приготовления к приезду Марты на Сицилию были закончены часа за два-три, после чего сицилианские мафиози сели, сложа руки на брюхе, и принялись дожидаться Зеленую Госпожу. Через несколько дней ожидания вихрем пронесся слух о том, что Марта, Зеленая Госпожа, прибудет не скоро. Слуху не поверили и продолжали сидеть, сложа руки на брюхе. Более того, под боком у сицилианских мафиози уселись рядком потолковать ладком остальные жители прекрасной Сицилии, в силу чего на острове прекратили работу заводы, фабрики и фермы, вышли из строя пути сообщения, почта и телефон, закрылись все учреждения сразу, перестали торговать магазины и функционировать общественные туалеты… Действовал фактически только телеграф, где в окне приема и выдачи телеграмм денно и нощно трудилась одна очаровательная сицилианка по имени Клаудиа Скорци, которую характеризовали так: «Клаудиа Скорци, работающая на износ». Характеристика не отвечала действительности, поскольку телеграмм на Сицилию в течение всех последних недель не поступало. Зато по истечении последних недель поступила вдруг одна закрытая телеграмма, которую Клаудии Скорци так и не удалось открыть, сколько она ни старалась, а старалась она несколько дней, причем изо всех своих сил. Тут-то неожиданным образом и оправдалась характеристика ее как «работавшей на износ», поскольку Клаудиа Скорци вскоре совершенно износилась, то есть пришла в полную негодность, принеся, таким образом, свою молодую жизнь в жертву профессиональному долгу. Когда ее похоронили на берегу ласкового Альборана, одному пьяному мужику с горя удалось открыть закрытую телеграмму. Прочтя ее, пьяный мужик протрезвел и пошел из сицилианского дома в сицилианский дом с вестью. Весть он зачитывал с листа, предъявляя всем желающим и не желающим (причем не желающие били вестника по лицу чем попало) не заверенную никем ксерокопию телеграммы следующего содержания:

«ПРИКАЗЫВАЮ ДОЛГО ЖДАТЬ МАРТА».

Мнения тех, кто знакомился с содержанием телеграммы, незамедлительно разделялись: некоторые из ознакомившихся утверждали, что в телеграмме недвусмысленно указано на необходимость ждать весны, а именно – первого весеннего месяца, другие настаивали, что «Марта» есть имя собственное и напоминает имя той особы, которой вот уже очень долго и очень тщетно дожидается вся Сицилия. Из-за расхождений в толковании телеграммы на острове начались конфликты. Толковавшие до сих пор ладком сделались друг другу заклятыми врагами – и Бог его знает, чем бы все это закончилось, если бы сама природа не пришла на помощь сицилианским мафиози и им сочувствующим.

Природа же проявилась весьма неожиданным образом: настал первый весенний месяц, март. Он принес с собой дожди и грозы, о чем местный поэт в своем исполненном редкостного вдохновения лирическом стихотворении высказался так: «Люблю грозу в начале марта». Стихотворение сразу же вошло во все школьные хрестоматии и стало любимым у сицилианской детворы. По утрам можно было слышать невинные детские голоса, сладко ворковавшие: «Люблю грозу в начале марта», с сильным сицилианским акцентом на «люблю».

Однако со временем стихотворение стало программным и ничего, кроме уныния и противных ассоциаций с начальной школой, уже не вызывало, поэтому его начали специально перевирать на все лады, пока – в силу стереотипности речевого поведения – не пришли к дежурной шутке: «Люблю грозу вначале. Марта».

К моменту завершения процесса освоения культурной (литературной) ценности на остров и приехала Марта. Она тоже принесла с собой дожди и грозы… во всяком случае, грозы… во всяком случае, одну грозу, как об этом пророчески и сообщалось в уже полюбившейся читателю народной поговорке «Люблю грозу вначале. Марта».

Марта пришла на Сицилию пешком по причине бездействующих путей сообщения – этого, вообще говоря, следовало бы ожидать автору настоящего художественного произведения, склонному к неумеренной гиперболизации. Но он сначала не ожидал – только потом стал ожидать, когда уже было поздно. Впрочем, дело не в авторе – дело в персонаже (как видите, я только что походя сформулировал один из основополагающих законов искусства: о законе этом нам впоследствии еще придется поговорить).

Придя на Сицилию, Марта сразу сказала:

– Добрый день. Я Марта.

После этого сицилианская мафия, не дав Марте возможности больше сказать ни слова, предложила ей отчет о проделанной работе по искуплению своих грехов перед всеми людьми доброй воли. Отчет был представлен в письменной форме. Ознакомившись с отчетом, Марта вынесла свой приговор. Он звучал сурово.

– Зря вы все это сделали. Грехов ваших все равно ничем не искупить. Не разрешаю никому из вас строить Правильную Окружность из спичек.

– Да кто вы такая, чтобы разрешать или не разрешать строить Правильную Окружность из спичек? – спросили сицилианские мафиози, и в вопросе их прозвучала обида на Марту, которой она, к сожалению, не услышала.

– Я Зеленая Госпожа, – в первый раз за все художественное произведение сказала о себе самой Марта: до этого так характеризовали ее лишь другие.

– Ну и пошла ты в задницу, Зеленая Госпожа, – сказали сицилианские мафиози и посадили Марту в коррумпированную тюрьму, где уже долгое время содержался в камере одиночного заключения ее друг – Мертвец-молодец. Догадавшись об этом, Марта тут же стала перестукиваться с ним через стенку, используя свои и его познания в азбуке Морзе.

ГЛАВА 13

Сукцессивное развитие кое-каких других событий

Те, кто все еще испытывает некий культурный шок от финала только что прочитанной 12ой главы, могут быть спокойны: они не одиноки. В подобном же состоянии пребывает и автор данного художественного произведения, который прекрасно отдает себе отчет в том, что оскорблений подобной силы в адрес главной героини – Марты! – еще не звучало на этих страницах. И прав будет читатель, который во всеуслышание заявит: «Ну, это уж вообще ни в какие ворота!..» – именно потому прав, что так оно и есть: это уж вообще ни в какие ворота. С другой стороны, понимает автор и то, что единство его взглядов с читателем, может быть, и отрадно авторскому сердцу, но вот самому читателю от этого ни жарко, ни холодно: он не столько озабочен настроениями автора, сколько судьбой героев. Между тем тут автор может кое-что сказать уже от себя: ему, автору, тоже вообще-то плевать на самочувствие читателей, потому как его, автора, тоже волнует исключительно судьба героев. Многие немедленно заметят: ничего себе, дескать, логический ход… совершенно, дескать, некорректный! Читатель-то не может облегчить судьбу героев, а автор – сколько угодно!..

Это, конечно, верно: сила на стороне автора, спорить нечего. Однако давайте зададим себе вопрос: а толку? Автор, разумеется, в любую минуту может послать к черту хоть и сицилианских мафиози – за ним не заржавеет, но как тогда быть с жизненной правдой? Кто станет нести за нее ответственность? Не читатель же! Читатель он ведь кто? Читатель он ведь истерик. Чуть что не по нему – он тут же бац! – и переженил всех положительных героев из сострадания к ним. А всех отрицательных казнил, опять же из сострадания к положительным, – и дело с концом. Причем, ему, читателю, по барабану, бывает так или не бывает. В то время как так – не бывает! Бывает, скорее всего, вообще наоборот: отрицательные герои пережениваются, а положительные отправляются умирать.

Говорится это, разумеется, не к тому, что автор данного художественного произведения прямо сейчас поведет, допустим, Марту на верную погибель… впрочем, надо признаться, это было бы совсем неплохо! Главная героиня умирает в корчах, читатель в предобморочном состоянии, а автор уходит в описание придорожных кустов, насвистывая «Listky do památniku» Фибиха. Это ли не катарсис?

Однако же… нет. Вся беда в том, что существует жизненная правда! И против нее не попрешь, будь ты хоть Данте Алигьери. Она, жизненная правда, придет и скажет: припади и попей из реки по имени факт! И пусть внутренний голос твердит тебе с интонациями сестрицы Аленушки: «Не пей, братец, козленочком станешь!»… а припадаешь и пьешь: куда ж деваться?



…Нагое существо говорило, пело и танцевало на льду, словно выступая с произвольной программой – причем совершенно произвольной! – на международном чемпионате по фигурному катанию.

– Оно говорит, поет и танцует – подобно людям! – восхитился Карл Иванович, внутренний эмигрант, трясясь всем полным своим телом, как умело приготовленный, но неумело подаваемый на стол пудинг.

– Не твое дело, проницательный прохожий! – грубо выразился окрестный эскимос, также наблюдавший за эволюциями нагого существа.

– Почему это Случайный Охотник ведет себя, как гейша? – строго спросил из-за спины эскимоса Деткин-Вклеткин. Эскимос вздрогнул, обернулся на знакомый до головной боли голос и оказался все тем же – давным-давно наскучившим – эскимосом по имени Хухры-Мухры.

– С приездом! – кисло сказал он Деткин-Вклеткину.

– Спасибо, коли не шутим, – подозрительно отозвался Деткин-Вклеткин. – Чего не за работой?

– Закончил только что – не видите? Отдыхаю теперь. – Хухры-Мухры победоносно кивнул в сторону говорящего, поющего и танцующего Случайного Охотника

– А этот… развлекает Вас? – Деткин-Вклеткин все никак не мог осознать ситуации.

Хухры-Мухры чертыхнулся на родном ему языке и объяснил – на общепонятном:

– Значит, так. Я уж не тот, что был когда-то, образно говоря. Недавно во мне проснулся художник.

– Какой конкретно? – оживился Деткин-Вклеткин, неравнодушный к искусству. – Как его имя?

– Хухры-Мухры его имя! – злобно сказал Хухры-Мухры, явно не оправдав ожиданий Деткин-Вклеткина.

– Художников с такими именами не бывает, – окончательным голосом заявил тот. – Если бы во мне проснулся художник с таким паскудным именем, я задушил бы его! – И вежливо осведомился: – А Вы как поступили?

– Гуманнее, – ухмыльнулся Хухры-Мухры. – Нас, эскимосов, вообще отличает гуманизм.

– От кого отличает? – этнографически заинтересовался Деткин-Вклеткин, но ответ получил непрофессионально-уклончивый:

– От прочих! Поэтому я не задушил в себе художника – напротив, я создал ему условия для работы. И вот результат моего титанического труда! – Хухры-Мухры опять кивнул на Случайного Охотника, теперь уже практически всем телом кивнул.

Деткин-Вклеткин пристально вгляделся в ненавистные черты родного лица, пытаясь представить себе Случайного Охотника результатом титанического труда Хухры-Мухры. Попытка не удалась, и Деткин-Вклеткин обобщенно сказал:

– Хреновый результат. Каково имя – таков и результат. Кстати, – вспомнил Деткин-Вклеткин, – почему он все же ведет себя, как гейша?

– Что такое «гейша»? – спросил Хухры-Мухры, со второго раза освоив трудное слово.

– Гейша, – взял на себя ответственность впавший в молчание, как в детство, Карл Иванович, внутренний эмигрант, – это такая японская женщина-проститутка.

– Почему же обязательно проститутка? – обиделся Деткин-Вклеткин и с испугом посмотрел на обидчивого Случайного Охотника. К счастью, тот, ничего не замечая, говорил, пел и танцевал – подобно людям. Зато внезапно обиделся Хухры-Мухры. Он свирепо посмотрел на Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и, сжимая в руке ледоруб, сказал ему:

– Я думал, ты уже прошел, проницательный прохожий. Но ты не прошел. Ты проходишь долго. Как тяжелая болезнь. – И Хухры-Мухры съездил Карлу Ивановичу, внутреннему эмигранту, ледорубом по толстому туловищу. Туловище упало – точь-в-точь налитый спелостью пшеничный колос.

– Кто был этот пшеничный колос? – запоздало осведомился Хухры-Мухры.

– Да так, – сказал Деткин-Вклеткин, – африканский сувенир один. Называется «карл-иванович-внутренний-эмигрант».

– Паршивый сувенир, – откровенно сказал Хухры-Мухры и аргументировал: – Невыразительный.

– С ним была еще сувенирная «баба-с-возу», тоже невыразительная, – отчитался Деткин-Вклеткин. – Но она вмерзла в лед по дороге.

– Что она сделала по дороге?! – с неподдельной страстью маньяка тут же раз сто переспросил Хухры-Мухры.

– Вмерзла в лед, – из бездны забытья прошептал Карл Иванович, внутренний эмигрант, он же африканский сувенир.

– Повтори лишний раз! – взмолился Хухры-Мухры с противоестественной интонацией.

– Повторяю, – прошептал оттуда же скупой в данный момент на слова Карл Иванович, внутренний эмигрант, – вмерзла в лед.

– Далеко это отсюда? – вдруг деловито, вообще без эмоций, спросил Хухры-Мухры, вскидывая ледоруб на плечо.

– Километрах в пяти, – с надеждой откликнулся Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Пока! – просто сказал Хухры-Мухры всем, кто был, а для Деткин-Вклеткина отдельно добавил: – Это сильнее меня. И Вас.

– О чем Вы? – поинтересовался было Деткин-Вклеткин, но след от Хухры-Мухры простыл уже настолько, что даже покрылся толстой коркой льда.

Деткин-Вклеткин подошел к Случайному Охотнику и спросил его, не дожидаясь, пока тот замолчит:

– Что тут было, пока меня не было?

Не переставая говорить, петь и танцевать – подобно людям, Случайный Охотник уточнил:

– Мне отвечать?

Деткин-Вклеткин махнул рукой и обернулся к Карлу Ивановичу, внутреннему эмигранту. Тот за это время настолько оклемался, что уже развел костерок, добыв огонь трением палочек Коха, и вовсю жарил застреленную им по несчастному случаю олениху, причем использованные палочки Коха валялись тут же на снегу.

– Я понял все. Случайный Охотник заснул, вмерз в лед, а Хухры-Мухры вырубил его ледорубом и считает теперь своим произведением. Видимо, скоро он вырубит изо льда еще и Бабу-с-Возу.

– Я это давно уже понял, – отвечал жирными губами Карл Иванович, внутренний эмигрант, быстро и с аппетитом доедая олениху. – Не надо было много ума, чтобы это понять.

Деткин-Вклеткин посмотрел на него с насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом и сказал:

– Наелись? Теперь за дело – втроем-то у нас быстрее получится.

– Пусть сначала палочки Коха со снега уберет, – неожиданно вмешался Случайный Охотник. – А то перезаражает тут всех… Иначе я не пойду Окружность строить. Я уже строил, когда тебя тут не было… целых сто метров построил, пока не заснул. – Говоря это, он исполнял высокие красивые соте.

– Вы тоже заканчивайте давайте с Вашей произвольной программой на льду. Ведите туда, где Окружность, – полюбовавшись на соте, сказал Деткин-Вклеткин. – Что касается палочек Коха, то они при такой температуре пассивны.

– При такой температуре все пассивны, – мурлыкнул уже заснувший Карл Иванович, внутренний эмигрант.

Ударив его босой ступней в живот, Деткин-Вклеткин разбудил Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, такими лаконичными словами:

– Сон – смерть.

– Schon voll kapiert[9], – отозвался на языке предков внезапно разбуженный Карл Иванович, внутренний эмигрант, привстав с подтаявшего под ним снега. Потом крепко выразился по-русски: – Эх, Деткин-Вклеткин, лучше б Вы нас с Бабой застрелили в Африке из дамского пистолета – там бы мы и умерли!..

– Умирать на родине надо, – строго сказал Деткин-Вклеткин, останавливая ламентации.

Все еще пританцовывая, Случайный Охотник вдруг засуетился:

– Можно я тогда умру уже? Дело в том, что тут моя Родина.

– Вот закончим с Окружностью, тогда и умрете, – оборвал его Деткин-Вклеткин, на секунду вспомнив далекий Санкт-Петербург, брега Невы и бегущую по песку девочку Марту в трусиках горошком.

– А когда мы закончим с Окружностью? – робко спросил Случайный Охотник, крутя пируэт.

– Это от того зависит, сколько вы тут вдвоем без меня наработали. – Деткин-Вклеткин практически ничего хорошего не ждал.

Окружности они не обнаружили вообще: Окружности просто не было.

Деткин-Вклеткин схватил Случайного Охотника за стройную ногу, которой тот как раз совершал рон-де-жан-а-партер-ан-дедан, практически только что разделавшись с рон-де-жан-а-партер-ан-деор’ом. Стройная нога отказалась служить Случайному Охотнику, вознамерясь, со всей очевидностью, служить отныне Деткин-Вклеткину.

– Где Окружность? – со слезами сразу на глазах, висках, щеках и губах спросил Деткин-Вклеткин, держа стройную ногу в крепкой руке.

– Казалось, должна была быть, – переборщив с глаголами, ответил Случайный Охотник.

– Чего с глаголами-то перебарщивать? – поморщился Деткин-Вклеткин, выпуская ногу из руки.

Случайный Охотник со страшным грохотом упал на лед, обагрив его своей молодой кровью. Деткин-Вклеткин оживился и написал кровью Случайного Охотника на чистом участке ледяной поверхности: «Никогда не следует перебарщивать с глаголами». Случайный Охотник прочел надпись и выучил ее наизусть, но выучил неправильно, а именно так: «Никогда не следует перебарщивать с голыми» – и потом никогда уже не смог переучиться. Тут автор вспомнил, наконец, что оба персонажа, стоящие перед ним, в данный момент, мягко говоря, не одеты: Деткин-Вклеткин давно уже пребывает в одних трусах, а Случайный Охотник… даже и вообще стыдно сказать. Впрочем, Случайный Охотник есть сейчас бессмертное произведение искусства, вызванное к жизни самобытным талантом эскимоса Хухры-Мухры, а произведения искусства почти все голые. Взять хоть Аполлона Бельведерского. Потому-то автор и решает не озабочиваться особенно количеством голых прямо сейчас, тем более что из людей – да и то людей под вопросом! – в нашем художественном произведении голый всего один, Деткин-Вклеткин. Но он не мерзнет, ибо он не просто персонаж: он герой. У героев же всегда проблемы с одеждой – автор, например, прекрасно помнит замечательное по точности выражение из провинциальной области детства: «Герой! Портки с дырой…» Что же касается второго голого, то он на данный момент – как сказано, но скажем еще раз – произведение искусства.

Не замечая своей… – хотел написать «голости», но придется написать «обнаженности», несмотря на торжественность и некоторую «женскость» этого слова, – так вот: обнаженности, Деткин-Вклеткин заползал (ударение на втором слоге – иначе получается, что Деткин-Вклеткин насекомое… что, впрочем, тоже легко может быть!) по льду, касаясь его мягким своим животом, – в поисках спичек или хоть каких-нибудь их признаков. Но не обнаружил и признаков. Тогда Деткин-Вклеткин обратился к Случайному Охотнику, который давно уже встал со льда и теперь опять пел и танцевал подобно людям:

– Вы не напомните мне основные признаки спичек?

– Способность гореть! – злобно пошутил тот, вконец смутив своей шуткой Деткин-Вклеткина, давно запретившего себе смотреть на спички потребительски. Потом Случайный Охотник смилостивился и добавил: – А также наличие серы и древесины.

– Позвольте мне вмешаться! – попросил стоявший вдалеке от событий Карл Иванович, внутренний эмигрант.

Ему никто не позволил, но он все равно вмешался:

– Признаком спичек является также их способность выжигать глаза.

Случайный Охотник завершил несколько отточенных до совершенства деми-плие, твердым шагом подошел к Карлу Ивановичу, внутреннему эмигранту, и сказал:

– Что за гадость, право!

Он так и закончил высказывание – красивым «право».

Карл Иванович, внутренний эмигрант, быстро покраснел и неуклюже объяснился:

– Дело в том, что я прибыл из Африки, – там спичками глаза… выжигали.

– Тебе? – Случайный Охотник с неприязнью вгляделся в полноценные глаза собеседника. Потом странно сказал: – Выжигали, а не выжгли… Давай я выжгу?

– Да не мне, не мне выжигали, – заторопился Карл Иванович, внутренний эмигрант, и отрапортовал: – Туземцам.

Случайный Охотник еще раз вгляделся – теперь уже во всего Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и, узрев-таки внутри него эмигранта, содрогнулся от отвращения.

– Ты мне, несомненно, противен! – сказал он откровенно, как перед лицом закона. И так же откровенно добавил: – Больше всего на свете я хотел бы отныне никогда в жизни не видеть тебя. – Потом Случайный Охотник задумался и сказал со слабой надеждой: – А ты точно только внутренний эмигрант?

– Исключительно внутренний, – определенно ответствовал Карл Иванович, действительно таковым будучи.

– Жаль, – подытожил Случайный Охотник. – Тогда придется мне, видимо, застрелить тебя из ружья, валяющегося где-то неподалеку. Или придушить, как последнюю собаку, придушенную мною в детстве, если мне придется с сожалением обнаружить, что в ружье кончились патроны.

– Ни стрелять, ни душить никого нельзя, – запретил Деткин-Вклеткин, в лупу разглядывая трещины на льду. Лупа была у него с собой всегда, автор просто ничего об этом не говорил.

– Из человеколюбия? – впал в банальность Случайный Охотник.

– Из экономии человеческих ресурсов, – оригинально возразил Деткин-Вклеткин. – Согласен, этот Карл Иванович, внутренний эмигрант, противен до умопомрачения, но хороших в этих краях сроду не водилось: кто ж из хороших поедет сюда?

На этот вопрос, фактически обращенный к небу, ответило почему-то не небо, а вовсе Случайный Охотник, причем ответил не разумно, как сделало бы на его месте небо, а совсем глупо и невпопад:

– В твоих словах, – произнес он, выполняя тандю-батман и мурлыкая «Корсара», – мне удалось услышать намек на меня лично, а именно – на мою недоброкачественность.

– Как это Вам удалось? – искренне поразился Деткин-Вклеткин.

– С первой попытки, – переходя к водным процедурам, спокойно сказал Случайный Охотник. – Будучи существом, живущим именно в этих краях, я быстро заметил, что должен распространить заключение «хороших в этих краях сроду не водилось» на себя лично.

– Ай, молодец! – восхитился Деткин-Вклеткин. – Я вообще-то не имел намерения касаться Вас лично, но, если так уж само собой автоматически получилось, сердечно рад.

Водные процедуры Случайного Охотника имели самые неожиданные последствия: от горячей воды снежок начал таять и сквозь него, как нежные весенние ростки, проглянули вмерзшие в лед спички.

Деткин-Вклеткин от слишком внезапной радости сразу же потерял сознание, сохранив при этом, к счастью, бытие, которое незамедлительно и определило, что сознание потеряно, поскольку бытие определяет сознание. Чтобы привести Деткин-Вклеткина в сознание, воспользовались старинным средством, известным в народе как мочегонное.

Изгнанная с привычного места моча, к сожалению, не смогла никуда пристроиться… но анализировать ее поведение автору дальше отчасти неприятно, отчасти неловко, потому он и сообщит лишь результаты анализа, а они таковы: сознание, слава Всевышнему, к Деткин-Вклеткину вернулось, причем вернулось даже больше сознания, чем было потеряно, хотя раньше казалось, что сознания у Деткин-Вклеткина и так предостаточно. С бóльшим количеством сознания Деткин-Вклеткин принялся понимать так много, что даже самое бойкое перо не опишет. Он в слезах по пояс взирал на тоненькую полоску из спичек, в своем уме уподобляя ее полоске солнечного света под затворенной дверью, и, в конце концов, охваченный поэтическим вдохновением, сказал:

– За этой дверью – другой мир, большой и светлый, который не знает горестей и печали!


Случайный Охотник, приостановив серию безукоризненных заносок, начал плакать, как Menschenskind[10], – настолько глубоко тронули его простые слова Деткин-Вклеткина. Да и Карл Иванович, внутренний эмигрант, всплакнул часок-другой.

Время, незаметно пробежавшее за реагированием на приведенные выше к общему знаменателю слова, Деткин-Вклеткин умело использовал для того чтобы доползти по льду до того места, где кончалась окружность из спичек, вынуть из трусов аккуратно сберегаемую там и позаимствованную в Африке спичку, найти быстрыми глазами возок со спичечными коробками, наполовину занесенный снегом, и начать сзывать плачущих.

– За работу, полно плакать! – бодрым голосом сказал он, неожиданно для себя воспользовавшись украшением российской поэзии – хореем, и раскрыл первый коробок, личным примером демонстрируя готовность далеко пойти.

Хорей и задал ритм самозабвенному труду. Этот самозабвенный труд даже Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, превратил в поэта, и тот выступил с таким нехитрым творением:

– Самозабвенному труду не предпочту я ерунду! – причем на него посмотрели с удивлением, ибо, во-первых, это был ямб, а во-вторых, разве что круглый дурак в подобном случае оказал бы предпочтение ерунде.

Они трудились в поте лица и тела: Деткин-Вклеткин сосредоточенно и сурово, Случайный Охотник – пританцовывая и припевая: «Как будто два крыла природа мне дала – пришла моя пора!», Карл же Иванович, внутренний эмигрант, – тяжело отдуваясь от невесть откуда взявшихся над ним жирных летних мух и аккуратно прихлопывая пластиковой мухобойкой к бескрайней ледяной пустыне наиболее надоедливых из них.

Вот тут и возникла на горизонте голая баба.


В общем-то, не сказать чтобы автор не отдавал себе отчета в том, что словосочетание «голая баба» способно быть притягательным только для самого низкопробного читательского вкуса. Так и мнится, как один представитель низкопробного читательского вкуса восторженно говорит другому: «Слышь, земляк… (а представители низкопробного читательского вкуса именно так друг к другу и обращаются: земляк!) – я тут на днях ознакомился с одним художественным произведением литературы – слышь… (представители низкопробного читательского вкуса всегда употребляют это выразительное слово дважды, а то и трижды!) – там сплошь голые бабы в пространственно-временном континууме (представители низкопробного читательского вкуса обожают эту точную формулировку!)». Но ты, мой читатель, поймешь, вне всякого сомнения, что голая баба введена в структуру текста отнюдь не в угоду низкопробному читательскому вкусу… да и не голая баба это, в сущности, вовсе, а наша с тобой голая Баба, с которой мы давно уже и хорошо знакомы по 10й главе – правда, тогда она еще была одетая и с воза, но… как правильно говорили в Древнем Риме, «tempora mutantur, et nos mutamur in illis» (что в переводе на наш с тобой, о читатель, сочный язык означает «всякому овощу свое время»), короче (а короче уже настоятельно требуется, ибо предложение неумолимо затягивается, подобно смазанной тюленьим жиром петле вокруг мускулистой шеи), голая баба есть не голая баба, а голая Баба – и пусть прописная буква, сопровождающая эту Бабу, успокоит тебя, мой читатель!

Итак, повторяю почти в точности: «Тут-то и возникла на горизонте голая Баба с большой буквы». И, надо заметить, возникла отнюдь не одна, но в неприятной компании эскимоса Хухры-Мухры…


Компания только издали казалась неприятной, приблизясь же, оказалась просто приятней некуда – доселе занятые спичками персонажи аккуратно положили спички на лед и залюбовались подошедшими.

– Приятные люди, – честно начал Деткин-Вклеткин, а закончил еще честнее: – Хотя раньше казались омерзительными.

Случайный Охотник и Карл Иванович, внутренний эмигрант, согласились с ним сначала целиком, а потом – чтобы не было сомнений – еще и полностью.

– Знаете, что сделало нас такими? – в один голос спросили Хухры-Мухры и голая Баба с большой буквы.

– Да нет, откуда же… – продолжал быть честным Деткин-Вклеткин.

– Мы так и подозревали! – возликовали Хухры-Мухры и голая Баба с большой буквы. – Такими сделало нас искусство.

– Какое конкретно искусство? – придрался высокообразованный Деткин-Вклеткин.

– Конкретно искусство ваяния, – стремглав ответили Хухры-Мухры и голая Баба с большой буквы: было видно, что ответ на данный вопрос подготовлен ими заранее. Это растрогало Деткин-Вклеткина, но он и виду не подал.

Не чуткий ни к чему прекрасному, кроме своих же гадких самодельных виршей (которые автор чуть выше неосторожно квалифицировал как произведения «поэта»), Карл Иванович, внутренний эмигрант, сказал в ледяное пространство:

– Почему у меня такая голая жена?

– Вы кого имеете в виду, – с ужасом спросила голая Баба с большой буквы, глазами поискав вокруг себя других особ женского пола и не найдя больше ни одной.

– Вас, – просто, но с испугу тоже на «вы», ответил Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Разве мы знакомы? – Голая Баба с большой буквы принялась во все свои чудом уцелевшие глаза рассматривать старикана, на губах которого ослепительно блестел жир съеденной им в одиночестве оленихи. Так и не узнав, в конце концов, Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, голая Баба с большой буквы обратилась к Хухры-Мухры: – Мастер, неужели Вы изваяли и этого… и это произведение?

Хухры-Мухры сделал еще один шаг вперед – и стоявшие перед ним зажмурились: настолько красив был теперь Хухры-Мухры.

– Искусство преобразило меня, – хорошо поставленным на почетное место голосом начал Хухры-Мухры. – Но по отдельным едва заметным чертам присутствующие смогут, наверное, опознать во мне знакомого им эскимоса Хухры-Мухры.

– Вы больше не эскимос разве? – воодушевился Карл Иванович, уловив в высказывании Хухры-Мухры едва заметные эмигрантские нотки.

– Я бы попросил Вас – насколько могу любезно, – обратился к нему преображенный Хухры-Мухры таким образом, каким вообще в жизни никогда не обращался ни к кому: во-первых, на «вы», во-вторых, с изысканностью аристократа плоти и крови, – не торопиться задавать следующий вопрос, пока Вы не получили ответа на предыдущий.

– Да я уж и не чаял получить ответ на предыдущий, – пробурчал Карл Иванович, покосившись на примолкшую в стороне голую Бабу с большой буквы. Та сразу вздрогнула от нехорошего воспоминания.

– А вот и напрасно! – дружелюбно рассмеялся преображенный Хухры-Мухры. – Оскорбив голую Бабу с большой буквы (назвав ее своею женой, я имею в виду), Вы, тем не менее, не утратили права на то, чтобы получать ответы на все интересующие Вас вопросы. – Вас же, насколько я понимаю, интересует вопрос, почему эта особа обнажена. С удовольствием отвечаю на поставленный Вами вопрос…

– Вы стали просто вежливей меня, – против воли перебил его Деткин-Вклеткин, – а я, между прочим, еще недавно был самым вежливым персонажем в этом художественном произведении!

– Да полно, полно!.. – обезоруживающе улыбнулся Хухры-Мухры, в улыбке обнаружив ослепительно белые зубы, весело перемежающиеся со свежевставленными золотыми. – Если позволите, я продолжу отвечать на вопрос Карла Ивановича, внутреннего эмигранта. Так вот… данная особа обнажена потому, что она прекрасна, а все прекрасное должно быть голым, как данная Баба с большой буквы. Это было «во-первых» – если вдруг Вы начнете считать. Во-вторых, данная голая Баба с большой буквы вырубалась уже не тем новичком-неумехой, который вырубил во-о-он того стоящего в стороне окровавленного урода, но ваятелем со стажем…

Случайный Охотник, на которого Хухры-Мухры небрежно указал кивком монументальной своей головы, тут же прекратил осуществлявшуюся им подготовку к переходу в аттитюд и принялся так смотреть на Хухры-Мухры, что любой бы на месте Хухры-Мухры в гробу перевернулся. Однако тот не только не лег в гроб и не только не перевернулся там, но и вовсе не взглянул на Случайного Охотника больше ни разу. От этого у Случайного Охотника все поплыло перед глазами кролем, и с отчаянья он, изящно чередуя гекзаметр с пентаметром, даже сочинил песнь, полную неподдельного страдания, две первые строки которой звучали так:

Нет, не отец ты мне вовсе, ты жалкий и подлый обманщик.

Я бы тебя удавил – рук неохота марать!

Напевая эту песнь, Случайный Охотник стал так, чтобы Хухры-Мухры вообще не попадал в поле его зрения, и внимательно слушал злодея дальше. Кровь же он сразу старательно смыл, растопив часть снега в большом чане, который на протяжении всей главы был аккуратно закреплен у него за спиной и попросту не бросался в глаза.

– В чем на сей раз особенно проявилось мое мастерство, – продолжал Хухры-Мухры, игнорируя присутствие первого своего – неудачного, с его точки зрения, – творения (между тем, как остальные, глубоко проникшись искренним страданием отвергнутого сына, горько плакали над его печальной судьбой, на которую Хухры-Мухры время от времени чихал), так это в том, что мне впервые удалось добиться от ледоруба – неподатливого и, в сущности, грубого инструмента – поразительной точности. Ледоруб высек голую Бабу с большой буквы не только изо льда, но и из неприглядной одежды, покрывавшей бренное ее тело. Причем ни разу не коснувшись самого тела – и навеки сохранив его тепло и свежесть.

– Голой Бабе с большой буквы давно уже седьмой десяток пошел, – неизвестно зачем сказал Карл Иванович, внутренний эмигрант, неприятно удивив как голую Бабу с большой буквы, так, в общем-то, и всех остальных.

– Вы это к чему? – хором спросили остальные. В хоре грудным меццо солировала голая Баба с большой буквы.

– К тому, что как тепло, так и свежесть тела голой Бабы с большой буквы весьма сомнительны, – на сей раз совсем прямо высказался еще и плохо воспитанный, оказывается, Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– О таких вещах вообще не говорят вслух, – интеллигентно поморщился Деткин-Вклеткин. – Вношу предложение считать, что этого скотского замечания – я имею в виду только что прозвучавшее замечание об отсутствии тепла и свежести в теле голой Бабы с большой буквы – никто из присутствующих, особенно голая Баба с большой буквы, не слышал. Кто за это предложение, прошу голосовать.

Руки подняли все – включая Карла Ивановича, внутреннего эмигранта.

– Вам руку поднимать не надо было, – холодно (градусов эдак под минус 2527) заметил Деткин-Вклеткин. – Ведь именно Вы сказали об отсутствии тепла и свежести в теле голой Бабы с большой буквы. Мы же голосовали как раз за то, чтобы считать, будто мы ничего про отсутствие тепла и свежести в теле голой Бабы с большой буквы не слышали!

– Про что мы не слышали, простите? – переспросил тупой Карл Иванович, внутренний эмигрант, который, похоже, голосовал еще и автоматически, думая вообще о чем-то другом.

– Повторяю, – терпеливо отвечал Деткин-Вклеткин. – На повестке дня стоит вопрос: сохранились ли в теле голой Бабы с большой буквы, которой, как Вы бестактно заметили, уже далеко за шестьдесят, тепло и свежесть. Вы позволили себе хамски утверждать, что тело голой Бабы с большой буквы не тепло и не свежо более. От такой характеристики нас всех тут взяла оторопь…

– Меня тоже взяла оторопь? – решил поставить все точки над «i» Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Да что ж ты за дурак-то за такой! – не выдержал Случайный Охотник и с досады оторвал Карлу Ивановичу, внутреннему эмигранту, усы, которые – вот тоже нелепость! – оказались наклеенными. – Пойми же наконец: о тебе вообще речи нет! Ты уже сделал свое дело, то есть сказал, что телу голой Бабы с большой буквы не присущи тепло и свежесть по причине ее преклонного возраста! Мы же – остальные – голосуем за то, чтобы считать, будто мы – остальные – не слышали ничего про холодное и несвежее тело старой этой голой Бабы с большой буквы, неужели так трудно понять?

– А по-моему, – сказал Карл Иванович, внутренний эмигрант, – шестьдесят лет – еще не старость.

– Как же не старость! – возмущался Случайный Охотник. – Конечно, старость! Но говорить об этом в присутствии голой Бабы с большой буквы – свинство! А еще большее свинство – подчеркивать, будто, пребывая в этой глубокой старости, голая Баба с большой буквы имеет холодное и дряблое тело! Мы решили проголосовать, что мы от тебя про эту развалину вообще ничего не слышали, понял?

– Конечно, не слышали! – рассвирепел Карл Иванович, внутренний эмигрант. – Оно так и получается, что не слышали! Я всего-то и сказал, что тепло и свежесть ее тела под сомнением! А вы тут уже начинаете: развалина, тело холодное, дряблое… Что до меня, то, по-моему, тело это все равно прекрасно!

– Ты опять не понял! – рассмеялся Случайный Охотник. – Сам посуди, как может быть прекрасным такое тело? Голая Баба с большой буквы просто уже, считай, покойница, а тела покойников – я имею в виду не погребенные, не преданные, то есть, земле – не только холодные и дряблые, но еще и воняют страшно! А голосуем мы за то, что мы этого не слышали. Ты же голосовать не должен, понятно?

Карл Иванович, внутренний эмигрант, весь подобрался и побежал на Случайного Охотника, как зверь на ловца, – очень даже при этом набычившись. Случайный Охотник отскочил в сторону – и Карл Иванович, внутренний эмигрант, растянулся весь по поверхности Северного Ледовитого океана.

В это время остальные быстро проголосовали, за что хотели, и Хухры-Мухры начал отвечать на второй вопрос Карла Ивановича, внутреннего эмигранта.

– Начинаю отвечать на второй вопрос, – так и сказал Хухры-Мухры. – Сначала позволю себе напомнить содержание вопроса. Вопрос был сформулирован так: разве Вы не эскимос больше? Нет! – скажу я с полной определенностью. Не эскимос я больше. Я теперь дитя мира.

– Почему дитя? – неаккуратно спросил Деткин-Вклеткин. – По-моему, как дитя Вы крупноваты.

– Я не Ваше дитя, – нашелся Хухры-Мухры. – Не Вам и судить.

– Я тоже дитя мира, – сказал вдруг Карл Иванович, внутренний эмигрант.

Деткин-Вклеткин на сей раз смолчал. А Хухры-Мухры, наоборот, не смолчал. Он изучил пристальным взглядом художника внешний вид и внутренний мир Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и сделал медицинское заключение:

– Допускаю, что Вы тоже дитя, как и я. Только я дитя талантливое, а Вы бездарное. – Потом он хорошенько подумал и добавил: – Наверное, я буду Вас дразнить. Боюсь, что даже бить буду. Но потом. Сейчас у меня другая задача.

Не назвав задачи, Хухры-Мухры тут же приступил к немедленному ее исполнению. Он взял ледоруб наперевес, как винтовку, и трусцой направился к стоящему в отдалении Случайному Охотнику, с полных губ которого срывались и улетали на юг проклятия. Подбежав к нему, Хухры-Мухры замахнулся ледорубом и – …


…Описывать убиение Случайного Охотника автор собирается долго и чрезвычайно подробно. Он предполагает нарисовать картину, равной которой по силе и убедительности не знает мировая художественная литература. Для этого мгновенный процесс вонзания острого, как чилийский соус, ледоруба в горячую человеческую плоть будет разложен на практически бесконечное количество составляющих, каждую из которых автору удастся назвать точным именем и показать во всей ее грубой неприглядности. Вместе с ледорубом автор коснется тела жертвы и вместе с ледорубом станет проникать в живую ткань – миллиметр за миллиметром продвигаясь вперед, ко все более внутренним органам, и фиксируя по мере продвижения реакцию каждой клетки агонизирующего организма. Страницы художественного произведения зальет кровь… много крови, каждая капля которой будет объектом отдельного внимания и каждой капле которой будет посвящено целое предложение – нет, целая глава, отслеживающая историю капли… «О, – взмолится читатель, переходя к очередной главе, – нет, нет, нет! Пропусти, пропусти описание хотя бы одной, только одной этой капли!» – но тщетны будут его мольбы. Ни одной капли пропущено не будет! Ни одного разорванного ледорубом сосуда не минует педантичный автор – более того, некоторые (жизненно важные) сосуды он рассмотрит даже по два, а то и по три раза – сиречь в двух или трех главах: в разных ракурсах, с точки зрения разных людей, в разное время суток. Дойдя же до внутренностей, автор и вовсе перестанет сдерживать себя. Подобного знания анатомии человека читатель не найдет ни в одном учебнике, предназначенном для студентов и аспирантов высших медицинских учебных заведений, а также для всех, кто интересуется проблемами современной хирургии. Вместе с ледорубом читатель посетит живописную область брюшной полости, остановится в брюшине, совершит волнующую прогулку по диафрагме, полюбуется красотами селезенки и ее восхитительными окрестностями, насладится близостью поджелудочной железы, ознакомится с самобытным районом тонкой кишки, повеселится среди надпочечников и, обогнув жемчужину брюшной полости – левую почку, окажется возле впечатляющего мочеточника, откуда открывается незабываемый вид на тонкую, толстую и слепую кишки, после чего наконец прямым курсом проследует в сокровищницу брюшной полости под названием…


– Не надо дальше, – робко сказал Деткин-Вклеткин, беря автора за руку, и совсем уже еле слышно прошептал: – Нехорошо…

– Это почему же нехорошо-то? – нарочито громко осведомился вконец распоясавшийся автор.

– Потому что… нехорошо. Подумайте о Марте, об Окружности!

О Рединготе…

Автор сделался нервным и неожиданно для себя произнес:

– В Редингота стреляли. Молодая женщина. Из маузера.

– Я знал! – чуть не задохнулся (но не задохнулся) Деткин-Вклеткин. И, смахнув с обмороженной щеки горячую, как путевка, слезу, тихо повторил: – Так я и знал, что не прав был Гегель! Уроки истории учатся наизусть…

Этот еле слышный диалог между Деткин-Вклеткиным и автором прозвучал над ледяной пустыней, как гром среди ясного до очевидности неба. Сжался в плотный комочек Карл Иванович, внутренний эмигрант. Уронила голову на грудь, чуть не разбив ее об нее, голая Баба с большой буквы. В ритуальной позе детоубийцы замер над окаменевшей жертвой Хухры-Мухры. И все они негромким хором потерянно спросили:

– Что же теперь будет?


…Ах, если бы знать! Если бы знать…

ГЛАВА 14

Забытый персонаж без лишних слов вторгается в фабулу

…и в этом, надо сказать, нет ничего удивительного! Персонажи, они такие. Успенуться не оглеешь, как тот или иной персонаж уже сидит у тебя на шее, да еще и понукает: давай, дескать, старик, поддай жару! Удивительно наглый это народ – персонажи. И не дай Бог забыть кого-нибудь из них: такое начнется, хоть цветы выноси… как говаривал один теперь уже взрослый ребенок, продолжающий время от времени говаривать так по сей день. Они, персонажи, почему-то считают, будто автор постоянно им что-то должен! А автор между тем ничего никому не должен – даже Самому Читателю. Это автор говорит сейчас на всякий случай, чтобы Сам Читатель чего-нибудь такого себе не навоображал. Например, автор имеет полное право взять и поставить точку – вот прямо сейчас.


Демонстрирую:.


И хоть вы мне кол на голове тешите (если, конечно, представляете себе, как это делается)! А точка стоит и стоять будет. Века и царства минуют, но точка пребудет вечно. Как знак всевластия автора. Так что «цыц!» у меня тут.

Хотя… с другой стороны, извините, конечно. Чего нам отношения-то портить? Свои же, в общем, люди – договоримся как-нибудь. Ну, не нравится что – так прямо и скажите. Не нравится, как героиня одета? Переоденем! Вы во что предпочитаете – в голубенькое? В голубенькое и переоденем, будьте покойны. Как захотите – так и будет. Захотите, чтоб голая Баба с большой буквы была голой бабой с маленькой буквы – ради Бога! Получите: голая баба с маленькой буквы. С крохотной просто – причем настолько крохотной, что практически вообще без буквы. И не потому, что автор так уж стремится угодить читателю – просто автор ведь у читателя в постоянном долгу. Это автор говорит сейчас на всякий случай, чтобы читатель не дай Бог не забыл ненароком! Например, автор не имеет права даже точку поставить без ведома читателя.


Демонстрирую:


И никакой точки! Так что вы мне кол на голове не тешите, пожалуйста: пусть вы даже и знаете, как это делается. Не стоит точка и стоять не будет. Века и царства минуют, но точки так и не появится. Как знак покорности автора. Так что процветайте у меня тут!

Опять же и персонажи… не такие уж они и наглые, как на первый взгляд может показаться. А что на шею садятся – так кто ж не садится-то? Для того и шея, чтобы на ней всегда кто-нибудь сидел.

Короче, без лишних слов вторгается в фабулу Сын Бернар – и правильно, между прочим, делает, черт бы его побрал! Пора наведаться к отеческим гробам, как сказал поэт. Тем более что гроба (гробы?) пригласительно стоят открытыми. Заглядывая в них, Сын Бернар морщит нос и говорит:

– До чего же противное зрелище!..

И он прав. Тысячу раз прав. Зрелище не из приятных. Но что ж поделать, если город вымер: такое часто случается с городами!


…Сын Бернар бежал по улицам вымершего Змбрафля и не постигал, как мог город так преобразиться. Час от часу (не легче!) повторял он одну и ту же фразу:

– Да чтоб их всех!

Кого конкретно Сын Бернар имел в виду, понятно: конкретно Сын Бернар имел в виду всех. Ибо за время своего отсутствия на страницах настоящего художественного произведения Сын Бернар неукоснительнейшим образом осуществлял контроль за всеми вообще и двойной контроль за теми, кто уходил из-под контроля автора. Поэтому, как бы это помягче (постлать, чтоб пожестче поспать), Сын Бернару очень и очень было что рассказать людям. Под «людьми» я подразумеваю и читателей, если у кого-то на сей счет возникают сомнения, потому как читатели, в конце концов, тоже люди!

Правда, встретить Сын Бернару вообще никого не удавалось. Нет, мертвецы, конечно, попадались, но Сын Бернар не любил мертвецов. И, когда кто-то из них начинал подавать признаки жизни и обращался к Сын Бернару с тем или иным замечанием, тот прямо так обобщенно и говорил:

– Ой, мертвецы, отвяжитесь, не люблю я вас!..

И мертвецы отставали. Кто на метр, кто на два, а кто и на все сто. Наконец, устав носиться по мертвому городу, Сын Бернар снизошел до вопроса к одному из мертвецов:

– Скажи мне, мертвец, живые-то все – где?

К сожалению, мертвец не снизошел до ответа, а просто отправился к праотцам, которые обитали неподалеку. Сын Бернар проследил за мертвецом и тоже увидел праотцев, которые баловались холодным чаем и сухим хлебом.

– Не балуйтесь! – сделал замечание Сын Бернар, в ответ на что праотцы быстро съели сухой хлеб и уселись как ни в чем не бывало, скрестив руки с ногами и получив причудливый гибрид, очень жизнестойкий. Пронаблюдав за его быстрым развитием в суровых климатических условиях Змбрафля, Сын Бернар завел беседу с праотцами, причем завел ее в тупик.

– Праотцы, – назвал он их по имени, – ну как у вас тут?

– Нормально, – ответили праотцы. – Только народ поганый.

– Да и везде так, – поделился опытом Сын Бернар.

– Мы знаем, – обменялись с ним опытом праотцы. – Все люди братья, и все люди сволочи.

– Из этого следует, – подумав, заключил Сын Бернар, – что все братья – сволочи.

– Печальное, печальное следствие!.. – завздыхали праотцы, почувствовав-таки себя в тупике.

Сын Бернар рассмеялся от радости и сказал: – Я и сам не ожидал, что мы так скоро окажемся в тупике!

– Как же быть теперь? – спросили праотцы.

– Забудем следствие и разберем посылки, – предложил Сын Бернар, и послушные праотцы тут же забыли следствие. – Причем разберем только одну посылку, а именно «Все люди сволочи», потому что насчет братьев я не уверен. Но вот что касается сволочей, это уж точно. Знаете ли вы, например, праотцы, как плохо ведется работа на местах?

– Знаем! – замахали руками праотцы. – На местах работа всегда ведется плохо, таков закон.

– Имеются случаи неповиновения, – сообщил на ухо праотцам Сын Бернар.

– Да что Вы говорите! – всплеснули руками праотцы. – Неужели даже… неповиновения?

Чтобы убедить их, Сын Бернар рассказал про Йемен, где свободолюбивые йемцы и йемки вышли на улицы и площади городов.

– Господи, зачем они это сделали? – ужаснулись праотцы.

На этот вопрос ответил не тот, к кому обратились, а опять же Сын Бернар:

– Протестуют против Абсолютно Правильной Окружности из спичек как изощренной формы британской колониальной политики.

– То есть?.. – высоко подняли брови отцы – причем так высоко, что потом не нашли места, где брови прежде были, и просто водворили их куда пришлось.

– Дело в том, что построение Правильной Окружности из спичек началось как бы в Великобритании, – объяснил Сын Бернар. – Стало быть, – Великобритания как бы инициатор, а Йемен как бы под ее влиянием…

– На наш взгляд, – сказали праотцы, – в твоем объяснении слишком часто звучало «как бы». Нельзя быть таким неуверенным.

– Вы правы, нельзя, – покраснел до корней волос Сын Бернар, чего сквозь густые его пряди праотцы, разумеется, не заметили, но автор настоящего художественного произведения (на которого Сын Бернар неизвестно почему оглядывался все это время), заметил. – Тогда я с уверенностью продолжаю: полиция Йемена арестовывает свободолюбивых йемцев и йемок…

– Простите, – прервали его праотцы, – и разрешите поинтересоваться, какой процент свободолюбивые йемки и йемцы составляют в общем составе йемцев и йемок?

– Очень большой! – вздохнул Сын Бернар. – Из приблизительно одного миллиона восьмисот тысяч населяющих Йемен йемцев и йемок «прочих» насчитывается только семнадцать процентов. Они заблудились в бескрайних зарослях хлопка-сырца, и про них ничего не известно. Остальные – свободолюбивые. Почти все арестованы и брошены в тюрьмы.

– Даже брошены? – вознегодовали праотцы. – Какая низость! Посадили бы – да и все… не обязательно же бросать!

– Это уже дело прошлое, – снова вздохнул Сын Бернар. – Сегодня полиция патрулирует все дороги страны, и никакой возможности прокладывать Абсолютно Правильную Окружность из спичек по территории Йемена фактически нет. Или возьмем, скажем, Малайзию. Малайцы и малайки попросту обожают Окружность! В Сараваке и Сабахе вооруженные восстания. Основное требование повстанцев – «Окружность или смерть!»

– То есть? – перебили беспокойные праотцы. – Можно уточнить, чего требуют повстанцы?

– Вы прямо как дураки, праотцы! – удивился Сын Бернар. – Понятно же из лозунга, чего требуют повстанцы. Либо Окружности, либо смерти!

– По крайней мере, одно из требований, – цинично ухмыльнулись праотцы, – удовлетворить довольно легко.

Сын Бернар содрогнулся от их цинизма, но мужественно продолжал:

– Я уж не говорю о Франции, где вообще сволочь на сволочи и сволочью погоняет! Подавляющее большинство легкомысленных французов считает Окружность английской придурью и саботирует наземные работы. Они напиваются пьяными и лежат на боках. Кое-какая дисциплина наблюдается только в России, но проконтролировать русских почти невозможно: они все держат в тайне. Только вчера в России был расстрелян доцент Введенский, неосторожно употребивший в своей речи слово «окружность» на лекции по начертательной геометрии…

– Нам надоело слушать тебя, – с неожиданным равнодушием сказали праотцы. – Уходи.

Сын Бернар поджал хвост и убрался от капризных праотцев куда пришлось. Этим местом оказалась улица Дружно Усопших Пионеров – удивительным образом та самая улица, на которой «стреляли в Редингота».

На улице Дружно Усопших Пионеров до сих пор стояла потерянная по небрежности толпа, молчаливо переживая трагические события. Женщина, стрелявшая в Редингота, валялась прямо на дороге – со связанными руками и ногами, а также с элегантным кляпом в безукоризненно очерченном рте… или рту, что грамматически все равно. Молчаливая толпа то и дело обращалась к ней с одним и тем же вопросом:

– Зачем Вы, дурочка, стреляли в Редингота?

– Я не знаю, а когда я не знаю, я и не отвечаю, – то и дело отвечала женщина, на время ответа вынимая связанными руками кляп изо рта.

Какие-то пыльные люди, похожие на музейных работников, носили туда-сюда простреленное в двух местах пальто Редингота, предъявляя его всем, кто желал убедиться в том, что произошедшее действительно произошло. Некоторым было недостаточно увидеть пальто один раз, и они подходили снова и снова.

– Вы же уже подходили! – укоряли их музейные работники.

– Мы просто хотим убеждаться, убеждаться и убеждаться, – признавались подходившие.

– Вы прямо как дети малые!.. Ну, убеждайтесь… – И музейные работники с нескрываемым удовольствием в очередной раз развертывали перед ними пальто. Те всматривались в следы безжалостных пуль, качали головами и опять отходили в мир иной.

Сын Бернар в один миг понял, что за трагедия произошла на улице Дружно Усопших Пионеров, искоса взглянул на знакомое ему, как руки матери, пальто Редингота, потом подошел к связанной женщине и от всей своей необъятной души глубоко укусил ее в бедро. Женщина взвыла, на сей раз не вынув кляпа изо рта – отчасти потому, что ей было недосуг, отчасти потому, что с кляпом во рту вой получался гораздо выразительнее. Впрочем, оценивать степень выразительности воя Сын Бернар не стал, а поспешил в госпиталь, куда увезли Редингота. Дорогу он нашел по двум кровавым полосам, тянувшимся от места преступления к месту назначения, – полосы эти в народе назывались «Кровавая Колея». На пороге госпиталя дежурили два мертвеца, наряженные полицейскими. Время от времени они постреливали в разные стороны из многочисленных пистолетов, вынимавшихся ими изо всех карманов, смеялись и никого не пускали к Рединготу, хотя желающих войти было предостаточно: Сын Бернар едва протиснулся к ряженым.

Тем не менее протиснувшись, он просто сказал:

– По делу.

– Там Ближний, – предупредили ряженые.

– Что он делает у Редингота? – спросил Сын Бернар.

– Убивается, – пожали плечами ряженые и опять немножко постреляли.

Подойдя к палате 1 под номером 3, Сын Бернар увидел огромный плакат на массивной двери. Плакат предупреждал: «В палату не входить – сводку о здоровье Редингота читать здесь», – и ожиданий не обманывал: сводка о здоровье Редингота, менявшаяся каждый час, была крайне подробной – настолько, что Сын Бернар заснул к концу чтения. В сводке сообщалось о температуре вождя, состоянии кожных покровов, состоянии зрения, слуха, остроте обоняния и крепости осязания, частоте пульса и дыхания, высоте подъема систолического и глубине падения диастолического давления крови; здесь же были пришпилены кардиограммы, электро-, рео- и эхоэнцефалограммы, компьютерные томограммы всех имеющихся у Редингота внутренних органов и костей, протоколы ультразвуковой допплерографии брахиоцефальных и прочих артерий, боковые рентгеновские снимки органов брюшной полости и панорамные – ротовой полости, многочисленные результаты бактериологических проб и разнообразных анализов крови, мокроты, мочи и кала… Туда-сюда сновали врачи, за час успевавшие обновить сводку полностью. Работала радиокоманда, прямо отсюда на улицу передававшая устные сводки о состоянии Редингота на данную секунду. С улицы то и дело доносилось: «Поподробнее, пожалуйста!»

Когда Сын Бернар проснулся, сводка на двери была уже другой, но он, не читая, толкнул массивную дверь, ушибив насмерть как раз выходящую из палаты старушку с уткой – старушка без разговоров отдала Богу чистую свою душу, а утка улетела по коридору в другое отделение.

– Привет, – делово начал Сын Бернар, но тональности не выдержал и сорвался на фальцет, – дорогой мой Редингот!

Между тем в палате вершилась история. Редингот лежал на операционном столе со вспоротым брюхом, и множество врачей разных профилей (профили были, например, такие: прежде всего орлиный, потом волчий, крысиный, свинячий, поросячий, собачий и другие) который день не могли найти не то что двух, а просто-таки ни одной пули в бездонной глубине рединготовского тела. Сын Бернар застал самый ответственный момент поисков: руки всех врачей (а у некоторых из них было по многу рук!) были запущены в брюхо потерпевшего. Редингот однако потерпел недолго – прямо на глазах Сын Бернара он вдруг вскочил и, надавав всем врачам по мордасам, сам извлек из себя обе пули, быстрыми точными движениями зашил на себе живот, а также заодно и вспоротые вместе с животом майку, трусы, рубашку и пиджак (брюк, как мы помним, у него не было).

– Нельзя шить на себе! – на разные голоса кричали врачи, попутно приводя в порядок мордасы, и аргументировали свои выкрики так: – Память пришьешь!

Что, к сожалению, и случилось… Редингот закончил шитье и уселся на краешек операционного стола с придурковатой улыбкой: он не помнил ни-че-го. Без интереса смотрел Редингот на рыдавшего рядом Сын Бернара, не узнавая его, на все еще беспрерывно убивавшегося из пистолета (который беспрерывно давал осечки) Ближнего, даже не пытаясь понять, кто это… короче, кошмар! И когда Сын Бернар, упав Рединготу на богатырскую грудь, вскричал: «Да помнишь ли ты хоть что-нибудь?», – тот, небрежно стряхнув упавшего, сказал: «Не помню и помнить не хочу!»

Пораженные масштабом трагедии, врачи выбежали из палаты как пораженные чумой, сорвали с двери сводку о здоровье Редингота и написали кровью просто на деревянной поверхности: «Очень плохо». Эта информация тут же была передана по радио на улицу, откуда через короткое время послышались неумолчные рыдания.


В палате же происходило следующее. Сын Бернар подошел к убивавшемуся, но еще не убившемуся Ближнему и сказал:

– Кончайте убиваться, Ближний!

Ближний сразу же положил пистолет на тумбочку и спросил:

– Чего ж делать-то тогда? Больше-то делать нечего…

– Мы будем бороться за Редингота! – воскликнул Сын Бернар.

– Ну, давай… – неохотно согласился Ближний и повалил Сын Бернара на пол.

Они долго катались по палате, с остервенением рыча и норовя придавить друг друга к полу или потолку. В конце концов Сын Бернару удалось одолеть Ближнего, и он прижал-таки Ближнего к полу, причем прижал больничной кроватью. После победы Сын Бернара память к Рединготу вернулась, но только частично. Улыбка его стала менее придурковатой.

– Хорошо, что ты победил меня, – сказал Ближний Сын Бернару, и, вынув из потайного кармана красивый цветок, подарил его противнику. Сын Бернар подошел с цветком к Рединготу и, протягивая ему цветок, бестактно сказал:

– Это Вам на память.

– Спасибо! – кисло усмехнулся Редингот и спросил: – Что это?

– Цветок, – пояснил Сын Бернар. – Называется «ромашка». Рос в потайном кармане Ближнего. «Расти» значит развиваться. «Карман» значит небольшой кусок ткани, пришитый к одежде таким образом, что один край ткани не пристрочен. «Потайной карман» – то же самое, что «карман», только с внутренней стороны одежды. «Ближний» значит тот, кто вблизи. Вспомнили?

– Нет, – ответил Редингот. – Почему один край ткани не пристрочен?

– Чтобы в карман можно было бы что-нибудь положить, – вздохнул Сын Бернар.

– Как глупо! – сказал Редингот. Потом еще сказал: – А ромашка – это маленький роман.

– Смотри-ка, – вздохнул Ближний из-под кровати, – до чего причудлива память человека!

– Значит, не всему придется учить его заново. К тому же, будем надеяться, что он окажется способным и старательным учеником.

– Даже самого способного и старательного не научишь, если не знаешь, чему конкретно учить, – философски заметил Ближний. – Никогда нельзя будет гарантировать, что в самый ответственный момент вся система не откажет по причине отсутствия элементарного сведения типа «дверная ручка есть скобяное изделие».

– Какое изделие? – переспросил Сын Бернар с интересом.

– Скобяное, – повторил Ближний без интереса.

Сын Бернар рассмеялся: слово «скобяное» он, видимо, воспринимал остро по-своему. Впрочем, это слово только так и можно воспринимать.

– Редингот, – сказал Сын Бернар, – Вам известно, что значит «скобяное»?

– Откуда! – махнул рукой Редингот.

– Как же нам теперь с ним быть-то? – в околоземное пространство озабоченно спросил Сын Бернар.

– Можно подумать, Вы знаете, что такое «скобяной»! – огрызнулся Редингот. – И ничего ведь… обходитесь! Вот и я обойдусь – тем более что все действительно необходимые вещи я уже вспомнил.

– Тогда ладно, – неожиданно быстро согласился Сын Бернар. – А какие вещи, например, Вы вспомнили?

– Например, я вспомнил, что однажды в жизни Вы укусили меня…

– Это Вы зря вспомнили, – огорчился Сын Бернар. – Вспомнили бы лучше, как я люблю Вас!

Редингот напрягся, но напрасно.

– Этогоявспомнить не могу, – признался он. – Как Вы меня любите?

Сын Бернар засмущался и уполз в угол.

– В чем дело? – спросил Редингот.

– Я стесняюсь сказать, как я Вас люблю…

– Все равно говорите! – велел Редингот и услышал из угла совсем тихое:

– Очень сильно…

Тут Редингот почесал в затылке и сказал:

– К сожалению… не помню. – Потом нашел под кроватью Ближнего и спросил: – Вы тоже любите меня?

– Больше жизни! – сказал Ближний.

– Докажите! – безрассудно попросил Редингот.

– Прощай, жизнь! – обратился к жизни Ближний и расстался с ней, предварительно схватив с тумбочки пистолет и на редкость удачно выстрелив себе в висок.

– Что это с Ближним? – спросил Редингот, удивленно глядя на пестрым ковром распростертое у его ног тело.

– Ближний застрелился, – пояснил Сын Бернар. – И теперь он мертвый.

– Черт! – выругался Редингот. – Нехорошо получилось…

– Не горюйте, – сказал Сын Бернар. – Они тут все в этом городе такие.

– Какие?

– Мертвые. – Голос Сын Бернара был беспечным. – Это же Город Мертвых!

Редингот задумался, вспоминая. По-видимому, он вспомнил многое, потому что морщины на его лице разгладились все до одной. Потом он с опаской спросил:

– А я тоже люблю кого-нибудь больше жизни? Или просто очень сильно?

Сын Бернар завел глаза к потолку, вдоль которого спокойно пролетала душа Ближнего.

– Затрудняюсь сказать, – произнес он наконец. – Я ведь про Вас почти ничего не знаю.

– Не знаете, а так сильно меня любите! – поставил ему на вид Редингот.

– Для того чтобы сильно любить кого-нибудь, совсем необязательно про него что-то знать. Лучше даже наоборот, – тяжело вздохнул Сын Бернар. – Но, может быть, Вы любите Марту.

– Марта мне как дочь, – сказал Редингот. – Естественно, я люблю Марту. Но она существо несчастное, ибо тоже больше жизни… – тут Редингот покосился на мертвого Ближнего, – …или, во всяком случае, очень сильно – любит.

– Кого? – спросил Сын Бернар.

– Не знаю. И она не знает. Знает только, что он сидел на брегах Невы.

– Сидел? – обомлел Сын Бернар. – За что?

– Она не сказала. Просто сказала: «Кто-то сидел на брегах Невы» – причем на левом и правом одновременно.

– Два раза сидел? – совсем уже просто потерял лицо Сын Бернар.

– Получается, что так…

И они оба надолго замолчали. Наконец Редингот сказал:

– Я вспомнил. Я люблю ласточку. Стыдно, что я это чуть не забыл.

– Стыдно, – отозвался Сын Бернар. – Я вот никогда не забывал, что я люблю Вас.

– Я люблю ласточку больше жизни, – раздумчиво произнес Редингот, никак не поощрив Сын Бернара – Значит ли это, что я должен застрелиться?

– Не значит, – сразу сказал Сын Бернар. – Так делают только в этом городе, а Вы не из этого города. Из какого Вы, кстати, города?

– А вот этого я не помню! – с каким-то даже злорадством ответил Редингот.

– Между прочим, я к Вам по делу, – неожиданно сообщил Сын Бернар.

Редингот покачал умной головой:

– Где Вы раньше-то были?

– Здесь и был… – растерялся Сын Бернар. – Вы что же… не видели меня?

– Я видел тебя, – сказал вдруг недавно застрелившийся Ближний, откидывая кровать и подходя к Сын Бернару.

– Да Вы, никак, опять живете? Вы ведь любили меня больше жизни! – упрекнул Ближнего Редингот.

– Так это больше то-о-ой жизни! Которая миновала. – Ближний сел к тумбочке и съел стоявший на ней рыбный суп.

– Можно я перейду непосредственно к делу? – напомнил о себе Сын Бернар: он терпеть не мог ничего противоестественного. И, не дожидаясь разрешения, перешел куда просился, рассказав Рединготу все о положении дел на местах. Редингот реагировал быстро.

– Где мое пальто? – спросил он.

– Боюсь, уже в музее, – всхлипнул Сын Бернар, больше Редингота потрясенный собственным рассказом о положении дел на местах.

– Стало быть, с музея и начнем!

И Сын Бернар с Ближним под предводительством Редингота отправились в городской музей. У выхода из госпиталя их встретила толпа мертвых, как здесь было принято, людей. Увидев, что Редингот зашит на диво профессионально, толпа возликовала… и сказала «sehr gut», чтобы ритмически красиво закончить это предложение. Растолкав толпу чужими руками, все три персонажа отправились знакомой дорогой: здесь каждый камень знал Редингота и вежливо приветствовал его коротким «здравствуй». Редингот рассеянно кивал, стараясь не забыть о конечной цели движения.

У входа в музей стояла окаменевшая от горя белая голубица из хлеба: она была колоссальных размеров. Редингот вздрогнул, что-то вспомнив, но, отогнав от себя воспоминание энергичным «кыш!», бросился в музей. Сотрудники музея давно умерли и реагировали на посетителей очень слабо, так что Рединготу без труда удалось со страшным шумом раскурочить витрину, выхватить оттуда пальто и надеть его на себя.

– Прямо на Вас сшито! – удивились вялые сотрудники музея, в то время как Редингот, не обращая на них внимания, огляделся и сказал:

– Здесь светло и просторно. Здесь будет штаб.

– Ура! – закричали сотрудники музея: они давно уже ненавидели свою работу и мечтали, чтобы музей кто-нибудь обворовал. – Вы еще в угол той же самой витрины загляните, ребята! – посоветовали они напоследок, прыская в кулаки, и разбежались по домам.

В углу раскуроченной витрины Редингот обнаружил связанную по рукам и ногам женщину, еще недавно стрелявшую в него. Женщина спала в неудобной позе неправильно лежащего зародыша. На шее у нее висела табличка «Женщина-враг. Она стреляла в Редингота». Сон женщины-врага был чуток, как сон боязливой лесной лани. От пристального взгляда Редингота она проснулась и, выплюнув уже несвежий кляп, зевнула.

– Они глумились над Вами? – с болью спросил Редингот женщину-врага.

– Мне связали руки-ноги и пустили по дороге! – с дерзкой усмешкой ответила та, воспользовавшись сокровищами народной поэзии.

Смелый ответ женщины-врага понравился Рединготу.

– Сказано вовремя и к месту, – усмехнулся он. Потом добавил с нарочитой серьезностью: – К одному месту! – тем самым доказав, что и у него с языковым чутьем все в порядке. Крепко задумался и снова спросил:

– Чье задание Вы выполняли?

– Вот прекрасно и точно сформулированный вопрос! – Женщина-враг строго оглядела присутствующих, словно они на протяжении всей ее жизни задавали ей одни только плохо и приблизительно сформулированные вопросы. – А то на улице меня прямо измучили дурацкими своими формулировками: зачем, дескать, Вы стреляли да зачем!.. Откуда ж мне это знать-то? Да еще дурочкой называли, козлы!

– Хорошо понимаю Ваш гнев и, может быть, даже разделяю его, – спокойно, как полковник в отставке, сказал Редингот. – И все же: чье задание Вы выполняли?

– Если разгадаете три моих загадки, скажу! – поставила условие женщина-враг, словно женщина-сфинкс.

Сын Бернар и Ближний посмотрели на тут же воплотившего в себе мудрость веков Редингота и понимающе переглянулись: нашла, дескать, кому загадки загадывать!.. Между тем женщина-враг продолжала в свойственной ей манере

– Кто родился в Проснице, а сам во Фрайбург просится?

(Сын Бернар и Ближний расхохотались в открытую: ответ знали даже они.)

– Трудную загадку задали Вы мне, – поддерживая предлагаемую стилистику, отвечал Редингот и по щиколотку в землю ушел, продавив для этого музейный паркет ручной работы. – Только все равно я ее разгадаю. Кто родился в Проснице, а сам во Фрайбург просится? Да это же Эдмунд Гуссерль, великий немецкий философ, основатель феноменологии!

На минутку закручинилась женщина-враг, но делать нечего – задает она Рединготу вторую загадку:

– Что такое: и чудовище морское, и судилище людское?

В обращенных друг к другу взглядах Сын Бернара и Ближнего мелькнула легкая растерянность: они знали ответ, но немного сомневались в его правильности – и потому с некоторой тревогой взглянули на Редингота. Редингот стоял спокойно – на устах его играла в лапту улыбка, хотя ушел он в землю уже по колено.

– Эта загадка потруднее первой будет, – сказал он. – Только и она мне по зубам, пожалуй! И чудовище морское, и судилище людское… Я вот как отвечу: это главный философский трактат Томаса Гоббса под названием «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского», который вышел в свет в Лондоне в 1651 году!

– Так и есть, – еще сильнее закручинилась женщина-враг. – Слушайте же третью мою загадку: «Восемь книжек под одной крышей – три из этих книжек под другой крышей!»

Совсем уже испуганно взглянули друг на друга Сын Бернар и Ближний: разгадка-то была им известна, да только понаслышке – еще с тех пор, когда они мальчишками гоняли мяч по футбольному полю. Но закралось в их сердце сомнение – вдруг не одолеть Рединготу загадки? А тот уж и не улыбался больше – по пояс в землю ушел!

– В седую древность погружает меня Ваша трудная загадка, – так начал он и тяжело вздохнул. – Восемь книжек под одной крышей – три из этих книжек под другой крышей, говорите? Это не Никомахова ли этика Аристотеля – классический памятник античного эвдемонизма?! Три из ее восьми книг, а именно 5я, 6я и 7я, входят еще и в состав «Эвдемовой этики», Аристотеля же, в качестве книг 4й, 5й и 6й.

– Правда Ваша, – согласилась женщина-враг и совсем сильно закручинилась. – Что ж, делать нечего: уговор дороже денег! Придется и мне ответ держать…

– Только теперь, пожалуйста, без… народного колорита, а то меня чуть-чуть подташнивать начинает, – нетерпеливо, но вежливо вклинился Редингот.

– Хорошо, что Вы это сказали, мне и самой давно уже тошно! – честно призналась женщина-враг (и слава Богу, что призналась, ибо автора тоже практически мутить начинало от обилия устойчивых, как чугунные статуэтки, речевых оборотов!). – Короче, так, значит: я выполняла задание Чама Ча Мапиндузи…

– С какой стати? – сразу же не выдержал ни секунды более Редингот. – Почему вдруг Танзания-то оказалась замешана в наши дела? Она ведь даже не граничит ни с чем!

– Что значит «ни с чем»? – обиделась женщина-враг, патриотические чувства которой были со всей очевидностью грубо задеты. – Танзания до фига с кем граничит! На юге с Мозамбиком, например, с Малави и Замбией, на западе – с Заиром, Бурунди и Руандой, на севере – с Угандой и Кенией, а восточная граница проходит по берегу Индийского океана! Так что мы не хуже других – с восемью странами граничим! Например, какая-нибудь хваленая Дания граничит только с одной Германией – и то считается страной!

– Во-первых, Дания тут ни при чем, – защитил беззащитную маленькую страну от нападок женщины-врага Редингот. – Во-вторых, я вовсе не имел намерения задеть Вашу национальную гордость…

– А задели, задели! – раскапризничалась женщина-враг.

– Хорош капризничать! – вмешался Сын Бернар, которому не нравилась женщина-враг.

– Да ладно, чего ты… – оборвал его Ближний, которому женщина-враг нравилась все больше и больше.

– В-третьих, – продолжал считать Редингот, – какие-то у Вас подозрительно допотопные сведения об африканских странах… Там уже половина названий сто лет как изменилась! Не из «бывших» ли Вы, женщина-враг?

– На этот вопрос я отвечать не обязана! Обмолвлюсь только, что над проектом Вашего уничтожения Чама Ча Мапиндузи работала с момента своего основания, а именно с 1977 года, когда Африканский национальный союз Танганьики слился с партией Афро-Ширази. Тогда я и получила мое задание, – отчеканила женщина-враг. – Спрашивайте дальше!

– В-четвертых, – на этом месте Редингот решил закруглиться, – Танзания не то чтобы «ни с чем» не граничит, тут я просто неосторожно выразился, – на самом деле имелось в виду, что она не граничит ни с одной из стран, по территориям которых пролагается Абсолютно Правильная Окружность из спичек, – так спрашивается: чего она тогда лезет, Танзания эта, со своей партией, имеющей неудобопроизносимое название, не в свое дело?

– Вот только насчет названия не надо! – прямо-таки заорала женщина-враг. – Чама Ча Мапиндузи звучит, как музыка небесных сфер!..

Сын Бернар невежливо фыркнул, потом фыркнул вежливо, а Ближний опять сказал: «Да ладно, чего ты…»: его действительно влекла к женщине-врагу непреодолимая сила. Женщина-же-враг продолжала орать: – И потом, никакая она не правильная, Ваша Окружность! Она вся кривая, она даже не эллипс, она вообще не пойми что!

Сын Бернар зарычал и весь изготовился к прыжку, но двоевластным жестом ухоженных до изнеможения рук остановил его Редингот:

– Спокойно, Сын Бернар, спокойно… Мы лучше попросим женщину-врага высказаться подробнее.

– Да ради богов, – не заставила себя просить политеистичная женщина-враг и отнеслась напрямую к Рединготу: – Вы вообще-то когда-нибудь карту мира в руках держали? (Этот оскорбительный вопрос Редингот оставил без внимания). А если держали… (она и сама поняла, что несколько перегнула палку!), то могли бы – просто ради интереса – попробовать начертить на этой карте свою «Абсолютно Правильную Окружность»! (Кавычки, которыми она со всех сторон обставила это словосочетание, кололи и чуть не выкололи автору настоящего художественного произведения глаза. – Коммент. автора. ) Начертили бы – сами бы увидели, что получается!.. – Тут она связанными руками вынула из заднего кармана брюк стакан воды и попила.

– Между прочим, – проявил трезвую осведомленность Редингот, – незадолго перед началом настоящего художественного произведения, насколько мне известно, Окружность была прочерчена циркулем именно по карте.

– Съела? – обратился к женщине-врагу Сын Бернар.

– Да ладно, чего ты… – с болью воскликнул Ближний.

– Вопрос в том, по какой карте она была прочерчена! – водворяя стакан с оставшейся водой на прежнее место, промоченным до нитки горлом еще громче заорала женщина-враг. – Это же была карта полушария! В поперечной азимутальной равновеликой проекции! Ха-ха!.. А эллипсы искажений геометрических свойств географической поверхности? Ха-ха!..

– Вопрос был продуман, – общо высказался в ответ спокойный, как ночь, Редингот. – Некоторые возражения вызывала только величина Окружности, но не ее форма.

– Да не называйте Вы это вообще окружностью! Называйте это любым другим словом!

Держа за шкирку уже просто-таки беснующегося Сын Бернара, Редингот мягко заметил:

– Я бы попросил… глоток воды.

Заученным жестом женщина-враг протянула ему полупустой стакан. Редингот жадно припал к воде на одно колено.

– Оставь мне! – хрипло попросил Ближний, практически уже не справляясь – только чисто теоретически справляясь! – с обуревавшей его страстью к женщине-врагу.

– Так вот, резюмирую, – женщина-враг так теперь орала, что ее не было слышно из-за ее же ора. – Если все делать правильно, в соответствии хотя бы – на это-то, по крайней мере, могло бы хватить ума? – с цилиндрической равноугольной проекцией Меркатора или уж на худой конец – в соответствии с конической равнопромежуточной проекцией, то без Танзании вам бы ни за что не обойтись! Только при включении территории Танзании можно было бы говорить об окружности как таковой! На первом съезде Чама Ча Мапиндузи данный вопрос стоял крайне остро, настолько остро, что зарезал многих членов партии, – тогда и решено было убрать главную фигуру бездарного этого географического спектакля, кто б этой фигурой ни был. Ибо без главной фигуры спектакль не состоится.

– Да я в те времена вообще не участвовал в построении Окружности, я только в этот раз был приглашен, – сконфузился от чувства возложенной на него непосильной исторической ответственности Редингот. – Я, в сущности, и сам новичок…

– А я, в сущности, не в Вас и стрелять собиралась! – горячо призналась женщина-враг. – Много лет после получения приказа провела я в подполье, и, когда созрела до такой степени (на этом месте Ближний потерял сознание от перевозбуждения), что готова была выполнить приказ, главной фигурой спектакля оказались Вы. Пришлось мне стрелять в Вас – кстати сказать, против собственной воли, потому что Вы сразу показались мне очень симпатичным, и я сказала себе: «Нет, ну какой славненький! С ним я могла бы пройти рука об руку всю жизнь!»

– Я же старый, – еще больше сконфузился Редингот. – Меня на всю Вашу жизнь не хватит!

– Хватит и останется! – кокетливо улыбнулась женщина-враг, поднимая с пола выпавший из рук Ближнего пустой стакан и пряча его в бюстгальтер, где таких пустых стаканов лежало уже видимо-невидимо. – Так что во мне шла мучительная борьба между чувством к Вам и долгом по отношению к Чама Ча Мапиндузи, и борьба эта закончилась полной и окончательной победой Чама Ча Мапиндузи.

– На всем протяжении Вашего рассказа я очень надеялся на ее победу, – искренне признался Редингот и как-то непрозрачно заметил: – Хорошо, что долг победил чувство, а не наоборот, – иначе бы мне точно несдобровать!..

– А Ближний тебе случайно не нравится? – осторожно спросил Сын Бернар, который, внимательно выслушав трагическую историю женщины-врага, уже больше не хотел загрызать ее – во всяком случае, немедленно.

– Ближний тоже ничего, – сказала женщина-враг и этим ограничилась.

К счастью, именно в этот момент, не раньше, Ближний очнулся: ему повезло услышать лишь то, что определенно могло ему понравиться. Он сразу же задумался, пытаясь ограниченным своим умом объять практически безграничный смысл слова «тоже», и ему это долго не удавалось.

А за время его раздумий между менее впечатлительными персонажами успел произойти вот такой разговор.

– Что касается меня, – сказал Редингот и отодвинул Сын Бернара, касавшегося его руки влажным носом, – то я в некотором смысле совершенно безопасен.

Неизвестно, чего сразу же после этого его заявления навоображала себе женщина-враг, только, на связанных ногах подойдя к Рединготу и приобняв его связанными руками, она сказала:

– А на мой острый взгляд, Вы опа-а-асны, оч-чень опасны! – причем высказывание получилось томным.

– Я имею в виду, – отстранив теперь и женщину-врага, быстро полетел вперед Редингот (разумеется, не физически полетел, как он, впрочем, тоже умел, а вербально полетел), – я имею в виду, что никакой угрозы конкретно для Танзании я собою не представляю, ибо ничего против Танзании или другой какой-нибудь Намибии фактически не имею. Я даже был бы сердечно рад участию любой Танзании, пусть и той же Намибии, которая уж вообще на отшибе, в построении того, что я называю, а Вы не называете Окружностью… я даже больше скажу, хоть это и тайна, – мне Японию удалось увлечь нашей идеей!

– Японию? – взвизгнула Танзания в по-своему интересном лице женщины-врага. – Представляю себе эту «Окружность», вытянутую в сторону Японии! Представляю себе эту сардельку!

Ну что тут скажешь… Редингот уже и так держался сколько мог – практически целую главу держался. Причем мало того, что сам держался, так еще и нервного Сын Бернара держал! Однако с самого начала волнующего этого разговора было понятно, что злоупотреблять терпением Редингота не стоит: человек он, конечно, предельно воспитанный, но тем не менее… Случилось страшное: сарделька вывела Редингота из и без того зыбкого, как поверхность болотца, равновесия.

– Так, милочка, – сказал он для разгона, но недолгим был разгон. – Если бы кляп, валяющийся у Ваших не очень стройных ног, был посвежее, я не преминул бы поднять его и заткнуть Вас навеки.

– Вот это да! – восхитился Сын Бернар. – Так бы даже мне не укусить…

– Своей куриной головой, – продолжал Редингот, вообще не обратив внимания на похвалу, – Вы даже и предположить не можете, что прежде чем включать Японию в состав стран, занятых построением Абсолютно Правильной, – он произнес эти слова полужирным курсивом, – Окружности из спичек, я провел сложные расчеты, которые показали: линия кривизны не превысит допустимых норм искажения истины. Стран же будет – на целую одну – больше, безмозглое Вы создание!

– А ведь Вы мне нравились когда-то, – лирически начала женщина-враг, но была сардонически прервана Рединготом:

– За это я уже расплатился двумя дырками в животе, и больше не хочу нравиться. Кроме того, мне надоело слушать Ваши томные бредни. Если Чама Ча Мапиндузи до сих пор существует и настаивает на участии Танзании в построении Правильной Окружности из спичек, я желаю беседовать с другим членом Чама Ча Мапиндузи.

– А этого члена куда? – спросил Ближний, очнувшись в третий уже раз.

– Этого ненужного больше никому члена дарю Вам, если Вы дадите гарантию, что в меня больше не будут стрелять из маузера.

– Можно забирать? – спросил Ближний.

– Вам завернуть? – улыбнулся Редингот.

– Да нет, я ее так донесу! – И Ближний сгреб женщину-врага в объятья. – А гарантию даю, потому что развязывать женщину-врага не собираюсь: она мне и связанная нравится. Связанная даже больше!

– Лишь бы все были счастливы!.. – вздохнул Редингот, провожая парочку взглядом.

– Вы кого имеете в виду? – спросил Сын Бернар в задумчивости.

– Всех. Вообще всех – людей, зверей, птиц…

Чтобы автор не разрыдался, зазвонил телефон. Редингот машинально поднял трубку и услышал вопрос: «Это штаб?»

– Конечно, штаб! – сказал он, не задумываясь. – У Вас какой вопрос?

ГЛАВА 15

Полифония, почти какофония

Современные техники письма, как без конца называет их Ролан Барт – впрочем, дело не в нем, – предполагают всяческие шалости литературного толка, толку от которых бывает мало. Но, вроде бы, автор и не должен определять сам, мало или много от них толку, ибо для этого предназначен Ролан Барт. Впрочем, Ролан Барт, как уже сказано, тут ни при чем, ибо Ролан Барт умер. Поэтому приходится и вводить прием в структуру художественного целого самому, и объяснять, зачем он введен в структуру художественного целого, самому. Занятие это весьма и весьма утомительное, потому как, объяснив, зачем в структуру художественного целого введен прием, сразу и понимаешь, что введен он зря. И хоть выводи его обратно… притом, что обратно он нейдет, поскольку уже введен в структуру художественного целого!

Вот и получаются странные вещи: сколько ты тут ни разоряйся на предмет обратимости литературы, всесилен ты только тогда, когда движешься вперед. В направлении же назад ты вообще бессилен: que sera, sera! Прямо как в жизни, которая, выходит, ничем особенно от литературы не отличается. И не то чтобы жизнь есть литература или, наоборот, литература есть жизнь, а просто: жизнь есть жизнь, а литература есть еще одна жизнь. Две жизни, стало быть… И это несмотря на то, что с одной-то не знаешь, как разобраться!..

А есть еще такие вот безрассудные и недальновидные авторы, которые очертя голову бросаются во вторую эту жизнь, хотя и одну как следует прожить не умеют, – и в силу данного замечания оказываются во второй жизни дураки дураками, как и в первой. Если не больше, чем в первой! Нагородят огородов – и не знают, как бы вылезти, чтоб никто ничего не заподозрил. Спросишь такого безрассудного и недальновидного автора: как, дескать, живешь-то, а он тебе встречный вопрос: «Где?» Так и хочется ему сказать: «У тебя на бороде, вот где!» Но мы люди воспитанные и ничего подобного не говорим, а напротив – начинаем уточнять, что мы имели в виду, когда спрашивали, как он живет… Тут-то автор и впадает в истерику: ни в одной жизни, ни в другой, стало быть, никаких просветов – и не живется, стало быть, и не пишется, обвал на всех фронтах и прочая чушь! Гладишь такого по лысеющей на глазах голове, а сам думаешь: «Ну и странный же ты человек… Если у тебя везде все плохо, так уж и все равно! Так уж и плевать сто раз, какую из твоих жизней собеседник имеет в виду. Спросят тебя, как живешь, говори: плохо живу! Спросят, почему плохо, говори: потому что писатель! И тогда сразу всем сразу все будет понятно…»

Но, так или иначе, пора выходить за пределы частных судеб и вводить эту, как ее, полифонию! Пусть художественное произведение гудит, как медный таз, чтоб его! Голосами улицы – в широком смысле этого слова. И не той улицы, которая за окном, а той, которая в тексте… Притом, что кто ж ее знает, какая эта улица!

– Это какая улица? – спросишь у того или другого.

А тот или другой и говорят:

– Да никакая это не улица, не видишь, что ли? Мир это, мирозданье, пойми!

Прямо как Батюшков, какового мне противна спесь! И каковой, если кто не помнит, на вопрос «который час?» – отвечает: «вечность!» Тоже мне пижон…

Ну, ладно, что ж…


Мир, или мироздание, гудел (или гудело) в трубке музейного телефона, раскаленной добела. Как сковорода, на которой собираются печь блины (не знаю, раскаляется ли таковая добела, и потому прошу относиться к сравнению как к гиперболе). Лицо и руки Редингота, постоянно соприкасавшиеся с этой сковородой, были все в водяных пузырях, но Редингот их не чувствовал: он строил Абсолютно Правильную Окружность из спичек по телефону. Почему вдруг по телефону, спросит меня читатель. Почему, почему… да потому! Не может же один человек быть в нескольких местах сразу! Даже если этот человек не фунт изюма… понимать надо такие вещи! Мир-то ведь большой, а человек-то ведь маленький! Даже и литературный человек, если у автора, конечно, не болезненная фантазия. Если болезненная, то он, разумеется, способен сотворить и монстра, голова которого в Париже, а ноги в Токио, вот только кому такой монстр нужен? Надо все-таки приличия соблюдать – кстати, и в литературе тоже!

Короче, Редингот строит Окружность по телефону. А Сын Бернар подшивает сводки с мест, причем подшивает их к… к пальто Редингота, чтобы сводки всегда были под рукой. Когда Редингота перестает быть видно, Сын Бернар отпарывает часть сводок, которые к тому моменту уже неактуальны, да приговаривает: «Шьем, порем – ниткам горе!» Недоволен, в общем, Сын Бернар: не по нему эта работа…

– Семнадцать километров двадцать пять метров и три сантиметра влево, – командует Редингот. – По побережью, по побережью тяни, мать твою: по воде к тебе навстречу тянут – забыл?.. Что значит «сыро»? А тем, кто в море, каково, по-твоему? Уж посырее, чем тебе!.. Да брось, не отчаивайся… – делай, что должно, и пусть будет, что будет, как написал в своем дневнике Лев Толстой. Что? Как это – «Толстой не авторитет»? Кто ж тогда для тебя авторитет-то? Кто-о-о? Да он ведь идиот просто – пробы негде ставить! Ладно, ладно, извини: погорячился… я не знал, что ты с ним знаком! Уф!.. – И только что положенная на место трубка опять взлетала к щеке Редингота: – Да какого же черта-то, а? Какого черта, спрашиваю! Не должны спички никуда уплывать! Что де-е-елать, что де-е-елать!.. Пусть держатся там, куда положили! Обязать их! Что значит – кого обязать? Спички, понятное дело! Не знаю, как: сам думай – голова-то есть на плечах? Как понимать – акула откусила? Ну, вот… сам же говоришь: только часть головы откусила – думай той частью, которая осталась! Если какие-то клетки мозга отмирают или перестают действовать, их функции выполняют оставшиеся клетки! Книжки читать надо!.. Да хоть «Справочник практического врача»! Что значит «не взял с собой»? Думать надо было – тогда-то голова на месте была! Только «Муму» с собой взял? Ну, читай «Муму» – тоже полезная на воде книга.

– Ближний забегал на минутку, – сказал Сын Бернар во время короткой паузы между звонками. – У него проблемы с женщиной-врагом. Сексуальные.

– Все же раньше в порядке было! – напомнил Редингот.

– Раньше в порядке, но теперь ей надоело быть связанной – она хочет, чтобы Ближний был связан!

– А нам-то что предлагается делать в этой ситуации?

– Пойти и связать Ближнего!

– Нет уж, пусть его женщина-враг и связывает! – отмахнулся Редингот.

– Она не может его связать, она сама связана, – напомнил Сын Бернар.

– Пусть Ближний развяжет ее, пока он не связан.

– Он связан. Связан обещанием Вам, помните? Он обещал, что женщина-враг больше не будет стрелять в Вас.

– Тогда проблема неразрешима, – подвел итог Редингот.

– К тому же, ее не устраивает его темперамент.

– Еще бы! – усмехнулся Редингот. – Темперамент мертвеца кого ж устроит… Но тут мы тоже ничего не можем поделать.

– Мы должны помогать Ближнему, – теоретично высказался Сын Бернар.

– Бог ему в помощь, – неопределенно пообещал практичный Редингот, в очередной раз хватая трубку. – Алло? Доброжелатель? То есть аноним! Как это – «в тюрьме»? – Он зажал трубку ладонью, которая шипела и пахла горелой кожей. – Марта в тюрьме, – сказал он Сын Бернару. – На Сицилии. Звонил доброжелатель. Через неделю суд! Меня приглашают в качестве адвоката.

– Почему не в качестве отца? – возмутился Сын Бернар.

– У меня юридическое образование, – признался Редингот. – А как отец я просто любитель.

…Разумеется, они готовы были сию минуту вылететь на Сицилию, но тогда человечество лишилось бы штаба. Поэтому Редингот решил, что участвовать в суде как адвокат он тоже будет по телефону. О чем – по телефону же – и договорились с Сицилией. Сицилия была согласна.

Неделя прошла в трудах. Между прочим, впервые за всю историю человечества построение Абсолютно Правильной Окружности из спичек получило отражение в прессе. Статья вышла в городской газете Змбрафля. Газета называлась «Смерть Красна». Материал имел изобретательный заголовок «Город Мертвых – колыбель человечества». Автор вынужден позволить себе почти непозволительную роскошь – привести этот огромный материал целиком: все-таки данная статья – историческое событие, а всем историческим событиям место где? – правильно, на этих бессмертных страницах!

Город Мертвых – колыбель человечества

Всем хорош наш город Змбрафль. «Городом Мертвых» любовно называют его в народе. Широко раскинулся он по родной земле – с его прямыми проспектами и улицами, тенистыми (особенно летом) аллеями, многочисленными скверами, парками и прочими местами отдыха, разветвленной сетью учреждений культурного и бытового назначения и т. п. Да и население города под стать ему самому: спокойное, неторопливое, приветливое. Жители Города Мертвых умеют работать – умеют и отдыхать.

Рано начинается деловая жизнь нашего города. Уже в шесть утра просторные автобусы и быстрые электрички доставляют тружеников-мертвечан на рабочие места: далеко за городом начинают дымить фабричные трубы, горят доменные печи, грохочут станки. Это там, в промышленной зоне, уютно расположились заводские и фабричные корпуса: с детства знакомые мертвечанам завод тяжелого машиностроения «Надгробный камень», пищевой комбинат «Забытый привкус», комбинат синтетических волокон «Вечность», фабрика детской игрушки «Закрой глазки», парфюмерная фабрика «Запах тлена».

К восьми утра оживает сити. Не спеша идут на работу служащие учреждений и организаций. Медленно раскрываются двери фирм, банков, акционерных обществ, страховых контор, супермаркетов – «Лучший мир», «Ледяные объятья», «Все для гроба»… Город Мертвых начинает жить в размеренном трудовом ритме. К полудню гостеприимные предприятия общественного питания уже ждут первых гостей. Как много сегодня сюрпризов для проголодавшихся посетителей – и сколько фантазии в названиях любовно приготовленных блюд! Тут и «Бифштекс с невинной кровью», и «Отбитые почки в сметанном соусе», и «Сотрясенные мозги с горошком», и знаменитый студень «Рожки да ножки»… А можно и просто перекусить на ходу – традиционным сэндвичем с колбасой «Останкинской». Есть, есть где прихотливым мертвечанам полакомиться или просто набраться новых сил на всю вторую половину дня!

Красив Город Мертвых и вечерами, когда мертвечане медленно прогуливаются по мерцающей огнями пешеходной зоне. Куда отправиться нынче? Может быть, в прекрасное современное здание театра, построенное совсем недавно в стиле вампир: здесь сегодня дают оперу «Орфей спускается в ад»… Или в один из кинотеатров: вот «Саркофаг», вот «Склеп», вот «Напрасные слезы»… – кстати, в «Саркофаге» нынче премьера остроумной комедии под названием «Усопли!» Новая программа и в цирке на бульваре Вечной Памяти – акробаты-смертники в аттракционе «Последняя гастроль». В конце концов, можно просто посидеть в каком-нибудь дорогом ресторане – например, в кабаре «Пляски смерти», что на площади Восстания из Гроба: там выступает ансамбль народного танца «Холодная кровь». Или в траттории «У Харона», с веранды которой открывается прекрасный вид на тенистое городское кладбище и где поет Аида…

Ночью Город Мертвых засыпает. В окнах гаснет свет. И только в одном окне свет не гаснет никогда. Что же происходит за этим окном? Может быть, за этим окном расстаются, но все никак не могут расстаться друг с другом мертвечане Ромео и Джульетта? Нет! Может быть, корпит над трудной теоремой юный мертвечанин – будущий Эйнштейн? Нет! А может быть, это наш великий поэт Макс Блютвурст, автор бессмертного цикла «Когда могила позовет», никак не найдет очередной своей оригинальной рифмы? И снова нет!

За этим окном – Редингот. Он работает. В городском музее, ныне переоборудованном под штаб, склонился Редингот над картой мира, с характерным прищуром вглядываясь в бескрайние степи, высокогорные области и морские просторы. «Музейный мечтатель», – говорят о Рединготе мертвечане. Высокие слова. Однако только ли «мечтателем» войдет он в историю земной цивилизации?

Ветром дерзновенной мысли занесло гения в наш родной город. В числе лучших умов человечества Редингот прибыл на Двенадцатые Умственные Игрища под девизом «Думай головой!», чтобы в точности претворить этот девиз в жизнь. На первый взгляд, Редингот ничем не отличался от прочих лучших умов человечества. Правда, можно было сразу заметить, что он без брюк, но признак этот не был таким уж характерным: многие лучшие умы человечества тоже не надели брюк на умственные игрища. Пожалуй, характернее было то, что рука об руку с ним шла народная красавица Марта – шла бодрой и уверенной поступью молодой хозяйки земли. Такой же поступью ушла она и в легенду: древние предания бережно сохранили для нас полнокровный образ этой мужественной женщины, отважно положившей свою жизнь на алтарь прогресса. Имя ее и поныне живет в памяти каждого мертвечанина.

Но мы отвлеклись от Редингота. Рединготу всегда не до сна. День и ночь руководит он массами, мудро направляя их к светлой цели – построению на земле Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Сегодня борьба за Окружность ведется в масштабе восточного полушария, но уже поступают сигналы и с далекого Запада: то тут, то там вспыхивают стачки, начинаются забастовки и бойкоты… «Даешь и нам Абсолютно Правильную Окружность из спичек!» – скандирует Запад.

Что ответить далекому Западу? Ты на правильном пути, далекий Запад!


Слово одному из бойцов невидимого отсюда фронта – уроженцу нашего города. Его фамилии мы назвать не можем, но мертвечанам он известен как Умная Эльза. По заданию Редингота выполняет он высокую миссию в Японии. Редакция связалась с ним по телефону.

Слово одному из бойцов невидимого отсюда фронта – уроженцу нашего города. Его фамилии мы назвать не можем, но мертвечанам он известен как Умная Эльза. По заданию Редингота выполняет он высокую миссию в Японии. Редакция связалась с ним по телефону.


У.Э.:Что я могу вам сказать? Ничтожно мало, ибо информацией, за которую дорого бы заплатила любая цивилизованная держава, никто, кроме меня не владеет. Скажу только, что любой ценою – даже ценою собственной никчемной жизни – выполню возложенную на меня высокую миссию.

Ред.: Как смотрит японский народ на Вашу деятельность, Умная Эльза?

У.Э.:Японский народ смотрит на нее косо. Но так уж устроено зрение у японцев – и косыми взглядами тут никого не удивишь. Настораживает другое: конфликт менталитетов. Однако мною уже сейчас ведется неутомимая воспитательная работа в массах: денно и нощно колеся по самым отдаленным японским провинциям, я пытаюсь заставить японский народ поверить, что его вековые представления о мире в корне ошибочны. «Великий японский народ, – провозглашаю я со всех трибун, – принцип асимметрии, исповедуемый тобой, есть принцип уродства. Прекрасна лишь симметрия – за ней будущее». Прямо так в глаза и говорю.

Ред.: А есть ли у Вас сподвижники среди местного населения?

У.Э.:Есть. Их двое. Я использую их как средства наглядной агитации. У первого, ему девяносто четыре года, одна нога короче другой на полсантиметра. У второго, ему сегодня семнадцать, обе ноги одинаковой длины. Я показываю сподвижников народу и спрашиваю: «Скажи мне, великий японский народ, кого из этих двух людей ты назовешь прекрасным, а кого – безобразным?» И весь японский народ в один голос говорит: первый безобразен, а второй прекрасен! «Верно, – отвечаю я. – Ибо прекрасно все симметричное! А когда одна нога короче другой, какая ж тут симметрия?» После этого риторического вопроса великий японский народ расходится по домам в задумчивости и уже никогда не возвращается. Так я на наглядных примерах и убеждаю массы в том, что Окружность следует прокладывать по надлежащей траектории.


Вот такой разговор состоялся у нас с Умной Эльзой, бойцом невидимого фронта. А сколько их сегодня по всему миру – бесстрашных, упорных в достижении цели, самозабвенных! По самым скромным подсчетам Редингота, их тьмы, и тьмы, и тьмы. Благодаря героическому труду строителей человечество, может быть, и увидит на сей раз Абсолютно Правильную Окружность из спичек во всей ее первозданной красе! И тогда мертвечане с понятной им самим гордостью смогут сказать: это мы стояли у истоков самой смелой из всех человеческих идей. И золотыми буквами впишут тогда удаленный от всего на свете город Змбрафль в историю Земли. Запись будет простой, но емкой: Город Мертвых – Колыбель Человечества.


Анна Ляйхе,

соб. корр. газеты «Смерть Красна»

Между прочим, читая тошнотворный этот материал в перерывах между звонками, Редингот всякий раз смахивал с глаз непрошеные (во всяком случае, им не прошенные!) слезы.

– Смотрите-ка, – говорил он растроганно Сын Бернару, – как топорно написано! Хуже просто не бывает… Но обратите внимание, до чего невинна рука, создавшая это убожество! Какой дремучей искренностью веет от каждой строки! Какая омерзительная проникновенность сквозит за немудреными мыслями автора! Поистине, пока живут в этом городе подобные Анне Ляйхе, я спокоен за судьбу Окружности.

Что касается Сын Бернара, то он не был знаком с приемами анализа публицистического текста, поэтому от прочитанного его просто мутило. Впрочем, не зная, как Редингот на самом деле относится к шедевру, Сын Бернар на всякий случай делал вид, что мутит его от пресыщенности жизнью.

– Вас от пресыщенности жизнью, что ли, мутит? – интересовался наблюдательный Редингот.

– От нее, от нее проклятой! – бабьим голосом всякий раз отвечал Сын Бернар, шальной пулей вылетая за дверь.

А к концу недели Редингот уже принимал первых ходоков. У них не было имен. Они приходили издалека и рассчитывались по порядку номеров, чтобы к ним было как обращаться.

Так, по порядку номеров, Редингот и стал называть их, поручив Сын Бернару вести «Журнал поступления ходоков». Между тем ходоков становилось все больше и больше – скоро Редингот уже не успевал лично встречать каждого на пороге музея: Сын Бернар собирал приходивших в помещении музейной раздевалки, которую стали называть отстойником, но регистрировать всех не успевал.

– Сколько сегодня в отстойнике? – спрашивал Редингот и получал в ответ что-нибудь вроде: «Штук сорок-пятьдесят, я еще не считал!» или «Тридцать три ходока с ходоком», или «Ходок на ходоке и ходоком погоняет» и так разнообразно далее.

Кстати, типичной для ходоков особенностью было то, что они никогда не сидели и даже не стояли на месте: ходоки пребывали в беспрерывном движении. Даже попадая в отстойник, они продолжали автоматически двигаться, поэтому сосчитать их и там не было никакой возможности. Ходоки вели себя, как мальки в аквариуме: беспрестанно снуя туда-сюда, они менялись местами и только сбивали наблюдателя (Сын Бернара) с толку.

– Смирно, ходоки! – командовал Сын Бернар время от времени, но ходоки не слушались и продолжали сновать, как сновали. Вздохнув, Сын Бернар отлавливал первого попавшегося и доставлял к Рединготу. Редингот на десять минут отключал телефон и «входил в положение» ходока, который, как угорелый мечась по штабу, вел неспешный рассказ о своем житье-бытье.

Разные были они, ходоки. Разные думы думали, разными заботами делились, разные вопросы ставили… Но все желали понять, что ж это за штука-то такая – Абсолютно Правильная Окружность из спичек, какой в ней смысл?

Редингот отвечал честно, во всех подробностях рассказывая всем и каждому, что Абсолютно Правильная Окружность из спичек есть самая великая и бескорыстная из идей человечества, что смысла в ней нет никакого, что строить ее, в сущности, незачем, но строить надо, ибо ничего уж тут не поделаешь. Спокойно слушали его ходоки, меряя неторопливыми шагами пространство штаба и крепким мужицким умом своим пытаясь обнять грандиозность замысла. Чуяло, чуяло сердце их великую правду в словах Редингота. И пусть не каждый из них, уходя, уносил в сердце своем веру в завтрашний день, но светлым и безоблачным казался им день сегодняшний, и луч истины согревал их заскорузлые души.

– Замечательно интересные типы! – делился Редингот впечатлениями с Сын Бернаром. – Иногда такие вопросы ставят – просто в самую сердцевину вещей! Отличная это для меня школа.

– У Вас ведь уже есть одно образование, юридическое! – вслух удивлялся Сын Бернар.

– А такого образования, как «знаток человеческих душ», – нет, – признался как-то однажды Редингот. – В дипломе моем всего-то и написано что «Юра».

– Вас Юра зовут? – обрадовался Сын Бернар, которому не нравилось имя Редингот, а имя Юра нравилось с детства.

В ответ на этот глупый вопрос Редингот только покачал головой, а больше ничем не покачал:

– «Юра» – это международное обозначение правоведения.

– Извините, – смутился Сын Бернар. – Редингот тоже красиво звучит.

– Жаль, что как «знатоку человеческих душ» мне не выдадут диплома. Было бы забавно предъявлять его широкой общественности… Отловите мне еще кого-нибудь в отстойнике прямо сейчас. Ich habe Lust zu[11] поговорить с парой-тройкой других ходоков прямо сейчас: хорошие они мужики, за ними правда!

– Ходок номер двести один, – уже через несколько минут отрекомендовывался Рединготу совсем худосочный старичок в старомодном ветхом шушуне.

– Кого-то Вы мне напоминаете в своем старомодном ветхом шушуне, – задумался Редингот.

– Понятно кого! – рассмеялся начитанный ходок. – Мать Сергея Есенина, вот кого!

– Ах, да… – вспомнил Редингот. – Ну, конечно! Вы не присядете?

Вопрос оскорбил ходока.

– Я ходок! – гордо крикнул он. – И отец мой ходоком был! И дети ходоками будут. – После этого он заходил по штабу, как никто до него не ходил. Редингот вздохнул и шепнул Сын Бернару: «Больше не ловите мне таких резвых, ладно? Выбирайте каких пожирнее».

– Ну, ходок… – обратился он тут же в ту сторону, где только что видел ходока. – Как дела-то?

Похоже, ответ на этот вопрос у ходока был заранее готов:

– Да как дела… дела как сажа бела! – отозвался он уже из другого конца штаба.

– То есть? – призвал ходока к порядку Редингот.

Ходок вынужден был задуматься и ответить как положено:

– Нормально дела, спасибо.

– Чайку не выпьете? – спросил Редингот безнадежно.

– Да я ненадолго, – прослезился ходок.

– Я знаю, – с грустью заметил Редингот и патриархально поощрил ходока к разговору: – …Ну, ходок, какие заботушки?

– Одна у меня заботушка, – охотно подхватил ходок и неожиданно грубо закончил: – Сынок спятил.

– Какой Вы грубый, ходок! – не выдержал из-под стола Сын Бернар.

– Ну-ка, ну-ка… выкладывайте, – оставив комментарий без внимания, оживился Редингот, – что с сынком-то? Сколько годков сынку, говорите?

– Да не говорю еще… – растерялся логичный ходок. – Вот только сейчас скажу: годков ему сорок пять.

– Баба ягодка опять! – не к месту сострил Сын Бернар, окончательно сбив ходока с панталыку. Ходок надолго замолчал, а Редингот пнул Сын Бернара ногой под столом.

– Спятил, говорите, сынок-то, а? – Редингот принялся спасать увядшую на корню беседу и ловко спас ее.

– Спятил, говорю! Скотину не выгоняет – раз! Землю не унаваживает – два! Бабу не тешит – три.

– Какую бабу? – праздно поинтересовался Сын Бернар и получил еще одного пинка.

– Свою бабу, натурально, – каку ж еще-то? – оскорбился за сынка ходок. – Спрашиваю, чего гнетет-то тебя, сынок? Говорит: окружнось, батя! Кака ж така окружнось-то, спрашиваю, – из спичек, батя, отвечает! Однем словом, спятил сынок-то…

– Сам ты спятил, батя! – нарушил сразу все приличия Сын Бернар, и теперь уже от бати получил такого пинка, что шизым орлом вылетел за дверь, которая за ним и захлопнулась.

– Собака! – в пустое пространство нагрубил ходок и продолжал – теперь уже в адрес одного Редингота: – Как же не спятил-то сынок, а, когда спятил?

– Хотите, стало быть, ответ знать? – на всякий случай спросил Редингот.

– Хочу! – не обманул ожиданий ходок.

– Ну, что ж… тогда скажите мне, номер двести один, где правда?

– Ты про что? – чуть не остановился, но все-таки не остановился ходок.

– Ах, ходок, ходок… – начал разводить руками беду Редингот. – Вчерашним днем живете, как я погляжу! Небось, еще плугом землю пашете да бороной бороните?

Мирозданье поплыло у ходока перед глазами: вековые основы жизни на селе обрушились в один миг. Он остановился-таки, схватился мозолистой рукой за край стола и чуть слышно спросил:

– Чем же еще пахать-то да боронить, милок?

– Да головой, отец, головой! – усмехнулся Редингот, пристально глядя на ходока.

Тут ходок почему-то начал оседать и хватать ртом воздух: ну, вылитый малек!

– Как же это – головой-то? – из глубины своего невежества подозрительно воззвал он, насилу отдышавшись.

– Мощью ума, силою мысли! – открыл карты Редингот.

Ходок заглянул в открытые Рединготом карты, но расклада не понял. Обнаружилось это, когда он задал следующий вопрос:

– Без плуга? Без бороны?

– Без плуга и без бороны! – торжествующе сказал Редингот. – А вот скажите мне еще: знает ли мысль границы?

– Это глядя кака мысль… – состорожничал ходок, пяля пустые глаза на собеседника.

– Неверно! – воскликнул Редингот. – Никакая мысль не знает границ! Мысль свободна. Мысль – птица. Высоко парит она – и все ей подвластно! Heißa, juchei!

– Пойду я, мил человек, – неожиданно сказал ходок. – Пора мне…

– Стой, ходок! – пригвоздил его голосом к месту Редингот. – Стой и внемли. Ибо не я говорю сейчас с тобой…

– А кто? – не дослушав, в ужасе перекрестился ходок – и взгляд его стал безумен.

– Человечество говорит с тобой, ходок! Человечество говорит с тобой на понятном тебе языке! (В этот момент лицо ходока совсем утратило человеческие черты, а сам ходок засмеялся). То самое человечество, которое в утробе своей выносило, а потом, уже вне утробы, выпестовало самую светлую, самую чистую и самую грандиозную мысль с тех пор, как стоит земля! Мысль о том, что из коротких прямых спичек может быть выложена по земной поверхности Окружность! И эта Окружность может быть Абсолютно Правильной! Напрягись, ходок! Напрягись как можешь!

По всему было видно, что ходок действительно напрягся, причем напрягся как мог, а мог – как парус. Результат такого напряжения не замедлил сказаться: ходок запрыгал по комнате, высоко подкидывая ноги к потолку и хохоча как бесноватый.

– Ну, это уж слишком, – поморщился Редингот, не любивший крайностей в проявлении чувств.

– Нет, а занятно, елочки-зеленые! – веселился ходок. – Ах, занятно!..

– Я знал, – резюмировал Редингот, – что Вы когда-нибудь очнетесь от вековой спячки! Ваш сын здоров! Он разорвал пелену сна прежде Вас.

– А я сейчас разорвал, – отчитался ходок и строго, но не к месту добавил: – Сон разума рождает чудовищ!

Редингот подошел к двери, приоткрыл ее и произнес:

– Сын Бернар, этот тоже готов.

Сын Бернар увел громко хохочущего ходока из штаба, вернулся и занес его номер в Журнал поступления ходоков.

– Не кажется ли Вам, – озабоченно спросил Редингот, – что номер двести один реагировал несколько странно?

– Да нет, – успокоил его Сын Бернар, – они все так реагируют. Если не тут, так в коридоре.

– Ну, тогда порядок! – облегченно вздохнул Редингот и занялся следующим ходоком, номер двести два. Тот оказался пожирнее двести первого – в точности как и просил Редингот. Миграции этого ходока по комнате уже не были столь стремительны.

Так проходили часы и дни. Впрочем, ни Редингот, ни Сын Бернар часов и дней не наблюдали – и не то чтобы они были ненаблюдательны (например, Редингот был очень даже наблюдательный), а просто они были счастливы. Ведь есть ли на свете большее счастье, чем служить величайшей из идей человечества?

Однако нельзя сказать, чтобы Редингот не готовился к судебному процессу: еще как готовился! Когда не звонил телефон и не донимали ходоки, он раздумывал над речью, которую произнесет по телефону в защиту Марты. Речь была уже готова в принципе – осталось только подготовить ее в действительности. Редингот понимал, с какими именно противниками придется ему столкнуться: в коррумпированном суде защитная речь только проформа! Само собой разумеется, Марту от пожизненного тюремного заточения ничто теперь не спасет, тут уж какие бы ни были у тебя аргументы – конец один. И Редингот ругал себя последними словами: нет чтобы оказаться в первом доме по улице Без. Кончины недели на две раньше: тогда он успел бы застать Марту и удержать ее от поездки на Сицилию! Или – хотя бы поехал на Сицилию вместе с ней и показал бы сицилианской мафии Кузькину мать!.. Тем более что Кузькина мать сама говорила: «Распоряжайтесь мной, как собой: надо кому-нибудь меня показать – показывайте!»

– Кстати, где сейчас Кузькина мать – на случай чего? – спросил Редингот Сын Бернара.

– Удивительным образом здесь! – Сын Бернар даже зарделся от собственной предусмотрительности. – Я уговорил ее пожить у Ближнего: он ее время от времени показывает женщине-врагу, чтобы та не очень задавалась!

– И как женщина-враг реагирует на Кузькину мать?

– Последнее время не очень… Теперь, скорее, Кузькина мать дрожит при виде женщины-врага, как будто это женщину-врага показывают Кузькиной матери.

– Да… – вздохнул Редингот. – Сдает Кузькина мать, утрачивает былую эффективность! Пригласили бы Вы ее как-нибудь к нам – на кофе!

– Да ну ее! – отмахнулся Сын Бернар. – Она страшнее смерти.

Однако уже на другой день Кузькина мать в сопровождении Ближнего заявилась в гости сама. И Ближний прямо с порога огорошил штаб ужасной новостью:

– Женщина-враг бежала!

– Лучше бы Кузькина мать бежала! – неадекватно реагировал Сын Бернар в присутствии самой Кузькиной матери.

– Я так и хотела сделать, – сообщила Кузькина мать, надувши безобразные губы. – Не могла уже больше видеть женщину-врага без содрогания… Не моя вина, что она бежала раньше… И вообще она не из-за меня бежала. Она не любила Ближнего своего.

Ближний заплакал.

– Не плачьте, Ближний! – вынес строгое замечание Редингот. – Вас же практически каждый любит – нашли о ком плакать, о женщине-враге!

– Меня влекло к ней, – признался Ближний.

– И теперь влечет? – задал каверзный вопрос Сын Бернар.

– Как же может влечь, когда неизвестно, где она? Нет, теперь уже не влечет.

– Значит, и проблемы нет, – вынес решение, как выносят покойника, Редингот. – Чего Вы пришли тогда? От работы отрывать?

– Во-первых, – Ближний решил отвечать подробно, – мне надо сдать назад Кузькину мать, ее некому теперь показывать. А во-вторых, я тоже решил посвятить себя Окружности, раз на личном фронте у меня все так сложилось.

– Вот слова зрелого мужа, – отнесся Редингот. – Вы и поедете на Сицилию.

– Окружность строить? – с надеждой спросил Ближний.

– Может быть, – уклонился Редингот. – Но не сразу. Мой план таков. Вы берете с собой на Сицилию Кузькину мать…

– Зачем она мне там? – растерялся Ближний.

– А затем, что на Сицилии Вам придется показать ее кое-кому.

– Да ее там уже, наверное, все видели! – запротестовал Ближний.

– Даже если так, пусть еще разок посмотрят.

– Но она практически вышла из строя! – настаивал Ближний.

– Это я из-за Вашей женщины-врага вышла из строя! – вмешалась Кузькина мать. – Я опять войду в строй дня через два-три.

– А ехать когда? – В голосе Ближнего опять появилась надежда.

– Ехать прямо сейчас, – сказал Редингот. – Придется Кузькиной матери по дороге в строй войти. И поймите наконец, Ближний: на вас сейчас смотрит все человечество.

Ближний достал из кармана гребешок и кокетливо причесался. Потом отрапортовал:

– Я готов.

– Вот и ступайте, – попрощался Редингот.

– И мне ступать тоже? – спросила Кузькина мать.

– Конечно. Ступайте вместе с Ближним.

– А кому показывать-то ее? – с приличного уже расстояния крикнул Ближний.

– Показывайте каждому – не ошибетесь! – общо высказался Редингот. – Остальное сообщу по телефону.

– Теперь, может, и речь готовить не обязательно? – спросил Сын Бернар после их ухода. – Когда Ближний покажет там всем Кузькину мать, никому уже будет не до речи.

– Речь надо готовить на всякий случай, – возразил Редингот. – А именно на тот случай, если Кузькина мать не произведет сильного впечатления. На меня она, например, сильного впечатления не производит.

– Да Вы просто пригляделись! – сказал Сын Бернар. – Определенно! Столько раз, сколько Вам показывали Кузькину мать, никому ее, наверное, не показывали.

– Это точно, – усмехнулся Редингот. – Мне она уже просто как родная мать стала.

Зазвонил телефон. Редингот молча выслушал сообщение и с остервенением бросил трубку.

– Вот гады! – выругался он. – В Швейцарии строителям окружности оказывают сопротивление вооруженные банды банковских воротил.

– Что же Вы не поговорили с тем, кто звонил? – остолбенел Сын Бернар.

– Это не телефонный разговор, – многозначительно сказал Редингот. – Видно, и нам пора вооружаться, чтобы защищать Окружность на поле брани.

– Ура! – сразу воодушевился Сын Бернар. – Обожаю брань!

– Да и я, пожалуй, за словом в карман не полезу, – признался Редингот и в подтверждение своих слов выругался так грязно, что запачкал всего Сын Бернара.

ГЛАВА 16

Сюжетные нити собираются в узел

Время от времени полезно делать ревизию в структуре художественного целого – иначе в ней (структуре художественного целого) легко потерять ориентацию. А это никуда не годится, ибо автор обязан постоянно быть в курсе того, где в данный момент пребывают все, кого он безрассудно наплодил. Это профессиональный – а если хотите, и отцовский! – долг автора. Разбуди автора ночью в какой-нибудь чужой постели – он должен, не задумываясь, выдать любую справку по поводу любого персонажа. Где у тебя, дескать, сейчас Марта? Марта у меня сейчас в тюрьме! Где у тебя сейчас Случайный Охотник? Случайный Охотник у меня сейчас под нависшим ледорубом Хухры-Мухры! Ответам полагается быть короткими и точными, как если бы их давала машина.

В данном же случае автор не очень уверенно себя чувствует на предмет где кто… Нет, с основными персонажами полный порядок: каждый находится в специально отведенном для него авторским замыслом месте. А вот что касается персонажей второстепенных, тут, извините, полная неразбериха. Прежде всего, непонятно, сколько их, куда их гонят, кто конкретно гонит и зачем. Остается полной загадкой и где найдут они приют. Яснее ясного фактически только одно: они многочисленны, многонациональны и небрежно разбросаны по всему земному шару. На его поверхности они какого-то черта решили выкладывать из спичек Абсолютно Правильную Окружность, но это их дело, а не мое и не ваше. Мое дело пописывать, ваше – почитывать.

Жалко, правда, что мы все каким-то нелепым образом оказались в одной куче… Хорошо бы, персонажи строили свою Окружность в стороне от нас, я бы пописывал где-нибудь в другом месте что-нибудь другое, а вы бы почитывали где-нибудь в третьем месте что-нибудь третье – необязательно же всем так группироваться, просто друг на друге сидеть! Я бы, например, с удовольствием писал сейчас какие-нибудь сказки старого Арбуза или что-то в этом роде, а вы бы, например, читали историю одной семьи, где дети вообще не понимают родителей, родители в такой же степени не понимают детей – и все несчастны, и все катятся по наклонной плоскости – по двум наклонным плоскостям (родители по своей, дети по своей) в разные стороны, и семья распадается, и это жестокий урок для всех действующих лиц, их исполнителей, а также зрителей и критики…

Ан нет, судьба-злодейка свела нас всех вместе, под съехавшей крышей одного и того же художественного произведения!.. И при этом персонажи, пусть и второстепенные, начинают расползаться, как тараканы, – только и успевай за ними… Подумать только: мы еще ни разу не были в Бельгии, во Франции и Швейцарии, а также в Ливии, Египте и Судане, даже не заглядывали в Индонезию и на Филиппины, ни разу не посетили северную оконечность нашей с вами родины и Гренландию, не поплавали фактически по морям-океанам – исключая Северный Ледовитый, по которому без ледокола, в крайнем случае – без дырокола, не очень-то поплаваешь, а ведь во всех этих местах тоже происходят какие-никакие события, ибо и там пролагается Абсолютно Правильная Окружность из спичек! И, может быть, тот или иной нетерпеливый читатель уже нервничает и сидит на чемоданах: когда же, дескать, когда в путь?

Да вот хоть прямо и сейчас – что нам, собственно, мешает? Основные действующие лица и их исполнители крепко привязаны – самое время устроить себе увеселительную (если, конечно, получится увеселительная!) прогулку вместе с героями старой немецкой песни Эдуардом и Кунигундэ, которых почему-то захотелось ввести в текст – может быть, по причине крайней глупости этой старой немецкой песни, в которой у Кунигундэ губы, как спелые вишни, и в которой Кунигундэ «war nicht treu», то есть «была неверна», или «не была верна» – по-русски сразу же начинаются проблемы! – короче говоря, изменила своему Эдуарду – и произошло это тогда, когда тот был в бою. Как там дальше все развивалось, значения не имеет, хоть дальше все развивалось, прямо скажем, ужасно. Но дело не в этом – благородный Эдуард и неверная Кунигундэ нужны нам просто как спутники, милые такие и беспокойные, с которыми не соскучишься. И зовут обоих очень красиво. А потом, они в данный момент совершенно свободны, поскольку пролагать свой участок Правильной Окружности из спичек они уже закончили. Мучиться им особенно не пришлось, ибо в ходе жеребьевки перепала им от Редингота Бельгия, а в Бельгии какие особенные проблемы? Трудолюбивое приветливое население, которое бросается тебе помогать даже прежде, чем их попросишь! Поэтому не успела неверная Кунигундэ изменить благородному Эдуарду с одним ужасно богатым зубным врачом, у которого было множество пациентов, а зубов – ни одного (иными словами – сплошные прибыли и никаких затрат), как бельгийский участок Окружности был построен самими бельгийцами – оставалось только дождаться, когда подойдут англичане с одной стороны и французы с другой. Благородный Эдуард и неверная Кунигундэ срочно дали телеграмму в Змбрафль, откуда практически сразу же получили ответ, сформулированный весьма изысканно:

«ЧЕЛОВЕЧЕСТВО БЛАГОДАРИТ ВАС ПРОДЕЛАННУЮ РАБОТУ ПРОСИТ НАВЕСТИТЬ СТРОИТЕЛЕЙ ФРАНЦИИ ПРОПАЛИ СВОЛОЧИ ПРИЯТНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ ЛИЦА ЛОВЕЧЕСТВА РЕДИНГОТ».

Надо ли говорить, что благородный Эдуард и неверная Кунигундэ никогда еще не получали благодарности от лица человечества, а получив ее, почувствовали себя за все в ответе и с первым же попавшимся поездом отправились во Францию. Первый попавшийся поезд оказался скорым и идущим вовсе даже в Германию, но ради такого дела поезд проследовал, разумеется, без остановки, в совершенно противоположном направлении вместе со всеми пассажирами, которые – тоже ради такого дела – плюнули на Германию и решили лучше ехать во Францию.


Выйдя на вокзале в Париже, благородный Эдуард и неверная Кунигундэ сразу предъявили носильщику телеграмму и спросили его, знает ли он сволочей, о которых в ней идет речь.

– Да кто ж их тут во Франции не знает! – хмыкнул носильщик.

– Неужели они уже успели настолько покрыть себя позором? – гневно воскликнул благородный Эдуард. Носильщик сначала печально кивнул, потом приветливо улыбнулся и сказал: – А я узнал вас! Вы благородный Эдуард, а Вы – неверная Кунигундэ, не правда ли? Про вас еще одна идиотская песня поется по-немецки! Сам-то я из Эльзаса родом…

– Ах, Эльзас, мой Эльзас, ты моя религия, – пропела неверная Кунигундэ и стремительно изменила благородному Эдуарду с носильщиком, причем благородный Эдуард благородно сделал вид, что не заметил этого.

– У нас в Эльзасе, – признался носильщик, – эту песню все знают.

– Надо бы как-нибудь туда к Вам приехать! – мечтательно сказала неверная Кунигундэ.

– Может быть, Вам известно, где сейчас находятся сволочи? – перешел к делу благородный Эдуард, с трудом дождавшись, пока неверная Кунигундэ завершит измену с носильщиком.

– Да кто ж этого тут во Франции не знает! В данный момент сволочи находятся во чреве Парижа. – И носильщик быстро, как кофе, растворился в пестрой парижской толпе.

– Чрево Парижа! – отчеканил благородный Эдуард в такси, и таксист дал угарного газу: адрес был знаком ему с пеленок.

Пока неверная Кунигундэ поспешно изменяла с таксистом благородному Эдуарду, тот готовил язвительную импровизацию в адрес сволочей. Он едва успел все обдумать к тому моменту, когда таксист и неверная Кунигундэ отвернулись друг от друга, как незнакомые.

– Чрево. Сто пятнадцать франков, – ухмыльнулся прелюбодей и коварно спросил благородного Эдуарда: – Вы случайно ничего не заметили по пути?

– Нет-нет, – вежливо отвечал благородный Эдуард. – Разумеется, ничего. Решительно ничего!

И всех участников неприятной этой сцены поглотило зловонное чрево Парижа. Человеческие отбросы постиндустриального французского общества липли к благородному Эдуарду и неверной Кунигундэ с грязными предложениями – благородный Эдуард отвергал каждое из них, а неверная Кунигундэ принимала. Крепко держа неверную Кунигундэ за руку, благородный Эдуард пробивался сквозь толпу оборванцев, просто носом чуя местонахождение сволочей. Оказавшись наконец возле них, благородный Эдуард, тем не менее, спросил:

– Вы, что ли, и есть сволочи?

– Конечно, мы, а то кто же! – бравируя своею низостью, отвечали сволочи: один мужчина и две женщины.

Подойдя к мужчине, неверная Кунигундэ внезапно изменила с ним благородному Эдуарду, а благородный Эдуард сумел, уложившись в это время, от начала до конца произнести подготовленную в такси речь.

– Вы, – говорил он сволочам, – смердите, как трупы. Вы загнили и разложились – и сами не заметили как! Настоящая жизнь, полная смысла, проходит мимо вас. Здесь, в самой глубине чрева Парижа, вы предаетесь греху и пороку, забыв о священном своем долге по отношению к человечеству, между тем как человечество взывает к вашей давно потерянной совести. Миллионы ждут от вас простейшей операции, которая под силу и инвалиду, между тем, как три здоровенных лба валяются на боку, и не думая пошевелить ни одним своим утлым членом!

– Вы вообще-то кого имеете в виду? – осторожно попытались понять этот красивый монолог две сволочи, а именно женщины. Они с интересом слушали благородного Эдуарда, в то время как третья сволочь, а именно мужчина, многократно подтверждал на практике репутацию неверной Кунигундэ. Однако сбить благородного Эдуарда с ритма не удалось: его язвительная и полная справедливого негодования речь продолжала звучать несмотря ни на что.

– Час пробьет – и Вам придется держать ответ перед всеми людьми доброй воли! Они спросят вас: скажите нам, сволочи, чем вы занимались тогда, когда лучшие умы человечества кипели и бурлили? Мы валялись на боку, – ответите вы, – и презрение будет вам заслуженной наградой! Дети будут плевать вам вслед, а щедро убеленные сединами старцы, качая мудрыми головами, пройдут мимо, даже не удостоив вас взглядом. И в историю ваши имена войдут не как овеянные славой, а как покрытые позором и ненавистные людям. «Неприкасаемые!» – будут говорить о вас и брезгливо морщиться. И никто не подаст вам хлеба или воды, никто не укроет вас теплым одеялом, никто не сядет на край вашей содомитской постели, чтобы облегчить вам последние часы пребывания на земле. И могил ваших не посетит ни одна собака, ибо не будет могил: прах ваш развеют по ветру, чтобы искоренить память о вас на веки вечные!

Выслушав эту речь, сволочи вопреки ожиданиям только нагло улыбнулись в ответ и принялись еще больше кичиться своею низостью. Такой цинизм вынудил благородного Эдуарда на прямой вопрос:

– Понравилась ли вам, сволочи, моя речь?

– Очень, – искренне сказали сволочи, теперь уже втроем, поскольку мужчина покинул неверную Кунигундэ и присоединился к своим порочным подругам. – Только мы считаем, что она перегружена образами. В остальном же – просто здорово! Трудно сделать лучше. Как долго Вы работали над нею?

– Совсем недолго! – скромно ответил благородный Эдуард. – Ровно столько, сколько занимает путь от вокзала до чрева Парижа.

– Ну, тогда тем более! – сказали сволочи и зааплодировали. Потом они собрали своих приятелей-подонков и упросили благородного Эдуарда повторить речь. Благородный Эдуард посмущался для порядка, но все же повторил – и притом не один раз, а несколько, поскольку все новые и новые подонки желали послушать благородного Эдуарда. Естественно, неверная Кунигундэ тотчас же изменяла благородному Эдуарду с каждым вновь прибывавшим подонком, но этого никто – включая саму неверную Кунигундэ – не замечал, настолько всепоглощающим было внимание слушателей к словам благородного Эдуарда.

Когда во чреве Парижа не осталось практически ни одного подонка, который не слышал бы выступления Эдуарда, и слушатели разошлись, – сволочи, оставшись наедине с благородным Эдуардом, обратились к нему с вопросом:

– Так… что Вы всем этим хотели сказать?

– Охотно поясню, – отвечал благородный Эдуард, предвидевший, как оказалось, трудности с толкованием речи, и в короткой лекции познакомил слушателей с основами герменевтики, ибо рассматривал прозвучавший текст как боговдохновенный. В самом начале лекции слушатели заснули, ибо время уже было позднее, и, проснувшись под утро, спросили благородного Эдуарда:

– Простите, что Вы сказали?

Вместо ответа благородный Эдуард ударил сволочь-мужчину по лицу, а неверная Кунигундэ ударила по лицу сволочей-женщин. Сволочи спросонья не поняли, за что, и страшно надулись на благородного Эдуарда и неверную Кунигундэ, причем настолько, что тем пришлось на коленях вымаливать прощение сволочей. Когда сволочи простили их, благородный Эдуард и неверная Кунигундэ поинтересовались:

– И какие же у вас, сволочи, дальше планы?

Сволочи поделились планами, которые не были обширными: оказывается, они запланировали целый день проваляться на боку и пригласили благородного Эдуарда и неверную Кунигундэ разделить с ними досуг. Чтобы не показаться сволочам невежливыми, благородный Эдуард и неверная Кунигундэ так и поступили.

Когда забрезжил и отбрезжил рассвет, благородный Эдуард и неверная Кунигундэ опять спросили сволочей об их планах. Сволочи наконец ответили так, как ожидали благородный Эдуард и неверная Кунигундэ, а именно:

– Мы охотно выслушали бы ваши предложения.

Тут-то благородный Эдуард и неверная Кунигундэ и предложили сволочам покинуть зловонное чрево Парижа, выйти на улицы столицы и ударным трудом во славу будущего встретить новый день.

– А станете ли и вы ударно трудиться во славу будущего? – мелочно поинтересовались сволочи.

– Разумеется! – с негодованием воскликнули благородный Эдуард и неверная Кунигундэ. – Ибо мы отвечаем за все!

К сожалению, последнюю фразу услышали не только сволочи, но и граждане Французской Республики. Они сразу же собрались возле благородного Эдуарда и неверной Кунигундэ и попросили их повторить сказанное. Неверная Кунигундэ незамедлительно изменила благородному Эдуарду с гражданами Французской Республики, после чего взяла благородного Эдуарда за руку – и повторила от собственного и от его имени:

– Мы отвечаем за всё.

Убедившись в том, что они правильно поняли благородного Эдуарда и неверную Кунигундэ, граждане Французской Республики с готовностью предъявили им свои требования, которые в конспективном виде выглядели следующим образом:

1. совершенствование правовой системы государства,

2. сокращение рабочей недели на один день,

3. повышение заработной платы на один франк,

4. удешевление экологически чистых товаров,

5. полная свобода религиозных отправлений.

Когда благородный Эдуард и неверная Кунигундэ с неохотой выполнили все требования, некоторые граждане Французской Республики горячо поблагодарили их и холодно разошлись по домам, другие же в знак благодарности спросили:

– Какие у вас проблемы, дорогие вы наши?

Благородный Эдуард и неверная Кунигундэ честно признались, что лично у них никаких проблем нет, зато у человечества, которое они тут представляют, проблемы есть – во всяком случае, одна, а именно – построение Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Оставшиеся граждане Французской Республики сочли это неуместной шуткой и, укоризненно взглянув на шутников, отправились по своим делам.

– Сволочи, где лежат спички? – взревели благородный Эдуард и неверная Кунигундэ, выйдя из себя в другое место и вознамерясь на сей раз строить Окружность своими сильными руками.

– Спички кончились, – равнодушно сказали сволочи и засмеялись.

– Вы хотите сказать, что спичек не хватило? – сильными руками уцепился за ответ сволочей благородный Эдуард.

– Спичек всегда не хватает, – ускользнув в живописную область жизненного опыта, ответили сволочи.

Тут благородный Эдуард, не страшась последствий, решил задать вопрос напрямую и задал:

– На что же вы, сволочи, спички-то извели?

Вопреки ожиданиям сволочи тоже ответили напрямую:

– Мы курили и варили глинтвейн.

– Так много? – на минуту забыв о своем благородстве, воскликнул благородный Эдуард.

– Увы, – сказали сволочи и опять засмеялись.

– Что ж теперь с Окружностью? – обомлел благородный Эдуард.

– С какой окружностью? – невинно спросили сволочи.

В ходе непринужденного разговора выяснилось, что сволочи просто напрочь забыли, для чего их когда-то командировали во Францию, – более того, всем троим уже казалось, что именно во Франции они и родились. Используя природную наблюдательность, благородный Эдуард тактично намекнул им, что родились они отнюдь не во Франции.

– А где? – спросили сволочи, и благородный Эдуард честно ответил где. После этого сволочи покрылись пятнами стыда и не знали куда деваться.

– Куда нам деваться? – растерянно топчась на месте, спросили они благородного Эдуарда.

– Почем же я знаю? – развел руками благородный Эдуард.

К несчастью, сведение о том, где родились сволочи, дошло и до человеческих отбросов чрева Парижа. Посовещавшись, они подошли к сволочам вплотную и сказали:

– После того, как мы только что узнали, где вы родились, мы не считаем возможным ваше дальнейшее пребывание среди нас.

Сволочам ничего не оставалось делать, как покинуть чрево Парижа и поискать себе пристанища в более фешенебельных районах французской столицы. В этих поисках сопровождали их благородный Эдуард и неверная Кунигундэ. Наконец все вместе нашли они уютный особнячок в Латинском квартале – в особнячке сволочи и поселились, предварительно спросив местное население:

– Ничего, что мы сволочи?

– Нормально, – мрачно ответило местное население. – Все соседи сволочи.

Деньги на оказавшийся довольно дорогим особнячок одолжили у Кунигундэ, сравнительно (с двумя женщинами-сволочами) много заработавшей на проституции, и благородного Эдуарда, нашедшего свое призвание в незаконной торговле наркотиками.

Как-то за завтраком, лакомясь круассанами, благородный Эдуард спросил:

– Кто-нибудь помнит, зачем мы все здесь оказались?

Выяснилось, что не помнит никто.

– Это парижский воздух! – воскликнула вторая женщина-сволочь. – Он кружит голову, как шампанское! Глотнув его, начисто забываешь обо всем. – И, хохоча, как дура, она убежала целовать прохожих студентов-гуманитариев. Благородный Эдуард хотел плюнуть ей вслед, но, вспомнив о своем благородстве, не плюнул.

Телеграмма, которую он через минуту отправил в Змбрафль, найдя адрес Редингота вытатуированным на своей спине (благородный Эдуард использовал и выбросил два зеркала, чтобы прочесть этот адрес), была предельно коротка и гласила:

«ЗАЧЕМ МЫ ЗДЕСЬ ВПРС»

Ответ пришел незамедлительно:

«ВАШУ МАТЬ ВЫКЛАДЫВАТЬ ОКРУЖНОСТЬ ВСКЛ»

Прояснилось, таким образом, всего-ничего, в то время как затуманилось, наоборот, довольно много: в частности, словосочетание «вашу мать выкладывать» поставило благородного Эдуарда не только в странное положение по отношению к его покойной матери, но и просто в тупик. Благородный Эдуард хотел выбросить неприятную для него телеграмму, да призадумался, а телеграмму в руке держал. На ту беду неверная Кунигундэ близехонько и так далее… короче, как начала неверная Кунигундэ благородного Эдуарда нахваливать изо всех сил – тот телеграмму-то и выронил. А неверная Кунигундэ телеграмму-то схватила – только ее и видели. Благородный же Эдуард совсем ни одного слова из телеграммы вспомнить после этого так и не смог – виноват был, как справедливо сказала вторая женщина-сволочь, парижский воздух: он кружил голову и заставлял позабыть обо всем.

Что касается неверной Кунигундэ, то она, изменяя благородному Эдуарду с одним Служителем Культа Личности, показала ему телеграмму, вроде бы, для смеха («вашу мать выкладывать» – ха-ха-ха!), однако – в отличие от благородного Эдуарда – Служитель Культа Личности прекрасно понял, о чем в телеграмме шла речь. Понявши же это, немедленно принялся действовать – и действовал безотказно, что твой автомат Калашникова.

На тот момент Служитель Культа Личности уже давно поведал Личности, культу которой он служил, что Кунигундэ во время родов (Кунигундэ частенько рожала) начала кричать на родном языке Служителя Культа Личности. Так Служитель Культа Личности, случайно находившийся поблизости от места рождения Кунигундэ очередного отпрыска, и получил сведения о великом замысле человечества и о том, что у Окружности есть мозговой центр, адрес которого вытатуирован на спине благородного Эдуарда. В систему этих сведений органично встроилась телеграмма, полученная благородным Эдуардом, о доставке которой Служитель Культа Личности тоже немедленно отчитался Личности.

Приняв отчет и почесав в бороде, Личность, до этого покойный, весьма оживился и спросил:

– Кстати, а не помнит ли неверная Кунигундэ адреса, вытатуированного на спине благородного Эдуарда?

– Не только неверная Кунигундэ, но и благородный Эдуард не помнят его, ибо головы им закружил парижский воздух! – воскликнул Служитель Культа Личности и со знанием дела добавил: – Он же пьянит, как шампанское!

– Ах, да… – вспомнил Личность, но воспоминания не увели его далеко. – Пусть тогда неверная Кунигундэ спишет адрес со спины благородного Эдуарда и передаст его нам где-нибудь в Булонском лесу.

– Это невозможно, – твердо сказал Служитель Культа Личности. – Неверная Кунигундэ никогда – слышите, никогда! – не видела тела благородного Эдуарда. Они не были близки.

– Откуда же такая осведомленность о спине? – саркастически заметил совсем уже оживший и сделавшийся поэтому фривольным Личность.

– Из надежных источников, – убежденно, но обтекаемо выразился Служитель Культа Личности и щедро дал Личности напиться из тех же самых источников.

Личность напился и, отвалившись, заметил:

– Я сделался мятежным и теперь стану вредить делу построения Правильной Окружности из спичек особенно последовательно.

– Поймут ли Вас люди? – озаботился за него Служитель Культа Личности.

– Люди? – только и переспросил Личность. – А люди ли это!..

Подождав и не дождавшись какого-нибудь довеска к сказанному, Служитель Культа Личности решил в очередной раз дать присягу на верность Личности, ибо это никогда не лишне. Он поставил стул на стол, залез как можно выше и оттуда свысока принес присягу, назвав в ней Личность раздолбаем.

Личности не очень понравились содержание и текст присяги, но, учитывая высокое положение говорившего, Личность смолчал и принял принесенную ему присягу как данность.

Между тем, спустившись вниз, Служитель Культа Личности имел вид щенка, написавшего в хозяйские ботинки, и ничуть не удивился, тут же услышав от Личности:

– Убил бы я тебя прямо на месте, да боюсь, что кроме тебя, никто мне больше служить не будет!

– Вам? – обалдел Служитель Культа Личности. – Да любой просто за счастье почтет… Следовать за мыслями великого человека есть наука…

– Да ладно классиков-то цитировать! Тем более – таких…

Короче, инцидент был в который раз навсегда исчерпан – Личность и Служитель Культа Личности обнялись и выработали стратегию совместных действий, хитроумности которой подивился бы и видавший виды городов мира Редингот. Кстати, возможность подивиться представилась ему практически сразу же: уже дня через два: Сын Бернар, ежедневно знакомившийся с прессой и собиравший любые сведения, которые прямо или косвенно могли бы касаться Абсолютно Правильной Окружности из спичек, положил перед Рединготом небольшое объявление, неаккуратно вырезанное из одной провинциальной французской газеты.

Объявление было коротким и жестким:

«ВСЕ, КОМУ ДОРОГА СУДЬБА ПРАВИЛЬНОЙ ОКРУЖНОСТИ ИЗ СПИЧЕК, ВСТРЕЧАЮТСЯ В ПАРИЖЕ».

Больше в объявлении не было ничего.

Редингот не просто оторопел – Редингота словно наголову разбил паралич: он держал в руках неаккуратно вырезанное объявление и остановившимися в пустоте глазами видел опередившую его эпоху. Сын Бернар даже позволил себе взорвать перед ним изготовленную в Германии новогоднюю бомбу, но и оглушительный взрыв не вывел Редингота из состояния задумчивости. Только когда неожиданно возникла такая странная ситуация, что мышка бежала, хвостиком махнула, – Редингот вздрогнул и сказал:

– Ну и пакостную, однако, стратегию разработали Личность и Служитель Культа Личности!

Наивный, как Алеша Пешков, Сын Бернар не понял ни единого слова Редингота и ждал пояснений, которые не замедлили последовать, ибо мощным своим интеллектом Редингот сразу же разгадал не только авторский почерк незнакомых ему противников, но и их коварные планы. Противники, конечно же, пытались, оторвав всех строителей Окружности от первоочередных задач, заманить их в Париж и дать парижскому воздуху настолько закружить им головы, чтобы лучшие умы человечества навеки забыли об Окружности.

– Мне только кажется, – робко заметил Сын Бернар, – что они просчитались насчет Вас: Вам парижский воздух голову не закружит.

– В том, что касается меня, у них другие намерения, – ответил Редингот. – И намерения эти таковы: добыть мой адрес, вытатуированный на спине благородного Эдуарда, и уничтожить меня, а в моем лице – мозговой центр Абсолютно Правильной Окружности из спичек.

– Как Вам удалось столь глубоко проникнуть в бесчестные намерения неприятелей? – поразился Сын Бернар. – В телеграмме нет ни слова о спине благородного Эдуарда!

Редингот усмехнулся:

– На этот вопрос Вам охотно ответила бы сидящая в тюрьме Марта. Она единственная, кому известна загадка Редингота.

– В чем же загадка? – полюбопытствовал Сын Бернар.

– А в том, дорогой мой, что Редингот не фунт изюма. Впрочем, едва ли Вы поймете, что я имею в виду.

Сын Бернар, немедленно поверив Рединготу, даже и не стал пытаться понять его. Спросил только:

– Что же нам делать теперь?

– Прежде всего – приоритировать наши задачи. На повестке дня стояло…

– …вызволение Марты посредством Вашей речи или Кузькиной матери, – подхватил Сын Бернар, – потом отпор вооруженным бандам банковских воротил в Швейцарии и, наконец, Париж, если я правильно понял.

Редингот схватился руками за голову Сын Бернара, как если бы хотел обзавестись еще и ею. Тот вежливо попытался отделиться от пока еще собственной головы, желая помочь Рединготу хоть в этом, но, к сожалению для обоих, не смог. Таким образом, Редингот понял, что обходиться опять придется одною своей головой, и стал делать это незамедлительно. А придумал он вот что…

ГЛАВА 17

Сюжетный узел разрубается без сожаления о поврежденном сюжетном узле

Очень хороший способ взаимодействия с читателем – разрубание сюжетного узла. Автор, который прибегает к такому способу, часто идет фактически навстречу пожеланиям читателя. Читатель ведь сам не вправе разрубить ни единого сюжетного узла: ему приходится проглатывать их, словно комки в манной каше, – занятие, как каждый с детства знает, не из приятных. От этого читателя даже может начать выворачивать – и такая реакция вполне естественна, так что автору не следует морщиться и отводить глаза в сторону, например, торжественно заходящего за горизонт солнца… тут уж, извиняюсь, не до эстетики, ибо время, скорее, оказывать читателю первую помощь, чем думать о поруганном чувстве красоты.

Одна из наиболее замечательных форм оказания первой помощи – кроме всем давно уже наскучившей формы с почти неприятным названием «рот в рот» – и есть разрубание сюжетного узла. Разрубленный сюжетный узел менее опасен для пищевода, чем не разрубленный. Многое, конечно, зависит от того, как разрубить, однако в любом случае проглотить хотя бы и два маленьких комка манной каши все же приятней, чем один большой. А если сюжетный узел удастся размозжить, то комков и вовсе не будет ощущаться. При таком удачном исходе автор смело может любоваться торжественно заходящим за горизонт солнцем, отнюдь не будучи озабоченным тем, что читателя выворачивает где-то неподалеку.

Другое дело – что для грамотного разрубания сюжетного узла необходим какой-никакой талант. Накрутить-навертеть – это любому под силу, но только подлинный писатель способен хирургически точным движением рассечь тут все к лешему, не зарубив при этом ни одного из ведущих персонажей и дав каждому шанс увернуться из-под разящей стали, – вот он, талант!

Данный талант и будет продемонстрирован Вашим, дорогой читатель, покойным слугой – причем незамедлительно, на ограниченном пространстве текущей в Лету главы. Замечу только, что всуе упомянутый покойный слуга осуществит данную демонстрацию настолько элегантно, словно это демонстрация коллекции последних моделей Карла Лагерфельда!


…Ближний, одетый под турецкого пашу, волок за собой пестрый тюк, в котором угадывались очертания человека, причем человека женского пола.

– Что там у Вас в тюке – интересненькое что-то? – время от времени интересовались некоторые из сицилианцев, в совершенстве владевшие турецким языком.

– Да нет, – по-итальянски смущался Ближний, забывший выучить турецкий язык, но от рождения в совершенстве владевший итальянским (дело в том, что кормящая мать Ближнего зачастую распевала в процессе кормления удивительные по красоте песни из богатого репертуара нынче, говорят, не такого уже богатого Робертино Лоретти, в силу чего Ближний, можно сказать, с молоком матери всосал в себя звучный Italiano). – Скажете тоже – «интересненькое»! – И, так вот неопределенно высказавшись, Ближний уволакивал свой тюк в сторону от владевших турецким языком сицилианцев – поближе к сицилианцам, владевшим материнским языком Ближнего.

Вдруг из кустов бузины выскочил обнаженный добела мужчина и, громко представившись как сексуальный маньяк, крикнул на всю Сицилию:

– У Вас там в тюке женщина! Я чую!

Падкие на женщин сицилианцы сразу же собрались вокруг тюка, зажужжав как мухи, а сексуальный маньяк, не в силах сдержать с детства присущей ему распущенности, бросился непосредственно в эпицентр тюка и прямо в эпицентре вступил в непристойный контакт с находившейся там (как известно читателю) Кузькиной матерью. В интервью, данном им на следующий день сицилианской газете «Buondi, mafiosi!», сексуальный маньяк подробно рассказал о пережитом им во время упомянутого акта ужасе. «Я покрылся мурашками, – признавался он на своем сочном итальянском, – едва лишь завидел объект собственных поспешных вожделений. Но, к сожалению, было уже слишком поздно: присущая мне с детства распущенность взяла свое, и я как бы со стороны наблюдал за моими же отвратительными действиями по отношению к Кузькиной матери, чья внешность практически не поддается описанию даже и на сочном итальянском».

Интервью это быстро облетело сицилианские дома – видавшие виды сицилианцы уже на следующий день за версту огибали Человека с тюком, как здесь успели окрестить Ближнего. Будем время от времени так называть его и мы.

Человек с тюком мог теперь беспрепятственно продвигаться по Сицилии: содержавшаяся в тюке Кузькина мать внушала сицилианцам такой страх, что никому и в голову не приходило остановить поступательное движение Человека с тюком к мрачно возвышавшемуся в отдалении зданию тюрьмы. Понятно, таким образом, что Человек с тюком фактически ослушался Редингота, давшего ему поручение показывать Кузькину мать всем и каждому. Впрочем, не показывая ее вообще никому, он добился еще большей действенности Кузькиной матери, правильно рассчитав, что – сейчас читателю следует приготовиться к тавтологии – воображаемый ужас ужаснее ужаса реального.

Вот и тюремщики сдались без боя: издалека разглядев Человека с тюком, они выбросили из окна к чертовой матери сначала белый флаг, а потом начальника тюрьмы, ударившегося об землю, обернувшегося белой лебедью и утратившего тем самым как все человеческое, так и возможность участвовать в дальнейших событиях. Что касается тюремщиков, то, проделав все вышеописанное, они не придумали ничего лучше, как запереться в камерах и не отвечать на стук. Впрочем, Человек с тюком и не стучал: узнав от местной ребятни, что Марта под ручку с Мертвецом давно бежала из тюрьмы, он утратил интерес к этому мрачному зданию и отправился на поиски Марты.

Влекомая им за собой Кузькина мать ныла и просила посидеть где-нибудь в тенечке. Это раздражало Человека с тюком, не считавшего, что для нытья сейчас имеются веские основания. Судьба Марты всерьез беспокоила его и, никак не реагируя на безответственное поведение Кузькиной матери, он изучал следы на дороге, то и дело обращаясь к книге «Юный следопыт». Бесстрашная сицилианская ребятня неслась за ними с криками: «Жених и невеста сходили в одно место!» – Человек с тюком хотел было расстрелять деток из имевшегося у него в руке пистолета, но детки взмолились не трогать их, обещая Человеку с тюком сослужить ему службу в будущем. Не дожидаясь будущего, Человек с тюком потребовал, чтобы служба была сослужена немедленно. Деткам ничего не оставалось, как тут же найти на дороге следы копыт и объяснить Человеку с тюком, что сбежавшая из тюрьмы Марта одичала – и, увы, оставляет теперь только такие следы.

– Бред какой! – сказал Человек с тюком, но все равно пошел по следам и вскоре увидел Марту в костюме амазонки: Марта сидела на коне и стреляла во все стороны из репчатого лука. В таком виде она Человеку с тюком не очень понравилась.

– Я одичала, – краснея, как дорогая рыба, подтвердила Марта, почувствовав неприязнь незнакомца, и спросила: – Чего Вы от меня хотите, Человек с тюком?

– Я пришел освободить Вас из тюрьмы посредством Кузькиной матери, – прямо ответил Человек с тюком и показал Кузькину мать.

– Освобождать уже не требуется… а вот за знакомство спасибо. По-моему, мы не встречались, – сказала благовоспитанная Марта, пряча ужас в бюстгальтер и подавая руку Кузькиной матери.

– Какая Вы, однако, прелесть! – сказала Кузькина мать, умеренно хорошея от человеческого к себе отношения.

– А я бы вот ей руки не подал, – сказал появившийся откуда ни возьмись Мертвец, обильно увешанный фазанами и куропатками. После этой бесчеловечной реплики Кузькина мать опять превратилась в такую же страшилу, как была.

– Здравствуйте, Мертвец, – официально поприветствовал Мертвеца Человек с тюком. – Давненько не виделись.

– Мы вообще никогда не виделись, – нагрубил Мертвец.

– Ну, не скажите, – возразил Человек с тюком. – Земляки все-таки. Я тоже родился и умер в Городе Мертвых.

Услышав это, Мертвец бросился на грудь Человеку с тюком и оросил ее скупыми, как ростовщик, слезами. Из этого следовало, что землячество Мертвец ценил превыше всего.

– Землячество я ценю превыше всего, – подтвердил он точно по писаному, и на этом данный, по крайней мере, вопрос был раз и навсегда исчерпан.

Человек с тюком аккуратно оторвал Мертвеца от груди и положил на сицилианскую землю, где тот из-за свежей утренней росы сразу простудился, зачихал и закашлял. Это вызвало приступ неуместного, на первый взгляд, смеха Кузькиной матери, снова забравшейся в тюк. Впрочем, Кузькину мать при желании можно было понять: она сразу же настолько невзлюбила Мертвеца, что хотела бы его смерти, не будь он и так уже… того.

– Я думала, Мертвецы не простуживаются, а они простуживаются! – заливалась она, пока Человек с тюком точным ударом не съездил по самой сердцевине тюка. Кузькина мать тут же прекратила заливаться неуместным смехом и принялась заливаться вполне уместным плачем. Однако всех поразила не молниеносная смена ее настроения, а точность удара Человека с тюком.

– Вы от природы такой меткий? – с восхищением спросила амазонка-Марта, поглаживая надувшийся от незаслуженной обиды тюк и тем самым давая понять Кузькиной матери, что та не одинока в мире.

– Тренировался, – коротко отчитался Человек с тюком и предложил: – А Вам, Марта, не пора ли уже отпустить на волю коня и прекратить стрелять во все стороны из репчатого лука?

– И правда! – рассмеялась Марта, хлопнув коня по крупу и выбросив репчатый лук, который тут же пустил корни в щедрую землю Сицилии. – Это я по привычке. По привычке к самообороне. Враги же кругом…

– Невидимые? – осторожно спросил Человек с тюком.

– Да отойдите шагов на двадцать – вон к той смоковнице, и осмотритесь, – усмехнулась Марта. – Только Кузькину мать не забудьте с собой прихватить.

Человек с тюком послушался и поволок Кузькину мать в сторону смоковницы, заблаговременно выставив напоказ все ее безобразие. В тот же миг со смоковницы спрыгнули несметные полчища сицилианских мафиози и, наделав от страха в штаны, бросились в направлении Палермо.

– Эх, – вздохнула Марта, – была бы у меня недели три назад Кузькина мать! Как бы это могло облегчить мою жизнь и затруднить жизнь сицилианских мафиози… Научила бы я их уму-разуму!

Простудившийся Мертвец в этот момент неожиданно выздоровел и сказал, поднимаясь с земли:

– Это, кстати, и сейчас еще не поздно сделать.

– А Вы, пожалуй, правы, Мертвец! – оживилась Марта и тут же дала объявление в местную газету. Объявление состояло всего из нескольких слов:

«УЧУ УМУРАЗУМУ. ОБРАЩАТЬСЯ К МАРТЕ ПОСЛЕ ПЯТИ ВЕЧЕРА».

Желающих поучиться у Марты уму-разуму набралось после пяти вечера дикое множество народу. С ранцами и завтраками, заботливо приготовленными матерями, поспешили мафиози в просторные аудитории специально для этих целей выстроенного в центре Палермо учебного заведения.

– Ну, что ж, мафиози, – так начала Марта свою лекцию на тему «Ум – одно, а разум – совершенно другое», – ума вам, конечно, не занимать, а вот разума-то у вас и нету.

Сразу после этого все мафиози потупились и – от смущения – съели приготовленные их матерями завтраки, сами того не заметив. Марта в двух словах объяснила им разницу между умом как знанием и разумом как пониманием. Поразмыслив над этими дефинициями, мафиози пришли к справедливому выводу о том, что знают они действительно чертову прорву всего, но совершенно ничего из чертовой этой прорвы не понимают.

– Странно, как мы вообще могли жить! – удивились на себя мафиози.

– Вот и я говорю, – подтвердила Марта. Затем она вернулась к началу вступительной лекции и лишний раз, а потом на всякий случай и еще один лишний раз повторила, что знают мафиози действительно чертову прорву всего. Мафиози зарделись от естественного в их положении смущения и закричали:

– Развейте, развейте эту мысль поподробнее.

Так Марта и поступила, однако радости присутствующим это не доставило.

– Хоть вы и знаете чертову прорву всего, да без толку! – неожиданно свернула она налево, оставив сраженных этим приговором мафиози там, где сама только что была. Мафиози совсем скисли, и в просторных аудиториях запахло несвежими молочными продуктами. А Марта тем временем живыми красками в присущей ей экспрессионистской манере быстро нарисовала перед мафиози прекрасную карту их плохо структурированного знания и горячо предложила им попросту забыть все, что они знали до сих пор, раз уж пользоваться этим так и так невозможно. Мафиози начали упрямиться и назло Марте, наоборот, вспоминать все, что они знали до сих пор. Тогда Марта быстро достала из-под кафедры Кузькину мать и предъявила ее присутствующим.

– Боже, это она! – ужаснулись мафиози, ни на минуту не усомнившись в том, кто перед ними. – Какая страшная! Уберите ее скорее…

Кузькина мать застенчиво улыбнулась, а Марта, пряча ее под кафедру, заметила:

– Если вы, мафиози, опять заупрямитесь, я опять покажу вам Кузькину мать.

– Что угодно, только не это! – закричали мафиози и быстро забыли все, что знали, после чего сразу же вылупились на Марту совершенно пустыми глазами.

Глаза эти привели Марту в замешательство: она, разумеется, не могла предположить, что процесс забвения будет мгновенным и фактически тотальным… Дабы проверить худшие из своих подозрений, Марта громко спросила мафиози:

– Кто вы такие?

– Мы наше будущее! – ни к селу ни к городу ответили мафиози, радостно улыбаясь, и только тут Марта поняла, насколько роковую педагогическую ошибку она совершила, предложив мафиози забыть все, что они знали.

– Allora si che…[12] – произнесла Марта и тут же освежила в памяти мафиози только что утраченный ими материнский язык во всем его богатстве. Цели своей она, разумеется, достигла, потому что всегда достигала своих целей. Поняв, до чего прекрасен и полнозвучен их материнский язык, мафиози тут же принялись слагать на нем удивительные канцоны, в которых неспешно повествовалось о вечных ценностях. Марта растрогалась, а растрогавшись, разрыдалась и прервала канцоносложение всхлипываниями, перемежавшимися со словами:

– Дорогие мои мафиози, теперь я вижу, что у вас появились как ум, так и разум. И, коль скоро они появились, не ответите ли вы мне на следующий вопрос: что вы о себе воображаете?

Внимательно выслушав вопрос, мафиози задумались, а потом ответили хором:

– Мы о себе воображаем вот что… Мы, мафиози, дескать, лучше всех – и, дескать, кому как не нам прокладывать Абсолютно Правильную Окружность из спичек по территории Сицилии… Но на самом-то деле мы не лучше, а хуже всех – и потому должны только молиться за упокой душ наших и держаться в стороне от великого замысла человечества. Нам не место среди лучших умов человечества, мы должны сказать спасибо, что они нас вообще около себя терпят!

– Хороший ответ! – Сказав это, Марта насухо вытерла глаза услужливо поданным ей автором махровым полотенцем и вздохнула. – Сейчас, когда вы, дорогие мои мафиози, знаете подлинную цену себе и понимаете, как она невысока, мне, дорогой моей Марте, ничего не остается, как поблагодарить вас за то, что вы пришли сюда и выслушали меня.

По окончании лекции состоялся банкет, описание которого автор опускает – во-первых, за полной ненадобностью такого описания, а во-вторых, из-за отсутствия на банкете кого бы то ни было, ибо мафиози сразу разбежались в разные стороны и к моменту начала банкета еще не сбежались обратно.

Стоит ли говорить, что после всего этого Марта, Мертвец, Человек с тюком (он же – Ближний) и Кузькина мать стали чувствовать себя на Сицилии как дома. Преимущества такого положения они использовали грамотно, а именно: собрали разбросанные по земле спички и снова рассовали их по спичечным коробкам, а спичечные коробки сложили за сицилианским гумном и сели дожидаться прибытия на Сицилию Редингота. Тот прибыл незамедлительно – правда, один: Сын Бернар остался в Змбрафле, ибо кто-то должен был держать руку – в крайнем случае, лапу – на пульсе истории.

– Вы чего прибыли? – вежливо поинтересовался Мертвец-молодец, а дожидавшиеся Редингота Марта, Человек с тюком и Кузькина мать зашикали на него, как шикают на шумно пожирающего конфеты «Золотая нива» во время юбилейного спектакля «Иван Сусанин» в Большом театре.

– Я прилетел, а не прибыл, – быстро поправил Мертвеца-молодца Редингот. – Я в принципе летуч. А прилетел я, поскольку Марта в опасности.

– Когда Вы прилетели, – в Мертвеце-молодце очнулась дремавшая до того ревность, – Марта не была уже в опасности. Она в безопасности уже была. Потому что имевшейся у меня пилкой для ногтей мы с Мартой перепилили все тюремные решетки, и тюрьма рухнула, а мы одичали.

– Вы не одичали, – уточнила Марта. – Вы и так уже были дикий. Это я одичала.

– Зачем Вам пилка для ногтей? – спросил Редингот, с интересом рассматривая Мертвеца-молодца.

– Я опрятен, это раз. А потом… у нас, мертвецов, ногти очень здорово растут и волосы, это два, – отчитался тот.

– Про волосы Вас не спрашивали, – вернулась сама и вернула всех остальных в рамки актуального коммуникативного акта Кузькина мать, после чего Марта в слезах бросилась на шею Рединготу – здороваться.

– Люди добрые, – запричитал вдруг Мертвец-молодец, как баба, – что ж это делается-то, а? Ему она в слезах на шею бросается, а мне – никогда!

– Вы забываетесь, Мертвец! – строго сказала следившая за порядком в структуре речевой ситуации Кузькина мать. – С какой бы стати было Марте – Марте! – бросаться на шею Вам – Вам! – когда Вы мертвы и неприглядны на вид?

– Я делил с ней радости и горести! – аргументировал свои претензии Мертвец-молодец.

– Ну и дурак, – неожиданно встрепенулся починявший все это время башмаки Человек с тюком.

– Что Вы имеете в виду? – заинтересовался Мертвец-молодец.

– Отдали бы ей радости, а горести взяли себе – все равно же Вы мертвый, на что Вам радости?

– Вы тоже мертвый, – зачем-то бестактно напомнил Мертвец-молодец.

– А вот это уже никого не касается! – взревел Человек с тюком и надел башмаки, которые после починки стали выглядеть, как новые. – Потому что я не ставлю окружающих перед необходимостью разбираться в моих отношениях с Кузькиной матерью, с которой меня руками Редингота свела судьба.

– Не ставите! – подтвердила Кузькина мать и обиженно добавила: – Просто лупите меня как сидорову козу, вот и все.

– Я что хотел сказать… – сделал вступление Мертвец-молодец, потерявший нить разговора, но был прерван Кузькиной матерью:

– Вспомните, где Ваше место.

– Мое место в могиле! – осенило Мертвеца, и он тут же вырыл могилу, перекрестился и забрался в нее, стремительно засыпав себя землей. – Мир моему праху! – послышалось из могилы, а потом раздался счастливый смех и последнее признание: – Ну и достали же вы меня все!

– Здорово как получилось! – обрадовалась Кузькина мать и богобоязненно добавила: – А ничего, что теперь он захоронен на чужбине?

– Перебьется, – короче некуда отреагировал Человек с тюком: Мертвец-молодец, оказавшийся в его глазах дураком, только что перестал ему нравиться.

После этого примечательного во многих отношениях диалога Человек с тюком и Кузькина мать глазами, полными любви, обратились к Марте и Рединготу. Последний (имеется в виду Редингот) гладил первую (имеется в виду Марта) по голове, приговаривая:

– Будет, будет плакать…

– Да-а-а… – всхлипывала Марта, вдруг почувствовав себя маленькой девочкой в трусиках горошком, бегущей по песку, – они хотели меня тут судить и приговорить к смертной казни… И что бы мне тогда делать – приговоренной и казненной?

– Никто бы не приговорил Вас к смертной казни, – сказал Редингот. – Я приготовил такую речь, что, слушая ее, мертвые бы из гробов встали!

– Только не все… – послышался из-под земли ленивый голос мертвого человека. – Я бы ни за что не встал.

– Кто это говорит? – спросил Редингот, оглядываясь по сторонам.

– Говорит Москва, – послышалось из-под земли. – Московское время пятнадцать часов тридцать минут… – Сообщение закончилось отвратительным хихиканьем.

– Да это же Мертвец… тот самый, что задал Вам хамский вопрос! – с усталой улыбкой напомнила Кузькина мать. – Он только что сам себя захоронил.

– Вот эгоист, – поморщился Редингот и, этически спохватившись, взглянул на Марту: – Вам, Марта, наверное, больно оттого, что он, как бы это сказать, опять…

– Немножко больно, конечно, – мужественно отвечала Марта, любившая все живое, а за компанию и все мертвое, и хотела было зарыдать в голос, но Редингот быстро сказал:

– Взгляните!

Марта взглянула туда, куда было указано Рединготом, и увидела небольшую группу невзрачных растений.

– Что это?

Редингот охотно объяснил:

– Это так называемое былье. Все уже быльем поросло.

– А-а… – сразу поняла Марта и смиренно заметила: – Ну, раз поросло, тогда что же…

– Не время плакать, – подвел итог Редингот. – Время строить и месть.

– И то правда, – ответила Марта, схватила валявшуюся тут же поблизости метлу и во мгновение ока подмела вверенную ей территорию.

– Теперь быстро выкладываем Окружность и навсегда забываем об этой всем надоевшей Сицилии, – скомандовал Редингот, беря из штабеля верхний спичечный коробок.


…Как, наверное, подтвердит и читатель, это – апогей или перигей! Событие, более или менее молчаливыми свидетелями которого мы являемся, есть событие первостепенной важности, ибо оно проливает новый свет на место Редингота в структуре настоящего художественного произведения. До сих пор мы знали Редингота лишь в качестве мозгового центра окружности, однако нашему изумленному взору он ни разу еще не представал, что называется, «в деле», а именно – в акте собственноручного созидательного труда. Разумеется, мы были уже многократно поставлены (Мартой) в известность насчет того, что Редингот не фунт изюма, но, относясь таким образом к Рединготу, мы прежде всего имели в виду его интеллект… А тут смотрите что получается: оказывается, не чужда Рединготу и практическая сторона жизни! Это впечатляет. Образ Редингота приобретает поистине эпический размах: перед нами не только великий мыслитель, но и не менее великий мастеровой. Он не белоручка, нет! Его умные – не будем страшиться этого слова! – руки способны на многое: давайте же задержимся на несколько минут, чтобы посмотреть, как, подвластная чутким пальцам, красиво ложится по земле удивительная по точности линия – небольшой, но ой какой важный отрезок будущей Правильной Окружности из спичек!..


– Милый, милый Редингот, – с чеховской интонацией восклицает Марта, – где и когда научились Вы этому искусству – скажите, скажите же мне, Бога ради!

Со скромностью, которая может быть присуща лишь подлинному мастеру, Редингот беспомощно разводит умными – давайте опять не будем страшиться этого слова, если уж один раз мы не стали его страшиться! – руками и отвечает:

– Ах, Марта… я и сам не знаю, как оно у меня получается!

– Я назову это классом верховой езды, – высказалась Кузькина мать, высказыванием своим покоробив не только Марту и Редингота, но и Человека с тюком.

– Заткнулись бы Вы, мать! Тут праздник труда происходит, а Вы – со своими нелепыми комментариями! – по-мужски грубо сказал Человек с тюком, достигнув прямо-таки поразительных результатов: Кузькина мать оторвала от тюка тряпочку и, вся красная от стыда, проглотила ее во мгновение ока за око.

А Марта и Человек с тюком прямо-таки залюбовались Рединготом: о, как он был монументален сейчас, меча спички все дальше и дальше! Внезапно Марта вскричала:

– Остановитесь, милый Редингот! Я не в силах больше терпеть этого… – И, счастливая, она упала замертво – прямо на тюк Человека с тюком. Находившаяся в тюке Кузькина мать не сказала ни слова – только вскрикнула и повалилась на сицилианскую землю как подкошенная.

Редингот же только улыбался обворожительной – ах, обворожительной! – своей улыбкой, продолжая начатое им дело. Дело это было закончено лишь через две недели – общими усилиями, после того, как удалось поставить на ноги сначала Марту, а потом и Кузькину мать, и всем вместе, с участием сбежавшихся ради такого случая мафиози, которые ожидали героев у западной границы Сицилии, отпраздновать завершение работ на отдельно взятом участке общечеловеческой траектории.

Счастливые мафиози устроили героям торжества, каких на острове не бывало никогда. Вдоль всего западного побережья расставили столы, долго ломившиеся и, в конце концов, сломавшиеся от яств, – яства свалились прямо в открытое ради такого дела море. Участники торжеств попрыгали в воду: плескаясь и брызгаясь, они ловили прямо там, там же и поглощая, грузные белужьи бока, трепещущие крылышки куропаток, стройные куриные ножки и иные плоды прихотливой фантазии сицилианских поваров. Из-за отсутствия столов десерт и кофе подали прямо в воду, сбросив и вылив недалеко от берега все, что полагалось съесть и выпить после обеда. Хлюпая ногами в этом липком месиве, приглашенные выхватывали из соленого моря до конца не растворившиеся там сладости и пригоршнями загребали прекрасно растворим в морской воде кофе с привкусом тины… то-то было весело!

– Это напоминает мне первую главу, – сказала Марта Рединготу. – Заведение под названием «Контора», где мы с Вами познакомились! Тоже обхохочешься… Кстати, подденьте-ка мне вон тот сочень у Ваших ног: он забавный!

Редингот поддел сочень, Марта повертела его в руках… сочень развалился и опять упал в воду.

– По-моему, автор настоящего художественного произведения начинает повторяться, – с грустью заметил Редингот, до этого, как хорошо помнит читатель, не позволявший себе критических замечаний в адрес автора.


…А что? – с вызовом отвечает автор, – повторы, возвраты, рефрены – хорошие приемы! Это они цементируют художественное целое, которое без них легко могло бы развалиться, как только что – кренделек в руках Марты. Именно повторы-возвраты-рефрены дают почувствовать читателю крепость конструкции: дескать, тут все у нас не случайно набросано, а сработано на века! Ведь как оно бывает отрадно, проходя по знакомым местам, вспоминать: ой, а тут вот мне однажды по морде съездили! – или: ой, а в эту лужу я уже наступал! – или: ой, а здесь меня в прошлый раз обокрали… Только так ведь и понимаешь, что жизнь твоя не есть цепь случайных событий, произвольно следующих одно за другим, но имеет некую архитектонику, черт побери!.. А стало быть, нечего тут, господин Редингот, неуместную наблюдательность проявлять – займитесь-ка лучше прямыми своими делами: вон, глядите, Кузькиной матери стало дурно от переедания и она пытается вызвать у себя искусственную рвоту в воду, в то время как остальные прямо тут же кушают!


…Редингот бросился к Кузькиной матери и выволок ее на берег. Сразу за ней пришлось выволакивать и Человека с тюком, поскольку Кузькина мать, находясь именно что в тюке, лишала Человека с тюком свободы передвижения. На берегу искусственная рвота была вызвана срочным звонком по мобильному телефону, и, прибыв, испортила всем праздник.

– Ну, что ж… – с грустью сказал Редингот. – Делу время, а потехе час.

– Как мудро! – устав восхищаться Рединготом, вяло, но искренне заметил Человек с тюком.

– Теперь, – игнорируя его восхищение, продолжал Редингот, – настала пора возвращаться к трудовым будням. И, пристально взглянув на Человека с тюком и Кузькину мать, уточнил: – А сделаете это вы. Потому что меня и Марту ждут в следующей главе другие задачи. Нам придется, заехав сначала в Швейцарию, вплотную заняться во Франции Личностью и Служителем культа Личности. Стало быть – расходимся полонезом!

– Это как же? – озадачился Человек с тюком.

– Вы – назад в Змбрафль, мы – в Швейцарию, – непонятно откомментировал Редингот.

– Я бы тоже не прочь в Швейцарию. Там сыр… – неожиданно встряла Кузькина мать.

Слово «сыр» прозвучало с такой тоской, что Рединготу пришлось вынуть из потайного кармана пиджака припасенный там еще Бог знает с какой главы килограмм сыру и протянуть его Кузькиной матери. Та, не говоря больше ни слова, схватила сыр и стрескала его вместе с оболочкой и целлофановым пакетом.

– Вам все еще хочется в Швейцарию? – спросил после этого Редингот.

– Теперь мне и подумать о ней противно! – Кузькина мать сыто икнула и улыбнулась, как дура.

– Тогда и смысла не имеет, – сказал Редингот. – Иначе Вы нам все впечатления от Швейцарии испортите. Прошу не понять меня превратно.

Кузькина мать, которая именно что собралась понять Редингота превратно, оказалась вынужденной тут же понять его правильно. После этого ей ничего не оставалось, как вздохнуть и проследовать за Человеком с тюком, который без комментариев двинулся в сторону Змбрафля.

– Ближний! – окликнул его Редингот, и Человек с тюком, словно что-то вспомнив, обернулся. – Простите, что мы отправляем Вас в Змбрафль. Но мы должны заботиться о Ближнем… а то, что нам предстоит в Швейцарии, спокойной жизнью никак не назовешь.

– А чем назовешь? – без энтузиазма спросил Ближний.

– Чем назовешь? – Редингот задумался и, не придумав ничего лучше, ответил: – Назовешь… работой – причем работой в поте лица и живота своего.

– Красивое название… – мечтательно отозвался Ближний и поволок Кузькину мать дальше.

Марта и Редингот, проводив печальную пару глазами, посмотрели друг на друга и слабо улыбнулись.

– Ну, вот мы и одни, – тихо сказала Марта. – Прямо как в самом начале романа, когда все еще было так легко – и можно было идти в любую сторону! Я вот давно хотела спросить Вас кое о чем…

– Спрашивайте! – храбро сказал Редингот и зажмурился.

– Когда Вы жмуритесь, Вы похожи на котенка, – серьезно сказала Марта. – Хорошо, я спрошу. Скажите мне, Редингот, Вас это – все это – до сих пор, извините за выражение, забавляет?

– Вы про Окружность? – испуганно спросил Редингот, открывая глаза. – Я, Марта, вот что должен Вам сказать…

– Должны или хотите? – предупредительно осведомилась Марта.

– Должен, – Редингот сконфузился, как подросток, впервые почувствовавший половое влечение.

– Если должны, то лучше не говорите. Потому что я все знаю про долг.

– Откуда? – удивился Редингот.

Марта прямо рассмеялась вся:

– Странный Вы, право! Не первый же день на свете живу… Жизнь состоит из долгов. И из чувств. Они все время в борьбе. Только чувства все равно победят, я знаю.

– А я не знаю. – Редингот поднял глаза к небу и увидел там голубя с письмом в клюве. Через миг голубь свалился к ногам Редингота и, чертыхаясь, поскольку в гробу видал свою работу, положил на землю какую-то забавную на вид трубочку. Редингот поднял трубочку. Марта заинтересованно наблюдала за ним.

Трубочка оказалась тончайшей полоской бледно-сиреневой бумаги, к которой белой перевитой лентой были привязаны сухие цветы: гладиолусы, орхидеи, лилии, речные кувшинки…

– Я теряюсь, – разглядывая все только что перечисленное, вслух размышлял Редингот. – Послание обещает быть полным противоречий… цвет бумаги недвусмысленно намекает на сообщение делового свойства, однако цвет ленты свидетельствует об интимности содержания, в то время как выбор перевитой ленты заставляет предположить наличие интриги… Гладиолус означает, что содержание письма нейтрально, орхидея – что автор влюблен, но боится показать свои чувства, лилия – что у него в момент написания письма была особа из ближайшего окружения императора, а речные кувшинки – что на обед у него дикая утка, подстреленная его приятелем Ямамото, ранним зимним утром отправляющимся начальником на горную станцию У.

– Не соглашусь с Вами, – деликатно, но твердо заметила Марта.

– Соглашайтесь! – взмолился Редингот. – Ради Бога…

Марта помолчала минут десять.

– И все-таки не соглашусь. Вы базируетесь на суждениях, имевших распространение лишь в самом начале хэйанского периода, в то время как с ними очевидно спорят трактовки периода Камакура.

Прижатый к стенке Редингот, действительно напрочь почему-то забывший в этот момент о строгих трактовках периода Камакура, покраснел так, что проходившая мимо обаятельная сицилианка даже обратилась к Марте с вопросом: «Вы помидоры почем продаете?»

– Так что, дорогой Редингот, – продолжала Марта, сообщив сицилианке адрес ближайшего овощного рынка, – скорее всего, перед нами деловое послание от частного лица, которое с Вами связывают несостоявшиеся близкие отношения… все очень просто!

– Тогда я знаю имя этого частного лица, – вынужден был признаться Редингот.

– А фамилию? – спросила педантичная Марта.

– Фамилии не знаю. Имя же – Умная Эльза.

– Ой, и я знаю Умную Эльзу! – обрадованно воскликнула Марта. – Такая… милая простушка.

– Была простушка, – вздохнул Редингот. – А теперь сложной символикой, как ложкой, орудует! Но я полагаю, что в письме ее – новости, касающиеся участка Правильной Окружности из спичек, пролагаемого по территории Японии.

Развернув бледно-сиреневую трубочку, Редингот прочитал вслух:

«КОНЦЫ СОПРИКАСАЮТСЯ, НЕ СОПРИКАСАЯСЬ:

КРИК ПОСЛЕДНЕГО ГУСЯ В БЕЗУПРЕЧНОЙ ОСЕННЕЙ СТАЕ

ОПЕРЕЖАЕТ КРИК ПЕРВОГО ГУСЯ».

– Совсем изумничалась, – устало отнесся Редингот. – Поди пойми, что она имеет в виду!

– К сожалению, опять не могу согласиться с Вами, – мягче некуда возразила Марта. – Умная Эльза довольно прозрачно обрисовывает ситуацию с Абсолютно Правильной Окружностью из спичек. Вероятно, нам не следует рассчитывать на то, что построенный в Японии фрагмент будет легко совместить с соседними.

– И кому тогда будет нужен этот фрагмент? – обрушился Редингот на Марту (вывихнув ей плечо), как будто это она была Умная Эльза. Тут же, впрочем, поняв свою ошибку, Редингот профессиональным движением хиропрактора поставил плечо на присущее ему в обычное время место. Марта громко застонала, но упрекать Редингота даже не подумала: ей был понятен его гнев.

Гнев Редингота и стал предметом их обсуждения по дороге на вокзал. Предвидя ужасные последствия гнева, Марта даже перефразировала (неловко, кстати) первую строку «Илиады» и продекламировала ее:

Гнев, о богиня, воспой Редингота, такого-то сына!

…на вокзале Редингот сразу же оправдал ее ожидания, поймав при попытке сесть в поезд, отправлявшийся на юг, Третье Лицо. Третье Лицо, беспрестанно любуясь золотым тельцом, власти которого оно все-таки не смогло противостоять, надолго замешкалось в Палермо и неудачным образом оказалось на вокзале в то же самое время, что Марта и Редингот. Редингот без лишних слов схватил Третье Лицо в охапку и поволок его в сторону гавани. Марте ничего не оставалось, как броситься следом.

– Вы в гавань? – то и дело спрашивали их по дороге и, едва узнавали, что – да, спешили за ними.

Редингот пока и сам не понимал, почему он выбрал это направление, однако не мог признаться в этом даже себе, ибо за ним, как всегда, уже шли массы. Впрочем, понимать ему ничего и не требовалось: только они приблизились к гавани – Марта внесла отличное предложение.

– Мы отправим Третье Лицо в Змбрафль, – сказала она Рединготу. – И пусть они там с ним разбираются.

– Отправим как… что? – задал таможенно грамотный вопрос Редингот.

– Как… следующий по назначению мелкий скот, – нашлась Марта.

Уже через короткое время безучастное ко всему, кроме пресловутого золотого тельца, Третье Лицо прошло процедуру досмотра и было любовно упаковано в компактный контейнер для перевозки мелкого скота. Прямо поверх контейнера Марта написала:

Сын Бернару

Зд. бывшего Музея

Змбрафль

Присутствовавшие при этом сицилианки и сицилианцы громко зааплодировали: они давно уже презирали Третье Лицо, которое предало человечество ради золотого тельца, и были рады тому, что отныне ноги лица больше не будет на Сицилии.

– А дойдет контейнер по такому адресу? – озабоченно спросил Марту таможенный чиновник, хотя тот же вопрос Марта чуть было не задала ему сама. Но теперь ей пришлось отвечать, а не спрашивать. И Марта ответила так:

– Думаю, не дойдет. Но в таких случаях посланное обычно возвращается по адресу отправителя.

– То есть его опять к нам пришлют? – ужаснулся таможенный чиновник. – Чтобы по новой терпеть этого отщепенца? – Он заразмышлял, причем лихорадочно: мускулы его лица (а лицо у таможенного чиновника было просто на редкость мускулистым) начали дергаться в разные стороны. В конце концов, призвав их к порядку, чиновник с надеждой спросил:

– А Вы уже написали обратный адрес?

– Нет еще, – обрадовала его Марта. – Но как раз собираюсь.

– Тогда напишите неразборчиво, как курица лапой! – от всего своего золотого сердца попросил тот.

Марта поморщилась: куриная лапа оцарапала ей чуткий слух. Вытерев кровь сначала с левого, а потом с правого уха, она сказала очень сдержанно:

– Весьма сожалею, но у меня каллиграфический почерк. Так что… будьте любезны приберечь свои красивые сравнения для других случаев. – И она склонилась над посылкой, намереваясь написать-таки обратный адрес каллиграфическим почерком.

– Подождите! – взмолился таможенный чиновник, упав на колени, причем на колени какой-то праздно сидевшей около старушке. Старушка не шелохнулась: видимо, она давно была мертва. – Если у Вас такой почерк, то напишите им, ради всего святого, какой-нибудь другой адрес отправителя.

– Вы говорите, как сапожник, а не таможенный чиновник! – Марта всплеснула руками, предварительно погрузив их в аквариум, украшавший пункт таможенного досмотра. – Обратный адрес – это же для Вас святое понятие должно быть… Я не постигаю!

– Боюсь, что огорчу Вас, – робко начал таможенный чиновник (его звали Бенвенутто)…

– Не бойтесь, Бенвенутто! – поспешно поощрила его Марта.

– …но для меня, – бесстрашно продолжал Бенвенутто, – ничего святого не осталось. – И, гнусно ухмыляясь, он достал из-под прилавка маленький пулемет, который тут же навел на Марту. – Или пишите какой-нибудь другой адрес отправителя, или я все здесь разнесу к чертовой матери!

Смекнув, что Марте угрожают, Редингот не положился, однако, лишь на природную смекалку и уточнил:

– Вы не угрожаете ли Марте, Бенвенутто?

– Угрожаю – да еще как! – откликнулся Бенвенутто и, закатив глаза за угол, оттуда же и завыл.

– Я устала от этой сцены, – сказала вдруг Марта. – Дорогой Редингот, позвольте, я действительно напишу какой-нибудь другой обратный адрес. Если уж самому таможенному чиновнику все равно, честно ли осуществляются почтовые отправления, то нам-то с Вами, должно быть, и подавно!

– Вы правы, Марта, – ответил Редингот. – Мне это настолько подавно, что почти по фигу!

– Диктуйте адрес! – беспринципно прокричала Марта за угол, откуда все еще слышались завывания Бенвенутто. Завывания смолкли, и прозвучал адрес:

Сын Бернару

Зд. бывшего Музея

Змбрафль

Машинально написав диктант, Марта вдруг опомнилась:

– Это ведь тот же самый адрес, что и на лицевой стороне посылки!

– Ага! – обрадованно подтвердил Бенвенутто. – Хитроумно, правда? Пусть эта поганая тварь, предавшая идею, так и мотается по свету, захлестнутая петлей Мебиуса!

– У-ух… – поежилась Марта. – Страшнее кары не придумаешь! Вы уверены, что читатель не содрогнется?

– Да и хрен с ним! – махнул рукой Бенвенутто, закуривая.

– Какая развязность… – только и прошептала Марта к концу главы.

И автор горячо (сыро не бывает!) согласился с нею.

ГЛАВА 18

Очередной сюжетный узел все же застревает в горле

Читатель, вне всякого сомнения, уже прекрасно понял, что такой проблемы, как Сицилия, на страницах настоящего художественного произведения больше не существует. Сицилия исчезла, как юные забавы, а также как сон и как утренний туман. Да и надоела она, Сицилия эта, с ее групповыми героями – мафиози, которые говорят хором, словно при социализме в масштабе одной страны.

Сюжетный узел, стало быть, разрублен, но пусть читатель не обольщается насчет того, что это был единственный и последний сюжетный узел… Увы, существуют сюжетные узлы и сюжетные узлы, как говорят софисты. Иные возможно только распутывать – медленно, терпеливо… то за одну ниточку потянув, то за другую, то за третью, то за четвертую, то за пятую, то за шестую, то за седьмую, то за восьмую, то за девятую, то за десятую, то за одиннадцатую, то за двенадцатую, то за тринадцатую, то за четырнадцатую, то за пятнадцатую, то за шестнадцатую, то за семнадцатую, то за восемнадцатую, то за девятнадцатую… хорошо бы вот так продолжать и продолжать, чтобы никогда не останавливаться! Чудное, кстати, получилось бы художественное произведение, если бы некий автор – конечно, не такой пижон, как автор настоящего художественного произведения! – начав с одного, честно досчитал бы до конца и признался: «Вот, собственно, и все». Но, увы, небогата наша литература такими вот прямыми и бескомпромиссными решениями… все тщится, тщится чего-то! Все улавливает читателя в заранее расставленные сети – прямо как зверя какого хитрого… Противно просто думать об этом!

Впрочем, нам-то с вами, друзья мои читатели, об этом зачем же думать? Наши отношения с самого начала тихи и прозрачны, как украинская ночь, не правда ли? Ни я не интригую, ни вы – роман осуществляется в рамках согласия и взаимопонимания, обстановка тепла и дружественна… Ну, а уж если что – не обессудьте. И на старуху, говорят, бывает проруха. Правда, трудно представить себе что такое «проруха», – придумают ведь тоже, ей-богу… как нарочно! И слово-то поганое само по себе – «проруха»! Особенно потому поганое, что рифмуется со «старухой» и тем самым бросает на нее, старуху, тень. Хотя, вообще-то говоря, должно было бы обелять эту самую старуху – в том смысле, что старуха, дескать, лучше всех, ан и на нее проруха бывает, как на всех остальных. А вот попробуйте-ка с остальными – ничего и не получится! Потому что до крайности противоестественно звучит как «на новорожденного младенца бывает проруха», так и, скажем, «на мужчину тридцати двух лет бывает проруха»… ни в склад, что называется, ни в лад – сами посудите.

Вот и выходит, что проруха бывает не «и на старуху» (как, допустим, на всех остальных тоже), но только и исключительно на одну старуху, что именно и унижает старушечье достоинство и старушечью честь. А с этим следует решительно бороться!..

Впрочем, ладно бороться-то… Далась нам эта старуха – даже не какая-то конкретная старуха, а отвлеченное понятие, старуха вообще! Категория «старуха», я бы сказал. Но – говорить воздержусь, ибо именно сейчас мысли мои заняты совсем другим. А заняты они, если опять же честно (как мне только и свойственно) признаться, положением дел в Северном Ледовитом океане.

(Кстати, тоже хорошее слово – «ледовитый». Его даже легко спутать с «ядовитый» или с «плодовитый» – и тогда получится «Северный ядовитый океан» и «Северный плодовитый океан», во как!.. Но даже если и не путать, то «Северный Ледовитый океан» – это тоже здорово. Очень как-то точно градуирован признак присутствия льда: не то, чтобы, скажем, «ледовый» – было бы даже торжественно: «Северный Ледовый океан»! – а так сказать, ледовитый… Неполнота «ледовости», значит. Опять же, если бы он был «ледовый», то, видимо, об океане как таковом не могло бы и речи идти, океан ведь это где вода! На наличие воды, стало быть, и указывает «ледовитость» – хитроватость такая, подловатость даже…)

Ну и как же там обстоят дела, в Северном этом хитроватом, мягко говоря, океане? А дела там обстоят не очень хорошо – во всяком случае, хуже, чем здесь… Настолько хуже, что просто увы – увее даже не придумаешь! А потому нам (вам, читателям, и мне, писателю, если непонятно, что я имею в виду, говоря «нам») придется поспешить вовсе даже не вслед за Мартой и Рединготом, а в сторону вышеобозначенного океана, где происходит уже сильно затянувшийся, а потому особенно ужасный процесс зарубания Случайного Охотника эскимосом-самородком, а также выродком.

– Немедленно прекратить зарубание! – слышим мы ледяной (а, заметим для порядка, не ледовитый) голос Деткин-Вклеткина – сразу после того, как волею автора оказываемся перенесенными во льды. Далее следуют Деткин-же-Вклеткина пояснения: – Мы не можем так разбазаривать кадры – особенно сейчас, когда в Редингота стреляли…


Деткин-Вклеткин смахнул слезу на Карла Ивановича, внутреннего эмигранта: слеза насквозь прожгла тому мочку уха – и тот ловкими руками моментально вставил в получившееся отверстие заранее приготовленную на случай чего серебряную серьгу. Красивее, правда, Карл Иванович от этого не стал. Но красивее он стать не хотел – он моложе хотел стать, с серьгой-то! Моложе, впрочем, он тоже не стал, наоборот – стал еще старше, чем был.

– Отныне, – взяв себя в крепкие руки строителя, нашел в себе недюжинные силы продолжать Деткин-Вклеткин, – все мы немножко рединготы и каждый из нас – по-своему Редингот.

Опустив ледоруб (к счастью, не на сжавшегося в маленький снежный комок – снежок! – Случайного Охотника), Хухры-Мухры в задумчивости ответил:

– Хорошая формулировка. Но, по-моему, где-то это уже было.

– Все уже где-то было, – жестким, как чужая подушка, голосом сказал Случайный Охотник, которому казалось все равно, на чьей стороне находиться, – лишь бы не на стороне Хухры-Мухры. – И вообще… Вам – как, извините за неприличное выражение, ваятелю – не пристало позволять себе оценки типа «по-моему, где-то это уже было». Вы пошляк, а не ваятель.

Хухры-Мухры с эмоциональностью, действительно свойственной больше пошлякам, чем ваятелям, снова взметнул над собой ледоруб с намерением зарубать Случайного Охотника дальше.

– Опять прекратить зарубание! – отдал новый приказ Деткин-Вклеткин. – Взгляните на лед. Большая часть работы далеко позади. Но вопрос о том, что впереди, остается открытым!

– Впереди меньшая часть работы! – со свойственной ему сообразительностью закрыл не для него открытый вопрос Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Спасибо, Карл Иванович, – сдержанно поблагодарил Деткин-Вклеткин и снова обратился к Хухры-Мухры: – Вне зависимости от того, что Вы как создатель скульптурной группы под названием «Случайный Охотник и голая Баба с большой буквы» чувствуете в адрес наваянного Вами, мы вынуждены терпеть около себя присутствие этих монстров – во всяком случае, до тех пор, пока руки их способны перебирать спички!

Хухры-Мухры, опустив ледоруб, объяснился:

– Мне многое непонятно в Вашем высказывании. Вы говорите языком потребителя. Я же языком этим давно не владею. Какие там спички… это все равно, что Венеру Милосскую спички перебирать заставить!

– Венеру Милосскую не заставишь, – с сожалением вздохнул Деткин-Вклеткин. – У нее рук нету. А у Ваших – есть, – некрасиво и обидно подчеркнул Деткин-Вклеткин, от чего сам же и смутился.

Чуткий к критике Хухры-Мухры алчно сверкнул глазами в сторону голой Бабы с большой буквы, как бы примериваясь к тому, что если отрубать ей руки, то докуда именно. Голая Баба с большой буквы спрятала руки за чужую спину и, смерив Деткин-Вклеткина взглядом (метр семьдесят девять), заявила на все ледяное безмолвие:

– Вот как Вы, например, представляете себе меня – перебирающей спички, когда я теперь нагая и совершенная вся?

– Я тоже почти голый, – напомнил Деткин-Вклеткин, глазами указывая на трусы.

– Но не совершенный! – горячо уточнила холодная голая Баба с большой буквы и холодно спросила: – Вы под трусы-то себе заглядывали хоть когда-нибудь?

– А что? – испугался Деткин-Вклеткин, не будучи в состоянии вспомнить, заглядывал он или нет. Однако задумываться об этом не стал, зато жестко определился: – Вы сейчас как голая и совершенная Баба с большой буквы никого не интересуете. В данный момент Вы рабочая сила – подобно нам всем. Подобно и мне в том числе. Коллективный труд стирает различия между нами.

– Все различия? – профессионально раскинула силки хитрая голая Баба с большой буквы.

– Все! – тут же и угодил в силки простодушный, как молодая косуля, Деткин-Вклеткин.

– Половые – тоже? – Голая Баба с большой буквы победоносно оглядела присутствующих: дескать, ну не умна ли я, чертовка!

Сжав зубы так, что некоторые из них, кривые и гнилые, сломались и выпали (на их месте, правда, сразу же выросли новые – прямые и, разумеется, белоснежные), Деткин-Вклеткин мужественно, как партизан в минуту расстрела, взглянул в широкое лицо голой Бабы с большой буквы и сказал (зубы, понятное дело, предварительно разжав – комментарий для особенно придирчивых читателей):

– Да! Коллективный труд стирает и половые различия тоже. – И, отрезая себе пути к отступлению, добавил: – Бесследно.

Голая Баба с большой буквы недобро усмехнулась, подошла поближе к Деткин-Вклеткину и сдернула с него трусы.

– Да Вы посмотрите только сначала на меня, нагую, а потом на себя, голого, – посмотрите и сравните… Вопиющие же различия!

– Действительно! – поддержал ее Карл Иванович, внутренний эмигрант, все это время тихо шивший шапку из шкуры только что незаметно задушенного и освежеванного им белого медведя. – Тот, что справа, он небольшого роста – и весит он явно меньше.

– Вот дурак-то! – с остервенением сказала голая Баба с большой буквы и, найдя на лице Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, глаза, плюнула в них. – Рост и вес – это никакие Вам не половые признаки. У Вас вообще-то половая жизнь была когда-нибудь?

– Была! – ностальгически признался Карл Иванович, внутренний эмигрант, примеривая шапку и красуясь в ней, что твоя веселая вдова. – У меня с Вами была половая жизнь… не припоминаете?

– Не припоминаю! – злобно ответила голая Баба с большой буквы и отвернулась, делая вид, что зачарована северным сиянием.

– Это потому, что Вы в летах и у Вас маразм, – охотно пояснил ситуацию Карл Иванович, внутренний эмигрант, и пустился в рассказы: – Как сейчас вижу джунгли с их причудливой фауной и флорой. Как сейчас вижу старушку-хохотунью в небрежно наброшенном бикини, выглядывающую из кустов папоротника… «Ах, не от меня ль, не от меня ли прячешься ты, сокровище мое, в зарослях?» – спрашиваю я. – «От тебя, непонятно, что ли? – вопросом на вопрос отвечает проказница и добавляет: – Глаза-то разуй, чиполлино!» И не смолкает, не смолкает горячая эта любовная перебранка – под истошные визги обезьян, вопли попугаев и грозные рыки тигров. А потом я с разбегу прыгаю в заросли…

– У меня тоже была любовь! И дети были! – истерично крикнул Случайный Охотник и зарыдал.

– Мы сейчас про половую жизнь, – деловито и даже несколько ледовито напомнил Карл Иванович, внутренний эмигрант, кроя теперь уже унты.

– Прошу прощения, – попросил прощения Случайный Охотник и, перестав рыдать, исправился. – Я имею в виду, что у меня тоже была половая жизнь. И тоже в джунглях. Мою любовь – то есть мою половую жизнь – звали Умная Эльза.

– Половую жизнь, – заметил закройщик, – не могут звать «Умная Эльза». Половую жизнь не могут звать никак. Половая жизнь – она безымянна и прекрасна, как… как половая жизнь!

Тавтология эта поставила в тупик всех – за исключением, разумеется, Деткин-Вклеткина.

– Меня, Деткин-Вклеткина, – пояснил он, снова натягивая трусы, – трудно поставить в тупик.

– Вообще поставить в тупик или половой жизнью поставить в тупик? – спросил Случайный Охотник.

– И вообще, и половой жизнью, в частности, – уточнил Деткин-Вклеткин. – Дело в том, что я стою в стороне от половой жизни.

Голая Баба с большой буквы сочла уместным ахнуть, рассмеяться и сказать:

– Потому-то Вы и не видите разницы между женскими и мужскими половыми органами.

Фраза эта произвела бурю в душе не участвовавшего в данном (глупом, по-моему) разговоре Хухры-Мухры: на протяжении всего разговора, скосив глаза, он внимательно изучал усложненную структуру упавшей на кончик его носа снежинки, а тут опять занес свой смертоносный ледоруб – на сей раз над собой.

– Сейчас я зарублю себя, – громко, но спокойно предупредил он присутствовавших.

– Разрешите спросить за что? – праздно поинтересовался Карл Иванович, внутренний эмигрант в одном унте.

– Дело в том, – очень живо отозвался Хухры-Мухры, – что как художник я мертв.

– Давно ли? – равнодушно спросил Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Недавно, всего минуты две-три как. Я умер, когда вот она, – тут Хухры-Мухры кивнул в сторону голой Бабы с большой буквы, – произнесла: «половые органы». А я-то считал ее венцом творенья! Тоже мне, венец творенья – с «половыми органами» на устах…

– Все венцы творенья с… с ними, – защитилась голая Баба с большой буквы. – Опять же Венера Милосская – раз, Аполлон Бельведерский – два… Вы вглядитесь в них получше, вглядитесь!

Но Хухры-Мухры даже не удостоил ее – вообще ничем. Продолжая беседовать с Карлом Ивановичем, внутренним эмигрантом, он вздохнул:

– Увы… Я начинаю даже верить, что она действительно могла спать с таким вот, как Вы.

– Огорчу Вас, но… подтвержу Ваши подозрения. Мы и на самом деде неоднократно были близки, – тактично отчитался Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Он врет! – закричала голая Баба с большой буквы.

– Замолчите, – сказал Хухры-Мухры, начиная опускать ледоруб на свою голову. – Если он врет, то откуда Вы вообще знаете про половые органы? Я в Вашем присутствии ни разу их даже не коснулся!

– Да как же мне про них не знать-то… – растерялась голая Баба с большой буквы. – Взгляните хоть на него! – Она простерла руку в направлении голого Случайного Охотника. – Что у него, по-вашему,

во-о-он там?

Продолжая опускать ледоруб, Хухры-Мухры горько рассмеялся.

– Что бы у него там ни было, Вас это не касается… И вообще – хватит разговоров. После того, как с Ваших поганых уст слетели «половые органы», Вы мне больше никто. Даже тот, прежний… – Хухры-Мухры с презрением взглянул на дрожащего, как щенок, Случайного Охотника (над участком ледяной пустыни, где тот находился, в данный момент наблюдались ветра). – Даже тот, прежний, мне более сын, чем Вы дочь.

– Отец!.. – замерзшими губами благодарно прошептал Случайный Охотник и, подползая к Хухры-Мухры, в точности воспроизвел композицию давно уже навязшей в зубах картины Рембрандта.

– Красиво… – сказал Карл Иванович, внутренний эмигрант, оторвавшись от шитья. – Так бы и запечатлел!

– Запечатлел уже один! – издевательски воскликнула голая Баба с большой буквы, а потом бросила как бы невзначай, теперь уже в сторону Хухры-Мухры: – Так вот, у того, кто стоит перед Вами на коленях, тоже имеются половые органы.

– Я про них ничего не знаю! – обалдел Случайный Охотник и растерянно спросил: – Где они расположены?

Голая Баба с большой буквы подошла к Случайному Охотнику и небрежным кивком показала местонахождение половых органов на его тел Тот взглянул и пришел в ужас. Потом, виновато посмотрев на отца, пролепетал:

– Я думал, что это… что это просто так, для красоты.

– Вы противоречите сами себе, – уличил его Карл Иванович, внутренний эмигрант. – На прошлой странице Вы признались, что у Вас была половая жизнь, которую даже как-то звали… Умная Эльза, вот как ее звали! Осуществлять же половую жизнь без знания того, где у тебя расположены половые органы, невозможно… или, во всяком случае, рискованно. У Вас, кстати, и дети были, как Вы сами сказали. А что такое дети, если задуматься? Дети суть доказательства наличия половых органов.

Хухры-Мухры, с волнением выслушав Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, брезгливо оттолкнул от себя Случайного Охотника и сел на снег.

– Все лгут… – сказал он, глядя прямо перед собой. – Все притворяются. Выдают себя за произведения искусств, а у самих – половые органы!

– Я не знал, не знал, что это – они! – вскричал Случайный Охотник и заметался по льдам. Наконец, победив себя (и чуть было не убив после победы), он мужественно признался: – Когда этот вот, – все поняли, что в виду имелся Карл Иванович, внутренний эмигрант, – начал рассказывать про свою половую жизнь, мне стало завидно… потому я и сказал, что у меня тоже была половая жизнь и дети…

– По-моему, Вы начинаете запутываться, – сказал Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Отню-ю-юдь! – протянул Случайный Охотник. – Да, у меня была половая жизнь, но – во сне.

– А как насчет половых органов? – прыснула голая Баба с большой буквы. – Они-то у Вас, дорогой Вы мой, более чем наяву!

– Ну уж и не «более»! – возмутился Случайный Охотник. – Они у меня такие же, как наяву. Но ничуть не «более»… по-моему. А? – И он вопросительно посмотрел на Хухры-Мухры.

Не поднимая взгляда, но шестым чувством (чувством художника) угадав, что Случайный Охотник обращается к нему, эскимос-ваятель строго определился:

– Если Вы действительно являетесь моим произведением, пусть и не лучшим, у Вас вообще не должно быть половых органов. Никаких.

– А вдруг, – ухватился за последнюю возможность Случайный Охотник, – у меня их и не было… прежде? Может быть, они только недавно выросли? Под влиянием, так сказать, обстоятельств…

– Половых органов не было, а половая жизнь и дети были!.. Здорово. – Так подытожила голая Баба с большой буквы и обобщила: – Все вы, мужики, одинаковые. Сначала предъявляете свои половые органы, а потом говорите, что у вас их не было.

– До чего ж отвратительно слушать Ваши обобщения! – Хухры-Мухры, забыв, что все еще опускает на свою голову ледоруб, сжал виски руками. – Вы рассуждаете так, как будто Вас ремесленник изваивал… Впрочем, он-то Вас и изваивал. А я… я спал и видел сон!

Карл Иванович, внутренний эмигрант, щеголяя в медвежьей шапке и медвежьих же унтах, заметил в снежное пространство:

– Я как погляжу, тут все только и делают, что спят и видят сны!.. Причем сны имеют кошмарное продолжение в действительности – то в виде детей, то в виде произведений искусства… Минутку, а где же у нас этот… который руководитель-то наш?

Все принялись вертеть головами в разные стороны – Деткин-Вклеткина нигде не было видно…


А, читатель? Каково?

Пока ты, дорогой мой, со свойственной тебе от природы порочностью предавался созерцанию чужих половых органов, главный герой романа, а именно Деткин-Вклеткин, исчез из поля твоего близорукого зрения! Тот самый Деткин-Вклеткин, за которым ты, дорогой мой, фактически только и должен следить, поскольку это он, Деткин-Вклеткин, двигает фабулу вперед. В то время как остальные герои (с позволения сказать!) только присутствуют, будучи персонажами второго плана. Что ты теперь скажешь, читатель? Где найдешь ты милого своего Деткин-Вклеткина? Тут тебе, видишь ли, Северный Ледовитый океан: если потеряешь что, так потом ищи-свищи!..


«Ищи-свищи» хорошее выражение, потому-то, почувствовав себя брошенными, герои второго плана засвистели просто как сумасшедшие. Лучше всех это получалось у Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, потому что губы его были устроены особым образом: они напоминали нераскрывшийся бутон. Бутоном этим он и свистел чрезвычайно искусно – так что другие даже прекратили свистеть и целиком положились (практически завалились) на Карла Ивановича, внутреннего эмигранта. Не скрывая восхищения, голая Баба с большой буквы даже произнесла негромко:

– Как знать, может, я и правда когда-то была с ним близка…

Хухры-Мухры тяжело вздохнул, но не нашел, что сказать.

– Помочь Вам найти? – услужливо предложил Случайный Охотник.

– Помогите… – слабым голосом попросил Хухры-Мухры.

– Вот… скажите, например: «Неплохая погодка!»

Хухры-Мухры послал ему взгляд пациента, умирающего на руках молодого врача, и повторил с видимым отвращением:

– Неплохая погодка…

Случайный Охотник закивал головой с такой скоростью, что сидевшие на ней в данный момент птицы вынуждены были перелететь на голову голой Бабы с большой буквы.

– Эти птицы, – сказала она опытным голосом, – всегда садятся на памятники. И гадят.

– Последнее могли бы опустить, – брезгливо поморщившись, заметил Случайный Охотник и протер загаженную голову и плечи лосьоном для ненормальной какой-то кожи. Флакон с лосьоном он всегда носил в левой руке.

…А Карл Иванович, внутренний эмигрант, заливался свистом. На свист этот сбежалось штук десять белых медведей и сползлось штук семь морских львов и нерп. Карл Иванович, внутренний эмигрант, конечно, сразу же всех убил и съел своим ртом-бутоном, которым и в процессе еды не переставал свистеть. Разумеется, на сей раз и окружающим кое-что досталось – и все наелись до отвала, кроме голой Бабы с большой буквы, которая в ответ на предложение присоединяться загадочно ответила:

– Я не ем…

Подождали продолжения просто топором усеченной фразы, но дождаться не смогли – так и поели, не дождавшись. Продолжение пришло по окончании трапезы и звучало так:

– …благодарю Вас.

Получилось, стало быть, сердечно и вежливо – как и должно было получиться.

– Мы, извините, долго еще этот художественный свист слушать будем? – спросил вдруг ваятель Хухры-Мухры в уже непривычной для него неинтеллигентной манере.

– Вы художник или Вы кто? – поставила вопрос говяжьим ребром голая Баба с большой буквы.

– Я эскимос, – с шовинистическим достоинством сказал Хухры-Мухры.

– В Вас же художник проснулся! – осторожно напомнил Случайный Охотник, теряя почву под отмороженными ногами.

– Он уже опять / завалился спать, – рифмованным хореем отчитался эскимос Хухры-Мухры. – Поняв, что ему нечего делать здесь, среди вас.

– А как же теперь мы? – На лице Случайного Охотника был неподдельный, то есть аутентичный, ужас.

– Вы? – равнодушно рассмеялся коварный эскимос. – Да кто Вы такие!

– Мы художественные произведения… мы наги и совершенны! – пролепетал Случайный Охотник.

– Наги – это я вижу, – согласился Хухры-Мухры. – Но вот чтобы совершенны… извините! Даже если вон того свистуна, – Хухры-Мухры ткнул ледорубом в сторону Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, – раздеть, он и то посовершеннее вас будет!

– Зачем Вы так сказали? – с болью спросила голая Баба с большой буквы, до которой наконец дошел страшный смысл происшедшего.

– Нам, эскимосам, присуща непосредственность в выражении своих мыслей и чувств. Такова основная черта нашего менталитета. – С этими словами Хухры-Мухры пристально огляделся по сторонам и добавил: – Еще одна черта, присущая нашему менталитету, – верность долгу. Где спички?

– Какие спички? – очнулся от свиста Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Окружность выкладывать! – сухо напомнил Хухры-Мухры. – Тут был один такой голый человек…

– Тут почти все голые, – напрасно обобщил Случайный Охотник.

– Нет-нет, это был специальный такой голый человек… по-настоящему прекрасный, – где он?

– Его Карл Иванович, внутренний эмигрант, как раз сейчас искал-свистал. – Голая Баба с большой буквы тоже словно бы очнулась от сна. – Кстати, если я не являюсь более художественным произведением, не худо бы накинуть чего на себя… а то ведь и придатки недолго застудить!

– Тут вот шубку я тебе пошил на досуге, любушка моя! – засуетился Карл Иванович, внутренний эмигрант, и вправду доставая из огромной юрты, выстроенной им поблизости еще накануне, прехорошенькую шубку из голубого, как гомосексуалист, песца. – Накинь, накинь!..

Голая Баба с большой буквы накинула шубку и тоже стала прехорошенькой.

– Ноговицы еще, рукавички и шапочку! – эдаким коробейником расстилался перед нею Карл Иванович, внутренний эмигрант.

Принарядившись, теперь уже отнюдь не голая Баба с большой буквы кокетливо объявила:

– Эвенкийский народный танец «Ноговицы не к лицу»! – и пустилась в пляс.

Хухры-Мухры посмотрел на нее, как на идиотку, и сказал:

– При чем тут эвенки, не понимаю! Терпеть не могу этнографических неточностей.

Но уже отплясывали Карл Иванович, внутренний эмигрант, и разодетая в пух и прах Баба с большой буквы кто во что горазд – вообще не соблюдая никаких национальных традиций и никого вокруг себя не видя.

– Старая половая жизнь не ржавеет, – со слезами в хриплом голосе сказал Случайный Охотник.

– Хорош завидовать чужому счастью, стрелок! – мягко пожурил его эскимос Хухры-Мухры. – Нам пора.

– Куда это? – не отрывая взгляда от веселящейся пары, спросил Случайный Охотник.

– Куда, куда… Дела у нас! Спички искать да Окружность строить, совсем забылся, что ли?

– Одеться бы мне! – робко напомнил Случайный Охотник. – Неприлично все-таки: читатели смотрят…

Пользуясь самозабвенной пляской влюбленной парочки, Хухры-Мухры проник в юрту Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и через короткое время вышел оттуда одетым во все новое да еще и с ворохом одежды в руках.

– Много он за это время пошить успел, гад! Не юрта, а просто склад готового платья какой-то… – сказал Хухры-Мухры, заботливо одевая замерзшего наконец Случайного Охотника. Согревшись, тот сказал:

– Ну что же, в путь?

– Да нет, – усмехнулся Хухры-Мухры, косясь на танцующих. – Сначала тут кое с чем разобраться надо.

Он осторожно взял Случайного Охотника под локоть, и они незаметно вошли в юрту с черного, как южная ночь, хода.

В углу на голом полу лежал избитый и связанный Деткин-Вклеткин с кляпом во рту. Вокруг него высились штабеля спичечных коробков.

– Когда же он все это успел-то, враг? – имея в виду, разумеется, Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, просто-таки возопил, бросаясь к Деткин-Вклеткину, Случайный Охотник.

– Стоять, придурок! – услышал он позади себя и невольно обернулся. В двери юрты топорщилась разодетая в пух и прах Баба с большой буквы, держа в руках ружье Случайного Охотника, беспечно брошенное им же на снегу, и целясь в него же. Слева от нее низилась плотная фигурка Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, – с лассо из жил нерпы над головой.

– Значит, все это… с танцами-шманцами, был только спектакль, разыгранный ими, чтобы усыпить нашу бдительность! – смекнул догадливый эскимос Хухры-Мухры.

Ничего не отвечая ему, разодетая в пух и прах Баба с большой буквы и Карл Иванович, внутренний эмигрант, расхохотались…

– Лицом к стене, руки за спину!

Из угла юрты послышался стон Деткин-Вклеткина.

Это был стон раненого зверя.

Бизона.

ГЛАВА 19

Типический характер, отфутболенный в нетипические обстоятельства

Ах, читатель, читатель, беспечный ты мой человек! Ну, сам посуди: так ведь всех персонажей растерять недолго – кто без вести пропал, кто замерз, кого зарубили, кого расстреляли прямо на глазах…

Ты, конечно, будешь оправдываться, будешь говорить, что не твоя это вина, а автора настоящего художественного произведения, что ты вообще тут случайно и сбоку припека… Но – спрошу я тебя – как насчет читателя-соавтора, непосредственно участвующего в создании структуры художественного целого, а? Никогда не поверю, будто ты ни о чем таком не слышал! Об этом, извини меня, собаки брехали, да и те перестали…

Не бывает, не бывает, дорогой мой, художественных произведений, ничего не требующих от читателей! Читатели они ведь кто? Они ведь активный ингредиент художественного целого, пойми же, наконец… Любому автору именно что мечтается такой вот читатель-соавтор, дерзко врывающийся в образную систему художественного целого со своими взглядами на мир, со своими предпочтениями, привычками… требованиями, наконец! Довольно сидеть на печи или где ты там: это ты, читатель, есть ведущее звено в художественной коммуникации – без тебя художественная коммуникация вообще не состоится! Не говорить же автору с самим собой – что ты прямо как маленький?

Вот и только что, в предшествующей главе, – почему ж ты, дорогой мой, не вмешался в ход событий, не угадал коварных замыслов Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и тогда еще голой Бабы с большой буквы? Все ведь яснее ясного было: намекали тебе без конца, что Карла-то уж во всяком случае Ивановича, внутреннего эмигранта, следует опасаться, поскольку какой-то он уж очень подозрительно деловой… деловитый. Северный этот деловитый Карл Иванович, внутренний эмигрант! Так нет, проморгал ты, читатель, коварные его замыслы, дал увлечь себя пустыми разговорами о половых органах – и даже тогда, когда автор прямо указал тебе на исчезновение Деткин-Вклеткина, ты и то не бросился сразу же на его поиски, а, напротив, продолжал любоваться престарелой голой Бабой с большой буквы… ну что ж тут скажешь! Отдаешь ли ты себе, читатель, отчет, что своим пассивным созерцанием событий ты фактически толкаешь художественное целое в пропасть?

Мешать-то, конечно, тоже не надо… Я ведь совсем не за то, чтобы ты, читатель, прямо вот сейчас завалился ко мне в гости в неубранную квартиру, где, пардон, нижнее белье на фортепьяно, потребовал кофе и горячих кренделей с маслом, стал рыться в моих рукописях и требовать еще и отчета о моих творческих планах. Так оно, безусловно, тоже не годится, потому что начальник тут все-таки не ты, а я… Но хоть какую-то разумную инициативу ты ведь мог бы проявить? Например, осторожно поинтересоваться по ходу дела: а не слишком ли много внимания в данном, конкретном, произведении уделено такому второстепенному в жизни человека явлению, как половые органы? Не пора ли нам, дескать, отвести от них изумленные взоры Случайного Охотника и посмотреть, что происходит с построением Абсолютно Правильной Окружности из спичек? Тут-то и пришлось бы автору опомниться: дескать, прости, читатель, меня, дурака старого, и спасибо за своевременную критику!

Но теперь-то поздно, конечно… Деткин-Вклеткина мы почти уже потеряли – вместе с Хухры-Мухры и Случайным Охотником: из цепких лап северного деловитого Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и острых коготков разодетой в пух и прах Бабы с большой буквы кто ж вырвется? Так будь ты хоть впредь внимательнее, беспечный мой читатель… если, конечно, трагическая судьба Абсолютно Правильной Окружности из спичек тебе вообще дорога! Потому что прямо вот сейчас, пока ты тут побалтываешь с автором, кое-что уже случается вне поля твоего зрения: все время же что-то случается в структуре художественного целого, не мне тебе это говорить. И это «кое-что» практически уже вопиет, потому что типический персонаж сию минуту отфутболивается в нетипические обстоятельства, о чем тебя уже предупредили в заголовке. А ты ведь знаешь, что бывает с литературно-художественным произведением, в котором типический герой оказывается вне типических обстоятельств? Правильно: литературно художественное произведение утрачивает реалистическую основу! Так что задумайся: то ли это, к чему действительно стремится душа твоя? Можешь, конечно, сразу не отвечать, но…


Сын Бернар практически гиб – или гибнул – не знаю, как языковой норме в данном случае угодно, а лично мне грамматически все равно. Я, конечно, могу заметить, что, если Сын Бернар гиб, то процесс был эпическим, а если гибнул, то драматическим, но я уже сейчас спешу ему на помощь и погибнуть не дам. Ибо, если мне грамматически все равно, то этически очень даже не все равно, погибнет Сын Бернар или нет. Во всяком случае, погибнет ли он по такой причине…

Если тут кого-нибудь интересует, по какой причине, то объясняю: по причине непомерности возложенной на него исторической ответственности. В конце концов, Сын Бернар все-таки только собака, то есть не человек, в чем легко убедиться, построив, по примеру Марты, хоть такой вот силлогизм:

Собака не человек

Сын Бернар собака

----------------------------------

Сын Бернар не человек.

Надеюсь, что после этого доказательства вопросов на данную тему больше не существует. Но даже если и существуют, то сейчас не до них – сейчас Сын Бернара спасать пора!

Простившись с Рединготом, который улетел на Сицилию, Сын Бернар сразу же и осознал, что отныне судьба Правильной Окружности из спичек лежит на его плечах. Плечей у Сын Бернара не было: у собак (которые, как мы помним, не люди) и вообще-то насчет плечей не густо. Так что, поместив судьбу Правильной Окружности из спичек на спину (спины у собак есть, замечу для порядка), Сын Бернар проникся ответственностью, первым делом отпустил всех ходоков на волю, запретил новым являться и лег у телефона. Картину эту можно было описать метким, как праща в умелых руках, выражением: «Ему не позавидуешь!»

И дело совсем не в том, что отношения с телефоном у Сын Бернара складывались как-нибудь необычно (он уже не раз успешно отвечал на многочисленные звонки в нашем присутствии!), – дело просто в том, что не каждый ведь станет обсуждать самую грандиозную из человеческих идей с собакой (опять см. силлогизм, предложенный выше). Это мы с вами привыкли к Сын Бернару настолько, что нам, грубо говоря, наплевать, человек он или собака, но требовать этого от тех, кто с ним еще не знаком…

Представим себе, что мы звоним в какое-либо учреждение и слышим:

– Слушаю Вас!

– Простите, с кем я говорю?

– С Сын Бернаром!

Есть ли у нас навыки реакции на речевые ситуации такого типа? Не пошлем ли мы в таком случае собеседника на место?

Чтобы изначально повысить к себе уважение человечества, Сын Бернар повесил в конторе на видном месте небольшой плакат:

«ЖИВАЯ СОБАКА ЛУЧШЕ, ЧЕМ МЕРТВЫЙ ЛЕВ.

Иоганн Вольфганг Гете»

– после чего, собственно, все и началось.

Прослышав об этом плакате, жители Города мертвых сообщили о его содержании кому следует, а его звали Лев, и он, как повелось в этом городе, был давно мертв, – стало быть, мертвый этот Лев и пришел в контору качать права.

– Хочешь сказать, что ты лучше меня? – спросил он Сын Бернара с порога.

– Садитесь, пожалуйста, – уклончиво ответил Сын Бернар: искусство коммуникации было знакомо ему не понаслышке.

– Спасибо, – удивленно сказал мертвый Лев, сразу утрачивая неприязнь, и сел.

– Чай или кофе? – предложил Сын Бернар.

– Кровь! – сказал мертвый Лев. – Мы больше кровь пьем…

– Как интересно! – сказал Сын Бернар, искусный собеседник. – А вот это слово «больше», которое Вы только что употребили, оно что в точности означает? Что Вы не только кровь пьете, но и…

Мертвый Лев растерялся: первый раунд был выигран Сын Бернаром. (Следивший за этой борьбой судья международной категории подошел к Сын Бернару, вывел его на середину комнаты и поднял ему правую лапу высоко к потолку, от чего Сын Бернар привзвизгнул щенком.)

– Кофе… – пробормотал мертвый Лев, попавший в логическую ловушку под названием «деление понятий».

Сын Бернар надолго исчез – варить кофе, предложив на это время гостю в тот же самый момент и изданные брошюры об Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Когда Сын Бернар вернулся с кофе, мертвый Лев читал.

– Не буду Вам мешать! – сказал Сын Бернар, выигрывая время, а вместе с тем и второй раунд. Судья международной категории снова вывел его на середину комнаты и снова поднял ему лапу – на сей раз заднюю, вследствие чего Сын Бернар по вековой привычке, присущей собакам, написал на судью международной категории, чего тот, впрочем, не заметил, а значит, и не оценил.

– Спасибо, – сказал мертвый Лев Сын Бернару, подчеркивая тем самым свое поражение во втором раунде.

Сразу после того, как мертвый Лев прочел брошюры, Сын Бернар, даже не дав ему опомниться, проникновенно спросил:

– Вам нравится Гете?

– Очень! – сказал мертвый Лев, в простоте своей не подозревая, что таким образом проигрывает и третий, заключительный, раунд.

Судья международной категории вручил Сын Бернару золотую медаль победителя и удалился, а мертвому Льву ничего не оставалось, как признать преимущества противника. Он давился горячим кофе и тупо смотрел на Сын Бернара.

– Какой же вывод из всего этого следует? – спросил тот, поигрывая золотой медалью победителя.

– Что Вы лучше меня, – пришлось подытожить мертвому Льву.

– Не это ли требовалось доказать? – осторожно поинтересовался Сын Бернар.

– Это и требовалось, – нехотя согласился мертвый Лев.

– Значит, Вы будете моим подчиненным, – быстро нашелся Сын Бернар. – Мне как раз нужен подчиненный, одному уже не справиться.

Впрочем, даже при наличии подчиненного работы было слишком много. Сын Бернар явно не годился на ту роль, которую только что отвел ему писательский произвол. Дело в том, что Сын Бернар был Санчо Панса.

Позволяя себе такое сравнение, автор отнюдь не имеет в виду, что у Сын Бернара есть литературный прототип. Лишний раз возвратившись к силлогизму, на который уже три раза (вроде) приходилось ссылаться, читатель лишний раз и поймет, что Санчо Панса (человек) и Сын Бернар (собака) в реальности вообще не могут быть сопоставлены каким-либо корректным образом. Но могут быть сопоставлены их литературные функции, которые, стало быть, и сопоставляются. Функции эти, так прямо и сказать, одинаковы. Подобно тому, как Санчо Панса в основном существует при Дон Кихоте, Сын Бернар в основном существует при Рединготе.

Вообразим, что Дон Кихот надолго покинул Санчо Пансу и поручил тому бороться с ветряными мельницами… – конечно, Санчо Панса ни за что бы не справился, причем не потому, что Санчо Панса не обладает для этого необходимыми личными качествами, а только и исключительно в силу своей литературной функции – быть «тенью» Дон Кихота, а больше ничем не быть.

Потому-то, поместив Сын Бернара (каким бы гениальным он ни был, а он поистине гениален!) в центр событий в качестве организатора и вдохновителя всего, автор, в общем-то, понимал, на что шел. Но шел.


…Мертвый Лев, только из брошюр узнав про Абсолютно Правильную Окружность из спичек, понять ничего не понял, а спросить у Сын Бернара постеснялся.

Так что, когда Сын Бернар сказал ему: «Вы, если чего не поняли, спросите!» – мертвый Лев покраснел до состояния заходящего за угол солнца и, не в силах побороть стеснения, произнес:

– Да что Вы – спятили, в самом-то деле? Я в этом побольше Вашего понимаю…

Сын Бернар покачал головой, решив, что мертвый Лев ему нахамил, но объяснять ничего не стал: чего ж объяснять, раз человек и так все понимает!

А мертвый Лев между тем не понимал совершенно ничего.

Во-первых, он вообще не мог представить себе окружности из спичек. У себя дома, где случайно нашлось три полусожженных спички, он так и эдак пытался расположить их на плоскости, чтобы получилась окружность, но таковой не получилось ни разу.

Во-вторых, он не постигал, зачем ему, мертвому, мешаться в дела живых, которых он считал дураками. Даже когда одна туристическая группа живых прибыла в Город Мертвых на экскурсию, мертвый Лев, встретив их на центральной площади, прямо так и сказал:

– Вы, живые, просто дураки какие-то!

– Почему? – спросили живые.

– Умерли бы, да и все… Чего жить-то? – ответил он вопросом на вопрос и ушел своей дорогой.

В-третьих, мертвый Лев в глубине души считал для себя позором быть под началом собаки, пусть и живой, – и когда друзья-мертвецы спрашивали его, где он работает, он заученно отвечал:

– Да так… в основном наяриваю!

И друзья, озадаченные энигмою, опять отходили (в мир иной).

Потому-то и не относился он к возложенным на него обязанностям с душой, да и на работу ходил, как на каторгу. Чтобы подчеркнуть это, мертвый Лев на ногах обычно имел колодки.

А обязанностей у него было немного. Фактически одна: почта. Ежедневно на имя Редингота приходило по нескольку сот писем с разных концов земли – письма эти мертвый Лев должен был прочитывать и сортировать в зависимости от тех вопросов, которые в них ставились. Система сортировки, которой придерживался мертвый Лев, была не особенно сложной. Он завел во дворе два огромных холодильных контейнера и, отключив холодильники, распределял письма между этими контейнерами. На боку одного контейнера зеленой краской было написано «Письма о том же», на другом, красной краской – «Письма не о том». Разбрасывая письма по контейнерам, мертвый Лев только для порядка предварительно распечатывал каждое, внутрь, однако, никогда не заглядывая.

– Что пишут? – спрашивал его по утрам Сын Бернар.

– Да как обычно, – отвечал мертвый Лев. – Кое-где кое-какие проблемы, а так нормально все.

– Странно! – удивлялся Сын Бернар. А удивлялся потому, что, судя по телефонным разговорам, которые он вел ежедневно, положение с Абсолютно Правильной Окружностью из спичек отнюдь не было таким спокойным.

По телефону на него, разумеется, все орали: ни для кого уже не было секретом, что Сын Бернар – это всего-навсего собака, с которой, стало быть, нечего и церемониться. Сын Бернар к такому отношению, в общем, привык – правда, его все еще удивляло, когда звонивший начинал разговор с окрика «пошел отсюда!» Тогда Сын Бернар не очень понимал, как ему себя вести… но в других случаях просто не обращал внимания на грубость собеседников и отвечал на наболевшие вопросы в неизменно сдержанной манере хорошо воспитанной собаки.

По окончании рабочего дня он подходил к огромной «Таблице наболевших вопросов», которую сам же и расчертил и в которую вписывал все новые наболевшие вопросы, чтобы к приезду Редингота ситуация с Окружностью была предельно наглядной. Первая графа таблицы была озаглавлена «Что наболело?», вторая – «У кого именно наболело?», третья – «Где в данный момент находится тот, у кого наболело?», четвертая – «Как тот, у кого наболело, сам объясняет то, что наболело?», пятая – «Объективно», шестая – «Рекомендовано». Записи поражали своим разнообразием:

Что наболело? – Живот.

У кого наболело? – У сэра Аткинсона.

Где в данный момент находится тот, у кого наболело? – В Гренландии.

Как тот, у кого наболело, сам объясняет то, что наболело? – Рыба (как блюдо) достала.

Объективно: Здоров и может продолжать построение Правильной Окружности из спичек.