Book: Камбер Кулдский



Кэтрин Куртц

«Камбер Кулдский»

ПРОЛОГ

Теперь пойди, начертай это на доске у них, и впиши это в книгу, чтоб осталось на будущее время, навсегда, навеки.[1]

Святой Камбер.

Камбер Кулдский.

Вельможный граф Дерини.

Знаменитый ученый.

Покровитель магов-Дерини.

Defensor Hominum, Защитник человечества.

Камбер…

Во времена Келсона Первого, Камбер сделался личностью почти легендарной. Его восхваляли, проклинали, страшились.

Но каким он был на самом деле — прежде чем стал демоном, или святым?

Был ли он и впрямь, как гласит молва, живым воплощением зла и жестокости, которые связаны в памяти людей с эпохой правления Дерини? Был ли он исчадием ада, как о ним говорили, или обычным человеком, ставшим легендой при жизни, святым после смерти, и чье имя для последующих поколений превратилось в проклятие?

Так каким же он был — Камбер Кулдский?..

Если верить историческим анналам Дерини, сохранившимся до времен правления короля Келсона, то именно Камбер Мак-Рори, и никто иной, повинен в падении династии Фестилов. Именно он, со своими детьми и учениками, открыл, каким образом могущество Дерини может быть передано обычным людям.

В 904 году в Гвиннеде вновь воцарился род Халдейнов. Последующие десять лет люди и Дерини жили в мире и согласии.

Также известно наверняка, что спустя год после смерти, Камбер Кулдский был причислен к лику святых за все добро, что он принес людям. Его именовали святым, покровителем магов, защитником человечества, и равно почитали как люди, так и Дерини. Благодарность людей, которых он избавил от гнета ненавистных Фестилов, не знала границ; церкви и монастыри почитали за честь носить его имя.

Во всех Одиннадцати Королевствах Дерини изучали магические приемы, открытые и доведенные до совершенства Камбером и целителем Райсом Турином. Его родичи и ученики стояли на защите трона Халдейнов и основали Совет Камбера, который продолжал действовать еще при короле Келсоне.

Однако память человеческая коротка и избирательна, а память сильных мира сего — еще слабее. То, что Дерини занимали большинство высших постов в государстве, людям, пострадавшим от ига Фестилов, казалось чуть ли не кощунством. Они помнили, как были рабами Дерини, но забыли, что и спасение также получили из рук магов. Враждебные чувства к Дерини нарастали.

Апогея недовольство в стране достигло в 917 году, после смерти короля Синхила. По всей стране прокатилась волна мятежей и погромов, в ходе которой погибли почти две трети всех Дерини Гвиннеда.

Они гибли тысячами — от стали, огня, на виселицах, — расплачиваясь за зло, совершенное Фестилами. Немногие уцелевшие Дерини устремились в изгнание, отреклись от своего рода и могущества, и лишь малой толике удалось найти защиту и покровительство у знатных лордов, еще хранивших память о событиях последних лет.

До самого 1121 года — когда разразилась война между Гвиннедом и Торентом, — для Дерини было небезопасно в открытую объявить себя таковыми.

Разумеется, Камбер Кулдский одним из первых пал жертвой этих гонений на Дерини: его имя было вычеркнуто из списков святых и предано забвению. Это произошло в 917 году, по требованию короля Алроя, наследника Синхила.

Обуянные религиозным рвением, церковные фанатики предали анафеме любую магию, объявили колдовство Дерини самой страшной ересью, а им самим и их потомкам — запретили принимать сан и занимать посты в иерархии Церкви. Кроме того, Дерини запрещалось, без особого на то дозволения, вступать в брак, владеть собственностью, занимать государственные посты. Так продолжалось почти два столетия.

Что касается самого Камбера, то все письменные источники были уничтожены или утрачены, устные рассказы, передаваемые из поколения в поколение, исказились, и с течением лет жизнеописание Камбера превратилось в невероятную смесь фактов, легенд и самой беззастенчивой лжи. И все же Камбер Кулдский остался в памяти людей.

В те далекие времена могущество Дерини считалось скорее наукой, чем волшебством, как при короле Келсоне. Особо одаренные маги обладали способностью к исцелению и далеко продвинулись в изучении болезней, однако впоследствии этот дар был утерян.

В те далекие времена переносящие Ходы, именовавшиеся также Порталами, служили основным средством сообщения между Одиннадцатью Королевствами, хотя создание их требовало больших затрат времени и энергии.

В те далекие времена большинство Дерини обладали навыками мысленного общения.

В те далекие времена пышно расцвело зодчество, строились великолепные замки, дворцы и монастыри — искусство, во многом утраченное во времена Келсона. Процветали также науки; монастырские школы выпускали блестящих ученых как в области богословия, так и в области светских наук.

Но уже близок был закат династии Фестилов, правителей-Дерини, хотя мало кто догадывался об этом.

Таким был мир, в который, за пятьдесят семь лет до описываемых событий, пришел лорд Камбер Мак-Рори, третий сын графа Кулдского и впоследствии — седьмой граф.

Блестящий ученый, как утверждают легенды, обожаемый муж и отец, хотя легенды о том и не упоминают, он был преданным слугой Фестилов, однако последнему из них — королю Имре — служить не стал. Еще во времена правления его отца, Блейна, Камбер видел, как клонится к упадку древняя династия, и принял решение. Он удалился в свое имение Кайрори близ Валорета и посвятил себя наукам и воспитанию детей и внуков, лишь со стороны наблюдая за тем, что происходит в государстве.

Первый же указ, изданный королем Имре после восшествия на трон, возмутил, но ничуть не удивил отшельника. Указ гласил:


«Мы, Имре, сын Блейна, потомок Фестилов, милостию Божьей король Гвиннеда, владыка Меары и Мурина, приказываем:

К середине будущего лета все наши подданные мужеского пола, достигшие четырнадцати лет, должны уплатить в королевскую казну в Валорете денежную подать в размере одной шестой стоимости всех их владений и земельных угодий.

Сей налог пойдет на возведение новой столицы государства в Найфорде. Подать должны уплатить все без исключения — будь то миряне или священники.

Далее, всем тем, чья собственность окажется менее установленной, надлежит отдать себя на королевскую службу не менее чем на год, дабы потрудиться для возведения новой столицы.

Уклонение от уплаты подати, равно как и от податных работ, будет наказываться конфискацией имущества и тюремным заключением по приговору суда. Если суд признает уклонение злостным, сие может быть расценено как государственная измена, и виновный будет приговорен к смерти.

Надзирать за надлежащим исполнением указа будет особая королевская комиссия в составе наших советников лорда Джоверта Лесли, графа Грандтулле, лорда Коула Хоувелла, лорда Торквилла де ла Марш.

Подписано, Имре Первый».


Владения Мак-Рори были обширны и богаты, так что Камбер без труда мог уплатить налог за себя и всех своих домашних, но не многим так повезло. К тому же, Имре не ведал жалости, и этот указ стал лишь первым в долгой череде жестокостей.

В стране разгорелись волнения, доведенные до отчаяния люди убивали наместников Имре и тех Дерини, что использовали во зло свою магию и высокое положение.

Камбер по-прежнему занимал выжидательную позицию, не покидая своего поместья. Открыто восстать против власти он пока не решил, но народный гнев немало тревожил его.

Камбер Мак-Рори, седьмой граф Кулдский, блестящий ученый. Отставной царедворец, исследователь магии Дерини. Тогда, в 903 году, он еще не был причислен к лику святых.

ГЛАВА I

Во множестве народа — величие царя, а при малолюдстве народа беда государю.[2]

Еще только подходил к концу сентябрь, но ветры уже вовсю задували и бились в узкие стрельчатые окна, трепали на высоких башнях синие стяги Мак-Рори. У потрескивающего камина, кутаясь в меховой плащ, чтобы защититься от пронизывающего холода, корпела над счетами имения единственная дочь графа Кулдского. У ног ее уютно устроилась спящая гончая.

Еще не стемнело, но факелы ярко полыхали на стенах, разгоняя полумрак. Из кухни доносился аромат жареного мяса. Свечи бросали золотистые отблески на стол, за которым сидела девушка. Наконец она отложила перо, дописав последние цифры, и удовлетворенно вздохнула. Умфрид, управляющий поместьем, поклонился и стал собирать бумаги.

— Это все счета за последние три месяца, госпожа. Вы довольны?

Ивейн Мак-Рори, унаследовавшая Кайрори после смерти матери, одарила Умфрида ослепительной улыбкой. Собака подняла голову, посмотрела на управляющего и снова улеглась.

— Конечно, и ты сам это знаешь.

Засмеявшись, девушка ласково тронула за руку старика, убиравшего документы в особые футляры.

— Пусть кто-нибудь из слуг оседлает лошадь, а потом зайдет ко мне, — добавила она. — Хочу послать письмо Катану в Валорет.

Умфрид поклонился и вышел из комнаты.

Откинув прядь волос со лба, Ивейн потерла палец, испачканный чернилами. Она не сводила взор с послания, что лежало на столе. Что скажет Катан, когда получит его?

А Джорем, их второй брат, — что он сделает, узнав последние новости?

На самом деле, с Катаном проще, его реакция очевидна. Сперва он будет изумлен и даже возмутится, однако благоразумие вскоре возьмет верх. Он дружен с королем и будет просить того проявить снисхождение к подданным отца. Хотя те, собственно, и неповинны в случившемся, однако нельзя забывать, что все произошло именно во владениях Камбера.

«Только бы Имре оказался в хорошем расположении духа», — подумала Ивейн.

Другое дело Джорем, в отличие от старшего брата, он не придворный и не терпит дипломатии. Священник воинского монашеского Ордена святого Михаила, Джорем, когда узнает новости, наверняка разразится одной из тех неистовых тирад, которыми так славятся все михайлинцы.

И ладно бы он ограничился лишь гневными речами. Но всем известно, как скоро монахи святого Михаила переходят от словес к активным действиям!

Орден михайлинцев — это боевой Орден. Уже не раз бывало, что они решительно вмешивались в такие дела, о которых предпочитали забыть их более сговорчивые и податливые братья.

Она успокоила себя тем, что Джорем, вероятно, ничего не узнает, пока не вернется домой, а это случится лишь через два дня. Затем она встала, потянулась, расправила складки на платье и приказала собаке оставаться на месте.

Возможно, ко дню Святого Михаила все разрешится само собой, однако Ивейн очень сомневалась в этом. Во всяком случае, в этом году праздник в Кайрори будет не таким радостным и беззаботным, как обычно.

Джорем, конечно, приедет и привезет с собой ее возлюбленного Райса. Однако Катан с семейством наверняка останется в Валорете — король очень требователен и не терпит, когда кто-либо из придворных надолго покидает его.

О, эти долгие месяцы, что отец проводил при дворе во времена царствования старого короля…

Низко кланяясь, в залу вошел слуга и опустился перед ней на колени. Она дала ему краткие наставления и вручила письмо, которое следует передать ее брату. Затем Ивейн плотнее закуталась в плащ и направилась к узкой, недавно построенной лестнице, ведущей в кабинет отца. Они вместе переводили классические саги Паргана Ховиккана, лирического поэта Дерини. Сегодня Камбер пообещал изучить вместе с ней наиболее сложные места. Она в который раз поражалась, как многогранны таланты ее отца. Вся во власти приятных мыслей, она поднималась по узкой винтовой лестнице.

То, насколько Камбер был одарен в самых разных областях, не переставало поражать всех, кто знал его, — тем более, что он никогда специально не развивал свои способности.

В юности он решил стать священником и получил великолепное академическое образование в новом университете Грекоты, где учился у лучших умов своего времени. Казалось, нет никаких преград для его подъема по лестнице церковной иерархии.

Но затем несчастье унесло двух его старших братьев, и Камбер остался единственным наследником владений Мак-Рори. И он, еще не принявший последнего обета, вдруг оказался грубо вырванным из религиозной жизни и брошенным в жизнь мирскую, которая неожиданно пришлась ему по душе.

Камбер как сын графа приступил к изучению светских наук и преуспел в этом, Он прославился в академических кругах задолго до того, как был впервые призван ко двору. Когда отец старого короля, Фестил Третий, по всей стране искал выдающихся людей, чтобы сделать их своими советниками, Камбер без труда попал в их число и следующие четверть века в основном провел на королевской службе.

Но это было давно. А три года назад, после смерти короля Блейна, в пятьдесят с лишним лет, Камбер ушел в отставку и удалился в свой любимый Кайрори, где он родился и где увидели свет пятеро его детей.

Это не была столица графов Кулдских. Столица располагалась в крепости Кулди на границе Кирни, которую Камбер посещал всего несколько раз в год, чтобы председательствовать на заседаниях феодального Совета. Но здесь, близ столицы, он был наконец свободен и мог предаться занятиям, которые ему пришлось забросить много лет назад, — в обществе красивой, умной и проницательной дочери, всю глубину души и ума которой он только начал постигать.

Если бы ему сказали, что он любит кого-нибудь из детей больше, чем остальных, он бы лишь усмехнулся в ответ. И действительно, Камбер обожал всех своих детей, и все же Ивейн занимала особое место в его сердце — самая младшая и последняя, все еще остававшаяся в его доме.

Ивейн подошла к двери кабинета и постучала, затем нажала на дверную ручку и вошла.

Камбер сидел за круглым столом, заваленным рукописными документами, перьями и другими принадлежностями для работы. С ним был его кузен Джеймс Драммонд. Они о чем-то говорили, но тут же замолчали, когда заметили Ивейн.

Кузен Джеймс выглядел очень рассерженным, хотя и старался скрыть это.

Лицо Камбера было непроницаемым.

— Прошу прощения, отец. Я не знала, что тут Джемми. Я могу зайти попозже.

— В этом нет необходимости, дитя мое.

Камбер встал, опираясь обеими руками о стол.

— Джеймс уже собирается уходить, не правда ли, Джеймс?

Джеймс, чуть искаженная темноволосая копия человека с серебряными волосами, стоящего у стола, едва сдерживал недовольный возглас.

— Ладно. Но я еще не удовлетворен вашими объяснениями. Если вы не против, я вернусь завтра, и мы продолжим разговор.

— Конечно, Джеймс, — отозвался Камбер. — Я всегда рад поспорить с умным собеседником, даже если его мнение не совпадает с моим. А если хочешь, оставайся здесь. Отпразднуем вместе Святого Михаила. Катана не будет, но приедут Джорем с Райсом. Все будут рады, если и ты присоединишься к нам.

Обезоруженный ответом Камбера, Джеймс пробормотал благодарность, отказавшись, сославшись на дела, и откланялся.

Подняв брови, Ивейн повернулась к отцу, задумчиво подняв глаза.

— О чем это вы? Или я лезу не в свое дело?

Камбер подошел к камину, который выглядел совсем не на месте в такой маленькой комнате, сдвинул два стула и пригласил ее сесть.

— Мы немного разошлись во взглядах, вот и все. После смерти отца Джеймс надеялся обрести в моем лице наставника. Боюсь, мне придется разочаровать его.

Он дернул шнур звонка и, дожидаясь слуги, начал поправлять дрова в камине.

На пороге появился слуга с освежающими напитками. Ивейн задумчиво смотрела, как ее отец взял поднос и отослал слугу. Затем она взяла кубок легкого вина и, держа его двумя руками, вновь взглянула на отца. Несмотря на огонь в камине, на закрытые коврами стены, в комнате было холодно.

— Ты что-то уж слишком спокоен, отец. В чем дело? Джеймс рассказал тебе об убийстве в деревне?

Камбер замер на мгновение, затем расслабился. Он не поднял глаз.

— А ты уже в курсе?

Она осторожно проговорила:

— Трудно оставаться в неведении, когда почти у твоего крыльца убивают Дерини. Говорят, король приказал взять в заложники полсотни человек. И грозил применить Закон Фестилов, если они не выдадут убийцу.

Камбер залпом выпил вино и уставился на огонь.

— Варварский обычай — наказывать целую деревню за смерть одного человека, даже если он Дерини.

— Да. Может, раньше в этом была необходимость, — проговорила Ивейн. — А как иначе немногочисленные завоеватели могут держать народ в повиновении?.. Но Раннульфа тут все терпеть не могли, даже сами Дерини. Помнится, Катан вышвырнул его из Кайрори, когда ты еще служил при дворе. Уж если ему Катана удалось вывести из себя — представь, как несносен и груб был этот человек.

— Если убивать каждого невежу, скоро в королевстве не останется почти не души, — засмеялся Камбер. — Но как бы мы не относились к Раннульфу, он не заслуживал смерти, во всяком случае, такой.

Он помолчал.

— Я полагаю, что раз ты знаешь о том, что случилось, то знаешь и подробности убийства?



— Только то, что это было неприятное зрелище.

— И это не было делом рук наших людей, хотя посланцы короля утверждают обратное, — сказал Камбер.

Он встал, выпрямился, пальцы его барабанили по стенке кубка.

— Раннульф был повешен, обезглавлен и четвертован, Ивейн, причем самым профессиональным образом. Наши крестьяне не способны на такую чистую работу. Кроме того, агенты короля уже провели считывание мыслей заложников и ничего не обнаружили. Некоторые из заложников думают, я подчеркиваю, только думают, что это дело рук виллимитов. Но никто из них ничего не знает и не может назвать ничьих имен.

Ивейн фыркнула.

— Виллимиты! Да я всегда считала, что Раннульф — отличная мишень для них. Говорят, что на прошлой неделе в одной из деревень Раннульфа в нескольких милях отсюда нашли замученного ребенка. Ты слышал об этом?

— И ты уверена, что это сделал Раннульф?

Ивейн удивленно посмотрела на него.

— Жители деревни так думают. И всем известно, что Раннульф держит в своем замке в Найфорде мальчиков для утех. Ведь его в прошлом году отлучили бы от церкви, если бы он не подкупил своего епископа. Виллимиты решили, очевидно, что пора брать дело в свои руки. Ты конечно знаешь, что святой Виллим принял мученическую смерть от колдовства Дерини.

— Не стоит давать мне уроки истории, дочка. — Камбер рассмеялся. — Ты опять говорила с Джоремом?

— Разве мне нельзя беседовать со своим братом?

— О, не топорщи перышки, дитя.

Камбер хмыкнул.

— Я вовсе не хочу, чтобы меня обвинили в том, что я всю жизнь сею рознь между братом и сестрой. Только будь с ним поосторожней. Он молод и временами бывает горяч; если он и его михайлинцы не поостерегутся, то молодой Имре натравит на них свою инквизицию, и не посмотрит, Дерини они или нет.

— Я знаю слабости Джорема, отец. Да и твои тоже.

Она лукаво посмотрела на него, заметила его удивленный взгляд и встала, довольная тем, что можно изменить тему беседы.

— Может, займемся переводом, отец? Я подготовила следующие две песни.

— Сейчас? — спросил он. — Ну, хорошо, принеси рукописи.

Обрадованная Ивейн подскочила к столу и начала перебирать бумаги, ища манускрипт. Наконец она нашла то, что искала, но вдруг взгляд ее упал на маленький блестящий камень, который лежал у чернильницы. Она взяла его в руки.

— Что это такое?

— Что?

— Этот золотистый камушек. Какой-то самоцвет?

Камбер улыбнулся и покачал головой.

— Не совсем. Горцы Кирни называют его ширалом. Морские волны полируют эти камни и выбрасывают на берег моря. Дай-ка его сюда, я покажу тебе кое-что любопытное.

Ивейн вернулась к своему креслу и села, положив забытый манускрипт на колени. Она была полностью захвачена загадочным камнем, словно излучавшим свет.

Ивейн молча протянула его отцу.

— Ты знаешь заклинание, которое использует Райс, чтобы улучшить свое восприятие пациента? — спросил Камбер, оживленно жестикулируя. — То, которому он научил тебя и Джорема, оно помогает сосредоточиться?..

Образ Райса мгновенно возник перед ней, стоило на миг задуматься.

— Конечно.

— Так вот. Во время моего последнего путешествия в Кулди я нашел этот камень. Он случайно оказался у меня в руке, когда я читал вечернюю молитву, и он… впрочем, смотри сама. Мне проще показать.

Осторожно держа камень кончиками пальцев, Камбер вдохнул, выдохнул. Глаза его сузились, когда он вошел в первую стадию транса. Дыхание замедлилось, черты лица расслабились, и вдруг камень начал светиться. Камбер, все еще находясь в легком трансе, протянул Ивейн руку со светящимся камнем.

— Как ты это делаешь? — с удивлением спросила девушка.

Камбер вздрогнул и прервал заклинание. Свет в камне погас. Камбер некоторое время держал его в ладонях, затем протянул дочери.

— Попробуй сама.

— Хорошо.

Взяв камень в одну руку, Ивейн провела над ним другой рукой и склонила голову, повторяя в уме слова, для погружения в транс. Несколько мгновений с камнем ровным счетом ничего не происходило, но она пробовала и так, и этак, и в конце концов ширал обрел жизнь и вспыхнул ярким пламенем. Со вздохом сожаления Ивейн вернулась в реальный мир, все ближе поднося камень к глазам, чтобы углядеть последние угасающие искорки.

— Странно: это почти не требует усилий, если знаешь, что делать. Для чего он нужен?

Камбер пожал плечами.

— Не знаю. Я пока не сумел найти ему применение. Разве что удивить одну чрезмерно любопытную юную особу. Можешь взять его себе, если хочешь.

— Правда?

— Конечно. Но не думай, что он поможет тебе с Парганом Ховикканом. Две песни, ха! Если ты когда-нибудь одолеешь две страницы, я буду очень удивлен. Счастлив, но удивлен.

— Хочешь бросить мне вызов? — Ивейн с торжествующей улыбкой развернула свиток. — Песнь четвертая. Битва при Дисси и странствия Джонатана.

И она принялась с чувством декламировать торжественные стихи древней саги.

ГЛАВА II

Но он пойдет к роду отцов своих, которые никогда не увидят света.[3]

Райс Турин торопливо пробирался сквозь густую толпу, пока наконец не увидел впереди старую бревенчатую лачугу. Крытая соломой крыша, на фоне богатых новых домов, неприятно поражала своим убожеством.

Хотя рассвело совсем недавно, на улице было полно народа. Торговцы открывали лавки, купцы распаковывали тюки с шелками и парчой, гомонили лотошники, расхваливая свой товар.

Хватало тут и всякого сброда — воришек-карманников, бродяг и попрошаек; однако все они почтительно расступались при виде зеленого одеяния Целителя, а иные даже с уважением приподнимали шляпы. Похоже, в этих местах народ не привык встречать Дерини.

Но даже если бы обитатели здешних мест оказались куда менее дружелюбны, это едва ли удержало бы молодого Целителя. Он направлялся на встречу со старым Даниелем Тряпичником, давним своим пациентом и другом.

Правду сказать, и эта часть города не всегда служила пристанищем воров и бродяг но времена изменились. И начало этому положило правление Имре.

Поднявшись на крыльцо ближайшего дома, Райс осмотрелся поверх голов, отыскивая дом Даниеля, затем, подняв ворот плаща, вновь нырнул в толпу.

Еще немного — и он на месте. Гиффорд, слуга Райса, держа наперевес лекарскую суму хозяина, уже стучал в дверь посохом. Турин потянулся было забрать у него суму, но передумал.

Старому Дэну не впрок теперь ни лекарства, ни даже целительский дар. Когда человеку сравнялось восемьдесят три года, все что может сделать для него лекарь — даже Дерини — это облегчить душе страдальца путь на тот свет. А Дэн мучился уже долго.

Райс думал о Даниеле, ожидая, пока ему откроют дверь. Старик был бесценным кладезем воспоминаний о старых временах. Он помнил даже эпоху Фестила Первого, который сменил на троне последнего короля из дома Халдейнов. Дэн видел трех других Фестилов. Однако пятого ему уже не пережить. Теперь на трон воссел молодой двадцатилетний правитель, который пришел на смену Блейну. Этот юноша отличался завидным здоровьем; нет, старику уже не суждено узреть Фестила Четвертого на троне Гвиннеда.

Одна из служанок впустила их и разрыдалась, увидев Райса, Другие слуги работали в лавке, занимаясь обычными делами. Они тут же бросили свои дела, когда мимо них прошел Целитель.

Райс старался держаться поувереннее, когда шел мимо них к лестнице, ведущей в жилые комнаты, расположенные наверху, однако вскоре понял, что ему не удалось обмануть слуг своим видом, и нервно пробежал рукой по рыжим волосам.

Райсу не надо было показывать нужную дверь, ведь он так часто бывал здесь. Он вошел и увидел, что в комнате царил полумрак, тяжелые занавеси закрывали окна, кругом витал запах лекарств и приближающейся смерти. Незнакомый священник окроплял ложе святой водой и шептал молитвы! Райс испугался, что пришел слишком поздно. Он подождал у двери, пока священник закончит молитвы, затем подошел к постели.

— Мое имя — лорд Райс, отче, — сказал он. Зеленый плащ Целителя должен был объяснить священнику цель его прихода. — Он…

Церковник покачал головой.

— Пока нет, милорд. Я дал ему последнее причастие, и теперь нам остается только ждать. Он спрашивал о вас. Но боюсь, даже вы не сможете помочь ему, несмотря на все ваше искусство, сударь.

— Скорее всего, вы правы, отче. — Райс показал на дверь рукой. — Вы не могли бы нас оставить на пару минут? Он сказал, что перед смертью хочет поговорить со мной.

— Хорошо, милорд.

Когда за священником закрылась дверь, Райс приблизился к постели и взглянул в лицо умирающего. Серые глаза смотрели в потолок. Райс даже не был уверен, что эти глаза способны видеть.

Дыхание человека было слабым, еле заметным.

Райс подошел к окну и откинул занавеси, впустив в комнату свет и воздух. Затем взял изможденную старческую руку и нащупал пульс. Он осторожно наклонился к уху старика.

— Это я, Райс. Дэн, ты меня слышишь? Я пришел, как только смог.

Старик моргнул, губы дрогнули, и серые глаза медленно повернулись к молодому Дерини. Тонкая рука шевельнулась, Райс взял ее и улыбнулся.

— Тебе больно? Я могу помочь?

— Ты слишком нетерпелив, — прошептал старик. — Я еще не готов умирать. Священник чересчур спешит.

Его голос был крепче, чем Райс ожидал услышать. Целитель похлопал по старческой руке.

— Похоже, мне стоит передать слугам, что они зря льют слезы?

Старик улыбнулся и покачал головой.

— Нет, на этот раз мне не ускользнуть, черный ангел смерти уже близко. Я порой слышу шелест его крыльев. Но прежде чем уйти, я хочу, чтобы ты меня выслушал. Я не хочу, чтобы это ушло со мной. Ты много значишь для меня, Райс. Ты мог бы быть моим сыном, которого я потерял, или внуком.

Последовала пауза.

— Интересно, где он сейчас?

— Твой внук? — спросил Райс. — Я и не знал, что у тебя есть внук.

— Пусть лучше думают, что он умер, как его отец. Он ушел, когда ему было девятнадцать лет, сразу после того как мы потеряли его отца. В тот год был погром. Но ты тогда был ребенком, а может, и вообще еще не родился. Так что ты не можешь помнить.

Райс рассмеялся.

— Как ты думаешь, сколько мне лет?

— Ты достаточно молод, чтобы найти себе дело поинтереснее, чем слушать болтовню старого брюзги.

Дэн засмеялся.

— Но выслушай меня, Райс. Это очень важно.

— Я весь внимание.

Старик глубоко вздохнул, затем обвел взглядом.

— Знаешь ли ты, кто я такой? — спросил он тихо.

Райс поднял бровь и нахмурился.

— Еще бы мне не знать! Ты — хитрый старый лис, но я все равно люблю тебя.

Дэн закрыл глаза и засмеялся, затем снова посмотрел в потолок.

— Райс, что случилось с Халдейнами после того, как ваши Дерини Фестилы нанесли удар, который уничтожил их власть? Ты думал об этом?

— Нет, — отозвался Райс, — я был уверен, что Ифор и вся его семья погибли во время переворота.

— Не совсем так. Один спасся. Один из самых младших принцев. Ему тогда было года три-четыре. Преданный слуга вынес его из замка, выдав за собственного незаконного сына. Но принцу не позволили забыть свое происхождение — его самозваный отец надеялся, что когда-нибудь Халдейны снова смогут одолеть ненавистных Фестилов и вернуть себе трон Гвиннеда. Однако этого не случилось. И сыну принца тоже не довелось вернуть себе трон предков. Сам принц должен быть сейчас глубоким стариком, если, конечно, он жив.

— Если он жив, — повторил Райс.

Вдруг он замолчал, внезапно поняв, что хочет сказать дальше старик.

Дэн кашлянул и глубоко вздохнул.

— Ну, давай, спрашивай. Я знаю, ты не поверишь мне, но это правда. В те времена мое имя было принц Эйдан. Если бы жизнь текла по-прежнему, я бы сделался королевским наместником в какой-нибудь дальней провинции, так как от трона меня отделяли еще трое принцев. Однако после гибели всех родичей я остался единственным наследником Халдейнов.

Он помолчал.

— У меня ни разу не появилась возможность вернуть трон. И у моего сына тоже. Он умер совсем молодым, да и времена были неподходящие. Но мой внук…

— Подожди минуточку, Дэн. — Брови Райса недоверчиво сдвинулись. — Так ты утверждаешь, что ты — принц Эйдан, полноправный наследник рода Халдейнов, и твой внук еще жив?

— Его королевское имя Синхил, принц Синхил Донал Ифор Халдейн, — проговорил Дэн. — Ему сейчас лет сорок или около того. Не помню точно. Ведь с тех пор, как я видел его в последний раз, прошло более двадцати лет. Он вступил в монашеский Орден, удалился от мира. Сейчас он в безопасности, ведь его подлинное имя давно забыто, похоронено в памяти умерших. Я думал, что так будет лучше.

Он, замолчал, а Райс в изумлении смотрел на него. Он не мог переварить услышанное.

— Почему ты мне все это рассказал? — после долгой паузы спросил он.

— Я тебе верю.

— Но я, Дэн, я… Дерини, представитель расы, захватившей трон. Ты не мог забыть этого. Долго ли проживет твой внук, если кто-нибудь узнает его настоящее имя? Кроме того, ты сказал, что прошло больше двадцати лет, может, он давно умер?

Даниэл попытался привстать, но это движение заставило его закашляться. Жестокий кашель сотрясал его хрупкое старое тело. Райс помог ему сесть, попытался облегчить его мучения, а затем осторожно опустил на подушки. Когда заклинание подействовало, Даниэл громко проглотил слюну, махнул рукой, на которой виднелись дряблые голубые вены.

— Может, ты и прав. Может, я — последний из Халдейнов, и я прожил с пустой надеждой всю жизнь. Если так, то мой рассказ никому не принесет вреда. Но если я не последний…

Его голос сорвался, и Райс снова покачал головой.

— Слишком много «если», Дэн. Все, что ты говоришь, может быть всего лишь предсмертным бредом выжившего из ума старика. А кроме того, что я могу сделать?

Дэн посмотрел в лицо Райса. Выцветшие серые глаза встретились с молодыми глазами золотистого цвета.

— Я — выживший из ума старик? Не слишком ли просто? Но ты же Дерини. Ты можешь читать мысли. Влезь мне в сознание, и узнаешь правду. Я не боюсь.

— Я не хочу касаться мыслей людей в таких ситуациях, — нерешительно сказал Райс, опустив глаза.

— Не глупи. Ты же исцелял меня. И не твоя вина, что от старости нет лекарства. Но ты можешь коснуться моего сознания, Райс. Ты можешь убедиться, что я сказал тебе правду.

Райс оглянулся на закрытую дверь, затем снова посмотрел на Даниеля Тряпичника, а может, на принца Эйдана Халдейна. Он посмотрел на руку старика, все еще сжимавшую его ладонь, нащупал пульс и медленно поднял глаза.

— Ты слишком слаб. Это опасно. Ты близок к смерти, и сейчас на моем месте с тобой должен был бы быть священник.

— Но я уже закончил с Церковью, к тому же мои слова не предназначены ей, — прошептал Даниель. — Пожалуйста, Райс, уважь старика.

— Это может убить тебя, — возражал Райс.

— Тогда я умру. Ведь я и так умру. Правда важнее, чем несколько минут жизни. Торопись, Райс, времени в обрез.

Райс со вздохом присел на край постели. Он взял руку старика и сжал ее между ладонями. Затем посмотрел прямо в серые глаза Даниеля и заставил их закрыться. Выцветшие ресницы затрепетали и повиновались. Райс распространил свои чувства, взял контроль в свои руки и проник в разум.

Кружащаяся серая мгла поглотила его, иногда в нее врывались проблески света и звука, будто Райс шел сквозь сплошной туман. Только этим туманом была смерть, и мгла уже заслонила самые дальние углы разума Дэна. Изредка мелькавшие изображения были неразборчивы. Райс продвигался все дальше и дальше, не задерживаясь у нечетких картин.

Ага, вот оно! Неуловимый призрачный образ юноши. Райс каким-то образом понял, что это сын Дэна с ребенком на руках. Этот ребенок — Синхил?

Вот тот же человек, но гораздо старше. Он лежит в гробу, вокруг него свечи. Красивое лицо его отмечено смертной печатью. Темноволосый юноша и старик стоят в дверях. К мертвому их притягивает любовь, но страх мешает подойти ближе. У юноши иссиня-черные волосы и серые глаза Халдейнов. Затем эти образы исчезли.

Снова мрак, густой, черный, почти непроходимый. Но в этом мраке сгусток напряжения, безумного страха и крики, жуткие крики людей, молящих жестоких убийц о пощаде.

Он стал ребенком, дрожащим от страха. Он всхлипывал, прячась под лестницей. Вокруг бегали и кричали люди, огонь лизал стены замка, его вспышки озаряли зловещим светом все вокруг.

Солдаты схватили двух мальчиков постарше, его братьев, Они потащили братьев во двор, уже весь забрызганный кровью. Солдаты с наслаждением начали убивать их, рубить мечами. Сверкающая сталь, от которой отлетали красные брызги, поднималась и опускалась со свистом, снова поднималась и снова опускалась на то, что раньше было молодыми телами, а теперь превратилось в окровавленные бесформенные лохмотья.

Сестра его была прижата солдатами к каменной стене и в ужасе смотрела на происходящее. Затем раздался душераздирающий крик, и ее тело под гогот солдат взметнулось к небу на пике.



А вот его отец. Высокий, сероглазый, его одежда покрыта запекшейся кровью. У него нет никакого оружия, кроме кинжала в руке. Он с неистовыми криками пытался пробиться к своей королеве.

Дождь стрел обрушился на короля. Они поразили его, и он рухнул, как попавшее в ловушку дикое животное. Солдаты еще долго боялись подойти к его безжизненному телу.

И крики его матери, когда солдаты с хохотом раздвинули ей ноги и выдернули живого, еще не родившегося ребенка из чрева…

Райс отпрянул от жуткого зрелища и прервал контакт, будучи больше не в силах смотреть на это. Оглушенный всем, что он видел, он опустил глаза и посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Стараясь успокоить их, он несколько раз глубоко вздохнул, заставил сердце войти в нормальный ритм и наконец ощутил, что вернулся в привычный мир. Он мягко погладил руку старика, приведя его в сознание. Слезы жгли глаза Райса, и он с трудом сдерживал их.

— Дэн, — прошептал он, — принц Эйдан!

Серые глаза открылись. Бескровные губы шевельнулись.

— Ты видел?

Райс кивнул. В его глазах таилось изумление, скованное ужасом.

— Значит, ты веришь, что я говорю правду? — спросил Дэн. — Сохранишь ли ты в тайне все это до той поры, когда появится шанс вернуть трон Халдейнам?

— Сейчас на троне король-Дерини, Дэн. Ты хочешь, чтобы я предал его ради твоего внука?

— Смотри и молись, Райс. И спрашивай себя, достоин ли этот человек на троне золотой короны. Спрашивай себя, такого ли ты хочешь короля для себя, своих детей, детей своих детей. И настанет время, когда ты придешь к решению, — я уверен, что ты к нему придешь, — и поддержишь моего внука. Когда я уйду, ты один будешь знать правду, Райс.

— Друг мой, то, о чем ты говоришь, — это измена! — пробормотал Райс. Он опустил глаза, но вдруг снова вспомнил все, что видел. — И все же придет время и я встану на его сторону.

— Да хранит тебя Господь, сын мой.

Старик улыбнулся. Он протянул руку и вытер слезу Райса.

— А ведь я когда-то был готов проклясть Дерини…

Он замолчал. Гримаса боли исказила его лицо.

— У меня на шее висит монета, серебряная монета. Говорят, что она отчеканена в аббатстве, где Синхил, мой внук, принял обет. Его имя в монашестве…

Старик стал задыхаться, и Райс наклонился к нему, чтобы лучше слышать.

— Ну же, Дэн. Его имя?

— Его зовут Бенедикт. Он… Халдейн… Король…

Райс склонил голову и, закрыв глаза, автоматически нащупал пульс. Но он знал, что на этот раз уже ничего не почувствует. Он опустился на колени и простоял так несколько минут, затем, покачав головой, сложил руки старика на недвижимой груди и закрыл безжизненные глаза мертвеца. Райс перекрестился и отвернулся. Он был уже у двери и вдруг вспомнил о монете. Целитель быстро вернулся и снял ее с шеи друга.

Хотя Райс мог разобрать слова, выбитые на ней, для него они были лишены всякого смысла, и он вдруг понял, что Даниель назвал ему только монашеское имя внука — Бенедикт, но не сказал, как того звали до вступления в Орден. И если Райс решит отыскать этого человека, задача будет очень непростой.

Взволнованный, он опустил монету в кошелек на поясе и пошел к двери. Здесь он остановился, чтобы успокоиться и предстать перед слугами и священником, как подобает.

Бросив последний взгляд на старика, он открыл дверь.

— Все кончено, милорд? — спросил священник.

Райс кивнул.

— Конец был легким. Он отошел почти без мучений.

Священник поклонился и вошел к усопшему для заупокойной молитвы. Слуги опустились на колени у дверей, Многие из них заливались слезами.

Райс, внезапно ощутив себя очень усталым, медленно опустился по лестнице к ожидавшему его Гиффорду.

Слуга стоял, прижимая к груди лекарскую сумку Райса, выжидательно глядя на господина.

— Все кончено, милорд?

Райс кивнул, знаком велел слуге открыть дверь и вышел из лавки.

«Да, все кончено, — думал он на ходу. — Или все только начинается?»

ГЛАВА III

Представь возле себя место врачу, так как Бог создал его, и не отпускай его от себя, так как он может тебе понадобиться.[4]

На другое утро зарядил противный моросящий дождь, и Райс Турин промок насквозь, когда наконец остановил коня у ворот аббатства святого Лиама. Он скакал ночь напролет, один, без свиты и охраны — так не давала ему покоя загадка монеты, взятой у мертвеца.

Соскочив с седла, Райс завел жеребца на конюшню и передал поводья слуге, чтобы тот позаботился об усталом животном. Дорожный плащ Райса был весь в грязи, вода со шляпы и с волос лилась ручьями, но он не замечал этого, жадно осматриваясь по сторонам.

Именно здесь они с Джоремом учились, еще до того, как он открыл в себе дар Целителя. В памяти вспыли картины беззаботной юности.

Однако отнюдь не тоска по минувшим дням привела его сюда. Здесь, в аббатстве, жил единственный человек, кто, возможно, сумел бы помочь Райсу определить происхождение таинственной монеты — Джорем Мак-Рори ныне возглавлял монастырскую школу. Если информация Райса подтвердится и этот Бенедикт, который сейчас находится в каком-то монастыре, действительно наследник Дома Халдейнов, то именно Джорем Мак-Рори должен знать, как лучше распорядиться этой тайной.

* * *

С тяжким вздохом Райс стянул с головы промокшую шляпу и, пригладив рукой влажные волосы, двинулся по крытой галерее в главное здание.

Конечно, Джорема в этот час там не могло быть. Капитул каноников закончился уже давно, когда воспитанники школы еще не поднялись.

Однако классы и квартиры преподавателей были в этом же здании — если он не найдет самого Джорема, то, весьма вероятно, встретит кого-нибудь, кто сможет сказать, где находится молодой священник.

Райс отошел в сторону, пропуская колонну воспитанников, которые явно очень гордились своими голубыми одеяниями с вышитой на груди эмблемой святого Лиама. Затем он прошел в главный зал, куда выходили двери всех классных комнат, и там заметил знакомого священника. Райс подошел к нему с почтительным поклоном.

— Доброе утро, отец Доминик. Вы не скажете, где мне найти отца Мак-Рори?

Старый священник хмуро посмотрел на него, но когда узнал Райса, лицо его просветлело.

— О, да это Райс Турин! Ты учился у нас когда-то!

Райс улыбнулся и снова поклонился.

— Я польщен, что вы меня помните, отче.

Глаза священника заметили знак Целителя на тунике Райса, и теперь уже он поклонился почтительно.

— Как я мог забыть вас, милорд? Ваше высокое предназначение уже тогда было для меня очевидно.

Он осмотрелся вокруг, как будто забыл, где находится. Затем с улыбкой повернулся к Райсу.

— Вы ищите отца Джорема? Сейчас он в библиотеке. Вам повезло, что вы его застали: еще немного, и он уехал бы домой, на праздник святого Михаила.

— Да, я знаю. Я тоже приглашен к Мак-Рори на праздник, так что специально приехал пораньше, чтобы потом ехать вместе с ним.

— Не буду задерживать вас. Хранит вас Господь, сын мой.

— Благодарю, отче.

Райс повернулся к выходу из здания и пошел по крутой лестнице в библиотеку. Отец Доминик не соврал. Джорем действительно был там в одной из келий.

Он сидел, задрав ноги на стол, книга лежала у него на коленях, повернутая так, чтобы на нее падал свет из окна, по которому струилась вода. Увидев вошедшего Райса, Джорем приветливо улыбнулся.

— Райс, старина, ты похож на мокрую курицу! Что тебя занесло сюда в такую погоду? Ведь мы увиделись бы завтра у нас дома!

Райс помолчал. Он вынул из кошелька монету, посмотрел на нее и опустил серебряный кружок в руку Джорема.

— Ты видел когда-нибудь что-то подобное? — спросил он.

Джорем несколько минут внимательно рассматривал ее. Отец Джорем Мак-Рори был высок, строен и светловолос, как его отец. Он обладал исключительной способностью выглядеть настоящим щеголем, будь то во время служения большой мессы или после утомительной охоты на оленя.

Сейчас на нем была простая сутана и накидка с капюшоном. Капюшон был откинут на плечи и открывал голову с кружевом тонзуры. Ноги, обутые в сандалии, покоились на краю стола. Узкие пальцы вертели монету. Джорем читал надпись.

Однако внешнее величие этого человека вовсе не было наигранным. В возрасте двадцати лет он был возведен в сан самим архиепископом Валоретским, и всем было ясно, что этому юноше предстоит занять самые высокие посты в церковной иерархии.

Как младший сын богатого дома с широкими связями он бы и так далеко пошел, даже если бы не обладал блестящими способностями в науках и в чтении человеческих душ. Он во всем был сыном своего отца. Он мог бы добиться многого на любой стезе, по которой бы пошел. В мире, где он жил, много значили политические связи.

Действительно, даже в религиозной жизни нельзя было обойтись без связей, если человек хотел войти в высшие круги аристократии Дерини. В прошлом столетии религиозная верхушка была духовным и интеллектуальным рупором, разоблачавшим все недостатки правящего режима и аристократической верхушки. Но этот Орден был и боевым Орденом. Его рыцари не раз приносили славу в свою обитель. Такова была церковь Гвиннеда.

И сам Джорем не мог полностью отказаться от политических интриг и связей, несмотря на все свои страстные разоблачения, выступления и призывы. Ему не позволили забыть, что его отец Камбер был когда-то высокопоставленным чиновником, даже советником короля, одним из его фаворитов.

Для посвященных причина отставки Камбера не была тайной. Хотя в официальном сообщении говорилось, что Камбер желает оставить государственную службу, потому что он уже недостаточно молод и хочет продолжить занятия наукой, но всем было известно, что Камбер не одобрял политику молодого Имре. Камбер Мак-Рори был не тот человек, который станет служить короне, носителя которой он не уважает.

Положение Джорема усложнялось еще и тем, что его старший брат Катан был другом Имре и по просьбе самого короля занял место, которое освободилось после ухода Камбера. Однако вражды между сыном и отцом не возникало. Камбер хорошо понимал, что молодой и более гибкий человек сможет лучше воздействовать разумом на необузданный нрав короля. В этих способностях Катана Камбер не сомневался.

Но выход Катана на политическую арену еще больше усложнил положение Джорема, еще больше увеличил его трудности, которые он и так в полной мере унаследовал от отца.

Джорем и Райс не раз обсуждали эту проблему за бутылкой доброго вина долгими зимними ночами, когда ветер завывал в трубах камина и бился в окна.

Сам Райс считал, что врач, как и священник, должен оставаться нейтральным, несмотря на все попытки втянуть его в политические дрязги. Однако сейчас его принцип нейтралитета был поколеблен, как никогда раньше, словами умирающего старика и этой старой монетой, которую вертели узкие пальцы священника.

— Где ты ее взял? — спросил Джорем.

В его голосе не было ни тени подозрительности, только любопытство.

— Сейчас это не имеет значения, — ответил Райс. — Что это такое?

— Это монастырская монета. Она вручается тем, кто вступает в старое религиозное общество-братство. Теперь таких не делают.

— Ты можешь сказать, откуда она? — Райс попытался скрыть нетерпение. — Из какого она монастыря?

— Хм-м. Я могу сказать приблизительно, но тебе ведь нужно точно. Идем посмотрим.

Райс молча встал и пошел за Джоремом в главный зал библиотеки. Они шли мимо монахов, склонившихся над древними рукописями, мимо переписчиков, копировавших древние манускрипты и книги. Наконец они подошли к закрытой двери, у которой сидел древний монах, охранявший вход.

Джорем прошептал ему что-то, затем поклонился и отодвинул засов. Он взял подсвечник со свечами, открыл дверь и пригласил Райса следовать за собой.

Они прошли в тесную комнату, заставленную шкафами с книгами, свитками, рукописями. Тома были старые, растрепанные, и все они были прикованы цепями, длина которых позволяла достать нужный том и положить его на ближайший столик для чтения.

Передав свечу Райсу, Джорем внимательно просматривал ряды книг, затем достал пыльный том и прочел название. После этого он поставил его обратно в шкаф и достал другой. Джорем открыл его и начал просматривать, изредка поглядывая на монету. Райс старался заглянуть ему через плечо.

— Я не ошибся. Она отчеканена в святом Ярлате. Этот монастырь недалеко отсюда. Сам святой Ярлат был епископом Меары в VI веке, если не ошибаюсь.

Райс опустил глаза, помолчал.

— Где же это?

— В Барвике.

— Ты сказал, это недалеко. А поточнее?

— О, пару часов езды. Почему он тебя так интересует?

— Я…

Райс помолчал, затем заговорил более осторожно:

— Вчера умер один старик, Джорем. Мой пациент. Его внук постригся в монахи в аббатстве святого Ярлата двадцать лет назад. Мне нужно его найти.

— Чтобы сообщить о смерти деда?

— Да.

Джорем положил книгу в шкаф и с любопытством посмотрел на Райса.

— И что потом? — спросил он. — Райс, это глупо. Если он стал монахом двадцать лет назад, то наверняка уже умер. А если и нет, то он уже дряхлый старец. Чего ты добьешься? Чтобы он помолился за своего предка? Так он и без того делал это все двадцать лет. Может, старик оставил ему наследство или еще что-нибудь?

— Может быть, — пробормотал Райс.

Он взял монету из рук священника и стал рассматривать ее, чтобы не встречаться с взглядом Джорема. Тот нахмурился и скрестил руки на груди.

— Что ты имеешь в виду? Если старик что-либо оставил внуку, то все это принадлежит Ордену. Ты ведь знаешь, что монах не имеет права на собственность.

Райс улыбнулся.

— Не в этом случае, друг мой. Такого наследства монахам не потянуть…

— А поточнее нельзя? Что ты темнишь? Все церковные законы о владении имуществом тебе известны не хуже моего. Кто этот монах?

Райс помолчал, затем нервно облизал губы.

— Все, что ты сказал, — правда. По крайней мере, при обычных обстоятельствах, — прошептал он, затем поднял глаза. — Но это не обычный случай, Джорем. Мы должны найти его. Пусть Бог поможет нам и ему, но мы должны найти его. Его отец давно умер, а теперь умер и дед. Но этим дедом был Эйдан Халдейн, младший сын короля Ифора! Так что наш монах — полноправный король Гвиннеда!

Челюсть Джорема отвисла, и он воззрился на Целителя.

— Полноправный наследник Халдейнов?

Райс осторожно кивнул. Джорем, как слепой, нащупал за собой скамью и опустился на нее.

— Райс, ты понимаешь, что говоришь?

— Я стараюсь не думать о политической подоплеке, если ты это имеешь в виду. Но ведь мы можем сказать всем, что просто ищем монаха, у которого умер дед. К тому же, возможно, ты и прав, и монах этот давным-давно помер.

— А что если он жив? — спросил Джорем. — Райс, ты можешь не думать об этом, но я уверен, что в глубине души ты стараешься заглянуть вперед. Если то, что ты сказал, правда…

Со вздохом Райс сел рядом со священником.

— Я знаю, — прошептал он после долгого молчания. — И все же мечтания согревают мне душу. Видит Бог, я не создан для политики, Джорем, но… — Он опустил голову. — У меня был друг, — сказал он, — я держал его руку в последний час, и он оставил мне самое ценное свое состояние — имя своего внука. Он сказал, что мы можем иметь на троне нечто, отличное от того, что мы имеем. Он сказал: «Спроси себя — достоин ли нынешний король своего титула?» Он сказал: «Спроси себя — такого ли короля ты хочешь для себя, своих детей, детей своих детей? Тогда ты решишь».

— И ты решил?

Райс покачал головой.

— Пока нет. Не уверен, что я или ты, или любой другой может принять такое решение в одиночку. — Он посмотрел на Джорема. — Но я думал над словами старого Дэна и пришел к выводу, что мы должны найти его внука.

— Чтобы сказать ему о смерти деда? — спросил Джорем.

Райс бросил быстрый взгляд на друга, стараясь найти следы насмешки на его лице. Но насмешки не было. Губы Джорема лишь тронула мягкая улыбка.

— Благодарю тебя, — сказал Райс просто. — Вот почему люблю иметь дело с вами, михайлинцами! Решимости вам не занимать.

Джорем встал и, ухмыльнувшись, хлопнул друга по плечу.

— Это верно. — Он взял свечу. — Что ж, вперед на поиски монаха! Я уверен, он пожелает помолиться за упокой души своего деда!

* * *

Через полчаса Райс и Джорем уже выехали из святого Лиама, держа путь сквозь дождь и ветер к маленькой деревушке Барвик, где находился святой Ярлат. Джорем, поняв всю значимость сказанного Райсом, тут же распорядился относительно свежих лошадей для себя и Целителя и объяснил, что он выезжает раньше, чем предполагал.

Пока он переодевался в своей комнате, Райс посвятил его во все подробности вчерашнего дня. Затем они вскочили на прекрасных чистокровных лошадей и выехали со двора.

До Барвика друзья добрались, когда уже стемнело, а сами они насквозь промокли и совсем окоченели.

— Где же монастырь? — прохрипел Райс, когда они остановились под деревом на площади.

Джорем вытер мокрое лицо и, привстав на стременах, стал осматриваться.

— По-моему, где-то там, — он показал на север рукой в мокрой перчатке. — Но пустят ли нас так поздно? Ну, поехали.

Со вздохом Райс опустился в седло и двинулся за Джоремом, тщетно стараясь защититься от воды, льющейся за воротник.

Он уже засомневался, что вообще когда-нибудь сможет высохнуть и согреться, и начал думать, нужно ли было это путешествие вообще.

И тут перед ним появилась темная громада монастыря. Возблагодарив Бога, они остановились у ворот, и Джорем дернул за веревку. После этого он спрыгнул с коня, собираясь стучать в ворота каблуками, но прежде чем он осуществил свое намерение, появилась щель в воротах, и в ней показался испуганный беспокойный глаз.

— Бога ради, вы снесете ворота, — сказал человек, поежившись от дождя. — Почему бы вам не вернуться в деревню? Там есть гостиница, где вы можете провести ночь.

— Я хочу поговорить с настоятелем, — сказал Джорем. — А пока прояви христианское милосердие и дай нам войти, чтобы укрыться от дождя.

Повелительный тон Джорема заставил человека по ту сторону ворот заколебаться, но затем он покачал головой.

— Мне очень жаль, сэр, но мы не открываем ворота после наступления темноты. Разбойники, воры — вы же знаете… Кроме того, сегодня вы не сможете увидеть настоятеля, он болен и лежит в постели. Приезжайте утром.

— Добрый человек, мое имя — Джорем Мак-Рори. Я из Ордена михайлинцев. Мой спутник — лорд Райс Турин. Уверяю тебя, что мы не стали бы ломиться сюда в такую погоду, если бы наше дело не было спешным. Ты откроешь ворота, или мне придется доложить завтра настоятелю о твоем упрямстве?

Глаза человека расширились от испуга. Он поклонился, и щель пропала. Секундой позже открылись ворота, монах все кланялся и кланялся, пропуская их.

Служка в грубой коричневой рясе уже готов был принять их лошадей, а другой монах в темно-серой сутане приветствовал их и пригласил следовать за ним.

Пока они шли за монахом по длинным коридорам, тот не сказал ни слова.

Они проходили мимо других монахов, которые, казалось, даже не замечали их.

Наконец друзей привели в маленькую комнату, в которой горели ароматические свечи, пахло травами и в каменном камине пылал огонь. Монах, приведший их, указал на сухие покрывала и сказал, что они могут погреться перед камином. Затем он исчез за тяжелой резной дверью, которая бесшумно закрылась за ним.

Джорем немедленно скинул мокрую шляпу и перчатки, снял плащ и повесил его сушиться.

— Сейчас нам принесут что-нибудь сухое переодеться, — сказал он, стянул сапоги и начал снимать тунику. — А пока давай-ка скинем с себя эти мокрые тряпки, пока не подхватили простуду!

Райс ухмыльнулся в ответ и последовал его примеру. Завернувшись, как в кокон, в сухое монашеское покрывало, он пристроился поближе к огню. От его мокрых волос пошел пар. Рядом с ним уселся Джорем, который, несмотря на беспорядок в одежде, каждым своим дюймом выглядел, как лорд, нисколько не потерявший своего великолепия. Райс с завистью покосился на него и решил, что ему никогда не удастся увидеть Джорема в неподобающем виде.

Дверь тихо отворилась, и оба они встали, когда в комнату вошли два человека. Первый был, вероятно, аббат монастыря. Серебро сверкало у него на пальцах и на груди, одежда была ярко-красного цвета, откинутый назад капюшон сутаны открывал бритую голову. У носа он держал большой платок, поминутно громко сморкаясь в него. Монах, сопровождавший его, нес на руке две сухие сутаны. Джорем поклонился и поцеловал перстень аббата.

— Благодарю, что вы пришли к нам, достопочтимый отец. Я отец Мак-Рори, а это — лорд Райс Турин, Целитель.

Райс тоже поклонился и поцеловал перстень.

— Мы очень признательны за гостеприимство.

Аббат ответил им поклоном.

— Не надо церемоний, отче, и примите, пожалуйста, сухую одежду, которую принес Эгберт. Я — Грегори Арденский, аббат монастыря святого Ярлата.

Он снова оглушительно чихнул, поднеся к носу платок. Брат Эгберт помог Райсу и Джорему одеться, после чего вышел из комнаты. Аббат подошел к камину и приложил руки к теплому камню.

— Мне передали, что вы из Ордена святого Михаила, отче, — сказал он простуженным голосом. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

Джорем обескураживающе улыбнулся и затянул веревку на талии.

— Мы бы хотели посмотреть списки вступивших в ваш Орден за последние несколько лет, отец аббат.

— Это официальная проверка?

— О, нет! Мы здесь по личному делу, как душеприказчики.

— Ясно.

Аббат явно почувствовал облегчение.

— Это можно устроить. Но если вы ищите конкретного человека, то он уже принял последний обет, а значит, не сможет увидеться с вами.

Райс искоса посмотрел на друга, затем откашлялся.

— Простите меня, отче, но, возможно, отец Джорем неясно выразился. Он выполняет мою просьбу. Дед человека, которого мы ищем, был моим пациентом долгие годы вплоть до смерти. На смертном одре он просил, чтобы я отыскал его внука и попросил молиться о душе усопшего. Ведь вы не откажете старику в его последней просьбе?

Аббат поднял бровь, затем пожал плечами.

— Конечно, это можно ему передать. Каждый человек имеет право оплакивать близких, даже если весь остальной мир рушится. Как его зовут? Может, я могу прямо сейчас сказать вам, где он.

— Бенедикт. А в миру… дед пожелал, чтобы прежнее имя внука осталось в тайне, — ответил Джорем. — Можем мы немедленно взглянуть на записи?

— Сейчас?! — Аббат с изумлением взглянул на Джорема. — Разве это не может подождать до утра?

— Дед этого человека испытывает большую потребность в молитве, — невозмутимо солгал Джорем. — Мы обещали ему найти его внука как можно быстрее. Кроме того, мы не хотим нарушать покой вашего монастыря дольше, чем необходимо. Если кто-нибудь из братьев проведет нас в архив и снабдит свечой или лампой, то мы будем очень благодарны.

— Понимаю.

Аббат снова пожал плечами и поклонился. По всему было видно, что он ничего не понял.

— Хорошо. Брат Эгберт покажет вам записи и даст все необходимое. Может, вы, господа, присоединитесь к нам на утренней мессе, а потом разделите с нами трапезу?

— Большая честь для нас, отче. — Джорем поклонился.

— Благодарим, достопочтимый.

Кинув недоверчивый взгляд на них и приложив платок к красному носу, аббат вышел из комнаты и скрылся в темноте коридора. Брат Эгберт повел их в противоположную сторону.

Перед большой тяжелой дверью они зажгли свечи, и монах открыл ее тяжелым железным ключом. Он указал на шкаф в дальнем углу библиотеки, заполненный туго свернутыми свитками — списками вступающих в монастырь, затем поклонился и исчез.

Когда скрип двери подтвердил его уход, Джорем поставил свечу на стол и вытащил один из свитков. Расстелив его на столе, священник быстро просмотрел заглавие.

— Decimus Blainus — десятый год правления короля Блейна. Это было не так давно. Даниель сказал, что мальчик ушел в монастырь двадцать лет назад?

Райс кивнул.

— Даже раньше, по его словам. Но лучше нам проверить лет пять-десять до и после этого. Дэн говорил, его внуку было тогда всего девятнадцать лет, но он все же был глубоким стариком и вполне мог спутать даты.

— Ладно. Двадцать лет — это 883-й год, как раз перед кончиной Фестила Третьего. Давай проверим за десять лет до этого, и пять лет спустя. Жаль только, нам неизвестно, как парня звали в миру, а родовое имя в церковные анналы не вносится. С другой стороны, много ли людей за пятнадцать лет взяли имя Бенедикт? Так что подбирай мне списки по годам, а я буду их просматривать.

Однако оптимизм Джорема оказался преждевременным. К тому времени, как Райс вернулся со свитками, перьями и чернилами, священник нашел уже четырех Бенедиктов.

Райс положил все на стол и взглянул через плечо друга.

— Рольф, сын Керрола, принят в Орден Бербилан и принял имя Бенедикт, находится в монастыре святого Пирана. Аволь, сын Джона Голдсикта, принят в Орегонто, взял имя Бенедикт и послан в монастырь святого Иллтида. Генрих, младший сын графа Дегена Ну, этого мы можем исключить. Отец не подходит. Джозеф, сын мастера Гилларди… имя Бенедикт… святой Ултэн. И это всего за одиннадцать лет!

Райс вздохнул, сел за стол, обмакнул перо в чернила и приготовился писать.

— Начнем с этих троих. Те, что раньше, наверное, уже отдали Богу душу. Да и наш тоже мог умереть. Ну, давай, я буду записывать.

— Хорошо. — Джорем вздохнул. — У нас будет долгая ночь.

Через три часа они составили список из шестнадцати имен, правда, троих из них они могли исключить сразу как отпрысков известных дворянских фамилий. К несчастью, они не знали имени отца, а сведений о более дальних предках не было.

Так что в списке осталось тринадцать имен. Проверив по возрасту, они сократили число претендентов до десяти.

Теперь следовало найти списки умерших, чтобы удостовериться, кто из этих десяти еще жив.

В восточные окна библиотеки уже пробивался слабый свет, предвестник близкого рассвета.

Утро наступило, когда последний список был просмотрен и занял свое место в шкафу.

Друзья откинулись на спинки кресел и расслабились.

— Пятеро еще живы, и возраст подходящий, — пробормотал Джорем.

Он повернулся и громко зевнул.

— Хорошо, что мы настояли на том, чтобы прийти сюда сразу же. Представляешь, что было бы, если бы все монахи монастыря сейчас дышали нам в затылок, пытаясь понять, чем мы занимаемся?

Райс отложил перо, пошевелил уставшими пальцами, поднял со стола исписанный лист. Глаза его воспалились от бессонной ночи, но дело было сделано.


Эндрю, сын Джеймса, сорок пять лет, монастырь святого Пирана.

Никлас, сын Ройстона, сорок три года, аббатство святого Фоеллана.

Джон, сын Даниеля, сорок два года, монастырь святого Пирана.

Роберт, сын Петера, тридцать девять лет, монастырь святого Ултэна.

Мэтьюз, сын Карла, сорок шесть лет, монастырь святого Иллтида.


Он еще раз просмотрел лист, затем аккуратно сложил его и спрятал.

— Святой Ултэн в Мурине, на побережье, святой Фоеллан — в горах Лендура, три дня пути на восток отсюда. Я думаю, нам сначала надо направиться в святой Пиран. Этот Джон, сын Даниеля, у меня как-то ассоциируется с родом Халдейнов. Имя Джон напоминает имя Ифор. И тут еще Даниель. Тряпичник мог назвать своего сына тоже Даниелем.

— А если все Бенедикты в святом Пиране — не те, кто нам нужен, тогда что?

— Тогда попытаем счастья в святом Фоеллане, святом Ултэне и даже в святом Иллтиде, хотя мне очень не хочется в это время года ехать в Найфорд. Надеюсь, что ты находишься в лучшей форме и съездишь сам.

Он со страдальческой миной потер свой зад, а Райс усмехнулся. Собрав все черновики, Райс приготовился сложить их в корзину для бумаг, но Джорем забрал их и, поднеся к пламени свечи, терпеливо ждал, когда они превратятся в пепел. Райс ничего не сказал, но когда все было кончено, повернулся к Джорему.

— Ты только что уничтожил остатки моей невинности, — сказал он. — До этого момента мы могли говорить, что ищем просто брата Бенедикта. И пока мы его не нашли, мы в безопасности, но когда мы его найдем, тогда что? Что нам останется, кроме как низвергнуть узурпатора и восстановить на троне подлинного короля?

Джорем поднял свечу и повернулся к Райсу. Его лицо, освещенное снизу мерцающим желтым светом, выглядело каким-то сверхъестественно-призрачным.

— Да, это настоящая измена; даже просто искать его, не думая о восстановлении на престоле, — это тоже измена. Но, с другой стороны, вся эта история может кончиться очень быстро. Может оказаться, что наш брат Бенедикт, если еще жив, настолько не годится для короны после двадцати лет монастырской жизни, что даже Имре покажется нам хорошим королем.

— О Боже, я и не думал о такой возможности.

— А это вполне вероятно.

Джорем рассмеялся.

— Но подумай сам; даже если он захочет нарушить обет и заявить о своих правах на престол, что вовсе не очевидно, то это только начало. Человек может быть рожден королем, но если он не получил воспитания и образования, необходимого королю, то ему будет очень трудно. Даже мы, михайлинцы, как бы мы не ругали Имре и его политику, не решимся поддержать такого человека.

Он поджал губы, не сводя взора со свечи.

— Имре объявил новый налог на строительство столицы в Найфорде. Все страшно возмущены. Но свергнуть с трона короля — это чересчур даже для михайлинцев.

Райс долго молча смотрел на него, затем опустил глаза.

— Твои михайлинцы получат те сведения, которыми мы располагаем?

— Может быть, — пробормотал Джорем.

Райс поднял голову.

— Ты не хочешь сообщить им?

— Ты же понимаешь, что я один не могу принимать решения, — отозвался Джорем. — Может, во мне говорит осторожность, а может, я помню, что мы все время ходим по острию ножа. Во всяком случае, если мы найдем Синхила и он окажется вполне подходящим для королевского сана, то нам придется подключить других людей. Мне бы хотелось, если ты не будешь возражать, рассказать обо всем отцу.

— Камберу? — выдохнул Райс. — Если Камбер решит, что вернуть трон Халдейнам — это единственный выход, то я с надеждой буду смотреть в будущее.

— Ну, ладно. — Джорем снова зевнул. — Тогда пойдем поспим немного. Скоро нас позовут к утренней мессе.

ГЛАВА IV

Слушайся совета и принимай обличение, чтобы сделаться тебе впоследствии мудрым.[5]

Спать им почти не пришлось. Не успели друзья переступить порог отведенной им кельи и расстелить постель, как пришло время утренней молитвы. Они едва успели сомкнуть глаза — а в дверях уже возник хмурый монах. Сурово застыв в дверях, точно бдительный страж, он не ушел, пока гости с кряхтением не поднялись и не принялись одеваться.

Райса подобная строгость удивила, но Джорем, когда они наконец остались одни, лишь рассмеялся в ответ на жалобы приятеля, напомнив тому, что они находятся не где-нибудь, а в монастыре. Для монахов они — обычные путники, которых пустили сюда на ночлег, а потому они обязаны отплатить за гостеприимство, приняв участие в общей молитве, очищающей душу от грехов.

Райс согласился, что молитва — не слишком большая плата за такое благодеяние, как крыша над головой, однако усталость от бессонной ночи давала себя знать, и он отнюдь не был готов воспарить душою вместе со всей братией, и потому лишь с большой неохотой последовал за Джоремом в монастырскую церковь, тщетно пытаясь изобразить на лице покорность и смирение, которых совершенно не испытывал.

Богослужение затянулось почти на все утро, после чего аббат пригласил гостей разделить с ним трапезу и засыпал вопросами о последних вестях из столицы. Когда наконец они смогли выйти на улицу, над ними было хмурое бессолнечное небо, вновь обещающее дождь.

Лошади уже отдохнули и были готовы к поездке. Их копыта высекали искры из булыжников, которыми был вымощен двор монастыря. Но когда они выехали на улицу, задорный цокот копыт превратился в глухое хлюпанье и чавканье — вся дорога представляла собой жидкое месиво, Снова начался дождь, и, не проехав и двух миль, они уже снова вымокли до нитки.

Дождь преследовал их до полудня, и только когда они добрались до владений Мак-Рори, он превратился в надоедливую водяную пыль.

Всадники поднялись на последний холм перед деревней, и их глазам открылся величественный замок — Кайрори.

Это был замок Камбера, Серо-зеленые крыши, отмытые до блеска дождем, весело сверкали, как изумруды. Два друга постояли на вершине холма, переглянулись, как заговорщики, затем расхохотались и пустили лошадей вскачь вниз по склону, ведущему к деревне. Они подхлестывали лошадей, свистели, гикали — в общем, вели себя, как расшалившиеся мальчишки.

Они с шумом скакали по деревне, распугивая кур, собак и детей. Вдруг они увидели старого слугу Мак-Рори, стоявшего с двумя лошадьми у маленькой деревянной церкви.

Одну из них молодые люди узнали сразу же.

Они остановились, слуга взглянул на них и всплеснул руками. На его лице отразилась неописуемая радость.

— Отец Джорем!

Джорем с улыбкой спрыгнул с седла и тепло обнял старого слугу.

— Сэм, старина, как поживаешь? Это лошадь моей сестры?

— Да, отче, ее. — Слуга хмыкнул. — Леди сейчас преподает детям катехизис. Она скоро выйдет. Может, подождете и вернемся в замок вместе?

— Теперь-то я точно никуда не уеду! — воскликнул Джорем и с улыбкой повернулся к Райсу, который спешился подчеркнуто лениво и безразлично.

— Райс, ты помнишь Сэма?

— Конечно. Как дела, Сэм?

Райс пожал старику руку.

Сэм, очень довольный, поклонился, затем вдруг посерьезнел и опустил глаза.

— Вы, видно, ничего не слышали об убийстве, раз не задаете вопросов?

— О каком еще убийстве?!

Райс посмотрел на Джорема, а священник положил руку на плечо старого слуги.

— Что случилось, Сэм? Кто убит?

Сэм пожевал губу и взволнованно посмотрел на Джорема.

— Один Дерини, отче. Его убили в деревне несколько дней назад. Он был не из тех, кого уважают люди, это — лорд Раннульф.

— Дерини… — выдохнул Джорем.

— Да. И король применил закон Фестилов. Он захватил пятьдесят заложников и будет вешать по два человека ежедневно, пока не объявится убийца. Чтецы мыслей не смогли узнать его имени у жителей деревни. Казни начнутся завтра.

Райс тихо присвистнул.

— Вчера в Валорете я видел, как во все стороны мчались гонцы, я встретил троих или четверых на дороге в святой Лиам, но тогда мне это не показалось заслуживающим внимания.

Джорем хмыкнул.

— Неужели они не знают, кто настоящий убийца, Сэм?

— Пока нет, отче. Некоторые думают, что это виллимиты, но доказательств нет. Лорд Камбер послал своих людей, среди которых были и чтецы мыслей, чтобы они собирали слухи и расспрашивали всех. Но прошло два дня, а результатов нет. Сперва все только и говорили, что о новом налоге, а теперь еще и эта напасть. Лорд боится, что опасность грозит и другим Дерини. Он даже попросил меня сопровождать молодую госпожу, так как боится, чтобы ей не причинили вреда.

— Сэм, ты прелесть, но ужасный паникер, — послышался приятный музыкальный голос.

Они обернулись и увидели закутанную в плащ Ивейн, спускавшуюся по ступеням. Ее роскошные волосы выбивались из-под капюшона.

— Отец знает, что я и сама могу позаботиться о себе, — продолжала она. — Да и кто будет угрожать мне? Я ничем не оскорбила виллимитов, даже если они и виноваты в том, в чем их обвиняют. А простых, добрых людей мне бояться нечего.

Она со смехом обняла Джорема, взглядом встретившись с Райсом. Тот взял ее руку и поцеловал, стараясь скрыть смятение, которое охватило его при неожиданной встрече с Ивейн, он ведь готовился к тому, что увидится с ней гораздо позже. Однако он испытал большое удовлетворение, когда Ивейн притянула его к себе и легко поцеловала в щеку, обняв одной рукой. Не обошла она вниманием и Сэма, вся лучась жизнерадостным обаянием.

— Послушай, сестрица, — пробормотал Джорем, — тебе все же следует подумать о своей безопасности, Это правда, что отец боится за тебя?

— Конечно, нет.

Она шаловливо стукнулась лбом о его лоб и состроила смешную гримасу.

— Это наши преданные слуги, вроде Сэма, боятся за нас. А со мной все в порядке.

— Мне бы хотелось узнать об этой истории побольше, — сказал Джорем.

Он освободился из объятий сестры и дал знак Сэму, чтобы тот подавал лошадь.

— Поехали домой, если ты тут все закончила. Райс, ты можешь хоть ненадолго спуститься с небес на землю? Я хочу выяснить, что же здесь произошло.

* * *

— Ну, вот и вся история, вернее, то, что нам известно, — закончил Камбер свой рассказ.

Был уже вечер. Все сидели вокруг горящего камина.

— Раннульфа обнаружила старая вдова Кларет. Она была в истерике, ведь труп оказался на ее земле, или, вернее, часть трупа — голова и четверть тела. Остальное… Впрочем, достаточно сказать, что несколько других семейств тоже ожидала поутру неприятная находка. Бейлиф немедленно сообщил мне о случившемся.

Райс и Джорем кивнули, и Камбер вновь наполнил их бокалы. Друзья прекрасно понимали весь ужас создавшегося положения, и несколько минут стояла мертвая тишина.

Последний из слуг был отослан к себе уже час назад, и теперь у камина в большом зале оставались трое мужчин и Ивейн.

Райс сидел возле Ивейн и изредка прикладывался к бокалу. Он взглянул на Джорема и увидел, что тот еле заметно кивнул ему, Райс собрал все свое мужество и повернулся к Камберу.

— Сударь, мы с Джоремом хотим сообщить вам нечто важное. Возможно, это имеет отношение к тому, что ты рассказал только что.

В его голосе было что-то, что приковывало к нему всеобщее внимание. Все взгляды устремились к нему. Юноша опустил голову, подбирая подходящие слова. Райс почувствовал успокаивающую руку Ивейн на своей руке. Он физически ощущал на себе взгляд Камбера.

— Вы все знаете, что я — Целитель, и потому мне приходится иметь дело с разными людьми.

Он нервно откашлялся и выпил глоток вина.

— Два дня назад умер один старик. Он не был важной персоной, во всяком случае, для окружающих, но история, которую он рассказал мне перед смертью, заставила меня помучиться.

Он поднял свои золотистые глаза и твердо встретил взгляд Камбера.

— Сударь, он объявил себя принцем Эйданом Халдейном, младшим сыном последнего короля Халдейна.

В ответ не прозвучало ни слова, но слушатели обменялись удивленно-встревоженными взглядами. Камбер посмотрел на Джорема, стараясь отыскать на его лице подтверждение словам Райса. Затем молча подал юноше знак продолжать.

Райс снова опустил глаза.

— Мне пришлось сделать то, что я делаю крайне редко, — медленно сказал он. — По просьбе старика, нет, по его требованию, я проник в его разум, чтобы получить подтверждение его словам. И он говорил правду! Он действительно был принцем Эйданом! И что еще важнее, у него был законный сын, и у этого сына тоже был сын. Сын Эйдана погиб во время резни двадцать лет назад, но у нас есть все основания полагать, что внук еще жив.

Он опять поднял голову и посмотрел прямо в глаза Камберу.

— Этот внук — принц Синхил Донал Ифор Халдейн, законный наследник трона Гвиннеда.

Наступила мертвая тишина, и в ней послышался мягкий вздох Ивейн, чьи голубые глаза расширились от изумления. Затем все повернулись к Камберу. Лорд Дерини все еще молчал. Он взвешивал и оценивал, он читал мысли в глазах Райса, потом он прервал считывание мыслей Райса и обвел глазами остальных. Когда его взгляд касался того или иного, каждый почтительно опускал голову, почтительно, но без страха. Даже обычно дерзко-мятежный Джорем молчал, подавленный могучей личностью и авторитетом отца.

— Ты сказал, что у тебя есть причины полагать, что он еще жив, Райс. А ты знаешь, где он?

Райс покачал головой.

— Не уверен. Но мы думаем, что он один из пяти человек, которых мы выписали из регистрационных книг. Он — монах. Двадцать лет назад он принял обет — это последнее, что дед слышал о нем. Кроме того, мы не знаем, как звали Синхила в миру. Дед перед смертью назвал только имя, которое тот взял при вступлении в братство: Бенедикт. Нам неизвестно как звали его отца лишь королевское имя, которое тот скрывал — Алрой. Мы просмотрели книги Ордена и нашли пятерых Бенедиктов подходящего возраста. Принц Синхил, если еще жив, должен быть одним из них.

— Ясно.

Камбер вздохнул, откинулся на спинку кресла и аккуратно поставил стакан вина на стол перед собой.

— Этот Синхил или Бенедикт — монах. Если вы найдете его, что вы собираетесь с ним делать?

Теперь была очередь Джорема ответить.

— Мы еще не знаем, отец. Возможно, нам удастся определить, не вызывая подозрений, кто же из пяти нам нужен. Мы также рассмотрим вопрос, что нужно сделать, чтобы вызволить его из монастыря, если дело дойдет до этого, естественно. Но сначала следует выяснить, на что он способен. Затем… — Он пожал плечами. — Посмотрим.

— Хорошо сказано, Джорем. — Камбер кивнул. — Ты хитер. Затеваешь заговор, но обвинить тебя в измене трону невозможно. Однако чего вы ждете от меня? Чтобы я прикрыл глаза на ваши поиски? Но ведь я уже давно вышел из состава Совета Имре, потому что наш король мне не по душе. И вы знаете мое отношение к тем законам, которые он ввел. Но я никогда не пойду на свержение его с трона. Неужели вы думаете, что я пойду на такой риск человека, которого в глаза не видел? Да и вы оба его не видели. Даже твои михайлинцы не так глупы, я полагаю. Как относится ко всему этому ваш главный викарий?

Джорем беспокойно заворочался в кресле и посмотрел на Райса.

— Я еще не говорил ему. И мы вовсе не требуем, чтобы ты изменил своим принципам. Но ты же сам понимаешь, прежде всего мы должны во всем этом разобраться, отыскать наследника Халдейнов. А кроме того, ты же лучше нас знаешь, каков нынешний режим. Мы надеялись получить от тебя мудрый совет, что делать дальше.

— Мой мудрый совет, а не совет михайлинцев? — мягко спросил Камбер.

— Отец, я знаю, что ты не одобряешь…

— Нет, мое одобрение или неодобрение не имеет отношения к этому делу, сын мой. Я даже не хочу пытаться заставить тебя сделать выбор между семьей и Орденом, — прервал его Камбер. — По правде говоря, если все начнет развиваться так, как хотите вы, то, я уверен, вам придется обратиться к помощи Ордена. Реставрация потребует больших затрат в виде воинской силы, а михайлинцы — одни из лучших. Без них вы не добьетесь успеха, будь ваш Синхил хоть сам Господь Бог, а я уверен, что это далеко не так.

Джорем осторожно кивнул, слегка удивленный и обескураженный тем, что его отец так неожиданно поддержал михайлинцев.

— Но вернемся к вашему Халдейну, — продолжал Камбер. — Предположим, что он тупое животное или что он вовсе не желает быть королем, что весьма вероятно, если он не дурак. Предположим, что религиозные обеты для него значат больше, чем права, полученные в результате случайности рождения. Или что он знает, кто он, и не желает бороться за свое право на престол. Не кажется ли вам, что он именно по этой причине вступил в Орден, чтобы навсегда избавиться от груза своего наследства, чтобы избежать гибели? Ведь для него предъявление прав на трон равносильно самоубийству.

— Значит, ты утверждаешь, что мы потерпим неудачу? — звенящим голосом спросил Джорем.

— Нет, я просто хочу, чтобы вы предусмотрели все варианты. Это ведь не игра. Как только вы начнете действовать, ваши жизни окажутся под угрозой — и не только ваши.

Джорем переглянулся с Райсом. Целитель выпрямился в кресле.

— Сударь, — начал он, — мы рассматривали почти все варианты, которые вы предложили, поверьте. Но ради успокоения нашей совести мы должны хотя бы просто поговорить с этим человеком. Если он хоть что-то из себя представляет, тогда мы решим, что делать дальше. Но когда дело дойдет до этого, нам понадобится твоя помощь.

Он опустил глаза и продолжил:

— Мы можем найти Синхила, проникнуть в его мысли, узнать его душу лучше, чем он сам знает ее. Но я не уверен, что мы — по крайней мере, я — имеем право на окончательное решение: может ли этот человек быть королем. Разумеется, мы ничего ему не скажем, кроме того, что его дед умер, пока не будем уверены, что он не побежит с криком к своему настоятелю. Мы просим вашего разрешения только на такие действия. Вы дадите нам свое благословение, сударь?

— Разве вы отступитесь от всего этого, если я скажу «нет»? — спросил Камбер.

Друзья долго смотрели на Камбера, затем одновременно покачали головами. Им даже не понадобилось советоваться друг с другом.

Камбер взглянул на Джорема, на Райса, затем перевел взгляд на Ивейн. Лицо девушки было непроницаемо, и по нему нельзя было прочесть, как она относится ко всему этому.

— Ну а ты, дочка, что скажешь? Ты видишь, что твой брат и Райс хотят, чтобы это стало семейным делом. Кстати, не по этой ли причине и ты завела со мной нынче утром разговор о политике? Что тебе известно об этом?

— О, я ничего не знала до сегодняшнего вечера, — горячо начала защищаться Ивейн.

Но она тут же поняла, что отец поддразнивает ее, и поняла, почему.

— Но я рада, что мы поговорили, — продолжала она, бросив искоса взгляд на Райса. — Потому что Райс и Джорем сообщили очень важные сведения.

— Ясно.

Камбер рассмеялся.

— А что ты думаешь об этом новоявленном короле Гвиннеда?

— Пока у меня нет никакого мнения, ведь я ни разу не видела его. Но я тоже согласна с тем, что Райс и Джорем должны и дальше вести поиски, чтобы удостовериться, действительно ли Бенедикт — сын Халдейна.

— Неужели и ты желаешь свергнуть нынешнего короля?

Ивейн натянуто улыбнулась.

— Отец, мы все знаем истинные причины твоей отставки. Я думаю, ты согласен с тем, что такой человек, как Имре, не должен восседать на троне, а тем более теперь, когда появилась вполне реальная альтернатива.

Она помолчала.

— Теперь появился законный наследник, и, следовательно, шанс на восстановление древнего и благородного рода, который успешно правил Гвиннедом в течение нескольких столетий. Кроме того, я совсем не верю, что Халдейны в свое время узурпировали трон, как пишут наши историки-Дерини, чтобы оправдать захват власти. По моему мнению, Фестилы в своей алчности делают все, чтобы скрыть правду. И если появится новый достойный претендент на трон, его следует поддержать.

Камбер выслушал все это, слегка улыбаясь, сложив руки перед собой и задумчиво барабаня пальцами по груди. Когда Ивейн закончила, он улыбнулся и посмотрел на Джорема и Райса.

— Видите, к чему приводит женское образование? Твои же слова возвращаются к тебе. Джорем, никогда не давай образование своим дочерям.

— Я не думаю, что эта проблема встанет передо мной. — Джорем улыбнулся.

— Ах да, верно. Райс, но ты, во всяком случае, должен это учесть.

Райс не мог сопротивляться взгляду, который искоса бросила на него Ивейн.

— Я полагаю, что этим будет распоряжаться моя жена.

— Хм-м. Ну, дело твое. А если ваш Бенедикт — Синхил Халдейн, то неужели вы рискнете привлечь этого необразованного, необученного…

Джорем откашлялся, чтобы привлечь к себе внимание.

— Отец, я полагаю, он неплохо образован. В их Ордене много внимания уделяют наукам.

Камбер поднял руку.

— Согласен. Но он не обучен главному — быть королем, а это целое искусство. Не перебивай, Ивейн, неужели ты согласишься посадить на трон Гвиннеда такого человека?

— Разве образование помогает Имре? — возразила она. — И если мы попробуем представить, что нас ждет впереди, основываясь на том, что он творил до сих пор, — разве не удручающая получится картина?! А наш Синхил вполне может оказаться хорошим королем. И если у него неплохие задатки, то обучить его ничего не стоит. А кто может быть лучшим учителем, чем тот, кто служил двум королям, у кого хватило ума уйти в отставку, чтобы не служить третьему, когда он понял, что не может служить ему?

— Тише! — воскликнул Камбер, четко выделяя оба слога. Он в восхищении хлопнул себя по коленям.

— Райс, разве я не говорил, что она искушена в логике? Опять она положила меня на лопатки моими же аргументами. Но в этом я сам виноват. Скажи мне, дочь, я правильно понял, что ты не колеблясь вступишь в заговор, если окажется, что этот Синхил способен быть хорошим королем?!

— А разве у нас есть выбор? — вопросом на вопрос ответила она. — Но в любом случае нам не обойтись без твоей помощи и без твоего совета.

— Нам? — Он улыбнулся. — Отлично. Но у меня есть условия.

— Естественно.

Джорем с облегчением вздохнул.

— В таком случае, я предлагаю следующее. Джорем, Райс, если он не окажется животным или, хуже того, если он согласится, чтобы мы работали с ним, если мы увидим, что он лучше того, кто сидит сейчас на троне Гвиннеда, — вот тогда, возможно, мы начнем обдумывать, как вернуть ему трон. Но вы должны, как и обещали, держать меня в курсе дел все время. Вы также не должны забывать, что ваш брат Катан находится вблизи трона, и какие-либо ваши неосторожные действия могут грозить ему смертью. Так что вам надлежит двигаться вперед крайне осторожно, до тех пор, пока мы не решим, что эти действия будут на благо Гвиннеда.

Джорем и Райс переглянулись, а затем Джорем повернулся к отцу.

— Твои условия более чем разумны. Мы оба согласились с тем, что нельзя подвергать опасности Катана, пока он не введен в курс дела. Если у тебя нет возражений, то мы на этой неделе отправимся в святой Пиран. Там находятся двое из нашего списка.

— Вы ничего не откроете ему сейчас? — спросил Камбер.

— Нет. Скажем только о смерти деда и о его просьбе молиться за него. Ты одобряешь мой план?

— У меня нет возражений. Когда вы вернетесь?

— Через три дня, если все пойдет хорошо. Здесь день пути в одну сторону и…

В этот момент во дворе послышался лай собак, а затем глухой стук в ворота.

Вскоре открылась дверь в зал, и на пороге появился один, из слуг Камбера, за ним стоял еще кто-то, о ноги которого радостно терлись собаки.

— Милорд, Джеймс Драммонд хочет видеть вас, — доложил слуга, загораживая вход рукой.

— Джемми, мальчик, заходи к нам, — радушно сказал Камбер.

Он поднялся и протянул руку вошедшему.

— Придвигай кресло и наливай вина. Я уже решил, что ты забыл свое обещание провести с нами День святого Михаила.

— Я не забыл, — сказал Драммонд.

Он опустился на колени перед Камбером и поцеловал его руку.

Собаки не отходили от него.

— Но я здесь и по необходимости. У меня вести из столицы от вашего сына.

Он протянул запечатанное письмо хозяину, зацепил носком сапога стул и, подняв его, направился к столу, кивком поздоровавшись с остальными.

— Вы лучше прочтите письмо, — сказал он, заметив, что Камбер с любопытством смотрит на него. — Катан прислал меня сюда очень спешно.

Камбер сломал печать и быстро пробежал глазами письмо, Лицо его помрачнело. Он протянул письмо Джорему.

— Катан не может предотвратить казнь двух первых заложников, — сказал он, щелчком пальцев приказав собакам лечь. — Он будет продолжать давить на Имре, но надежды на милость почти никакой. Коул Хоувелл, родственник жены Катана, настаивает на казнях и репрессиях против виллимитов. Он утверждает, что они — убийцы Раннульфа.

— Отец, неужели ты не заступишься за бедных крестьян? — прошептала Ивейн.

Камбер печально покачал головой.

— Нет, дитя мое, если даже Катан, любимец короля, не может убедить его, то какие же у меня шансы? Ведь я отверг службу при дворе, когда Имре вступил на трон. Нет, Катан — единственный, кто способен помочь этим несчастным.

Он посмотрел на всех, скрестив руки на груди, затем опустил голову и уставился на носок сапога, выглядывавший из-под плаща.

— Но в письме есть и добрые слова. Катан желает нам всем весело провести праздник и пьет за наше здоровье. Я думаю, что и мы должны поднять за него бокалы.

С этими словами он неспешно наполнил кубок, поднял его и кивнул детям, которые встали и сделали то же самое. Они выпили молча. Тишина длилась несколько минут, затем беседа возобновилась. Теперь все говорили только на нейтральные темы.

ГЛАВА V

Царь в это время, в девятом месяце, сидел в зимнем доме, и перед ним горела жаровня.[6]

В этот праздничный вечер дня Святого Михаила в королевском дворце Валорета никто и не поминал об умеренности. Молодой правитель с огромной неохотой исполнил то, что было положено ему по сану: отбыл мессу, поприветствовал знать и показался народу у Светлых Врат, как того требовал обычай; однако нынешний вечер принадлежал лишь ему, его приближенным и свите.

Ни о каком уединении не могло быть и речи!

Сразу по окончании церемоний, король удалился, дабы переодеться для бала. Уже звучали приглушенные мелодии — это придворные музыканты готовили инструменты, дабы вскоре усладить слух знати зажигательными джигами и степенными паванами. Расфранченная свита Имре собралась в богато украшенном зале, где обычно устраивались балы и званые вечера. Ожидали лишь возвращения молодого повелителя. И среди всего этого разудалого веселья хмурое лицо Катана казалось совсем не к месту.

Катан Мак-Рори пользовался известностью при дворе. Сын самого графа Кулдского, наследник всех владений и титулов, он был также членом королевского Совета и доверенным лицом короля. Многим казалось, Катан готов повторить путь своего знаменитого отца — хотя внешне он мало походил на него.

Ростом он был пониже Камбера, глаза и волосы — более темные, кожа чуть смуглее и все же он был Мак-Рори. Голос здравого рассудка при горячем молодом короле.

Даже Дерини, находившиеся при дворе на особом положении, не всегда одобряли крутой нрав и жестокие выходки Имре. Катану единственному зачастую удавалось смирить эти вспышки, к вящему удивлению окружающих. Хотя многие, да и сам Катан, сомневались, что этого влияния хватит надолго. Взять хоть нынешний вечер.

Катан посмотрел на дверь, через которую должен войти Имре, а затем снова повернулся к своему собеседнику Гвейру Арлисскому.

Гвейр был одним из ближайших друзей Катана при дворе и помощником известного графа Молдреда, который должен был руководить казнями пятидесяти заложников. День первой казни был назначен на завтра.

Сейчас Гвейр Арлисский перечислял достоинства своего нынешнего господина Молдреда, которые выгодно отличали его от старого господина Ноэра Сантейра. Граф Сантейр сейчас смотрел на них с другого конца зала и, судя по выражению лица, говорил о них что-то оскорбительное молодому офицеру, стоящему рядом.

Коул Хоувелл еще не появился, и Катан был рад этому. Его хитрый родственник наверняка объединится с Молдредом и Сантейром.

— Я уверен, что Молдред может быть очень жестоким, — продолжал говорить Гвейр. — Он честно выполняет приказы, но должен же человек быть чист перед своей совестью. Это ведь не чрезмерное требование?

Катан покачал головой и слегка улыбнулся.

— Нет, конечно. Но сегодня вечером меня беспокоит именно Молдред. Ты думаешь, он поддержит короля в этом вопросе?

— Молдред поддержит короля, а не его политику. — Гвейр нахмурился. — Думаю, у тебя мало шансов, Катан.

— Это у заложников мало шансов. И не потому, что они сделали что-то плохое. Просто они родились не в той деревне. Чтецы мыслей знают, что они невиновны.

Гвейр презрительно фыркнул.

— Тебе не нужно меня убеждать. Я на твоей стороне. Но ты сам знаешь, что тебе ответят. И знаешь это лучше меня. Зачем королю-Дерини думать о каких-то крестьянах, если убит дворянин? Тем более что крестьяне — люди, а убитый дворянин — Дерини.

— Но он был мерзавцем, и ты это знаешь.

— Мерзавцем, согласен. Но все же он — Дерини и дворянин. Его убийца до сих пор не найден. Имре просто следует закону, установленному еще его дедом. Пятьдесят человеческих жизней за жизнь одного Дерини, вот и все, чего требует Имре. Раньше это было необходимо: цена за завоевание. А сейчас… Вероятно, Имре считает, что эта цена должна сохраниться, чтобы сохранить завоеванное для потомков.

Гвейр снова презрительно фыркнул.

— Впрочем, это только пустые разговоры. Едва ли у него будут потомки.

Катан внимательно взглянул на Гвейра и был готов применить считывание, чтобы понять, в чем же смысл последнего замечания, но в этот момент музыканты подняли трубы, и прозвучали торжественные звуки фанфар.

С противоположного конца зала появилась шеренга охранников в одежде коричневого цвета с золотом. Они прошли к центру и выстроились возле трона. Снова взметнулись вверх трубы, и прозвучали звуки фанфар, Раскрылись двери, и в зале появился король Гвиннеда, господин Мурина и Меары. Рядом с ним стояла его сестра Эриелла, которая была старше брата на шесть лет и все еще не была замужем.

Они стояли в дверях, усиливая эффект своего положения, пока не затихли звуки фанфар.

Над их головами было сияние — так по древним обычаям должны были появляться на публике высшие Дерини.

Поприветствовав всех кивком, они медленно пошли по залу к двум тронам.

Когда они проходили мимо, придворные и их дамы склонились в почтительном поклоне. Казалось, что по просторному залу пронесся ветер. Каковы бы ни были нынешние правители Гвиннеда, никто не мог бы сказать, что у королей из династии Фестилов неэффектный выход.

Сам Имре производил сильное впечатление, несмотря на свой маленький рост и молодость. На полголовы ниже большинства мужчин в зале, он, тем не менее, величественно шел через зал вместе с сестрой.

На голове его была высокая золотая корона, усыпанная рубинами, она, казалось, увеличивала его рост и вся переливалась в свете призрачного нимба над его головой. Темно-каштановые волосы короля были коротко острижены, живые карие глаза светились на красивом лице, которое, однако, было каким-то пустым, короткая туника коричневого бархата подчеркивала все линии его ладного молодого тела. На нем были шелковые коричневые штаны и кожаные сапоги для танцев. Янтарно-золотая мантия, отделанная мехом красной лисы, волочилась за ним по полу, когда он поднимался на возвышение. На руках, в ушах и на шее сверкали драгоценные камни.

Выступающая рядом с ним Эриелла во многом походила на брата, но в ней было гораздо больше породы, роскоши и великолепия.

Она была одета в темно-коричневый бархат, отделанный золотом, и все ее роскошные формы скрывались под этим струящимся живым цветом. Только глубокое декольте открывало взору прекрасные формы округлых грудей. В волнующей ложбинке между ними покоился желтый камень, которому завидовали многие вельможи Гвиннедского королевского двора. Каштановые волосы выбивались из-под короны и сверкающим каскадом спускались на одно плечо.

Ее быстрые зоркие глаза не пропускали ничего, когда она вместе с братом поднималась на возвышение и усаживалась на троне. Она откинулась на спинку и с улыбкой осмотрела зал, наслаждаясь всеобщим восхищением, затем легко коснулась руки Имре. Этот жест показался Катану каким-то неспокойным.

— Мои дорогие друзья, — заговорил Имре. Его высокий тенор достигал самых отдаленных уголков дымного, освещенного факелами зала. — Мы с сестрой приветствуем вас и хотим, чтобы нам всем надолго запомнился праздник святого Михаила, Но вы пришли сюда не для того, чтобы благодарить его. Поэтому развлекайтесь. Я даже приказываю; развлекайтесь!

Эти слова были встречены вежливым смехом.

— Милорд капельмейстер!

Король встал и протянул руку сестре, которая также встала и вложила свою руку в его.

— Мы начнем с танца «Брен Тиган».

Шепот одобрения прошелестел в зале. Королевская пара сошла с возвышения и встала в центре специально очищенного пространства. Они поклонились друг другу и всем зрителям.

Музыканты кончили настраивать инструменты, и по залу разнеслись звуки старинной музыки Дерини.

Имре и Эриелла стали танцевать древний танец. Первые фигуры они исполнили одни, и только потом к ним присоединились придворные.

Катан рассеянно смотрел на все это; он повернулся, чтобы взять бокал вина с подноса проходящего слуги и обменяться приветствиями с одним из придворных.

Когда он снова взглянул на танцующих, Гвейра уже не было видно; он закружился в танце, подхватив леди, с которой весь вечер не сводил глаз.

Имре тоже исчез из виду, затерявшись в веселой толпе.

Катан выпил глоток вина и, дождавшись, когда начнется степенная гавотта, медленно пошел в отдаленный угол зала, надеясь, что там его никто не будет беспокоить. Он прислонился к колонне и, прихлебывая вино, смотрел на танцующих.

Вдруг он ощутил легкое прикосновение к плечу. Он обернулся и увидел принцессу Эриеллу, стоящую рядом с ним с лукавой улыбкой на лице и полным бокалом вина в руке. Катан постарался овладеть собой и почтительно поклонился.

— Ваше Высочество оказывает мне большую честь, — пробормотал он.

Эриелла улыбнулась и протянула руку для поцелуя. Корона ее осталась на троне, нимб Дерини тоже погас. Каштановые волосы сверкали своим собственным блеском. Эриелла Фестилийская не нуждалась в магии Дерини, чтобы выглядеть восхитительной.

— Почему ты такой угрюмый, Катан? — промурлыкала она и задержала свою руку в его чуть дольше, чем того требовал этикет. — Я хотела взять тебя в партнеры на танец, а ты спрятался здесь в тени. Где твоя милая женушка? Она не больна, я надеюсь?

Ее глаза светились лукавым блеском, и Катан почувствовал, что его взгляд невольно устремляется в глубокий вырез платья, откуда выглядывали в соблазнительной округлости ее груди. Он с трудом сглотнул, хорошо зная, куда приведет этот разговор, если он не будет крайне осторожен. Он вовсе не имел желания впутывать сестру Имре в это дело с заложниками, но знал, что ему придется обратиться к ней за поддержкой, если не найдется другого выхода.

— Моя жена просит простить ее за отсутствие, Ваше Высочество, — осторожно начал он. — Она не виделась со своими родителями со времени рождения нашего второго сына и поехала в Кэрбери, чтобы навестить их. Я должен был бы поехать с ней, если бы не нынешний кризис.

— Кризис? — переспросила Эриелла. — Я ни о каком кризисе не слышала.

Катан при виде ее сияющего лица почувствовал неприязнь. Он опустил глаза, чтобы скрыть свои эмоции.

— Ваше Высочество, несомненно, слышали о пятидесяти заложниках, взятых в Кайрори. Ваш брат хочет их казнить.

— Заложники? Да, я припоминаю. Это те, кого взяли за убийство лорда Раннульфа. А почему это тебя беспокоит?

Катан глупо моргнул, не в силах поверить, что она так плохо информирована. Затем понял, что она дурачится, смеется над ним.

— Ваше Высочество не может не помнить, что Кайрори — это владение моего отца, — холодно сказал он. — Заложники — подданные моего отца и мои. Я должен освободить их.

Эриелла подняла бровь и коснулась его руки.

— Ну что же, найди убийцу, Катан. Ты же знаешь закон. Если жители деревни не выдадут убийцу, им придется заплатить установленную законом цену, а так как Раннульф — Дерини, дворянин, то пятьдесят человек вполне разумная цена, не правда ли?

— А…

Катан опустил глаза, скрывая их блеск.

— Я должен возразить, Ваше Величество, чтецы мыслей обработали жителей деревни. Теперь ясно, что они не повинны в смерти Раннульфа. Мы почти уверены, что это сделали виллимиты.

— Ну что же, найди виллимита, — сказала она сладким голосом. — Ведь не можешь же ты полагать, что мой брат просто так, без всякого возмещения освободит заложников. Закон есть закон.

— Да, закон есть закон, — раздался тенор незаметно приблизившегося Имре.

Он взял сестру под руку.

— Молдред, это ты говорил мне, что Катан носится с сумасшедшей идеей спасти заложников?

Молдред, высокий, начинающий полнеть человек, льстиво поклонился.

— Да, у меня создалось такое впечатление, сир.

Имре фыркнул и повернулся к Катану.

— Почему ты так упрям, друг мой? Ведь они же не Дерини, они — крестьяне, ты делаешь из мухи слона.

— Сир, я умоляю вас, — глухо сказал Катан. — Если вы это сделаете, то грех камнем ляжет на вашу совесть. Обложите их денежной контрибуцией, если хотите. Мой отец охотно заплатит. Но не утоляйте ваш гнев убийством ни в чем не повинных людей. Крестьяне Кайрори не виноваты в убийстве Раннульфа, вы это знаете.

Имре с улыбкой посмотрел на собравшихся вокруг придворных, но было видно, что он начал немного беспокоиться.

— Катан, ты упрям, как баран, — сказал он тихо. — Ты же знаешь, что я этого не люблю.

— Пожалуйста, сир, — взмолился Катан, — ради нашей дружбы, проявите милосердие.

Он опустился на колени и протянул руки к королю.

— Неужели вы можете убить невиновных людей?!

— О, черт возьми, идем отсюда! Эриелла, что он пристал ко мне?

Эриелла пожала плечами и внимательно посмотрела на Катана, поднимавшегося с колен. Ее губы искривила странная улыбка.

— У меня появилась одна мысль, брат. Почему бы не дать ему то, что он так просит? Подари ему одного из заложников. Ради нашей дружбы.

Голова Катана резко дернулась, и он посмотрел в глаза Эриеллы.

В зале внезапно стало тихо. Имре недоуменно посмотрел на сестру, затем повернулся к Катану. Его беспокойство перешло в неуверенность.

— Одну жизнь?

Эриелла кивнула.

— Если Катан действительно твой друг, ты не можешь отказать ему в этой безделице. Сорок девять крестьян вполне достаточно за жизнь Раннульфа. Ведь он был не слишком приятный тип.

— Одну жизнь… — повторил Имре.

Он как бы пробовал эти слова на вкус и облизывал губу под узкой полоской усов.

Он посмотрел на Молдреда и Мантеру, на придворных, ожидавших его решения, на охваченное ужасом лицо Катана, который понял, что Имре всерьез рассматривает это предложение.

Затем король сложил руки на груди, на лице его появилась кривая усмешка.

— Это что-то новенькое.

— И проявление милосердия, — добавила Эриелла. Она сжала его руку, с обожанием глядя брату в глаза.

Имре взглянул на нее, улыбнулся и посмотрел на Катана. Его губы шевельнулись.

— Хорошо, пусть так. Одна жизнь. Согласен. — Он посмотрел на Молдреда и кивнул. — Молдред, отведи милорда Катана в тюрьму, и пусть он выберет одного заложника.

— Хорошо, сир.

— И пусть не будет больше споров, Молдред, — добавила Эриелла, сладко улыбнувшись, и Катан с удивлением взглянул на нее. — Наш лорд Катан так переживает за жизнь заложников, что ему придется испытать слишком ужасные мучения, чтобы выбрать того, кого он решит спасти. Ему ведь придется делать выбор, а это очень мучительная задача.

Молдред поклонился, а Катан вздрогнул и повернулся к Имре.

— Ты хочешь что-то сказать, Катан? — проговорила Эриелла прежде, чем Катан успел открыть рот.

— Ваше Высочество, я…

— Прежде чем ты что-либо скажешь, позволь мне напомнить, что король может отменить свое милосердное решение, — предупредила Эриелла. Ее глаза сверкнули. — В этом случае умрут все пятьдесят, а может, и больше, если ты не прекратишь глупо упорствовать. Ты все еще хочешь что-то сказать?

Катан с трудом сглотнул и поклонился.

— Нет, Ваше Высочество, я благодарю вас, сир.

Он снова поклонился.

— Если Ваше Величество извинит меня, то я удалюсь исполнять Вашу волю.

— Король тебя извиняет, — промурлыкала Эриелла. — И еще… Катан…

Он остановился.

— Ты поедешь завтра на охоту, не правда ли? — продолжала она. — Ты обещал.

Катан повернулся. На его лице была мольба.

— Да, я обещал, Ваше Высочество, но если я попрошу освободить меня от…

— Чепуха! Если ты останешься дома, то будешь все время сокрушаться о судьбе этих крестьян и станешь еще угрюмее, чем был все последние дни. Имре, пусть он сдержит свое обещание. Ты же знаешь, это нужно для его собственного блага!

Имре посмотрел на сестру, затем на Катана.

— Она права. Ты был слишком угрюмым последние дни.

Он коснулся плеча Катана.

— Катан, не принимай так близко к сердцу. Отдохни недельку в деревне с нами, и ты забудешь об этих крестьянах.

Катан хорошо знал этот тон Имре и понимал, что сейчас лучше не спорить — особенно, если рядом Эриелла. Со вздохом он кивнул в знак согласия, еще раз поклонился и повернулся, чтобы идти за Молдредом.

В этот момент перед ним стояла более важная проблема, чем королевская охота. Совершенно неожиданно он одержал победу. Но победа ли это?

Из пятидесяти смертников он должен выбрать одного — смерть для сорока девяти.

Он невольно вздрогнул, ощутив тяжесть того, что ему предстоит совершить.

* * *

Через десять минут он стоял с Молдредом перед тяжелой дверью и смотрел, как охранник поднимал тяжелый засов.

Дверь на ржавых петлях со скрипом отворилась. Молдред поклонился и ленивым жестом указал на открытую дверь.

— Когда ты выберешь, подойди к двери и позови, — сказал Молдред, не скрывая зевка. — Я подожду здесь. Терпеть не могу тюрьму. Она меня угнетает.

Катан кивнул, не осмеливаясь заговорить, чтобы голос не выдал его, и пошел в темницу.

Факел, закрепленный на стене, освещал длинный ряд ступеней, которые вели глубоко вниз и терялись в кромешной тьме. Закрывая глаза рукой от света, он взял факел и начал спускаться. Факел чадил и дымил, дым щипал в носу, и глаза слезились.

Восемь ступенек, поворот. Затем опять спуск на восемь ступенек, еще поворот — и он внизу. Узкий коридор привел к небольшой площадке, одна стена которой представляла собой решетку из грубых железных брусьев.

По ту сторону решетки виднелись железные клетки, в каждой из которых находилось по восемь-десять человек, закопавшихся в грязные опилки, чтобы согреться.

Когда он шел по коридору, некоторые узники зашевелились, и вскоре послышались приглушенные возгласы:

— Лорд Катан! Это лорд Катан!

Все вскочили и приникли к решетке. Катан с ужасом увидел, что среди узников находятся пять женщин и несколько юношей, почти мальчиков.

— Лорд Катан!

Знакомый голос послышался из самой дальней клетки. Катан приблизился к ней и увидел старого Эдульфа Остлера, прижавшегося к клетке. Эдульф был его первым учителем верховой езды и хранителем отцовских конюшен. Старик занимал эту должность так долго, сколько Катан помнил себя. Он почувствовал на глазах слезы и невольно посмотрел на пол. Катан знал, что эти слезы не от дыма факела.

— Лорд Катан! — снова услышал он знакомый голос.

— Да, Эдульф. Это я — Катан, — сказал он.

Он посмотрел на старика, затем окинул взглядом остальных. Однако он понял, что не может смотреть им в глаза, и потому опустил взгляд.

— Я пришел от короля.

Он наконец справился с собой.

— Я пытался с самого начала добиться вашего освобождения, но, боюсь, я пришел к вам с дурными вестями. Казни начнутся завтра, как и было намечено, но с одним исключением.

Он сделал глубокий вздох и поднял глаза, стараясь выдержать взгляды несчастных.

— Я смог спасти только одного из вас. Только одного.

Когда все услышали эти слова, наступила тишина, через мгновение раздались возгласы и всхлипывания женщин, Старый Эдульф приподнялся, посмотрел на остальных, затем на Катана.

— Ты можешь спасти только одного, мальчик?

Катан с несчастным видом кивнул.

— Это мне «подарок» от Имре ко дню святого Михаила. Тот, кого я выберу, будет жить, остальные умрут. Я не знаю, как мне выбирать.

Приглушенный шепот среди узников прекратился, наступила мертвая тишина, и все глаза с надеждой устремились на Катана: только один из них останется жить, право выбора принадлежит их господину, и, конечно же, Катан выберет его, спасет от смерти.

О том, что остальные сорок девять человек должны погибнуть, несчастные предпочитали не думать. Ведь Мак-Рори всегда заботились обо всех. Вероятно, все это просто шутка. Но они не могли поверить, что лорд Катан может так жестоко шутить.

С надеждой все они смотрели на Катана, который повернулся, закрепил факел на стене и закрыл лицо руками.

Катан был в жутком положении. Как ему выбирать? Может ли он быть судьей и приговаривать к жизни и смерти, быть судьей людей, со многими из которых он вырос?

Справедливость требовала холодной, беспристрастной аналитической оценки каждого узника и выбора того из них, кто более достоин жизни и способен многое совершить в будущем.

Но здесь были женщины и юноши, едва ставшие мужчинами. Его совесть требовала защитить слабых, беспомощных. Как он может решить?

Он поднял голову, глубоко вздохнул, задержал дыхание и медленно выдохнул, произнося слова древнего заклинания Дерини, которое должно было снять усталость. Ему нужно иметь ясную голову, чтобы принять трудное решение. Еще один вдох, и он почувствовал, что пульс стал ровным, противный вкус во рту исчез.

Расправив плечи, он медленно повернулся к людям. Эдульф стоял у решетки, полный надежд.

За ним стояли два старика, справа от него — молодая женщина и два мальчика. Он узнал одного из мальчиков. Это был сын деревенского пастуха. Второй, вероятно, был его братом, а девушка — или сестра, или кузина. Двух стариков он не мог припомнить.

— Эдульф, — мягко сказал он.

— Да, милорд. — Голос старика был тихим, испуганным.

— Поверь, мне очень горько, что только один из этих прекрасных людей сможет уйти отсюда вместе со мной. — Он проглотил комок в горле. — И так как с остальными мне больше не придется встретиться еще раз, то, будь добр, представь мне их. Я не уверен, что знаю их всех.

Старик удивленно моргнул.

— Милорд, вы хотите услышать имя каждого из них?

Катан кивнул.

Эдульф переступил с ноги на ногу, посмотрел в пол, затем повернулся к двум старикам, стоявшим рядом.

— Хорошо, сэр, раз уж вы так хотите. Это — братья Селлар: Бат и Тим.

Катан поклонился им, и братья смущенно потупили головы.

— А это Мэри Бинер, ее брат Вилл и кузен Том.

Знакомство продолжалось. Катан часто узнавал имя или лицо или вспоминал, что он слышал об этом человеке, что он искусен в торговле или ремесле.

Он увидел молодую чету, которую купил Джорем всего год назад. Беременная женщина была в объятиях своего супруга Старка, чей дом был всегда полон счастливыми детьми, у которых больше не будет отца, если не вмешается он, Катан. Он увидел юношу, которого узнал. Сейчас ему было тринадцать лет, он был лучшим учеником в школе Ивейн, работал помощником портного. Другой мальчик, сын управляющего, которого Катан хотел послать в святой Диан учиться на клирика, — так остер был его ум. Сейчас мальчику было всего одиннадцать лет.

Перечисление продолжалось, и каждый человек был уникален в своем роде, каждый заслуживал жизни, и каждый, за исключением одного, был приговорен к смерти, и Катан должен был решить.

Когда был назван последний узник, Катан снова посмотрел на всех. Взгляд его ласково коснулся всех: Эдульфа, беременной женщины и ее мужа, мальчика… Катан повернулся и опустил голову. Постояв немного, он медленно пошел по коридору и поднялся по ступеням. В двери был глазок, который открылся, как только Катан приблизился.

— Ну что, выбрал? — грубо спросил Молдред.

Катан прижался лбом к железной двери и смотрел на смутные очертания головы Молдреда по ту сторону двери.

— Молдред, нужно выпустить отсюда беременную женщину.

— Правильно, — сказал голос. — Ты хочешь выбрать ее или ребенка?

— Ее или…

Катан прервался на полуслове.

— Ты имеешь в виду, что если я выберу ее, то это будет она одна, без ребенка?

— Его Величество говорил об одном, а не о двух, Катан, — ответил голос. — И ты получше подумай, прежде чем выберешь. Скоро придут охранники и уведут первую пару.

Скоро! Катан посмотрел на тень Молдреда и опустил голову, стараясь успокоиться.

— А если женщина родит до того, как ее казнят, ты выпустишь одного, не правда ли, — заговорил он. — Ведь при живом ребенке заложников снова будет пятьдесят, а не сорок девять. Так что вы должны будете выпустить еще одного, кроме того, кого я заберу сегодня.

Из-за двери послышался смешок.

— Ты меня восхищаешь, Катан. Ты всегда думаешь. Полагаю, ты прав, и еще одного придется отпустить. Конечно, если женщина доживет до родов.

Катан снова опустил голову и прикусил губу. Затем он выпрямился.

— Хорошо. Я готов сделать выбор. Идем вниз. Надо его выпустить.

Дверь открылась, и вошли Молдред и два охранника. Молдред пошел за Катаном вниз по ступенькам, а охранники остались запирать дверь.

Они спустились вниз, и Молдред окинул взглядом узников.

— Ну так кто же, Катан? Не сидеть же нам здесь всю ночь?

Катан приказал охраннику открыть решетку и вошел в клетку к своим крестьянам. Тут же несколько узников упали на колени, а женщины начали плакать.

Рукой Катан нежно коснулся головы женщины, когда проходил мимо нее. Он шел, и рука его касалась головы, лица, руки. Он старался с помощью мысленного зондирования глубоко проникнуть в эмоции, заполнявшие камеру, найти лучшего, кого необходимо спасти.

«Вот! Я нашел! Искра, которую я искал!»

Теперь отыскать точно! Это справа, там, где стояли трое молодых…

Он вдруг услышал скрип входной двери и замер.

— Они идут выбирать двух первых узников! Давай живее!

Катан услышал шаги на лестнице — ровную поступь хорошо обученных солдат, готовых без раздумий и эмоций выполнить свой долг.

Катан снова окинул взглядом людей вокруг себя. Некоторые из мальчиков еле сдерживали плач, а две женщины рыдали открыто. Когда солдаты спустились вниз, Катан прошел вперед и вытянул руку.

— Реван, иди со мной, — сказал он.

Он мысленно подбадривал мальчика, поскольку тот застыл в немом недоумении. Это был ученик портного. По исходящей от него ауре, Катан понял, что мальчик наделен большими способностями; его необходимо было спасти.

— Я, милорд?

Глаза мальчика расширились. В них был страх, трепет. Он стоял, боясь протянуть руку и вложить ее в руку Катана. Шаги уже приближались к камере. Дверь начала открываться, готовая пропустить трех солдат, которые направлялись к ним.

— Возьми мою руку, Реван, — приказал Катан. Он старался поймать взгляд мальчика. — Идем отсюда, из этого царства смерти, в царство жизни.

Охранники выволокли одну женщину из камеры, и она начала громко плакать. Наручники защелкнулись на ее запястьях, Затем солдаты снова вошли в камеру, и мальчик медленно, как в трансе, подал руку Катану.

Это произошло как раз вовремя — солдат уже хотел забрать его, но после секундного колебания он схватил сына управляющего. Мальчик забился, заплакал, начал отбиваться ногами, но все было тщетно. Его выволокли из камеры, и наручники стиснули его запястья. Дрожащий Реван, всхлипывая, опустился на колени у ног Катана. Рука мальчика судорожно сжимала руку своего господина.

Молдред с недоумением наблюдал за всем этим.

— Ну что же, раз ты выбрал, выводи его отсюда, — наконец сказал граф.

Он направился к выходу из камеры. Наверху все еще слышались крики приговоренных к смерти.

Когда Молдред вышел, забрав с собой факел, Катан поднял мальчика и прижал его к себе. Мальчик рыдал, и Катан терпеливо ждал, когда слезы облегчат его страдания. Он погладил Ревана по голове, вводя успокоение в его разум. Через некоторое время всхлипывания прекратились, и юноша уже твердо держался на ногах. Вздохнув, Катан обнял его за плечи и повел к выходу из камеры.

Охранник задвинул тяжелый засов, а Катан снова обернулся к несчастным.

— Прощайте, друзья мои, — сказал он спокойно. — Я не надеюсь снова встретить вас в этом мире. Он опустил глаза. — Так пусть там вы найдете больше справедливости. Мои молитвы пребудут с вами.

Он повернулся, чтобы идти, а в камере послышался слабый шум — это все узники опустились на колени.

— Да хранит тебя Бог, молодой господин, — сказал Эдульф.

— Береги мальчика, — добавил другой.

— Мы все благодарим тебя.

ГЛАВА VI

О, кто даст голове моей воду и глазам моим — источник слез! Я плакал бы день и ночь о пораженной дщери народа моего.[7]

В последствии Катан пытался вспомнить, как он вышел из тюрьмы — и не мог. Кажется, он отвел мальчика к себе и поручил слугам накормить и уложить его спать Он пришел в себя, лишь заканчивая письмо к отцу, где описывал свое поражение. Подписав и запечатав послание, Катан немедленно отправил его с гонцом.

Затем он вновь утратил связь с реальностью и не помнил ничего с того самого мига, как опустил голову на руки, желая дать отдых уставшим глазам.

Разбудило его легкое прикосновение к плечу и голос Вулфера, управляющего, который пришел сообщить господину, что близится рассвет и что ванна для него готова.

Все тело его бунтовало, и Катан с раздражением оттолкнул цирюльника, явившегося побрить его; отказался он также и от кружки эля, принесенной заботливым Вулфером. Слегка перекусив, он оставил управляющему распоряжения на время своего отсутствия, заглянул к безмятежно спящему Ревану и неохотно спустился во двор, где слуга Кринан уже дожидался его с двумя лошадьми.

Спустя полчаса Катан уже въехал во двор королевской часовни. В голове слегка прояснилось от свежего воздуха, но на сердце по-прежнему лежала тяжесть. Молодой придворный не смотрел по сторонам, он высоко поднял ворот плаща, показывая всем, что не желает ни отвечать на приветствия, ни отвечать на вопросы и пуще всего — говорить о вчерашнем происшествии.

Но ему не удалось остаться незамеченным. На пути он встретился с родичем своей жены — Коулом Хоувеллом.

Коул, очевидно, подстерег тот момент, когда Катан и Кринан въедут во двор. Тонкие губы изобразили улыбку, в которой было больше яда, чем доброжелательности.

— Доброе утро!

Коул подошел совсем близко, так что у Катана не было возможности объехать его.

— Хорошо ли ты спал, брат мой? Ты выглядишь очень утомленным.

Катан мысленно выругался, но постарался скрыть чувства.

— Хорошо. Благодарю. А ты?

— Я обычно плохо сплю, — пожаловался Коул. Он осторожно следил за выражением лица Катана. — Но у меня нет причин для беспокойства.

Он посмотрел на солнце, играя своим кнутом, и перевел взгляд на Катана.

— Я слышал, у тебя появился новый паж, — сказал он как бы между прочим.

— Новый паж?

— Да, тот, кого ты выбрал среди заключенных.

Катан почувствовал, что все мышцы его напряглись. Он удивился, что Коулу уже все известно. Должно быть, Молдред рассказал о случившемся в тюрьме всему двору.

— Это правда, — наконец сказал он, — я каждый год посылал несколько юношей для обучения. Почему ты спрашиваешь?

Коул пожал плечами.

— Просто так. Я любопытен. Думаю, ты догадываешься, что стал темой пересудов при дворе, когда вернулся Молдред.

— Очень рад, что доставил развлечение всему двору даже в свое отсутствие, — сказал Катан самым безразличным тоном, каким только мог. — Ну а теперь извини, у меня дела. Да и у тебя тоже.

Он хотел пройти мимо Коула в часовню, но тот, положив ему руку на плечо, задержал его.

— Его Величество сегодня в хорошем настроении, Катан, — сказал он. — Он просил меня ехать рядом с ним на охоту.

— Ты ждешь от меня поздравлений?

— Дело твое. Однако если ты хочешь сказать или сделать что-то такое, что приведет его в дурное расположение духа и сделает злым и раздражительным, каким он иногда бывает, то я не посмотрю, что ты мой родственник…

— Об этом ты можешь не беспокоиться, — сказал Катан без всякого выражения. — Я не намереваюсь говорить с Его Величеством, если, конечно, он сам не потребует этого. Ну, а теперь, если ты позволишь мне наконец пройти, я хочу помолиться один перед общей молитвой. Ведь сегодня принесены в жертву двое невинных.

— Невинных? — Коул скептически поднял бровь, давая Катану дорогу. — Я лично в этом сомневаюсь. Но вы, Мак-Рори, странные люди.

Когда кончилась месса, Катан смог выйти из церкви и сесть на лошадь, не говоря ни с кем. Умница Кринан выбрал место для них сзади всей охотничьей кавалькады, подальше от тех, с кем его господин был бы обязан говорить. Самый ужасный момент был тогда, когда мимо проехала принцесса в окружении придворных дам. Она послала кончиками пальцев воздушный поцелуй, но, к счастью, не остановилась, за что Катан был ей очень благодарен. Он не был уверен, что смог бы смотреть ей в лицо.

Кринан устроил так, что они выехали из городских ворот позже всех. Уже охотники трубили в рога и хлестали кнутами своих собак, чтобы они не сбивались в кучу, а на городской стене в петлях покачивались два трупа, причем один из них — труп ребенка.

У Катана на глаза навернулись слезы, и он долго ехал молча, с опущенной головой. Одна рука была прижата к ноющей груди. Он старался не думать о тех, кто болтался на виселице, и о тех, кто вскоре разделит их участь, но не мог избавиться от чувства вины перед ними. Оно разъедало его сердце и разум. Наверное, он мог бы их спасти, если бы постарался.

Теперь он не мог найти успокоения…

* * *

Закончился октябрь, а с ним и казни заложников, Верный своему слову, Имре не отменил казни и не возобновил репрессии против убийц Раннульфа. Крестьяне оплакивали своих земляков, но по крайней мере новых смертей не было.

Казненных оплакивали не только родственники. Больше всех страдал Катан, который в течение двадцати пяти дней мучился с каждым восходом солнца, с каждым рассветом, предвещающим смерть еще двоим несчастным, каждый из которых мог бы жить, если бы Катан выбрал его, а не Ревана.

Но каким-то чудом он сохранил рассудок, возможно, благодаря специальной тренировке Дерини. Во время охоты с королевским двором он пытался, и весьма успешно, скрыть неприязнь к тупому упрямству Имре. Эта черта раньше была несвойственна юному королю, которого он так хорошо знал и любил.

Охота продолжалась почти три недели. К тому времени, как охотники вернулись в Валорет, единственное, что мог делать Катан, — это тщательно скрывать свое горе.

Имре уже стал посмеиваться над Катаном, над его угрюмым видом и вовлек в эту игру весь двор. Так что Катан не мог больше оставаться при дворе и отправился вместе с Реваном в святой Лиам к своему брату-священнику. Однако это не спасло его от глубокой депрессии, в которую он погружался с каждым рассветом в течение двадцати пяти дней.

Теперь он все чаще запирался в отведенной для него комнате и не говорил ни с кем, почти не ел и даже не мог смотреть на Ревана, чья жизнь была куплена ценой жизней остальных заложников. И в день последней казни, когда он получил известие о смерти женщины, у которой неделю назад, в день казни ее мужа, родился мертвый ребенок, Катан больше не смог сдерживаться.

Сумасшедшее письмо Джорема заставило лететь в святой Лиам и Камбера, и Райса, а затем последовали долгие часы бесед, молитв и убеждений, прежде чем Катан начал постепенно выходить из состояния депрессии, и даже несколько раз потребовалось искусство Райса-Целителя, чтобы начал появляться прежний Катан.

Спустя неделю, в день Всех Святых, Катан провел один в холодной церкви аббатства всю ночь. Он никогда не рассказывал о том, что случилось с ним в эту ночь, но на следующее утро после мессы он, Камбер, Райс и Джорем выехали из аббатства в Кайрори. Это было спокойное возвращение домой.

* * *

Все эти события, естественно, отодвинули поиски наследника Халдейнов. Во время казней Райс и Джорем были вместе с Камбером и его людьми, а болезнь Катана задержала их отъезд.

И только в праздник святого Иллтида в первую неделю ноября они смогли отправиться в дорогу к святому Пирану. За несколько миль до монастыря их нетерпение достигло предела.

На земле уже лежал первый снег. Он падал всю ночь, пока они спали, и теперь покрывал землю мягким белым ковром, который раздражал глаза и заставлял горизонт сливаться с бесцветным небом. Сырой воздух пробирал до костей; иней оседал на ноздрях лошадей, и еще не привыкшие к снегу животные раздраженно фыркали. Всадникам приходилось внимательно следить за дорогой, чтобы не попасть в яму или на камень. Сегодня они первыми прокладывали путь. Лошадиные копыта оставляли глубокий след на девственно-белом снегу.

— Мы уже где-то совсем рядом? — спросил Райс после того, как они молча проехали целый час.

Джорем стал дыханием согревать руку.

— Мы уже рядом. Скоро появятся первые постройки, Вообще-то мы доехали бы и вчера вечером, но было уже слишком поздно. Для нас лучше приехать сюда утром.

Они остановились на холме, чтобы взглянуть на широкую долину, расстилавшуюся внизу. Здесь снега было совсем мало, и по всей долине были видны монастырские строения. В другом конце долины стояла большая церковь со сверкающим крестом. Там и сям были раскиданы стога сена, чуть присыпанные снегом. Справа братья монахи в рабочих сутанах сгоняли коров на ферму. Рядом с главным зданием монастыря возвышался холм, из трубы которого струился дымок.

— О, у них здесь огромные владения, — заметил Райс, когда они приблизились к главным воротам. — А я думал, что этот Орден совсем бедный.

Джорем кивнул.

— В этих Орденах есть отпрыски знатных фамилий и даже королевской семьи, думаю, что эти маленькие земельные угодья — дары короля.

Их приняли здесь совсем иначе, чем в первый раз, когда они вместе въезжали в монастырь. Как только они остановились и спешились, тут же поводья их коней подхватили служки, почтительно поклонившиеся двум знатным приезжим.

Закутанный в серое монах поспешил через двор, чтобы встретить их. Он нервно поклонился сначала священнику, а затем Целителю в зеленом плаще.

— Доброе утро, отче, милорд. Да благословит вас Господь! Мое имя — брат Сьеран. Чем могу служить.

Джорем вежливо поклонился в ответ, поддерживая холодный тон, предложенный монахом.

— Доброе утро, брат. Я — лорд Джорем Мак-Рори из Ордена святого Михаила, это — лорд Райс Турин, Целитель. Мы бы хотели поговорить с вашим приором.

— Конечно, господа. — Монах снова поклонился. — Пройдите, пожалуйста, сюда. Я спрошу его преосвященство, сможет ли он принять вас.

Он повернулся и пошел. Джорем бросил ободряющий взгляд на Райса, и последовал за братом Сьераном.

Их провели через двор, через длинную галерею, затем по саду, засыпанному снегом, в большую комнату, где не было ни стульев, ни скамеек. Здесь их оставили ждать среди четырех стен, увешанных картинами на религиозные темы. Вскоре в комнату вошел древний старик с седыми волосами. У него были по-детски удивленные карие глаза, а на груди висел серебряный крест на витом кожаном шнуре.

— Я — отец Стефан, приор монастыря святого Пирана, — сказал он и поклонился. — Чем я могу служить вам, милорды?

* * *

Вскоре брат Сьеран провел их в небольшую комнату. Вдоль стены стояла узкая скамья, и в стене на уровне пояса было небольшое круглое отверстие диаметром с ширину ладони. Оно было заткнуто прозрачной тканью, Монах предложил сесть, а сам с поклоном удалился. Дверь за ним бесшумно закрылась.

Через небольшое отверстие в потолке проходили свет и воздух, но в части комнаты, удаленной от центра, царил полумрак. Через круглое отверстие в стене тоже проник свет — это в соседнюю комнату вошел кто-то и закрыл за собой дверь. Они услышали чье-то дыхание. Человек по ту сторону стены подошел к отверстию и сел.

Все молчали. Джорем сел слева от отверстия и знаком показал Райсу место справа.

— Брат Бенедикт?

Человек откашлялся.

— Я — брат Бенедикт. Вы должны простить меня. Я отвык разговаривать.

— Я понимаю, — сказал Джорем. Он взглянул на Райса и сосредоточился для продолжения разговора. — Брат Бенедикт, мы явились с миссией весьма деликатной. Я — священник Ордена святого Михаила, а мой друг — Целитель. Не так давно мы проводили в последний путь одного старика, который перед смертью сказал, что у него есть внук, монашеское имя которого — Бенедикт. Вы случайно не он?

Они услышали вздох, затем молчание и, наконец, голос:

— Как его звали?

— Мы бы хотели, чтобы вы назвали его имя, брат Бенедикт, — ответил Джорем. — Я могу сказать вам, что жил он в Валорете.

Снова послышался вздох, и человек за стеной откашлялся.

— Благодарение Богу, что мой дед всегда жил в Ренгарте. Он бедный каменщик, и у него не было дел в столице. Его звали Дунстан.

Дунстан — не Эйдан. И не Дан. Значит, это не их Бенедикт. Джорем вздохнул, взглянул на Райса, который уронил голову на руки.

— Дунстан, — повторил Джорем. — Нет, это не то имя. Может, другой Бенедикт — тот человек, которого мы ищем. Не можете ли вы попросить его прийти к нам, брат Бенедикт.

— Конечно, отче.

— И пусть ваш дед Дунстан живет в счастье и радости долгие годы.

— Благодарю, отче.

Послышался шорох одежды, когда человек встал, затем отблеск света от открывающейся двери и тишина за стеной.

Джорем посмотрел на Райса, поднявшего голову и казавшегося очень смущенным.

— Что случилось? Тебе что-то не нравится? — улыбнувшись, спросил Джорем.

Райс вздохнул и покачал головой, прикусив губу.

— Я не создан для интриг, Джорем. Я был простым Целителем перед тем, как вмешался в это дело. Я всегда действовал открыто. А теперь…

В отверстии опять мелькнул свет. В комнату кто-то вошел. Райс замолчал.

Человек шел неуверенно, прихрамывая и волоча за собой ногу. Он все время кашлял и, подойдя к скамье у отверстия, тяжело опустился на нее.

Райс и Джорем почти ощутили физическое усилие человека при этом. Райс применил считывание мыслей, но тут же прервал его. Человек за стеной был серьезно болен, легкие его были все разъедены недугом.

Райс проглотил слюну и дал знак Джорему начинать.

— Доброе утро, брат Бенедикт, — сказал Джорем. — Мы благодарим вас, что вы пришли.

— Я постараюсь быть вам полезен, — пробормотал человек, — но вы слишком поздно явились. Если бы я мог летать… Но ничего, я все равно уйду отсюда. У меня есть верный способ покинуть эти стены.

Райс удивленно взглянул на Джорема.

— Вы хотите уйти отсюда, брат?

Человек опять закашлялся.

— Теперь это не имеет значения. Если бы двадцать лет назад мои враги были менее жестоки… Но как я могу помочь вам? Ведь вы же пришли не за тем, чтобы слушать мои жалобы?

Джорем взглянул на Райса, Он был уверен, что и Целитель мучается тем же вопросом, что и он. Что же случилось с этим человеком двадцать лет назад? Значит, его насильно отдали в монастырь, беспринципные люди так иногда поступали с врагами. И двадцать лет назад…

Но неужели это их Бенедикт, больной и умирающий…

— Я — священник Ордена святого Михаила, брат Бенедикт, мой друг — Целитель. Недавно мы похоронили одного старого человека, который, возможно, был вашим дедом.

Из-за стены послышалось хриплое дыхание, которое вскоре перешло в надсадный кашель.

Затем он стих, после чего раздался голос:

— Пусть он горит в аду!

— Простите, я не понял, — сказал Райс.

— Я сказал, пусть он горит в аду. Это он и его друзья заточили меня сюда, отобрали мою молодость, мои мечты…

— Одну секунду, — перебил его Джорем. — Как его звали?

— Как его звали? — повторил монах. — Его имя ненавистно мне, хотя его звали, как и моего отца, Джеймс.

— Джеймс, но не Даниель. Слава Богу, — подумал Джорем, — что этот обозленный человек не наш принц, не тот Бенедикт, которого мы ищем!

Во всяком случае, поиск следовало продолжить.

У них оставались еще три Бенедикта и надежда отыскать того, единственного.

Он встал, знаком приказал Райсу подняться. Он знал, что его другу тоже хочется поскорее уйти отсюда, раз их попытка окончилась неудачей. Джорем кашлянул, чтобы привлечь внимание монаха.

— Мы просим прощения за беспокойство, брат Бенедикт. Мы ошиблись, этого человека звали не Джеймс. Я не могу, конечно, пожелать вам, чтобы вы смогли отомстить врагам, но я буду молиться, чтобы уход ваш отсюда был быстрым и безболезненным.

Человек снова закашлял и жалобно заговорил:

— Вы не расскажете отцу приору, о чем я говорил? Я… простите меня. Вероятно, потому что ко мне никто не приходит… Меня держат в строгом заточении, и ненависть овладевает мною. Но перед лицом приближающейся смерти… простите меня.

— Конечно, — ответил Джорем.

Они из комнаты и вскоре снова были во дворе. Служки тут же подвели им коней.

Брат Сьеран сопровождал их и даже погладил шею коня Райса, когда Целитель вскакивал в седло.

— Прекрасное животное, милорд. До вступления в Орден у меня тоже были такие лошади. — Он с сожалением пожал плечами. — Но, увы, это в прошлом. Надеюсь, вы не были разочарованы визитом, милорды? Вы нашли человека, которого искали?

Райс пожал плечами.

— Вот этот второй монах, с которым мы говорили… Врач осматривал его?

— Нет, милорд. Он отказывается от врача, — сказал брат Сьеран.

— Ему недолго осталось, — заметил Райс. — Он знает об этом?

— Думаю, да. Но это не тревожит его, — ответил Сьеран. — Он был озлоблен, когда попал сюда, а это было лет десять назад, а может, и больше. Я думаю, что у каждого свой путь к душевному покою. Все мы вошли в эти стены по разным причинам.

— И даже против собственной воли? — спокойно спросил Джорем.

— О, он вам сказал это? Боюсь, что разум его давно помутился. Он говорил об этом много раз, но это, разумеется, неправда. Никто не может войти сюда помимо собственного желания.

— Да, конечно, — сказал Джорем, не скрывая сарказма в голосе. — Благодарю за помощь, брат Сьеран. Да хранит вас Господь!

— И вас тоже, милорды! — ответил Сьеран, поднимая руку для благословения.

Он долго смотрел вслед выехавшим из ворот всадникам. Надвигалась буря.

ГЛАВА VII

Искусство врача возвышает его, но в присутствии великих людей он должен склонить голову в восхищении.[8]

Розыски удалось возобновить лишь через несколько дней, и на сей раз вместо Джорема с Райсом отправился сам Камбер, переодетый монахом-гавриилитом.

Джорем хотел составить им компанию и просил отца дождаться, пока он отпросится из монастыря, но медлить им не хотелось, а уезжать без дозволения Камбер сыну не позволил, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания. Спешка же их была вызвана новыми бесчинствами молодого короля.

Едва лишь выпал первый снег, в Найфорде, где возводилась новая столица Имре, замерзли насмерть несколько десятков строителей, потому что для них не были подготовлены зимние жилища и одежда. Еще тридцать два человека погибли во время обвала в каменоломне, — виной тому оказались негодные крепления.

В Ремуте, старой столице Гвиннеда, двадцать крестьян были посажены в тюрьму, а полдюжины повешены за отказ платить налог и добровольно идти на строительство.

В Маривелле, на севере, перепившиеся солдаты спалили полгорода и не понесли никакого наказания, хотя сам архиепископ Валорета взывал к Имре с просьбой защитить ни в чем не повинных горожан.

Когда Камбер услышал обо всем этом, его охватил сильный гнев. Такое пренебрежение подданными было непростительно для короля.

И вот всего через неделю вместе со вконец издергавшимся Райсом Турином они поднимались в Лендурские горы, где находилось аббатство святого Фоеллана. Они уже три дня ехали по дороге, встречая множество путешественников, но в последний день, когда они въехали в область снегов, им не встретилось ни души.

И теперь, проезжая мимо широких монастырских полей, расположенных в горах и горных долинах, они уже видели дымки кухонь аббатства — единственные признаки жизни на этой замороженной земле. Большие озера были скованы льдом, огромные пастбища и поля занесены снегом. Все вокруг было мертво.

Два всадника плотно кутались в меховые плащи, лошади фыркали, выпуская клубы пара, скользили по льду, ежились от ледяного ветра.

Наконец они прибыли к воротам аббатства.

— Кто желает войти в ворота святого Фоеллана? — послышался старческий голос из окна высокой сторожевой будки.

Ветер унес эти слова, и Камбер заставил лошадь подойти на несколько шагов ближе.

— Откройте ворота двум замерзшим путникам, — крикнул Камбер. — Я от архиепископа. Я — брат Кайрил, а со мной лорд Райс Турин. Мы долго ехали к вам.

— Вы монах?

Чья-то голова высунулась из окна, чтобы посмотреть на них, но выражение лица в слабом свете зимнего дня было трудно разобрать.

— Да, я из Ордена святого Гавриила, лорд Райс — Целитель. Примите нас, пожалуйста. У нас дело к вашему аббату.

Ответа не последовало, но голова исчезла, окно закрылось, и вскоре открылась боковая калитка ворот.

Райс двинулся за Камбером, а монах, прежде чем взять лошадей, тщательно запер за ними дверь.

Каменные башни и стены аббатства на фоне белого снега выглядели зловеще. Но они казались игрушечными по сравнению с неприступными скалами, служившими естественной границей на севере и востоке. Их склоны обдувались ветром и были свободны от снега.

В монастырской церкви на склоне горы высилось громадное здание с большими дощатыми дверьми. В эти двери служки ввели лошадей, когда Камбер, Райс и сопровождавший их монах вошли во двор.

«Вероятно, это зимние конюшни», — подумал Камбер.

Через пять минут Камбер и Райс уже сидели в комнате на скамье перед огнем. У каждого из них в руках был бокал с горячим вином, под ногами — подушки. Аббат еще не появился, и сопровождавший их монах сновал по комнате, зажигая свечи, вытирая пыль и спешно наводя порядок.

Камбер искоса бросил взгляд на Райса, как бы призывая его быть внимательным и осторожным, расстегнул ворот плаща и опустил его на плечи. Райс тоже начал согреваться, и ему пришлось даже отодвинуться от огня.

Вскоре открылась дверь, и на пороге появился аббат. Камбер сразу же встал, поставив бокал на скамью.

— Добрый день, аббат, — сказал он, склоняясь, чтобы поцеловать перстень. — Я — брат Кайрил и нахожусь на службе его милости архиепископа. Это — мой коллега, лорд Райс Турин, Целитель.

Райс тоже поставил в сторону бокал и поцеловал перстень аббата. Когда все требования этикета были соблюдены, аббат поднял костлявую руку и покачал головой.

— Нет, нет, брат Кайрил, давайте без церемоний. У вас был дальний путь по плохой погоде, и брат Джубал сказал мне, что вы приехали по важному делу. Чем я могу помочь вам?

Он знаком приказал монаху придвинуть кресло к огню, сел и позволил сесть Камберу и Райсу. Когда они расположились и аббат взял бокал, Камбер сложил руки перед собой и откашлялся.

— Отец аббат, мы приехали с очень деликатным делом и надеемся на ваше доброе отношение. — Он опустил глаза на бокал с вином. — Мы хотели бы поговорить с одним из ваших монахов. Это чрезвычайно важно.

Аббат долго смотрел на них поверх бокала, грея о него руки.

— Если человек чего-то хочет, — наконец заговорил он, — то всегда надо спросить — зачем. — Он прикрыл глаза. — Чтобы удовлетворить вашу просьбу, мне придется существенно нарушить наши правила, и если я это сделаю для вас, для его милости архиепископа, то я должен знать — почему?

Камбер опустил голову в знак согласия.

— Несколько месяцев назад умер один старик. Он был пациентом лорда Райса и, будучи на смертном одре, попросил Райса принести печальную весть его внуку. К несчастью, он успел только сказать, что его внук — монах вашего Ордена и имя его Бенедикт. Райс просил моей помощи в поисках монаха — и вот мы здесь.

— Ясно, — сказал аббат, опустив глаза к бокалу с вином. — Этот дед — он был важной личностью?

— Только для меня и для его внука, — ответил Райс. — Он был очень встревожен относительно своего прошлого и надеялся, что его внук сможет замолить его грехи и спасти душу. Я обещал, что постараюсь найти его внука, и я обязан это сделать. Могу ли я поговорить с ним, отец аббат?

— Это не положено… — начал аббат.

— Мы понимаем наше положение, отец аббат, — сказал Камбер. — Но это ведь не принесет никому вреда. Старик чувствовал себя большим грешником и надеялся, что молитвы его внука откроют ему путь на небеса. Я говорил об этом случае с его милостью архиепископом, и хотя он обычно не вмешивается в решения местных организаций церковной власти, пусть она формально находится под его юрисдикцией, но в данном случае он сказал, что отступление от правил возможно. Мы просим всего несколько минут.

— Хм-м, — промычал аббат.

Было ясно, что упоминание об архиепископе произвело впечатление на аббата, и сейчас он взвешивал обстоятельства.

— Как имя внука? — спросил он.

— Нам он известен только как брат Бенедикт, отец аббат.

Аббат встал и начал расхаживать по комнате. Руки его скрылись в широких рукавах сутаны, на лице отражалось сильное беспокойство.

— Вы ставите меня в ужасное положение. Вы должны понять, что брат Бенедикт принял обет молчания. Он не говорит ни с кем, только со своим ангелом и со мной, своим духовником, уже больше двенадцати лет. Он — святой человек и очень тверд в своих обетах. Я не уверен, что он захочет увидеться с кем-нибудь из внешнего мира.

Камбер встал на пути аббата, и тот остановился.

— Я — монах, отец аббат, лорд Райс — Целитель, а это тоже божественное призвание. Я полагаю, что мы не просто из внешнего мира, мы братья по духу. И думаю, что если он такой святой человек, то вы, его духовник, можете ему посоветовать встретиться с нами. Но, конечно, брат Бенедикт должен решать сам.

Аббат внимательно посмотрел в лицо Камбера, как бы ища там что-то, и перевел взгляд на Райса.

— Вы, милорд, тоже согласны с тем, как оценивает брат Кайрил брата Бенедикта, которого вы никогда не видели? Неужели вам так нужно, чтобы святой человек нарушил свой обет?

Райс опустил голову, чувствуя свою вину за то, что им приходится скрывать свои истинные цели, затем взглянул на аббата. В конце концов, они же не лгут, все, что они говорят, правда, хотя и не вся. Почему же он должен стыдиться?

— Кто может сказать, что он в чем-то уверен полностью, отец аббат? — спросил он тихо. — Разве мы не говорим в молитвах Domini, non sum dignus? Но затем мы говорим «Скажи, и слово излечит твою душу». Как Целитель я ежедневно ощущаю целительную силу Господа, проходящую сквозь них в меня. Я знаю, что это дар Божий. Если брат Бенедикт встретится с нами, то я буду полностью уверен, что прав, требуя свидания с ним.

Аббат улыбнулся и поклонился.

— Великолепно, милорд. Ваше искусство Целителя не затмило в вас знания закона Божия. — Он опять нахмурился. — Быть посему. Я спрошу брата Бенедикта, желает ли он вас видеть, но ничего не обещаю, я только спрошу.

С этими словами аббат медленно удалился.

А еще через десять минут, после того как их провели через зал в закрытый двор, Камбер и Райс оказались в маленькой темной комнате с мелкой решеткой на одной стене. В комнате было достаточно тепло, но сумрачно.

Свечи у двери были единственным источником света. У стены с решеткой лежал коврик, такой маленький, что на нем едва могли уместиться два коленопреклоненных человека.

Камбер спокойно стоял посреди комнаты и осматривал ее. Райс с подозрением смотрел на решетку.

— Вероятно, он согласился, — прошептал Райс, когда дверь их комнаты закрылась снаружи.

— Да, теперь моли Бога, чтобы это оказался он, — ответил Камбер.

Он придвинулся к Райсу, положил ему руку на плечо и сказал еле слышным голосом:

— Держись поближе, друг мой, У меня какое-то странное предчувствие, и оно мне не по душе.

Райс кивнул, понимая, что Камбер имел в виду не физическую близость. Он опустился на колени у решетки, когда услышал по ту сторону шелест одежды. Камбер встал на колени рядом с ним, рука его остановилась на руке Райса. Он кивнул Целителю, чтобы тот начинал.

— Брат Бенедикт? — прошептал Райс.

Шелест одежды прекратился, и Райс увидел смутные очертания за решеткой и почувствовал дыхание, чистое и свежее, но разглядеть что-либо было невозможно.

— Брат Бенедикт? — повторил Райс.

Из-за решетки послышался слабый звук, похожий на кашель.

— Я — брат Бенедикт, — сказал тихий голос. — Чем я могу служить вам.

Целитель и лже-монах обменялись напряженными взглядами. Каждый из них остро чувствовал тревогу и напряженность другого. Камбер прильнул к решетке.

— Мы просим прощения, брат Бенедикт, за беспокойство, но мы очень надеемся, что вы именно тот человек, которого мы ищем. Мое имя — брат Кайрил, со мной лорд Райс Турин, Целитель. Он присутствовал при последних минутах жизни вашего деда.

Послышался вздох удивления.

— Мой дед? О, Иисус и все святые! Я думал, что он умер десять или пятнадцать лет назад!

— Умер? — спросил Камбер. — Я не понимаю. Как же его звали?

— Его имя Даниель. Я пытался связаться с ним лет десять назад, еще до того, как принял свой мрачный обет. Когда он умер, я не знаю. Но, простите, вы сказали, что лорд Райс Турин присутствовал при его смерти. Значит, он умер только сейчас?

— Боюсь, что да, — печально ответил Камбер. — Он…

Голос его прервался. Он вдруг понял, что это именно тот, кто им нужен. Рука Райса крепко стиснула руку Камбера. Юноша прижался к решетке.

— Брат Бенедикт, это лорд Райс. Вы сказали, что вашего деда звали Даниель. Как его второе имя? Если вы тот человек, которого мы ищем, то у нас поручение для вас, но нам необходимо в этом убедиться. Скажите, что вы помните о своем деде?

Последовала пауза, полная тишина за решеткой. Затем спокойный голос произнес;

— Его звали Даниель Тряпичник, и он торговал одеждой, когда я вступил в Орден. Мой отец Ройстон был убит во время погрома за год до этого…

При упоминании этого имени в мозгу Райса вспыхнула та же картина, которую он видел в памяти старика: Ройстон лежит в гробу, а Даниель с мальчиком Синхилом со страхом и любовью смотрят на него.

Он внезапно понял, как выглядит человек за решеткой, Это тот же мальчик, но уже в зрелом возрасте: блестящие черные волосы, посеребренные на висках долгими трудными годами, чистые серые глаза Халдейнов на узком красивом лице, тонкие руки, изможденные годами молитв и постов, но руки сильные, способные делать многое, в том числе и держать тяжелый меч.

Он передал это изображение Камберу и почувствовал, как тот поморщился от чересчур интенсивного сигнала, и вдруг он принял сигнал самого Камбера: Синхил — нет, пока Бенедикт, — здесь не один!

Ничего необычного в этом не было: Бенедикт мог и сам попросить свидетеля на это свидание. Скорее всего это был сам аббат, тихо стоявший у двери в той же комнате.

Но им следовало быть осторожнее. Как же теперь им действовать, чтобы не возбудить подозрений?

— Но я говорю очень сбивчиво и неразборчиво, — говорил Бенедикт. — Вы должны извинить меня, милорды, мне трудно выражать свои мысли. Конечно же, я счастлив, что мой дорогой дед так долго прожил. Умоляю, скажите, были ли эти годы счастливыми для него? Умер ли он в мире и покое?

— Он был хороший человек, — ответил Райс и вопросительно посмотрел на Камбера, будто спрашивая, что же делать дальше. — Мне выпала честь лечить его с того момента, как я начал исцелять людей. Он просил меня на своем смертном одре, чтобы я нашел вас и передал просьбу молиться за его душу.

— О, бедная, добрая душа! — Монах вздохнул. — Прошу прощения, милорды, но я должен помолиться.

Послышался шелест одежды за решеткой, и Райс посмотрел на Камбера.

— Что теперь? — мысленно спросил он.

— Я не знаю. Нам следовало бы узнать побольше. Но я боюсь вызвать подозрение.

— Это будет непросто, он…

— У меня есть план, — оборвал его Камбер. — Райс, ты можешь сделать так, чтобы он заболел?

— Что?!

— Слушай внимательно. Используй все свое искусство, чтобы вызвать у него признаки болезни. Пусть он упадет в обморок или еще что-нибудь. Это даст нам возможность войти туда и встретиться с ним лицом к лицу. Я сомневаюсь, что у них есть свой Целитель.

— Но использовать свое искусство, чтобы причинить вред…

— Нет, не вред. Оказать помощь. Ведь ты можешь сделать так, чтобы вреда не было. Райс, мы должны приблизиться к нему. Нам нужно знать, следует ли рисковать и вытаскивать его отсюда?

— Прошу прощения, милорды, — раздался голос Халдейна. — Я так потрясен…

— Давай! — приказал Камбер. — Он дезориентирован, находится в смятении. Ты можешь его просто перевести в состояние обморока. Делай!

Камбер откашлялся, кивнул Райсу и начал.

— Я думаю, что вам вряд ли известны причины, заставившие вашего деда беспокоиться о своей загробной жизни, брат Бенедикт, Даниель чувствовал, что он много грешил в этой жизни; я говорил с его духовником, и добрый отец заверил меня, что он уже получил полное отпущение грехов, однако…

Райс собрался с силами, успокоил свой разум, отключился от всего, и слова Камбера протекали сквозь него неуслышанными. Он приводил себя в состояние полной отрешенности, которое было необходимо для воздействия на другого человека. Закрыв глаза, он полностью отключился от внешнего мира, мысленно произнося слова, которые должны были привести его в состояние транса.

Райс ощутил слабое покалывание в кончиках пальцев, в губах, под глазами, он чувствовал близость Бенедикта, внимательно слушающего Камбера. Медленно он протянул руку к решетке, коснулся пальцами металла, согрел его своим прикосновением.

Открывая глаза, он приблизил лицо к решетке, увидел лицо, очертания головы Бенедикта, прижавшегося к решетке, чтобы лучше расслышать слова Камбера, которых Райс не слышал совсем.

Он направил свою энергию в узкое пространство, разделявшее их. Рука его находилась всего в нескольких миллиметрах от головы Бенедикта.

Райс выпустил мощный сгусток энергии, которая проникла в разум монаха незамеченной, так как тот был полностью поглощен словами, простыми словами, обволакивающими его сознание. Теперь Райс был внутри его разума. Он мягко зондировал его, отыскивая слабые места, стараясь делать это незаметно, чтобы его нельзя было обнаружить.

Он нашел то, что искал, и приложил энергию в центр, управляющий сознанием, увеличил давление и понял, что не ошибся. Слова Камбера стали расплываться в мозгу Бенедикта, терять смысл.

Вдруг Бенедикт обмяк у стены и сполз на пол.

Райс еще раз коснулся нужного места и увидел, что возле него кто-то копошится, излучая смятение и страх.

Райс убедился, что обморок будет длительным, затем выскользнул из разума и прервал контакт. Он обнаружил, что истекает потом, что рука его судорожно сжимает руку Камбера, который смотрит на него с почтительным уважением, даже с некоторой боязнью. Райс отпустил руку Камбера и с трудом проговорил дрожащим голосом:

— Что случилось?

— Он потерял сознание, — прошептал Камбер. Легкая улыбка играла на его губах. — Брат Бенедикт! — позвал он. — Брат Бенедикт, что с вами?

— Он без сознания. Я думаю, что ему плохо, — послышался голос аббата. — Брат Пол, брат Финеас, идите сюда. Послышался шум бегущих ног.

— Бенедикт, скажи что-нибудь. Финеас, позови кого-нибудь! У него шок. Бенедикт, что с тобой?

Райс попытался заглянуть сквозь решетку, а Камбер спокойно стоял на коленях, немного склонив голову и прислушиваясь.

— Предложи им помощь, — почти беззвучно прошептал он.

Райс прижался к решетке.

— Отец аббат, может, я могу помочь? Я Целитель.

Никто не отреагировал на его слова. За стеной послышалась возня, беготня, перешептывания, а затем кто-то громко сказал:

— Я не понимаю, что с ним, отец аббат. Если это просто обморок, то он должен был бы уже давно пройти.

— Он очень много постился в последние дни, — сказал другой. — Я предупреждал его, что два раза в месяц — это слишком много.

— А может, это колдовство? — прошептал третий. — Боже, спаси нас!

— Чепуха! Не впадайте в панику, — послышался голос аббата. — Лорд Райс, вы еще здесь?

— Да, отец аббат. Я слышу. Что произошло? Может, я могу помочь чем-нибудь?

Он взглянул на Камбера, и тот одобрительно кивнул.

— Я не знаю, милорд. Брат Бенедикт в обмороке, и наш врач не может привести его в сознание. Может, вы заглянете сюда и посмотрите на него?

— Пожалуйста, отец аббат. Для меня большая честь оказать вам посильную помощь. Я чувствую себя виноватым в том, что произошло.

Камбер прикрыл рот рукой, скрывая улыбку, и Райс строго посмотрел на него.

— Но я не могу понять, почему он так остро воспринял смерть своего деда, — поспешно добавил он.

— Вам не за что ругать себя, милорд. Брат Финеас, пожалуйста, проводи лорда Райса. А вы помогите мне перенести брата Бенедикта в его келью.

Когда за стеной все затихло, Камбер встал и глубоко вздохнул.

— Надолго ли обморок? — прошептал он.

— Минут на пятнадцать-двадцать!

Райс, вставая, попытался заглянуть сквозь решетку.

— У меня будет много времени, чтобы привести его в себя. Я постараюсь все прочесть в его мозгу. Это, может быть, наша единственная возможность.

— Во всяком случае, мы… — начал было Камбер, но прервался на полуслове и закашлялся.

Дверь отворилась, и в комнату заглянул брат Финеас.

— Лорд Райс?

— Могу ли я пригласить с собой брата Кайрила? Мы часто работали вместе.

— Но…

— Пожалуйста, брат. Я — монах, — напомнил ему Камбер. — Идем, нельзя терять времени.

* * *

Этим вечером Райс и Камбер, держась за руки, сидели в комнате гостиницы за круглым столом, между ними горела свеча. По прибытии сюда они быстро поели внизу, в общей столовой, отогрелись после скачки по заснеженным равнинам и поднялись в свою комнату.

Последние полчаса они провели в глубоком трансе. Райс передавал Камберу информацию, воспринятую им во время короткого обследования разума Синхила. Передача мысленных впечатлений была гораздо проще, эффективнее, чем передача словами.

Первым вышел из транса и прервал контакт Камбер. Он выпрямился в кресле и потер Онемевшие кончики пальцев, восстанавливая кровообращение. Веки Райса затрепетали, и он тоже сделал глубокий вдох, затем другой, третий, вытесняя из разума остаточные явления транса. Камбер зевнул и наполнил две кружки ароматным вином.

— Ты очень искусно провел считывание мыслей, хотя обстановка была сложная. Должен сказать, что я поражен.

Райс потер глаза и заставил взгляд сфокусироваться на Камбере.

— Да. Он великолепен, хотя и нетренирован. Но… — Он устало вздохнул. — Но, черт побери, почему такой незаурядный человек так искренне пожелал сделаться монахом! Это усложняет все дело.

— Он был честен перед собой. — Камбер улыбнулся. — Синхил — священник, он чувствует призвание к этому. И он — хороший священник. При нынешних обстоятельствах он и не мог быть никем другим.

— Джорем это бы понял, а я не понимаю, — упрямо настаивал Райс. — Весь вопрос в том, захочет ли он нарушить обет ради короны. Я уверен, что после соответствующего обучения он вполне способен быть королем. Но захочет ли он? Что для него выше: долг рождения или долг обета? Ему придется делать трудный выбор. Имеем ли мы право предлагать ему этот выбор?

— Нарушить обет и одеть корону? — Камбер вздохнул. — Жениться, произвести наследников, восстановить династию — это для большинства людей радостная задача. Но с Синхилом такого не будет. Боюсь, он — настоящий священник. И хотя мы можем уговорить его покинуть обитель, сбросить монашескую одежду, выйти в мир, жениться и надеть корону предков, — а я уверен, что мы это должны сделать, — он никогда не будет счастливым человеком, по-настоящему счастливым. Мы даже не имеем права предоставлять решение ему самому, если есть хоть малейший шанс, что он может отказаться. Синхил Халдейн должен стать королем.

— Но…

Райс положил локти на стол и, опустив на руки голову, погрузился в раздумья.

Камбер долго молчал и наконец спросил:

— Ты уверен в этом?

Райс покачал головой.

— Мы так мало знаем о нем. А что если мы ошибемся?

— Ошибиться могу только я. — Камбер хмыкнул. — Ведь вы с Джоремом уже решили выступить против тирании, свергнуть злого короля и восстановить истинного наследника трона.

Райс улыбнулся, несмотря на усталость, но затем снова стал угрюмым и посмотрел на Камбера.

— Я знаю. И ты, конечно, прав. Синхил обладает слишком большим потенциалом, так что мы должны попытаться посадить его на трон. Но цена…

— Она будет высока для всех нас. — Камбер кивнул. — И смерти крестьян — это не последние смерти, не окончательная цена, которую нам придется платить, И даже если нам удастся вытащить Синхила из святого Фоеллана, нам еще надо будет убедить его в том, что только он сможет нанести успешный удар.

Райс только кивнул в знак согласия и начал готовить себе постель. Но сон не шел к нему в эту ночь. Дневное напряжение истощило его и физически, и психически. Еще долго после того как глубокое, ровное дыхание Камбера возвестило, что тот уснул, Райс лежал на спине, глядя на темный потолок и слушая звуки, доносившиеся снизу из таверны, завывание ветра за ставнями.

Он продолжал думать о тех частях разума Синхила, которые он не смог исследовать: они находились за такими мощными непроницаемыми защитами, проникать за которые он не решился, боясь, что будет обнаружен. Он никак не мог предположить, что у людей могут быть такие защиты.

Знает ли Синхил, кто он в действительности, и задумывался ли он когда-нибудь над тем, что он — наследник рода Халдейнов и короны Гвиннеда, узурпированной жестокими Фестилами — королями Дерини.

ГЛАВА VIII

Жесток гнев, неукротима ярость, но кто устоит против ревности?[10]

Имре Фестил упражнялся в фехтовании на тренировочном дворе королевского дворца в Валорете, под бдительным оком наставника. По периметру площадки толпились приближенные, криками выражая свое восхищение и помогая владыке советами. Однако присоединиться к королю никто не решался: за малейшую оплошность можно было угодить в опалу.

Все знали, как не любит Имре, когда при нем обнажают оружие — даже люди, не раз на деле доказавшие свою преданность королю. Лишь немногие имели на это право — Армах и Селкирк, его учителя фехтования, и еще горстка избранных. Имре мог счесть изменой и попыткой покушения обнаженный клинок, даже если несчастный придворный желал лишь поупражняться в фехтовании. При малейшем намеке телохранители готовы были броситься на помощь своему господину, атаковав незадачливого партнера по тренировке.

Так что уроки фехтования были для свиты нелегким испытанием.

К тому же, Имре не слишком хорошо владел мечом. Хрупкое телосложение мешало овладеть этим искусством, да и не слишком-то оно и привлекало короля. Наставники весьма средне оценивали его способности и давно отчаялись сделать из правителя истинного бойца.

Однако одолеть его в бою было непросто. Часто бывало, что противник, обманутый неуклюжими маневрами короля, расслаблялся и получал удар, который в настоящем бою мог оказаться и смертельным. И хотя телохранители были все время рядом, тем, кто знал короля, было ясно, что Имре не привык полагаться на посторонних, чтобы защитить себя от возможных убийц.

Любимым оружием Имре был вовсе не меч, а небольшой кинжал. И в этой смертельной игре даже учителя должны были признать, что король очень опасен. Армах, который сегодня руководил занятиями Имре, уже получил рану в предплечье.

Имре, закончив работу, повернулся, отсалютовал учителю и, отойдя в центр площадки, стал поправлять сбившуюся одежду.

Селкирк, ожидавший на краю площадки, воспринял это как сигнал для него и вышел на поле. Он был одет в полные доспехи, кольчугу и шлем. Опустившись перед королем на колено, он протянул свой меч рукоятью вперед: так, по обычаю, он просил разрешения скрестить оружие с королем.

Имре засмеялся, опустил забрало и слегка притронулся к шлему Селкирка, что означало согласие на бой. Затем он отсалютовал свите, которая тут же разразилась рукоплесканиями. И вот он и Селкирк уже кружили друг возле друга, осторожно выбирая мгновения для удара. Все замолкли, когда начался поединок.

Катан Мак-Рори был среди придворных, ожидая, когда король освободится. Это было первое появление Катана у короля после уже упомянутых событий. Хотя он и приходил во дворец каждый день после своего возвращения в Валорет, его до этого дня к королю не приглашали, у Имре были вполне понятные причины избегать встреч со своим прежним фаворитом.

Но сегодня все было иначе. Катан присутствовал в королевской часовне на утренней службе, полностью уверенный, что король проигнорирует его, как это было три предшествующие недели, но когда король вышел от своего духовника, он направился прямо к Катану, тепло обнял его и сказал, что ему не хватало друга все эти дни. Имре сказал, что он понял поведение Катана в случае с заложниками, им руководил долг перед отцом, а не неприязнь к королю. И он, Имре, был совершенно не прав в том, что отдалил от себя своего друга Катана только за то, что тот выполнял свой сыновний долг.

Сможет ли Катан простить его?..

Катан мог. Он был потрясен этим публичным покаянием короля, и ему ничего не оставалось, как возобновить дружеские отношения с ним. Несмотря на все промахи Имре, Катан все еще с обожанием относился к нему. Приглашение на тренировочные занятия Имре было еще одним доказательством того, что все забыто.

Теперь Катан стоял на почетном месте рядом с личным слугой Имре. В его руках была королевская чаша с вином и полотенце. Он улыбнулся и ободряюще кивнул, когда королю удалась сложная комбинация в бою с Селкирком.

Джеймс Драммонд и Гвейр Арлисский вежливо захлопали. Их лица совершенно не отражали их истинные чувства относительно утренних событий.

Катан решил игнорировать враждебные взгляды, которые непрерывно ощущал на себе.

Главным источником этих взглядов был Коул Хоувелл, величественно возвышавшийся между Молдредом и Сантейром, именно Коул занял место Катана возле Имре в последние недели, и теперь ему грозило отдаление от короля, если Катан снова станет фаворитом.

Через некоторое время Коул подозвал слугу и стал с его помощью натягивать доспехи, что-то сказав своим компаньонам, которые фыркнули и посмотрели на Катана.

Поединок короля уже подходил к концу, когда Коул взял щит и меч и вышел на поле.

— Сир, я не хочу обидеть мастера Селкирка, но он сегодня явно не в лучшей форме и не может оказать достойное сопротивление Вашему Величеству. Я, конечно, не могу сравниться в искусстве с вами, сир, но осмелюсь предложить вам более энергичный бой.

— Ну, друг Коул, давай сразимся.

Король усмехнулся и знаком отослал Селкирка. Коул поклонился в соответствии с этикетом, и они начали бой.

Катан поджал губы — он не мог понять намерений своего родственника. Коул был старше короля лет на десять и значительно превосходил его весом и силой. Это давало ему существенное преимущество над маленьким и легким королем.

Имре был очень быстр — в этом не было сомнений. Кроме того, лучшие фехтовальщики страны в разное время были его учителями. Катан еще никогда не видел его в такой хорошей форме. Но Коул был лучшим фехтовальщиком, чем король, хотя и редко выступал на публике.

Вскоре Катан понял, чего добивается Коул.

Это был типичный для него маневр. Он действовал с меньшей скоростью, чем мог, часто промахивался, попадая в ловушки Имре, в общем, он хотел, чтобы Имре ощутил себя мастером, почувствовал свое королевское достоинство, в чем он так часто нуждался.

Катан смотрел на фехтование Имре, на его атаки, уклоны, выпады. Когда бойцы сблизились, Катан увидел, что король играет с противником: маневрирует так, чтобы солнце светило ему в глаза; Коул отбивал удары неуверенно, атаковал нерешительно.

Катан нахмурился, поняв, что это только часть большого плана.

Продолжая борьбу, противники развернулись так, что в забрало шлема Коула ударил ослепляющий луч, отраженный от оконного стекла дворца.

Коул оступился, опустил на мгновение меч, и Имре воспользовался этим. Он нанес удар мечом с размаха. Удар пришелся прямо по шлему Коула. Раздался громкий звук, который разнесся по всему полю.

Коул покачнулся.

Будь это обычный меч, а не тренировочный, Коул, несомненно, был бы убит, но сейчас он, придерживаясь правил игры, зашатался, выронил меч и рухнул с грохотом на землю. Все придворные дружно зааплодировали королю, который снял шлем и протянул руку Коулу, чтобы помочь ему подняться.

— Хороший бой!

Король рассмеялся и стиснул руку противника, с трудов поднимая его с земли.

— Клянусь, что ты чуть не победил меня. Тебе не повезло что тебя ослепило солнце.

— Да нет, что вы, это ваше искусство, сир! — Коул улыбнулся, передавая щит слуге. — Я хорошо дрался, но вы превзошли меня. Просто победил сильнейший, вот и все.

Он снял шлем, перчатки и тоже отдал слуге. Имре счастливо улыбнулся и знаком подозвал Катана. Тот приблизился и заставил себя не обращать внимания на злобные взгляды, которые метал в его сторону Коул из-за спины короля. Имре взял полотенце, вытер им потное лицо, затем передал его Коулу. Взяв чашу, Имре поднял ее перед Катаном.

— За твоего блестящего родственника, — сказал он.

Запрокинув голову, он сделал несколько жадных глотков. После этого он передал вино Коулу, который осушил чашу до дна.

Король повернулся и позвал Коула следовать за ним. Он не видел выражения лица Коула, сунувшего чашу в руку Катана и бросившего ему скомканное полотенце, не слышал язвительного хохота друзей Коула, когда лицо Катана стало ярко-красным от такого унижения.

Катан смотрел им вслед, когда они скрывались из виду, затем с отвращением сунул чашу и полотенце слуге и направился, весь взбешенный и оскорбленный, в противоположную сторону. Очевидно, Коул приблизился к королю так, как он, Катан, не мог даже предположить, или же король еще не полностью простил его.

* * *

Немного позже в купальне Имре спокойно возлежал в бассейне, утопленном в пол на несколько футов. От воды исходил запах ароматных трав, пар поднимался над поверхностью и лениво клубился под потолком. Имре лежал на спине, положив голову на край бассейна и закрыв глаза.

Коул, скинув доспехи и быстренько сполоснувшись, чтобы отослать слуг, взял свежее полотенце для короля и опустился возле него на корточки. Его лицо не выражало никаких эмоций, но голос выдавал сильнейшее напряжение.

— Вам удобно, сир?

Имре открыл глаз и взглянул на Коула.

— В чем дело? Ты суетишься, как курица, потерявшая цыплят.

Коул придвинул стул поближе к бассейну и сел на него, положив полотенце Имре на колени.

— Сир, может, это и не мое дело, и, если вы прикажете, я замолчу и не буду говорить об этом, но я удивлен тем, что вы, кажется, снова хотите приблизить Катана.

— Ты полагаешь, что этого не стоит делать?

Коул приподнял бровь.

— Может, мне и не следовало бы говорить так о моем родственнике, но я не уверен, что ему можно довериться. Он очень изменился после казни крестьян. Он стал угрюмым и скрытным. Кроме того, ходят разные слухи относительно его и Раннульфа.

— Какие слухи? — рассеянно спросил Имре.

— Говорят, он знает об убийстве больше, чем говорит. Говорят, он знает, кто убил Раннульфа.

— Что?!

Имре резко выпрямился в ванне, затем сразу же нырнул обратно в теплую воду.

— Кто тебе сказал?! Это невозможно!

Коул сделал невинное лицо.

— Почему же, сир! Катан всегда не любил Раннульфа. Он не одобрял его образа жизни, его отношения к крестьянам. Я знаю, что однажды он изгнал Раннульфа из владений своего отца, когда Камбер служил при дворе вашего отца здесь, в столице.

Имре задумался, закусив губу.

— Но что это значит? Что он убил Раннульфа?

— А я и не утверждаю, что он убил его, сир, — быстро ответил Коул. — Я просто говорю, что ходят слухи о том, что он знает убийц и, возможно, защищает их. Ведь вы почти уверены, что это сделали виллимиты.

— Значит, Катан знает виллимитов? Он знает, кто они?

Коул пожал плечами.

— Я не могу сказать, сир. Я просто передаю, что слышал. Однако, если вы убеждены, что Катан невиновен в этом деле, я должен был бы оставить свои советы при себе. Вы знаете, как отец Катана Камбер относится к вам. Его брат Джорем — священник Ордена святого Михаила, тоже не очень дружественно настроен по отношению к вам. Если все они объединятся против вас…

Он сделал многозначительную паузу, и глаза Имре сузились. Коулу стало ясно, что Имре заглотил наживку, и его мысли стали развиваться в том направлении, которое предложил ему Коул.

Имре резко выпрямился и вскочил на ноги.

— Имей в виду, что я не верю твоим словам, — сказал он.

Имре закутался в полотенце и вылез из бассейна.

— Но осторожность никогда не помешает. Пошли сюда слуг, а затем пришли графа Молдреда в мой кабинет. Если во всем этом есть хоть доля правды, я хочу знать ее, но я не хочу возбуждать подозрений у Катана. Давай поскорее, а то здесь холодно.

* * *

В этот же день Райс и Джорем прибыли в Валорет, и они сразу же направились в городской дом Катана Тал Трэт. С тех пор как Камбер и Райс после своего визита в монастырь святого Фоеллана удостоверились, что принц Синхил там, Камбер провел две недели, обсуждая ситуацию с Райсом, Джоремом и Ивейн и намечая предварительные планы. Во время встречи Джорема с настоятелем отцом Келленом в Челтхеме михайлинцы были посвящены во все, и Камбер с Келленом даже обсуждали стратегию михайлинцев в новой ситуации.

Теперь Райсу и Джорему предстояло оценить положение, в котором находился Катан, и решить, следует ли предупредить его о первых шагах, которые было намечено сделать за неделю до Рождества. Если Катан все еще не отошел от душевной травмы, полученной месяц назад, то, возможно, он окажется очень полезным для них.

Но если у них возникнут какие-либо сомнения, то они просто будут находиться возле него, чтобы в случае необходимости и если позволят обстоятельства обеспечить его безопасность, когда Синхил будет в их руках. Сейчас их основное преимущество — неожиданность, и они не могли позволить, чтобы хоть что-нибудь достигло ушей короля. Ошибка была недопустима, так как второго шанса не будет.

Если Синхил погибнет, то уже никогда не будет второго наследника Халдейнов.

В гостиной их встретил управляющий Вулфер и сказал, что лорд Катан встретится с ними в солярии. Этот ноябрьский день был ветреным, и в солярии было холодно, но лучи солнца все же согревали их. Через несколько минут к ним присоединился Катан. Они встретили его приветливыми улыбками.

В последний раз они виделись, когда Катан месяц назад уезжал из Кайрори. Тогда он был бледен и плохо выглядел. И сейчас он был бледен и плохо выглядел, хотя щеки его пылали нервным румянцем. В руке Катан сжимал детский мячик. Он рассеянно взглянул на мячик и виновато пожал плечами.

— Я играл в саду с детьми, — сказал он беспокойно. — Боюсь, что я мало уделял им внимания раньше.

— Сегодня хороший день для игры. — Джорем засмеялся. — Ну, как там мои племянники?

— Хорошо.

Катан улыбнулся.

Затем он бросил мяч в угол и нервным жестом пригласил их садиться. Он придвинул стул ближе к их скамье и сел на него верхом. Какая-то тень скользнула по его лицу, когда он добавил:

— Реван тоже с ними там играет, он к ним очень хорошо относится, и дети его любят.

И он посмотрел на пол, словно пересиливая себя. Джорем и Райс встревоженно переглянулись.

— Может, тебе лучше отослать его к отцу? — мягко спросил Джорем. — Ведь он все время напоминает тебе о…

— Нет… — прошептал Катан. — Реван останется со мной. Он — единственный, кто пережил те ужасные недели, и он напоминает мне о том единственном добре, которое я смог тогда совершить. Для меня это очень важно, иначе я сойду с ума.

— Но…

— Вопрос закрыт!

Он отвернулся от них, стараясь справиться с собой, затем медленно повернулся, встретившись взглядом с Джоремом.

— Но вы же приехали сюда не за этим. Что вас привело в Валорет? Я не надеялся вас увидеть раньше Рождества в Кайрори.

— У меня кое-какие дела, связанные с Орденом, — легко солгал Джорем. — И я подумал, почему бы не навестить своего братца. — Он махнул рукой в направлении Райса. — И вот мы решили посмотреть, чем ты тут занимаешься. Как дела при дворе?

Катан взглянул на них так, будто его охватила паника, и опустил глаза вниз, на руки, сложенные между коленями.

— Ситуация напряженная, непредсказуемая, хрупкая.

— Если ты не хочешь говорить об этом, то…

— Нет, думаю, что я должен сказать. До этого дня все было достаточно стабильно — постоянно плохо. Имре меня игнорировал, вел себя так, будто меня не существует. А в это утро он вышел от духовника, обнял меня, как брата, и сказал, что был не прав, когда сердился на меня, так как я только выполнял свой сыновний долг, стараясь спасти крестьян. Я решил, что он простил меня. Ведь он даже пригласил меня присутствовать на своем уроке фехтования.

— А ты хотел бы, чтобы он простил тебя? — осторожно поинтересовался Джорем.

Катан вздохнул.

— Не знаю… Думаю, что да. Но как только мы пришли туда, начались странные вещи. Коул начал бой с Имре, как это он всегда делает, и затем позволил ему выиграть, хотя мы все знаем, что Имре как фехтовальщику далеко до Коула. Однако Коул все обставил так, что это выглядело честной победой, по крайней мере он убедил в этом Имре. Когда Имре пошел принимать ванну, сопровождаемый Коулом, я остался с пустой чашей и грязным полотенцем, а вокруг хохотал весь двор.

— Это чересчур подло даже для Коула, — сказал Райс.

Катан воздел руки к небу, затем беспомощно опустил их.

— Что мне делать, Райс? Я начинаю думать, что он ненавидит меня. Ведь все зашло гораздо дальше простой размолвки. Бог знает, что мы никогда не были друзьями, даже до того, как я женился на его сестре Элинор. Но потом… — Он вздохнул. — Я всегда старался думать, что раз он брат моей жены, то есть же в нем что-нибудь хорошее. Но если он и любит ее, а иногда я сомневаюсь в этом, то эта любовь совершенно не распространяется на ее семью. Он очень амбициозен, Джорем. Он хочет править. А если он не может править, то хочет хотя бы быть силой при троне. Вы знаете, что он привел во дворец двоюродную сестру Элинор, и я не удивлюсь, если он попытается женить Имре на ней!

— Есть основания полагать это? — спросил Джорем.

— Кто знает! Она прекрасна, хорошо сложена. Имре, должно быть, не замечает, как тесно она связана с Коулом. — Катан сардонически улыбнулся. — А с другой стороны, принцесса Эриелла возненавидела Мелиссу Хоувелл с первого взгляда. Уж слишком та хороша. Она понимает, что Имре когда-нибудь женится, хотя бы из династических соображений, но Эриелла хочет быть единственной, кто будет влиять на Имре. Может, она сыграла не последнюю роль в том, что Имре отвернулся от меня? Я не очень охотно отзываюсь на прозрачные намеки Ее Высочества…

— Я слышал дворцовые сплетни по этому поводу. — Райс усмехнулся. — Весьма своеобразная леди. Ей очень не нравится, что ты счастлив в браке.

— Кстати, а как Элинор? — спросил Джорем. — Я могу поклясться, что она самая великолепная женщина в королевстве после нашей сестры. Ни один мужчина не сможет изменить ей. Как ее здоровье?

Очень довольный комплиментом, Катан, несмотря на мрачное расположение духа, улыбнулся.

— С ней все в порядке. Правда, она не разделяет мои мрачные мысли, которыми я поделился с ней. Может, она и права. Но я ничего не могу поделать, Джорем. Это постоянное напряжение, неопределенность — все это разрывает меня на части!

— Я понимаю, — со вздохом сказал Джорем.

Он посмотрел вдаль, на город, раскинувшийся до самого горизонта, и немного склонил голову в ответ на взгляд Райса. Когда он наконец заговорил, его голос был еле слышен:

— Катан, ты помнишь, мы говорили об Имре, когда ты болел?

— Да.

— Какова ситуация теперь, месяц спустя?

— Я…

Катан опустил глаза. Слова медленно приходили к нему, с остановками, с паузами. Они словно рождались в глубине его, в его голосе чувствовалась боль. Он даже не заметил, как рука Райса легла на его запястье, нащупывая пульс. Он хотел оценить его общее состояние, как физическое, так и моральное. Катан этого не заметил, а если и заметил, то не сказал ничего. Его голос был почти беззвучен.

— Теперь я не знаю. Раньше все было ясно. Я любил его, как брата, как люблю вас обоих. Мы были очень близки. Но те события убили меня, Джорем то, что он сделал с этими крестьянами… Но нельзя же бросить брата только за то, что он сделал ошибку. Пусть даже страшную, трагическую! — Он взглянул сначала на одного, затем на другого. — Я все еще люблю его, Джорем. Помоги мне, Боже! Весь прошлый месяц и даже сегодняшнее унижение — даже они не изменили этого. Я полагаю, что мне нужно привыкнуть к новой ситуации.

Джорем вздохнул. И Райс вспомнил, зачем он здесь. Он убрал руку. Было ясно, что помощи от Катана ждать не приходится. Они поднялись.

— Мне очень жаль, Катан, — прошептал Джорем.

Он с сочувствием похлопал Катана по плечу.

— Но, во всяком случае, ты реалистически оцениваешь положение. Я не буду тебе говорить, как опасно полагаться на расположение королей.

Катан покачал головой, Джорем кивнул.

— Ну ладно. Нам бы хотелось погостить подольше, но Райса ждут пациенты, а мне нужно завершить кое-какие дела перед возвращением в святой Лиам. Пока!

Катан встал, внезапно почувствовав себя чужим и одиноким.

— Когда мы увидимся?

— На Рождество. Я думаю, Имре позволит тебе съездить домой.

* * *

Джорем заметил вооруженного человека на противоположной стороне улицы, который поправлял сбрую лошади, но не сделал никакого вывода. Он ведь не заметил его у дома Катана. И он не видел, что человек снова последовал за ним и дошел до самого дома Райса. Джорему даже и в голову не пришло, что за ними так быстро может быть установлена слежка.

Другому шпиону задача досталась посложнее. Он сопровождал Райса до замка и заметил, что Целитель вошел в королевский архив. Но он выбрал неудачное место для наблюдения, так что не мог видеть через окно, что его клиент сделал с несколькими толстыми томами, взятыми с полки. Но он заметил место, откуда были взяты книги, и, когда Райс вышел из библиотеки, он вошел туда, предварительно послав шпиона следить за подопечным, и просмотрел эти книги.

Однако книги были очень старые, а у шпиона образование было небольшое, так что он не смог прочесть их. Недовольно нахмурив брови, он положил книги на место и пошел докладывать своему хозяину.

Его коллега был уже там, и они вместе с господином ожидали его.

Священник доехал до церкви Святого Иоанна в квартале текстильщиков, вошел туда и немного погодя вышел. А после этого поехал в дом Райса Турина.

Нет, он не знает, что же тот делал в церкви. Он был один, и не рискнул исследовать подробнее из опасения упустить священника.

Затем свою историю рассказал второй шпион и добавил, что его клиентом был тот самый Турин, в чей дом его коллега проводил священника. Райс побывал в королевском архиве.

Да, он может показать книги, которые смотрел молодой милорд. Нет, он не знает, что он там искал, два человека оставлены следить за домом, где сейчас находятся двое подозреваемых, вернее, подозрительных. Может, милорд захочет, чтобы их задержали?

Нет, милорд не хочет.

Обдумывая все услышанное, Коул Хоувелл приказал одному из соглядатаев принести плащ. Все это выглядело очень странно.

Он понятия не имел, зачем приехали Райс Турин и Джорем Мак-Рори, но вели они себя очень подозрительно, а это хорошо подходило к его планам. Он взял перчатки и стал натягивать их.

— Боре, ты поезжай в церковь Святого Иоанна и узнай, что он там делал, из твоего описания следует, что это — брат Катана Джорем, михайлинец. Так что будь осторожен.

— Хорошо, милорд, я все сделаю.

— Непременно сделай. Будет интересно, если отец Джорем тоже смотрел там архивные записи. Фальк!

Второй соглядатай, поправлявший плащ на своем господине, поднял голову.

— Да, милорд?

— Ты поедешь со мной и покажешь книги, которые Турин брал с полок. Я хочу знать, что они ищут.

А в другой части города, не подозревая о том, что все их действия прослеживаются и подвергаются анализу, Райс и Джорем разложили свои дневные трофеи на небольшом столе в кабинете Райса. Кабинет был тщательно защищен от вторжения с помощью магии, высокие окна закрыты шторами.

Райс раскатал большой свиток: портрет человека с золотой короной на голове.

Человек был стройный, смуглый. Черные волосы, борода и; усы были тронуты сединой. Взгляд прямой, чистый, но неспособный предвидеть события, произошедшие с ним через несколько лет после того, как он позировал для этого портрета. По полям были изображены знаки королевской власти, а внизу была надпись: «Ифор, король Гвиннеда».

— В нем течет настоящая кровь, — прошептал Райс. Он держал портрет поближе к свету и придирчиво рассматривал его. — Камбер будет доволен.

— Отрастить усы и бороду нашему Синхилу, прикрыть тонзуру, снять с него монашескую сутану, и он будет копией этого человека. Удивительно, что еще никто не заметил этого сходства.

— Это понятно, — ответил Джорем, — кто над этим задумывался? Все знают, что Халдейны погибли, и лишь немногие помнят, как выглядел Ифор Халдейн, да и те уже глубокие старики. Кроме того, кто свяжет жизнь бедного монаха с жизнью королевской семьи?

— Ты прав. Я об этом не подумал.

— Ты же не священник. — Джорем ухмыльнулся.

— У тебя есть еще портреты?

— Несколько. Я постарался взять те, пропажа которых не будет замечена. А как у тебя?

— Очень хорошо.

Джорем достал свернутый пергамент из складок сутаны. Он выложил один из листов на стол.

— Вот, запись от 28 декабря 843 года: «Крещен Ройстон Джон, рожденный от Даниеля Тряпичника и Элис, его жены». То есть наш принц имеет законных родителей.

— А здесь?

Джорем развернул второй лист.

— «27 апреля 860 года отец Эдвард крестил Никласа Габриэля, сына Ройстона Тряпичника и Полины, его жены, умершей во время родов». Так что наш принц — законнорожденный, и мы можем представить письменные доказательства отцу и викарию. Я хотел бы еще забрать записи о рождении обоих родителей, но они, вероятно, находятся где-то в другом месте. Но и этого достаточно. Я сомневаюсь, что пропажа этих листов будет замечена, если, конечно, их не будут разыскивать специально.

— Ну, хорошо.

Райс, кивнув, просмотрел оба листа, сложил их и вернул Джорему.

— Я приказал Гиффорду разбудить нас пораньше, так что мы сможем выехать на рассвете. Нат приготовит лошадей.

Джорем с усталой, но довольной улыбкой хорошо поработавшего человека потянулся и сложил все документы в медицинскую сумку Райса вместе с портретами. Теперь, даже если на них обрушится катастрофа, документы будут в безопасности, так как медицинская сумка Целителя так же священна и неприкосновенна, как личность священника, и надежно защищена тайными силами.

Затем Джорем простер руки, произнес заклинание, чтобы снять охрану кабинета.

Райс задул свечи на столе. Они не имели ни малейшего понятия, что за каждым их шагом следят. И не могли даже предположить, что когда поутру они покинут Валорет, за ними вновь увяжутся соглядатаи.

ГЛАВА IX

Если он говорит и нежным голосом, не верь ему; потому что семь мерзостей в сердце его.[11]

Жак они и собирались, Райс с Джоремом выехали из города первыми, сразу как открылись ворота. Снег еще не выпал.

Валорет, лежащий у подножия Лендурских гор, последним ощущал на себе дыхание зимы. Однако заморозки уже посеребрили все вокруг инеем, предвещая скорый приход холодов. Они и непрерывные дожди, лившие много дней подряд, сделали дорогу грязной, скользкой, а местами и вовсе затопленной. В лужах стояла грязная вода, скрывая рытвины и камни, так что Райсу пришлось несколько раз спешиваться, чтобы осмотреть ноги лошадей, а однажды он даже был вынужден прибегнуть к искусству Целителя.

Именно в тот момент, когда они вновь пустились в путь после вынужденной остановки, Джорем и заметил позади троих всадников. Сперва он не обратил на это внимания: тракт был наезженным, и друзьям то и дело встречались другие путешественники. Эти же трое, в одинаковых доспехах, возможно, состояли на службе у какого-нибудь барона Так что беспокойство свое он отнес за счет обычных страхов, владеющих человеком, которому есть, что скрывать.

Однако когда эта троица остановилась, а затем тронулась в путь в точности вслед за ними с Райсом, подозрения Джорема укрепились. Особых причин следить за ними вроде бы ни у кого не было, и все же незваные соглядатаи представляли для двоих друзей немалую угрозу.

Джорем всмотрелся в них повнимательнее, когда они подъехали поближе, и одно лицо показалось ему знакомым. Джорем его вспомнил, выругался про себя и подъехал к Райсу.

— За нами следят, — тихо сказал он. — Одного из этих троих я вчера встретил, когда входил в церковь Святого Иоанна. Он, вероятно, топал за мной от самого дома Катана.

— От дома Катана?

Райс с трудом удержался, чтобы не обернуться.

— О, Боже! Значит, и за мной следили? А что если они обнаружат украденные листы?

Джорем покачал головой.

— Вряд ли. А если и обнаружат, то не поймут, зачем они нам. Имре не так умен.

— Но не надо его недооценивать, — с сомнением ответил Райс. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.

Джорем едва сдержал улыбку.

— Успокойся, Райс. Если бы они хотели взять нас, то сделали бы это еще ночью или утром, когда мы выезжали из города, или сейчас, когда мы остановились и они чуть не наехали на нас.

— Тогда чего же они ждут?

Джорем пожал плечами.

— Чтобы выяснить, чем мы заняты. Имре, возможно, приказал следить за всеми, кто общается с Катаном. И вот он установил слежку, а может, он установил слежку за михайлинцами? Теперь нам следует предположить, что он о нас расспрашивал в церкви Святого Иоанна и в королевском архиве.

— Что?!

— Я думаю, может, нам следует перехватить инициативу, показать им, что мы знаем о слежке?

Он искоса посмотрел на Райса и заметил его беспокойство и неуверенность.

— Или, может, нам лучше скрыться от них?

— И тем самым показать, что нам есть что скрывать? — возразил Райс, почти не раздумывая. — Те, кому нечего скрывать, никогда не думают, что за ними могут следить.

Джорем громко расхохотался.

— Отлично, ты молодец!

Он оглянулся, но преследователей не было видно, их закрывал поворот.

Райс с облегчением вздохнул.

— Значит, мы ничего предпринимать не будем?

— Поедем в Кайрори, как и намечали, — сказал Джорем.

Они пришпорили лошадей и ускорили шаг. Джорем рассмеялся, когда жидкая грязь полетела из-под копыт во все стороны.

— Если им хочется сидеть и смотреть на Кайрори всю ночь, то пусть сидят. Сегодня, насколько я могу судить, будет снег. — Он посмотрел на небо. — Я думаю, что один из них тут же поскачет обратно доложить Имре.

* * *

Джорем был недалек от истины. Только один из соглядатаев поскакал не к Имре, а к Коулу Хоувеллу.

Он прибыл в полдень следующего дня, чтобы доложить о том, что Джорем и Райс, очевидно, останутся в Кайрори некоторое время.

Расспросив крестьян в ближайших деревнях, он выяснил, что семья Мак-Рори обычно проводила это время года здесь, в замке, хотя отцу Джорему приходилось делить свое время между семьей и своими обязанностями в святом Лиаме, лорд Камбер ожидал и Катана, который с семьей предполагал прибыть сюда через несколько дней.

Коул выслушал все это с глубоким интересом и добавил только что полученную информацию к уже имеющейся у него.

Однако он все еще не мог уяснить, какую роль Джорем и Райс играют в этом деле. В своих усилиях сокрушить соперника Катана, он не мог не думать о том, что весь клан Мак-Рори объединится против него.

Он уже знал, что Джорем Мак-Рори изъял несколько страниц — три или четыре — из приходских книг, хотя возможно, что этих страниц не было уже давно. Священник в святом Джоне вспомнил, какие тома просил Джорем, и за соответствующее вознаграждение помог установить индексы, по которым эти страницы можно восстановить. Несколько клерков уже работали над этим.

Он также подозревал, что из книг, которые просматривал Райс в архиве, также исчезли страницы. Этим тоже сейчас занимались люди Хоувелла. И все же во всем этом Коул не видел никакой связи с Катаном. Но дело даже не в том, что он не видел связи, может, ее и не было вовсе, главное — он не мог сделать так, чтобы казалось, что связь есть.

Поблагодарив агента за информацию, он приказал ему следить за Кайрори и дальше, отослал его и вернулся к своим делам.

Сегодня вечером, если все будет хорошо, он запустит колеса, которые сокрушат его соперника раз и навсегда. Что касается информации о Райсе и Джореме, то она вовсе не нужна для его теперешнего плана, но она добавит масла в огонь завтра утром. Он должен сначала посмотреть, какова будет реакция Имре вечером. Из этого он заключит, что ему делать дальше.

Ранний вечер застал Коула за пинтой доброго темного эля с графом Молдредом, люди которого помогали ему в расследовании.

Таверна, где они встретились, находилась недалеко от дома Катана, и поскольку Коул хотел развить новую интригу против Катана, то он и назначил свидание именно здесь. Молдреда не часто приглашали для участия в интригах, он был слишком туп и прямолинеен, и теперь он чувствовал себя польщенным тем, что с ним хочет посоветоваться такое могущественное и влиятельное лицо.

Весь вечер они с Коулом беседовали о своих молодых годах. Молдред, войдя в роль, даже рассказал историю о своем деде, который воевал в рядах короля Фестила I восемьдесят лет назад.

Когда городские часы пробили два часа ночи, Коул одним глотком опустошил свою кружку, со стуком поставил ее на стол и отодвинулся от стола.

— Нам пора занимать свои места, — сказал он, поднявшись и поправляя пояс. — Мне сообщили, что прошлой ночью человек приходил примерно в это время, Если он появится снова, то мы должны быть там.

Молдред ухмыльнулся, допил свою кружку, вытер бороду рукавом и поднялся из-за стола.

Судя по росту и комплекции Молдреда, было глупо предполагать, что он пьян или даже хотя бы навеселе. Старый воин имел давнюю тренировку пить много и не пьянеть, оставаясь все в том же состоянии.

Тем не менее Коул надеялся, что эль оказал действие на Молдреда и немного усыпил его бдительность, а этого Коул и добивался. С трудом скрывая довольную улыбку, он вышел из таверны.

На улице было темно и холодно. После полуночи пошел снег, и слуги, ожидавшие своих господ, собрались в освещенном круге под горящими факелами и кутались в теплые плащи. Они увидели подошедшего Молдреда, выслушали его приказания, отданные тихим голосом, и растаяли в темноте.

Молдред, взяв факел, подошел к Коулу. Он уже стал совсем серьезным.

— Я отослал Карла и Джозефа к твоим людям. Куда нам надо идти?

— Сюда, — прошептал Коул и направился в темную боковую улочку.

Тень Коула прыгала впереди по камням мостовой, по стенам домов. Сзади слышались шаги Молдреда. Несколько поворотов, и они вошли в еще более темную аллею. Далеко впереди виднелся свет факелов, до них было несколько сотен ярдов. Все чувства их обострились, но Коул шел, не соблюдая никакой осторожности, ведь за ним следовал ничего не подозревавший Молдред, а кто решится напасть на двух сильных вооруженных людей?!

Осторожные шаги по грубому камню, и это началось.

Когда факел выпал из пальцев Молдреда, Коул резко повернулся. Руки под плащом сжимали ручку кинжала. Молдред не издал ни звука. Черная тень бросилась на него сзади, жилистые руки, преодолев бешеное сопротивление Молдреда, затягивали тонкий шнур на его горле.

Борьба была недолгой.

Через несколько секунд убийца тихо опустил безжизненное тело на землю, завязав узел на шнурке, глубоко впившемся в шею жертвы.

Коул отделил кошелек от пояса и бросил его на землю. Он тяжело упал, глухо звякнув.

Коул поднял валявшийся на земле факел.

— Давай поживее, — прошептал он, вынул меч и положил его на землю.

— Прикончи его и сматывайся подальше, я не хочу ждать всю ночь.

С быстротой молнии убийца бросился к кошельку и схватил его. Он не успел заметить кинжал, который таился в руке Коула и теперь пронзил его сердце.

Когда человек без звука опустился на землю, Коул бросился вперед, схватил кошелек и спрятал его, а на землю бросил клочок бумаги, слегка обожженный сверху, с виднеющейся печатью внизу. Клочок бумаги рядом с горящим факелом чуть позади трупа убийцы.

Затем Коул взял кинжал незнакомца, приложил его к своему бедру и резким движением вонзил его себе в ногу. Боль обожгла его, и он не сдержал крик.

К чести ночного дозора, его не пришлось долго ждать. И все же они опоздали. Они прибыли слишком поздно, чтобы спасти блистательного лорда Молдреда, чтобы успеть получить какую-либо информацию от самого убийцы.

Они нашли полубессознательное тело лорда Коула, плавающего в луже собственной крови, который старался погасить тлеющий клочок бумаги. На документе были видны печать и подпись, так хорошо знакомые всем.

Лорд Коул, когда его перевязали, смог рассказать им, как он и Молдред подверглись предательскому нападению на темной улице, и как убийца перед смертью старался сжечь кусок бумаги. Но Коул приказал, чтобы известие о гибели Молдреда и этот документ не достигли короля. Он сам ему обо всем расскажет утром. Затем он потерял сознание.

Часовые, хорошо обученные люди, повиновались ему без лишних слов. Они отнесли Коула в его покои в замке, где раненым занялись слуги и врач, который промыл рану и перевязал ее.

— Рана не очень серьезная, — заверил он часовых, — и не нужно обращаться к Целителю. Но мой господин потерял много крови, и ему придется с неделю ходить с палкой.

Выпроводив часовых из покоев господина, он распорядился, чтобы трупы были отнесены в ближайшую церковь, а дальнейшие инструкции будут даны самим лордом Коулом, когда он очнется. Но это будет не раньше утра.

Коул, почувствовав, что остался один, открыл глаза, с торжеством осмотрел комнату, вновь закрыл глаза и погрузился в безоблачный сон без кошмаров и сновидений.

* * *

Ранним утром следующего дня Коул уже шел, опираясь на палку и на руку слуги, в кабинет Имре. Он был одет скромно, но со вкусом. Его стройное тело было затянуто серым бархатом, отороченным мехом. Под шерстяными штанами выделялся толстый слой бинта на бедре. Один из ночных часовых, который был на месте происшествия, шел рядом с ним, сжимая в руке клочок бумаги, спасенный Коулом от огня.

У дверей им преградил путь охранник, но нынче у Коула был такой вид, что не пропустить его было нельзя.

— Я должен говорить с его милостью, — сказал он внушительно.

— Его милость еще отдыхает, милорд. Я бы на вашем месте не рисковал беспокоить его.

Пройдя мимо охранника, Коул открыл дверь. Вместе с ночным часовым они вошли в покои. Спальня Имре была в следующей комнате, и один из королевских телохранителей пошел доложить ему.

— Сир, лорд Коул хочет видеть вас.

— Что?

Послышался шелест ткани, какая-то неразборчивая ругань, а затем голос короля:

— Коул? Какого черта ему надо в такую рань?

Коул вошел в спальню и, обращаясь к затянутому пологу королевской постели, произнес:

— Тысяча извинений, сир, но дело неотложное.

Он подошел поближе, тяжело опираясь на палку. Из-за полога высунулась голова короля с растрепанными волосами.

— Коул, какого черта?

Глаза Имре с недоумением смотрели на палку, на забинтованную ногу, на солдата, стоявшего на пороге. Коул низко поклонился, раскинув руки в извиняющемся жесте.

— Я попал сегодня ночью в западню, сир. К счастью, меня только ранили, но рана оказалась более серьезной, чем я думал.

— Но что случилось? — воскликнул Имре. Он отбросил полог и начал выбираться из постели, но понял, что в спальне холодно, и снова закутался в одеяло. — Ради Бога, Коул, не стой там, возьми кресло и расскажи, что случилось. Тебе, наверное, больно стоять.

Коул подчинился его приказу и, усевшись в кресло, с гримасой боли вытянул ногу, зажав палку между коленями.

— На нас напали, сир, — сказал он, стараясь, чтобы в его голосе сквозило страдание. — К сожалению, лорд Молдред убит.

— Молдред убит?!

Имре плотнее закутался в одеяло и в испуге спрятался в подушки.

— Как?

— Задушен, — тихо ответил Коул, — мы шли по улице, и на него сзади бросился убийца. Я даже не успел повернуться, выхватить меч, он был намного быстрее. Он ударил меня кинжалом в бедро, прежде чем я успел что-либо сделать. Когда он хотел снять с моего пояса кошелек, я остановил его кинжалом. К сожалению, я убил его.

— Ты думаешь? — В голосе Имре слышалось восхищение и ужас. — Мой Боже, Коул, он хотел тебя убить!

Коул опустил глаза.

— Наверное, сир. Но теперь мы не сможем узнать, кто послал его.

— Что?

Имре сел на край постели и наклонился к Коулу. Его длинные волосы упали на глаза, Имре откинул их назад нетерпеливым жестом, придерживая рукой одеяло у щек.

— Ты думаешь, что это наемный убийца? Ты подозреваешь, что кто-то послал его?

— К сожалению, да, — пробормотал Коул.

Он подозвал часового, который тут же подошел и поклонился, беспокойно глядя на короля. Имре посмотрел сначала на него, затем на Коула, чувствуя, что наступает кульминационный момент.

Часовой, расскажи Его Величеству, что ты видел?

Человек проглотил комок в горле и кивнул.

— Как будет угодно. Я стоял на часах в юго-западном секторе города прошлой ночью. Мы сделали обход и после двух часов ночи услышали крики и нашли милорда раненым и возле него два трупа, милорд старался спасти от огня вот эту бумагу.

Солдат достал документ. Коул взял его и протянул Имре. Король хотел взять его, но отдернул руку и выпрямился. Какая-то мысль внезапно мелькнула в его мозгу.

— Что это? — спросил король.

Коул проглотил слюну.

— Вашей милости будет это неприятно увидеть, но истина дороже всего. Сам я был уже почти без сознания и не помню того, о чем говорит часовой.

— Что это? — повторил Имре.

В его голосе чувствовалось нетерпение. Король знаком отослал часового, затем придвинулся поближе к постели.

— Вероятно, убийца хотел уничтожить это перед смертью, чтобы сохранить в тайне этот документ. Я могу только заключить, что он хотел скрыть имя своего нанимателя. Ему это почти удалось.

— Так что же это? — спросил Имре, широко раскрыв глаза.

— Мне не хочется говорить, сир.

— Черт побери, Коул, мне все это совсем не нравится, — воскликнул Имре, с силой ударив кулаком по постели. — Кто это?!

Коул положил бумагу так, чтобы Имре мог прочесть ее.

— Катан Мак-Рори… — тихо произнес он.

Эту подпись и печать можно было узнать безошибочно.

ГЛАВА X

Вино — глумливо, сикера — буйна; и всякий, увлекающийся ими, неразумен.[12]

— Нет, Катан, — прошептал Имре, когда дар речи вновь вернулся к нему. — Этого не может быть. Здесь какая-то ошибка. Он не мог.

Коул медленно кивнул, прикрывая глаза, словно не в силах поверить тому, что случилось.

— Я знаю, сир. Теперь вы понимаете, почему я не хотел говорить вам. Учитывая то, что говорят о связи Катана с виллимитами, теперь все становится ясно.

— Связь, — повторил Имре. Он опустился на подушки, упершись взглядом в потолок. — А в чем ты видишь эту связь?

Коул откашлялся.

— За казни крестьян отвечал Молдред. А если Катан в союзе с виллимитами, то именно палач должен был стать следующей жертвой.

— Но Молдред действовал по моему приказу, — сказал Имре. — И если Катан хотел отомстить за крестьян, он должен был нанести удар… О, Боже!

Он поперхнулся словами, лишь сейчас осознав, что хотел сказать, и в ужасе отвернулся, прижимая руки к губам. Так Имре просидел почти минуту. Коул старался угадать, о чем думает король, но боялся прервать его молчание.

Наконец Имре повернулся. Глаза его были сухими и холодными, а голос, когда он заговорил, звучал бесстрастно и ровно.

— Принеси мою одежду.

Коул, не рискуя выказать неповиновение, держал отороченный мехом халат, терпеливо дожидаясь, пока Имре встанет с постели.

Наконец король рассеянно сунул руки в рукава и затянул пояс на талии. Он прошел к камину и долго смотрел на пляшущие языки пламени, бросавшие зловещие отблески на его угрюмое лицо.

Затем он повернулся к Коулу. Тот не двинулся с места и все еще стоял у постели короля.

— Если это сделал Катан, он будет наказан. Понял?

Коул кивнул, не решаясь заговорить.

— Но я не буду выдвигать против него никаких официальных обвинений. Это тоже понятно?

Коул внимательно взглянул на короля, пытаясь понять, что кроется за этим заявлением.

— Никаких официальных обвинений, сир?

— Никаких, — ответил Имре, поворачиваясь к огню спиной. — Если Катан виновен в том, в чем ты его обвиняешь, значит, он — предатель и его ждет судьба предателя. Но я не хочу, чтобы это дело было предано огласке, понятно? Катан Мак-Рори никогда не подставит голову под топор палача.

— Тогда как?

— Это не твоя забота! — рявкнул Имре. — Я сам займусь этим. Где бумага?

Коул посмотрел на документ в своей руке и протянул его Имре. Даже не взглянув на бумагу, король без колебаний бросил ее в огонь и ждал, пока она сгорит. Тогда он палочкой растолок пепел в пыль, а палочку бросил туда же.

— Этого больше нет, — прошептал он, глядя в огонь. — Кто еще знает об этом?

— Только двое часовых, сир, Я приказал им хранить все в тайне.

— Хорошо. Но ты их обработай, чтобы они все забыли. Делай что хочешь, но лучше бы оставить их в живых, если возможно. Не их вина, что они видели то, чего им не следовало видеть.

— Я выполню ваш приказ, сир, — ответил Коул, кланяясь. Он был доволен, что Имре не видит его лица.

— Ты никому не говорил об этом?

— На моих губах печать молчания, сир.

— Ты можешь идти.

— Ваше Величество, — прошептал Коул, поклонившись и поворачиваясь к выходу.

— И еще одно, — добавил король, когда Коул был почти у двери.

— Слушаю, сир.

— Отправь посыльного к Катану. Я хочу, чтобы завтра перед праздником он был у меня.

Коул резко повернулся, совсем забыв о больной ноге.

— Здесь, сир?

— Ты слышал мой приказ? Иди! — рявкнул Имре.

Когда Коул выскользнул за дверь и закрыл ее за собой, Имре едва сдержал рыдания, рвавшиеся у него из груди.

* * *

Приказ короля был передан Катану.

Подчиняясь ему, Катан в назначенный час был во дворце, одетый согласно этикету. На улице было темно, и с самого полудня шел снег. Глядя на хмурые стены дворца, Катан обнаружил, что ему хочется быть где угодно, только не здесь. Он не мог объяснить это чувство, которое испытывал впервые по отношению к Имре.

Но когда открылись ворота дворца, Катан выбросил из головы эту мысль и вышел из кареты.

Паж провел его по узким коридорам, сводчатым залам, и наконец они стали подниматься по пологой спиральной лестнице, ведущей в покои короля. Паж постучал в дверь, и появился один из личных слуг Имре в белой ливрее. Он вежливо поклонился Катану и пригласил его войти в комнату для приемов. Всё происходило в тишине, без слов и объяснений.

Оставшись один, Катан осмотрелся. Он здесь часто бывал раньше, но только летом.

В этой комнате Имре любил устраивать небольшие ужины с ближайшими друзьями и советниками.

Иногда беседа оживлялась игрой музыкантов и пением бардов. Но Катан никогда не бывал здесь один. Полы, стены, потолки — все это было отделано белым алебастром и мрамором. Здесь было холодно и сыро, несмотря на огонь в камине, и полутемно, хотя в подсвечниках на стенах горели свечи.

Катан посмотрел на огонь в камине, но затем его взгляд упал на дверь в боковой стене. Через щель в двери проникал яркий свет из соседней комнаты.

Заинтересовавшись, Катан подошел ближе и заглянул туда.

Он увидел маленькую молельню, отделанную серым мрамором и освещенную множеством свечей.

Даже подушка для колен перед небольшим алтарем была покрыта серым ковриком.

Эта молельня напоминала ему гробницу.

Странная мысль, подумал он, обнимая себя руками, чтобы хоть немного защититься от пронизывающего холода.

Летом эта комната была убежищем от палящего солнца и зноя. Она всегда была убрана цветами, в воздухе плавал запах розмарина и других ароматных трав.

Но разве могло быть здесь что-нибудь иное, кроме холода и пронизывающей сырости, особенно теперь, когда его господин… Нет, ему не следует строить иллюзий. Он знал, что делает комнату такой угрюмой, почему зимний холод так дышит на его душу.

Имре должен прийти сюда. В противном случае, зачем его король вызывал? Но такого приема раньше, до убийства гнусного, развратного Дерини и до того, как он рискнул дружбой с королем ради спасения невинных крестьян, не было. Ну что же, прими это, Катан, Имре уже не такой, каким был раньше.

Катан склонил голову и прочел про себя молитву, перекрестился и снова повернулся к камину, и тут с удивлением увидел, что Имре уже в комнате. Король стоял, прислонившись к двери и заложив руки за спину. Катан замер. Он не слышал, как вошел король.

— Ты так печален перед самым праздником? — спросил Имре, медленно приближаясь к Катану.

Он был одет с головы до ног в белый бархат, отделанный внизу, на рукавах и на воротнике мехом белой лисицы. Пояс из светлых серебряных пластин довершал его туалет, стягивая у талии свободную мантию так, что она спадала просторными складками. Тяжелая серебряная цепь висела у него на шее, опускаясь до самого пояса. Голова его была обнажена, и каштановые волосы блестящими волнами падали на плечи. Имре смотрел на Катана, и лицо его было спокойным.

Катан упал на колени и поцеловал протянутую руку.

— Прошу прощения, сир. Я не был уверен, что вы примете меня.

— У тебя есть причины бояться этого? — поинтересовался Имре.

Он похлопал Катана по плечу и прошел в молельню. Катан заморгал, поднялся на ноги и пошел за королем в нескольких шагах позади.

— Причин нет, сир. Если я каким-то образом вызвал ваше недовольство, то, умоляю, скажите, как мне заслужить прощение. Король знает, что я всегда был ему честным и преданным слугой; когда-то он оказывал мне честь, называя своим другом.

Имре опустил голову и оперся руками о дверь молельни Серебряный кинжал в ножнах четко обозначался под мантией. Не повернув головы, он заговорил.

— Да, Катан, — сказал он спокойно, — ты прости, но я сегодня плохой спутник. Я только узнал о смерти друга.

Катан с трудом сдержал вздох облегчения. Может, вовсе и не он причина плохого настроения Имре.

— Мне очень жаль, сир.

— Ты не хочешь узнать, кто он? — спросил Имре, полуобернувшись, чтобы видеть реакцию Катана. — Это лорд Молдред.

У Катана глаза округлились от удивления.

— Его убил наемный убийца, — сказал Имре. Он наблюдал, как меняется выражение лица Катана. — Ты удивлен. Когда я вошел, то решил, что ты молишься за его душу, но вспомнил, что ты еще не знаешь об этом.

— Нет, я…

Катан отвернулся и попытался собраться с мыслями. Его беспокоили внимательные, изучающие глаза Имре.

Молдред убит! И убит наемником-убийцей! Нет, здесь не только скорбь по придворному. В лице Имре было какое-то напряжение. Он как бы ждал, что скажет на это Катан.

— Если вы печалитесь по нему, то я присоединяюсь к вам, — осторожно сказал Катан.

— Ты скорбишь потому, что скорблю я, а не потому, что Молдред убит! — Имре громко рассмеялся. — Ну что же, хорошо хоть так. Ведь это он руководил казнями крестьян. По-твоему, он заслужил такую участь?

Катан в смятении опустил глаза, не понимая, в каком направлении движется разговор. Затем он испугался.

— Сир, если вы думаете, что я желал такой судьбы Молдреду, то, умоляю, выбросьте это из головы. Может, он исполнял свои обязанности с большей жестокостью, чем того требовала необходимость, в этом я почти уверен, — тихо добавил он, — но я не могу упрекнуть его, ведь он исполнял свой долг.

— Но зато ты можешь упрекнуть меня, не так ли? — рявкнул Имре, заставляя Катана встретиться с ним взглядом. — Я приказал проводить казни, Катан. Я — король. Закон есть закон. Ты рискнешь упрекнуть меня, что я требую выполнения закона?

— Сир, я никогда не говорил…

— Конечно, ты не говорил! — крикнул Имре. — Даже ты не рискнул бы зайти так далеко, несмотря на нашу дружбу. Но ты так думал, не так ли? Ах, Катан, я ждал от тебя лучшей службы. Большей преданности!

Катан покачал головой. Он не мог понять логики Имре, если, конечно, она была в его словах.

— Я никогда не винил лично вас, сир, клянусь в этом! Если в моем сердце и была горечь, то ее вызывали не вы, а ваши законы. Вы — просто человек, который должен исполнять законы, склоняясь под их тяжестью.

Когда Катан поднял голову и посмотрел на Имре, в глазах его стояли слезы. Имре отвернулся, руки его были сложены на груди.

— Ты никогда, даже в мыслях, не упрекал меня в смерти крестьян?

Катан рухнул на колени, и в мольбе воздел руки вверх.

— Бог свидетель, я клянусь в этом, Имре, — прошептал он.

Наступила долгая тишина, которую нарушало только их дыхание. Имре медленно прошел к молельне и плотно прикрыл ее дверь. Он долго стоял, повернувшись спиной к Катану, затем обернулся к нему и прислонился спиной к двери.

— Может, это виллимиты убили Молдреда, те же, что убили Раннульфа, — сказал он спокойно. — Встань, встань.

Катан повиновался и встал перед успокоившимся Имре, но тот не смотрел ему в глаза.

Придворный почувствовал, что король ждет его слов. Но Катан слов не находил, он молча смотрел на Имре, затем перевел взгляд на горящую свечу и коснулся пальцем расплавленного воска.

Что он мог сказать? И чего ждал от него Имре?

— Ходят странные слухи об убийстве Раннульфа, Катан. Ты знаешь об этом?

— Странные слухи, сир? — переспросил Катан, беспокойно облизнув губы.

— Да, говорят, что ты как-то связан с этим делом.

— Я?!

— Да. Чудовищно, не правда ли? — усмехнулся Имре. Губы его улыбались, но глаза были холодны как лед. — Говорят, что ты потому так был подавлен казнями крестьян, что чувствовал себя виноватым в их гибели. Говорят, что ты связан с виллимитами и организовал убийство Раннульфа. Это, конечно, чушь, но ведь ты не раз встречался с Раннульфом?

— Сир, это был жестокий человек, — сказал Катан. — Независимо от того, Дерини он или нет, ни я, ни мой отец не могли позволить ему оставаться в наших владениях. Каждый знал об этом. Я, конечно, его убийства не организовывал, но я не могу сказать, что сожалею о его смерти.

— Даже когда узнал, что он умер страшной смертью предателя? Он ведь Дерини, дворянин!

— Его убийцы знали, что он заслужил такую смерть, — ответил Катан твердо.

Имре замолчал, отвернулся и закрыл глаза, словно от боли, но Катан не видел этого.

— Благородные дворяне должны погибать от меча или топора, а не от предательского кинжала и петли. Они не должны испытывать предсмертные муки, какие испытал Раннульф.

— Благородство не дается одним фактом рождения, сир, — мягко сказал Катан. — Если человек не обладает внутренним благородством, никакие диадемы, никакие короны и перстни не смогут сделать его благородным!

— Нет! — выдохнул Имре. — Даже смерть не может отнять благородства!

Он опустил глаза и посмотрел на свои руки, поворачивая их ладонями вверх и вниз, будто видел их впервые, и придал лицу мягкое выражение.

— Но мы заговорились, — сказал он.

Он повернулся к Катану с распростертыми руками и подошел, как будто хотел обнять его, улыбаясь, хотя сердце переворачивалось в груди. Рука его легла на плечо Катана, и тот с облегчением улыбнулся. Другая рука Имре нащупала рукоятку кинжала, спрятанного под одеждой.

Легкое движение корпусом, поворот кисти, и все было кончено. Кинжал вошел между ребрами, разорвав артерию и нервы, и вонзился в сердце.

Катан умер на руках Имре. На его красивом лице застыло выражение удивления и недоумения, оно было невинным, как лицо ребенка.

Имре опустился на пол вместе с мертвым Катаном. Он без слов, без мыслей смотрел на своего обожаемого друга. Кровь Катана окрасила праздничную одежду снежно-белого цвета.

Именно так их и нашел Коул Хоувелл через четверть часа после многократных расспросов слуг короля, из ответов которых он смог узнать только то, что король уединился с лордом Катаном и не желает, чтобы их беспокоили.

В тревоге поигрывая набалдашником палки, Коул ждал. Наконец нервы его не выдержали. Не в силах больше выносить неизвестность, он подскочил к двери и постучал, затем постучал громче. Не услышав ответа, он рискнул открыть дверь и заглянуть в щель.

Коул замер при виде открывшейся перед ним сцены.

Он проскользнул внутрь, тихо закрыв за собой дверь. У него перехватило дыхание.

Имре лежал на спине, не двигаясь. На белой одежде и белом полу расплылось красное пятно. На мгновение Коул подумал, что король убит.

— Сир? Ваше Величество, с вами ничего не случилось?

Имре не отвечал, но Коул заметил, что он дышит. Король держал безжизненное тело Катана на руках, прижав голову бывшего друга к груди. Темные волосы Катана закрывали лицо Имре. На руках короля и на серебряном кинжале, валявшемся на полу, была кровь.

Коул тихо опустился возле них на колени, морщась от боли в ноге.

— Ваша милость, вы ранены? Что случилось?

Имре вздрогнул, но головы не поднял.

— Я убил его, Коул, — прошептал он так тихо, что Коул не расслышал первые слова. — Все что ты говорил, оказалось правдой. Он лгал мне. О, Боже, что мне делать? Я убил его!

Он поднял заплаканное лицо, посмотрев с несчастным видом на Коула. Глаза его распухли и покраснели. Затем он, взглянув на Катана, разжал руки, и тело Катана медленно выскользнуло на колени.

Лицо Катана все еще было спокойным и хранило удивленное выражение. Глаза были полуоткрыты. Имре вздрогнул, увидев эти глаза, но когда Коул хотел закрыть их, Имре отстранил его руку и сделал это сам.

Положив тело на пол, король опустил голову и еле сдержал душившее его рыдание.

Коул нервно сглотнул и вытер вспотевшие ладони о штаны. Имре поверил, что Катан предал его, и он должен продолжать верить в это. Только тогда смерть Катана пойдет на пользу Коулу. Пока Имре не пришел в себя, необходимо еще подлить масла в огонь. Может, пустить в ход результаты расследования деятельности Джорема Мак-Рори и Райса Турина? Потом все это будет выглядеть не столь убедительно.

— Идемте, сир, — сказал он мягко. — Теперь уже ничего нельзя изменить. Прошлое всегда остается в прошлом. Вы сделали то, что должны были сделать.

Имре несколько раз высморкался и покачал головой.

— Он лгал мне, Коул, — прошептал он. — Я дал ему свою любовь и доверие, а он ответил мне предательством.

— И все же вы ответили ему любовью, оказав милосердие, сир. Не каждый король позволит предателю умереть такой достойной смертью.

— Он — не предатель, — выдохнул Имре. — У нас с ним личные счеты, и я не мог отдать его под топор палача.

— Все равно, лучше умереть такой смертью, как он. До того, как все будет раскрыто и предательство его обнаружится, — пробормотал Коул.

Он бросил новые зерна и надеялся, что они упадут на благодатную почву.

Наступила пауза, и Имре посмотрел на Коула с некоторым интересом.

— Что?

— Я очень сожалею, сир. Но есть данные, что он может быть замешан в чем-то худшем. Умоляю, не думайте больше об этом. Он уже мертв.

— Что еще? — настаивал Имре. — Я хочу знать.

— Я пока точно не знаю, но тут замешана его семья, его брат Джорем, Целитель по имени Райс Турин и, возможно, его отец. — Он изображал нежелание говорить. — У меня пока нет доказательств, только подозрения, но за всеми нужно следить. Должен ли я этим заниматься?

Король заморгал, проглотил слюну. В глазах его отразилась тревога. Он кивнул и поднял руку, чтобы вытереть лицо, но на рукаве была кровь. Кровь была и на меховой оторочке, и на груди — кровь Катана. Имре замер, словно впервые увидев кровь, взглянул на Коула и испугался.

— Боже, он мертв. Что скажет его отец?!

— Разве дело в этом? — ответил Коул. — Несмотря на ваше к нему уважение, вам совсем не нужно согласовывать свои действия с ним. А кроме того, он и сам под подозрением…

— Но…

— Об убийстве Катана можно не говорить. Достаточно сказать, что он умер от разрыва сердца во время беседы с вами перед праздником, — упрямо сказал Коул, стараясь поймать взгляд Имре. — Вы — король, кто осмелится усомниться в ваших словах?

— Но рана…

— Если вы никому о ней не скажете, никто и не узнает, — твердо сказал Коул. — Идемте, сир. — Он взял короля под руку. — Прием скоро начнется, и вам нужно переодеться. А я пока распоряжусь, чтобы тело отправили в Кайрори.

С сожалением, но без прежнего ужаса Имре еще раз взглянул на труп Катана и коснулся его плеча, как бы прощаясь с ним. Он вздохнул и поднялся на ноги.

Но он не принял руку, протянутую Коулом, и не взглянул ему в глаза.

* * *

Оставив короля в руках слуг, бросившихся мыть и переодевать его, старый интриган был очень задумчив и обеспокоен, и когда он отдавал распоряжения охранникам, слова его были обдуманны и осторожны.

Через полчаса с приказами, которые он написал, Коул постучал в покои короля и вошел туда, не дожидаясь, пока слуга впустит его.

Из соседней комнаты раздался звон разбитой бутылки, и тут же оттуда вылетел слуга, стараясь стереть ярко-красное пятно на своей белой ливрее. Почти сразу же раздался голос Имре, требовавшего еще вина. По голосу можно было понять, что он и так уже выпил больше чем достаточно.

— Сир, — начал Коул, осторожно входя в спальню. — Уже давно пора.

Занавеси алькова откинулись, и оттуда показалась всклокоченная, с дикими глазами голова Имре. Одной рукой он стискивал ткань занавеси, а в другой держал серебряный бокал. Имре был одет в короткую тунику алого бархата, разукрашенную золотым шитьем.

Двое слуг, одетых в белые ливреи с белым мехом, были очень испуганы. Один держал в дрожащих пальцах корону, а другой стискивал гребень из слоновой кости. Во второй комнате, служившей гардеробной Имре, царил хаос: перевернутые стулья, ящики с одеждой, а посреди комнаты, на полу, валялась окровавленная белая бархатная одежда. Нетрудно было представить, что творил здесь Имре, оставшись в обществе бессловесных перепуганных слуг и выпив огромное количество вина на пустой желудок.

Слуга с гребнем шевельнулся и поднес руку к голове короля, но остановился и испуганно оглянулся на Коула.

— Его милость решил сегодня надеть алую тунику, милорд, — объяснил он дрожащим голосом.

В его тоне слышалось явное неодобрение, и он ждал поддержки знатного дворянина.

— Это его воля, — ответил Коул. Он поклонился королю и спрятал документ, который держал в руке, в складках своей туники.

— Сир, вашего появления ожидает весь двор. Если вы позволите, я помогу вам закончить туалет, и мы сможем отослать слуг, чтобы они выполнили другие свои обязанности.

Имре посмотрел на него, покачиваясь на нетвердых ногах, и глупо хихикнул.

— Конечно, мой друг. Отошли прочь этих идиотов.

Схватив гребень, он сделал отчаянную попытку расчесать волосы, выплеснув при этом вино из бокала на новую тунику. Тогда он встал и без слов отдал Коулу бокал, который тот поставил на маленький столик.

Коул показал слугам на кучу окровавленной одежды и шепотом приказал немедленно сжечь ее.

Выпроводив слуг, он закрыл дверь и вернулся к Имре, который, стараясь причесаться, взлохматил волосы еще больше.

С улыбкой и поклоном Коул взял гребень из рук Имре и стал расчесывать каштановые волосы.

Закончив, он повернулся, чтобы взять в руки корону, но тут же отложил ее, чтобы воспрепятствовать Имре допить оставшееся в бокале вино.

К счастью, Имре находился в благодушном настроении, так что он не сопротивлялся и покорно отдал Коулу бокал. Но Имре и так уже много выпил.

Сможет ли король без посторонней помощи покинуть Большой зал, это Коула не волновало, но он по крайней мере должен прийти туда сам, иначе принцесса Эриелла, которая и так была в ярости из-за его опоздания, разозлится еще больше. Коул отставил подальше бокал с вином. Он надеялся, что Имре не будет устраивать сцен, — король, когда напивался, становился упрям и несговорчив.

Но на этот раз Имре не сопротивлялся. Он полностью подчинился Коулу, и тот водрузил на него корону. Затем король спокойно стоял, пока Коул накидывал и поправлял горностаевую мантию.

Мех горностая эффектно контрастировал с кроваво-красной туникой. И только когда они вышли из дверей и Имре тяжело оперся на его руку, Коул вспомнил о документе, спрятанном в тунике. Он развернул Имре и повел к письменному столу. Там он положил перед ним документ. — Еще одно, сир, — сказал он, — и мы пойдем в зал, где сможем хорошенько выпить.

Он обмакнул перо в чернила и протянул его Имре. Глаза короля стали холодными, как два агата, и Коул внезапно понял, что весь пьяный вид короля был лишь маской.

— Это приказ относительно Камбера? — спросил Имре, тщательно выговаривая каждый слог.

Коул кивнул. Искра сомнения вспыхнула в его мозгу, хотя на лице не отразилось никаких эмоций.

Имре долго смотрел на Коула, выхватил перо из его рук и написал свое имя внизу страницы. Изумленный Коул смотрел, как Имре с силой воткнул перо в чернильницу, будто ставя точку над всем делом, и отвернулся. Король даже не прочел бумагу.

— Вы не хотите прочесть, сир?

— Нет.

Король отошел в сторону, опустив голову. Коул посмотрел на подпись Имре, на слова, им написанные, и после некоторых колебаний рискнул спросить:

— Я ведь много написал, сир. А если это смертный приговор для всех?

— Даже ты не решился бы на это, — тихо ответил Имре, не глядя на Коула. — Я подписал; многие сочли бы это за знак доверия. Ты сомневаешься в моей способности мыслить?

Коул, изображая улыбку, взял бумагу в руки и посмотрел на подпись — чернила уже высохли.

— Конечно, нет, сир. Вы сами поставили подпись. И сами поставите печать, или это сделать мне?

— Печать в ящике, — мягко сказал Имре. — Когда-то это была привилегия Катана. Теперь, после того как я убил его, твоя.

— Эта грустная история позади, сир, — сказал Коул. — Печальная, но необходимая, — добавил он, доставая печать.

— Необходимая… — повторил Имре сдавленным голосом.

Он уже не замечал, как зашипел расплавленный воск, как капля упала на бумагу, как прижалась к ней королевская печать. Вскоре они уже шли по коридору к Большому залу. Имре держал в руке бокал, и Коул уже не осмелился забрать у короля вино.

Солдаты, которые должны были сопровождать тело Катана в дом Камбера, уже получили подписанные приказы.

* * *

На празднике в эту ночь все оказалось гораздо хуже, чем предполагал Коул, — основываясь на том, что Имре опоздал к открытию и пришел пьяным.

Эриелла, встревоженная опозданием брата, подождала разумное время, заставив гостей слоняться по залу, затем вышла, приказав всем садиться за столы, хотя даже она не имела права открывать этот праздник Зимы без короля. Зазвучала музыка, вино полилось рекой, начались оживленные разговоры.

Сидя на возвышении рядом с пустым креслом брата, Эриелла смеялась, пила вино, флиртовала с дворянами, сидевшими рядом с ней.

Ее красоту подчеркивала роскошь одежды: белый бархат, шелк и мех. Алмазы сверкали на шее, на руках и по подолу платья. На лбу соблазнительно трепетала прядь волос, как бы случайно выбившаяся из-под мехового капюшона, обрамляющего ее прекрасное лицо, делая похожим на волшебный, зимний цветок.

Сегодня все были одеты в белое — такова была воля Имре. Каково же было изумление гостей, когда на пороге показался монарх, с ног до головы одетый в ярко-красную одежду, за исключением королевской мантии. По его виду все поняли, что именно задержало его королевскую милость.

Не ожидая церемоний, Имре пошел по залу.

Коул в легком замешательстве следовал за ним. Удивленные гости вскакивали с мест и кланялись, когда он проходил мимо, хотя Имре не заметил бы, даже если бы они оставались на местах. Эриелла, привыкшая к чудачествам брата, подняла бокал с вином и предложила его с поклоном Имре, когда он поднялся на возвышение и плюхнулся в кресло.

— Ты пьян и опоздал, — прошептала она тихо, но угрожающе, когда он принял кубок из ее рук. — Где ты был?

— В аду, сударыня, в аду!

Имре икнул и махнул рукой, позволяя всем садиться и продолжать праздник.

Как только музыка и разговоры возобновились, Коул сел в свое кресло рядом с королевским возвышением и стал с беспокойством наблюдать за Имре. Тот выпил второй бокал, полностью игнорируя все расспросы Эриеллы, затем, подождав, пока паж наполнит следующий, выпил и его.

Слуги не успели поставить перед королем первое блюдо, как он уже вскочил на ноги. Лицо его было красно от выпитого вина, нетвердой рукой он держал бокал, выплескивая его содержимое на скатерть, на себя и Эриеллу.

— Почему вы все смеетесь и развлекаетесь? — громовым голосом возопил он.

Музыканты с перепугу сбились, начали фальшивить и прекратили игру. Наступила мертвая тишина.

— Почему вы так веселы? — повторил король. Голос его был хриплым от негодования, глаза сверкали зловещим блеском.

— Вот ты, Селкирк, скажи, почему сегодня ночью такое веселье?

Старый мастер фехтования, сидевший в дальнем углу в окружении своих учеников, поклонился. Лицо его стало бледным, бледнее снега. Белее, чем его праздничная одежда.

— Вы сами приказали веселиться, ваша милость.

— Я?..

Имре сделал паузу и воспользовался ею, чтобы сделать большой глоток вина.

— Я приказал?.. — повторил он язвительно, словно никогда не слышал ничего более чудовищного. — Черт побери, Селкирк, разве ты не знаешь, что убит человек?

Он швырнул бокал в учителя, и тяжелый снаряд едва не размозжил голову не успевшему увернуться пажу. Затем Имре с силой ударил кулаком по столу так, что блюда, ложки и вилки посыпались на пол.

— Черт возьми! Уходите прочь отсюда! Все прочь отсюда!

Он схватил тарелку и с силой швырнул ее на пол, повернулся и выбежал из зала, переворачивая на ходу кресла.

Его сестра, безмерно удивленная и разгневанная, дала шепотом указания слугам и управляющему и пошла за Имре. Испуганный охранник, держась за скулу, показал на дверь, за которой скрылся король. Но ни мольбы, ни ругань Эриеллы не помогли ей проникнуть в комнату.

Тогда, сама придя в ярость, она вернулась в зал, чтобы посмотреть, как выполняются ее приказы, а затем пошла к себе.

* * *

Имре спал в своем убежище, распростертый ничком на полу. Бокал вина стоял рядом с ним. Однако чувство вины скоро разбудило его. Он все еще был пьян и с трудом поднялся на ноги. Голова отчаянно кружилась, дрожащими руками он поднес к губам бокал. Только после этого он подошел к двери, откинул засов и вышел.

Коридор был пуст, настенные факелы почти догорели. Охранник вскочил и отдал салют. Король, покачиваясь и придерживаясь рукой за стену, прошел мимо. До Имре донеслись звуки — это слуги убирали Большой зал после неудачно закончившегося праздника. Внезапно Имре вспомнил, почему он так напился.

Он содрогнулся, и снова поднес бокал вина, взятый из комнаты, к губам. Он начал подниматься по винтовой лестнице, ведущей в его покои, но на полпути остановился. Имре снова направился вниз и, спустившись, прошел по узкому коридору к другой лестнице.

Он должен увидеть Эриеллу. Она все поймет, она знает, что делать. Она всегда помогала ему в детстве, защищала его от всех невзгод, и теперь у нее, наверное, найдутся слова, которые дадут ему душевный покой. Она-то не предаст его, как Катан и другие.

Через несколько минут он стоял перед ее покоями, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу и глядя в пустой бокал.

— Эри! — позвал он внезапно охрипшим голосом. — Эри! Открой дверь, пожалуйста.

— Кто там? — послышался из-за двери сонный голос.

Это, несомненно, был кто-то из слуг.

— Мне нужно увидеть Эри. Это я, Имре.

Послышался возглас удивления, издалека донеслись какие-то неразборчивые слова.

Дверь отворилась, и служанка присела перед ним в низком поклоне. Не обращая на нее внимания, Имре прошел прямо в дверь спальни. Там уже другая служанка зажигала свечи, и, войдя, Имре увидел сестру, натягивающую халат поверх ночной сорочки. Она стояла у большой кровати с балдахином. Свечи ослепили Имре, и ему пришлось зажмуриться.

— Мой бокал пуст, Эри, — прошептал он.

Имре жалобно повторил эти слова, переворачивая бокал, показывая, что это действительно так.

Во тьме послышался голос сестры, спокойный, ровный.

— Кари, налей вина его милости и оставь нас.

Девушка оставила свечи, подошла к королю и с низким поклоном наполнила бокал.

Когда она повернулась, чтобы уйти, Имре схватил ее за рукав и, крепко держа ее, быстро выпил вино и снова протянул пустой бокал.

Виновато взглянув на госпожу, девушка наполнила бокал снова, поставила бутылку на стол и вышла из спальни. Имре, запрокинув голову, стал пить, но заметив, что на него упала тень, поднял глаза. Перед ним стояла сестра. Ее упавшие на плечи волосы в свете свечей были похожи на золотой пожар. Этот пожар ослепил, и он не мог рассмотреть ее лица.

— Эри, — тихо сказал он.

Узкая рука протянулась к нему и опустилась на руку, державшую бокал.

— Тебе не кажется, что на сегодня хватит?!

— Никакого вина не хватит, чтобы смыть то, что произошло, — промямлил он, снова пытаясь поднять бокал, и, когда сестра не отпустила его руку, он нахмурился. — Ты не понимаешь, Эри. Он мертв. Я убил его.

— Кто мертв? Кого ты убил, Имре?!

Ее рука была неподвижна.

Он вздрогнул и выронил бокал, который Эриелла подхватила. Все тело Имре стала бить дрожь, он застонал и спрятал лицо в ее ладони.

— Катан! Я убил Катана! Он предатель, и я должен был сделать это! Но… О, Боже, Эри! Я убил его! Но я люблю его!..

Эриелла, прикрыв глаза, вспомнила величественного, уверенного в себе лорда-Дерини, который так много сделал для них с братом, что переоценить его помощь было невозможно. Она медленно поднесла бокал к губам и выпила, как бы отдавая дань погибшему.

Бросив пустой бокал на пол, она обняла брата так, как обнимала в детстве.

— Ты — король, и ты должен выполнять свой долг. Но ты — человек, и ты должен оплакивать смерть друга.

При этих словах Имре зарыдал еще сильнее. Он упал на колени и зарылся лицом в ее одежду. Она гладила его волосы, плечи, целовала его голову.

Наконец он стал успокаиваться, всхлипывания стали реже и тише. Дрожь, пронизывающая его тело, передалась и ей.

Подняв заплаканное лицо, он прочел страсть в ее глазах, почувствовал мягкое обещание ее тела, заключенного в его объятия.

В этот короткий миг прозрения он понял, что они долго и неуклонно шли к этому…

Он поднялся на ноги. Губы Эриеллы нашли его рот и жадно впились в него. Ее тело крепко прижалось к нему, и они слились в одно целое. Его губы медленно двинулись вниз, и наконец лицо его утонуло в упругой нежности груди, обещающей неописуемое блаженство.

Затем они, растворившись друг в друге, погрузились в бездонную мягкость ее бескрайней постели. Кровь хлынула ему в голову, и он забыл обо всем в сладкой истоме.

ГЛАВА XI

Он вовек не поколеблется; в вечной памяти будет праведник.[13]

На другой день траурный кортеж прибыл во владения Камбера Мак-Рори, неся с собой горе и боль. Они появились из Валорета к полудню, как раз когда пошел снег. Тело Катана было уложено на повозку, запряженную двумя лошадьми в черных перьях и попонах, в знак скорби.

Тело было укрыто черным шелком.

Люди короля держали свои пики остриями вниз, упираясь ими в стремена. По бокам повозки шли два монаха, облегчая путь усопшему: они перебирали четки и распевали молитвы. За ними в карете следовала вдова с детьми. Вулфер и несколько преданных слуг ехали сзади на конях. Никого из них не обманула эта пышность, поскольку они видели окровавленное тело еще до того, как его обмыли и подготовили для последнего пути. Они чувствовали, что в смерти Катана виновен сам король, но не могли даже предположить, как велика его вина.

Вести о случившейся трагедии достигли замка Кайрори ночью. Их принес Кринан, любимый телохранитель Катана. Он был в доме, когда солдаты принесли тело его господина. Почти обезумев, он слышал, как лейтенант отдавал приказы подготовить тело. Он видел, как старый управляющий Вулфер оттолкнул лейтенанта и сам занялся телом хозяина.

Разрываясь между желанием остаться рядом со своим господином и необходимостью предупредить всю семью о том, что произошло, Кринан стоял неподвижно до тех пор, пока солдаты не спустились в зал, чтобы устроиться там на ночь, так как им предстояло сопровождать тело в Кайрори.

Затем, подстегиваемый страхом, что король подвергнет репрессиям все семейство Мак-Рори, он сорвался с места, бросился в конюшню и, взяв лучшего коня, поскакал в Кайрори.

Через три часа он уже въезжал во внешние ворота замка. Стук его копыт по мощеному двору нарушил ночной покой обитателей замка. Везде стали зажигаться свечи, из окон выглядывали удивленные лица, залаяли собаки, и вскоре в насквозь промокшем плаще он очутился в промерзшем большом зале, где собралось все семейство.

Первое время Кринан не мог вымолвить ни слова, настолько он был потрясен увиденным и измучен сумасшедшей скачкой в морозной ночи, но он был уверен, что Камбер понял все без слов.

У Камбера были свои методы узнавать невысказанное.

Камбер отвернулся в сторону и через некоторое время ровным, бесстрастным голосом сказал Сэму, чтобы тот немедленно ехал в святой Лиам и сообщил о случившемся Джорему. Райс Турин был здесь, в доме. Сейчас он тоже был в зале и поддерживал плакавшую Ивейн.

Камбер громким голосом отдал слугам распоряжение подготовить все к завтрашнему дню и посоветовал остальным разойтись и постараться отдохнуть.

Однако в Кайрори никто не мог спать в эту ночь.

На следующее утро холодное сапфировое небо нависло над замком. Семейство Мак-Рори собралось в деревянной церкви, чтобы помолиться за душу убиенного и подождать, пока тело его навек вернется в родной дом.

Вскоре приехал Джорем, а еще через час Джеймс Драммонд, Ивейн и Райс стояли на коленях с Камбером, Кринаном, Сэмом и дюжиной других ближайших слуг. Джорем служил печальную мессу.

У церкви собрались жители деревни. Некоторым из них Камбер позволил войти в церковь, другие, не поместившись внутри, стояли на коленях во дворе. Когда наконец сообщили, что печальный кортеж приближается, крестьяне выстроились вдоль дороги. Они молча склонили головы, когда мимо них проезжали носилки с телом Катана.

Королевский лейтенант был явно обеспокоен всем этим. Он не ожидал, что дворянину будет оказано такое королевское почтение, однако он не осмелился что-либо сказать, заметив на крыльце гордого, величественного человека, скорбно ожидающего своего сына. Это был лорд Камбер, высший Дерини, способный на жестокую месть, если он пожелает мстить.

Лейтенант сам был Дерини и прошел хорошую подготовку, но он бы не рискнул вступить в магическую дуэль с самим Камбером. Лейтенант приказал своим людям хранить спокойствие и молился, чтобы графу не вздумалось ослушаться приказа короля.

Но страхи лейтенанта были необоснованными, Он должен был бы знать, что жестокость не в духе Камбера даже тогда, когда он в гневе.

Граф стоял прямо и невозмутимо. Он был смертельно спокоен и смотрел на солдат холодным взглядом. Когда кортеж остановился, Джорем, Райс, Кринан и Сэм сняли носилки с повозки и внесли в церковь. Камбер обнял Элинор и своих внуков. Они пошли за телом.

Камбер стоял и смотрел на солдат. Перед ним опустились на колени рыдающие Вулфер, Реван и другие слуги из дома Катана. Он тихо предложил им встать и тоже войти в церковь.

Он медленно пошел за ними и плотно прикрыл за собой дверь, давая совершенно недвусмысленно понять, что присутствие людей короля в этот скорбный час нежелательно. Лейтенант не решился оспаривать это и приказал своим людям оставаться на месте.

В церкви Джорем Мак-Рори начал служить заупокойную мессу по убитому брату.

Когда месса кончилась, Камбер долго стоял на коленях у тела сына, собираясь с силами.

Могила была еще не готова, и похороны назначили на вечер, поэтому многие крестьяне вышли из церкви, оставив скорбеть у гроба только близких.

Солдаты все еще стояли у церкви. Камбер решил, что в их функции входит не только сопровождение тела в замок, вероятно, они получили от короля и другой приказ.

Лейтенант еще ничего не сказал, правда, Камбер еще не дал ему такой возможности, но Камбер предполагал, что на этом миссия солдат не кончается. А может, он просто чересчур подозрителен? А что если у них есть ордер на арест всей семьи, и они, дождавшись окончания ритуала, выполнят приказ? Ведь были какие-то основания для убийства Катана? Может, до Имре дошли слухи о поисках принца Синхила?..

Он посмотрел на тех, кто остался в церкви: на Райса, на Ивейн, державшую в объятиях Элинор, на Джеймса Драммонда, погруженного в глубокую скорбь и стоявшего на коленях в стороне от всех слуг Катана. Сэм уже отвел детей в дом — им не следовало больше оставаться в церкви, они были чересчур потрясены и испуганы. Теперь Камбер должен был сделать самое трудное, но необходимое.

С легким вздохом Камбер перекрестился и поднялся на ноги. Он покачал головой, заметив, что Райс хочет присоединиться к нему.

Он прошел в глубь церкви и остановился рядом с молодым пажом, Камбер долго говорил ему что-то, и юноша время от времени кивал головой, выслушивая приказ господина. Затем Камбер легонько погладил мальчика по голове, печально улыбнулся и пошел на свое место.

Не успел он еще дойти до гроба, как паж вскочил на ноги, осторожно осмотрелся и выскользнул в боковую дверь.

— Что случилось? — прозвучал в сознании Камбера вопрос Райса.

Но гордый старый Дерини, опускаясь на колени, только покачал головой, прижав палец к губам, и склонил голову в молитве.

Озадаченный Райс смотрел на Камбера, а тот низко поклонился гробу и нежно поднес к губам край бархатного покрывала.

Райс знал, что это не то покрывало, которое прислал король. Как только тело внесли в церковь и закрыли дверь, Катана укрыли заранее приготовленным покрывалом. Герб Катана на нем любовно вышила этой ночью его сестра Ивейн.

Райс с жалостью смотрел, как край покрывала выскользнул из рук безутешного отца. Он полностью разделял горе старика и невольно положил руку на плечо Камбера. Тот обернулся. Глаза его были полны слез.

— Райс, ты мне дорог, как сын, — прошептал он. — Пойдем со мной, ты мне поможешь.

Райс кивнул, не осмеливаясь заговорить.

Камбер улыбнулся и похлопал его по плечу, когда они встали на ноги. Пройдя за алтарь, они вошли в ризницу, где отдыхал после мессы Джорем. Он стоял на коленях перед маленьким алтарем, уронив голову на руки. Когда отец и Райс вошли в комнату, он поспешно вытер глаза рукавом и взглянул на них. Волосы его были растрепаны, и он машинально пригладил их.

— Что-нибудь случилось?

— Пока нет, — мягко сказал Камбер. Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней. Затем он опустил засов, чтобы никто не мог войти к ним.

— Нам надо поговорить, Джорем, — сказал он. — Солдаты короля все еще здесь и, кажется, не собираются уходить. Ты говорил Катану о наших целях?

— Нет, отец, мы не решились.

Джорем снял шарф, поцеловал его и спрятал в шкаф.

— Боже, ты думаешь, что Имре что-то подозревает? Не может быть! У него нет никаких оснований!

Камбер поднял бровь.

— Но за вами же следили два дня назад, когда вы ехали из Валорета. Он, очевидно, что-то подозревает, но я согласен с тем, что он вряд ли знает что-либо определенное. Так быстро ему не склеить разрозненные сведения. Но он, вероятно, убежден, что Катан замешан в какой-то измене. По-другому невозможно объяснить то, что произошло.

Он посмотрел в пол.

— Во всяком случае, каковы бы ни были причины, Имре смотрит на нас с большим подозрением. Я не уверен, что мы все уцелеем.

Джорем присел на край стола.

— Значит, нам нужно действовать.

— О Боже, да! Я прошу, чтобы вы с Райсом немедленно скакали в монастырь святого Фоеллана! Если мы не заберем оттуда Синхила тотчас же, то другого шанса может не быть!

— Сейчас?!

Джорем взглянул на друга.

— А ты что думаешь?

Удивленный, как и Джорем, Райс покачал головой.

— Сэр, я не хочу казаться непочтительным, но почему вы думаете, что солдаты Имре окружают церковь? Вы сами говорите, мы даже не можем использовать Портал в замке. Ведь в Дхассе нас ждут только через три недели.

Дхасса была святым вольным городом, расположенным в Лендурских горах, местом, где власть Имре не настигла бы их.

— Вы поедете верхом, — сказал Камбер. — Есть подземный ход, который ведет из этой комнаты. Джорем знает его. Я уже послал пажа подготовить лошадей и все необходимое. Он будет ждать вас через час на северном краю леса.

— Ты уже все обдумал, — медленно сказал Джорем. — Но как ты объяснишь наше отсутствие?

— Я и не собираюсь ничего объяснять, — ответил Камбер, сложив руки на груди. — Для солдат вы все время будете здесь.

— Мы… здесь… но… — неуверенно начал ничего не понявший Райс.

Он обменялся взглядами с Джоремом, который тоже недоумевал.

— Джорем, ты понимаешь? — прошептал Райс.

Тот, не обратив внимания на его слова, смотрел на отца.

— Отец, если ты имеешь в виду…

— Выслушайте меня, — прервал его Камбер. Голос его был тихим, но очень властным.

Райс, который хотел задать Камберу вопрос, послушно захлопнул рот. Джорем молчал, но в нем нарастало противоречие, даже враждебность. Райс чувствовал, как между отцом и сыном увеличивается напряжение.

Целитель осторожно отошел в сторону, не желая находиться в эпицентре столкновения двух воль, которое готово было разразиться.

— Отец… — начал снова Джорем.

— Нет, выслушай меня. Я понимаю твое нежелание. Но поверь мне, я долго взвешивал моральные и этические аспекты, я знаю, что это считается непорядочным, но бывают моменты, когда этого избежать нельзя!

— Этого можно избежать, отец, я не думаю…

— Ты не думаешь! Но ты должен признать, что это только твое мнение! — рявкнул Камбер. — Ты не знаешь, аморально ли это на самом деле.

Он бросил взгляд на Райса. Голос его был тих и холоден.

— Джорем, если бы был другой путь, я бы не выбрал этого. Если ты предложишь мне другой путь и докажешь, что он менее опасен для жизней многих людей, чем мой, я буду рад этому. Но если мы хотим когда-нибудь увидеть на троне нашего Халдейна, нам надо действовать незамедлительно. Солдаты Имре здесь. Кто-то что-то подозревает. Иначе бы их здесь не было, и Катан не был бы убит. Даже если Катан ни в чем не замешан, то этого нельзя сказать о нас, мы зашли слишком далеко, чтобы теперь останавливаться.

Джорем стоял со сверкающими глазами, руки его были стиснуты в кулаки. Но когда Камбер замолчал, Джорем отвернулся и плечи его беспомощно опустились.

Озадаченный Райс так и не понял, в чем дело, о чем они спорят, только почувствовал, что Джорем проиграл спор, а Камбер выиграл.

Камбер медленно подошел к сыну, но не дотронулся до него.

— Мне очень жаль, Джорем. Я все понимаю, поверь мне. Ты знаешь, я никогда бы тебя не принуждал, если бы в этом не было крайней необходимости. Сначала я считал ваши планы только юношеской глупостью, и аргументы, которые я приводил вам два месяца назад, справедливы и логичны даже сейчас. Но ведь это было до того, как мой сын был убит человеком, занимающим трон в Валорете. У нас теперь выбора нет, нам надо действовать.

Наступила долгая тишина, никто не двигался. Затем Джорем поднял голову.

— Concede, — пробормотал он.

Со вздохом облегчения Камбер обернулся к Райсу. Но прежде чем он заговорил, Джорем овладел собой, поднял голову и положил руку на плечо отца.

— Райс, ты понял, о чем мы говорили? — спросил он.

— Совершенно не понял. Я только уловил, что ты чего-то не одобряешь по моральным соображениям. Но я… — Он замолчал. Камбер провел рукой по волосам.

— Райс, мы говорили об изменении облика. Ты что-нибудь, об этом знаешь?

Удивленный, Райс заговорил:

— Я, конечно, читал об этом, но считал, что это только теория. И все авторы утверждают, что это чер…

— Черная магия, — мягко сказал Камбер. Он произнес то, чего Райс не осмеливался произнести. Камбер откашлялся, стараясь найти подходящие слова.

— Все это очень туманно, и многие считают это аморальным, поскольку это обман, а обман чаще всего используется в нечистых целях, но в данном случае бегство невинных от опасности никем, даже отъявленным догматиком, не может считаться нечистым делом.

Джорем поднял бровь и сложил руки на груди.

— Полагаю, что это вполне логично, хотя вряд ли нас можно квалифицировать как невинных людей.

— Но Имре не может ничего знать, он только предполагает.

Райс, боясь упустить что-то важное, откашлялся.

— Так что же вы хотите делать, сэр?

— Я прошу прощения. Я думал, что ты все понял. Я хочу придать ваш облик двум преданным слугам, отсутствия которых никто не заметит. Для тебя, Райс, я хочу использовать Кринана, а для Джорема — управляющего Вулфера. Они оба служат нашей семье с детских лет, и я им полностью доверяю. Кроме того, они привыкли к магии, ведь они все время находятся возле нас.

— Но к такой магии они не привыкли, — угрюмо сказал Джорем. — И еще одно: мне ведь нужно читать молитвы на похоронах. Вулфер — не священник.

— Нет. Но он человек богобоязненный и любил Катана, так что мы сможем ввести в него необходимые знания. Я знаю, что ты хотел бы сам проводить своего брата в последний путь, но сейчас важнее, чтобы вы с Райсом немедленно отправились в путь. Ты уже прочел молитвы, и к тому же здесь есть священники.

— Но…

— Я знаю, сын мой, — мягко оборвал его Камбер.

Он со вздохом положил руки на их плечи.

— Райс, найди, пожалуйста, Кринана и Вулфера и приведи их сюда. Только не говори, зачем они нужны. Скажи, что я хочу их видеть, и дай мне возможность побыть с Джоремом минут пять. Хорошо?

— Хорошо, сэр, — с трудом проговорил Райс.

Оглушенный услышанным и хорошо понимая, что должен чувствовать Джорем, Райс вышел из ризницы и прислонился лбом к двери, обеими руками держась за стену. Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце. Его мозг отказывался воспринять изменение облика как реальность.

Старые страхи теснились у него в груди, и он не мог совладать с ними, пока наконец не прибегнул к древнему заклинанию. Теперь мысли его пришли в относительный порядок. Он почувствовал, как спокойствие омывает его израненную душу теплой волной. Теперь он уже мог думать о черной магии с некоторым хладнокровием.

Изменение облика. Он вспомнил краткое упоминание в какой-то старой книге о том, как маг накладывал внешность одного человека на другого. В книге говорилось о пентаграммах, о кровавых кругах, о необходимости предохраняться от действий злых сил, но говорилось об этом туманно, так, что было трудно понять, как все это делать практически. В другой книге — он уже мог осматривать свою память, добывая информацию, — говорилось о принесении кровавых жертв, о поклонении демонам. Он считал все это чушью. Еще одна книжка утверждала, что изменение облика совсем невозможно, хотя в свете того, что он услышал от Камбера, это было неверно.

Просмотрев содержимое своей памяти, Райс понял, что у него нет ни одного определенного факта относительно изменения облика. Отсюда он заключил, что крайне мало знает об этом предмете и это большой пробел в его образовании.

Он со вздохом выпрямился и пошел в церковь. Уже прошло достаточно времени, чтобы Камбер и Джорем разрешили все свои противоречия, Он быстро нашел Вулфера и Кринана и молча повел их в ризницу. Райс осторожно постучал в дверь, открыл ее и пропустил слуг в комнату.

В ризнице горело огромное количество свечей, расставленных вдоль стен. Комната была ярко освещена, так что света было достаточно, чтобы разогнать темные суеверные страхи. Камбер неподвижно стоял возле алтаря. Пламя свечей превратило серебро его волос в красное золото. Джорем стоял чуть позади, опираясь обеими руками о край стола. Он весь напрягся, когда открылась дверь, но не двинулся с места.

Когда за вошедшими закрылась дверь и на нее наложили охранные заклинания, Камбер повернулся к слугам.

— Благодарю, что пришли сюда, друзья мои, — сказал он, обнимая каждого по очереди.

Кринан нервно пожал руку Камбера, глаза его беспокойно блестели. Вулфер же спокойно встал на колени, поцеловал руку Камбера, и слезы навернулись на его глаза.

— Простите, что я привез сюда молодого господина мертвым, — прохрипел старик. — Я клялся, что буду всегда охранять его, но…

— Тебе не в чем винить себя, старик, — сказал Камбер, поднимая Вулфера. — Я очень признателен тебе за твою искреннюю скорбь.

Вулфер не мог говорить, и только молча кивнул. Кринан проглотил слюну и опустил голову.

— Но я пригласил вас сюда не для того, чтобы предаться скорби, — сказал Камбер и знаком приказал Райсу встать рядом с Джоремом.

— Я хотел вас спросить, согласны ли вы по доброй воле подвергнуться риску в память о вашем господине? Я не могу объяснить вам подробнее причины своей просьбы, но эта служба может оказаться для вас последней. Сделаете ли вы это для него?

В их глазах читался страх, но они согласно кивнули.

Райс тихо подошел к Джорему и легко коснулся его руки. Священник кивнул и повернулся к ним. Лицо его было спокойно, сосредоточено, волосы казались серебряными в свете свечей.

Все смотрели на Камбера.

— Хорошо, — сказал Камбер. — Я не могу сказать, зачем, но необходимо, чтобы отец Джорем и лорд Райс выехали отсюда еще до похорон, никем не замеченные Само по себе это не составляет проблемы — лошади и все остальное уже готово. Однако все дело в том, что они должны быть на похоронах, иначе солдаты заподозрят неладное. Нам нужна ваша помощь.

Двое слуг переглянулись и снова уставились на Камбера. Кринан нервно облизнул пересохшие губы.

— Вам нужно, чтобы кто-нибудь сыграл их роли, милорд?

— Да.

Кринан обвел всех взглядом.

— Прошу прощения, милорд, но мне кажется, что мы не очень похожи на отца Джорема и лорда Райса. В темноте, может, меня и можно спутать с лордом Райсом, но…

Вулфер тоже наконец обрел дар речи и тоже не смог сдержать своего скептицизма.

— Это верно, милорд. Мы совсем не похожи на молодых лордов.

— Если вы разрешите, я сделаю вас совершенно похожими, — ответил Камбер.

Тон его был таким, что слуги замерли, внезапно осознав, о чем идет речь. Вулфер проглотил комок в горле, и когда вновь заговорил, голос его был тих и жалобен.

— Посредством магии, милорд?

Камбер кивнул, и Кринан вздрогнул.

— Это опасно, сэр?

— Только не для вас. Немножко для меня, Джорема и Райса. Когда все кончится, вы ничего не будете помнить. Я верну вам облик сегодня вечером, когда все разойдутся на отдых.

Кринан кашлянул, стараясь сформулировать вопрос.

— А что если случится непредвиденное?

— С магией?

— Нет. Вдруг нас узнают люди короля?

Камбер улыбнулся с облегчением.

— Это исключено. Вас не узнает никто, даже моя дочь, если, конечно, я не предупрежу ее. Для всех остальных вы и по облику, и по голосу, и по манерам будете Джоремом и Райсом. Но я не буду вдаваться в детали, которые понапрасну встревожат вас. Доверьтесь мне, и я не причиню вам вреда. Вы позволите мне это?

Наступила долгая тишина, в течение которой Кринан и Вулфер обдумывали все условия услышанного.

Затем Вулфер упал на колени и склонил голову.

— Я человек ваш и лорда Катана. Много лет назад я поклялся в преданности, вам и вашей семье. Если я могу сослужить последнюю службу моему хозяину, то я сделаю это.

— Спасибо, Вулфер, — прошептал Камбер.

Он похлопал по плечу верного слугу и взглянул на Кринана.

— А ты, Кринан? Я не хочу давить на тебя, но время не ждет.

Кринан опустил голову.

— Молодые лорды не поскачут убивать короля?

— Они не ищут мести, Кринан. Они не поскачут к Имре в Валорет.

— Хорошо, сэр. Тогда я тоже согласен, я сделаю все, что вы скажете.

Камбер с улыбкой пожал его руку и поднял с колен Вулфера.

— Вулфер, ты с Джоремом выйдешь отсюда и подождешь снаружи несколько минут. Райс, поменяйся одеждой с Кринаном.

Пока все четверо выполняли приказы Камбера, старый Дерини отошел к алтарю, взял свечу и стал всматриваться в ее пламя, готовясь к делу.

Он обернулся и осмотрел комнату. Райс помогал Кринану натянуть и застегнуть зеленый плащ Целителя, а сам он уже был одет в простую одежду первого телохранителя Катана.

— Тебе идет зеленый цвет, Кринан, — сказал Камбер. Он беспечно подошел к Кринану, стараясь успокоить его. Кринан с трудом сглотнул, расправил плечи и стал казаться немного выше ростом.

Камбер вложил в его руку свечу. Затем на пол были поставлены четыре свечи, образовавшие квадрат со стороной пять футов, и в центре квадрата встал Кринан. Другая свеча, незажженная, была в руках Райса. Затем два Дерини — Целитель и ученый — присоединились к Кринану. Райс встал справа от него, а Камбер лицом к ним обоим. Камбер осторожно возложил руки на руку Кринана, в которой была свеча, и Кринан вздрогнул.

— Не бойся.

Камбер улыбнулся, и в его голосе прозвучало что-то, заставившее повиноваться ему.

— Тебе не нужно ничего делать, только смотреть в пламя и ни о чем не думать. Расслабься и смотри в пламя. Отключись от всего внешнего и волнующего тебя, смотри только в пламя. Я тебя не оставлю, и ты будешь со мной в безопасности.

Неспособный сопротивляться, слуга всматривался в пламя свечи и слушал постепенно затихающий и успокаивающий голос Камбера. Через несколько минут Кринан пошатнулся, его голова стала опускаться, приближаясь к пламени свечи. Камбер крепко сжал его руку, суживая свой контроль над ним. Глаза Кринана закрылись, он как будто уснул.

— Хорошо, — сказал Камбер.

Он отпустил его и обернулся к Райсу.

— Теперь подожди, пока я установлю защиту, — сказал он, показав на четыре свечи в углах квадрата. — Потом мы начнем.

Он опустил голову, прочитал короткое заклинание, слов которого Райс не успел уловить, и задул свечу в руке Кринана со словами «аминь». Камбер вытянул руку к свече Райса. Пальцы его раздвинулись, спокойный и уверенный взгляд устремился в глаза Райса.

— Соедини свою руку с моей и свой разум с моим, и пусть свеча твоя загорится, когда мы будем едины.

Торжественно кивнув, Райс коснулся его пальцев и успокоил свой разум, чтобы Камбер мог войти в него. Он зажмурил глаза, полностью отключаясь от внешнего мира, и почувствовал, как ладонь Камбера крепко прижалась к его ладони. В полном спокойствии и полностью контролируя себя, он приказал пламени вспыхнуть, и тут же ощутил почти музыкальный резонанс, отзвук — это его разум соединился с разумом Камбера.

Теперь он смотрел глазами Камбера и видел, что свеча в его левой руке загорелась спокойным пламенем. Его правая рука сжимала руку Камбера. Он ощущал и видел, как другая рука Камбера поднялась, медленно приблизилась ко лбу Кринана и коснулась его.

Глаза Камбера закрылись, и внутри магического квадрата возникло неземное спокойствие, мир, какого не знавала земля, полное единение всех троих, которого никогда не удавалось достичь людям. Голос Камбера слышался, как легкий шелест листьев, колеблемых летним бризом. Это был голос не простого смертного, и Райс понимал, что говорит Камбер.

После этих слов Райс почувствовал, что слабость охватывает его члены, что вся энергия выходит из него и сосредоточивается в руке со свечей. Пламя свечи забилось, будто хотело перескочить на свечу Кринана.

Никто не видел, как золотой туман окутал комнату, никто не видел, как пламя изогнулось и огненная дуга соединила их руки. Райс внезапно понял, что все свершилось, что заклинание Камбера сработало.

Связь между ними оборвалась, и Райс чуть не упал от неожиданности. Он открыл глаза и увидел, что его свеча погасла, а свеча в руке Кринана загорелась. Райс взглянул в его лицо и ахнул от удивления. Это было лицо самого Райса. Его руки в изумлении взметнулись вверх, забытая свеча, выпала и покатилась по полу.

— Боже мой!

Это было все, что смог сказать Райс. Камбер улыбнулся и вздохнул. Его серебристые глаза подернулись дымкой усталости.

— И никаких демонов и прочей дьявольщины, как видишь, — проговорил он. — Джорем будет доволен.

Он прочел заклинание, и охранявший их серебряный круг погас.

Камбер взял свечу из рук Кринана и легонько коснулся его лба. Райс мог только молча смотреть — благоговейный трепет перед могуществом Камбера лишил его дара речи. Ресницы Кринана затрепетали, и глаза раскрылись.

— Кринан, ты здесь. Посмотри на меня.

Кринан медленно повернул голову. Его лицо, нет, лицо Райса выразило полное изумление.

— Получилось?

Он даже «пустил петуха», когда осознал, что говорит не своим голосом.

Улыбнувшись, Камбер взял его за руку и подвел к небольшому зеркалу. Кринан ахнул и ощупал руками свое лицо, даже жесты его были жестами Райса.

Райс покачал головой, а Камбер положил руку на плечо Кринана, чтобы успокоить его.

— Кринан, привыкни к своей новой роли и выйди отсюда вместе с Райсом. Когда ты полностью освоишься, возвращайся в церковь как Райс и молись у гроба. Я вскоре тоже туда вернусь. Если кто-то будет говорить с тобой, в чем я, правда, сомневаюсь, веди себя так, как вел бы себя Райс.

— Хорошо, сэр.

Голос был уже уверенный — голос Райса.

Сам Райс все еще с удивлением качал головой, когда открывал дверь и пропускал вперед своего двойника.

Джорем и Вулфер были у двери. Вулфер был уже в легком трансе, в который ввел его Джорем, и поэтому он не видел двух выходивших из комнаты Райсов. Но Джорем при виде этого застыл в изумлении.

Один из Райсов прошел мимо него и взялся за ручку входной двери, а другой прислонился к стене.

Джорем посмотрел на него и понял, что этот Райс — настоящий. Он повернулся к другу, но Целитель прижал палец к губам, призывая к тишине, и они оба молча смотрели, как двойник Райса открыл дверь и вошел в церковь.

Сам Райс был ошарашен случившимся, хотя и был свидетелем каждой стадии превращения. Теперь он смотрел, как Джорем и Вулфер переступили порог ризницы и исчезли за дверью, Но он не стал пытаться подсмотреть новое превращение. Не потому, что он ощущал вину. Нет. Ничего грешного в этом превращении не было. Но все же он ощущал какое-то внутреннее беспокойство, возможно, из-за встречи с двойником.

Райс пошел к двери в церковь и заглянул в глазок. Он увидел, как его двойник опустился на колени, увидел, как Ивейн коснулась его руки и снова погрузилась в молитву.

Через несколько минут дверь ризницы открылась, и мимо него прошли Джорем и Камбер. Они вошли в церковь и опустились на колени возле двойника Райса. Второй Джорем стоял на пороге ризницы и, когда Райс обернулся к нему, подозвал друга к себе.

— Давай не будем обсуждать все это, пока не уедем отсюда, — прошептал Джорем, пропуская Райса мимо себя в ризницу.

— Входи, подземный ход открыт.

Через час они уже ехали в монастырь святого Фоеллана.

ГЛАВА XII

Поэтому с обдуманностью веди войну твою, и успех будет при множестве совещаний.[15]

Печальная церемония похорон продолжалась весь вечер. Все слова были сказаны, могила подготовлена и освящена старым отцом Джонасом, приходским священником, Вулфером-Джоремом и двумя монахами, прибывшими вместе с солдатами из Валорета. Когда яму наконец засыпали, пошел снег, смягчая грубые очертания могильного холма. Каменный крест, осыпанный снегом, казался призрачным в пляшущем свете факелов. Последние псалмы лились чисто и одиноко в звенящем морозном воздухе.

Затем жители деревни проводили своего любимого господина и его родных в замок.

Камбер похоронил своего сына во дворе деревенской церкви, чтобы тот и в смерти оставался рядом с людьми, которых так любил. Процессия шла молча, тишину нарушал только хруст снега под ногами, шипение таявших снежинок, попадавших в пламя факелов, да еще зловещее позвякивание солдатских доспехов сопровождало молчаливую траурную процессию.

Это безмолвие оглушало.

Королевские солдаты проявили неожиданный такт. Несмотря на четкий приказ не выпускать Камбера и его семью из поля зрения, они старались как можно меньше попадаться им на глаза и не нарушать траур Мак-Рори.

Сейчас они замыкали процессию. Их лейтенант просил и получил разрешение самого Камбера устроиться на ночлег во дворе замка.

Камбер пожелал незваным гостям спокойной ночи и удалился в свои покои.

Лже-Джорем и лже-Райс пошли в комнаты Джорема и Райса, ожидая, пока Камбер не решит, что настало время освободить их от заклинания. Ивейн пришла в кабинет Камбера, и дочь с отцом общались между собой, как это могут делать только Дерини. После этого они прошли в угол кабинета, который весь светился, излучая энергию. Камбер произнес заклинание, и они были уже не в Кайрори.

— Где мы? — прошептала Ивейн, когда ее глаза привыкли к окружавшему их полумраку.

Она чуть теснее прижалась к отцу. Они находились в каменном склепе, чьи стены и потолок, представляющие собой каменные глыбы, можно было достать рукой. Эти стены слабо светились, вероятно, для того, чтобы не выпускать энергию наружу. Ночное заклинание охраняло их.

Камбер осторожно проверил крепость заклинания, затем вздохнул, обняв одной рукой Ивейн.

— Сейчас кто-нибудь появится и выпустит нас отсюда, — тихо сказал он. — Это — штаб-квартира михайлинцев в Челтхэме.

— Нас встретит сам викарий?

— Вполне возможно. Я думаю, ему будет не особенно приятно видеть нас, особенно после того как он услышит наши новости.

Ивейн, осмотрев стены, окружавшие их, почувствовала, что это очень солидное и крепкое сооружение: даже если бы не было охранительного заклинания, ничья магия не могла бы проникнуть через эти огромные камни, скрепленные громадными железными балками. У непрошеного гостя окажется два пути; либо медленно задыхаться здесь, так как сюда не было притока воздуха, либо вернуться обратно тем же путем, каким прибыл сюда.

«Да, — подумала она, обводя взглядом массивные каменные панели, — если попавшему сюда возвращаться некуда, то ему придется умереть здесь без всякой надежды на спасение».

Давление воздуха и стен становилось все сильнее, и наконец они ощутили еле заметную вибрацию, как будто кто-то снял заклинание с каменной двери. Затем стена бесшумно отошла назад, и путешественники увидели направленные на них острия мечей. Эти мечи были в руках людей в темно-голубых плащах.

Лица их рассмотреть было невозможно, поскольку за их спинами ярко пылали факелы, ослепляя Ивейн и Камбера.

Ивейн подняла руку, защищая глаза от такого яркого света, и пыталась рассмотреть фигуры. Камбер стоял не двигаясь. Он просто закрыл глаза и ждал, когда они привыкнут к свету.

После короткого молчания чей-то голос тихо произнес:

— Это лорд Камбер.

Мечи опустились, и свет факелов стал менее ярким и ослепительным.

Немного погодя Камбер открыл глаза и сделал шаг вперед, держа Ивейн за локоть. Перед ним стоял высокий человек с серебристыми волосами в голубой сутане.

Три рыцаря в голубых плащах, означавших их принадлежность к Ордену михайлинцев, вложили мечи в ножны и, взяв факелы, удалились.

Их предводитель, Элистер Келлен, заметив, что Камбер увидел и узнал его, поклонился лорду-Дерини, правда, не очень приветливо. Он был очень обеспокоен таким поворотом событий, превратившим Камбера из противника в союзника, хотя он очень любил сына Камбера Джорема.

Камбер тоже поклонился, стараясь держаться непринужденно. Он жестом показал в сторону Ивейн.

— Моя дочь Ивейн, о которой я говорил вам, — представил он ее.

Келлен поздоровался с Ивейн кивком головы, на что она ему ответила поклоном, и снова взглянул на Камбера. Глаза его были холодными, как морской лед, тяжелые брови почти сошлись у переносицы.

— Мы не ждали вас сегодня, лорд Камбер. Что-нибудь случилось?

— Боюсь, что нам придется изменить планы, — сказал Камбер. — Могу я говорить свободно?

Он показал глазами на трех михайлинцев, стоявших поодаль.

Рот Келлена вытянулся в тонкую прямую линию.

— Я могу поручиться за них. В чем дело?

— Джорем и Райс через четыре дня будут в убежище вместе с нашим принцем, если все будет хорошо.

— Четыре дня! — воскликнул ошарашенный Келлен. — Но мы же решили, что они приедут за неделю до Рождества!

— Я знаю. Но после этого кое-что случилось. Мой сын Катан мертв. Мы только что похоронили его.

Келлен изумленно уставился на Камбера. Затем он закрыл глаза, покачал головой и перекрестился. Лицо его изменилось, словно он внезапно постарел. Три рыцаря тоже перекрестились и склонили головы.

Наконец Келлен овладел собой и поднял голову. Он хотел подойти к Камберу, высказать ему свое сочувствие, попытаться успокоить его, но не двинулся с места — сделать это мешала гордость. От Джорема он знал, что Камбер всегда выступал против его Ордена, и пока Келлен еще не решался довериться ему.

Он просто сложил руки и заговорил, зная, что никакие слова не смогут успокоить безутешного отца.

— Мне очень жаль, — пробормотал он. — Джорем говорил о своем старшем брате только хорошее, и мне всегда казалось, что я его хорошо знаю, хотя мы никогда не встречались. Как это произошло?

— Мы еще не знаем, — спокойно ответил Камбер.

Ивейн прикусила губу и крепко сжала руку отца, сдерживая слезы.

— Солдаты, которые привезли тело, сказали, что он умер от разрыва сердца во время беседы с Имре во дворце, но в груди его — большая рана от удара мечом или кинжалом. Он, вероятно, умер мгновенно.

Наступила напряженная тишина, а затем последовал вопрос:

— Солдаты знают, кто это сделал?

— Если и знают, то не говорят, — ответил Камбер. — Мне кажется, что Имре нас в чем-то подозревает, в противном случае в моем замке не было бы его солдат. Мне придется завтра объяснять, почему Райс и Джорем уехали ночью. Формально нам не запрещено покидать замок, так что, возможно, мне удастся оправдаться. На самом деле, они уехали в монастырь святого Фоеллана после полудня, но солдаты об этом не знают. Если все удастся, они доберутся до аббатства через две ночи.

Быстрый ум Келлена сразу же ухватил несоответствие во времени, которое отметил Камбер.

— Вы сказали, что солдаты об этом не знают?

— Я прикрыл их отъезд, придав их облик с помощью заклинаний двум нашим верным слугам, — неохотно ответил Камбер. — Когда я возвращусь, я верну им их обличил.

При упоминании о заклинании лицо Келлена застыло, хотя он и был готов к этому признанию. Руки его непроизвольно сжались, словно приготовившись сотворить заклинание, хотя Келлен знал, что все это — дикое суеверие.

— Я не могу одобрить ваших действий, но согласен с их необходимостью, — с трудом выговорил он. — Но не будем обсуждать это. Давайте поговорим о наших делах. Сколько людей вы намереваетесь спрятать в убежище?

— Нас всего десять: восемь человек из семьи и двое слуг, которые участвовали в изменении облика. Если Имре что-либо узнает об этом, то им будет небезопасно оставаться в замке.

— Ясно, — Келлен кивнул. — Когда вас ждать?

— Мы постараемся выждать четыре дня, которые нужны Джорему и Райсу, чтобы доставить Синхила в безопасное место. Если Имре не выступит против нас, то это будет просто; но если он выступит, тогда у нас возникнет множество проблем. Нам придется бежать через свой Портал, ведь у нас не будет иного выхода. Но тогда Имре выставит засады у всех известных выходов во всем королевстве, чтобы захватить нас, А если дело дойдет до этого, то я сомневаюсь, что Джорему и остальным удастся скрыться в безопасном убежище. Они наверняка будут схвачены. Во всяком случае, если не возникнет немедленной опасности для нас, будем выжидать.

Келлен задумчиво кивнул.

— Мы, конечно, можем принять меры предосторожности в течение трех дней, если в этом есть необходимость. Имре не сможет так быстро заблокировать все Порталы, даже если захочет. А к тому же он не подозревает, что наша цель — Дхасса. Хорошо рассчитанный риск — наш единственный шанс.

Камбер слегка улыбнулся, восхищенный безукоризненной логикой Келлена.

— А вы успеете подготовиться?

Келлен повернулся к трем рыцарям, заложив руки за спину.

— Ты слышишь, Джеб, — обратился он к одному из них. — Мы говорим о сокращении времени на подготовку до трех дней. Ты сможешь собрать всех за три дня?

Джеб, лорд Джебедия Алкарский, главный военный советник Ордена, выступил вперед. Вся его осанка выдавала в нем опытного воина.

— Требуется разумное планирование переброски, чтобы не вызвать подозрений чрезмерной активностью Порталов, но мы сможем сделать это.

— Сколько человек? — спросил Камбер.

— Двести рыцарей, милорд. Они рассеяны по убежищам и ждут только приказа для выступления.

Он улыбнулся.

— По тому, как ваш сын владеет оружием, милорд, вы можете судить о их воинском искусстве.

Камбер улыбнулся ему в ответ, а Келлен кивнул.

— Натан.

Рыцарь с большим шрамом на подбородке вышел вперед и поклонился.

— С провиантом будет закончено через день, отче. Сегодня прибывает корабль с зерном. Весь груз мы переправим в наши тайные хранилища. Все остальное тоже будет готово.

— А гражданские служащие? — спросил Келлен третьего человека.

Джаспер Миллер положил руку на эмблему святого Михаила, вышитую на плече, и торжественно поклонился.

— Через три дня даже сам король не найдет на службе ни одного михайлинца. И пока на троне Гвиннеда не появится настоящий король, михайлинцы будут скрываться.

— Но вы должны знать, что наш принц не тренирован и не обучен искусству быть королем, — сказал Камбер, удивленный таким воодушевлением.

— Лучше нетренированный принц, чем сын узурпатора, сидящий сейчас на троне, — возразил рыцарь. — Халдейны всегда были друзьями нашего Ордена и народа Гвиннеда.

— И да будет так всегда, — ответил Камбер. — Будем молиться, чтобы на трон вернулся Халдейн. Примерно через два дня Джорем и Райс доедут до него. А еще через несколько дней и мы его сможем увидеть. А что если он откажется бороться за корону?

— Он не предаст нас, не должен. Но, во всяком случае, мы должны приложить все усилия, чтобы надежно спрятать его. В Кайрори мы можем что-нибудь сделать, чтобы облегчить ваше положение?

Камбер покачал головой.

— Мы начнем потихоньку с завтрашнего дня. Ивейн поможет мне, — добавил он, положив руку на плечо дочери, которая машинально слушала и смотрела во все глаза.

— Хорошо, — сказал Келлен.

Он задумчиво потер подбородок и взглянул на Камбера с удивленным выражением, совершенно несовместимым с его гордым, величественным видом.

— Зная, как я отношусь к темным сторонам вашей деятельности, вы, вероятно, удивитесь тому, что я хочу предложить, Может быть, вам не стоит возвращать облик двум слугам в течение нескольких дней, пока все не будет кончено? Это позволило бы нам избежать некоторой опасности и выиграть время.

Камбер поднял бровь и невольно улыбнулся.

— Я об этом не думал. Но полагаю, что это возможно, если, конечно, Вулфер и Кринан согласятся. А я не вижу причин для их отказа.

Келлен выглядел очень смущенным. Он откашлялся.

— Да, хорошо. Это немного облегчит ситуацию. А среди солдат есть Дерини?

— Лейтенант — Дерини. Может, и еще кто-нибудь. Я не говорил с ними.

— Хм-м. Я думаю, мне не нужно предупреждать вас об осторожности.

Камбер еле сдержал улыбку. Он совершенно отчетливо понял, что этот человек ему нравится, и он благодарен ему за беспокойство.

Камбер, не колеблясь, протянул ему руку.

— Нам лучше вернуться, пока нас не хватились. Молитесь за нас, отче.

Келлен, весьма удивленный просьбой, пожал руку Камберу.

— Если вы действительно хотите этого, милорд, — сказал он, только сейчас поняв, что он сделал. — Хотя, по правде говоря, не ожидал я услышать от вас таких слов.

— Из-за наших прошлых разногласий? Я думаю, что мы оба не понимали друг друга. Храни вас Бог, отче.

Камбер вместе с Ивейн повернулись и переступили порог камеры. В последнее мгновение Камбер услышал слова Келлена, сказанные шепотом:

— И тебя тоже, сын мой.

Вскоре они уже были в кабинете Камбера, и вдова Катана Элинор бросилась к ним.

— Слава Богу, вы вернулись, — прошептала она тихо. — Лейтенант хочет видеть вас, сэр. Я ушла от него пять минут назад.

— Он не сказал, зачем я нужен ему? — спросил Камбер, снимая плащ.

— На улице идет сильный снег, и он просит разрешения ввести солдат в зал. Мне кажется, что они хотят остаться здесь дольше, чем на одну ночь.

— Превосходно, — сказал Камбер.

Но по его лицу было ясно, что он вовсе не считает это превосходным.

— Где мне найти этого лейтенанта?

Через пять минут он уже входил в зал, где его ждал лейтенант. Камбер задержался на пороге, чтобы поправить одежду и очистить разум от следов недавней активности, — все-таки лейтенант тоже был Дерини.

Лейтенант мерил шагами зал. Звук его шагов беспокоил собак, растянувшихся на полу перед горящим камином. Несколько солдат ожидали его у входа, закутавшись в плащи.

Камбер одним взглядом окинул всю сцену и, когда вошел в зал, направился к лейтенанту. Собаки подняли головы при приближении хозяина, но он успокоил их движением руки.

— Сожалею, что заставил вас ждать, — сказал Камбер спокойно, плотнее кутаясь в халат. — Я всегда во время стресса уединяюсь и молюсь, К этому все мои домашние привыкли и стараются меня не беспокоить.

— Я понимаю, милорд. — Лейтенант поклонился. — Я пришел просить разрешения разместить моих людей в зале. Снегопад становится все сильнее. По-моему, собирается буря.

— Конечно, сударь. Но я надеюсь, что вы не будете злоупотреблять моим гостеприимством, — мягко сказал Камбер. — У меня в доме нет места, чтобы содержать целый гарнизон до бесконечности.

— Горстка людей — это вовсе не гарнизон, — запротестовал лейтенант.

— Конечно, но сейчас не время для приема гостей. Я до сих пор не слышал от вас, как долго вы намереваетесь пробыть здесь.

Лейтенант посмотрел на него в замешательстве.

— Я сожалею, милорд. У меня совсем нет желания докучать вам в такое время, но мне приказано оставаться в замке вплоть до получения дальнейших указаний. Вы знаете, что такое служба. Так что вы понимаете?

— Я понимаю ваше положение, ведь я все-таки двадцать пять лет отслужил при дворе. Значит, мы все под арестом?

— Конечно, нет, — ответил лейтенант смущенно. — Нам было приказано сопровождать тело вашего сына и оставаться здесь, пока не будет выяснено, что в действительности с ним произошло.

— Значит, вы признаете, что он вовсе не умер от разрыва сердца, как вы заявили сначала?

— Мне не давали указаний обсуждать этот вопрос, милорд.

Он умолк в замешательстве, и Камбер улыбнулся уголками губ.

— Я так и думал. Вы тут ни при чем, — сказал он. — Пожалуйста, чувствуйте себя свободно и располагайтесь в зале. Я сейчас пришлю управляющего, чтобы он помог вам.

Когда лейтенант поклонился, бормоча благодарности, Камбер повернулся и пошел к выходу, небрежно кивнув солдатам. Один из них, который стоял поодаль от остальных и отвесил особенно почтительный поклон, показался ему странно знакомым. Отдав необходимые приказания управляющему, Камбер задумчиво остановился у выхода и посмотрел на спину молодого человека. Почти тотчас же юноша повернулся, заметил его взгляд, осторожно оглянулся на своих коллег и медленно пошел к Камберу. Камбер отошел подальше в тень алькова, где его не было видно из зала, и ждал, пока юноша подойдет к нему.

— Я знаю вас, сэр? — спросил Камбер, изучая лицо юноши.

— Я — Гвейр Арлисский, лорд Камбер, — пробормотал юноша, опускаясь на колено. — Мы были друзьями с вашим сыном. Может, вы помните меня.

— Я припоминаю, — ответил Камбер. Он похлопал Гвейра по плечу и жестом попросил подняться. — Катан часто говорил о вас, и говорил весьма дружелюбно, но… — Он посмотрел в зал. — Что привело вас сюда вот с этими? Я всегда считал, что вы военный помощник одного из графов.

— Да, я был им у графа Молдреда.

Камбер кивнул.

— Его убили три дня назад. Это часть того, что я хотел сказать вам. Есть еще кое-что…

Он замолчал, когда Камбер взглянул в зал и прижал палец к губам. Хозяин повел юношу в небольшую комнату за кухней, подальше от зала, где раздавались крики устраивающихся на ночлег солдат.

— Вы Дерини? Хотя я вижу, что вы не Дерини, — пробормотал Камбер.

Он взял юношу обеими руками за плечи.

— Мой юный друг, у нас мало времени, так что не будем терять его. У вас была мысленная связь с Катаном? Вы были близкими друзьями?

Гвейр кивнул, не говоря ни слова. Его карие глаза расширились.

— Ты позволишь мне подключиться к вашей связи? — продолжал Камбер. — Я бы не просил тебя об этом, если бы не было необходимости.

Когда Гвейр кивнул во второй раз, Камбер прижал руки к его голове и закрыл глаза. Пальцы плотно соприкоснулись с висками юноши.

— Ну, давай, открой мне свой разум. Ради Катана, я очень прошу тебя.

Наступила пауза; казалось, она длилась бесконечность. Камбер открыл глаза.

Он смотрел куда-то вдаль, в самые глубины разума юноши, смотрел и анализировал увиденное. Затем он отодвинул Гвейра и посмотрел ему в глаза. Он потерял сына, но он нашел верного друга, человека, какие встречаются, может быть, раз в жизни.

Теперь он знал, что делает то, что должен делать. У него еще не было доказательств, что король — убийца, но в сознании Гвейра он не нашел сомнений. Король каким-то образом ответственен за произошедшее в Валорете, а может, и родственник Катана Коул Хоувелл приложил к этому свою тяжелую руку.

Камбер улыбнулся, благодарно похлопав Гвейра по плечу, и оглянулся, проверяя, свободен ли путь.

— Тебе лучше вернуться. Я подожду, пока ты уйдешь.

— Хорошо, сэр. Я сообщу вам, какие приказы идут сюда, они не застанут вас врасплох.

— Бог благословит тебя, сын мой, — прошептал Камбер, когда юноша выскользнул из комнаты и исчез в коридоре.

Камбер подождал несколько минут, собираясь с силами, чтобы пройти через зал, ничем не выдав, что узнал нечто важное для себя. Он вышел из комнаты и спокойно прошел по залу, величественно отвечая на приветствия людей, встречающихся на его пути.

Собаки вскочили, когда Камбер проходил мимо, но он снова приказал им лечь. Он не увидел в зале Гвейра. Один из молодых солдат поклонился Камберу, когда тот уже выходил, и сказал:

— Благодарю, что вы позволили нам расположиться здесь. Сейчас такая ночь, что хороший хозяин и собаку не выгонит на улицу.

Камбер посмотрел в высокие окна, все залепленные снегом, кивнул солдату и прошел мимо.

Поднимаясь в свои покои, он думал о своем сыне и будущем сыне — Райсе, которые сейчас сквозь бурю пробивались к отдаленному монастырю. Он думал о другом сыне, которого он никогда не увидит вновь, разве что во сне. Этот сын спит теперь в темной глубине, вне досягаемости снежной бури. Катан спит вечным сном в холоде ранней могилы.

Сам Камбер долго не мог уснуть в эту ночь.

ГЛАВА XIII

Ибо руки ваши осквернены кровию и персты ваши — беззаконием; уста ваши говорят ложь, зачинают зло и рождают злодейство.[16]

Следующие два дня прошли в тревожном ожидании дальнейших распоряжений короля. Солдаты, не получив приказов, вели себя очень тактично, стараясь мешать как можно меньше, но им приходилось оставаться в зале, так как погода становилась все хуже и хуже.

Камбер проявил себя радушным хозяином, насколько позволяли обстоятельства.

Он старался удовлетворить все нужды солдат, но отношения между ним и военными становились все более натянутыми.

На второй день, когда ожидание стало невыносимым, он переговорил с Гвейром, но их встреча была очень короткой, поскольку юноша мало что мог добавить к тому, что уже было известно Камберу, и к тому же им помешал лейтенант. Дальнейшие контакты с ним могли только возбудить подозрение.

Все обитатели Кайрори вели себя так, чтобы не возбудить подозрений. Они держались, как люди, потерявшие близкого родственника. Растущего напряжения они не показывали, если где-нибудь поблизости находились солдаты короля.

Однако наверху, куда солдаты не приглашались, приготовления велись с лихорадочной поспешностью. Камбер и Ивейн собирали и упаковывали все необходимое для бегства. Кроме того, они исподволь готовили к грядущим переменам в жизни и остальных. Вулфер-Джорем и Кринан-Райс оставались в своих комнатах и покидали их только для еды и молитвы. Камбер объяснил лейтенанту, что они молятся в уединении за душу усопшего брата и друга. На самом деле они большую часть времени проводили в трансе, чтобы сохранить силы и уберечься от разоблачения.

Заклинание Камбера требовалось периодически возобновлять, так как с течением времени введенная энергия истощалась…..

Так что обитатели замка Кайрори готовились к бегству и делали вид, что ожидают решения короля.

В многочисленных тайных убежищах братья Ордена святого Михаила делали последние запасы провианта, укрывали людей, накапливали оружие.

В Дхассе четыре рыцаря-михайлинца с нетерпением поджидали прибытия важных персон, для которых они подготовили надежное убежище.

В Валорете встревоженный интриган-Дерини уже получил копии четырех страниц, исчезнувших из приходской книги после посещения архива Джоремом, и теперь он поручил своим соглядатаям разузнать как можно больше о трех людях, чьи имена были на этих страницах: о членах семьи Тряпичника — Даниеле, Ройстоне и Никласе.

И так шло время…

Но если эти дни были очень напряженными для семьи Камбера, михайлинцев и интригана-Дерини, то это напряжение было ничто по сравнению со страданиями, обрушившимися на Имре.

Горе опустилось на башни королевского дворца в Валорете, как страшное привидение.

Король, мысли которого не были теперь затуманены винными парами, весь день похорон Катана провел, как в лихорадке, обливаясь слезами. Огонь в его мозгу немного ослабляла Эриелла, ее нежные ласки. Имре очень страдал от последствий бурного взрыва эмоций. Он не мог использовать свои тайные силы для успокоения, а гордость мешала ему просить чьей-либо помощи, чтобы отогнать от себя боль, окутавшую его жгучим покрывалом.

Он часами сидел в полутемной комнате и страдал. Он совершенно запугал слуг, и они боялись даже переступить порог его комнаты.

Только Эриелла понимала его. Она всегда понимала его, с самого детства. Это тоже приносило ему страдания: воспоминания о ее нежном теле, о ее ласках. Он понимал, что эта страсть преступна, и это еще больше усугубляло его муки, хотя все его тело снова жаждало ее объятий.

В конце концов он уступил этому желанию, хотя и не получил при этом успокоения.

Два дня провел он в покоях Эриеллы, никого больше не желая видеть, почти без пищи, без сна, непрерывно впадая то в истерические рыдания, то в страшный гнев на Молдреда и Раннульфа, которые позволили убить себя, на Катана, который предал его, на Коула, который рассказал ему все и тем самым вынудил к убийству, и даже на Бога, который не удержал его руку.

На второй день, когда жалость Имре к самому себе достигла апогея, Коул Хоувелл рискнул приблизиться к его покоям.

Он знал о теперешнем состоянии духа короля и решил, что сейчас самое время представить ему те новые документы, которые удалось собрать в результате расследований.

Коула провели в приемную Эриеллы. Король сидел в меховом халате у огня, руки его дрожали, все тело била нервная дрожь, но доклад Коула он слушал с вниманием. Эриелла сидела рядом, положив руку на его плечо. Ее острые глаза не упускали ни одного нюанса в его поведении. Закончив доклад, Коул аккуратно сложил все документы и подал их принцессе.

— Записи о рождении отца и сына, — сказал король. Он нахмурился. — Какой интерес они могут представлять, особенно теперь?

Коул сморщил лоб.

— Я не знаю, сир. Отец Ройстон умер более двадцати лет назад. Но отец самого Ройстона умер совсем недавно, несколько месяцев назад. Райс Турин был его врачом, именно поэтому меня и интересует, почему он и Мак-Рори украли эти листы? Я могу только предположить, что старик что-то поведал Райсу перед смертью.

— А что с сыном этим, Никласом? Он еще жив? — спросил Имре.

— Неизвестно, сир. Он не унаследовал профессию отца и деда, во всяком случае, в нашем городе. Кажется, он исчез сразу после смерти отца. Может, он тоже погиб во время погрома.

Эриелла кашлянула и обратилась к Коулу.

— А этот Даниель Тряпичник, который недавно умер, чем он занимался?

— Торговец шерстью, Ваше Высочество. Он вел дела довольно успешно, не имея никаких долгов, и передал свое дело ученику Джейсону Брауну, а это, вероятно, говорит о том, что его внук скорее всего умер. О нем никто ничего не может сказать. Старику было лет восемьдесят, все его однолетки давно умерли.

— Его однолетки, — повторил Имре. — Я думаю…

— Да, сир?

— Его однолетки, — снова повторил Имре. Он размышлял про себя.

— Если он так стар, как ты говоришь, значит, он жил во времена моего прадеда. А может, он жил еще во времена Переворота?

— Ты видишь какую-то связь? — спросила Эриелла.

— Пока нет, но…

Имре задумчиво склонил голову, затем встал и начал ходить по комнате взад и вперед. Эриелла с любопытством наблюдала за ним. Коул с трепетом пытался угадать мысли короля.

— …жил во время Переворота, — раздумывал вслух Имре. — Турин и Джорем украли записи о рождении его сына и внука. Коул, это тебе ничего не говорит? Я имею в виду кражу записей?

— Они хотят установить линию его потомков? — спросил Коул, запинаясь.

— Точно.

Имре кивнул, взял со стола перо и ткнул им в воздух, как бы ставя точку.

— Но каких потомков? Семьи торговца? Что-то мы пропустили здесь, чего-то не видим. Чего?

— А что в книгах, Имре? — спросила Эриелла после наступившей паузы. Она, вероятно, следовала за течением мыслей короля.

— Коул, что ты скажешь о книгах?

— О тех, которые Турин смотрел в королевском архиве?

— Да. Что это за книги? Какого времени?

Теперь, угадав, в каком направлении текли мысли Имре, Коул взглянул в свои записи и с изумлением поднял голову. — Времен Переворота, сир!

— Почему этот Райс Турин интересуется этими книгами, в то время как его сообщник ворует записи, удостоверяющие рождение потомков человека, который жил в то время? — прошептал Имре. — Единственное, что можно предположить, — он хочет установить какую-то связь с прошлым.

Он ткнул концом пера в Коула, словно копьем.

— Какую связь они хотят установить? Кто был этот таинственный Даниель Тряпичник до того, как стал простым торговцем шерсти?

— Я не знаю, — неуверенно пробормотал Коул.

— Но это можно предположить, — сказала Эриелла. В ее голосе звенела сталь. — Они плетут нити заговора против тебя, Имре. Они хотят установить связь с прошлым, со старым режимом, может, даже с линией самих Халдейнов. Было бы очень интересно узнать, какие страницы пропали из книг, которыми пользовался Турин. Если они как-то связаны со старым королевским родом… — Она обнажила зубы в хищной улыбке. — Тогда, я думаю, мы имеем явные доказательства заговора семейства Мак-Рори.

Коул, пораженный, как ударом грома, таким поворотом событий, низко поклонился, в то время как его разум бешено обдумывал все перспективы, открывающиеся теперь перед ним.

Если доводы Эриеллы справедливы, то, несомненно, Катан Мак-Рори являлся участником заговора, и позиции его, Коула, существенно укрепятся. Он позволил себе слегка улыбнуться, когда поднял голову после поклона.

— Я займусь расследованием этого, Ваше Величество. А пока все семейство Мак-Рори будет находиться под надзором в Кайрори, куда они все собрались для похорон Катана. Вы не хотите, чтобы Джорема и Турина привезли во дворец для допроса?

Эриелла кивнула.

— Блестящая идея, Имре.

Но Имре уже отвернулся к окну, содрогнувшись при упоминании о смерти Катана. Его каштановые волосы казались темными на фоне белого снега, рука судорожно стискивала перо.

Эриелла, поняв, что его опять охватила депрессия, направилась к нему, чтобы успокоить. Но он вдруг резко повернулся и посмотрел на них.

— Арестуй их всех, — тихо сказал он.

— Всех — Турина, Джорема, Камбера? — удивленно спросил Коул.

— Я сказал — всех, — тихо настаивал король. В его глазах появился истерический блеск.

— Ты был прав относительно Катана. — Он тяжело проглотил слюну. — И ты, конечно, прав насчет остальных. Я хочу, чтобы к ночи все Мак-Рори были в цепях. Ты понял?! Все! Никому из них нельзя доверять!

* * *

Королевский приказ прибыл в Кайрори во время ужина, когда вся семья Камбера собралась в его кабинете для вечерней молитвы.

Гвейр Арлисский сидел с лейтенантом и двумя другими офицерами, когда прибыл курьер. Он понял, как только увидел приблизившегося человека, что тот принес.

Он с трудом сдержался, чтобы не оглянуться на лестницу, ведущую в покои Камбера, и заставил себя принять скучающий и безмятежный вид, пока лейтенант ломал печать и читал письмо. Он уже полностью обдумал все свои дальнейшие действия.

— Это приказ арестовать всю семью Камбера Мак-Рори и привезти в Валорет для допроса, — объявил лейтенант. Он взял меч и перевязь с вешалки. — Сержант, следи за залом, а вы идите со мной.

Он накинул перевязь на плечо, кивнул Гвейру и подождал, пока его люди вооружатся.

Затем он снова посмотрел ордер на арест и направился к лестнице. Если он и заметил, что Гвейр постарался оказаться впереди него, то не подал виду. Во всяком случае, Гвейр первым оказался у двери, остальные отстали на несколько шагов. Они образовали небольшой круг на лестнице. По сигналу лейтенанта Гвейр постучал в дубовую дверь.

— Милорд, граф!

Некоторое время было слышно только дыхание людей, стоявших на лестнице, затем послышались металлические щелчки откидывающегося засова, и наконец открылась дверь.

На пороге стоял Камбер.

Его глаза скользнули по Гвейру, не узнавая его, и отыскали лейтенанта, стоявшего поодаль. Гвейр видел, что этот взгляд был далек от доброжелательности.

— Чем я могу помочь вам, лейтенант?

Его слова были безукоризненно вежливыми, и лейтенант смущенно откашлялся, прежде чем протянуть руку с только что полученным ордером на арест.

— Я получил приказ арестовать вас, сэр, и всю вашу семью, а также Целителя по имени Райс. Ордер подписан его милостью королем Имре Фестилом.

Наступила тишина, во время которой никто не двигался, и, казалось, даже не дышал. Затем Камбер медленно протянул руку и взял бумагу. Гвейру показалось, что в комнате послышался какой-то слабый звук. Лейтенант, чьи чувства Дерини были острее, чем чувства Гвейра, тоже услышал шум, поэтому сделал шаг вперед и положил руку на рукоять мета. Он ждал, пока Камбер прочтет документ.

— Здесь все ясно, сэр. Никакие вопросы не нужны, — сказал лейтенант, когда Камбер прочел все до конца и даже осмотрел печать. — Я должен просить вас выйти. Я не хочу применять силу, ко мне придется сделать это, если вы не подчинитесь.

— Да, конечно, лейтенант, — сказал Камбер, как показалось Гвейру, немного печально.

Камбер приоткрыл дверь, и рядом с ним появился Джеймс, который казался очень угрюмым. Гвейр решил, что это связано с угрозой ареста. Затем он заметил, что рука Джеймса с мечом спрятана за дверью, а за ним в комнате находилось больше людей, чем должно было быть.

Но прежде чем это заметил лейтенант, Джеймс выскочил из комнаты и с силой толкнул лейтенанта прямо на солдат, а Камбер бросился в комнату и затащил Джорема и Райса в угол, откуда все трое немедленно исчезли.

Гвейр и Джеймс с мечами в руках обороняли лестницу от наседавших солдат.

Вспышки белого света за ними в комнате означали, что там совершается какая-то магия, но Гвейр не желал ничего знать об этом. Он парировал удар меча и ответным ударом отрубил врагу кисть. Тот с воплем покатился по лестнице на своих товарищей. В это время Джеймс напал на другого и пронзил ему бедро. Тот упал вниз, и лишь чудо спасло его от мечей его же товарищей.

Гвейр оглянулся через плечо и увидел, что в тот угол, где исчез Камбер, направляется Ивейн. Ему снова пришлось отражать бешеный натиск солдат: на него напали сразу два противника, причем один из них ухитрился проскочить и оказаться в тылу. Когда эту трудную ситуацию удалось разрешить, Гвейр снова рискнул обернуться и заметил, что теперь Камбер ведет в тот таинственный угол леди Элинор и детей. Женщина и дети тут же исчезли, и в комнате остался один Камбер. Он бросился к ним и крикнул предостережение Гвейру.

Жгучая боль в боку заставила его обернуться, но было слишком поздно увертываться от лезвия меча лейтенанта. Гвейр почувствовал, как по его телу разливается горячая влага. Лейтенант отскочил после удара назад, лезвие его меча было окрашено алой жидкостью, и Гвейр понял, что это его кровь. Меч Джеймса, как возмездие, настиг лейтенанта.

Он покатился по лестнице, из разрубленной шейной вены фонтаном била кровь, из горла рвался душераздирающий крик. Гвейр внезапно ощутил слабость и начал медленно оседать на землю, но тут же почувствовал, как его подхватили сильные руки Камбера и потащили в угол, где происходили странные исчезновения.

Джеймс захлопнул дверь и бросился за ними. Тут же дверь начала сотрясаться под мощными ударами солдат, но Гвейр больше ничего не помнил. Его сознание стало уплывать от него, звуки становились все глуше, предметы теряли четкость очертаний. Прежде чем он полностью потерял сознание, у него появилось странное ощущение, что он падает куда-то в черноту, но вспышка чистой яркой энергии отбросила эту черноту назад. В это мгновение ему показалось, что Камбер светится, излучает сияние.

ГЛАВА XIV

Да будет благословен он, кто приведет назад помазанника Божьего.[17]

А на другом краю королевства сейчас наступил ранний вечер. Два всадника уже приближались к затерянному в Диких горах аббатству святого Фоеллана, когда ветер из горных ущелий превратил сумерки в белую мглу.

Сегодня они не встретили на дороге ни души.

С наступлением зимы здесь мало кто отваживался путешествовать, а особенно теперь, когда в горах выпало небывалое для этого времени количество снега. Дорога была почти непроходимой из-за снежных завалов, так что большинство отложили бы путешествие до весны.

Джорем и Райс рассчитывали на это, и, как оказалось, не напрасно. Они решили, что даже если король каким-то образом узнает о их намерениях попасть в святой Фоеллан, он не сможет воспрепятствовать им, никто не доберется сюда раньше их.

Однако в свете того, какая задача стояла перед ними сейчас, это их мало успокаивало.

Каким-то образом им нужно было незаметно проникнуть на территорию аббатства, найти принца Синхила и вывести его оттуда, не поднимая тревоги. Хотя они тщательно спланировали все и пересмотрели все возможности по крайней мере раз десять, с той степенью точности, которая доступна лишь Дерини, они не могли сказать заранее, что могут предпринять люди, чтобы разрушить их планы.

Уже совсем стемнело, когда они остановились у стены аббатства, луна была закрыта тяжелыми низкими облаками и, похоже, не собиралась появляться сегодня ночью.

Райс закутался в свой меховой белый плащ, который делал его менее заметным на снегу, обернулся и подтянул поближе третью лошадь. Все лошади были закутаны в белые покрывала, так что Райс с трудом мог разглядеть Джорема, сидящего в седле всего в четырех футах от него.

Джорем спешился, привязал своего коня к заснеженному стволу дерева, приблизился к Райсу и тронул его рукой.

— Мы выбрали хорошее время, — шепнул он. — Они боятся звонить в колокола, чтобы не вызвать обвал снега. Скоро полночь, помни, больше ни слова, пока мы не выберемся отсюда.

Райс вспомнил, что это не единственный вид сообщения, который они решили не использовать. Он спешился и начал доставать из седельной сумки второй плащ и сапоги. Даже их мысленная связь Дерини должна была применяться как можно реже или лучше совсем не применяться. Этот Орден не был Орденом Дерини, но в нем вполне могли оказаться Дерини. Если один из них будет в это время в трансе, он сможет принять сообщение. Это, конечно, маловероятно, но возможно. А в этой игре слишком большая ставка, которой нельзя рисковать.

Целитель подошел поближе к стене, наблюдая, как Джорем бросил вверх свернутую кольцом веревку, на конце которой была закреплена «кошка» — металлический крюк с тремя лапами. Он долго готовился к броску, расправляя витки, наконец отошел от стены на несколько шагов. Райс оглянулся назад и к своему удивлению заметил, что в снежной буре лошадей совершенно не видно.

Джорем внимательно посмотрел вверх, выбрал подходящее место и швырнул веревку. Послышался металлический звон, заглушённый завыванием ветра, но Джорем бросился к стене, прижался к ней, застыл и прислушался. Наконец он поднял голову, убедившись, что звук не поднял тревоги в аббатстве. Он начал медленно натягивать веревку и грубо выругался, когда незацепившийся крюк сорвался чуть ли ему не на голову.

Эта процедура повторилась три раза, и наконец крюк надежно зацепился за стену.

Два друга моментально перебрались через стену и крадучись пошли вдоль нее.

Укрывшись в тени какого-то строения, они перебросили и закрепили веревку для бегства, тщательно замаскировав ее.

Следующие двадцать минут они потратили на осторожный переход по двору аббатства. Они тщательно укрывались при малейшем подозрительном шуме, но все им благоприятствовало, и друзья без помех добрались до широкого монастырского двора, а там и до главного портика аббатства. Через него лежал кратчайший путь к их цели, если, конечно, здание аббатства было построено в соответствии с древними традициями зодчества.

Им нужно было пройти через собор и по черной лестнице попасть в спальни монахов, среди которых находилась маленькая келья, где Райс видел Синхила. Целитель даже боялся подумать, что произойдет, если этот путь не приведет их к цели, потому что попасть туда тем путем, каким шли Камбер и Райс в предыдущий приезд сюда, было совершенно невозможно.

Внезапно Райса охватила паника. Ему почудилось, что он — маленький мальчик, который играет в какую-то смертельно опасную игру, но он, овладев собой, отогнал эти видения, смотал три плаща в узел и спрятал в темном углу.

Он осторожно приблизился к Джорему, который достал из сапога кинжал, встал на колено перед дверью и, просунув лезвие в щель, долго водил им, пока не открыл внутренний засов.

С довольной улыбкой Джорем спрятал кинжал, приоткрыл дверь и долго всматривался в темноту. Потом он повернулся и, взглянув на Райса, прошептал;

— Чисто.

Райс проскользнул в приоткрытую дверь и прижался к стене. Джорем проник за ним, и друзья, осмотревшись, закрыли за собой дверь. Они внимательно всматривались в глубину нефа собора, стремясь пронизать взглядом мрак, в котором кое-где виднелись желтые огоньки свечей.

Они долго стояли, изучая расположение колонн, боковых приделов и часовен, чьих-то гробниц. Особое внимание они обратили на большую дверь и на боковую лестницу. Двери можно было не опасаться, так как она использовалась только днем во время службы, а вот лестница — другое дело. По ней мог спуститься какой-нибудь монах, пожелавший помолиться в одиночестве. Если они не успеют к тому времени скрыться в относительной безопасности южного трансепта, они неминуемо будут обнаружены. Им необходимо было проникнуть за алтарь нефа, где горели предательские свечи и располагались спальни, в которых могли находиться бодрствующие монахи. Только после этого они смогут подняться по лестнице, ведущей к жилью Синхила, но об этом пока лучше было не думать.

Приложив палец к губам, Джорем тихонько подошел к лестнице и стал всматриваться, обострив до предела свои чувства Дерини. Он пытался определить малейшие движения наверху.

Но там, по всей вероятности, никого не было. В этот час монахи, наверное, спали. Для друзей это было самое безопасное время в аббатстве.

Наклоном головы Джорем приказал Райсу следовать за собой, и они осторожно пошли вдоль стены, искусно используя любую тень, любое укрытие. Впереди находилась первая из спален.

Спальни слева все были пусты. Можно было видеть их внутреннее убранство, освещенное тусклыми лампами и свечами алтарей. За главным алтарем виднелся большой медный экран, отражавший свет свечей своей влажной поверхностью. За экраном простирался неф, в темной высоте которого смутно виднелись хоры. Нигде, не было заметно ни признака движения, но они не рискнули пойти дальше, не убедившись в полной безопасности.

Райс и Джорем приблизились к первой спальне, и Джорем осторожно заглянул в нее.

Никого.

То же самое повторилось и во второй. Опять никого. Пока что фортуна благоволила к ним.

Они прошли мимо второй спальни и уже приблизились к экрану, чтобы осмотреть сам неф и спальни на северной стороне, прежде чем выйти из укрытий.

В нефе и на хорах тоже было тихо. Теперь им оставалось только надеяться, что за ними никто не наблюдает из укрытия. Хотя по обычаю никто не мог осквернить святую церковь убийством, они оба знали, что им придется убить, если возникнет необходимость. Им во что бы то ни стало нужно было сохранить тайну Синхила и его освобождения из монастыря Святого Фоеллана.

Они смотрели и слушали несколько минут и только потом решили, что все спокойно. Джорем прошел к алтарным воротам и положил руку на замок. Он мысленно выругался, поняв, что тот заперт.

Он взглянул на Райса, который беспокойно оглядывался назад, опустился на колено и, обхватив замок руками, распространил на него свои чувства Дерини. Через несколько секунд, длившихся, казалось, вечность, замок поддался. Когда Джорем снял замок и начал открывать ворота, молясь, чтобы они не заскрипели, он краем глаза заметил отчаянный предостерегающий жест Райса и буквально вжался в алтарь.

Теперь и он услышал шлепанье сандалий по полу. Кто-то шел по нефу. Человек был один, и Джорем поблагодарил провидение.

Но если он и дальше будет идти в этом направлении, то неминуемо наткнется на Райса. Джорем изо всех сил желал, чтобы монах свернул в один из боковых приделов, лучше всего в первый, тогда он наверняка не заметит Райса.

Впоследствии ни он, ни Райс не были убеждены, могли ли они воздействовать усилием воли на монаха, но как бы то ни было, он дошел до первого придела и после секундного раздумья зашлепал туда.

Он лишь немного не дошел до Райса. Через несколько минут, когда все затихло, Джорем осторожно выглянул из-за алтаря.

С этой позиции ему не видна была спальня, но это не расстроило Джорема: значит, и монах тоже не мог их видеть. Райс, плотно прижавшись к стене, оглядывался вокруг.

Через некоторое время он посмотрел на Джорема, который ответил ему легким кивком головы. Теперь Райс знал, что делать, если у монаха возникнут подозрения и он задумает следить за ними: он должен успокоить его, чтобы тот не поднял тревогу.

Глубоко вздохнув, чтобы успокоить нервы, Джорем вернулся к воротам и открыл их. Всё произошло совершенно бесшумно, видимо, монахи были хорошими хозяевами и аккуратно чистили и смазывали петли. Райс и Джорем прошли мимо ворот, прикрыли их, не запирая на замок, и проникли в ту часть здания, где обитали монахи.

Вдруг сзади них вновь послышался шум — это монах вернулся из спальни, подошел к алтарю и поклонился, шепча молитву. Друзья уже решили, что монах собирается молиться всю ночь, но, к счастью, он постоял, поклонился еще раз и направился к спальне на другой стороне нефа.

Джорем и Райс направили все свои мысли к тому, что ждет их впереди. О том, что на обратном пути они снова могут столкнуться с монахом, друзья старались не думать.

Теперь они уже находились в той части, где жили монахи, принявшие суровые обеты. Пройдя немного вперед, они снова наткнулись на тяжелые решетчатые железные ворота. Джорем после неудачной попытки открыть их решил пройти обходным путем через хоры и двинулся влево, но Райс, следивший за его действиями, сам взялся за замок, и вскоре он с мягким щелчком открылся.

Райс бесшумно позвал Джорема и проскользнул в ворота. Удивленный Джорем прошел за ним и встал рядом, вглядываясь вверх, куда вела лестница, открывавшаяся перед ними.

— Идем? — одним движением губ спросил Райс.

Джорем глубоко вздохнул и кивнул. Они начали осторожно подниматься по ступенькам.

Дверь наверху был открыта, и с небольшой площадки за ней начиналась другая лестница.

Они задержались на площадке и прислушались, но, кроме храпа спавших монахов и скрипов здания под мощными ударами ветра, они ничего не услышали. Теперь у них оставалась одна задача — найти Синхила и вывести его.

Поднявшись, Райс и Джорем оказались в коридоре, освещенном единственной лампадой.

Всматриваясь в темноту, Райс провел Джорема в первый дортуар. Они двигались осторожно, стараясь не наткнуться на многочисленные шкафы, стоявшие в коридоре.

Келья Синхила была пятой от конца — Райс отметил это во время первого визита сюда. Они остановились на пороге, и Джорем достал две белые сутаны из ближайшего шкафа. Они вошли в келью и остановились.

Казалось, их бешено бившиеся сердца производят страшный шум, на который сейчас сбегутся все монахи. Джорем создал небольшой магический источник света, и Райс, подойдя к узкой железной кровати, низко наклонился, чтобы рассмотреть спящего. Райс и Джорем накинули поверх одежды белые сутаны, и Райс сконцентрировал свою волю, чтобы проникнуть в разум спящего и, не разбудив его, взять под контроль.

Либо прикосновение не было мягким, либо сон Синхила не был так крепок, как они думали, но глаза Синхила открылись, и он неожиданно проснулся. Когда он увидел склонившиеся над ним и освещенные призрачным светом две фигуры в белом, он впал в панику.

Райс, заметив первое движение Синхила, зажал ему рот рукой так, что тот не смог крикнуть. Но Синхил извивался всем телом, бешено брыкаясь под одеялом.

Джорем бросился на него, удерживая, пока Райс полностью не овладеет его разумом.

Но Целитель не мог проникнуть сквозь защитные поля, настолько мощные, что Райс, даже приложив всю энергию, не смог коснуться его разума. Стало ясно, что таким путем им не овладеть Синхилом, а если они не подчинят его своей воле в следующие несколько секунд, то шум борьбы разбудит монахов, спящих в соседних кельях.

Пора было применить жесткие меры.

Без колебаний Райс схватил Синхила за горло, прижав сонную артерию, и отпустил только тогда, когда тело Синхила судорожно изогнулось в последний раз и обмякло. Райс снова проверил. Сопротивление защит не ослабло, но, слава Богу, центр, управляющий сознанием, был свободен.

Закрепив контроль, Райс осторожно выпрямился и позволил себе отдохнуть.

Прежде чем подняться, Джорем нервно оглянулся на дверь. Снаружи не доносилось ни звука. Тем не менее они выждали, некоторое время, чтобы окончательно убедиться, что все спокойно. Наконец Райс наклонился, поднял Синхила на ноги и обхватил его за плечи. Джорем погасил магический свет и выглянул в коридор. Там было пусто и тихо.

Они пошли обратно тем же путем, придерживая Синхила с двух сторон. Когда они вышли к лестнице, Джорем внезапно застыл, прислушиваясь. Он подал Райсу знак оттащить Синхила к стене, Райс подчинился приказу и тоже услышал шлепанье сандалий по лестнице.

Боясь дышать, они стали бесшумно спускаться по спиральной лестнице, пока не скрылись за поворотом. Вскоре мимо них кто-то прошел, и звук шагов исчез в дортуаре. Они подождали несколько минут на случай, если монах вернется, но ни сверху, ни снизу никаких звуков не было слышно. Наконец они собрали все свое мужество, подняли бесчувственное тело Синхила и направились к выходу.

Следующие полчаса были такими напряженными, что позднее они с трудом вспоминали это время. Перед их глазами проплывали темные лестницы, стены, алтарные ворота, выступы. Они благополучно добрались до алтаря и замерли, услышав шаги какого-то монаха. Они быстро положили неподвижное тело возле алтаря, а сами опустились на колени.

Но эти коленопреклоненные фигуры в белом, погруженные в молитву в неурочный час, не могли одурачить монаха, который шаркал ногами по нефу. Один взгляд на них мог возбудить подозрение.

С одной стороны, в этом не было ничего необычного. Но монах мог оказаться очень разговорчивым и обратиться к ним, чтобы выяснить, кто они и почему молятся здесь, а не в кельях.

И, разумеется, он обратился.

Он успел только увидеть какого-то рыжего незнакомца, взглянувшего на него из-под капюшона, и спящего брата Бенедикта, когда другой монах поднялся с колен и обхватил его сзади за плечи, а высокий золотоволосый человек с пронзительными глазами как будто проник в него и заставил его голову кружиться с бешеной скоростью.

Монах упал на колени, ничего не видя вокруг себя, и воспоминания о странной встрече полностью исчезли из его памяти. Проснулся он уже под утро, когда остальные монахи собрались в большом нефе.

Монах чувствовал, как болят у него колени от долгого стояния, но не мог понять, что заставило его провести целую ночь в молитвах в холодной церкви.

К тому времени, когда все аббатство поднялось ото сна, Джорем и Райс уже переправили свою драгоценную ношу через стену, закрепили с помощью веревок на лошади и пустились в долгий трудный путь.

Ветер теперь дул им в спину.

Они ехали, ведя лошадь Синхила между собой, и им нужно было ехать еще очень долго — весь день и следующую ночь — с редкими остановками, пока они не доберутся до Дхассы, где наконец окажутся в относительной безопасности.

Там они должны будут направиться к епископу Дхассы который держал Портал.

Это был единственный путь, который еще не был закрыт для них. К ночи они должны были быть в полной безопасности в убежище Камбера.

Но сейчас им нужно ехать и постараться не замерзнуть и не попасть в плен. Они должны достичь Дхассы живыми и невредимыми.

А если их отсутствие уже обнаружено, то им следует быть вдвойне осторожными. Их пленение будет означать полную катастрофу для задуманного ими дела.

ГЛАВА XV

Я оставил дом Мой; покинул удел Мой; самое любезное для души Моей отдал в руки врагов его.[18]

К счастью, путь в Дхассу оказался относительно спокойным, так как новости в Гвиннеде по зиме передавались не быстро.

Первые несколько часов после бегства — самые опасные — прошли под покровом темноты и сильного снегопада, который немного затих лишь к рассвету. Снег все покрывал белым ковром, заглушая звуки и скрывая следы, но он скрывал и ямы, камни и бревна на дороге, о которые кони спотыкались и могли поранить ноги. Хуже всего приходилось привязанному к лошади Синхилу.

Они ехали несколько часов в полном молчании иногда шагом, а иногда рысью, в зависимости от состояния дороги. Райс внезапно ощутил чей-то взгляд. Он заметил все еще затуманенные серые глаза, попытался наладить мысленный контакт, чтобы сообщить, кто они, но это ему не удалось. Тогда Райс, ободряюще улыбнувшись, снял всю паутину заклинаний с разума Синхила, и его глаза стали более осмысленными.

Райс взглянул на полусонного Джорема, который покачивался в седле. Он знал, что Джорем нуждается в отдыхе, — они не спали уже тридцать шесть часов, — но решил, что важнее немедленно выяснить отношения, к тому же монах наверняка узнал его.

— Джорем, мы уже не одни, — тихо сказал он.

Джорем поднял голову, мгновенно став бодрым и свежим. Их пленник повернул голову и посмотрел на своего похитителя.

— Почему вы увезли меня из монастыря? — спросил он, не дав Джорему времени на приветствия. — Кто вы такие?

Священник несколько секунд смотрел на лицо, выглядывавшее из мехового капюшона, очевидно, обдумывая ответ, а затем решил говорить правду.

— Меня зовут Джорем Мак-Рори. Я — священник из Ордена святого Михаила. А причина, по которой мы увезли вас оттуда, совершенно очевидна, милорд. Или я должен называть вас Ваше Величество?

Человек дернулся, как от удара. Ужас мелькнул в его глазах, как ни старался он скрыть его.

Райс и Джорем расслышали сдавленное «нет».

Синхил опустил голову и отвернулся. Два друга переглянулись, и Джорем показал на небольшую рощу, где они могли укрыться от ветра. Все равно лошадям следовало дать отдых, а говорить лучше лицом к лицу на твердой земле, чтобы Синхил правильно понял их намерения.

Лошади благодарно остановились под заснеженными деревьями, Джорем спешился и, подойдя к Синхилу, развязал узлы веревок, которыми его ноги были привязаны к стременам.

Синхил перебросил ноги через шею лошади и размял онемевшие мышцы. Райс остался на коне на тот случай, если вдруг Синхил задумает бежать.

— Сойдите с седла и пройдитесь немного, — посоветовал Джорем.

Однако он не отвязал веревку, которой они были связаны между собой.

— Вы, должно быть, устали, милорд. Прошу прощения за грубое обращение, но мы боялись, что добровольно вы не поедете с нами.

Синхил отвернулся и не принял предложенную руку.

— Не зовите меня «милорд», — прошептал он. — Я не господин и не хочу быть им. Я простой монах и живу в мире со всеми.

Джорем медленно покачал головой. Он хорошо понимал монаха, но знал, что он, Джорем, должен постараться переубедить его.

— Вы — Никлас Габриель, монашеское ваше имя — Бенедикт, — сказал Джорем. — Вашего отца звали Ройстон, а деда — Даниель, но оба они имели и другие имена. Другое имя есть и у вас.

— Нет, — прошептал монах. — Нет другого имени.

— Другое имя вашего отца — Алрой, древнее королевское имя, Ваш дед был известен как Эйдан, принц Халдейн, еще до Переворота, — безжалостно продолжил Джорем. — А вы — Синхил Донал Ифор, принц Халдейн, последний в королевском роду. Пришло время заявить ваши права на престол, Ваше Величество. Пришло время завоевать трон Гвиннеда.

— Нет, — послышался сдавленный шепот, — скажите, что это не так. Я не хочу вас слушать. Эти имена давно в прошлом, и их нужно забыть. Я только брат Бенедикт, бедный монах. Больше у меня нет никаких прав.

Джорем беспокойно посмотрел на Райса. Они с Райсом обдумывали стратегию поведения во время своего долгого пути в святой Фоеллан, они хотели предусмотреть все возможные варианты. Но они не рассчитывали на кротость этого человека, на его безмерную тревогу, вызванную тем, что его насильно вырвали из жизни, на которую он добровольно обрек себя. Джорем долго подбирал слова, но первым нарушил тишину Синхил, Он поднял голову и невидящими глазами уставился на Джорема.

— Я умоляю, отвезите меня обратно в монастырь.

— Мы не можем, милорд, — ответил Джорем.

— Тогда отправьте меня одного. Вам не обязательно ехать туда. Я ничего не скажу о вас.

— Мы не можем, милорд, — повторил Джорем. — В этом деле замешаны и другие люди, а некоторые уже отдали свои жизни.

— Погибли? Вы имеете в виду, что они погибли из-за меня?

Джорем кивнул, не желая встречаться с ним глазами. Монах перевел взгляд на заснеженный лес, словно перед ним всплыли старые видения, которые он старался, но не мог забыть.

— Куда вы везете меня? — спросил он.

— К друзьям.

— У меня нет друзей за стенами аббатства, а те, кто хочет покончить с моей жизнью, — не друзья.

— Одна жизнь кончается, другая начинается, — сказал Джорем.

Он положил руку на шею лошади и твердо взглянул на монаха.

— Вы рождены не для кельи и не для молитв, какой бы приятной эта жизнь ни казалась вам. Только теперь вы будете следовать вашему предназначению!

— Нет! Я рожден быть монахом! — Он ударил себя в грудь связанными руками и обратил полубезумные глаза к Райсу. — Милорд, поверьте, все, что рассказал вам мой дед, — выдумка, фантазия, бред. Я не тот, за кого вы меня принимаете, я не из того теста, из которого делают королей.

— Вы — Халдейн, милорд.

— Нет! Халдейны погибли, а я был торговцем, пока не стал монахом. И мой отец был торговцем! Я не знаю другой жизни!

Джорем, со вздохом взглянув на Райса, пожал плечами.

— Мне кажется, продолжать бессмысленно. Он устал и напуган. Может, позднее…

— Правда от этого не изменится, — прервал его Синхил.

— Конечно, но правда может быть не та, что утверждаете вы теперь, милорд. Вы долгое время были вдали от мира. Почему бы вам не отложить решение до того времени, когда познакомитесь с фактами?

— Я живу в своем мире, и вы, называющий себя монахом, должны понимать меня.

— Я хорошо понимаю. — Джорем вздохнул. — Однако это не меняет моих намерений. Если вы дадите слово не пытаться бежать, я с удовольствием развяжу вас. Вам будет легче, если вы сможете пройтись немного.

Синхил долго смотрел на Джорема, как бы взвешивая его слова, затем опустил глаза.

— Я не буду сопротивляться вам.

— Даете слово?

— Даю, — прошептал пленник.

Джорем кивнул и развязал веревки на руках пленника, но когда он протянул руку, чтобы помочь ему сойти с лошади, Синхил поджал губы, оттолкнул его руку и соскочил с лошади с другой стороны. Он сделал с полдюжины неверных шагов, спотыкаясь и шатаясь, и упал на колени в снег. Он склонил голову, еле сдерживая рыдания.

Джорем нахмурился и посмотрел на Райса. Затем он накинул плащ на плечи и сложил руки на груди. Они оба с тоской поняли, что их путешествие в Дхассу будет гораздо дольше и сложнее, чем они предполагали.

* * *

Действительно, их путешествие проходило хотя и без инцидентов, но в полном молчании. Они останавливались только однажды днем, чтобы сменить лошадей в придорожной гостинице.

Райс охранял принца, пока Джорем торговался с хозяином. Синхил не изъявлял желания разговаривать, но и не предпринимал попыток к бегству.

К вечеру они уже были в часе езды от цели. Небольшой бурный ручей вилял вдоль дороги, по которой они ехали. Хотя он и протекал по заснеженной равнине, зимний холод еще не сковал его льдом. И лошади, и люди уже замучились от долгого пути. Райс очень беспокоился о Синхиле, ведь принц был плохо приспособлен к трудностям путешествия. Он чуть не закричал от боли в мышцах, когда они несколько часов назад остановились для последнего отдыха, и только гордость остановила рвавшийся из него крик. Потом им пришлось сажать его в седло, почти потерявшего сознание.

За последние полчаса Синхил заметно побледнел, и Райс понял, что им придется снова остановиться, поскольку Синхил был на грани обморока, Райса очень беспокоило, как поведет себя Синхил, когда они въедут в город и поедут ко двору епископа. Райс даже боялся думать о том, что поведение Синхила и его покладистость в дороге — всего лишь подготовка к восстанию на людях.

Райс не мог прозондировать разум пленника во время их долгого безмолвного путешествия — перед ним каждый раз вставала твердая глухая стена, которую Райс смог бы преодолеть только после отдыха и соответствующей подготовки, но он не хотел этого делать сейчас, боясь еще больше восстановить Синхила против себя.

Нет, к Синхилу нужно применять другие методы, и не сейчас, а когда они будут среди друзей, когда все его протесты не будут услышаны. Единственное, чего хотел сейчас Райс, это облегчить страдания Синхила от боли в измученных ногах.

Как будто почувствовав возрастающее беспокойство Райса, хотя и не зная его причины, Джорем привстал на стременах и посмотрел вперед, высматривая место, где бурный поток позволял подойти поближе к воде. Спешившись, он помог Синхилу сойти с коня и усадил его на камень в защищенном от ветра месте. Райс лениво повел трех лошадей к воде и, достав из сумки пустую фляжку, наполнил ее ледяной водой из потока.

Когда вернулся Райс, Джорем массировал ноги Синхила. Принц с удовольствием напился и, не раздумывая, протянул фляжку Джорему. Но священник не успел приложить ее ко рту, Райс выхватил флягу и вылил содержимое в снег.

— Ты дал ему наркотик!

Слова Джорема прозвучали не вопросом, а утверждением, но в голосе его слышалось удивление.

Райс кивнул, а Синхил повернулся к нему.

— Вода? — прошептал он.

— Так было надо. Сонный порошок, чтобы успокоить вас, облегчить страдания, пока мы не сможем отдохнуть по-настоящему.

— И чтобы предотвратить мое предательство, — добавил Синхил.

Он натянуто улыбнулся, и вдруг голова его упала на грудь, глаза закрылись. Он с трудом приподнял голову.

— Что со мной?

— Это лекарство. — Райс в упор смотрел на него. — Вы почувствуете сонливость. Ваши чувства притупятся. Вы все время будете в полусне. Так будет лучше, поверьте мне.

— Лучше для кого? — прошептал Синхил. — Неужели вы боялись, что я предам вас? Я же дал слово. — Он показал на фляжку. — Это было ни к чему.

При этих словах Джорем встал и пошел к ручью. Там он опустился на колени. Райс подошел к нему. Он знал, что так подействовало на Джорема.

— Это действительно было нужно? — спросил Джорем, наклонившись к воде, чтобы напиться.

— Я думаю, да. Джорем, я пытался прочесть его мысли всю дорогу и не смог. Он как глухая стена. У него какие-то врожденные защиты, возникающие, когда на него что-то давит. Я не могу проникнуть сквозь них, во всяком случае, незаметно для него. Я думаю, поэтому мы не смогли воздействовать на него там, в аббатстве. И я не уверен, что это удалось бы нам в Дхассе, особенно сейчас, когда мы так устали.

— Верно, — согласился Джорем. — Он вытер руки о плащ и повернулся к Райсу. — У него действительно есть такие защиты? Как ты думаешь, потом ты сможешь преодолеть их?

Райс пожал плечами и неуверенно улыбнулся.

— Всегда есть пути для преодоления сопротивления любого человека, особенно если ты Целитель… Кроме того, в убежище я попрошу Камбера работать со мной.

Джорем долго стоял выпрямившись, потом взглянул на отдыхающего Синхила.

— Ты сказал ему всю правду о действии наркотика?

— Да. У нас будет достаточно времени, чтобы привезти его к Порталу. Он будет все время в полусне. Лучше пусть будет так, чем он устроит сцену, — сказал Райс и сунул пустую фляжку в сумку.

— Если кто-либо заинтересуется им, объясним, что он болен, и мы везем его к Целителю епископа. Это звучит вполне правдоподобно.

— Хорошо.

Джорем вздохнул и, покачав головой, хитро улыбнулся.

— Я, вероятно, устал больше, чем предполагал. А ты с энтузиазмом включился в заговор. И это ты, кто раньше всегда старался держаться подальше от всяких интриг!

— О, не произноси этого слова!

— Какого? «Интрига»?

Джорем улыбнулся, похлопал Райса по плечу и указал на клевавшего носом принца. Пора было сажать его в седло и ехать дальше.

Судьба королевства была в их руках, и все должно было решиться в следующие несколько часов.

К счастью для всех троих, колеса бюрократической машины Гвиннеда вертелись очень медленно, и аббат святого Фоеллана только сейчас начал думать, как объяснить причину исчезновения брата Бенедикта.

Как и предполагали Райс и Джорем, отсутствие Бенедикта было замечено только утром, и заметил его настоятель, который не увидел Бенедикта на хорах во время мессы. Но настоятель был человек очень занятой, у него было много обязанностей, и только когда брат Бенедикт не явился на следующее богослужение, он забеспокоился.

Решив, что брат Бенедикт заболел, настоятель направился в больницу, но смотритель больницы брат Рейнард не видел Бенедикта уже несколько дней. Тщательный осмотр всего аббатства, занявший несколько часов, не дал результатов.

Несколько монахов были посланы на лошадях осмотреть все окрестности аббатства на расстояние, которое мог бы преодолеть за это время пеший человек. Но буря сделала свое дело. Если брат Бенедикт упал от слабости и умер, то этого уже никто не узнает до самой весны. Аббатство постигло большое горе. Монахи отслужили большую мессу по брату Бенедикту следующим утром, и затем вновь потекли обычные дни жизни своим порядком.

И это дело заглохло бы навсегда, если бы не брат Левит. В этот день он решил проверить наличие зимней одежды монахов. Осматривая содержимое шкафов близ кельи пропавшего брата Бенедикта, брат Левит был очень удивлен, обнаружив пропажу двух сутан. Проведя расследование среди монахов, пользовавшихся шкафами, он выяснил, что два дня назад все было на месте. Однако никто не мог объяснить пропажу сутан.

Озадаченный Левит доложил обо всем помощнику приора, тот, в свою очередь, приору, а приор — аббату. Это случилось уже вечером. Аббат сначала отругал приора за то, что тот лезет со всякими пустяками, но разум его все время был занят мыслями о пропавшем брате, и у него зародились смутные подозрения.

— Брат Патрик, сколько сутан пропало?

— Две, отец аббат.

Аббат поднял перо и повертел его между пальцами.

— Скажите, вы помните двух человек, которые приезжали на свидание к брату Бенедикту две недели назад?

Приор озадаченно замолчал.

— Конечно, помню, отче. Монах этот был на службе у епископа, но…

— Я это помню! — рявкнул аббат. — Он был гавриилитом или просто притворился им.

Приор озадаченно смотрел на аббата, а тот повернулся и вытащил календарь с заметками из шкафа. Не найдя в нем того, что искал, он швырнул его обратно и забарабанил пальцами по столу.

— Попросите явиться сюда врача, брата Патрика, а также брата Пола, Финеаса и Джубала.

— Хорошо, отец аббат.

Удивленный приор выскочил из кабинета.

Следующие десять минут аббат сидел нахохлившись и ожесточенно грыз ногти. Подозрения в нем росли, и все его умозаключения складывались в стройную картину.

В тот день приходили два человека, говорили с братом Бенедиктом, в тот же день во время беседы брат Бенедикт упал в обморок.

Они говорили что-то о важном поручении деда, который недавно умер. Сам аббат стоял неподалеку и слушал.

Один из них был Целитель. Как его звали?.. Лорд Ре… Ро… Райс. И когда врач аббатства не смог привести брата Бенедикта в чувство, аббат попросил Райса взглянуть на него и даже позволил войти в его келью.

Да, и Райс, и монах, который был с ним, входили в келью Бенедикта!

Взяв на душу страшный грех, аббат выругался и скомкал письмо, только что написанное генеральному викарию Ордена в Валорет и швырнул его в огонь.

Бенедикт не уходил из аббатства в беспамятстве и не умирал на снегу от холода. Он совсем не был болен ни сейчас, ни тогда, две недели назад. Он был похищен прямо из стен аббатства, прямо из кельи, и похищен этими двумя!

Тут его размышления прервал робкий стук в дверь. Аббат постарался принять вид, достойный уверенного в себе пастыря Божьего.

— Да.

Приоткрыв дверь, в комнату заглянул брат Патрик. За ним виднелись головы Джубала, Рейнарда, Пола и Финеаса. Аббат позволил им войти. Монахи стояли неподвижно, склонив головы, сложив на груди руки, спрятанные в необъятные рукава сутан.

Аббат окунул перо в чернильницу и положил перед собой чистый лист бумаги.

— Брат Рейнард, ты не можешь припомнить дату, когда брат Бенедикт упал в обморок и когда он заболел, — день, когда он беседовал с двумя посетителями?

Брат Рейнард с минуту изучал носки своих сандалий, а затем поднял голову.

— Это было в праздник святого Маргетана. Нет, скорее это было сразу после дня рождения святого Эдмунда.

— Так когда же, брат Рейнард?

— В день рождения святого Эдмунда. — Он посмотрел в свою книжечку. — Четырнадцатого ноября.

Аббат записал дату и перевел взгляд на брата Джубала.

— Брат Джубал, кажется, ты дежурил у ворот в это время?

— Да, отец аббат.

— Ты не можешь припомнить имена посетителей? Там был Целитель и монах.

Немного подумав, брат Джубал поднял бровь.

— Мне кажется, что монаха звали брат Кайрил, отец аббат. Он из Ордена святого Гавриила.

— Да-да, брат Кайрил, — повторил аббат. — Называл ли он другое имя?

— Нет, только свой Орден, — услужливо вмешался брат Финеас, — а также то, что он находится на службе у епископа.

Аббат поискал кончик пера, покачал головой. У него не возникло никаких ассоциаций в связи с этим именем, и это его мучило. Но, во всяком случае, главный викарий должен знать его имя и принять какие-то меры, если, конечно, этот монах действительно существует и служит архиепископу.

Он записал это имя, тщательно выписывая каждую букву, и снова взглянул на монахов.

— Ну, а теперь имя Целителя — лорд Райс какой-то.

— Мурин или Турин, или что-то вроде этого, — сказал брат Джубал.

— А мне кажется, Турин, брат Джубал, — заметил брат Рейнард. Изогнув шею, он пытался рассмотреть, что записывает аббат. — Правда, я не очень уверен в этом, но он действительно Целитель. У меня в этот день болел зуб, а он…

Аббат строго взглянул на него, и Рейнард виновато замолчал, потупив голову.

Аббат снова начал писать, но перо не долго скрипело по бумаге. Вскоре аббат поднял голову и движением руки отослал монахов прочь.

Когда за ними закрылась дверь, монах взял чистый лист бумаги и начал новое письмо своему викарию. На этот раз его почерк был четким и уверенным.

«Ваше преосвященство, я с прискорбием сообщаю о похищении из аббатства святого Фоеллана два дня назад брата Бенедикта. Подробности состоят в следующем…»

* * *

«…Итак, — через пять дней после этого викарий Ордена читал письмо архиепископу Валорета, — совершенно очевидно, что брат Бенедикт похищен вышеназванными братом Кайрилом и лордом Райсом Турином — Целителем. Я посылаю копии всех показаний монахов, так как вы в своей мудрости можете заметить то, что пропустил я.

Остаюсь вашим преданным слугой».

Викарий опустил письмо и взглянул на архиепископа.

Архиепископ, перед которым стоял его обычный стакан козьего молока, протянул иссохшую руку к письму, затем долил молока и погрузился в чтение.

Викарий в это время отрезал себе кусок сыра.

Было раннее утро, а архиепископ имел привычку завтракать с кем-нибудь из подчиненных и просматривать во время завтрака утреннюю почту.

Но, конечно, Роберта Орисса нельзя было считать простым подчиненным. Генерал-викарий Ордена святого Ярлата и архиепископ Валорета, примас церкви Гвиннеда, родились примерно в одно время и впервые встретились, будучи учениками знаменитой школы при монастыре святого Неота, когда им было по десять лет.

И хотя Энском Тревасский был Дерини, а Роберт Орисс — нет, это не помешало возникновению между ними тесных дружеских отношений, которые длились уже долгие годы. Да и теперь, если Роберт Орисс был в своей резиденции в Валорете и не выезжал в инспекционные поездки по монастырям и аббатствам Ордена, они встречались друг с другом по крайней мере раз в неделю. Энском принадлежал к той весьма редкой категории людей, которые не забывают старых друзей, возвысясь над ними. И Роберт, хотя он часто не понимал действий своего коллеги-Дерини, очень ценил эту дружбу.

Но они уже встречались на этой неделе, и сегодняшняя встреча была вызвана получением этого странною письма, которое требовалось немедленно показать архиепископу.

Викарий налил в стакан молока для архиепископа, который ненавидел его, но пил для возбуждения работы пищеварительного тракта, затем отломил кусочек хлеба и стал жевать, дожидаясь, пока архиепископ закончит чтение письма. Строгое лицо Энскома сделалось хмурым и печальным.

— Что это за монах, Роберт? Почему кому-то понадобилось похищать его?

Викарий покачал головой.

— Я теряюсь, ваша милость. Я просмотрел все наши записи. Принял обет… Я просто понятия не имею.

— А этот аббат, он заслуживает доверия?

Викарий горячо запротестовал. Он верил всем своим подчиненным — все они богобоязненные люди, не способные на гнусные интриги.

Архиепископ хмыкнул, бросил письмо на стол и долго смотрел на викария.

— Вы знаете, что Катан Мак-Рори умер на прошлой неделе?

— Советник короля?

— Сын графа Камбера Кулдского, — уточнил архиепископ. — А дочь Камбера Ивейн — невеста Райса Турина.

— Райс Ту… — Викарий схватил письмо. — Тот самый Райс Турин?

— Да, тот самый.

Викарий, глубоко вздохнув, откинулся на спинку кресла. Завтрак был забыт. Архиепископ молчал и не торопился высказывать свое мнение. Тогда викарий поджал губы и задумчиво посмотрел на него.

— Ваша милость, а вы не полагаете, что граф Камбер Кулдский как-то связан с похищением брата Бенедикта?

Архиепископ поднял глаза, и какая-то тень мелькнула на его лице, обычно непроницаемо спокойном.

— Вы сошли с ума, — мягко прошептал он. — Я знаю Камбера. Мы вместе учились в Грекоте до того, как все его братья умерли и он остался единственным наследником отца. Я венчал его с женой, крестил всех его детей, принял монашеский обет его сына Джорема, венчал Катана с Элинор. А кроме того, зачем ему все это нужно?..

— Я не знаю, ваша милость. Я подумал, что вы можете… — Он вздохнул. — А этот Райс Турин, он близок ко двору? Вы, кажется, тоже знаете его?

— Я знаю его, — ответил архиепископ. — Он молод для Целителя, но у него блестящая репутация. Он очень близок с сыном Камбера — Джоремом из Ордена святого Михаила.

— Вы думаете, что тем монахом мог быть Джорем?

— Не знаю, — с сомнением в голосе ответил Энском. — А с другой стороны, Джорем — михайлинец, а они всегда были мятежниками, возмутителями спокойствия.

— Мятежники?! Да! — Роберт фыркнул: — Но при чем здесь свой брат-монах? Не вижу никакой политической выгоды от такого человека, как брат Бенедикт!

— И я тоже.

Архиепископ вздохнул.

— Но вокруг семейства Мак-Рори идет крупная политическая игра. До нас дошли слухи об обстоятельствах смерти Катана.

Нет, Роберт еще ничего не слышал.

— Говорят, Катан не просто умер. Говорят, он был убит, причем рукой самого короля. Если это так, то тогда легко объяснить безумное поведение Имре на празднике зимы. И это дает мотивы для Камбера, Джорема и Райса начать политическую борьбу.

Он нахмурился.

— Но не против же бедного монаха? Признаюсь, у меня нет никаких мыслей, Роберт. А у вас?

У викария тоже не было.

После долгой паузы архиепископ встал, медленно подошел к окну и выглянул в него, опершись руками о подоконник. На улице шел снег.

— Оставь меня одного, Роберт, — наконец тихо сказал он.

Генерал-викарий тотчас же встал, кланяясь, покатился к двери и исчез за ней.

Архиепископ вернулся в свое кресло, потрогал письмо кончиками пальцев, сложил руки на столе и склонил голову в молитве.

Он не сказал Роберту Ориссу, но знал, кто был с Райсом Турином в аббатстве первый раз и участвовал так или иначе в похищении брата Бенедикта.

Он и тот «монах» вместе учились в Грекоте и часто делили между собой горе и радости жизни.

Брат Кайрил — это имя носил в монашестве Камбер Кулдский.

ГЛАВА XVI

Человек одинокий, и другого нет: ни сына, ни брата нет у него, а всем трудам его нет конца, и глаз его не насыщается богатством.[19]

Но каковы бы ни были личные чувства Энскома к семейству Мак-Рори и к Камберу в частности, архиепископ был верным слугой короны, и долг его требовал доложить королю о похищении монаха, хотя это было чисто церковное дело.

Энском вычеркнул из письма описание брата Кайрила, которое могло бы навести Имре на верный след, надеясь таким образом хоть немного задержать расследование и тем временем попробовать связаться с Камбером, чтобы выяснить, что все это значит.

То, что Камбер использовал для прикрытия свое монашеское имя, не удивило архиепископа, это было в характере Камбера. Но могло быть и простое совпадение, хотя Энском не верил в них. Во всяком случае, чтобы это ни было, Энском хотел знать.

И вот послание архиепископа королю было передано по обычным каналам: не следовало давать Имре возможность нанести удар первым, раз во всем этом замешан Камбер Кулдский.

Это письмо сначала попало к графу Сантейру, который занимался расследованием дела по возможному заговору Мак-Рори.

Коул Хоувелл в последнее время много помогал Сантейру и даже делился с ним результатами своих тайных расследований.

Так что они вместе получили это письмо и с ним новую информацию, которая в совокупности с имевшимися у них сведениями оказалась весьма интригующей. В ней было много любопытных совпадений. И совпадений ли?

Например, они уже давно знали, что Даниель Тряпичник — один из людей, чье имя упоминалось в документе, похищенном Джоремом, — умер своей смертью два месяца назад, и провожал его в последний путь не кто иной, как Райс Турин.

Дальнейшие расследования показали, что в тот же вечер Райс Турин оседлал коня и уехал из города. Хотя слуги утверждали в один голос, что он поехал в Кайрори на празднование дня святого Лиама, у братьев монастыря, где служил Джорем, удалось узнать, что Райс и Джорем уехали оттуда в большой спешке, невзирая на сильный дождь, в направлении монастыря святого Ярлата. Любопытно.

Кроме того, монахи святого Ярлата рассказали, что в монастырь приехали два человека и настояли на том, чтобы им разрешили просмотреть архивные записи. Заинтересовавшись, они занимались этим всю ночь. Но самое главное во всем этом — заявление Грегори Арденского, аббата святого Ярлата, вспомнившего, что эти двое искали какого-то брата Бенедикта, у которого недавно умер дед. Писцы Коула тут же составили список всех Бенедиктов Ордена, так что Коул был уже близок к обнаружению пропавшего без вести Никласа Тряпичника.

Коул и Сантейр сидели вместе с двумя клерками, когда прибыл посыльный от архиепископа. Коул распечатал письмо, сидя в очень удобном кресле, положив ноги на подушку. Коул бесстрастно читал письмо.

Тишина нарушалась только потрескиванием огня в камине. Вдруг он подскочил в изумлении.

— Черт возьми! Ты видишь?

Он сунул письмо прямо под нос графа.

— Ты хочешь знать, чем занимались Джорем и Райс Турин? Я могу сказать тебе, что делал Турин, и я клянусь, что этот брат Кайрил — Мак-Рори! Я могу поклясться, что брат Бенедикт и наш Никлас — одно и то же лицо!

Сантейр взял письмо и быстро прочел его. Затем он откинулся в кресле и кивнул.

— Неудивительно, что мы не могли найти Тряпичника: он был в монастыре все эти годы. Они, должно быть, нашли его с помощью архивов святого Ярлата, так же, как мы хотели его искать. И еще…

Граф поднялся и стал расхаживать по комнате, высекая искры из каменного пола подошвами сапог.

Коул смотрел на него ястребиным взглядом, еле сдерживая нетерпение.

— Все это очень странно, — сказал он, завершая очередной круг. — Согласно письму архиепископа, они ездили в монастырь святого Фоеллана первый раз месяц назад, но тогда они ничего не сделали, как будто они не были уверены, что этот человек тот, кто им нужен. Напрашивается вопрос: кто же им нужен? Откуда такой интерес к монаху из семьи бедных торговцев?

Один из клерков нерешительно кашлянул:

— Везде ходят упорные слухи о Халдейнах. Уже начали появляться листовки.

— Это все шуточки виллимитов! — рявкнул Коул. — Они хотят сыграть на этом, но этому никто не поверит!

— Но Турин украл портрет Ифора Халдейна, сэр, — заметил второй клерк. — Зачем-то он ему нужен.

— Это — чушь, гадость! — настаивал Коул. — Ни один из Халдейнов не выжил после Переворота, об этом все знают!

— Но если хоть один выжил, то сейчас ему самое время попытаться вернуть трон Гвиннеда, — заметил Сантейр и отослал клерков прочь.

Коул выпрямился и со злостью пнул ногой подушку из-под ног.

— Да, ты прав, — согласился он с неохотой. — Но это же не имеет смысла. Кто такой Халдейн для Мак-Рори? Они — Дерини, как я и ты. Конечно, у Камбера есть причины не любить короля, особенно после смерти Катана. Но, черт побери, ведь все они — Дерини! Он не может серьезно желать свергнуть с трона короля-Дерини и посадить на трон человека из прежней династии или хуже того — человека, который утверждает, что он из династии королей Халдейнов! Где доказательства? И где Камбер?

— Я не знаю. — Сантейр пожал плечами. — Мы, конечно, опросили слуг и крестьян в Кайрори…

— И ничего не выяснили. Сантейр, я не могу поверить, что твои искусные инквизиторы не смогли выжать и крохи информации о планах и намерениях Камбера. Если бы я был там…

— Если бы ты был там, то, я не сомневаюсь, добрая половина слуг уже болталась бы на веревках, как те крестьяне, казненные в октябре за то, что они не хотели сказать то, чего не знали, — ехидно сказал Сантейр. — Неужели ты думаешь, что такой могущественный Дерини, как Камбер, не может сохранить свои тайны от слуг, если захочет, или сделать так, что от них никто ничего не сможет узнать?

— Но он же где-то есть?

Дальнейший спор был прерван внезапным появлением запыхавшегося слуги в ливрее личного слуги короля. На лице его выразилось явное облегчение, когда он снял шляпу и поклонился:

— Милорды. Его Величество требует, чтобы вы незамедлительно явились к нему. Он…

Юноша сделал паузу, чтобы глотнуть воздуха:

— …он в большом гневе, милорды, так что вы лучше не задерживайтесь.

Коул и Сантейр, забыв о своем споре, мгновенно бросились к выходу.

— Глупцы! Идиоты! Сукины сыны! — кричал Имре, когда вошли Коул и Сантейр. — Лгуны! Предатели! Коул, ты знаешь, что они сделали? Ты можешь представить…

— Кто и что сделал, ваша милость? — прервал его Коул, учтиво поклонившись.

— Михайлинцы! Грязные свиньи, двуличные изменники…

— Сир, что они сделали?

Имре взглянул на него дикими глазами и рухнул в кресло.

— Они исчезли, все до единого исчезли, предали меня. Они забрали все свои сокровища, все! Они исчезли!!!

— Исчезли?! — выдохнул Сантейр.

Это воспламенило Имре, и он, вскочив, забегал по комнате, в бешенстве изрыгая ругательства, проклятия, грязные намеки на их родителей, на обстоятельства рождения, на их порочные склонности.

Сантейр, обретя спокойствие, пытался понять причину происшедшего и уже начал планировать мероприятия, призванные сохранить безопасность государства.

Такие действия могущественного Ордена в совокупности с заговором Мак-Рори могли означать только одно: существование широкого заговора, цель которого — свержение Имре и восстановление на троне Гвиннеда династии Халдейнов.

И если уж в заговоре участвуют михайлинцы, то можно с уверенностью сказать, что претендент на престол — настоящий Халдейн. Михайлинцы впустую не играют, они наверняка сделают все, чтобы их попытки увенчались успехом. И теперь рыцари-михайлинцы где-то концентрируют силы, чтобы нанести удар. Удалив всех невоенных членов Ордена в безопасное убежище, они сделали себя неуязвимыми для преследователей и репрессий. Да, михайлинцы могли появиться где угодно!

Коул тоже хорошо понимал и причины, и последствия исчезновения михайлинцев, но мысли его работали в несколько ином, чисто личном направлении. И это привело его в ужасное состояние. Он считал себя очень умным и дальновидным, но оказалось, что это совсем не так! Он — идиот! Все его хитроумные интриги ради создания видимости предательства Катана, убийство Молдреда, убийство самого Катана — все это привело к образованию настоящего, а не фиктивного заговора, он сам помог формированию новой силы в Гвиннеде, даже не подозревая, насколько эта сила велика и могуча. Он был простой пешкой в игре, всю глубину которой он только что смог увидеть, и теперь та сила, которую он сам вызвал к жизни, мощным ураганом сметет его, как пушинку. Должен ли он жертвовать собой ради короля?!

— Я покажу им! — продолжал бесноваться Имре. — Они жестоко заплатят за то, что осмелились бросить мне вызов!

Все еще ругаясь сквозь зубы, Имре сел за письменный стол и начал яростно строчить что-то. Коул и Сантейр обменялись встревоженными взглядами.

Наконец король посыпал песком страницу, поставил внизу свою личную печать и, поднявшись, протянул бумагу Сантейру.

— Ты проследишь, чтобы все было выполнено немедленно, Сантейр.

— Сир?

— Делай, что приказываю, — рявкнул Имре, потрясая бумагой. — Михайлинцы решились выступить против меня! Они хотят посадить другого короля! Они хотят посадить другого короля!!! Посмотрим! Я еще король! И я сделаю все, чтобы подавить их! — выкрикивал он.

Сантейр склонил голову, боясь взглянуть на исписанный лист.

— Да, милорд.

— И если тебе удастся захватить хоть одного михайлинца, — добавил Имре, — доставь его ко мне немедленно. Ты понял? Независимо от часа. Я хочу лично допросить каждого, прежде чем отправить на виселицу как гнусного предателя.

— Да, сир.

— Тогда прочь отсюда, оба!

В коридоре Сантейр с облегчением вздохнул.

Он развернул бумагу и стал читать, встав так, чтобы Коул не мог ничего видеть через плечо. Коул прямо подпрыгивал от нетерпения. Затем Сантейр передал Коулу документ.


«Имре, милостью Божьей король Гвиннеда и так далее.

Ко всем подданным.

Сегодня мы узнали о гнусном предательстве членов Ордена святого Михаила, и этот Орден мы распустим, а его членов объявим вне закона. Все владения Ордена конфискуются в королевскую казну. Все вышеуказанное относится и к членам семьи Мак-Рори: Камберу, бывшему графу Кулдскому, Джорему Мак-Рори, священнику Ордена святого Михаила, и Целителю по имени Райс Турин.

Нашему преданному слуге Сантейру, графу Гран-Теллийскому, повелеваем двинуть королевские войска на штаб-квартиру михайлинцев в Челтхэме и взять под строгую стражу всех, там пребывающих. Здания повелеваю разрушить и сжечь, поля вытоптать и посыпать солью.

Все это должно быть выполнено ко дню святого Олимпия, то есть через неделю. Все остальные владения и замки михайлинцев должны быть подвергнуты тому же по одному в неделю до тех пор, пока генерал-викарий Ордена не явится к нам с повинной и раскаянием и не приведет с собой всех членов Ордена и членов клана Мак-Рори.

За каждого захваченного михайлинца мы назначаем награду…»


Коул, не дочитав, поднял голову. Да, это очень решительно и жестоко, даже Коул подумал бы, прежде чем подписать такой приказ.

* * *

Слова литургии плавали в насыщенном запахом ладана воздухе, еле слышимые в галерее, где ждал Камбер Мак-Рори.

Служил литургию Синхил Халдейн, держа в руке кадило. За ним следовал дьякон, держащий край его ризы, когда Синхил окуривал алтарь. Камбер молча смотрел, как принц-священник заканчивает службу, как дьякон принимает из его рук кадильницу и капает святую воду на пальцы Синхила.

— Lavabo inter innocentes manus meas.

Он не говорил с Синхилом до сегодняшнего дня и даже не видел его до вчерашнего полудня. Прогресс в деле до сегодняшнего дня был весьма незначительным.

Хотя Синхил был у них уже две недели, они все еще не могли привлечь его на свою сторону.

Физически Синхил был достаточно покорен. Он шел туда, куда ему говорили, и делал то, что приказывали. Он читал то, что ему приносили, с готовностью отвечал на вопросы по прочитанному и даже иногда проявлял блестящие знания проблем страны, в жизнь которой его сейчас старались посвятить. Но по своей воле он ничего не говорил и ничего не делал. Он решительно не проявлял никакого интереса к той новой роли, к которой его готовили.

Это не было сопротивлением в общепринятом смысле слова. Сопротивление можно было бы сломить. Это была полная апатия, безразличие ко всему, что приходило извне. Он оставался в своем мире, в том, который выбрал для себя двадцать лет назад. Он терпел свое нынешнее положение, потому что ему ничего не оставалось, но он не позволял проснуться в себе обычным человеческим чувствам, не позволял им возобладать над его совестью. И это положение не изменилось до тех пор, пока ему не позволили ежедневно служить мессу.

И вот сегодня, впервые со времени его прибытия сюда, в Синхиле обнаружились признаки человеческих чувств. Это было какое-то ожидание, почти отчаяние. Камберу казалось, что он понимает причину.

Сзади него послышались шаги. Через некоторое время в галерею вошел Элистер Келлен и подошел к Камберу.

Камбер посторонился, чтобы дать возможность викарию михайлинцев видеть церковь. По лицу Келлена невозможно было определить, о чем он думает.

Синхил читал молитву, воздев руки к небу.

Камбер внимательно посмотрел на Синхила.

— Вы уже говорили с ним?

Келлен вздохнул и неохотно кивнул, движением подбородка предложив Камберу выйти с ним. В коридоре, ярко освещенном факелами, Камбер мог заметить выражение беспокойства на лице Келлена, которого не заметил в галерее. Он решил, что Келлен плохо выглядит вовсе не оттого, что не высыпается.

— Я вечером говорил с ним очень долго, — сказал Келлен.

— И что?..

Михайлинец безнадежно покачал головой.

— Я не знаю. Мне кажется, я убедил его, что ему придется отказаться от сана священника, но он был безумно напуган.

— И со мной было такое же, — подхватил Камбер, почти не думая, видя, что Келлен не понимает его, он продолжил: — Конечно, передо мной после смерти моих старших братьев стояла не королевская корона, а всего лишь титул графа. И к тому же, я тогда еще не принял обета, а был всего лишь дьяконом, но я помню свои тревоги, свое беспокойство, поиски самого себя. Ведь я считал тогда, что быть священником — это мое истинное призвание.

— Да, вы должны были оставить тогда церковь, и вы сделали это, — сказал Келлен.

В его голосе промелькнула тень зависти к Камберу.

— Возможно, хотя я мечтал о сане священника и думал, что буду хорошим слугой церкви. Но, с другой стороны, мне нравилось, что во внешнем мире я буду играть важную роль. И конечно, если бы я пренебрег обязательствами по отношению к семье и пошел вашим путем, на свете не появился бы Джорем, а значит, не было бы здесь и принца Синхила.

Он искоса бросил взгляд на Келлена и с трудом удержал улыбку.

— И перед нами не стояла бы такая трудная задача.

Затем он подумал и спросил:

— А что еще, кроме вполне объяснимого испуга, беспокоит его сейчас?

— Он убежден, что стоит на том пути, который предначертан ему, — жестко ответил Келлен. — Он также убежден, что если он принесет жертву, которую мы требуем от него, то народ не примет его. А действительно, почему народ должен его принять?!

— Спросите тех, кто пострадал от рук короля, будь то Дерини или люди. Халдейны никогда не были повинны в таких преступлениях. Кроме того, Синхила еще никто не видел.

Он замолчал, улыбнувшись.

— Да, он сейчас совсем не похож на того гладко выбритого аскета, каким был брат Бенедикт две недели назад, когда он прибыл сюда.

— Он видел портрет Ифора?

— Я думаю показать его, когда Синхил будет перед зеркалом. И если и это не заставит его понять, кто он и каков его долг перед предками и народом, то я не знаю, что делать дальше.

— Я знаю.

Генерал михайлинцев достал из кармана сложенный кусок пергамента и протянул его Камберу.

— Взгляните на это.

— Что это?

— Это список кандидаток на место будущей королевы Гвиннеда.

Келлен довольно улыбнулся, а Камбер начал разворачивать лист.

— Я знаю, что он будет сопротивляться, но мы должны заставить его жениться. Нам нужен еще один наследник, кроме Синхила, и как можно быстрее.

— На это, как я слышал, потребуется девять месяцев, — пробормотал Камбер.

Он просматривал лист, а Келлен ждал, сложив руки на груди.

— Чем скорее мы женим его, тем скорее появится наследник, — сказал Келлен. — Я полагаю, что сделаю выбор к концу недели и поженю их к Рождеству, то есть через неделю.

— Ясно, — сказал Камбер. — Я заметил в вашем списке свою юную подопечную Меган де Камерон. Вы серьезно считаете ее достойной претенденткой?

— Если у вас не будет возражений. В основном я руководствовался абсолютно безгрешным прошлым, знатностью семьи, кроме, конечно, способности рожать детей. Ведь ни тени скандала не должно возникнуть вокруг свадьбы, чтобы будущий наследник был абсолютно чист в глазах людей.

— Ну что ж, относительно Меган вам беспокоиться нечего, — сказал Камбер. — Она молода, я думаю, что Синхилу это и нужно. Кроме того, у нее сильное чувство долга, никаких других привязанностей, она здорова, и мне кажется, что она может полюбить Синхила.

— Это все не обязательно, — прервал Келлен. — Самое главное, найти того, кто…

— Нет, это обязательно, Келлен, — сказал Камбер. — Меган находится под моей опекой, и юридически я могу приказать ей выйти за того, кого выберу я, но я не буду делать этого. Пусть выбирает сама. Ведь не буду же я заставлять свою дочь выходить замуж из династических соображений.

— Ради Бога, Камбер! Хватит! Ведь я же еще не выбрал ее!

— Я…

Камбер замолчал, покачал головой и засмеялся.

Засмеялся и Келлен.

— Рождество… — наконец задумчиво произнес Камбер. — Вы хотите сами провести церемонию?

— Да, если у вас нет на примете кого-нибудь получше.

— Не вообще лучше, а лучше для Синхила, — ответил Камбер. — Могу я заняться подготовкой?

— Пожалуйста, займитесь.

— Благодарю.

— Вы можете сказать мне, кого вы имеете в виду?

— Я уверяю вас, что, если мне удастся добиться его согласия, вы одобрите выбор.

— Хм-м. Отлично.

Келлен посмотрел вниз, затем поднял глаза на Камбера.

— Есть еще кое-что. Я не хотел говорить, но, думаю, вы должны знать. Имре начал репрессии против Ордена.

Камбер мгновенно стал серьезным.

— Что случилось?

— Штаб-квартира в Челтхеме, — грустно сказал Келлен. — Войска Имре заняли ее два дня назад. Они разрушили все, что смогли, и сожгли остальное. Теперь они ломают стены, которые еще стоят, и посыпают солью поля. Говорят, что они теперь будут разрушать по одному замку михайлинцев в неделю, пока я не сдамся сам и не приведу всех членов Ордена. Но, конечно, об этом не может быть и речи.

Камбер только кивнул.

— Значит, нам придется заплатить большую цену, мой друг? — наконец сказал Келлен.

Он с трудом вернул свой прежний бодрый тон.

— Но никто из нас и не думал, что это будет просто.

Он оглянулся на галерею и вздохнул.

— Я, пожалуй, подожду, пока Его Величество закончит мессу, и пошлю его к вам после того, как мы с парикмахером поработаем с ним.

— Пусть он пойдет к Джорему, если меня не будет в моей комнате, — сказал Камбер. — Может, хоть это вольет в Синхила немного энтузиазма.

Келлен пожал плечами. Было очевидно, что он с сомнением относится к возможности вдохнуть энтузиазм в Синхила. Он махнул рукой, прощаясь, и пошел по коридору.

Камбер вернулся в галерею, но Синхил уже кончил мессу и вышел вместе с монахами. Со вздохом Камбер опустился к двери церкви и вошел туда. Райс ждал его, стоя возле алтаря.

— Ну, как он сегодня? — спросил Камбер.

Райс покачал головой.

— Он не спал всю ночь, а его руки дрожали во время службы. Я думаю, он чувствовал, что это его последняя служба. Его отчаяние было таким сильным, что я ощущал его в воздухе чисто физически, как дым кадильницы, окружающий алтарь. Ты, вероятно, тоже ощутил это?

Камбер внимательно посмотрел на него.

— Я выходил в коридор, А что произошло?

— В общем ничего особенного, — ответил Райс.

Он взглянул на алтарь, затем на Камбера, лицо которого было очень спокойным.

— О чем ты думаешь, Камбер? Я не могу прочесть твои мысли, — прошептал Целитель.

Камбер медленно поднимался по алтарным ступеням.

— Я думаю, — сказал он, — что наш Синхил Халдейн, возможно, более значительный человек, чем мы думаем.

Он протянул руку к алтарю и распространил свои чувства, стараясь ничего не коснуться физически. Немного погодя он повернулся к Райсу.

— Райс, помоги мне, пожалуйста.

Целитель приблизился к нему и встал в ожидании, подняв в недоумении одну бровь.

— Поддержи меня своей силой, а я попытаюсь проверить все более внимательно, — продолжал Камбер. — Здесь есть что-то странное, чего я никогда не встречал раньше. И если причина этому — Синхил, то нас впереди ждет много интересного и необычного.

Он закрыл глаза и протянул руки над алтарем, стараясь войти в контакт. Райс стоял рядом. Рука его лежала на руке Камбера, как бы вливая силу в его разум и деля с ним ощущения, возникающие в нем. Наконец Камбер опустил руку. Лоб его был влажным от пота, глаза слегка затуманились. Он нетвердо стоял на ступени алтаря. Камбер заметил, что руки юноши дрожат от напряжения, которое он только что испытал.

Когда Райс осмелился заговорить, в голосе его слышался благоговейный трепет.

— Сколько ты смог воспринять?

— Почти все, но, конечно, не с той интенсивностью. Ну, что ты об этом думаешь?

Райс промолчал, а Камбер покачал головой.

— Я тоже не могу сказать, что это. Нам нужно обсудить этот вопрос с остальными. Но если нам удается воспринимать это даже тогда, когда Синхила нет рядом, неудивительно, что вам с Джоремом не удалось проникнуть сквозь его защиты, когда вы похитили его из аббатства. Я даже удивляюсь, что ты смог заставить его потерять сознание, когда мы впервые встретились с ним.

— Тогда я просто застал его врасплох. Он был возбужден, но о себе не думал, и его защиты были сняты, — ответил Райс.

— Сегодня во время службы защиты тоже были сняты. Он был очень возбужден, так как знал, что рано или поздно ему придется отказаться от своего пути священника.

Камбер покачал головой.

— Нет, не так. Просто в нем есть способность создавать защиты во время сильного напряжения, причем он сам не сознает этого. Представляешь, каких результатов можно достичь, если научить его управлять своими силами? Ведь он тогда сможет делать все, что делают Дерини, хоть он и человек… С таким могуществом он сможет быть королем и для людей, и для Дерини.

— Для Дерини? Но для этого ему нужно быть Дерини, — возразил Райс. — Лучшее, чего мы сможем ждать от короля-человека, — это терпимость к Дерини.

— Нет, подожди. Конечно, он не Дерини, Райс. Но он и не просто человек. Мы всегда считали, что наша раса выше человеческой, а может, она не выше, а просто другая. А в таком случае мы можем наделить Синхила могуществом Дерини.

— Но это невозможно…

— Конечно, сделать его настоящим Дерини невозможно, но можно наделить его могуществом и способностями Дерини. И ты должен признать, что если нам удастся это, то ему будет гораздо легче победить Имре.

Райс задумался, поджав губы.

— Я не думаю, что это возможно. Когда мы начинали, мы основывали нашу стратегию на поддержке людей, на том, что Синхил — последний живой представитель королей, трон которых был узурпирован династией Фестилов, что Синхил — человек, который выступит против Имре, являющегося символом жестокости Дерини.

— Но неужели ты не видишь, что может возникнуть другая опасность? — настаивал Камбер. — Если ты поднимешь людей против Дерини, то может начаться обратная волна преследований и убийств, подобных которым мы еще не видели. Но ведь только несколько Дерини ответственны за все то зло, которое было причинено за восемьдесят лет. Мы должны знать, что поднимаем восстание против одного Дерини — Имре и его помощников и прихлебателей, а не против Дерини как расы.

Райс тихонько присвистнул.

— Я понял, что ты имеешь в виду. Если Синхил будет королем-человеком и будет обладать могуществом Дерини, он может свергнуть Имре и восстановить правление Халдейнов с минимальным кровопролитием.

Камбер кивнул.

— Синхил, король-человек с могуществом Дерини, объединит наши расы, вместо того, чтобы разжигать межрасовые распри, репрессии одной расы против другой.

— А мы все время считали, что подготавливаем простои переворот, — наконец сказал Райс после того, как весь смысл сказанного дошел до него, — я всегда подозревал, что все не так просто, как кажется.

— Конечно, — согласился с ним Камбер. — Но подожди, я сейчас тебе расскажу, что еще совершил Имре.

ГЛАВА XVII

Вдову, или отверженную, или опороченную, или блудницу не должен он брать; но девицу из народа своего должен он брать в жены.[21]

Но последнее деяние Имре, насколько могли знать Камбер и Райс, было мало похоже на предыдущие, хотя оказалось не менее жестоким и угрожающим. Через четыре дня после уничтожения штаб-квартиры михайлинцев Имре посчастливилось схватить Хамфри Галларо — священника-Дерини Ордена.

Он был схвачен в монастыре Святого Неота, убежище гавриилитов, и под усиленной охраной немедленно отправлен в Валорет, причем в течение всего трехдневного пути ему не давали есть и спать, Через полчаса после его прибытия в столицу о пленнике доложили Имре. Король тут же покинул сестру и своих друзей, с которыми проводил время, и бросился в подвал, где находился священник.

Коул и Сантейр были уже здесь. Коул судорожно стискивал усыпанную драгоценными камнями рукоятку кинжала, подаренного ему Имре, а Сантейр тихо беседовал с капитаном охраны.

Сам пленник клевал носом в тяжелом дубовом кресле, а один из охранников, стоявший рядом, приводил его в чувство сильными толчками. Пленник тупо смотрел на влетевшего в комнату Имре, и, когда охранники подняли его на ноги, королю показалось, что пленник потерял сознание.

Имре сделал знак охранникам, чтобы они отпустили руки священника. Тот пошатывался на ногах под пронзительным взглядом короля.

Хамфри Галларо не производил внушительного впечатления, как часто бывало с теми, кто избрал для себя религиозную жизнь, полную самоограничения и самоотречения.

По его внешнему виду и одежде можно было заключить, что он простой деревенский священник.

Имре с неудовольствием отметил, что Хамфри одет не в традиционную сутану михайлинцев. Очевидно, он пытался таким образом скрыться от солдат короля и от заслуженного наказания.

Однако по-настоящему оценить этого человека можно было по его глазам. Эти глаза спокойно встретили взгляд Имре, они были уверенными и спокойными, какими бывают только глаза тренированных Дерини.

Имре попытался считать его мысли, но это ему не удалось. С угрюмой улыбкой он предложил священнику сесть.

Король с благодарностью кивнул солдату, который тут же принес ему кресло. Король сел, в упор глядя на священника.

— Давай без формальностей. Ты — Хамфри Галларо, Дерини из Ордена святого Михаила. Хоть ты и одет по-другому. — Он не сводил глаз с Хамфри. — Кто я, ты, вероятно, знаешь.

— Ваша милость хорошо осведомлены.

Священник говорил подчеркнуто равнодушным тоном.

— Ты знаешь, зачем тебя привезли сюда?

— Я знаю только то, что ваши солдаты разрушили убежище в святом Неоте, чтобы схватить меня, — ответил Хамфри, — а также то, что мне не давали ни есть, ни спать все три дня со времени ареста. Могу я спросить, почему?

— Нет, не можешь. Скажи мне, разве михайлинцы всегда используют убежище гавриилитов?

— Конечно, нет. Просто настоятель монастыря святого Неота был моим духовным наставником до того, как я вступил в Орден михайлинцев. Я просил его о помощи.

— Ясно.

Имре долго изучал лицо священника.

— Я полагаю, ты скажешь, что ничего не знаешь о том, что твой Орден объявлен вне закона, что все твои братья скрылись в убежище, что я приказал разрушить все замки Ордена, пока ваш генерал-викарий не придет с повинной.

— Я скажу только, что ваши слова очень удивили меня, — мягко ответил Хамфри.

Имре смерил глазами щуплое тело священника, затем взглянул ему в лицо. Гнев искривил его губы.

— А ты знаешь, что ты будешь казнен как предатель?

Лицо Хамфри побледнело, руки, сжимавшие подлокотники кресла, напряглись, но его волнение больше ни в чем не проявилось.

— Я нахожусь под защитой церкви! — прошептал он.

— Коул!

Король повернулся к своему советнику, который молча стоял рядом и слушал. Коул выдвинулся вперед и скрестил руки на груди.

— Когда до архиепископа Энскома дошел королевский указ, он объявил, что все михайлинцы находятся под защитой церкви. Но, к несчастью для архиепископа и для любого михайлинца, попавшего в наши руки, мы не будем докладывать об этом Энскому. Он не будет знать об этом, как не знает, что ты, Хамфри, наш гость. И он никогда не узнает этого.

— Весьма прискорбно.

— Для отца Хамфри, конечно. Но если мы получим от него кое-какие сведения, то его можно будет выпустить…

Его глаза, устремленные на Хамфри, похолодели, когда он заметил на лице священника негодование. Он резко наклонился к михайлинцу, положив руки на подлокотники, и заглянул в суровые карие глаза.

— Не будь дураком, Хамфри, — прошептал он. — Я знаю, что михайлинцы прекрасно тренированы, но я из тех Дерини, кто не остановится перед применением силы, чтобы взять то, что мне надо. Я могу сломить тебя, если захочу.

— Делайте все что угодно, сир, — тихо сказал священник. — А я буду сопротивляться, если смогу. Я даю слово, что невиновен в какой-либо измене, но больше вы от меня ничего не добьетесь. Мой разум принадлежит мне и Богу. Он хранит тайны многих людей, но и сам король не сможет извлечь их оттуда даже под угрозой смерти.

— Понятно, — сказал Имре.

Он вздохнул, выпрямился и сел в свое кресло.

— Печать доверия. Очень удобно, но бесполезно. Сантейр, позови сюда Целителя. Я хочу быть уверенным в его физическом здоровье, прежде чем начну работать с его сознанием.

* * *

…О работе с сознанием думали и в другом месте, но думали в плане мягкого внушения, а не воздействия грубой силой, так как разум, на который собирались воздействовать, был разумом Синхила Халдейна. Его необходимо было убедить принять наследство своих предков и стать вождем своего народа.

Некоторый прогресс в этом деле уже был достигнут. Стройный элегантный человек, который подчеркнуто независимо стоял перед камином, мало походил на того перепуганного монаха, которого Райс и Джорем похитили три недели назад из аббатства святого Фоеллана. Он был одет в алый бархат, а аккуратно подстриженные борода и усы подчеркивали высокие скулы.

Сходство с его великим предком было поразительным. Даже сам Синхил, глядя на портрет Ифора, не смог сдержать трепета, когда его серые глаза встречались с серыми глазами древнего предка.

Он не верил в то, что является наследником королевской династии, но большой портрет, повешенный у камина, где Синхил не мог не увидеть себя, убеждал его в обратном. Все чаще он обращал взгляд на этот портрет, и даже молитвы не могли дать ему душевного успокоения.

Но хотя Синхил уже выглядел, как принц, вел он себя не по-королевски. Камбер с помощью Райса и даже Ивейн ежедневно работал с ним, стараясь пробудить королевскую волю, возбуждая дремавшие в принце силы. Однако Синхил был вежлив, но тверд.

Сегодня, в праздник Рождества, день обещал быть трудным вдвойне; каждый из пяти человек, находившихся сейчас в комнате, знал, что ждет их вечером.

Камбер решил, что настало время изменить направление разговора.

— Скажите, Ваше Величество, ваше молчание означает, что вы оправдываете действия нынешнего короля? — спросил Камбер, когда все возражения Синхила против женитьбы иссякли.

Синхил взглянул на Камбера и разразился потоком негодования и протестов, но, вспомнив, кто он, смиренно опустил голову.

— Я божий человек, — сказал он тихо, — я не могу оправдывать смерти невинных людей.

— Но вы поощряете их смерти, — сказал Джорем.

Когда Синхил открыл рот для протеста, он добавил:

— …своим бездействием.

Синхил снова повернулся к камину, заложив руки за спину.

— Меня не трогает то, что происходит в вашем мире. А вы не понимаете моей миссии на земле.

— Нет, это вы не понимаете, — поправил его Камбер. — Неужели вам не приходит в голову, что вы уже включились в жизнь внешнего мира, что многие люди страдают, потому что поверили в вас, в ваше земное предназначение.

— Мое предназначение? — спросил Синхил. — Нет, это вы меня выбрали. Я не просил, чтобы меня сделали королем. Я никогда не хотел ничего, кроме счастья остаться в одиночестве и жить в мире с самим собой.

— И вы можете жить в мире с собой теперь, — прошептала Ивейн, — когда вы знаете, что можете изменить мир, очистить его от скорби и страдания? И вы ничего не хотите сделать?

— Что вы можете знать об этом? — крикнул Синхил. — Разве я — не человек!? Разве мне не дано право жить той жизнью, которую я выбрал сам?

Камбер нетерпеливо улыбнулся.

— Если бы вы были моим сыном и говорили столь безответственно, я бы выпорол вас, несмотря на ваш возраст.

— Вы бы не осмелились! — твердо сказал Синхил. В голосе его прозвучала совершенно неожиданная повелительная нотка.

Камбер заметил это и постарался скрыть улыбку.

— Да, я бы не осмелился, вы правы. И в основном потому, что вы уже начинаете вести себя, как принц, хотя всячески стараетесь избежать этого. Неужели брат Бенедикт смог бы ответить так, как ответили вы?

Синхил, в голове которого теснились взбудораженные мысли, опустив голову, прошел к своему креслу и сел. Он не смотрел на Камбера и с большим усилием сдерживал руки, сложенные на груди.

— Мне очень жаль, простите меня.

— Простить вас за то, что вы поступаете так, как должны? Неужели вы не видите, что вы — принц Халдейн?! Вот в чем ваше предназначение, а не в судьбе брата Бенедикта, думайте о вашем монашестве как о временном убежище, где вы скрывались, пока не пришло время выполнить вашу великую миссию.

— Но…

— Принцы — это не просто люди, Синхил, У них есть обязательства перед народом. Они должны защищать народ от насилия. Ваши предки успешно занимались этим в свое время. Ваш прапрадед, отец самого Ифора Халдейна, портрет которого висит здесь, даже при жизни был известен как святой Бэрэнд. И это вовсе не потому, что он провел всю жизнь в молитвах, хотя он, конечно, был богобоязненным человеком. Народ возблагодарил его за то, что он разгромил свирепых завоевателей, муров, и сокрушил их мощь навсегда. Их легионы больше никогда не осмеливались пересечь Южное море и напасть на нашу страну. Вот за что он получил титул святого.

Синхил долго молчал, а когда наконец заговорил, в голосе его зазвучала горечь.

— Святой Бэрэнд. Очень мило. Но вы не требуете от меня чего-нибудь эффектного, например, разгромить жестокого врага. Нет, вы хотите, чтобы я прославился тем, что нарушил монашеские обеты и свергнул короля-Дерини, но мало шансов за это получить титул святого…

— Значит, вы хотите стать святым? — спокойно спросил Райс. — Не многие настолько самоуверенны и тщеславны, что надеются достигнуть такой степени совершенства.

Синхил вздрогнул, как от удара. Мириады эмоций отразились на его лице, он беспокойно заерзал в кресле, судорожно цепляясь за подлокотники и подыскивая правильные слова.

— Это совсем не так. Как мне убедить вас, что я хочу посвятить свою жизнь Богу? Отец Джорем мог бы меня понять, но…

В это время открылась дверь, и на пороге появился Элистер Келлен. Он незаметно остановился, чтобы не мешать говорить Синхилу.

— …как будто вы находитесь в сфере мягкого золотого света, и этот свет защищает вас от всего, что может повредить вам. И вы знаете, что Он здесь, что Он рядом, — говорил Синхил, словно погружаясь в транс воспоминаний, — ваш разум свободно плавает в золотом свете, и вы…

Синхил говорил, и глаза его вдруг стали излучать сияние. Все пространство вокруг него засветилось бледным призрачным светом, едва различимым на фоне света горячего камина и пылающих свечей.

Камбер первым заметил это сияние и указал на него Райсу, в изумлении раскрывшему рот. Синхил продолжал говорить, но его слова уже не представляли никакого интереса для Камбера.

Лорд-Дерини сконцентрировал свои чувства и начал медленно приближаться к Синхилу, готовый войти в контакт, как только обнаружится брешь в защитных полях, а в том, что сейчас появилась возможность войти в контакт, Камбер был уверен.

В это мгновение Келлен кашлянул и привлек к себе внимание Синхила, который прервал свой монолог на полуслове и повернулся к викарию.

Камберу не удалось нащупать контакт, которого он так долго и тщетно добивался и к которому был так близок.

Синхил вскочил и поклонился генералу, а Камбер испустил глубокий вздох, эхом отозвавшийся в мозгу Райса.

Джорем и Ивейн, казалось, не заметили ничего и оставались в стороне, хотя и в работе с Синхилом в это время была кульминация.

— Отец Келлен, — пробормотал Синхил.

Келлен ответил поклоном.

— Ваше Величество… — Он перевел взгляд на Райса. — Леди Меган здесь, Райс. Мне кажется, вы, Камбер, должны объяснить ей, зачем она здесь, ведь мы пригласили ее от вашего имени.

Камбер со вздохом поднялся и кивнул, глядя на удивленного Синхила отеческим взглядом, хотя разница в возрасте составляла какие-нибудь десять-двенадцать лет.

— Ваша невеста прибыла, Ваше Величество. Я пришлю ее к вам немного позже.

— Моя невеста?! — прохрипел Синхил.

Лицо его посерело, будто ему не хватало воздуха.

— Леди Меган де Камерон, моя подопечная, — сказал Камбер, оценивая реакцию Синхила. — Она из расы людей, как и вы, красивая, здоровая девушка. Она будет для вас хорошей королевой и женой.

— Я не могу, милорд…

— Ваше Величество, вы должны! — ответил Камбер, не отводя от Синхила твердого взгляда. — Ивейн, Райс, пойдемте со мной. Меган будет не так одинока, если рядом с ней будет женщина. Ведь она впервые вдали от дома.

Он поклонился Синхилу.

— До свидания, Ваше Величество.

Повернувшись, он пошел за Келленом.

Когда они вышли, ошарашенный Синхил повернулся к креслам, стоящим кружком у огня. Он увидел Джорема, который сидел неподвижно, наблюдая за Синхилом.

— Вы еще здесь? — спросил Синхил.

Он понял, что сказал глупость: ведь и так было ясно, что Джорем здесь.

Чтобы скрыть свое смущение, он сел в кресло, пододвинул ноги к огню, задумчиво пробежал пальцами по крылу архангела Михаила, вышитого золотыми нитками на груди.

— Отец Джорем, неужели нет ничего, что могло бы смягчить ваше сердце? — наконец тихо сказал он.

— Это ваше сердце должно смягчиться, Ваше Величество, — ответил Джорем. — Ведь мечты и желания одного человека очень мало весят на весах жизни. А вы должны прекратить резню, убийства, восстановить мир и спокойствие в стране, которой правили и которую любили ваши предки. Мне кажется, что вам очень легко выбирать. Ведь не можете же вы, кто говорит, что принадлежит Богу, отвернуть сердце от своего народа, когда его угнетает и притесняет кровавая династия Фестилов?

— Это не мой народ, — прошептал Синхил.

— Нет. Ваш, — ответил Джорем. — Помните: «Я Божий пастырь и знаю своих овец, и овцы знают меня…»?

— Нет!

— «Я Божий пастырь и отдам жизнь за своих овец».

Синхил бросил отчаянный, полубезумный взгляд на дверь, за которой скрылись Камбер, Райс и Ивейн.

— Умоляю вас, отец Джорем, избавьте меня от этого. Я не могу. Вы знаете, какие обеты я принял. Вы один можете…

— Монах или принц, овца или человек — вы один можете остановить Имре, Ваше Величество.

— Умоляю вас, не делайте этого!

— Подумайте, Ваше Величество. — Он поднялся и направился к двери. — Когда, как не сейчас, вы можете совместить свой долг перед Богом и ваши обязанности перед его народом, перед вашим народом?! Разве есть здесь разница?

— Я принял обет, — простонал Синхил.

Джорем остановился на пороге и бросил горячий взгляд на Синхила.

— Накормите своих овец, — прошептал он. Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Следующий час Синхил провел на коленях, отчаянно моля небеса послать ему ответ, что делать дальше. Но как он ни молился, ответа не было. Наконец, поняв, что все его молитвы не приносят успокоения, он поднялся на ноги и подошел к маленькому столу у камина. Дрожащими руками Синхил налил в бокал вина и жадно выпил его.

Скоро за ним пришлют, и он еще не знает, как поступить. Он только надеялся, что его невеста не окажется безобразной или глупой, если уж ей суждено быть его женой. Это слово потрясло его.

Он не хотел видеть ее, но ему придется встретиться с ней лицом к лицу в церкви.

Его заставят пройти через это. Он вспомнил слова, свои слова, и слова Камбера при расставании:

«Милорд, я не могу!» — «Ваше Величество, вы должны!»

И он с болью понял, что должен. Он должен. Было ясно, что они твердо решили идти своим путем, что они не согласны на меньшее, чем корона на его голове, его женитьба и свержение Имре с трона.

Он вздрогнул. Его мысли вернулись к тому могуществу Дерини, которым обладали его похитители. Они могут заставить его повиноваться, если он будет продолжать сопротивляться. Даже обычно терпеливый Камбер сегодня высказал нечто вроде угрозы.

Мысль о том, что он не властен над грядущими событиями, ненадолго успокоила его, так как это избавляло его от необходимости принимать решение самому, по крайней мере пока. Но затем он почувствовал, как в нем пробудилась другая, темная часть его существа, которую он считал похороненной много лет назад. Это очень смутило его.

Боится ли он гнева небес, который обрушится на него, если он нарушит свой монашеский обет? Или он боится того, что этот обет оказалось очень просто нарушить, что начал смотреть вперед, в новую жизнь, которую так живо и так соблазнительно показывают ему в последние недели? То, что он уже начал говорить, как принц, оказалось для него совершенно естественным и не требовало от него надлежащих усилий. Это привело его в такой ужас, которого он не испытывал никогда раньше.

И женитьба!..

Он налил себе еще бокал вина. К счастью, бокал был небольшой, и он выпил его.

Жениться на женщине, которую он никогда не видел, познать ее (тут ему не пришло в голову никакое другое слово, кроме привычного библейского термина, обозначавшего греховное деяние по отношению к женщине), зачать потомство…

Он заметил, что рука его дрожит и он не может успокоить ее. Что ему делать?..

Ведь он совсем не о том думает, о чем должен думать человек сорока трех лет, никогда не знавший женщин. Женитьба — это дело молодых! Это безумие! Они сошли с ума!

За дверью послышался слабый звук. Он отвернулся и замер. Пауза — и вот он услышал легкие шаги в комнате. Он закрыл глаза. Он не хотел ее видеть. Он не мог заставить себя обернуться.

— Ваше Величество.

Голос был нежный, робкий и очень юный. Глаза Синхила открылись, почти напряглись, но он, казалось, прирос к месту и не может двигаться. Они прислали к нему ребенка, девочку. Не может же он жениться на ребенке.

— Я прошу прощения, Ваше Величество, но мне сказали, что я должна прийти сюда. Я — Меган де Камерон, я буду вашей женой.

Синхил опустил голову, тяжело оперевшись обеими руками о стол. Двусмысленность ситуации и его собственное идиотское положение поразили его, и он почти непроизвольно расхохотался.

— Они тебе сказали это, дитя? Сколько тебе лет?

— Пятнадцать, Ваше Величество. — Она помолчала. — Прошу прощения, Ваше Величество, но, может, я что-нибудь не так поняла? Разве мы не поженимся сегодня вечером?

Синхил улыбнулся горькой улыбкой.

— Конечно, дитя. Но эта свадьба преследует только династические соображения и никакие больше. Ты будешь всего лишь королевской наседкой.

— Нет, Ваше Величество, я буду вашей королевой, — ответил юный голос.

Но странно, на сей раз он звучал совсем по-матерински, и в наступившей тишине его горький смех быстро затих.

Лицо Синхила сковала холодная маска. Он не мог понять, что заставило его выразиться так жестоко, причинить ей страдание. Он взглянул на свои руки и не увидел их.

— Если ты выйдешь за меня замуж, ты будешь матерью, либо королевой, либо предательницей, если мы, конечно, проживем так долго. Ты действительно хочешь рискнуть и выйти замуж за человека, который не может любить, как должен любить муж, за человека, который не принесет тебе ничего, кроме горя?

— Кто не может любить, Ваше Величество?

— Я священник, дитя мое. Разве тебе не сказали этого?

Наступила долгая тишина, а затем она сказала:

— Мне сказали, что вы — последний Халдейн, Ваше Величество, и что вы должны стать королем.

Голос был тихим, и в нем чувствовались готовые прорваться наружу слезы.

— Мне сказали, что я должна рискнуть всем, даже жизнью, чтобы восстановить династию Халдейнов и покончить с кровавой династией Фестилов. И я решилась. — Она всхлипнула. — Но если в вашем сердце нет места для любви, то я лучше умру девственницей, чем нелюбимой женой, хотя бы даже самого Господа.

Синхил застыл от такого святотатства. Он услышал шаги девушки, бежавшей к выходу, и, резко обернувшись, успел заметить копну золотых волос, красивую руку, закрывавшую дверь, и соблазнительную ямочку под коленом, открывшуюся взгляду, когда ее платье взметнулось вверх в ее стремительном беге. Дверь оглушительно хлопнула и задрожала, когда она с силой закрыла ее. Он остался один, непроизвольно протягивая руки к двери, за которой она исчезла.

Ее слова ранили сердце Синхила.

Он рванулся за ней, желая извиниться, объяснить, что он вовсе не король, а простой монах, что он никогда не хотел быть королем или даже принцем, но затем все его старые страхи и сомнения отлетели прочь. Но было уже поздно.

Как старик, он опустился на скамью у стола, рука его беспомощно повисла вдоль тела.

Он положил голову на стол и заплакал горькими слезами. Он оплакивал свою потерянную молодость, потерянную судьбу, самого себя, девушку, имени которой он не мог даже припомнить, и всех остальных, которые борются за него, страдают за него и умирают за него.

Когда они пришли сюда через несколько часов, чтобы подготовить его к свадьбе, они нашли его неподвижным.

ГЛАВА XVIII

Возвещу определение. Господь сказал Мне: Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя.[22]

В канун Рождества, архиепископ Энском Тревасский закончил молитвы в соборе Всех Святых в Валорете и направился в свои покои, где собирался молиться в одиночестве, пока не придет время для первой Рождественской мессы.

Он, как всегда перед Рождеством, хотел уединиться и подумать о прошедшем годе, о своих успехах и неудачах в этом году.

Он уже был у своих дверей, как вдруг из тьмы коридора выступила чья-то тень.

— Вы выслушаете мою исповедь, святой отец? — спросил странно знакомый голос.

Энском поднял повыше свечу и попытался проникнуть взором сквозь мрак, окружавший лицо человека, но понял, что это не просто — мрак был слишком густым. Этот человек в серой сутане с капюшоном был Дерини. Его голова была закутана магической вуалью, которая скрывала его лицо и искажала голос, однако архиепископ не ощутил ни в голосе, ни в самом присутствии этого человека ни угрозы, ни опасности.

Таинственный посетитель был другом, хотя архиепископ не мог узнать его.

Энском был более заинтригован, чем встревожен. Он опустил голову в знак согласия и, пропустив в комнату таинственного посетителя, старательно закрыл за ним дверь.

Энском подошел к месту для исповеди, зажег свечу, достал шарф, коснулся его губами и накинул на шею. Затем он повернулся к незнакомцу, а тот откинул капюшон, и взору архиепископа открылось давно знакомое и любимое лицо, обрамленное седыми волосами.

— Камбер! — выдохнул он и тепло обнял друга.

Когда они отстранились друг от друга, не выпуская рук, Энском прошептал:

— Я все время думал о тебе, когда узнал, что брат Кайрил… Но что ты здесь делаешь? Ты же знаешь, что король приказал арестовать тебя?

— Но ты меня не выдашь? — возразил Камбер с улыбкой, показывающей, что вопрос был чисто риторическим.

Энском, улыбнувшись, тронул свое облачение.

— Это не позволило бы мне совершить предательство, даже если бы я захотел. Ведь я обещал хранить молчание, что бы мне ни сказали.

— Я прошу большего, чем молчания, Энском, — сказал Камбер. — Я прошу помощи.

— Ты же знаешь, что все получишь от меня, — ответил Энском. — Скажи, что тебе нужно, и я сделаю все, что могу.

— Меня обвиняют в измене, — тихо сказал Камбер.

— А ты — изменник?

— С точки зрения Имре — да. Но факты говорят другое. Если ты согласишься пойти сейчас со мной, то я буду рад представить тебе их.

— Пойти с тобой? Куда?

Камбер опустил глаза.

— Я не могу сказать этого. Я могу сказать только, что ты пойдешь через свой Портал, что ты будешь в полной безопасности, и что я не буду настаивать на твоей помощи, если ты сам решишь иначе, узнав все факты.

Он взглянул на друга.

— Но ты можешь довериться мне. Я не могу открыть места, куда мы пойдем, даже тебе.

— Остальные тоже там?

— Ивейн, Джорем, Райс и некоторые другие.

— Райс? Но он…

— Я бы не хотел обсуждать это здесь, если ты не против. Ты пойдешь со мной?

Энском колебался, борясь с желанием задать несколько вопросов Камберу, затем кивнул.

— Если тебе это нужно, я пойду. Сколько времени это займет?

— Несколько часов. Ты можешь распорядиться, чтобы тебя кто-нибудь заменил?

Архиепископ поднял бровь.

— В праздник Рождества? Ты же знаешь, мне нужно служить праздничную мессу.

— Для нас будет большая честь, если ты откажешься от этой обязанности ради нас, — спокойно сказал Камбер. — Потом ты поймешь, почему.

Энском долго смотрел на друга, читая важность просьбы, затем попросил его зайти за перегородку.

Когда Камбер скрылся, архиепископ подошел к стене и дернул шелковый шнур. Через несколько минут раздался стук, и в комнату вошел монах в черной сутане.

Он увидел, что архиепископ сидит на постели с весьма усталым и нездоровым видом.

— Ваша милость, что случилось?

— Мне нехорошо, — слабым голосом ответил тот. — Будь добр, попроси епископа Роланда заменить меня на полуночной мессе.

— Полуночная месса? Конечно, ваша милость. Может, я могу помочь вам чем-нибудь? Может, послать за аптекарем или Целителем?

— Нет, это не нужно, — пробормотал Энском. Он лег на постель и тяжело вздохнул.

— Наверное, я что-то съел. Помолюсь и постараюсь уснуть. К утру все пройдет.

— Хорошо, ваша милость, — сказал монах с сомнением в голосе. — Если вы уверены…

— Уверен. Теперь иди, и пусть меня не беспокоят, ясно?

— Да, ваша милость.

Не успела закрыться дверь, как Энском вскочил с постели и подошел к укрытию Камбера. Тот усмехнулся, увидев лицо архиепископа.

— Не напомнило ли это вам уловки двух монахов в Грекоте? Однако те времена были повеселее нынешних.

— Но я надеюсь, что мы стали лучше с тех пор, — заметил Энском. — Ну, что дальше?

— Теперь к вашему ближайшему Порталу.

— Ты стоишь перед ним, — ответил Энском.

Он подтолкнул Камбера вперед и встал рядом.

— Что я должен делать?

— Открой свой разум для меня и позволь мне проникнуть в него. Я обещаю тебе дать всю информацию, как только мы будем на месте.

— Но я все равно не буду знать, где мы окажемся, — фыркнул Энском с ехидцей. Он сложил руки на груди и выпрямился. — Я все понимаю, но хочу напомнить, что я вижу тебя насквозь, Камбер Мак-Рори, — сказал он, закрывая глаза. — Пусть будет так, мой друг.

Камбер хмыкнул и положил руки на виски архиепископа.

— Откройся для меня. И они исчезли…

Энском открыл глаза и в изумлении повернулся к Камберу.

— Это же несерьезно, — прошептал он. — Наследник Халдейнов здесь? Это его вы похитили из монастыря святого Фоеллана? Камбер, ты сошел с ума! Вы обречены!

— Нас поддерживают очень многие, — спокойно сказал Камбер. — И даже наш Халдейн уже начал верить в возможность и необходимость победы. К несчастью, его моральные принципы все время находятся в противоречии с его династическим долгом. Ваша помощь будет именно тем, что поможет ему решиться на последний шаг.

— Ты хочешь, чтобы я благословил его?

— Я хочу, чтобы ты подтвердил законность его происхождения и объявил его законным принцем Гвиннеда. Кроме того, его нужно обвенчать с моей воспитанницей. Ты сделаешь это?

— То, что ты просишь…

— Я знаю, что прошу. Если твоя совесть не позволяет тебе сделать это, я отпущу тебя, как и обещал. Мы сделаем все с отцом Келленом.

— Элистер Келлен! Генерал-викарий Ордена святого Михаила! Он здесь?!

Камбер кивнул.

— Он был с нами с самого начала. Но первым, кто нащупал след к принцу, был Райс Турин. Келлен может сделать все, о чем я прошу, но это будет менее весомо.

Энском выпрямился во весь рост и с негодованием взглянул на Камбера.

— Я запрещаю Элистеру Келлену делать это. И если это должно быть сделано, то это сделаю я.

— Ты сделаешь? — спросил Камбер, скрывая усмешку.

Он понял, что уловка удалась, и он поймал своего высокопоставленного друга в западню тщеславия и ревности.

— Это имеет право сделать только архиепископ Валорета, — величественно провозгласил Энском. — Удостоверять законность короля, производить венчание и коронование королей Гвиннеда — это моя священная обязанность. Если последнее пока сделать нельзя, то сегодня я выполню две первые свои обязанности.

— Хорошо, — просто сказал Камбер. Он отвернулся, чтобы архиепископ не видел торжествующей улыбки на его лице.

— Теперь пойдем, я представлю тебя нашему принцу.

* * *

А жених в это время очень не хотел идти под венец.

— Отец Джорем, я умоляю вас, не надо заставлять меня. Я не могу жениться. Я нарушу все свои обеты и буду проклят навеки.

Джорем, уже частично одетый, чтобы служить на венчании, сложил руки и молил Бога, чтобы тот послал ему терпение.

— Ваше Величество, поверьте, я понимаю ваши колебания.

— Мои колебания?

Синхил покачал головой и начал быстро ходить по комнате. Его сверкающий серебром свадебный наряд развевался при его порывистых колебаниях.

— Нет, не колебания, а отказ, Вы обещаете, что отец Келлен освободит меня от всех обетов, но я давал обет не ему, а главному викарию моего Ордена и Богу. Даже сам архиепископ…

— Пусть архиепископ говорит сам за себя, — сказал Камбер, входя в комнату.

С ним вошел человек, которого Синхил никогда раньше не видел.

— Я хочу представить его милость архиепископа Валорета Энскома Тревасского. Ваша милость, Его Королевское Величество принц Синхил Донал Ифор Халдейн.

Синхил при этих словах вздрогнул, повернулся и с изумлением уставился на худого человека в пурпурной сутане, стоявшего рядом с Камбером.

Человек, которого Камбер представил как архиепископа Энскома, ласково смотрел на принца. Он поклонился Синхилу, прежде чем протянул ему перстень для поцелуя.

Вся решительность Синхила испарилась, он рухнул на колени и, со всхлипыванием схватив руку Энскома, прижал ее к губам. Он распростерся у ног архиепископа.

— Помогите мне, умоляю, ваша милость! — бормотал он. — Я не могу сделать этого! Они настаивают, чтобы я нарушил свои обеты и вернулся в мир. Я боюсь, отец! Я не знаю их мира!

Энском с состраданием положил руку на голову Синхила и знаком приказал остальным оставить их одних.

— Я понимаю ваши страхи, сын мой, — прошептал он, когда все ушли, — и скорблю вместе с вами, что вам приходится пить эту чашу страданий. Но мы живем в трудные времена, и каждый из нас обязан приносить жертву.

Синхил поднял голову, в его глазах стояли слезы.

— Вы говорите, чтобы я подчинился им, что я должен нарушить свои обеты, как они требуют, и принять корону, которую они предлагают?

— Иногда очень непросто идти тем путем, который предназначен нам, Синхил, — мягко сказал Энском. — Но тот, кто хочет идти по истинному пути, слушая голос Бога, должен понимать, что он не способен выполнить все, возложенное на него Богом. И поэтому он должен выбирать тот путь, на котором он может принести наибольшее благо Богу и его народу!

— Но я посвятил Ему всю свою жизнь! Я служил Ему больше двадцати лет и готов отдать всю оставшуюся жизнь!

— Я знаю, сын мой! — Энском кивнул. — Вы хорошо служили ему. Но теперь он требует от вас жертвы. Каждый из нас может делать что-то лучше других, и он хочет, чтобы вы сделали то, что можете сделать только вы. Ведь это не случайно, что в такие смутные времена он позволил спастись от смерти одному из Халдейнов и прожить ему в мире и безопасности до тех пор, пока не настало время выполнить возложенное на него.

Искра сомнения мелькнула в глазах Синхила, устремленных на худое лицо Энскома.

— Значит, вы утверждаете, что у меня нет выбора? Что моя судьба связана с тем, что задумал Камбер?

Энском покачал головой.

— Это задумал не Камбер, сын мой, Камбер просто услышал глас Господа. И он может выполнить Его волю, если вы поможете ему. Но если вы откажетесь, ответственность за гибель многих людей падет на вашу голову. Выбор в ваших руках, но вы должны учесть все обстоятельства.

— Ваша милость, как можете вы так поступать со мной? — прошептал Синхил. — Вы не лучше, чем они. Вы играете на моих чувствах, как хороший музыкант. Вы очень хорошо знаете, какие струны дергать. Это нехорошо.

— С вашей точки зрения — да, — согласился Энском. — Но мы просто люди, Синхил. Мы можем только слушать свой внутренний голос и помнить, что мы должны жить и делать то, что нам предначертано. Моя совесть чиста, сын мой, а ваша?

Синхил не мог на это ничего ответить. Откинувшись назад, он закрыл лицо руками и заплакал, Горькие слезы просачивались между пальцами. Он знал, что отказаться не имеет права.

Архиепископ, проницательный судья человеческих судеб, опустился возле него на колени, обнял его за плечи и прижал к себе, давая возможность, выплакаться.

Потом они вместе молились.

За полчаса до полуночи на галерее сидели две женщины, по очереди заглядывавшие в церковь. Они ждали момента, когда им можно будет войти. В церкви собрались все обитатели убежища: семейство Мак-Рори, священники, рыцари-михайлинцы.

Вся церковь была освещена громадным количеством свечей. Факелы, закрепленные на стенах, бросали веселые отблески на колонны, на сводчатые потолки, окрашенные золотом, на алтарь. У алтарных ступенек расстилался роскошный ковер. Все было подготовлено к грандиозному празднику.

В ожидании первой рождественской мессы алтарь был украшен хвойными ветками и самыми лучшими драгоценностями, какие только нашлись в кладовых. Однако, казалось, сам воздух был пропитан какой-то неуверенностью, тревогой. Все ждали появления короля. Но по крайней мере невеста была уже здесь, и это еще больше сгущало напряжение.

Меган де Камерон, воспитанница графа Кулдского, а в недалеком будущем принцесса Гвиннеда, немного оправилась от первой встречи со своим женихом, но усталость и напряжение уже наложили на нее свой отпечаток.

От возбуждения она не могла ничего есть с самого момента прибытия сюда в полдень. Ивейн старалась успокоить девушку, но все ее заверения, что все будет хорошо, все ее утешительные слова были гласом вопиющего в пустыне. Однако Ивейн понимала, что Меган должна была бы нервничать даже в том случае, если бы обстановка не была такой тревожной.

Ивейн думала о том, как Меган и Синхил будут относиться друг к другу, если эта свадьба состоится, хотя никакой гарантии, что это произойдет, не было.

Райс рассказал ей, в каком состоянии духа оставлен Синхил после того, как его подготовили к торжественной церемонии, и о неожиданном появлении архиепископа. Она думала, удастся ли Энскому убедить Синхила.

Меган говорила, что Синхил даже не взглянул на нее во время их встречи.

Ивейн понимала, что это очень обидело Меган. Со своей стороны, она считала, что Синхил много потерял от этого — Меган была очень хороша: среднего роста, но очень стройная, с большими, слегка раскосыми глазами, с чуть вздернутым очаровательным носиком. Меган двигалась с непринужденной грацией, в ней поражала восхитительная смесь женского кокетства и девической наивности. Она была создана для того, чтобы околдовать и пленить робкого, замученного угрызениями совести Синхила.

Она была одета в серебряное платье, как положено принцессе и невесте, ее роскошные светлые волосы были украшены цветами розмарина и остролиста. Всего этого было достаточно, чтобы околдовать любого принца, во всяком случае, обыкновенного. А вот сможет ли она вскружить голову принцу, который хочет быть монахом?

Это чудесное воздушное создание робко взглянуло на Ивейн, вертя серебряный шнур дрожащими пальцами.

— О, все это бесполезно, — прошептала она. — Я ему не нужна. Он вовсе не хочет жениться, и я боюсь, что не понравлюсь ему.

— Дай ему время, Меган, — сказала Ивейн, положив руку на плечо девушки. — Он боится, как и ты, даже больше, ведь он никогда не думал жениться, а ты…

Она шутливо коснулась носа девушки.

— …Ты была объектом обожания мужчин с самого рождения, начиная с твоего отца, упокой, Господи, его душу. Для тебя никогда не было вопроса — выходить замуж или нет, вопрос состоял только в том, когда и за кого.

— Но он сказал, что эта свадьба преследует только династические цели, что я буду всего лишь «наседкой», — прошептала она.

Ее глаза были полны слез.

— Он это сказал?

Ивейн безуспешно старалась скрыть гнев и негодование в голосе. Ей хотелось схватить принца за плечи и даже дать ему хороший пинок под зад, невзирая на то, что он принц.

— О, я не думаю, что он хотел унизить меня, — поспешно добавила Меган, — он просто выплеснул всю горечь, которая накапливалась в нем очень долго.

— Конечно.

— Я понимаю, чего ему стоит жениться на мне, — продолжала Меган. — Для того, чтобы избавить его от страданий, я отказалась бы от него, но ради счастья многих людей я готова выполнить свой долг. Ведь если бы не я, на моем месте оказалась бы какая-нибудь другая девушка. Я понимаю это.

Она безнадежно вздохнула, а Ивейн внимательно посмотрела на нее.

— Мне кажется, что ты полюбила его, — сказала она спокойно, и Меган вздрогнула. — Я угадала?

Меган кивнула с несчастным видом, а Ивейн улыбнулась ей.

— Я знаю, трудно любить и не быть любимой. Но Бог внушит ему любовь к тебе.

— Тебе просто говорить, ведь лорд Райс безумно любит тебя, — прошептала Меган. — А я получу только корону, да и это тоже не наверняка. Ведь мы можем и проиграть.

— Но ты же ему будешь необходима, разве ты не понимаешь? — спросила Ивейн. — Ему нужна нежная, любящая жена, а не соседка по постели. Жена должна уметь успокоить его, когда ему тревожно, ведь он во многих отношениях младше тебя, Меган. И ему предстоит нести тяжелую ношу. Помоги ему нести ее.

— Но я боюсь.

— И я тоже. Все время, — мягко ответила Ивейн. — Но если мы не будем поддерживать наших мужей в их тяжелой борьбе, на что нам надеяться? Подумай о тех, кому сейчас приходится рисковать жизнью. Ты сказала, что я счастлива тем, что у меня есть Райс. О, как ты права. Но он каждый день подвергается грозной опасности, и я могу каждый день потерять его. И все же я не мешаю ему делать то дело, которое он должен делать. И я знаю, что он все время помнит обо мне, а он знает, что я постоянно помню о нем, и это облегчает нам обоим жизнь. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Немного.

Меган засмеялась сквозь слезы. Высморкавшись, она спросила:

— Ивейн, ты сделаешь то, о чем я попрошу тебя?

— Если смогу.

— Обещай, что ты не покинешь меня, когда я стану королевой. Мне будет так одиноко одной!

— О, Меган!

Ивейн притянула девушку к себе, и они обе заплакали, но вдруг в церкви послышался шум, и девушки бросились к своему наблюдательному пункту, чтобы видеть происходящее внизу.

Наступила полночь. Рождество. Двери церкви широко распахнулись, и появился большой крест.

Девушки знали, что сегодня будет праздноваться не только Рождество.

Монахи и рыцари-михайлинцы пели:

«Господь сказал своему сыну: — Ты Мой сын и сегодня день, когда зачал тебя…»

Звуки древнего псалма заполнили церковь, гулким эхом отражаясь от высокого сводчатого потолка. Энском вел процессию.

Джорем и Келлен шли рядом с бледным, но величественным Синхилом.

За ними шли сыновья Катана, неся на бархатных подушечках серебряные короны. Мальчики встали рядом со своим дедом, широко раскрытыми глазами наблюдая за происходящим.

Архиепископ Энском поднялся на алтарь. Синхил, Джорем и Келлен низко поклонились, встали на колени у нижней ступеньки и склонили головы. Лицо Синхила было спокойным и бесстрастным, хотя было видно, что ему очень трудно это дается.

Когда молитва кончилась, архиепископ опустился на три ступеньки. Его митра и одеяние сверкали в пламени свечей. Джорем и Келлен, оставив Синхила одного, подошли к Энскому.

— Кто достаточно смел, чтобы приблизиться к алтарю Господа? — торжественно провозгласил Энском.

Побелевший Синхил поднялся на ноги и нервно поклонился. Все его самообладание исчезло, когда пришло время говорить слова согласно древнему этикету.

— Ваша милость, это я… — он проглотил слюну. — Синхил Донал Ифор Халдейн, сын Алроя, внук Эйдана, правнук короля Ифора Халдейна и последний из Халдейнов. — Он помолчал, стараясь справиться с дыханием. — Я пришел, чтобы заявить свое право на престол.

— А какие у тебя доказательства, что ты — законный наследник королей Гвиннеда и, следовательно, принц Гвиннеда?

Райс, одетый в зеленый плащ, выступил вперед и протянул свернутый пергамент.

— Ваша милость, вот церковные записи о рождении принца Синхила и его отца Алроя. Хотя в листах записаны выдуманные имена, которые Халдейны были вынуждены использовать, чтобы скрыться от кровожадных Фестилов, я клянусь, что Даниель Тряпичник — дед принца Синхила — на самом деле принц Эйдан, законный сын Ифора Халдейна, последнего из королей династии Халдейнов.

Джорем взял Библию, и Райс возложил на нее свою руку.

— Клянусь своим даром Целителя, посланным мне свыше, я говорю правду, и пусть Господь лишит меня этого дара, если я лгу.

Райс и Джорем поклонились друг другу, и Райс вернулся на свое место. Вперед вышел юный Дэвин Мак-Рори с серебряной короной на бархатной подушечке. Джорем протянул Библию, Энском взял корону и положил ее на открытые страницы.

— Встань на колени. Синхил Халдейн, — сказал он твердо.

Синхил повиновался.

— Синхил Донал Ифор Халдейн, — провозгласил архиепископ, держа руки над склоненной головой принца. — Я удостоверяю, что ты — законный принц, наследник Халдейнов в изгнании. — Так как не в моей власти восстановить тебя на троне, который по праву принадлежит тебе, я возлагаю на твою голову эту корону как свидетельство твоего королевского сана.

Он взял корону и держал ее над головой принца.

— Я буду постоянно молиться о том, чтобы когда-нибудь я смог возложить на твою голову настоящую корону, и пусть она всегда напоминает тебе о твоем долге перед народом.

С этими словами он надел корону на голову Синхила, поднял его с колен и поклонился ему.

Синхил ответил на поклон и посмотрел на Камбера и Райса. Затем он снял корону и снова опустился на колени.

— Ваша милость, я принимаю эту корону, и вместе с ней я принимаю обязательства, которые она накладывает на меня. Но я раньше принял монашеские обеты, которые могут помешать мне с честью выполнить мой долг.

— Ты желаешь, чтобы я освободил тебя от твоих обетов?

— Не для себя, а для пользы своего народа, — еле слышно пробормотал Синхил. — Я — последний из династии, и если я уйду от ответственности, мой народ будет и дальше страдать под пятой тирана. Я хотел бы остаться монахом, но вы меня убедили, что я с большей пользой буду служить Богу, если приму свое право на корону и освобожу свой народ от кровавых завоевателей, восстановив правление династии Халдейнов.

— Мы благодарим тебя за прежнее бескорыстие в службе и освобождаем тебя от монашеских обетов властью, данной нам от Бога.

Когда архиепископ произнес слова освобождения, на галерею вышла Ивейн. Она вела за собой испуганную, но решительную девушку. Они спустились по лестнице. Одетая в серебряное платье девушка опустила глаза, страшась встретить взгляд своего жениха.

Все взгляды были прикованы к ней, когда она шла к алтарю, и она поклонилась всем присутствующим. Принц, стоявший справа от алтаря, не отрывал глаз от распятия на большом нагрудном кресте архиепископа.

Он боялся взглянуть на девушку.

Когда все его обеты были сняты, наступила та часть церемонии, которая страшила его больше всего. Он отдался полностью в руки людей, делал то, что ему говорили, отвечал на традиционные вопросы, которые они задавали, и вдруг поймал себя на том, что произносит слова клятвы при венчании, и красивый женский голос слева от него повторяет те же самые слова.

— Меган де Камерон — единственная дочь лорда и леди Корнхэм и воспитанница графа Кулдского. Мне исполнилось пятнадцать лет в январе этого года. Я по доброй воле вступаю в брак с благородным принцем Синхилом Доналом Ифором Халдейном, наследником трона Гвиннеда, и называю принца Синхила своим мужем до самой своей смерти. И без колебаний и боязни вручаю ему свою судьбу.

В руке Синхила появилось маленькое золотое колечко, и он надел его на палец этой незнакомой девушки, его жены.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.

Потом Синхил с трудом вспомнил, как архиепископ соединил их руки, накрыл их шарфом и произнес слова благословения.

Началась месса.

Ему казалось, что они приняли причастие. Впервые в жизни он не запомнил это столь важное событие, потому что сразу после этого ему приказали снять венок из розмарина с головы Меган и распустить ее волосы. Они обрушились вниз сверкающим золотом, ароматным водопадом, который смог остановиться только у талии. Это так подействовало на Синхила, что он чуть не уронил серебряную корону, которую должен был надеть на нее.

И только когда он был в своей комнате, а она — в своей, к нему вернулась способность ясно мыслить.

Спустя несколько минут к нему пришел Джорем, который помог ему переодеться, а затем оставил его одного, угрюмо стоящего перед камином в теплом меховом халате.

Он опустился на колени перед алтарем в углу комнаты и попытался читать молитвы.

Слова молитв приходили к нему какие-то чужие, ничего не означавшие. Они не принесли ему покоя. Синхил дрожал, стоя на коленях, и не знал, сколько времени уже прошло. Потом за ним пришли…

Стук в дверь оторвал его от бессмысленного блуждания в мире беспорядочных мыслей, факельный эскорт повел его в брачные покои. Двери покоев распахнулись перед ним, и он увидел архиепископа Энскома, опрыскивающего брачное ложе святой водой. Бледное испуганное лицо выглядывало из-под мехового покрывала. Оно утопало в копне уже знакомых ему пшеничных волос.

Синхил нерешительно вошел в комнату.

Архиепископ поклонился ему и благословил святой водой. Он доверительно коснулся плеча принца и вышел из комнаты. За ним последовали слуги, служанки и все остальные. В комнате остались только молодожены.

Синхил проглотил слюну и с большим интересом стал рассматривать пол под ногами. Наконец он отважился бросить осторожный взгляд на девушку в постели.

К его удивлению, она боялась не меньше его. Он подумал, неужели у него такой же испуганный вид, и быстро отвернулся.

— Миледи, — прошептал он. Голос с трудом повиновался ему. — Вы знаете, какую жизнь я вел. Я никогда не знал женщин.

Он замолк и осмелился взглянуть, в ее глаза. На него смотрели глубокие голубовато-зеленые озера — человек мог утонуть в них, и он уже не сумел бы отвести взгляд, даже если бы захотел.

— Значит, мы с вами в одинаковом положении, милорд, — прошептала она уже не так испуганно, как раньше, — ведь я тоже никогда не знала мужчин. Но вы теперь мой муж. — Она протянула к нему руку. — А я — ваша жена. Идите ко мне, и мы вместе поучимся этому искусству.

Постель была широкой, а она лежала по середине, и, чтобы взять ее нежную руку, — а он знал, что он должен взять ее, ему очень хотелось этого — ему надо было преодолеть несколько шагов расстояния, отделявшего его от постели. Он сделал это.

И когда они смотрели в глаза друг другу, она взяла его руку, поднесла к своей щеке и прижалась к ней. Он очень удивился, обнаружив, что щека ее мокра от слез, и затрепетал, почувствовав чудесную мягкость ее губ на своей ладони.

Решив, что он очень испугал ее, Синхил повернулся к ней, и вскоре другая его рука уже гладила ее волосы, вытирала слезы. Затем она коснулась своей рукой его лица, его бороды. Пальцы ее пробежали по кончикам усов, коснулись губ, и он нежно поцеловал ее.

* * *

Рано утром к ним зашел Камбер и увидел, что они мирно спят в объятиях друг друга. Вся их одежда была беспорядочно разбросана, халат Синхила, скомканный лежал на полу.

Когда Камбер выходил из комнаты, на его губах играла улыбка. Он произнес молитвы благодарности тому святому, который осенил это брачное ложе в часы блаженства молодых супругов. Кто бы ни был тот святой, он хорошо сделал свое дело.

ГЛАВА XIX

И посадили его под стражу, доколе не будет объявлена им воля Господня.[23]

Дни собирались в недели, а недели — в месяцы, и вот наступила весна, обещавшая начало новых событий. Укрытые в тайных убежищах, изгнанники не видели признаков наступившей весны — распустившихся деревьев, зеленых лугов.

Но жизнь пробуждалась не только в природе. Жизнь зарождалась и в чреве той, кто, возможно, скоро станет королевой Гвиннеда. Архиепископ Энском вернулся в убежище, чтобы отслужить мессу Благодарения.

Теперь все ожидали рождения королевского наследника и находились во временном бездействии. Нельзя же было рисковать жизнью Синхила во время переворота, пока не родится наследник, так что новая зима должна была наступить еще при правлении Имре.

Однако для Синхила эта весна не стала порой радости. Испуганный, замученный угрызениями совести, он погрузился в изучение богословия, избегая постели своей молодой жены и держась от нее подальше.

Хотя Райс сказал ему, что у него будет сын и что ему стоит только дождаться октября, чтобы получить живое доказательство этому, Синхил выкинул все это из головы и наглухо забаррикадировался защитными полями. Они могли заставить его стать принцем и даже королем, но самому Синхилу это было не по душе. Но он все же был близок к тому, чтобы снять свои защиты, в тот день, когда служил свою последнюю мессу, и в день перед свадьбой, когда он вдохновенно говорил о своем призвании священника. Но он сдержался и даже отказался принять в себя могущество Дерини, которое ему предложили.

Однако в нем все же что-то изменилось.

Хотя Синхил не общался с Камбером и с остальными больше, чем требовалось, он иногда разговаривал с Ивейн. Все началось после ее свадьбы на двенадцатую ночь после Рождества.

Джорем в присутствии Камбера и остальных благословил брачный союз. Хотя Синхил был приглашен вместе с Меган и пожелал счастья молодым, он сразу же после церемонии удалился в свои покои. Он был гораздо бледнее и спокойнее, чем обычно, и, как он впоследствии признался сам, он не ощущал праздничного настроения.

Свадьба Ивейн поразила Синхила, поразила так же, как его собственная, и позволила Ивейн установить с Синхилом новые отношения. Если до замужества Ивейн существовала возможность — во всяком случае, со стороны Синхила, — что между ними могут установиться достаточно тесные отношения, то теперь, когда Ивейн произнесла свадебную клятву Райсу, такая возможность исчезла навсегда. Но Синхил не понимал, что теперь открылась возможность других отношений, в некотором роде даже более интимных, чем просто физическая близость, — единение разумов и душ.

Теперь они встречались почти ежедневно. Иногда при этом присутствовали Райс или Джорем, но чаще они были вдвоем. Они уютно располагались у горящего камина, Синхил рассказывал о своем детстве, об отце и деде, а иногда — о своей жизни в монастыре, чего он никогда раньше не делал, особенно в разговорах с женщинами.

Ее реакция удивила его, он поражался тому пониманию, которое она проявляла, когда он описывал свое общение с Богом, и это удивляло его не потому, что она была женщиной — он знал, что женщины сыграли огромную роль в становлении религии, без них, возможно, религии бы и не существовало, — но его поражало, что светский человек может так приблизиться к религиозному экстазу, который он испытывал.

Он всегда был уверен, что такие глубокие чувства — прерогатива тех, кто полностью посвятил себя Богу и имеет к этому призвание.

И Ивейн после того, как вышла замуж, наверняка не имела такого призвания: она посвятила себя служению Райсу, а Райс никак не был Богом.

В конце концов он приписал это влиянию ее брата-священника, с которым она была близка. Но затем он обнаружил, что Ивейн духовно близка не только с братом, но и с мужем. Синхил долго размышлял — простое ли это совпадение или же это свойственно им потому, что они — Дерини, а Дерини существенно отличаются от людей.

Синхил внимательно рассмотрел свои чувства и решил, что эти отличия вовсе не делают Дерини чуждыми ему. Это тоже поразило его, но и это он решил выбросить из головы.

* * *

Поворотный пункт в их отношениях наступил в конце марта.

Синхил пришел в церковь, где молилась Ивейн, и почувствовал такое умиротворение вокруг нее, такое единение с Ним, с Господом, что чуть не опустился на колени в благоговейном трепете.

Вдруг она ощутила его присутствие, а может, она все время чувствовала его, открыла глаза и посмотрела на него. Вокруг нее вспыхнуло ощущение святости, и Синхил не осмелился заговорить с ней, пока они не вышли из церкви.

И даже в коридоре отвечал он только односложными словами, пока они не пришли в его кабинет и Синхил не закрыл за собой дверь.

Он чувствовал, что должен спросить ее о том, что видел, но не мог подобрать слов.

Когда Ивейн устроилась у камина, Синхил заметил в ее руке маленький желтый камень. Она бессознательно играла им, лаская пальцами гладкую поверхность. И тут Синхил понял, что должен спросить.

— Что это у вас, миледи?

— Это?

Ивейн удивленно посмотрела на камень.

— Это называется ширал. Его находят в горах Кирни. Отец подарил мне этот камень, когда я задала ему такой же вопрос, как вы сейчас.

Ивейн с улыбкой протянула ему камень. Синхил повертел его в руках, любуясь игрой света в зеркальных гранях.

— Это просто игрушка? — спросил он немного погодя. — Мне кажется, что вы его все время носите с собой, хотя я не обращал на это внимания. Должно быть, он что-то значит для вас?

Ивейн опустила глаза, соображая, много ли видел Синхил, и решила провести эксперимент.

— Конечно, Ваше Величество. Во-первых, потому, что мне подарил его отец, но есть и другие причины. Хотите, я покажу вам то, что показал мне отец, когда я спросила его о камне?

Его взгляд устремился на кристалл, лицо напряглось, пальцы судорожно сжали камень, но он справился со своими чувствами и поднял глаза на Ивейн.

— В ваших словах не содержится ничего особенного, миледи, но все же у меня возникло какое-то странное предчувствие. Можно ли мне видеть это?

Она ласково улыбнулась, стараясь успокоить принца. Ивейн знала, что, передавая ей камень, он что-то ощутил, хотя и не знала, что именно.

— Вам не нужно бояться, Ваше Величество. Как не нужно бояться любому, кто прикасается к грозному божеству, находящемуся в добром расположении духа, — тихо проговорила Ивейн.

Она старалась подбирать слова, которые он способен понять.

— В кристалле самом по себе не содержится ни добра, ни зла, хотя он и обладает могуществом. Но каждый должен приближаться к нему с почтением и четким пониманием того, что он хочет сделать. Тогда может возникнуть связь с чем-то высшим, может быть, с Богом.

Она передернула плечами, кристалл поблескивал в ее ладони. Синхил наклонился и пристально посмотрел в ее глаза.

— Связано ли это с тем, что я только что видел в церкви?

— Кристалл не был причиной, но он, возможно, сделал эффект сильнее, — мягко ответила она. — Это всего лишь одна из его милостей, которую можно использовать.

Синхил глубоко вздохнул, не отводя глаз.

— Покажите мне, — прошептал он.

Слегка наклонив голову, Ивейн села прямо, опершись о подлокотники кресла и держа камень кончиками пальцев, как делал ее отец.

Вглядываясь в его туманную глубину, она медленно вдохнула, выдохнула и окружила кристалл всеми своими чувствами. Сначала в глубине камня вспыхнул маленький огонек, будто в нем отражался огонь камина, но затем весь кристалл начал светиться.

Все еще находясь в легком трансе, Ивейн повернулась к Синхилу. Кристалл пульсировал холодным призрачным светом между ними.

— Это я нашла фокус, точку контакта, — прошептала она. У нее было абсолютно бесстрастное лицо.

— Но это только начало. Отсюда я могу пойти…

Она замолчала и провела рукой перед глазами. Свет в кристалле задрожал и умер. Синхил сидел выпрямившись, его охватила тревога, он не понимал, что происходит.

— Что случилось? — спросил он, легонько касаясь ее руки.

Ощутив прикосновение, но боясь ответить, Ивейн покачала головой и улыбнулась, глядя в кристалл. Затем она повернулась и посмотрела ему в глаза.

— Ничего, — успокоила она Синхила, — просто трудно говорить и в то же время концентрироваться, — солгала она. — Лучше я отвечу, когда вернусь в нормальное состояние.

— Значит, все это ненормально?

— Это нормально для Дерини или, лучше сказать, не ненормально.

Она засмеялась.

— Ширал помогает сосредоточиться. Многое можно использовать как фокус для концентрации, но ширал лучше всего. Ведь он показывает свечением, когда вы достигнете наивысшего уровня сосредоточения. Для фокусировки можно использовать что-нибудь яркое — перстень, стекло, луч солнца, но можно обойтись и без этого, хотя физические предметы помогают тем, кто недостаточно опытен.

— Значит, вы используете его для фокусировки? — повторил Синхил. — Это вы делали в церкви?

— Да, я работала с ним, но…

Она бросила на него хитрый взгляд, зная, что он уже готов задать вопрос, к которому она подводила его последние пять минут.

— Ваше Величество, вы хотите сами попробовать? Я думаю, что он не отзовется на человеческие излучения.

— Но я хочу попытаться, — взмолился Синхил.

Он попался на удочку, даже не заметив этого, Ивейн молча опустила кристалл в его ладонь, и Синхил сел в свое кресло с торжествующим огнем в глазах. Он взял кристалл, старательно подражая ей, и пристально уставился на него, всеми силами желая увидеть в нем свет. Но ничего не получилось.

Немного погодя он сжал в руке камень и взглянул на Ивейн.

Его тяжелое дыхание было слышно по всей комнате. Ивейн видела, что он страстно желает овладеть этим искусством.

— Покажите мне, как.

Его хриплый шепот прозвучал командой, и Ивейн кивнула. Она придвинула кресло поближе к Синхилу.

— Вы должны точно следовать моим указаниям, — предупредила она.

Ивейн коснулась его руки, привлекая внимание.

— Я не давала людям пользоваться кристаллом, но он не принесет вам вреда. Я говорила, что он обладает могуществом.

— Я буду делать то, что прикажете вы, — сказал Синхил. Глаза его блестели, взгляд был требовательным.

— Я хочу, чтобы вы смотрели в кристалл, — сказала Ивейн. Она заметила, что в камне вспыхивает и пропадает огонек.

— Смотрите в кристалл и полностью очистите свой разум. Пусть для вас все исчезнет на время, кроме моего голоса, который введет вас в мир камня и будет охранять. Сконцентрируйте в камне всю свою волю, и пусть мой голос будет вашим проводником. Представьте, что ваша внутренняя энергия струится с кончиков пальцев и заполняет всю кристаллическую решетку. Вы не должны видеть ничего, кроме огня в кристалле, не должны слышать ничего, кроме моего голоса, и вы сольетесь с ширалом в одно целое, войдете в него.

Она тихо говорила нараспев, и внимание Синхила полностью переключилось на кристалл, его дыхание стало глубоким и медленным, черты лица разгладились.

Ивейн очень осторожно, чтобы не нарушить хрупкий баланс, который только что сформировался, распространила свои чувства к нему и ощутила, что его сопротивление тает, сознание расправляется. Он входил в транс. Он уже вошел в транс. Ивейн закрыла глаза и медленно направилась к нему, осторожно обходя островки его сохранившегося сознания.

Она ощущала, как эти островки расступаются перед ней, как его защиты тают, растворяются.

Ивейн осторожно проникла в его разум и отключила некоторые блоки, оставила некоторые команды, ввела некоторые новые связи. Она стремилась сделать только то, что останется незамеченным Синхилом, когда он вернется в мир реальности.

Ивейн убедилась, что внешняя часть его разума находится в строгом порядке, впрочем, она об этом догадывалась и раньше: Синхил был на удивление цельной натурой. Но входить глубже Ивейн не решилась, так как транс был легким, и она не хотела лишиться доверия принца. Тем не менее семена были брошены, и они должны были дать плоды.

Ивейн знала, что в такое состояние его всегда можно вернуть, и тогда можно будет попытаться проникнуть поглубже.

Ивейн осторожно вышла, стирая все следы своего пребывания, и медленно открыла глаза.

Она увидела невидящие глаза Синхила, спокойное лицо, и вдруг взгляд ее упал на кристалл, зажатый между пальцами.

Он светился!

Слабо и прерывисто, но он светился!

Едва сдержавшись, чтобы тут же не вскочить и не вскрикнуть, она начала говорить тихо и нараспев, постепенно выводя его из транса, возвращая в сознание.

Ресницы Синхила затрепетали, руки слегка вздрогнули, когда он возвращался в реальность, свет в кристалле потускнел и умер, но все же Синхил успел заметить его и понять, что он сам сотворил его.

Синхил заморгал, вздохнул, затем осторожно положил кристалл на ручку кресла. Он не решился встретиться с ней глазами.

— Я действительно видел это, или мне показалось? — наконец спросил он.

Он не слышал ничего и не отрывал взгляда от камня.

— Да, Ваше Величество, вы действительно сделали это.

Тогда он с мольбой поднял на нее глаза.

— Я знаю, что не должен просить, но нельзя ли мне подержать камень у себя хоть недолго. Я должен повнимательнее познакомиться с ним.

— Что вы почувствовали? — спросила Ивейн. Она знала ответ на этот вопрос, но она знала, что он ждет этого вопроса.

— Я не знаю. Странную умиротворенность, как будто время остановилось.

Он повернул свои серые глаза к ней и продолжал:

— Можно, я возьму его? Пожалуйста!

— Хорошо. Но с одним условием. Вы не должны ничего делать с ним, если меня не будет рядом.

— Конечно.

— Дайте ваше королевское слово, — настаивала она. — Или лучше — слово монаха?

Он поднял кристалл, посмотрел на него с благоговением и, кивнув со вздохом облегчения, встал и положил камень в маленькую шкатулку. Синхил закутался в халат, потер глаза, зевнул и повернулся к ней.

— Я прошу прощения, но почему-то я чувствую себя очень уставшим. Мне кажется, что я должен отдохнуть.

— Да, работа с кристаллом требует много сил. — Она поднялась и взяла его под руку. — Позвольте, я помогу вам лечь.

* * *

Через полчаса Ивейн уже рассказывала Камберу, Райсу и Джорему о случившемся.

Лицо Камбера светилось гордостью за свою великолепную дочь. Когда она кончила свой рассказ, Джорем радостно хлопнул в ладоши, а Райс громко поцеловал ее. Камбер сел в кресло и налил всем вина.

— Мы выпьем за Ивейн, — сказал он, подавая всем бокалы. — Выпьем за то, что она сделала. Это еще никому из нас не удавалось. Она проникла сквозь защиты принца без всякой борьбы. Теперь нам все ясно. Мы можем войти в его разум и сделать то, что требуется, а он ничего знать не будет, пока не придет время. За Ивейн!

— За Ивейн! — повторили Райс и Джорем и выпили.

Они долго говорили в этот вечер, оценивая информацию, принесенную Ивейн, выдвигая различные предположения, строя планы.

На следующий день, когда Синхил закончил свои ежедневные занятия и пообедал, Ивейн опять пришла к нему. Он, видимо, ждал ее и, не теряя времени, сел с ней рядом, как только она заняла свое привычное место у камина.

— Я не трогал его со вчерашнего дня, — он взял камень в руку. — Когда я проснулся сегодня, сначала я рассердился на вас, что вы взяли с меня слово, но потом понял, что здесь замешаны какие-то могущественные силы, с которыми мне опасно иметь дело одному, и лучше идти к этому постепенно. Я вчера устал ужасно.

— Так всегда бывает, когда приобретаешь какие-то новые силы, даже среди нас, Дерини. — Она засмеялась. — Но утром-то вы встали отдохнувшим?

— Да, в своей постели. Я даже разделся. — Он смущенно опустил глаза. — Я даже не помню, как я там оказался.

— Когда я уходила, вы были очень утомлены, Ваше Величество. Я попросила отца Джорема прийти и помочь вам. Надеюсь, вы не очень гневаетесь на мое вмешательство?

— Конечно, нет.

Он опустил глаза и рассматривал свои руки в течение некоторого времени — очевидно, он получил некоторое облегчение после ее объяснения. Он снова взглянул на нее.

— Могу ли я попытаться еще раз? — спросил Синхил.

— Сядьте прямо и расслабьтесь. — Она улыбнулась, проведя кристаллом перед его глазами. — Когда я вложу кристалл в ваши руки, вы уснете.

Глаза его закрылись, дыхание стало глубоким, он погрузился в крепкий сон.

Вдохнув, она протянула руку и коснулась его лба, подчиняя его своему контролю. Затем Ивейн поднялась и впустила в комнату Камбера, который сел на ее место рядом со спящим принцем.

Она ощущала присутствие своего отца, и ей было очень спокойно от того, что он был рядом, когда она проникала в разум Синхила.

Она исследовала разум Синхила почти пятнадцать минут, Камбер был вместе с ней, он проник в разум Синхила, не вступая в прямой контакт. Наконец она вышла и покачала головой, чтобы избавиться от остаточных эффектов очень глубокого транса. Синхил спал, не подозревая о их присутствии.

Камбер улыбнулся, слегка коснулся губами лба своей дочери, и спокойно вышел из комнаты. Немного погодя Ивейн привела Синхила в то легкое состояние транса, которого Синхил достиг сам, без ее помощи, в первый раз.

Как и в первый раз, камень слабо светился. Она сделала несколько вдохов, чтобы успокоиться.

— Синхил, слушай меня, только мой голос, — сказала она тихо, — и слушай, что я скажу. Ты сейчас находишься далеко, но можешь слышать меня, и ты можешь делать, что я скажу. Ты можешь увидеть свечение кристалла? Ты можешь отвечать?

Губы Синхила дрогнули, и с них сорвалось едва слышное «да».

— Как только я коснусь твоей руки, открой глаза. Ты будешь оставаться далеко, ты будешь оставаться в контакте с кристаллом, но ты сможешь видеть и реагировать. Это реально, и ты можешь это сделать. Ты понял?

Он еле заметно кивнул.

— Хорошо.

Она коснулась его руки.

— Открой глаза и скажи, что ты видишь.

Он повиновался, его длинные ресницы медленно поднялись, глаза, похожие на озера расплавленного серебра, остановились на кристалле. Некоторое время не было никакой реакции на его спокойном лице, но затем на нем появилось подобие улыбки, и она поняла, что он видит.

— Он светится, — пробормотал он. Голос его был слабым и невыразительным, но все же в нем чувствовалось удивление.

— И это сделал я?!

— Да.

Она снова коснулась его руки.

— Пришло время возвращаться. Но помни, что ты видел. Приходи отдохнувшим и расслабленным. Ты все сделал хорошо.

Его ресницы затрепетали. Он выходил из транса. Свет в кристалле потускнел и погас. Но на этот раз, когда Синхил вернулся в реальный мир, на губах его играла улыбка. Он крепко сжал кристалл в руке, долго смотрел в огонь, как бы вновь переживая то, что видел, повернулся к Ивейн и улыбнулся.

Улыбка была счастливой, удовлетворенной. Ивейн впервые увидела такую улыбку на его лице.

— Вы все помните? — спросила она.

Он кивнул.

— Это было прекрасно. И это сделал я?

— Это сделали вы. — Она засмеялась. — Это, конечно, не означает, что вы уже можете входить в контакт с камнем без меня, но вы сделали большие успехи. Я думаю, вы теперь видите, что это не так уж сложно. О, Синхил, если вы будете помогать нам, то мы сделаем вас таким королем, какого еще не видел мир!

Он сразу отвернулся, и Ивейн поняла, почему он стал замкнутым, осторожным. Но тем не менее на сей раз его защиты были не так высоки и прочны, как раньше.

Она ушла, оставив его размышлять над тем, что он ощутил сегодня. Синхил долго сидел и смотрел на кристалл, но в контакт с ним он входить не собирался: ведь он же дал слово.

Теперь они работали с кристаллом почти ежедневно, пока Синхил не научился входить и выходить из транса без посторонней помощи. Затем она позволила ему использовать камень во время молитвы. Она не говорила ему, что он уже приобрел такой опыт, который позволит ему обходиться без камня. И теперь он уже не казался таким несчастным оттого, что ему пришлось отказаться от жизни монаха.

Но он все еще не хотел быть королем, и в интимные контакты с прелестной Меган он тоже старался не вступать, избегая их при любой возможности. Эта часть его династического долга была ему совсем не по душе.

Но его обучение проходило очень успешно, хотя он совсем не подозревал этого. Его работа с кристаллом была бесценна с точки зрения дисциплинирования его разума и раскрытия потенциалов энергии, свойственных ему от рождения.

* * *

Только к маю они были готовы. Прошли долгие недели споров, исследований и планирования. Они очень много спорили о том, сколько можно сказать Синхилу, когда сказать, какие силы пробудить у него, так как следовало выбирать менее опасные для него самого и для его непоколебимого мировоззрения.

Они выбрали день Рудемас для передачи могущества.

Ранним вечером, еще до ужина, в покои вошли Камбер, Ивейн и Райс.

Синхил сидел в кресле у камина, положив ноги на мягкую подушечку (видимо, он все же ценил некоторые стороны жизни королей), в руках он держал ширал. Он думал о нем, но в данный момент камень был только средством занять руки, а не сфокусировать сознание. Он был голоден и очень удивлен, что ему ничего не несут.

Стук в дверь, следовательно, не застал его врасплох, хотя он удивился, увидев на пороге трех человек, легким знаком он позволил им войти и указал на кресла перед камином.

— А я решил, что мне принесли ужин, — сказал Синхил, усаживаясь в свое кресло.

Наконец они все устроились. Ивейн села на свое обычное место слева от Синхила, Райс — на ручку его кресла, Камбер — слева от Ивейн.

Так как все молчали. Синхил смущенно склонил голову и заерзал в кресле.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, все идет так, как и должно идти, Ваше Величество, — ответил Камбер. — Пришло время нам серьезно поговорить. Причем нужно, чтобы разговор был коротким.

— Почему коротким? Вечер только что начался, и у меня бездна времени.

— Нет, у вас будет работа, — спокойно ответил Камбер. — Именно об этом мы и пришли поговорить.

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите.

Синхил выпрямился и положил руки на подлокотники. Ему не понравилось вступление Камбера.

Он посмотрел на Ивейн, надеясь увидеть какой-нибудь намек на то, о чем идет речь.

Но рука протянулась к его лбу, и Синхил понял, что, если эта рука коснется его, он уснет. Синхил рванулся в сторону, пытаясь избежать этого, но было уже поздно.

— Спи.

Это было все, что он услышал.

Синхил почувствовал какую-то легкую вибрацию и головокружение. Эти ощущения были ему знакомы по работе с кристаллом. Он, словно сквозь туман, нащупал его в руке, но на этот раз не ощутил приятного чувства власти над кристаллом. Синхил закрыл глаза и обмяк в кресле. Он не мог бороться с тем, что обрушилось на него.

— Теперь слушай меня, — донесся издалека голос Ивейн. Это был единственный звук во всей Вселенной. — Ты не можешь сопротивляться нам физически. Можешь открыть глаза, но ты будешь повиноваться нам. Посмотри на меня, Синхил.

Он открыл глаза и посмотрел на нее, но очень вяло, замедленно. Повернув голову, он посмотрел на остальных и увидел, как Камбер поднялся, подошел к нему и, положив руки на подлокотники кресла, заглянул в его глаза. Синхил не мог уйти от этого взгляда.

— Откройся мне. Синхил, — сказал Камбер, мастер Дерини.

Синхил понял, чего они от него хотят, что намереваются сделать.

Он продолжал сопротивляться, напрягая все свои мысленные силы, но тщетно.

Они вели его в церковь по темным каменным коридорам, а он не мог ни бежать, ни кричать, ни вырваться из их рук.

Двери охранялись молчаливым рыцарем-михайлинцем. Келлен! Синхил узнал его сразу. Монах держал в руке обнаженный меч.

Когда они приблизились, Келлен нажал на странно сверкающую ручку двери, дверь распахнулась, и Келлен почтительно поклонился, когда они проходили мимо.

Дверь закрылась за ними, и Синхил долго оборачивался назад, чтобы бросить последний взгляд на эту дверь, отрезавшую ему путь к бегству.

Но он не мог бежать. Он шел туда, куда его направляли. И вот он уже стоял спокойно и не сопротивляясь в самом центре помещения, уже знакомого ему по венчанию. В свете лампад и двух высоких алтарных свечей он увидел Джорема, появившегося откуда-то из полутьмы и поднимающегося по алтарным ступенькам.

Священник встал на колени и долго стоял, погруженный в молитву. В полутьме видны были только его светлые волосы, сутана и шарф. Затем он встал, повернулся к Синхилу, и в руке у него вспыхнул факел. Священник передал факел сестре, а сам повернулся к алтарю и подсыпал ладана в дымившуюся кадильницу. Синхил не видел Камбера и Райса, но знал, что они где-то поблизости.

На расстоянии нескольких футов от Синхила, на полу, в медных подсвечниках стояли три новые свечи, Ивейн направилась с факелом к одной из них. Синхил вспомнил, что, когда шел сюда, прошел мимо четвертой свечи — значит, он сейчас стоит в центре квадрата, образованного этими свечами. Это повергло его в панику.

Он сказал себе, что причина для тревоги существует, и попытался вспомнить, почему это так пугает и тревожит его. Но разум отказывался помочь ему.

Ивейн зажгла свечу у алтаря и двинулась к следующей, прикрывая пламя факела рукой, чтобы его не задуло порывом ветра.

Вся атмосфера в церкви была пропитана присутствием Дерини, как будто здесь был кто-то шестой, невидимый и грозный, его холодный палец касался разума Синхила, и принц почувствовал, что он замерзает, что этот холод, давящий на него, испускают толстые каменные стены и пол.

Джорем поставил какой-то предмет, как показалось Синхилу, закрытую чашу, на пол у первой свечи и подал Камберу что-то завернутое в шелковый платок. Этот предмет был небольшой и хрупкий — Камбер осторожно держал его, и Синхил почувствовал, что не может отвести взгляда от этого предмета.

Ему показалось, что время остановилось, что он смотрит на мир чужими глазами.

Ивейн зажгла следующую свечу и пошла дальше мимо него.

— Опуститесь на колени, пожалуйста.

Это был голос Райса, и Синхил подчинился без всякого сопротивления.

Теперь он видел, что в руке Камбер держит большой рубин, размером с ноготь человека. Рубин был вделан в оправу из золотых когтей.

— Этот камень называется Глаз Цыгана, — послышался спокойный голос Райса, в то время как руки Целителя что-то делали с мочкой его правого уха. — Легенды говорят, что он упал со звезды в ночь рождения нашего Спасителя, и волхвы принесли его в дар младенцу. Правда это или нет, неизвестно, но семейство Мак-Рори владеет им уже двенадцать поколений. Мы придали этому камню некоторые свойства, которые будут полезны для вас сегодня вечером.

Райс передал Камберу что-то серебряное и взял у него из рук рубин. Алый огонь проплыл в сознании принца. Снова Синхил почувствовал руку Райса и понял, что тот проткнул ему мочку уха.

Синхил попытался представить, как будет выглядеть с серьгой.

— Ну вот, готово, — сказал Райс.

Он отстранился, с расстояния взглянув на свою работу, и коснулся плеча Синхила.

— Теперь можете подняться.

Синхил поднялся и отключился от всего на несколько секунд. Слабый музыкальный звук вернул его обратно, и он увидел, что Ивейн закончила круг, погасила факел, и теперь брат брызгает на нее святой водой и окуривает ладаном.

Когда он закончил, Ивейн поклонилась, и Синхил не мог понять, чему: Джорему, алтарю или свече у алтаря; девушка осталась впереди, спиной к нему, и склонила голову.

Джорем, раскачивая дымившуюся кадильницу, пошел по тому же кругу. Сладкий дым окутал все вокруг него, и Синхил услышал, что Джорем распевает двадцать третий псалом, Синхилу показалось, что он вдруг начал слабо светиться.

Затем Синхил, должно быть, потерял сознание на время. Очнувшись, он увидел Джорема, окуривавшего всех, кто стоял в круге: Камбера, стоявшего слева, Райса, стоявшего справа, и Ивейн, которая стояла на краю круга с непокрытой чашей в руках.

Синхил услышал звук — это Джорем поставил кадильницу на пол. Затем он прошел к Ивейн, взял из ее рук чашу, и Синхил весь напрягся, когда брат и сестра направились прямо к нему. Он боялся, сам не зная чего.

Чаша была наполовину наполнена вином. Странно, но он не мог припомнить эту чашу, хотя ему были хорошо известны все предметы для богослужения в этой церкви.

— Полагаю, вы заметили, что это не та чаша, которую мы обычно используем здесь во время службы, — сказал Джорем, очевидно, заметив его недоумение. — Для этого есть причины, которые вы поймете немного позже. Вино самое обыкновенное, церковное, но пока не освящено. Я говорю об этом, чтобы вы не подумали, что здесь вершится какое-то святотатство. Если бы мы этого хотели, то делали бы все это не здесь. Теперь можете задавать вопросы.

Немного подумав, он начал спрашивать, хотя уже понимал, что ответы на большинство своих вопросов он знает.

Слова Джорема разморозили язык Синхила. В его сознании теснились десятки вопросов.

— Что вы здесь только что делали?

— Это — охрана. Об этом вы узнаете в свое время. Это просто защита от вторжения извне, что могло бы помешать тому, что мы будем сегодня делать. Все, что находится внутри круга, защищено очень надежно.

— Есть опасность в том, что вы делаете?

— Опасность всегда есть, — тихо сказал Камбер. — Мы хотим уменьшить ее до минимума при помощи специально разработанной процедуры. Поверьте, если бы был хоть малейший риск для вас, ничего этого не было бы.

— Но что вы хотите сделать со мной? — спросил Синхил.

— Мы хотим дать тебе силы и средства, чтобы выстоять в борьбе с Имре.

— Но…

— Хватит, Синхил.

Камбер коснулся его руки, и Синхил снова онемел.

— Джорем, объясни принцу, чего мы ждем от него.

Джорем кивнул.

— В чаше находится вино, но оно скоро изменится. Конечно, не физически, хотя оно станет более горьким. Однако почему оно изменится, я не могу пока тебе объяснить. Это похоже на то, что происходит во время богослужения, хотя это вовсе не освящение вина, которое тебе известно. Оно…

Он замолчал и посмотрел на отца, который остановил его кивком головы.

— Это все не важно для вас, — спокойно заговорил Камбер. — Немного погодя Джорем попросит вас произнести несколько слов. Неважно, верите вы или нет этим словам, но вы должны их произнести, и все, что мы хотим сделать, будет сделано, так что ничего трудного нет.

— А после этих слов? — прошептал Синхил. Он знал, что должен повиноваться, независимо от того, какой получит ответ.

— После этого вы выпьете вино, — сказал Камбер. — Что должно случиться, то случится.

С этими словами Камбер подошел к Синхилу слева, а Джорем занял такую же позицию справа. Принц почувствовал, что Ивейн зашла сзади. Подол ее платья коснулся его ног. Райс с улыбкой, которая должна была подбодрить Синхила, повернулся к алтарю.

Несмотря на это, Синхил ужасно перепугался.

Он понял, что это начинается, а он не в силах уклониться, избежать этого. Глубоко вздохнув, он постарался успокоиться, попытался снять напряжение, которое сковывало его, и очень удивился, заметив, что у него получилось. Послышался какой-то шорох, затем голос Ивейн, прозвучавший в ледяном безмолвии, окружавшем их.

— Мы находимся вне времени и вне пространства. Сделаем то, что указали нам наши предки; соединимся вместе и будем едины.

Все опустили головы.

— Именем твоих апостолов Матфея, Марка, Луки и Иоанна, именем всех святых ангелов, всеми силами Света и Тьмы, мы умоляем: защити и сохрани нас от всех опасностей, о Всемогущий! Так это было, так это есть и так будет вовеки веков. Аминь!

— Аминь! — повторили все хором.

Синхил почувствовал, что его губы тоже произнесли: Аминь.

Затем все перекрестились и снова стояли в ледяной тишине.

Наконец Райс повернулся к принцу. Его золотые глаза были слегка затуманены, напоминая Синхилу солнце в темной воде. Джорем с поклоном протянул ему чашу, и Райс поднял ее до уровня глаз перед Синхилом.

Рука его поднималась над чашей, не касаясь ее.

— Я призываю могущественного архангела Гавриила, вестника, принесшего благую весть нашей деве Марии. Пошли свою мудрость в эту чашу, чтобы выпивший ее получил власть над Водой.

Затем чаша перешла в руки Камбера, Знатный лорд был угрюм и мрачен, как ночь. В четвертый раз рука его простерлась над чашей, могущество Дерини вступило в игру.

— Я призываю могущественного архангела Уриила, ангела смерти, который уносит все души в Нижние страны. Его силы призываю в эту чашу, чтобы тот, кто выпьет ее, мог повелевать силами Земли.

Движение руки, и над чашей появилось облако белой пыли; Камбер протянул чашу Синхилу.

Она была влажной, скользкой и холодной, над облаком играло прозрачное голубое холодное пламя. Туман висел над вином, ставшим более темным. Синхил почувствовал, как ледяной страх пронизал все его тело, он страшился слов, которые, он знал, сейчас придется произнести ему.

— Возьми чашу, Синхил, — приказал голос Джорема. — Держи ее перед собой и повтори то, что я скажу.

Дрожащий Синхил смотрел на свои руки, которые протянулись и взяли из рук Камбера холодную, скользкую, влажную чашу.

Почти непроизвольно он поднял чашу таким жестом, как будто делал это бессчетное количество раз, правда, очень давно. Он понял, что то, что он видит, что он собирается сделать, ничуть не менее угодно Богу, чем любое богослужение, которыми он занимался всю жизнь до этого.

Эта мысль успокоила его, и он стал самим собой впервые за этот странный вечер. Чистым ясным голосом он повторил за Джоремом знакомые слова:

— Защищай нас, Господи, от всякого зла и ныне, и присно, и вовеки веков. Аминь.

— Аминь, — повторили четыре Дерини.

Затем его руки поднесли чашу к губам, и он понял, что должен выпить ее.

Чаша была насыщена могуществом, он чувствовал, как оно покалывает ему ладони, как могучие волны прокатываются по всему телу.

Вино оказалось холодным и горьким. Он почувствовал, как ледяная жидкость достигла желудка, как огонь пробежал по его венам, как яркий свет вспыхнул перед глазами.

Сильный порывистый ветер пронесся у него в сознании, гоня перед собой стену ледяной воды, вспышки молний озаряли светом бездонные пропасти его разума. И боль, жуткая боль, такая сильная, что он не мог сдержать крик.

Он почувствовал, как чаша выскользнула из его рук, услышал, как она покатилась по ковру. Но он ослеп, оглох и рухнул в пучину.

Его разум корчился в беззвучном крике ужаса.

Все поглотил мрак.

ГЛАВА XX

Послушай нас, господин наш; ты князь Божий посреди нас; в лучшем из наших погребальных мест похорони умершую твою; никто из нас не откажет тебе в погребальном месте, для погребения умершей твоей.[24]

После всего, что случилось, он еще один день и одну ночь пролежал, точно мертвый. Райс пристально следил за его состоянием, а остальные, не в силах скрыть тревоги, толпились поблизости. Когда на второе утро он наконец распахнул глаза, все они уже были здесь, с беспокойством глядя на него, и на устах их теснились десятки вопросов, которые они не смели задать вслух.

Но он не помнил ничего или только сказал, что не помнит, и он не ощущал в себе никаких новых сил или способностей. А откуда им взяться?

Теперь они не могли проникнуть в его сознание, они снова потеряли возможность контролировать его.

Если Синхил и получил могущество, то он ничего не сказал им об этом, а может, и никогда не скажет. Может, он очень разгневан, что они так поступили с ним, а может, их попытка закончилась неудачей и ничего не произошло, кроме того, что их будущий король впал в бессознательное состояние?

Пока он не решит заговорить об этом, нет возможности узнать правду.

Им оставалось только ждать рождения наследника короля и надеяться.

Лето прошло. В самом государстве все репрессии Имре против михайлинцев прекратились после того, как его солдаты разграбили и сожгли все деревни, примыкавшие к одному из монастырей Ордена. Если бы Имре не остановился, ему пришлось бы бороться с восстанием народа.

Но если гнев михайлинцев угас к концу лета, то активность виллимитов не прекращалась.

Распространяя слухи о живом наследнике Халдейнов, небольшие банды виллимитов делали по ночам свою мрачную работу: они казнили тех Дерини, чьи преступления остались без наказания. Наконец дело зашли слишком далеко, принц Термод Рорау был убит виллимитами, и Имре уже не мог больше игнорировать это движение.

Это сумасшествие распространилось даже за пределы Гвиннеда, до самого Келдора, где могущественные лорды-Дерини сохраняли в своих руках огромную власть. Разгневанный Имре решил настигнуть убийц и покончить с ними раз и навсегда.

Королевские войска под предводительством славного графа Сантейра действовали против крестьян более успешно, чем против михайлинцев. Ведь за семь месяцев интенсивных поисков членов мятежного Ордена было схвачено, и то случайно, менее дюжины, а к наступлению осени в руки короля попало восемьдесят виллимитов, среди которых были вожди движения.

Всех пленников пытали и казнили самым жестоким образом для устрашения остальных. Имре, довольный, что число его видимых врагов уменьшилось, стал беспокоиться все меньше и меньше относительно тех врагов, которых он не видел и в существовании которых даже начал сомневаться.

Ни от одного из захваченных михайлинцев и виллимитов он не услышал твердого заявления о том, что реальный претендент на трон существует.

Так как о михайлинцах ничего не было слышно, Имре успокоился еще больше. А с приближением праздника Зимы он начал понимать, что веселиться и радоваться гораздо легче и приятнее, чем думать о катастрофе, которая, может, и не разразится никогда, ведь уже прошел почти год с тех пор, как исчезли Мак-Рори.

А в тайном убежище будущий спаситель народа все еще пребывал в одиночестве.

Хотя он полностью отошел от шока, испытанного в мае, по крайней мере физически, ожидаемое могущество ни в чем не проявлялось.

Синхил продолжал читать, изучать богословие, сожалеть о выпавшем на его долю повороте судьбы, а через несколько недель, проведенных в тягостном одиночестве, он возобновил встречи с Ивейн, но уже не было той интимности, которая так радовала его раньше.

Михайлинцы продолжали готовиться, жизнь в убежищах текла обычным порядком. Но Камбер думал о будущем, о том, что произойдет, когда родится наследник и они должны будут проводить в жизнь план переворота. Готовых ответов не было ни на один вопрос.

. * * *

Сын Синхила родился в день святого Луки, как и предполагалось. С первыми криками ребенка начало меняться состояние духа его отца.

Синхил все еще не проявлял никаких признаков приобретенной силы и категорически отказывался обсуждать этот вопрос. Камбер подозревал, что он не хочет использовать свою магию.

При передаче могущества все было сделано очень тщательно, в полном соответствии с ритуалом, так что ошибки быть не могло. Да и реакция Синхила показывала, что все получилось так, как надо. Но принц после рождения ребенка начал улыбаться, а однажды во время ужина даже пошутил.

Рождение сына оказало заметное влияние на Синхила. Хотя он старался не показывать этого, но всем было ясно, что принц очень горд появлением наследника.

Он пригласил всех обитателей убежища на крестины и даже обсуждал с Джоремом детали церемонии.

Камбер воспринял все это с большой радостью и назначил дату. Крещение должно было состояться в ноябре, в день святого Иллтида.

Не многие видели мать и младенца после рождения, так как роды были очень трудные, несмотря на помощь Райса.

Меган вошла в церковь, опираясь на руку Целителя. Вид ее был радостным и сияющим, но она еще не оправилась после родов, и походка была очень неуверенной.

Ивейн поднесла младенца к купели для крещения.

Райс встал слева от нее. Синхил ничего не видел вокруг, не замечал людей, которые кланялись ему. Он смотрел только на жалкий плачущий комочек шелка в руках Ивейн. Он не отрывал взгляда от ребенка все то время, пока архиепископ Энском готовился к началу крещения.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.

Райс и Ивейн, крестные родители младенца, встали подле купели напротив Энскома, Джорема и михайлинца-священника, который прибыл вместе с архиепископом из Валорета.

Сильный голос архиепископа достигал самых отдаленных уголков церкви.

Когда архиепископ благословил соль, поданную священником, Синхил вытянул шею, чтобы лучше видеть. Он взял руку Меган и подтолкнул ее поближе к Райсу, где было самое лучшее место для наблюдения.

Энском продолжал говорить;

— Прими соль мудрости…

Ребенок пустил пузыри и захныкал, когда на язык ему положили целую щепотку святой соли. Но Ивейн его покачала, и он постепенно успокоился. Энском переждал протесты недовольного ребенка и возобновил церемонию.

Он возложил на тело мальчика конец святого шелкового шарфа.

— Войди в замок Господа… — Энском помазал елеем грудь и спинку мальчика между лопатками и взглянул на Райса, Он задал традиционные вопросы, полагающиеся по правилам древнего церковного ритуала.

Райс отвечал на них за своего крестного сына. Слегка улыбнувшись, Энском поднял серебряный сосуд для крещения и с удовольствием передал его Синхилу.

— Не хотите ли сами окрестить сына, Ваше Величество?

У Синхила отвисла челюсть и сделались квадратными глаза.

— Я, Ваша Милость?

— В случае необходимости это может сделать даже не священник. — Энском широко улыбнулся. — А ваша квалификация достаточно высока.

Синхил смотрел на архиепископа и не верил своим ушам, затем на лице его отразилась радость, какой он не ощущал уже много месяцев.

— Неужели это правда? — прошептал он. — Вы разрешите мне?

Энском кивнул и вложил чашу в руки Синхила. Синхил, прижав чашу к груди, поклонился в знак благодарности. Инфант уже успокоился на руках Ивейн, и когда Синхил подозвал ее, ребенок зашевелился и зевнул. Вид у него был очень сонный. Ивейн подняла ребенка над купелью, а Райс поддерживал его за плечи.

— Эйдан Алрой Камбер, — прошептал Синхил и побрызгал на ребенка святой водой.

Камбер с удивлением смотрел на Синхила — он никак не ожидал, что наследник короля получит его имя.

— Ego te baptizo in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.

Но когда Синхил поставил чашу на место и потянулся к полотенцу, которое держал Джорем, Райс вдруг замер, а затем потрогал голову ребенка. Младенец пискнул, кашлянул, дернулся всем телом и застыл. Райс в ужасе смотрел на Синхила. Тот не сводил глаз с ребенка и спросил:

— О, Боже, что с ним? Почему он не шевелится? О, он не дышит!

Райс стоял, как оглушенный, держа в руках неподвижное тельце.

Ивейн подняла испуганные глаза на Райса.

— Он умер, Синхил, — тихо сказала она.

В церкви наступила мертвая тишина, ее вдруг прорезал сдавленный крик — это принцесса Меган упала в обморок. Гвейр Арлисский подхватил ее. Синхил медленно повернулся к Меган, схватился за грудь и пошатнулся.

Он еле удержался от падения, схватившись за край купели, и стоял, шатаясь, как пьяный.

Глаза его были закрыты, он мотал головой, как бы стараясь избавиться от ужасного видения.

Судорожно сжав край купели, он склонился над ней. Пронзительный, почти звериный вопль сорвался с его губ.

Невидящими глазами он смотрел на воду, затем выпрямился, блуждающие глаза его осмотрели церковь, не останавливаясь на лицах людей. Жуткое выражение застыло на его лице.

— Они убили его, моего сына! — воскликнул он. — Они убили моего сына и теперь ищут моей смерти!

— Кто ищет твоей смерти, Синхил? Назовите ваших врагов. Скажите, что вы ощущаете? — спрашивал его Камбер.

Его глаза обшарили комнату, стараясь отыскать ключ к тайне, но взгляд его все время возвращался к Синхилу, так как Камбер предполагал, что принц что-то чувствует. Сам Камбер не ощущал опасности, угрозы нападения. Но если нападение действительно произошло, то враг, вероятно, был очень искусен и хорошо замаскировал свой удар.

— Нет, не они! Он! — проговорил Синхил.

Он задыхался.

— Он один из тех, кому мы доверяем!

Райс протянул руку, дабы поддержать его.

Он крикнул:

— Не касайся меня!

Резко повернувшись, он вырвал труп ребенка из рук потрясенной Ивейн и, обняв его, прижался спиной к алтарю.

— Мы найдем его, Эйдан, — безумным голосом сказал он. — Я отомщу за тебя!

— Синхил!

Голос Камбера прорезался сквозь шум в церкви. Казалось, он крикнул изо всех сил, хотя на самом деле лишь чуть повысил голос.

— Синхил, теперь ты ничем ему не поможешь, отдай ребенка Райсу. Может, мы…

— Нет. Он мертв.

Голос Синхила прозвучал без всякого выражения.

— Я это знаю, Камбер.

Он опять обвел взглядом всех присутствующих.

— Один из вас предал меня.

— Он сошел с ума? — шепотом спросил Джорем Райса.

— Нет, — Райс покачал головой. — Ребенок отравлен. Я думаю, солью. Я…

Принц, пристально осмотрев каждого присутствующего, вдруг повернулся и решительно направился к центру, где увидел священника-михайлинца, помогавшего Энскому при крещении. Он стоял совершенно спокойно и невозмутимо, но Синхил подошел к нему и прошептал:

— Ты!

Все взгляды устремились на священника, а стоявшие рядом расступились. И тут в человеке произошла странная и неожиданная перемена. Его глаза, ожили, тело выпрямилось, руки вскинулись вверх, а пальцы зашевелились, чтобы сложить определенную фигуру — заклинание для защиты и нападения.

Рука Синхила инстинктивно дернулась, чтобы сотворить контрзаклинание. Слабое розовое пламя окутало прозрачной вуалью его лицо. Синхил изумленно смотрел на этого человека, в то время как остальные прижались к стенам.

— Ты — священник, как ты мог поднять руку на своего брата? — прошептал Синхил.

Он не осознавал того, что только что непроизвольно сделал.

Михайлинец ничего не ответил, он только стоял и смотрел на наследника Халдейнов. Глаза его горели, как угли.

Энергия сгущалась в центре, где они стояли. Но если противник Синхила был тренированным Дерини, то о Синхиле никто ничего не мог сказать. Ни тот, ни другой соперник не создавали защитного кольца вокруг поля битвы. Камбер, беспокоясь, приказал своим родственникам прикрыть их.

Он сделал это как раз вовремя, так как следующие слова Синхила потрясли всю церковь.

Древние грозные фразы отражались громовым эхом от мозаичных стен и сводчатого потолка.

При этих словах вокруг него вспыхнуло алое пламя, пляшущее живое пламя, не видимое глазом, но существующее. Оно было смертельно для любого, кто приблизился бы к Синхилу, не обеспечив себе надежной защиты.

Синхил стоял, прямой и грозный, прижимая к груди мертвого ребенка.

Священник медленно двинулся к нему, окружив себя золотым сиянием. И теперь уже только несколько метров пространства, в котором сталкивались, со страшным грохотом разряжаясь, сгустки чудовищной энергии, разделяли их.

Воздух был насыщен энергией. Молнии рассекали пространство, направляясь от одного к другому, и разбивались с треском о защиту соперников; воздух был густой, тяжелый, остро пахнущий озоном. Пламя свечей металось, как бешеное, в мощных потоках энергии.

Пучки энергии сталкивались, разрывались, вспыхивая ярким светом над головами противников.

Особо мощный сгусток энергии вдруг погасил все свечи, и в наступившей полутьме грозно завыл ветер.

Завывание ветра стало постепенно переходить в пронзительный свист, и вскоре в этом свисте уже можно было различить два голоса, грозных, внушавших ужас. Эти голоса раздавались в бездонных пучинах, открытых теми могучими силами, которые участвовали в борьбе двух смертей.

Давление все возрастало, и все присутствующие старались защитить глаза, уши, сознание от того ужасного, что было невозможно воспринять разумом и что непрерывно обрушивалось сокрушающей лавиной на чувства людей.

Наконец михайлинец пошатнулся, испустил отчаянный крик, глаза его очистились от тлеющего пламени и приобрели обычный человеческий вид. Он воздел руки в мольбе о пощаде и рухнул.

Мгновенно все стихло и погрузилось во мрак. Тишина. Черный мрак. И только постепенно затухавшее сияние, которое скорее ощущалось, чем воспринималось глазами.

Оно окружало победителя. Это сияние было свидетельством того, что Синхил обрел свое могущество. Руки Синхила все еще крепко прижимали ребенка к груди.

Первым пришел в себя Камбер. Он отошел от стены и зажег свечи. Затем двинулся Энском. Он медленно подошел к священнику-михайлинцу, склонился над ним, приподнял его голову и положил на колени. К нему приблизился Райс и дотронулся до лба священника — тот был мертв. Энском и Райс проникли в разум мертвеца, чтобы успеть считать то немногое, что еще осталось там.

Затем Энском поднял голову и с удивлением повернулся к Райсу. Он не встал на ноги, но склонил голову, ощущая глубокий стыд.

— Простите меня, мой принц. Боюсь, я частично виноват в случившемся. Я не должен был брать его сюда. Он сказал, что солдаты Имре напали на его след и вот-вот настигнут его, поэтому я решил укрыть его и взял с собой. Но он не сказал мне, что уже был в плену. Они ввели в него нужные команды. Он не может нести ответственность за свои действия. Пожалуйста, простите его.

— Это сделал король? — спросил Синхил тихим, жестким голосом.

— Да, мой принц, — прошептал Энском.

— И он может так изменить разум человека, что тот будет действовать по его приказу?

Энском кивнул, не решаясь заговорить.

Синхил перевел свой ужасный взгляд на Камбера, затем обвел им остальных, но, казалось, он смотрел куда-то сквозь них. Он пошел туда, где стояли на коленях у трупа Энском и Райс. Синхил мягко коснулся рукой плеча мертвеца.

— Я прощаю тебя, ведь ты не хотел причинить вреда ни мне, ни моему сыну, а действовал по приказу.

Голос его чуть не оборвался, но Синхил справился с собой.

— Я прощаю тебя.

Он поднялся на ноги. Лицо его было ужасно.

— Но для того, кто задумал и совершил это, не может быть прощения ни в этом мире, ни в другом. Горе тебе, Имре. И всему твоему кровожадному трусливому роду. Горе тебе, убивающему беспомощных детей и ввергающему добрых людей в пучину зла. Я буду мстить за него и за тех, кого ты заставил страдать. Я, Синхил Донал Ифор Халдейн, своей верой и короной Гвиннеда, которую носили мои предки и которую буду носить я, телом моего убиенного сына клянусь, что уничтожу тебя.

Принц Гвиннеда выпрямился, и все в благоговейном смирении преклонили перед ним колени и склонили головы.

Камбер, как и все, тоже опустился на колени, стараясь загнать все страхи и сомнения в отдаленные закоулки своего сознания.

ГЛАВА XXI

Ибо тот из темницы выйдет на царство, хотя родился в царстве своем бедным.[25]

Они похоронили несчастное дитя под полом церкви, в которой он умер. Это произошло в день Четырех Младенцев, которые тоже пали жертвой правителя-тирана сотни лет назад. Синхил, мучимый горем, никому не позволял коснуться ребенка. Он один оплакивал его в холодной церкви ночь, день и еще ночь. Он все это время не ел, не спал. Только на утро третьего дня он позволил войти людям, положить ребенка в маленький гробик и опустить в могилу. После похорон он не говорил ни с кем о смерти сына.

Убитый священник был похоронен тут же на следующий день. Только михайлинцы и Камбер пришли оплакивать его. Элистер Келлен служил погребальную мессу. Потом, много позже, в стену будет вделана каменная доска с надписью, но надпись будет очень короткая, как это принято у михайлинцев: «Здесь лежит Хамфри Галларо, священник Ордена святого Михаила».

Только эти слова и даты. Больше они ничего не могли для него сделать.

Синхил очень изменился после этих событий. Если раньше он был растерян, встревожен, то теперь стал холоден, безжалостен, бездушен во всех своих действиях, даже по отношению к своим союзникам.

Не было больше тихого, запуганного принца-монаха, который боролся со своей совестью, не позволявшей ему полностью отдаться своей новой роли. Теперь он интересовался планами выступления, уже разработанными до мельчайших подробностей. Но интерес его был мрачно окрашен жаждой кровавой мести. Он хотел знать, каковы их силы, откуда будет нападать каждый отряд, кто будет командовать и как подготовлено все для выступления. Но более всего он хотел знать, когда.

Любая задержка выводила его из себя.

Всю информацию он черпал из ответов на свои вопросы. Камбер продолжал размышлять относительно его мотивов. Принцу сообщили, что рыцари-михайлинцы уже в сборе. Пятьдесят человек вблизи убежища и еще сто пятьдесят в самой Дхассе. Люди Камбера тоже готовились. Ими руководил сам Камбер во время своих редких отлучек из убежища во внешний мир. Пятьсот человек готовы поддержать михайлинцев и осадить город Валорет, если попытка переворота провалится.

Они планировали начать выступление первого декабря в зимний Праздник, когда все знатные люди королевства соберутся в Валорете, в замке Имре.

Судя по прошлым праздникам, это будет ночь разнузданного пьянства и дебошей — самое удобное время для того, чтобы проникнуть во дворец, перебить охрану и покончить с династией Фестилов.

К этому времени они узнали побольше о человеке, убившем маленького принца. Он не был предателем. Имре просто повезло с ним.

Когда Хамфри схватили, он даже не подозревал о существовании наследника Халдейнов и не имел понятия о местонахождении убежища.

Имре узнал это сразу, как только проник в его разум. И так как Хамфри, мало посвященный во все детали заговора, не был связан клятвой верности, Имре легко удалось посеять в его разуме семена предательства. Когда его выпустили, из памяти священника было стерто все, что касалось его пребывания в плену. Естественно, он сразу направился к Энскому за помощью, и Энском, не раздумывая, укрыл его. А когда архиепископ отправился на крещение наследника Халдейнов, он взял с собой Хамфри. Ведь он, в конце концов, михайлинец.

Вся эта информация была передана Синхилу вместе с другими данными, и это немного смягчило сердце принца. Он стал несколько по-другому относиться к человеку, чье тело убило его сына.

Но хотя Синхил усиленно интересовался военной тактикой и планированием, он по-прежнему оставался в одиночестве, испытывая затаенное чувство обиды к Дерини, хотя он и знал обстоятельства невольного предательства Хамфри.

Камбера все это начинало тревожить, и страхи его подкреплялись действиями Синхила. Камбер часто обсуждал все это с членами своей семьи, но изменить они ничего не могли, и им оставалось только ждать и надеяться, что такое настроение Синхила не послужит помехой в их борьбе.

Принцесса Меган тоже очень страдала все эти недели. И хотя она уже была снова беременна — Синхил решил, что он должен обзавестись наследником как можно быстрее, — она была всего лишь тенью той девушки, веселой и здоровой, которая год назад была невестой принца.

Немного внимания со стороны мужа могло бы уменьшить ее муки, но Синхил был очень занят и не замечал ничего.

Он был очень нежен и почтителен с ней на людях — она ведь собиралась подарить ему наследника — и никто не смог бы сказать, что он пренебрегает ею, но в его отношении к жене было что-то наигранное, искусственное, как будто роль принца и будущего спасителя Гвиннеда лишила его способности любить и быть любимым. Казалось, он уже принял роль принца, но он становился все более странным и загадочным, как бы ни от мира сего, но не в религиозном смысле, хотя религия по-прежнему занимала большое место в его сознании, а скорее в том, что у него образовался некий странный разрыв между тем, что случилось, и тем, что случится в будущем, если, конечно, они останутся живы.

Камбер с грустью смотрел на все это.

Он любил Меган, как отец, и видел, как она страдает в одиночестве в тот момент, когда более всего нуждается в любви и поддержке мужа. Камбер знал, что значит потерять ребенка. Он уже отдал жизнь сына и понимал, что не пожалеет жизни остальных своих детей и своей собственной, если это понадобится для победы их дела.

Но потерять сына в битве с врагом — одно дело, а если ребенок умирает от недостатка любви — совсем другое. Он вместе с Ивейн и Райсом старался успокоить Меган, но, конечно, их забота была плохой заменой тому, в чем она нуждалась. Камберу оставалось только надеяться, что Синхил поймет, что делает с женой.

Вечером первого декабря была закончена вся подготовка и сделаны первые шаги, так что пути назад не было. Перед этим пятьдесят рыцарей, которые должны были напасть на дворец Имре, отслужили мессу и освятили свои мечи для священной битвы, из которой многие из них не вернутся. Другие сто пятьдесят рыцарей под командованием Джеймса Драммонда и лорда Джебедии Алкарского были уже готовы переправиться из Дхассы с помощью Портала во дворец архиепископа в Валорете. Они должны были напасть на город, перебить гарнизон и не допустить сторонников Имре в город.

Наконец служба кончилась, и в церкви остались только Синхил, Камбер с детьми, а также невоенные члены Ордена, которые должны были остаться здесь. На всех были кольчуги, шлемы, сверкающие мечи. Накидки разных цветов, сверкающие мечи и короны разной величины обозначали их ранги, и только платье Синхила отличалась от одежд всех остальных.

Синхил вовсе не хотел иметь оружия. Он хотел только надеть длинную белую мантию, олицетворяющую чистоту его намерений. Он не был воином, и считал, что не годится королю-священнику идти в бой с простой сталью. Ведь в конце концов не сталь же победит Имре.

Но женщины настояли, чтобы король был одет, как король. Меган, Ивейн и Элинор работали много дней, не показывая никому, что они делают, а когда в полдень Синхил вышел из своей комнаты, чтобы направиться в церковь, его уже ждал новый костюм, новый наряд короля.

Он так никогда и не узнал, где они смогли раздобыть великолепную, отливающую золотом кольчугу и жезл. Здесь же лежало белое шелковое платье, камзол, брюки и сапоги из мягчайшей кожи. Алые перчатки с вышитым гербом Халдейнов были подарком Элинор. А великолепнее всего была алая накидка с вышитым на груди и спине львом Гвиннеда. Синхил смотрел на это, изумленно раскрыв рот.

Он быстро оделся и начал вертеться перед зеркалом, наслаждаясь мужественным видом блестящего воина, смотревшего на него из-за стекла. Затем он позвал женщин, чтобы отблагодарить их. После теплого выражения своих чувств, что было для него весьма необычно, он попросил их помочь ему вооружиться, нужно, чтобы человека, который не рожден носить оружие, готовили к бою женщины.

И они помогли Синхилу, хотя их пальцы болели от бесчисленных пряжек, ремней, шнуров.

В глазах их стояли слезы. Ивейн надела на него меч с крестообразной рукоятью на белом ремне — символ чистоты, как пояснила она, поцеловав его в щеку. Затем она отступила назад, уступая место Меган.

Принцесса, оставившая свой подарок напоследок, робко смотрела на мужа, который все больше походил на короля.

Едва слышным голосом и едва дыша от волнения, она достала корону — не простую серебряную корону, возложенную на его голову в ночь их венчания, а золотой обруч, украшенный четырьмя серебряными крестами.

Едва Меган взглянула в его глаза, руки ее задрожали. Синхил, тоже взволнованный, взял ее пальцы в свои, так, что корона оказалась между ними. Меган проглотила слюну и попятилась, стараясь освободиться, но Синхил покачал головой и привлек ее к себе.

— Пожалуйста, прости меня. Я плохо относился к тебе в то время, когда мне следовало благодарить тебя за сына, за твою поддержку, которая была мне так необходима.

Он посмотрел на ее живот, затем снова с улыбкой взглянул в ее глаза.

— И за наших сыновей, которые будут. На этот раз их будет двое, я знаю. Оба мальчики.

У нее от удивления раскрылись глаза. Хотя Райс уже сказал ей, что у нее будет ребенок, мальчик, но по ее внешнему виду ничего нельзя было определить. И откуда он мог узнать, что их будет двое?

— Вы знаете, милорд?

— Я знаю.

Он рассмеялся.

Меган опустила глаза и очень мило засмущалась. Синхил подумал, что он никогда не видел ее такой привлекательной. Он почувствовал, что Ивейн и Элинор смущенно потупили глаза, что им не по себе оттого, что они присутствуют при столь откровенной сцене нежности. Но он не обратил на это внимания. Он внезапно понял, что может сегодня погибнуть, несмотря на всю их военную мощь и тщательную подготовку, и тогда он больше никогда не увидит это прелестное дитя — свою жену.

Странно, но слово «жена» пришло легко и просто, и оно уже не несло в себе никаких душевных мук и терзаний. Внезапно ему стало жаль того времени, которое он так бездарно провел вдали от этой женщины, вынашивая планы мщения, и он понял, что должен сделать, чтобы заслужить прощение.

Он легонько взял корону из ее рук.

— Я надену этот символ твоей любви, только при одном условии, — сказал Синхил, с упоением глядя в эти невообразимо прекрасные глаза. — Ты должна первая надеть ее.

Он осторожно опустил корону на ее волосы.

— Пусть она будет символом того, что ты — моя королева и мать моих будущих детей. А в случае, если я не вернусь с боя, ты будешь полноправной королевой Гвиннеда.

В ее глазах заблестели слезы счастья.

Синхил осторожно снял с нее корону и водрузил на свою голову. Он поцеловал жену в губы и повел ее и других женщин в церковь для мессы.

* * *

Уже было далеко за полночь, когда знатные лорды Гвиннеда уложили пьяного Имре в постель. И только через полчаса после этого архиепископ Энском сумел ускользнуть от загулявших дворян и направиться в дворцовую церковь.

Этот вечер для Энскома был тягостным и нескончаемым, поскольку он знал, какие события ждут его впереди. Ему было гораздо труднее, чем обычно, находиться среди пьяных и хвастливых дворян. Не однажды в течение вечера он едва сдерживался, чтобы не взорваться. Лорд управитель дворца, заметив его угрюмое настроение, сказал, что нехорошо так выделяться среди веселящихся людей. Энском заверил его, что всему виной приступ тошноты, который, вероятно, скоро пройдет. Управляющий принес ему чашку козьего молока, ведь весь двор знал о плохом желудке архиепископа.

После этого Энском с большим трудом изображал бесшабашное веселье, чтобы не привлекать ненужного внимания.

Но праздник в этот раз был очень странным — полным напряжения, каких-то подводных течений. Так редко бывало при дворе Имре, в особенности на празднике Зимы, самом веселом празднике года.

Энском подумал, что Имре подозревает о скором приходе грозных событий, и вся эта безрадостная вакханалия была обусловлена растущим ощущением приближающегося заката династии Фестилов.

Энском также отметил в уме тот факт, что в этом году Имре приказал всем одеться и явиться на праздник в зеленом, а не в ослепительно-белом, как в прошлом году. Видимо, призрак кровавого злодеяния все еще беспокоил его душу.

Принцесса Эриелла на празднике не была, да ее и не ждали. Она редко появлялась на людях в последнее время. Ходили слухи, что она много и тяжело болела, а более злые языки утверждали, что болезнь Эриеллы обусловлена внезапной потерей веса после того, как она девять месяцев непрерывно толстела, но такие разговоры моментально прекращались, как только поблизости оказывался король.

Сам Энском об этом не имел своего мнения.

Но если Эриелла действительно была в тягости, то это могло быть только результатом ее преступной кровосмесительной связи с братом. А если это так, то ребенок будет большой угрозой для трона, если выживет. Так что эту проблему нужно было решать сразу. Но, возможно, Эриелла была неповинна ни в чем, хотя Энском в этом сомневался.

Итак, этот праздник Зимы внешне проходил, как все праздники, когда людей заставляют веселиться, даже если им этого не хочется вовсе. Блюд было огромное количество, но все они казались безвкусными измученному нетерпением Энскому.

И когда знатные лорды сняли со стены факелы и повели пьяного Имре в его покои, распевая песни и отпуская грязные шуточки, Энском поднялся и быстро вышел из зала.

Он дошел до церкви, вошел туда и встал, прижавшись разгоряченным лбом к холодной двери. Так он стоял несколько минут, стараясь успокоить взбудораженный разум.

Он подошел к двери ризницы, вставил ключ в замок и вступил в полную темноту, закрыв за собой дверь. В центре ризницы вспыхнула свеча, и он увидел Камбера, Джорема, Ивейн, Райса и еще несколько человек, стоящих вокруг Синхила, на голове которого красовалась корона.

— Давайте без церемоний, ваша милость, — сказал Синхил, когда архиепископ хотел опуститься на колени. — Какова ситуация сейчас? Тиран в постели?

Удивившись тому, как теперь называет Синхил своего соперника, Энском поправил сутану и кивнул.

— Знатные лорды провели его в спальню полчаса назад, Ваше Величество. Он выпил столько вина, что, вероятно, лежит без памяти. Да и вся охрана немногим лучше. Все идет, как мы и ожидали.

— Отлично. — Синхил кивнул. — Один из отрядов уже начал просачиваться в город и занимать ключевые позиции, Мы только ждем вашего слова, чтобы наши рыцари ворвались во дворец.

Энском вздохнул и кивнул.

— Тогда начнем, Ваше Величество. Сегодня у нас будет много работы.

Через два часа замок был уже в руках Синхила. Лишь изредка кое-где в коридорах вспыхивали мелкие стычки. Гвейр и несколько михайлинцев пробрались во дворец и забаррикадировали двери казармы, где спали солдаты охраны, так что михайлинцы имели дело только с солдатами, находившимися на постах.

Джорем и Келлен повели дюжину рыцарей и принца с ближайшим окружением по главному коридору в башню Имре, где им пришлось выдержать короткое, но кровавое столкновение с охраной лестницы.

Хотя четыре михайлинца остались лежать на месте боя, уже через несколько минут мятежники были у покоев Имре.

* * *

Снаружи охраны не было, а изнутри не доносилось ни звука. Джорем подумал, спит ли Имре, несмотря на звуки боя, или уже проснулся и выжидает, чтобы немедленно применить тайные силы колдовства Дерини, как только они начнут ломать дверь. Опустив меч, Джорем вытер окровавленной перчаткой лоб и постарался успокоить дыхание. За ним уже стояли Келлен, Райс, два михайлинца с оружием наготове, Камбер, Синхил и Ивейн, которая стояла чуть позади.

Джорем уловил чуть заметный сигнал Камбера, повернулся к двери, поднял свой меч и начал сильно бить в дверь. Один, два раза, три. Гулкие удары разносились по дворцу, по лестнице, которую они только что заняли с таким трудом.

— Что случилось? — еле слышно спросил сонный пьяный голос.

Синхил напрягся и повернулся к Камберу. С его губ сорвалось одно слово:

— Имре?

Камбер кивнул, и Джорем снова постучал.

— Кто здесь? — снова спросил голос, теперь уже громче. — Я же говорил, чтобы меня не беспокоили. Идите прочь!

— Офицер охраны, сир, — сказал Джорем, слегка изменив голос. — У меня письмо для Вашего Величества.

— Неужели это не может подождать до утра? — спросил раздраженный голос. — Я только что лег, вы же знаете.

— Охранник у ворот сказал, что это очень срочно, — ответил Джорем. — Может, Ваше Величество соизволит взглянуть?

— А может, Мое Величество соизволит выпороть вас за наглость? — рявкнул голос. — Ну, хорошо. Подсуньте письмо под дверь, и я взгляну на него потом.

Джорем взглянул на остальных с беспокойством, а затем легкая улыбка скользнула по его губам.

— Боюсь, оно не влезет, сир, — сказал он, скрывая улыбку в голосе, но не на лице, — это опечатанный свиток.

Они услышали вздох, какое-то шуршание, а потом босые ноги зашлепали к двери. Имре что-то неразборчиво бормотал, видимо, ругательства.

Как только откинулся засов, Келлен и Джорем сильно толкнули дверь. Дверь распахнулась и ударила стоящего за нею.

Король вскрикнул от боли и удивления.

Они ворвались в спальню, толкая перед собой изумленного и негодовавшего Имре.

Райс захлопнул дверь и закрыл ее на засов. Имре был удивлен, увидев перед собой сверкание обнаженной стали.

— Измена! — ахнул он. — Обнаженные мечи в моем присутствии! Охрана! Где моя охрана? Кто… Камбер?..

Глаза его расширились, когда он узнал человека в графской короне.

— Как ты осмелился?! Это измена!

Камбер, ничего не говоря, повернулся и почтительным поклоном пригласил Синхила выйти вперед. Имре замер с открытым ртом. Он узнал этого человека по портрету его предка и начал медленно отступать, пока наконец не уперся босыми ногами в скамью. Он нервно откинул ворот ночной рубашки и прошептал:

— Халдейн! Он существует!

— Тиран Фестил! — сказал Синхил. Голос его был тих и грозен. — Он тоже существует. Пока что.

Пьяный Имре покачал головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Как завороженный, он смотрел на двух рыцарей-михайлинцев, обошедших его сзади, чтобы отрезать путь в спальню.

Имре в ужасе бросился туда, но рыцари схватили его и отшвырнули назад. Имре упал на пол.

— Эри! — закричал он, как безумный. — Эри, беги!

— Держите ее! — крикнул Камбер. — Не упустите ее! Она унесет ребенка!

Они почти схватили ее, ворвавшись туда, но огромная кровать взорвалась подушками и одеялами, и Эриелла в ночной рубашке и с огнем смерти в глазах бросилась к камину и исчезла в отверстии, которого мгновение назад там не было.

Джорем и Келлен были уже рядом, но прямо перед ними опустилась каменная плита, преградившая им путь.

Они били камень, стараясь отыскать отверстие, но когда все же нашли тайный механизм, открывающий проход, бежавшей принцессы и след простыл.

Келлен с сожалением взглянул на Камбера и все же отправился на ее поиски. Джорем последовал за ним.

Имре, которого крепко держали два рыцаря, беспокойно оглядывался вокруг, тяжело дыша.

Бегство было невозможным. Даже если бы его не держали, все равно от четырех человек ему было не уйти.

Райс и Ивейн блокировали дверь во внутренние покои, а сам Камбер защищал тайный ход, через который удалось улизнуть Эриелле.

Синхил стоял рядом с Камбером, не отрывая взгляда от лица Имре.

Вряд ли этот так называемый Халдейн представляет серьезную угрозу, размышлял Имре. Сейчас, когда прошел первый шок, он начал мыслить более ясно. Есть средство освободиться от рук этих рыцарей. Движение мысли, и его защиты, вспыхнув серебряным пламенем, оторвут их руки от него, Конечно, рыцари — Дерини, и они немедленно окружат его невидимой, но прочной сетью, но по крайней мере он сможет еще побороться.

Имре медленно выпрямился во весь рост, хотя оказался при этом на голову ниже обоих рыцарей, и постарался собрать обломки королевского величия.

— Ты осмелился напасть на законного короля! — сказал он, обращаясь к Синхилу. — И предатель граф Кулдский нарушил свою клятву верности ради сомнительной чести помогать тебе!

Он высокомерно взглянул на Камбера, затем снова перевел взгляд на Синхила, очень обеспокоенный тем, что взгляд графа Дерини был тверд и спокоен.

— Настоящий мужчина не побоялся бы встретиться со мной лицом к лицу, Халдейн. Но я слышал, что ты всего-навсего священник, Никлас Тряпичник, так что от тебя нельзя ждать честного мужского поведения.

— Я не боюсь встретиться с тобой, тиран, — сказал Синхил. Он дал знак михайлинцам отпустить Имре и встать на охрану балконной двери. — Я готов принять от тебя любой вызов, даже магическую дуэль!

— О! — воскликнул Имре. — Ты блефуешь! Ты же человек, если ты утверждаешь, что ты — Халдейн, и без твоих помощников Дерини, без их сил, ты передо мной и со сталью был бы ничто.

— Я уничтожу тебя, не обнажая стали, — ответил Синхил. Он отстегнул пояс и позволил мечу упасть на пол.

— Вообще-то я бы с большим удовольствием отравил тебя солью, если бы это было возможно. Это был бы самый подходящий конец для убийцы невинного ребенка, моего сына.

— Твоего сына? Я?! Да ты что, Халдейн? Даже если бы это было и так, то какой суд обвинит меня в том, что совершил какой-то священник?

— Я освобожден от монашеских обетов, — сказал спокойно Синхил, но Камбер чувствовал, что Синхил едва сдерживается. — А моя жена благородного происхождения. Я утверждаю, что ты был причиной смерти моего сына, независимо от того, чья рука свершила это зло.

— Ну, так что же?

— Ты признаешь, что захватил священника Хамфри Галларо и мучил его до тех пор, пока не добился своего? Он хорошо выполнил твое задание, тиран. Мой сын был отравлен солью во время крещения. Это твой медальон совершил кровавое деяние?

Имре, удивленный рассказом Синхила, всплеснул руками.

— Так это Хамфри? Прелестно! Какая изощренная насмешка судьбы! Я послал его убить последнего наследника Халдейнов, а им оказался твой сын, а не ты. Так что все оказалось бесполезно. И теперь ты хочешь убить меня в наказание?

— Да.

— Ясно.

Лицо Имре стало холодно серьезным.

— Скажи мне, ты прикажешь, чтобы твои изменники разрезали меня на куски, или же мне будет позволено сразиться в честной битве?

— Честной? — Синхил усмехнулся. — Какая же честность в отравлении невинного младенца? Какая честность в хладнокровном убийстве друга только по одному подозрению, безо всяких фактов и доказательств? Не говори мне о честности, тиран!

Он стоял, глядя на Имре с расстояния.

— Ты вернешь графу Кулдскому его сына? Ты оживишь несчастных виллимитов, которые восстали против тебя только потому, что ты творил беззаконие? Ты оживишь крестьян графа Кулдского, которых ты убил, этих жертв огромной несправедливости? Чем ты можешь оправдаться перед народом Гвиннеда, вся судьба которого была в твоих руках, и который ты угнетал и притеснял? Мне не нужна твоя корона, Имре Фестил. Но мне приходится взять ее у тебя. У меня нет выбора!

— Этот человек предал меня! — закричал Имре, показав на Камбера. — Поэтому я убил его сына. Ты не знаешь, чего мне стоила смерть Катана. Я любил его!

Камбер опустил голову. Ему стало жалко этого глупого юного короля, рядом с ним не было человека, который мог бы помочь ему.

— Но раз Камбер здесь, значит — я прав, — продолжал Имре. Он был уже на грани истерики, хотя старался держать себя в руках. — Коул знал. Я был дураком, что не послушал его. Мне следовало уничтожить весь род Мак-Рори, пока было время.

С этими словами он взмахнул рукой, и вспышка серебряного пламени ударила в защиты Синхила. Защиты выдержали, и пламя начало извиваться, превращаясь в сияющее кольцо, окружавшее принца. Это кольцо бешено крутилось, стараясь пробиться к Синхилу. Так продолжалось долго, но Синхил остался невредим. Тогда взбешенный Имре изменил тактику.

В тумане начали концентрироваться и материализовываться жуткие существа, живущие в вечной ночи подземных царств и морских пучин. Зияющие пасти, острые клыки, извивающиеся щупальца, изогнутые когти, хлопанье крыльев — все закружилось в бешеном хороводе. Воздух наполнился отвратительным зловонием гниющей плоти, разлагающихся костей; скрежет когтей, зловещее шипение раздавались в комнате.

Здесь собралось все то темное, страшное, что невозможно увидеть даже в самом жутком кошмаре.

Ядовитые клыки были направлены на Синхила, щупальца тянулись к нему, но Синхил спокойно отражал все нападения, направляя этих чудовищ обратно к тому, что их создало.

Ужас охватил Имре, он понял, что возмездие неминуемо. Наконец он встал, обливаясь потом от усталости и тяжело дыша. Он посмотрел на Синхила, отделенного от него двумя защитными полями.

Имре поднял руку, прося передышки, и с благодарностью кивнул, получив согласие Синхила.

— Я не понимаю, — прошептал Имре. — Я уже почти выдохся, а ты стоишь спокойно, как будто тебе ничего не стоит отражать мое нападение. Только Бог знает, почему это так.

Он не мог успокоить дыхание и обнимал себя руками, чтобы сдержать дрожь, бившую его.

Синхил стоял, глядя на него, спокойный, собранный, ни на волосок не сдвинувшись с места, где отражал безумные атаки. Руки его были неподвижны.

— Ты сдаешься? — спросил он тихо.

— Сдаешься?! Ты же знаешь, что я не могу. — Имре покачал головой. — Я не могу потерпеть поражение от тебя. У меня еще есть путь бегства, не такой, какого бы я хотел, но ничего.

Кривая ухмылка исказила его лицо, прерывисто дыша, он уперся руками в стол.

— Я хозяин над собственным телом. — Он охнул. — И я никогда не сдамся. Я сам выберу место и время смерти. И я выбираю — здесь и сейчас, по собственной воле!

Он упал на стол, сполз на пол.

Лицо его посерело, глаза закрылись, защитные поля растаяли.

Синхил мгновенно отключил собственную защиту и бросился к нему. На лице его появилось выражение сожаления и разочарования.

Камбер поднял руку, опасаясь западни, но увидел, что Синхил осторожно коснулся шеи Имре, нащупывая его пульс.

Он поднялся с очень недовольным видом и отвернулся от холодеющего тела.

— Он мертв, — сказал он и гневно поджал губы. — Он решил умереть сам, не от моей руки.

— Он был Дерини, сир, — спокойно сказал Камбер. — Потом вы поймете, что у него действительно не было другого выхода. Помните, я знал его отца и деда.

Синхил не ответил. Он стоял несколько секунд, пристально глядя на Камбера. Во дворе послышался шум, который вскоре перешел в звуки боя.

Обеспокоенный, Синхил бросил взгляд в сторону балконных дверей. Камбер жестом послал Райса и рыцарей-михайлинцев на балкон, а сам быстро подошел к Синхилу, колени которого подкосились, и если бы не Камбер, он упал бы на пол, потеряв сознание от напряжения, которое только что выдержал.

Прошло некоторое время, прежде чем Синхил смог поднять голову. В течение нескольких минут он держал за руку Камбера, стараясь успокоить жжение в желудке. Наконец к нему снова пришло понимание происходящего, а вместе с этим и сознание.

Он провел дрожащей рукой по лбу и посмотрел в глаза своего наставника.

— Теперь я — король Гвиннеда? Правда?

— Да, мой принц.

Синхил наклонил голову, вздохнул, затем посмотрел туда, где должно было быть тело Имре. Его там не было. Но он тут же увидел, что рыцари-михайлинцы подтащили тело Имре к балкону, подняли его, будто он был живой, и подвели к перилам.

Когда солдаты увидели короля, звуки битвы затихли, крики умолкли.

Синхил хотел окликнуть рыцарей и спросить, зачем эта комедия, но Камбер покачал головой.

Синхил с любопытством смотрел, как рыцари поставили тело Имре к краю и отпустили его.

Король стоял несколько мгновений без поддержки, а затем качнулся и рухнул вниз. Он летел в мертвой тишине, и только когда тело глухо ударилось о камни на площади, тишина взорвалась оглушительными криками сотен глоток.

Беспорядочные вопли постепенно перешли в скандирование:

— Синхил!

— Синхил!

— Синхил!

Эти крики заполнили весь дворец, проникли в спальню Имре, Камбер помог подняться новому королю и жестом указал на балкон.

— Ваши рыцари победили и зовут своего короля, сир. Покажитесь им, пожалуйста.

Синхил молча подошел к балкону. Все расступились перед ним.

При его появлении на балконе шум стал еще сильнее. Крики радости сопровождались стуком мечей по щитам. Синхил, опершись дрожащими руками на каменные поручни, смотрел вниз на это море людей.

Среди них он заметил только несколько десятков михайлинцев, а остальные были солдатами Имре, которые несколько минут назад боролись с михайлинцами, а теперь сложили оружие и дружным хором приветствовали нового короля.

Вдруг все крики смолкли, и Синхил повернулся к Камберу, поняв причину этого.

В руках графа Кулдского лежала корона Гвиннеда, которую только что принесла сияющая Ивейн. Райс стоял рядом с ней.

Странно было видеть это жизнерадостное лицо под шапкой рыжих волос таким торжественным.

Джорем и Келлен, вернувшиеся несколько минут назад, тоже были здесь. По их глазам он понял, чем закончилась попытка захватить принцессу Эриеллу.

Он нервно сглотнул, когда два рыцаря-михайлинца сняли шлемы и опустились на колени, подняв вверх крестообразные рукоятки мечей. Они с обожанием смотрели на него.

Синхил понимал, что сейчас произнесет Камбер, но не мог остановить его.

— Ну что же, — сказал Камбер. — нужно обменять корону принца на корону Гвиннеда.

У Синхила сдавило грудь. Он несколько секунд, нет, вечность пребывал в нерешительности.

Ведь еще не поздно. Пусть он и победил тирана, может же он отказаться от короны, и никто не посмеет упрекнуть его. Может, ему позволят удалиться в монастырь, ведь он выполнил свой долг… Они найдут человека на роль короля.

Но он тут же осознал, что все это — абсурдные размышления. Он теперь уже не может уйти, ведь он оскорбит того, кто вел его к победе и помогал ему — Бога. Теперь он навеки связан со своим народом, со своим троном, которого он не добивался.

Ему помогали Дерини, люди той же расы, что и свергнутый тиран, и они помогли ему обрести такое же могущество, каким обладают они.

Синхил подумал, что эти люди, так легко свергнувшие одного короля, так же легко избавятся и от другого, если захотят, но он заставил себя отбросить эту мысль. Эти Дерини — честные и благородные люди, стремившиеся служить тем же идеалам, что и он. И они дорого заплатили за то, чтобы тиран Имре не угнетал больше народ, не заставлял его страдать.

Нет, Синхил не может, не должен позволить, чтобы его собственные потери, его разбитые мечты как-то отражались на его поведении, ведь он — король и несет ответственность за целый народ.

И все же, несмотря на свое могущество, он — человек и должен всегда помнить о том зле, которое принесли Дерини его народу.

Теперь наступило время обновления, восстановления справедливости, возвращения к древним и благородным традициям Халдейнов.

А если еще остались те, кто попытается уничтожить его, что же, они сами научили его безжалостности. Равновесие — это очень непростая вещь, но его нужно поддерживать. Синхил понимал, что перед ним стоят очень сложные проблемы.

Вздрогнув от холода, он взглянул на людей, на свои руки, которые управляли грозными силами совсем недавно, посмотрел на людей, стоящих на площади внизу, на Камбера и его детей, на михайлинцев, которые стояли перед ним на коленях, воздев крестообразные рукояти мечей, дабы подчеркнуть, что все происходящее угодно Богу.

Он медленно снял с головы серебряную корону и с легким поклоном подал ее Ивейн. Все на площади опустились на колени, а Камбер поднял корону Гвиннеда, и в ней отразились факелы, горевшие внизу.

Синхил сложил руки и взглянул на светлеющее небо. Да, таково его предназначение, он не может не принять его.

— Синхил Донал Ифор Халдейн, древняя династия восстановлена к великой радости народа, — сказал Камбер Кулдский, граф-Дерини.

Он глядел на Синхила глазами отца и в то же время преданного слуги.

— Пусть сила и мудрость сопутствуют тебе во все времена.

Корона легла на голову Синхила Донала Ифора Халдейна.

— Пусть Всемогущий дарует тебе долгое и счастливое царствование, честное и справедливое, на благо народа Гвиннеда.

— Да будет воля Твоя, — прошептал Синхил, но один лишь Камбер услышал его слова.

— Да свершится все по воле Божьей!

Краткий глоссарий религиозных терминов, встречающихся в романе

Отечественному читателю посчастливилось довольно давно познакомиться с замечательными романами Кэтрин Куртц, хотя до сих пор весь сериал о Дерини так и не был издан до конца. Однако с русскими изданиями писательнице везло далеко не всегда — исключением можно считать разве что перевод В. и М. Шубинских, изданный в 1991 году.

Бесспорно, К.Куртц весьма трудна для переложения на русский — и тексты ее делаются все сложнее с каждым новым романом, демонстрируя эволюцию от почти детской прозрачности языка первых «Хроник Дерини» до философской глубины и изысканного слога «Историй короля Келсона». Среди сложностей, подстерегающих переводчика, и подробные технические описания магических обрядов, и, главное, множество деталей религиозного быта и терминов, зачастую малопонятных читателю без особого пояснения. И поскольку романы К.Куртц предполагают близкое знакомство читателя с церковной терминологией, переводчиком был составлен данный небольшой глоссарий.

Аббат — настоятель мужского монастыря, возглавляющий монашествующую братию.

Аббатство — территория или здание независимого монастыря, возглавляемого аббатом (не менее 12 монахов); имущество или рента, принадлежащие монашескому ордену.

Алтарь — 1. Главная, восточная часть христианского храма, огражденная иконостасом, где совершаются важнейшие таинства; знаменует обитание Бога и место, откуда Христос шел на проповедь, где страдал, умер на кресте, воскрес и вознесся на небеса, поэтому входить в А. Могут лишь священнослужители. 2. Стол, на котором совершается жертва мессы.

Амвон — возвышенная площадка в церкви переда алтарем.

Аналой — высокий столик с покатым верхом, на который в церкви кладут иконы, книги.

Антифон — песнопение, исполняемое поочередно двумя хорами, или солистом и хором.

Апокриф — произведение раннехристианской, либо иудейской литературы, признаваемое недостоверным и отвергаемое Церковью; неканонические книги Ветхого Завета.

Базилика — античная и средневековая постройка (храм) в виде удлиненного прямоугольника с двумя продольными рядами колонн внутри.

Дискос — блюдо на подножии с изображением младенца Иисуса, на которое во время проскомидии полагаются агнец и частицы из просфор. Во время канона на Д. совершается освящение и пресуществление агнца.

Елей — растительное, преимущественно оливковое масло, употребляемое в церковном обиходе.

Епископ — высшее духовное звание в христианской церкви, присваиваемое обычно главе духовного округа.

Епископат — 1. Сан епископа, пребывание кого-либо в этом сане; 2. Церковный округ, возглавляемый епископом (также — епархия).

Епитимья — церковное наказание, могущее включать в себя посты, длительные молитвы, и т. п.

Епитрахиль — одно из обрядовых облачений священника в виде передника с крестами, надеваемого на шею и спускающегося ниже колен. Символизирует благодатные дарования священника как священнослужителя.

Ересь — вероучение, отклоняющееся от догматов господствующей религии.

Инквизиция — следственный и карательный орган Церкви, преследовавший ее противников.

Исповедь — таинство примирения грешника с Богом через исповедание и отпущение грехов.

Кадило — металлический сосуд, в котором на горящих углях воскуривается ладан.

Канонизация — причисление к лику святых.

Каноник — член капитула Церкви.

Капитул — 1. Коллегия священников, участвующих в управлении епархией; 2. Общее собрание членов монашеского или духовно-рыцарского ордена.

Клир — 1. Совокупность всех духовных лиц Церкви, за исключением архиепископов, а также совокупность церковнослужителей при храме; 2. Церковный хор.

Клирик — член клира, священнослужитель.

Клирос — место для хора в христианском храме.

Крещение — первое и основополагающее христианское таинство, означающее очищение от первородного греха, духовное рождение и обновление; юридическое и сакральное включение в лоно Церкви, приобщение к Телу Христову.

Кропило — пушистая кисть для кропления святой водой при совершении религиозных обрядов.

Ладан — ароматическая смола, употребляемая для курения при богослужении.

Лампада — небольшой сосуд с фитилем, наполняемый маслом и зажигаемый перед иконами.

Литургия — христианское церковное богослужение.

Месса — 1. Католическое богослужение; 2. Многоголосное хоровое музыкальное произведение на текст литургии.

Миро — благовонное масло, употребляемое в христианских обрядах.

Митра — головной убор высшего духовенства, надеваемый при полном облачении.

Неф — вытянутая в длину, обычно прямоугольная в плане часть базилики, крестово-купольного храма, собора и т. п. помещений, разделенных в продольном направлении колоннадами или аркадами.

Орден — монашеская или рыцарская организация с определенным уставом.

Паникадило — большая люстра, большой подсвечник в церкви.

Придел — особый, добавочный алтарь в храме.

Примас — первый по сану или по своим правам епископ в стране.

Причастие — главное таинство Христианства, восходящее к Тайной Вечере; пресуществление хлеба и вина в Тело, Кровь, Душу и Божественную сущность Христа.

Псалом — название религиозных песнопений, входящих в Псалтырь.

Риза — облачение священника для богослужения.

Ризница — помещение при церкви для хранения риз и церковной утвари.

Ряса — верхнее облачение духовенства и монашества — длинная до пят одежда, просторная, с широкими рукавами.

Семинария — специальное среднее учебное заведение для подготовки духовенства.

Собор кафедральный — храм, где богослужение совершает епископ.

Трансепт — поперечный неф или несколько нефов, пересекающие под прямым углом основные (продольные) нефы в церкви.

Хоры — открытая галерея, балкон в верхней части храма.

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Исайя 30:8

2

Притчи 14:28

3

Псалтирь 48:20

4

Екклезиаст 33:12

5

Притчи 19:20

6

Иеремия 36:22

7

Иеремия 9:1

8

Екклезиаст 38:3

9

Господи, я недостоин (лат.)

10

Притчи 27:4

11

Притчи 26:25.

12

Притчи 20:1.

13

Псалтирь 111:6

14

Уступаю, признаю (лат.).

15

Притчи 24:6

16

Исайя 59:3

17

Псалмы 18:6

18

Иеремия 12:7

19

Екклезиаст 4:8

20

25й псалом. «Умываю руки свои между невинными…»

21

Левит 21:14

22

Псалтирь 2:7

23

Левит 24:12

24

Бытие 23:6

25

Екклезиаст 4:14


home | my bookshelf | | Камбер Кулдский |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу