Book: Сельва умеет ждать



Сельва умеет ждать

Лев ВЕРШИНИН

СЕЛЬВА УМЕЕТ ЖДАТЬ

Купить книгу "Сельва умеет ждать" Вершинин Лев

И вот я спрашиваю: кто из вас подойдет и прикончит стаю волков-одиночек?

Лев Вершинин

От автора

Напоминаю и предупреждаю: это — фантастика.

Действие происходит в конце XXIV века от Р. X. Поэтому все имена и события являются исключительно плодом вымысла, а любые совпадения — безусловно и категорически случайны.

От всей души благодарю тех, без кого эта книга не состоялась бы:

Марию, жену и соавтора,

М. А. Булгакова, члена СП СССР (посмертно),

Хаджи-Мурата Мугуева, члена СП СССР (посмертно),

и любимого гаранта (пожизненно).


Арчибальд Доженко и другие официальные лица

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

которая вполне могла бы считаться прологом, не будь она такой длинной, или эпилогом, не располагайся она там, где обязан быть пролог, вводящая вдумчивого читателя в курс дел, происходящих в самых разных местах, но на первый взгляд совершенно не имеющая отношения к событиям на планете Валькирия.


Tamyama. 14 августа 2383 года.


Нынешний вечер Арчибальд Доженко намеревался уделить просмотру «Одинокой Звезды». Отчего и вернулся в отель пораньше, тактично отложив на потом всестороннее углубление многообещающе стартовавшего дискотечного знакомства. Увы, вместо сериала дали прямую трансляцию из зала суда, а подобную чернуху Арчи, как правило, вырубал мгновенно. Но сейчас почему-то промедлил. А присмотревшись, заинтересовался…

Там, на экране, царил небожитель в тщательно напудренном парике и тяжелой, пунцовыми волнами ниспадающей мантии. Очи его сверкали. Голос гремел и грохотал. И, лишь завершив зачтение многостраничного, суконным языком писанного документа, полубог сделался похож на себя самого, пожилого и усталого госслужащего.

Все смолкло.

Суровая, торжественная тишина затопила зал, а лица двадцати трех подсудимых, отделенных от публики невысоким, почти символическим барьерчиком, сделались в этот миг напряженно бледны. Они чистосердечно признались во всем, оказали необходимую помощь следствию и, похоже, надеялись на снисхождение.

Зря. Сенсации не случилось.

Всем двадцати трем подсудимым:

— по пункту первому обвинения («Коррупция») — в соответствии со статьей 44-прим Ординарного УК Галактической Федерации — восемь лет лишения свободы с отбыванием первой трети срока заключения (голос комментатора сбился на взвизг) в Винницком Федеральном централе.

Двадцати двум из двадцати трех:

— по пункту второму обвинения («Действия, объективно способствующие подрыву доверия населения в бескорыстную справедливость законной власти») — на основании статьи 3 Чрезвычайного УК Галактической Федерации — высшая мера наказания в течение суток с правом на свидание с семьей, правом ходатайствовать о желательной форме исполнения и правом апелляции к Его Высокопревосходительству Президенту.

Четверть минуты абсолютного безмолвия. Затем в громадном зале возникает, словно само по себе, неясное шуршание, ровно и неостановимо нарастающее. Так плещут волны, одна за другой накатывающие на берег.

Шорох. Шелест. Рокот.

Гром.

Бурные аплодисменты переходят в овацию.

Зал безумствует.

Сотни приглашенных — достойнейшие граждане федерации, представители трудовых коллективов, доблестных вооруженных сил и творческой интеллигенции — отбивают ладони, в едином порыве приветствуя решение Трибунала.

— Ворюг — к стенке — грохочет амфитеатр. Пунцовый громовержец покидает подиум, уступив председательское кресло тучному одышливому старику в черном сюртуке. Тот пытается говорить, но публика неистовствует, и Полномочному представителю Президента при Трибунале приходится трижды ударить молотком в медный гонг, чтобы вернуть в зал приличествующее моменту благочиние.

— Тише, тише… — лик его обращен к скамье за барьером, голос совершенно по-домашнему ворчлив. — В соответствии с законом «О высшем милосердии» право на апелляцию реализуется сразу же после вынесения приговора с немедленной передачей прошения по инстанциям и рассмотрением оного…

Быстрый взгляд в бумаги.

— Осужденный Буделян-Быдляну?

Свиноподобная туша натужно приподнимается с правого фланга скамьи подсудимых. На почти незаметном лобике — испарина. Тройной подбородок зябко трясется. И все же с подсиненных предсмертной истомой губ вполне отчетливо соскальзывает:

— От апелляции отказываюсь. Прошу расстрелять. Партер отзывается удивленным шепотком.

— Осужденный Пятка? — бесстрастно вопрошает судья.

— От апелляции отказываюсь, — дребезжащим тенорком откликается полненький черноусый карлик. — Прошу расстрелять.

— Осужденный Козька?

— От апелляции отказываюсь, — содрогаясь всем телом, всхныкивает квадратный мужичок с законспирированным выражением лица. — Прошу расстрелять. Или повесить. На усмотрение Трибунала.

Им страшно. Многие из них плачут.

Но в заоблачных высях, где совсем еще недавно летали осужденные, свои правила игры. Есть нюансы, не предназначенные для широкой аудитории. Их подразумевают, и только. Тот единственный, кто властен щадить и миловать, уже принял решение.

Значит, остается одно — дотянуть более-менее достойно.

Чтобы уберечь хотя бы семьи. И чтобы мера наказания — бесспорно, суровая, но не запредельно — не была, упаси господи, ужесточена.

А потому…

— Осужденный Василиу-Попа?

— Апеллировать не буду… — лепечет последний, захлебываясь от нечаянного счастья.

Его можно понять. Немногим из сидевших на этой скамье довелось услышать из уст пунцового полубога эти сладкие слова: пожизненное заключение без права на амнистию…

— Вот и хорошо, — на блеклых устах Полномочного представителя появляется благодушная улыбка. — А теперь, пожалуйста, хором.

— А-пел-ли-ро-вать-не-бу-ду! — скандируют приговоренные.

Кода.

Амфитеатр негромко гудит.

Откинувшись на спинку стула, глотает кардиостим государственный обвинитель. Адвокаты напоследок перешептываются с подзащитными, ободряюще похлопывают бедолаг по обвисшим плечам. Задумался о чем-то своем господин председатель.

Заставка.

Радужные пятна рекламы.

И во весь экран — кукольное личико диктора.

— Уважаемые зрители! Прямую трансляцию приведения в исполнение приговора Особого Трибунала вы сможете увидеть в полночь, по окончании выпуска новостей, — лучезарно улыбаясь, прощебетала стереодива и слегка посерьезнела. — А теперь, дорогие друзья, предлагаем вашему вниманию сто сорок первую серию фильма «Одинокая Звезда». Оставайтесь с нами!

Наконец-то.

Арчи расслабился, отхлебнул портеру из пузатой кружки, помеченной гербом отеля — тремя шпагами в обрамлении лавровых листьев, и приготовился к часу блаженства…

Именно в этот момент в дверь и постучали.

Вполне корректно. Весьма учтиво. Но крайне настойчиво.

Стук эхом прокатился по простору распахнувшихся в полстены прерий, дробно осыпался над старым ранчо… И Арчи, поморщившись, неохотно нажал кнопку на пультике.

Экран вспыхнул синеватым сполохом и погас, унося в небытие сериал. Без всяких выстрелов сгинула ошарашенная физиономия Эль-Койота, похожая на печеную картофелину, отмеченную печатью всех мыслимых пороков. И вместе с мексиканским негодяем исчез Честный Билл, чье мужественное лицо в последний миг выглядело не менее ошеломленным, нежели у бандита…

— Кто там? — спросил Арчи раздраженно. Разумеется, на суахили: легенда обязывала.

Ночной визит, в общем-то, не исключался. Однако попозже, где-то около полуночи, когда в парке отгремит дискотека. Прелестное дитя в прозрачном намеке на мини-юбочку, конечно, не забыло номер апартамента, но доплясать попросту обязано.

Случайность? Хотелось бы верить. В конце концов, почему бы и нет? Он оторвался от возможных «хвостов» чистенько, словно на госэкзамене, надежно залег на Дно, а ошибиться номером пьяненький постоялец может и в семизвездочном «Хилтоне». Тем паче здесь, на Татуанге, всегалактическом курорте, где как раз с выпивкой все в порядке, а трезвого встретить не легче, чем мебельный гарнитур работы мастера Гамбса в девственных джунглях целинной и залежной Бомборджи.

— Господин Мбвамба? — Бархатный голос ночного портье источал совершенную патоку. — Позвольте?

Арчибальд сосредоточился, принюхиваясь. Вроде бы никаких посторонних шумов. Но чутье подсказывало: повод для беспокойства все-таки есть, а своему чутью он привык доверять.

— Я отдыхаю, — сказал он капризным тоном, лучше всякого крика отгоняющим вышколенную прислугу. — Я не одет. Я с женщиной. С двумя. И вообще, я же просил до утра меня не беспокоить.

За дверью помолчали. Затем вновь поскреблись, несколько трепетнее.

— Господин Мбвамба, — голос портье звучал настолько естественно, что не встревожиться было бы просто непрофессионально. — Вам видеограмма…

— Подсуньте под дверь, — порекомендовал Арчи.

— Как? — изумился портье.

— А как хотите, милейший. Можно раком. Великое дело — умелое и своевременное хамство. В коридоре засовещались уже почти вслух. А спустя секунду-другую стало ясно: чутье, как всегда, не подвело Арчибальда.

— Откройте, полиция! — проявился новый голос. — Уррядник Грригорренко! Именем закона!

Опасаться провинциальных городовых у Арчибальда Доженко оснований не было. И быть не могло. Что бы ни случилось, он, кадровый сотрудник Конторы, подотчетен только родному ведомству.

— Я не умей понимай так, — сообщил Арчи, на этот раз по-английски, томно кокетничая безукоризненным йоркширским прононсом. — Я умей понимай swukhily. Only!

За дверью взрыкнули было, но тут же и взвизгнули, кажется, господина урядника прекрепко пнули.

— Суахили, козлы позорные, — уже откровенно резвясь, потребовал Арчибальд Доженко. — Поняли, нет, в натуре?

Подумал. И жеманно, несколько в нос, присовокупил:

— Р-расисты…

За дверью, подумав, заговорили по существу.

— Да где ж я вам, право слово, — ворчливо спросил новый голос, — на ночь глядя негра найду, господин Доженко? Открывайте уж, не томите…

Судя по интонациям, говорил далеко не урядник. Видимо, рычащее было приведено сугубо pro forma, разговорчивость же, себе на беду, проявилась исключительно по собственной инициативе.

Намечались проблемы.

Не будь это сто седьмой этаж. Арчи, пожалуй, ушел бы через окно. Нет, не в бега. Он умел проигрывать достойно. Но сгинуть сейчас и отсюда стоило хотя бы ради удовольствия полюбоваться из скверика напротив растерянной (почему-то она представилась обильно усатой) рожей доблестного урядника. Увы, увы! Сто седьмой есть сто седьмой. Всему есть границы.

— Ну что, Арчибальд Олегович, — уже с ноткой нетерпения осведомился тот, кто пнул Григоренку, — скоро вы там, или как?

— Уже, — сказал Арчи, жестом повелевая двери исчезнуть.

— Слушаю и повинуюсь, — отозвалась дверь, исчезая.

И обнаружилось, что урядник Григоренко таки усат, и не просто себе усат, а усат воистину. Можно сказать, по-генеральски. С трудом верилось, что обладатель подобной красы прозябает в чумичках-урядниках…

А еще был Григоренко крепок и широкоплеч, но в данную минуту это как-то не слишком бросалось в глаза, ибо, почтительно пропустив спутника, сам он смирнехонько замер у порога, потупившись и время от времени подрагивая левым ухом, необычайно большим и оттопыренным. Подавать голос он явно остерегался, памятуя недавнюю острастку.

Ночной же портье остался в коридоре, хотя глаза его, восьмиугольные от любопытства, восторженно искрились. Еще бы! Задержание особо опасного преступника — а в том, что господин Мбвамба именно ОСОБО опасный, портье не сомневался нисколько (простые люди не снимают «двойные люксы») — да еще и осуществленное не кем-нибудь, а лично его благородием самим господином урядником, явилось событием чрезвычайным, ярко расцветившим монотонно-чинные будни семизвездочного заведения. Трепеща и замирая, портье предвкушал, как нынче же в деталях, не упуская ни малейшей подробности, поведает об инциденте дома, под пологом супружеской постели, и пусть-ка теперь злобная стерва, заевшая двадцать три лучших года жизни, посмеет хоть раз обозвать мужа «гостиничной крысой».

— Добрый вечер, господин Доженко, — очень вежливо, с корректным полупоклоном сказал основной пришелец, громоздкий, куда внушительней Григоренки. — Немало наслышан. Рад познакомиться лично.

Замолчал, недвусмысленно ожидая ответа. Не дождавшись, пожал плечами и позволил себе улыбнуться.

— Что ж, и присесть не пригласите?

Зависла пауза.

— Будем понимать так, что молчание — знак согласия? — Улыбка сделалась шире. — А то ведь в ногах правды нет, в моем-то возрасте.

Незваный гость безбожно кокетничал. Безусловно не юноша, он при желании, пожалуй, мог бы пойти на кабана вручную и порвал бы бедную свинку в клочья еще до исхода первого раунда. Только волосы, густо битые сединой, и пронзительный взгляд угольно-черного левого глаза (правый, чуть более светлый, отливал неживым стеклянным блеском) указывали: этот серьезный мужчина давно уже не рвет противников лично, предпочитая отдавать соответствующие распоряжения.

Это был профессионал. Но не коллега. Коллег Арчи чуял за версту.

Армия? Слишком раскован.

Президентская гвардия? Тоже не похоже.

Полиция? Даже не смешно.

Скорее всего понемножку. И ничего конкретно. Странный, короче говоря, субъект. Опасный. Хотя — Арчибальд мог бы поручиться — пахло от гостя, уютно умостившегося в кресле, вполне мирно.

— Сейчас, когда мы с вами наедине… — начал гость. Арчи недоуменно вздернул брови.

— Наедине?!

— Ах, да… Простите старика, запамятовал. — Седовласый досадливо покивал и развернулся к двери: — А ты, любезный, как там тебя, поди, поди отсюда. — Голос его посуровел. — Ну, кому сказано? Погуляй, да смотри, далеко не уходи. Я скоро…

Выдающееся ухо незаслуженно позабытого урядника вздрогнуло, налилось густым багрянцем и в фиолетово-выпуклых, все понимающих глазах возник безмолвный вопрос.

Сидящий в кресле ухмыльнулся.

— Ну что ты, милый? Ну когда ж мы тебя обижали, хороший мой? Вот тебе за беспокойство…

Радужный овал кред-карты мелькнул в воздухе и, пойманный на лету, сгинул в недрах мешковатого мундира. Широкое, простоватое лицо Григоренки сделалось веселым и несколько озабоченным.

— Так я… мигом? — почти прошептал урядник. Одноглазый гигант добродушно кивнул, и спустя мгновение от него остался только дробный топот каблуков, угасающий на лестнице, ведущей вниз.

Интересно, подумал Арчи, а что, он сюда тоже пешком?

— Вы уж не судите его строго, — гость аккуратно покашлял, неспешно обминая толстую темно-коричневую сигару. — Он неплохой. А главное, честный. Другой на его месте сейчас, кредами обзаведясь, что бы делать стал? На биржу бы помчался, в банк какой-никакой, — малоподвижное лицо гостя передернула гримаса омерзения, — мироедом бы заделался. А урядник-то наш, простая душа, — угольное мерцание живого глаза потеплело, — он ведь все пропьет. Сейчас прямо и пропьет, можете поверить на слово. — Синеватый огонек чертиком выпрыгнул из золотой зажигалки, украшенной скрещенными платиновыми шпажками. — Вот я и говорю, достойный мужик, хоть по масти и подкачал. Настоящий, одним словом, офицер.

Кресло скрипнуло. Первый лепесток дыма ушел к потолку.

— И как хотите, а быть нашему Грыцю к Рождеству приставом. Потому что если не таких хлопцев, так кого вообще прикажете выдвигать? Но к делу… — Зрачок-уголек сделался ощутимо колюч. — Стерео нынче смотрели?

— Вскользь, — осторожно отозвался Арчи. — Я, знаете ли, вне политики. Грязное дело…

— Это да. Однако Молдаван с кодлой все же допрыгался… — Гость усмехнулся. — Ладно. У нас мало времени, Арчибальд Олегович…

Веско было сказано. Давяще. И очень зря. Поскольку не родился еще человек, способный давить на Арчи Доженко. Даже проигрывая, Арчи сражался до конца. Как в знаменитой стереошахматной партии, сыгранной на чемпионате юниоров Ерваан — Земля: ферзь и два коня в эндшпиле у белых, две пешки у черных и мат белым в семьсот три хода.

Впрочем, с тех пор, как маэстро Кашпарянц публично повесился, протестуя против решения своего лучшего ученика покинуть большой спорт. Арчи предпочитал простенький, безопасный для жизни преферанс.

— Арчибальд Олегович, да вы слушаете ли? — Раскат грома вырвал Арчи из светлой страны детских воспоминаний.

— Ар-чи-бляд? — недоуменно переспросил он. — О, нет, нет! Моя есть Мануэль Мбвамба, дьепутат…

После чего царственно указал на огромное, в полстены, зеркало.

Из бесстрастных стеклянных глубин на Арчибальда Доженко смотрел самый настоящий негр. Курчавый, щекастый и досиня, с густым фиолетовым отливом, черный. Специалисты из Генетического Центра не зря лупили с клиентов дикие гонорары за нелегальную работу. Дело свое они знали. А вот молчать, как выяснилось, не умели, и это с их стороны было предельно непорядочно. И крайне непредусмотрительно. Хотя, надо думать, бедняжек расспрашивали отнюдь не григоренкообразные. Отмалчиваться, беседуя с такими серьезными господами, как одноглазый гость, стал бы только псих, которому, впрочем, не одолеть архисложный курс техногенокосметики.



— Мануэль Мбвамба! — напористо повторил Арчи. Покатые плечи угольноглазого приподнялись.

— Как угодно. Мануэль так Мануэль, Мбвамба так Мбвамба. В любом случае, Арчибальд Олегович, мне необходимо с вами поговорить…

— А кто вы, собственно, такой? — прозвучал закономерный вопрос.

Именно сейчас обязано было выясниться: известно ли гостю, кто такой Арчибальд Доженко и каковы могут быть последствия визита?

Здоровяк, конечно, не знал. Просто был он мужчина солидный, опытный, всякие виды повидавший и оттого уверенный в себе беспредельно. В силу чего ему и надоело разводить турусы на колесах, обхаживая нахального юнца, еще и переделавшего себя в негра.

— Кто я такой? — раздумчиво повторил он врастяжку, словно бы пробуя каждое слово на вкус, и сделалось совершенно ясно, что всякая дипломатия завершена. — А тебе-то что, пацан? Буду я тут перед каждой, понимаешь, собакой отчитываться…

Ох, не стоило ему поминать собак. Тем более в подобном тоне. Но седая глыба, прошедшая огонь, воду и медные трубы, не имела допуска к документам Конторы. И не догадывалась, что только что сама подписала себе приговор.

Арчи вздрогнул. Мучительная судорога прошла по телу, ломая вбитые в подкорку мозга блоки. Инстинкт не выбьешь никаким аутотренингом.

Вздернув почерневшие, вмиг ставшие влажно-маслянистыми ноздри, обитатель номера «двойной люкс» хрипло заворчал. Ощерился. Кудлатые лохмы вздыбились на загривке, и в багровом провале хрустко раскрывшейся пасти сверкнули слегка искривленные белоснежные, с некоторым даже синеватым отливом клыки.

Затрещала ткань. Гигантский пес, быстро теряя остатки людского облика, резко встряхнулся и сбросил на пол обрывки махрового халата. Незваный гость подался назад. Он и впрямь был профессионалом высочайшего уровня. Он не попытался защитить лицо, а дернулся к кобуре, надеясь успеть…

Это было совершенно бессмысленно.

В минуты приступа сопротивление только озлобляло добродушного парня Арчибальда Доженко. До сих пор, попросив пощады, хам вполне мог бы отделаться ранениями. А теперь он был обречен. Как, впрочем, и Арчи — на месяц психотерапии в санатории строгого режима и, всенепременно, косые взгляды коллег. Впрочем, и к санаториям, и к пересудам Арчи привык. А вот строгач — это, знаете ли, чревато задержкой очередного звания, и тут уж не до шуток. Бог с ними, со звездочками, все равно мундир Арчи надевал дважды в жизни, но вот девочки — это совсем другое дело, девочками он пользовался гораздо чаще, а эти нежные и трепетные создания почему-то не любят парней, гуляющих в старших лейтенантах после двадцати пяти.

Превращение: две с половиной секунды.

И треть секунды — прыжок.

Но одноглазый пришелец успел раньше.

— Тубо, — негромко и строго скомандовал он. — Фу! И старлей Доженко, весь в поту, обрушился на козетку, постанывая от ломящей боли в затылке. Боль, непременная спутница неполного превращения, была невыносима, и слава богу, что хотя бы не задержалась, как бывало обычно, а исчезла быстро, минуты через полторы после приступа.

— Тяжко, Арчибальд? — участливо осведомился одноглазый здоровяк, с которым уже не хотелось шутить.

Тяжко? Не то слово! Арчи было плохо, муторно, тошно, омерзительно и — в придачу к перечисленному букету — невыносимо стыдно. Такой прокол! Не различить коллегу, общаясь почти полчаса… это, знаете ли, простительно первокурснику спецшколы, да и то не позже первой сессии.

Стыдоба мохнатая! Как можно было не учуять? Куда, к свиньям соба… кошачьим, черт возьми!.. подевался хваленный наставниками нюх Арчибальда Доженко?! Ответа не было. Была только сверлящая боль и мучительное желание горько заплакать — вот и все. Если бы он был не парнем из Конторы, а штатским, имеющим право на слабость, то, наверное, подумал бы: «Нет, так жить невозможно! Нужно застрелиться!»

Старшему лейтенанту мучительно хотелось провалиться под землю, и на как можно подольше, можно даже навсегда, лишь бы этот дядька забыл об имевшем место позорище.

Арчи попытался скрипнуть зубами.

Как же, такой забудет…

Нельзя не признать: одноглазый исполнил акцию филигранно. Отвлек болтовней, изящно спровоцировал и мастерски купировал приступ. Высший класс работы, до которого ему, Арчибальду Доженко, еще расти и расти.

— Пи-ить, — попросил Арчи.

— Пей, малыш, пей, — сурово и ласково прогудело над головой, и краешек бокала коснулся губ. Апельсиновый сок, отрада души всякого истинного вервольфа!

— Спа. Си. Бо.

— Не за что, дружок. — Одноглазый, все еще окутанный дымкой болезненного тумана, покачал головой: — Кто ж это с тобой сотворил-то?

Ответа не последовало.

Величайшей, заветнейшей мечтой офицера Доженко было лично встретиться хоть с кем-нибудь из авторов проекта «Вервольф», отдаленным следствием коего явился он, Арчи, старший лейтенант и по совместительству единственный оборотень Галактической Федерации. Вернее сказать, единственный полноценный оборотень; прочие продукты проекта (с некоторыми Арчибальд был знаком и даже дружен) отличались от обычных Homo лишь тем, что испытывали подчас сильнейшие позывы полаять на рабочем месте или оное место пометить. С самим Арчи такого, слава богу, не случалось, хотя лет до пяти и он, шаловливый, как всякое дитя, любил присесть в песочнице и почесать за ухом ножкой, обутой в кожаную сандалетку.

Временами он готов был бросить все, заняться физикой, изобрести машину времени, вернуться в прошлый век, пропахший смрадом пылающих космолетов, разыскать там ненавистных вивисекторов — и крепко, обстоятельно побеседовать с ними. Увы! Особых талантов в области естественных наук за Арчи не числилось, а Контора необычные способности офицера Доженко весьма одобряла и даже пыталась культивировать.

В сущности, глядя на себя со стороны, Арчибальд Доженко, как правило, испытывал чувство глубокого удовлетворения. Но мерзавку-наследственность не обманешь. Продажная девка генетика, выдуманная давным-давно помершим реакционным австрийским попом, брала свое, и подчас, особенно в лунные ночи, незаметное обычным людям, откуда-то из тьмы подкатывало нечто, вызывающее непреодолимую потребность повыть.

И тогда он, дипломированный юрист, остепененный политолог и полиглот, краса Конторы при медалях далеко не за один лишь экстерьер, тихо ненавидя себя, как последняя легавая, выл, запершись в клозете.

— Ну что, побеседуем? — Кажется, седой взглянул на часы. — У нас очень мало времени, господин Мбвамба.

— Не нужно, — Доженко уже мог говорить твердо. — Какой я, на фиг, Мбвамба…

— Вот и прекрасно!

Арчи ощутил быстрое прикосновение пальцев, похожих на рельсовые свайки. В ладони осталось нечто маленькое и круглое, напоминающее на ощупь древнюю металлическую монетку.

— Дело сделано! — сказал одноглазый. Маленький, теплый диск лежал в кулаке, и можно было ставить сто к одному, что он не лиловый и даже не фиолетовый, а черный-пречерный, нежно искрящийся изнутри. Контора дотянулась-таки до своего хоть и непослушного, но при том и незаменимого сотрудника, как ни путал он следы, и полноценный отпуск в этом году опять останется мечтой идиота.

Сейчас, вот в этот самый момент, в татуангийском офисе Конторы на экране высветился личный символ сотрудника Доженко А. О., вызываемого по категории «экстра». Сообщение пошло в Центр, а через двое суток, попрыгав от станции к станции, ляжет на стол к одному из заместителей Шефа.

Восхитительная игра в межпланетные прятки закончилась.

— Служу Федерации! — уставным, каркающе-металлическим голосом отрапортовал Арчи, отталкиваясь от подлокотника козетки и вытягивая руки по швам. — Разрешите привести себя в порядок?

— Валяйте, Арчибальд Олегович, — отозвался седой. — Только недолго, прошу вас. У нас есть минут двадцать, а нужно еще и поговорить… — Крепко затянувшись, он пыхнул в потолок. — И, кстати, позвольте представиться: Болгарин. Фамилия такая. — Вторая затяжка. Цепкий взгляд из-под кустистых бровей. — Но можно звать просто Сергеем Борисовичем. Прошу ознакомиться.

Кожаное портмоне, украшенное, как и зажигалка, скрещенными шпагами, а в следующий миг под старшим лейтенантом Доженко подломились ноги, и лишь безукоризненная выучка помогла не рухнуть на задницу. Курьер Центра оказался гражданским. Этого не могло быть. Просто потому, что не могло. Конечно, Контора изредка привлекает штатских к сотрудничеству. Но любого шпака, знающего Песье Слово, инструкция предписывала убирать на месте, не принимая во внимание никакие смягчающие обстоятельства…

Прыгать на одноглазого с голыми руками Арчибальду не хотелось.

Свято чтя инструкции, он был все-таки оборотнем, а не дебилом. Вот почему, хоть и владея в совершенстве приемами славянского рукопашного боя, ерваальского дрыгоножества и интергалактического боевого кьям-до, Арчи не позволил чувству долга заставить себя забыть о том, что пожилой человек, мирно протянувший ему визитку, способен запросто удавить дюжину таких медалистов, как старший лейтенант Доженко…

Пришлось вчитаться.

Мерцающие строки на синем фоне информировали всякого, имеющего честь увидеть визитку, что "БОЛГАРИН Сергей Борисович действительно является членом совета директоров и первым вице-президентом концерна «СМИРНОВ, СМИРНОФФ и ХУДИС, Лтд». Полномочия удостоверяла радужная и кудрявая подпись, расшифрованная печатной готикой: «Смирнов Ю. В.» несколько ниже красновато светилось "ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НАВСЕГДА. А на развороте буквицами, гораздо крупнее прочих, бегущая строка сообщала: «Все, что делает предъявитель сего, совершено на благо Галактики и с моего ведома», и эта немаловажная информация время от времени перемежалась выплывающим из золотистых глубин голограммы огненным росчерком:

«СМИРНОВ Ю. В.»

Недоразумение разъяснилось.

Арчи ухмыльнулся, горделиво и даже чуточку нескромно.

Он вполне мог быть доволен собой. Он не сделал ни одной ошибки, уходя из-под контроля коллег в честно положенный ему отпуск. Он оторвался, и даже Контора, великая и всемогущая, ни за что не вычислила бы местонахождение адресата повестки самостоятельно…

А от господ Смирновых хрен скроешься: практически все геноинженеры Федерации, за исключением, разумеется, работающих на государство, связаны с ними — тем паче здесь, на Татуанге, принадлежащей концерну полностью, вместе с атмосферой, недрами и прочими потрохами.

И чуть позже, ежась под тугими струями контрасткого душа, сдирающего с кожи клочья недоперевоплощения, Арчи суетливо просчитывал варианты предстоящей беседы. Отточенная логика хоть и отставного, но все-таки гения шахмат пришлась в этот момент весьма кстати…

Есть разные мнения по поводу распределения сил на обжитых человечеством просторах Галактики.

Большинство полагает лидером Администрацию Президента.

Более дотошные не исключают приоритета почти всемогущей, не стесняющейся в средствах Компании.

Но и те, и другие единодушно признают: корпорация «ССХ, Лтд» прочно утвердилась на третьей позиции.

Взаимоотношения больших пауков в очень большой банке — тайна за семью печатями. По крайней мере, достоверной информации нет. Стало быть, нельзя исключать и того, что время от времени расклад меняется.

Если Контора привлекла к сотрудничеству господина Смирнова, а господин Смирнов счел целесообразным сотрудничать с Конторой, значит, где-то под пушистым ковром в очень-очень высоком кабинете заворчали, готовясь к нешуточной драке, весьма и весьма крупные бульдоги.

Лично для старшего лейтенанта Доженко события чреваты не просто очередным заданием. А особым! Со всеми проистекающими последствиями, начиная от давно, Арчи в этом нисколько не сомневался, заработанных капитанских погон и кончая вполне заслуженными майорскими вне очереди.

Почему бы и нет? В конце концов, он давно уже не мальчик; ему уже двадцать пять, он состоявшийся человек, и, между прочим, беседуя с ним, сам первый вице-президент корпорации «Смирнов, Смирнофф и Худис, Лтд» господин Болгарин обращается на «вы», подает апельсиновый сок и позволяет запросто называть себя Сергеем Борисовичем…

— Сергей Борисович… — мечтательно прошептал Арчи, крепко, до боли растираясь мохнатым полотенцем, украшенным вышитой эмблемой отеля — тремя скрещенными шпагами на фоне золотых букв «ССХ-Тур». — Серрега…

Но тут же опасливо покосился на дверь. Стыдно признаться: сейчас он в какой-то мере готов был понять давешнего ушастого урядника.

А мудрый вице-директор не стал искать окольных тропок.

— Скажите, Арчибальд Олегович, — сказал он, тактично отводя взгляд от торопливо одевающегося, распаренного и мокроголового старлея, — как бы вы отнеслись к идее посотрудничать с нашей корпорацией? Вполне официально, по договору. Нам нужны квалифицированные консультанты.

Арчи, разумеется, не расслышал. Но все равно офигел.

Вопрос не содержал ничего оскорбительного.

Зачислиться консультантом в один из концернов означало обзавестись подчас весьма солидным приработком. Это не особо поощрялось, однако же и не возбранялось — разумеется, при условии аккуратной выплаты налогов.

Другое дело, что о подобном фарте сотрудникам в чинах ниже генеральского не полагалось и мечтать…

— Ну же, — отечески подбодрил Болгарин, — что ж вы молчите? — Хитро-прехитро подмигнул. — Ага, стесняетесь… Зря, зря. У нас на фирме предложения дважды не повторяют. Так что, Арчибальд Олегович, внимание — считаю до трех. Раз…

— Да! — принял решение Арчи и набычился. — Только учтите: принципами не торгую! И честью не поступлюсь.

Несколько секунд господин Болгарин внимательно всматривался в старшего лейтенанта. Затем удивленно приподнял брови, а когда вновь заговорил, тон оказался заметно теплее прежнего.

— Вижу. Верю. Уважаю. — Сергей Борисович протянул было руку, намереваясь похлопать Арчи по плечу, передумал. — Значит, так и укажем в контракте: без торговли принципами и с сохранением чести. Принято?

Арчи прищурился. Если господа из «ССХ» надеются обвести его вокруг пальца, их ждет разочарование. Он, Арчибальд Доженко, не сявка. И не лопоухий щенок. Он — магистр юстиции и, если нужно, черт возьми, сумеет постоять за свои грядущие права прямо сейчас.

— Рамки принципов и параметры чести определяются вами?

— Хорошо бы. Но вы же на это не пойдете…

— Неужели — мною?

— Не наглейте, дружище.

— Значит, по соглашению?

— Естественно, — кивнул вице-президент, уже с оттенком нетерпения во взгляде. — Подумайте, взвесьте все путем, не торопясь. Учтите мельчайшие нюансы. И внесем все в приложение. Так сказать, дополнительный протокольчик к договорчику. По рукам?

Кобениться дольше было бы непростительной глупостью. Сергей Борисович мог и передумать.

— По рукам.

— Вот и прекрасно.

Расставив акценты, господин вице-президент заговорил совсем иначе. Говоря с консультантом, он считал себя вправе на толику фамильярности.

— Суть дела в следующем, Арчибальд. Через десять минут вы убываете на космодром. Оттуда — на Землю. Не знаю и знать не хочу, почему ваше начальство искало вас так настойчиво…

Быстрая улыбка дала понять, что кое-какой информацией господин Болгарин все же располагает.

— Не собираюсь давать конкретных указаний. Но! — Толстый палец, опоясанный перстнем с рубиновыми шпажками, приподнялся. — Хотелось бы… Вы понимаете?.. Очень хотелось бы, чтобы там, куда вас направят, вы помнили: все, что хорошо для «ССХ», в конечном итоге идет на благо человечеству. Согласны? — Склонив голову к левому плечу, одноглазый великан испытующе вгляделся в собеседника.

Кивнуть Арчи не успел. Мелодично звякнули часы, и Сергей Борисович сделался озабоченным.

— Что ж, дружище, время не ждет. Держите-ка! Золотистый восьмигранник перекочевал от вице-президента к новоиспеченному консультанту.

— В случае целесообразности предъявляйте. Полезная штука. Хотя… — борцовские плечи слегка шевельнулись, — там, куда вас, возможно, направят, эта хреновина может и не пригодиться.

Судя по всему, Сергею Борисовичу с трудом верилось, что где-либо в пределах освоенной Галактики окажется бесполезным удостоверение сотрудника «ССХ, Лтд».

Часы пискнули опять, на сей раз дважды.

— Пора! Пойдемте, Арчи. Нет, погодите… — Уже у самой двери вице-президент остановился и досадливо покрутил крупной головой. — Проклятый склероз. Не отправлять же вас в таком виде!

Запустив руку в карман, господин Болгарин добыл нечто напоминающее никелированный портсигар. Разумеется, помеченный скрещенными шпагами.

— Подойдите-ка. Приподнимите рубашку. Закройте глаза. Вот так, достаточно. Выше не нужно.

Прохладный, словно бы пульсирующий изнутри металл коснулся кожи, зябкие мурашки пробежали по телу, мозг застлало переливчатой пеленой, а в ушах завибрировал тонюсенький звон, похожий на комариную перекличку.

На какое-то время Арчи не стало.

— Готово, — выплыл наконец из уютного небытия довольный голос Сергея Борисовича. — Можете поглядеть в зеркало.



Арчи послушно открыл глаза.

И присвистнул.

Зеркала не лгут. Если, конечно, это обычные зеркала, а не древние, сваренные в замковых мастерских Камелота, где некогда, по единодушному мнению космоархеологов, культивировалась магия. Но это зеркало было всего лишь очень дорогой подделкой a la Camelot. И следовательно, обязано было показывать то, что есть, не льстя и не искажая…

Не было больше никакого Мануэля Мбвамбы.

Был Арчибальд Доженко: поджарый, породистый, несколько даже суховатый пепельный блондин, обладатель прижатых ушей и носа с горбинкой.

За несколько секунд сошел на нет кропотливый, безумно дорогой труд умельцев-генетиков, гарантировавших, что восстановить статус-кво без специальной аппаратуры попросту невозможно.

Выходит, врали. Можно. С помощью совсем несерьезного на вид приборчика, легко умещающегося во внутреннем кармане…

Невероятно!

Геноинженерия, конечно, делает успехи, но о подобных вещицах Арчи слышать не доводилось. Медикусы, сработавшие Мануэля Мбвамбу, пользовались оборудованием хотя и надежным, но чудовищно громоздким. Портативная модель, разработанная специалистами Конторы, напоминает платяной шкаф. Ходили слухи, что в недрах Компании собрана уже экспериментальная установка размером с кейс, но слухи эти были не очень достоверны, поскольку Компания, как правило, не спешит оповещать правительство об открытиях, имеющих стратегическое значение. Это, разумеется, противоречит «Конвенции о статусе финансово-промышленной олигархии» (раздел 7, часть 13, статья 666), но до арбитража дело пока что не доходило, власть предпочитает договариваться с Компанией полюбовно…

Что касается «ССХ, Лтд», то господа Смирновы конвенцию блюли. За это политолог Доженко мог поручиться, поскольку темой его диссертации как раз и были некоторые аспекты неформальных взаимоотношений правительства с корпорациями.

И сейчас, любуясь собой настоящим, Арчи испытал чувства двойственные и противоречивые. С одной стороны, он, образцовый сотрудник Конторы, не мог не возмутиться вопиющим попранием действующего законодательства. С другой, как консультант «ССХ», преисполнился законной и вполне понятной гордости за успехи родного концерна в святом деле восстановления знаний, казалось бы, навеки утраченных человечеством…

— Пора, Арчибальд, — тихо напомнил господин Болгарин.

…Спустя четыре минуты скоростной аэроджип, несущий на фюзеляже серебристую эмблему в виде пары изящных шпаг, оторвавшись от бетона взлетной площадки, взмыл в кричаще синее небо Татуанги. Покачал стрекозиными крыльями, отдавая прощальный салют, лихо заложил изысканный вираж и, развернувшись на юго-восток, направился в сторону континента, утопающего в легчайшей дымке тумана, просеченного клинками сполохов. И до тех пор, пока огненная точка не растворилась в искристом сиянии, широкоплечий пожилой человек, чьи густые волосы, круто просоленные сединой, по-мальчишески упрямо налезали на лоб, поставив ладонь козырьком, наблюдал за улетающей машиной.

А затем, когда уже ничего, даже намека на растворяющийся в воздухе след нельзя стало разглядеть, достал из внутреннего кармана легкого летнего пиджака миниатюрный компофон, отличающийся от обычного разве что размерами стандартной клавиатуры. Нажал красную кнопку и сказал одно только слово:

— Убыл.

Нажал белую.

— Ну что, хлопцы, порядок? — Теперь голос его звучал расслабленно. — Хорошо. Собирайтесь. Вылетаем через полчаса…


Земля. Истанбул-на-Басфоре. 29 августа 2383 года.


Такого лета еще не бывало. Вторую неделю вопило над раскаленной землей озверевшее солнце, и даже одноглазый Джеронимо Три Пера, вождь горных апачей, впервые за десять лет не спешил откапывать топор войны. Стремительно иссякала вода в колодцах, и за два месяца ни один караван не вышел из форта.

Жизнь в прериях замерла…

Но вопреки всему мчался сквозь пыльное марево шериф Уильям Хэппенинг, известный каждому шакалу на берегах Рио-Мадре под прозвищем Честный Билл, и серая смерть мерцала в глазах его, полуукрытых широкими полями сомбреро. Терзая шипами шпор окровавленные бока полузагнанного мустанга, шел он по следам банды Эль-Койота, и похоже было, что на сей раз мерзавцам не уйти от кары, давно заслуженной ими, убийцами, насильниками и, страшно подумать, угонщиками племенного скота!

В среду близ руин ранчо Пойндекстеров, что к северу от границы, пал Букефало, знаменитый вороной Эль-Койота, и тогда мексиканец, зловеще усмехнувшись, приказал своим пистольейрос спешиться. Теперь лишь милостивому Господу, пристрелянному «кольту» и тяжелому мачете, этой святой троице прерий, предстояло решить, кто из двоих увидит закат…

— Клянусь небом, gringo, сегодня ты проклянешь день, когда появился на свет! — вскричал бандит, и мерзкое ругательство, сорвавшись с его искривленных злобою уст, заставило щетинистые щеки Честного Билла налиться гневным багрянцем.

— Не усугубляй грехи свои богохульством, — укоризненно отвечал шериф, — но лучше помолись истинному хозяину своему, дабы дал он место тебе хотя бы в преисподней!

Сатанинская гримаса исказила черты Эль-Койота.

— Carramba! — воскликнул он. — Защищайся же или умри!

И замерло все вокруг, даже гриф-стервятник, кружащий в выси, на мгновение прервал полет и завис в ожидании развязки…

Два выстрела грянули, слившись в один громовой раскат…

Но нет! Был и третий выстрел!

Вот стоит и подло ухмыляется, сдувая дымок с револьверного дула, Хорли О'Элберет, бесстыжий негодник, насквозь пропитанный скверным виски. Хорли по прозвищу Смок, пропащая душа, заочно осужденный присяжными за жестокую расправу с семейством Бэггинсов и вот уже с год гуляющий по прериям. Воистину, никто, кроме этого чудовища в образе человеческом, не решился бы на такое кощунство — недаром даже дружки его заворчали, осуждающе покачивая головами. Но рыжий висельник, позор ирландского племени, нисколько не стыдился содеянного, напротив, вовсю скалил щербатые зубы.

— Что, проклятый янки, — крикнул он, любовно прокрутив барабан, — похоже, не по вкусу тебе моя прелесть?

— Как я погляжу, мало радости доставил ты своей матушке, паренек, — кусая губы от жуткой боли в плече, отозвался Честный Билл, — и, сдается, недолго станет она горевать по тебе…

Вмиг осунувшееся лицо его было спокойно, и только легкая печаль, поселившаяся в уголках глаз, позволяла понять, что старый шериф смирился с неминуемой смертью. Они с Эль-Койотом выстрелили одновременно, но он — чуть раньше, и главарь конокрадов лежал бы сейчас с простреленным лбом, если бы не грязная выходка Смока Хорли. Увы, выбитый пулей ирландца револьвер валялся теперь в десятке ярдов от места схватки, и Уильям Хэппенинг знал: ему не успеть даже коснуться запасной кобуры.

Ошпаренное солнцем лицо Хорли исказилось.

— Ты смеешь трепать своим грязным языком имя моей матушки, поганый пес! Позволь мне покончить с ним, seniore! — возопил он, и Эль-Койот утвердительно кивнул.

Ухватив рукоять револьвера обеими руками, Смок принялся целиться. Но выстрелить не успел.

— Да будь я проклят! — внезапно вскричал коренастый бандит, державшийся ранее на заднем плане, и обветренное лицо его содержало сейчас намек на некоторую порядочность. — Да не зовись я Анджело Ла Бестиа, если позволю, чтобы на моих глазах совершилось преступление!

Дуло мушкета, направленное в хилую грудь ирландца, подтвердило его решимость.

О! Не так уж давно Анджело Ла Бестиа храбро воевал против картавых негролюбов-янки в отряде отважного майора Колхауна, дослужился до сержанта и ушёл в прерии, ценя честь превыше жизни. И сейчас смельчак недоумевал: каким злым ветром занесло его в банду грязных chicanos, единственный белый среди которых и то настолько бесстыж, что посмел вмешаться в честный поединок? Хотя чего и ждать от вонючего ирландца!

Слегка выставив левую ногу, бравый вояка хищно пригнулся. Палец его замер на спусковом крючке, глаза изучающе ползли по застывшим лицам мексиканцев, и поэтому он последним услышал некий чужеродный звук, возникший словно бы из ниоткуда.

Скрип, похожий на дребезжание гвоздей в жестяной коробке, приближался. Вот на горизонте показалась темная точка, а краткое время спустя пара одров, впряженных в ветхий дилижанс, остановилась у пересохшего колодца. Приоткрылась дверца, и златокудрая девушка в белом кружевном платье и шляпке, украшенной флердоранжем, выпорхнув из кареты, звонко восклик…


…Коренастый, наголо бритый толстяк неопределенных лет, облаченный в мешковатый, плохо гармонирующий с амбициозным интерьером костюм, поморщившись, выключил визор. Вздохнул. Ткнул пальцем в клавишу.

— Зиночка! Чашечку чаю, пожалуйста. И соедини-ка меня, дружок, со «Стерео-Центром»…

— Минуточку, Шамиль Асланович, — мурлыкнул селектор.

Чаек возник почти тотчас. А связи пришлось ждать. С каждой бесполезно истекающей секундой квадратный складчатый затылок багровел все гуще.

— Черт-те что, — произнес наконец господин Салманов и хлопнул ладонью по столу, ненароком оборвав жизнь одной из декоративных бомборджийских мушек. — Бе-зо-бра-зи-е!

Верная Зиночка, сунувшаяся было насчет сушек, сделала большие глаза и сгинула. Шестой год удерживая пост личного секретаря Председателя совета директоров Компании, она знала: если босс сквернословит наедине с самим собою, маячить без крайней нужды не следует.

Секретари, водители и лакеи ошибаются редко: господин Салманов действительно был зол.

Внеочередное заседание совета начнется ровно в полдень.

А он минувшей ночью проворочался до рассвета. И со вчера мокнут ладони. Нельзя выходить к коллегам в таком виде. Порвут на ветошь.

Кисейным барышням нечего делать в совете директоров.

Господину Салманову была необходима красная тряпка. И дурацкий фильм попался на глаза хоть и случайно, но весьма кстати: медленно закипая, Шамиль Асланович уже подвел себя вплотную к желаемому уровню ярости.

Немыслимо! Три трупа за полчаса, и как это прикажете назвать, если не пропагандой насилия, да еще в лучшее эфирное время? Чему научатся невинные дети, посмотрев сие, скажем так, произведение. Одному: чуть что — хвататься за оружие, и это в лучшем случае. Так куда же зовут рядового зрителя мудаки со «Стерео-Центра» и на что тратятся средства налогоплательщиков?

Или они там думают, что на их шалости нет управы?! В таком случае эти уроды жестоко ошибаются…

На том конце провода вернувшийся наконец из клозета директор студии пытался жалобно скулить, но слушать его никто даже не собирался. Ему конкретно разъясняли.

Типа так. Никому, даже государственному стереовидению, не дано право разлагать подрастающее поколение, идеализировать самосуд и поэтизировать разборки; стереовидение по самой природе своей призвано сеять семена разумного, доброго, вечного — понятно, в натуре?.. Стереовидение, а в первую очередь — Госстереовидение есть питомник гуманизма и рассадник политкорректности; кому-кому, а директору главного канала Галактики не следует забывать об этом ни на секунду. Так что пускай эту гадость снимают с эфира немедленно, и господин Салманов, хоть и рядовой, но неравнодушный зритель, очень надеется на то, что понят правильно, поскольку…

— …А что пасть тебе через жопу натрое порвут и на погоны не посмотрят, так ты, полковник, не сомневайся, — закруглив период, господин Салманов впервые за время беседы позволил себе повысить голос. — Всё! Кончили базар!

И, откинувшись в кресле, вкусно потянулся.

От сердца заметно отлегло. Сделалось, правда, несколько неудобно перед директором: все-таки академик, офицер, а тут его носом в говно, как собачонку. Ну, что поделаешь, не извиняться же. Тем паче что и фильм дерьмовый…

Шамиль Салманов извлек из оттопыренного пиджачного кармана смятый носовой платок, тщательно протер лоб и с отвращением выбросил тряпку в корзину для мусора.

И за две минуты до полудня, когда Председатель совета директоров, затянутый в безупречно официальный (черт бы его побрал!) иссиня-черный френч от «Kudryavtceff and husband's», сияя гималайским белоснежьем манжет и до голубого звона накрахмаленной стоечкой воротника, шел под синими сводами Хрустальной галереи, соединяющей административный корпус с малым конференц-залом, ладони его были восхитительно сухи…

Он даже позволил себе, замедлив шаг, полюбоваться дивной панорамой, открывающейся с высоты семидесяти метров.

Далеко-далеко внизу лежал игрушечный городок в табакерке, и синяя ленточка Босфора, чуть искрясь, отсекала азиатский, уже почти оправившийся от последствий Третьего Кризиса берег от европейского, чье не подлежащее реконструкции пепелище уродливой черной кляксой разбрызгалось на двадцать километров к западу. И хотя в число недостатков господина Салманова не входила излишняя сентиментальность, но порой, возвращаясь отсюда, из Хрустальной галереи, Шамиль Асланович стряхивал с ресницы нежданно выкатившуюся слезинку.

Он любил этот город глубоко и жертвенно, как любят приемные родители ребенка-калеку, вопреки прогнозам врачей вставшего все-таки на ножки. Ведь как ни крути, а почти двадцать лучших лет жизни нынешнего главы Компании неразрывно связано с Истанбулом, и нелегкое, подчас мучительное выздоровление города происходило у него на глазах…

Вон, почти у самого пролива, где некогда высились дворцы заносчивых византийских вельмож, а к концу Кризиса оставалась только корка спекшегося шлака, сверкает, отбрасывая зайчики, титановый купол Гулеваровского Центра Искусств. Чуть дальше, на холме, рвутся в синеву причудливые башенки Федеральной Юридической академии имени Алеко Энгерта. Если перевести взгляд вправо, не отрываясь от идеально прямой линии проспекта, то за правильными квадратами белых коттеджей глаз различит и укутанную полуденным маревом пирамиду Собора Всех Святых, подаренного городу незабвенными Отцами-Основателями. А еще южнее утопают в парковой зелени спальные кварталы. Это уже его, Шамиля, детище, от идеи до сдачи под ключ, и это ему, а не кому-то другому, пришло в голову трогательное, легко вошедшее в обиход новостроек прозвище «Сиренюшки»…

Куранты на Статской башне головного офиса Компании ударили полдень.

…После яркого солнца конференц-зал — сумрачная пещера, чуть подсвеченная угасающими факелами-бра.

Радужные круги плывут перед глазами.

Истончаются. Тускнеют.

В неспешно рассеивающемся мареве — тягучий хоровод бледных мороков, понемногу обретающих резкость черт.

Пять модных укладок… два серебристых «бокса»… плешь, полуприкрытая жиденьким начесом…

Пара пушистых усов… Две бородки… Из них та, что подальше, заплетена в косичку — хит куаферских изысков текущего сезона…

Очки в черепаховой оправе. Еще очки, в оправе тончайшей. Антикварное пенсне а lа Св. Лаврентий. И один монокль.

— Здравствуйте, коллеги…

Восемь вальяжных мужчин, чинно восседающие за массивным прямоугольным столом, чуть привстали, с чопорной учтивостью приветствуя первоприсутствующего.

— Начнем, — негромко сказал господин Салманов. — Неделю назад три постоянных члена совета директоров, руководствуясь пунктом девять статьи седьмой и пунктом пять «прим» действующего регламента, направили в адрес исполнительного бюро требование о незамедлительном созыве внеочередного заседания совета. — Он прокашлялся. — Каковое и объявляю открытым. На повестку дня выносится вопрос: «Отчетный доклад Председателя совета директоров Компании». Замечания, дополнения к повестке имеются? Нет? В таком случае прошу внимания.

Как обычно, первые фразы дались не без труда.

Затем речь вошла в русло.

Четко и коротко. Никакой словесной эквилибристики.

В области капитального строительства… В области. космического транспорта и энергетики… В сфере упрочения контактов с Внешними Мирами… В рамках взаимозачетов…

С тяжелых (пурпур и золото) гобеленов, внимая докладчику, ласково улыбались легендарные Отцы-Основатели, господа Энгерт и Гулевар.

— …таким образом, стабильный рост экономических и производственных показателей за отчетный период позволяет, с точки зрения исполнительного бюро, признать деятельность Председателя Салманова удовлетворительной. Благодарю за внимание.

Коренастый бритоголовый человек, неуютно чувствующий себя в парадном френче, отодвинул прочь так и не понадобившиеся тезисы доклада. Промочил горло глотком нарзана из высокого хрустального бокала. Слегка прищурился, безмолвно откликаясь на сочувственный взгляд чернобородого денди средних лет, единственного здесь, кому мог полностью доверять.

— Вопросы есть?

— С вашего позволения… — кивнул аристократически сухопарый джентльмен, неторопливо протирая пенсне.

Скулы господина Салманова отвердели.

Двое из мятежной троицы не стоят доброго слова.

Плешивец с зачесом — чмо. И сноб. Смысл жизни для него ограничен космолетами и светскими тусовками.

Обладатель шикарной бороды-косички вообще никто. Пустое место. Директор без портфеля с интеллектом водопроводчика. Взят на должность по ходатайству троюродной тетки, вдовы и наследницы акций незабвенного господина Гулевара.

Сухощавый — совсем иное дело.

Безусловный патриот Компании. Умница. Аналитик.

Жаль, что столь авторитетный человек счел возможным поставить свою строгую подпись рядом с кудрявыми росчерками двух недоумков. Это очко далеко не в пользу Председателя…

— Уважаемые коллеги!

Голос сухопарого бархатист, под стать облику. Служебное псевдо «Лорд» подходит носителю пенсне идеально. Трудно поверить, что этот сдержанный господин с манерами засидевшегося в наследниках принца Уэльского начинал карьеру рядовым чистильщиком и был одним из счастливчиков, уцелевших в приснопамятной «бойне в день святого Себастьяна».

— Полагаю, ни для кого не секрет, что наши с досточтимым господином первоприсутствующим, — корректный кивок, — отношения всегда были исполнены самого глубокого взаимопонимания относительно целей, средств и перспектив нашего общего дела. Хочу подчеркнуть: вне зависимости от итогов данного заседания я был и останусь искренним приверженцем действующей концепции развития Компании. Несомненно она войдет в историю как «Концепция Салманова» — еще один учтивый полупоклон. — И коль скоро уж речь зашла об истории… — Лорд значительно помолчал, выдержал паузу, протирая якобы запотевшее пенсне, вернул его на породистую переносицу и развел руками. — В хорошенькую же историю мы с вами влипли, господа!

Господа зашевелились.

Кто-то нахмурился, кто-то смущенно отвел глаза.

И — кошкой по асфальту — вопль теткиного протеже:

— Из-за вас, Шамиль Асланович, прошу прощения, бля, нас тут всех перекозлят! Однозначно!

Лысый транспортник хихикнул в кулак. Облачно-серые очи оратора исполнились печали.

— Соглашаясь по сути с основным вашим тезисом, уважаемый Племяш, я все же попросил бы воздерживаться от… э-э… неортодоксальной лексики. По крайней мере, в рамках отведенного мне времени.

Борода-косичка возмущенно всколыхнулась.

— Э? Но, Лорд, мы ж с вами…

— Мы с вами, милейший, — баритон сухощавого покрылся изморозью, — достигли консенсуса в рамках одной, четко оговоренной проблемы. Не вижу смысла расширять. Впрочем, — по ледку промчалась искра, — не сочтите за комплимент, но не могу не отметить: вы, коллега, могли бы, возвысившись над миром, первым из смертных троекратно приветствовать восход…

— Возвысившись над миром, — мечтательно повторил Племяш. — Нет, ну, спасибо, конечно… Лысый откровенно хохотнул.

— Впрочем, к делу. — Лорд нахмурился. — Заслушанный нами доклад содержит великолепные тезисы для юбилейного отчета. Но, к сожалению, ни в коей мере не проливает свет на… — он помедлил, — будем откровенны, критическую ситуацию, в связи с которой, собственно, мы здесь и собрались. Я имею в виду действия федеральных властей в последние месяцы. Как ни печально, следует констатировать, что единичные инциденты на данный момент переросли в систему.

Он прав, подумал господин Салманов. Абсолютно прав. И он еще деликатничает. Я б на его месте пер буром.

— К сожалению, недавно завершившийся процесс над группой Буделяна-Быдляну полностью подтверждает мои выводы. Руслан Борисович, конечно, сукин сын. Но, — Лорд значительно приподнял указательный палец, — это наш сукин сын. До мозга костей. По карману ли Компании такие потери?

— Одиннадцать миллионов семьсот сорок три тысячи сто семь кредов, — оживился осанистый усач в громоздких черепаховых очках, — включая расходы на адвокатов!

— Оставьте, коллега. Не это существенно. Я говорю о тех убытках, которые невозможно выразить в цифрах.

— Как это невозможно? — изумился усач.

— Не перебивайте, коллега, — очередной полупоклон Лорда был по-прежнему безукоризнен. — Ведь вы, уважаемый Шамиль Асланович, не общались с близкими… э-э… потерпевших. А кое-кому пришлось. По долгу службы. При всем желании не могу назвать эти встречи приятными…

— Четыре миллиона шесть тысяч одиннадцать кредов компенсации семьям плюс вилла в Сан-Жейе персонально Ольге Руслановне…

— Уймитесь, коллега. Дело не в кредах. А в том, что вину впрямую возлагают на нас. Скажу больше. Уже сейчас в определенных кругах циркулирует мнение, что дружба с Компанией — дурная примета…

Лорд запнулся и повернул голову к усачу.

— Вы желаете дополнить, Шейлок?

— Хотелось бы. Минуты две-три.

— Надеюсь, по существу?

— Разумеется. Прежде всего: наши друзья в Администрации настаивают на пятикратном увеличении стипендий. В данной ситуации их можно понять. Но я не политик. Я финансист. Хочу сообщить вам, коллеги, что…

Далее пошли цифры. Целая Ниагара цифр, словно из рога изобилия. Но владелец черепаховых очков знал цену времени. На исходе третьей минуты фонтан иссяк.

— В целом же убытки Компании равны одному миллиарду шести миллионам двенадцати тысячам ста тридцати двум кредам. За текущий квартал. А на предстоящее полугодие сумма убытков составит сорок девять миллиардов девятьсот восемьдесят три миллиона триста двадцать две тысячи кредов. Мои аналитики подготовили перспективный прогноз по отраслям…

С десяток секунд элита Компании осмысляла услышанное.

— Кроме транспортного департамента, — подвел черту финансист. — По этому вопросу я предложил бы заслушать мнение специалиста. Тем паче что мое время истекло.

— Я готов, — плешивый щеголь уже тянул руку. — Прошу три минуты.

— Надеюсь, по существу? — осведомился Лорд.

— Разумеется…

Дальнейшее более всего напоминало умело поставленный спектакль, где актеры, все, от героя-любовника до последнего «Кушать подано», выучили роли назубок и не нуждаются в услугах суфлера, а каждая пауза, интермедия и мизансцена десяток раз прогнаны сквозь мясорубку репетиций.

Сцена за сценой: искреннее недоумение, обманутое доверие, неприкрытая тревога. И — в заключительном акте — праведный гнев.

Воистину, Лорд похоронил в себе великого режиссера.

Он управлял действом изящно, грациозно, словно и сам удивляясь происходящему в этом театре одного зрителя. Зрителя, о котором давно забыли актеры. И когда ухоженный чернобородый денди, единственный, в чьей лояльности не сомневался Председатель, попытался урезонить высокое собрание, призывая прекратить цирк и помнить о регламенте, в несчастного вцепились с двух сторон (Шейлок — на ушко: «Ну что вы, в самом-то деле. Прокоп?»; Племяш — через стол: «Харрош целку корчить, гоблин позорный!») и затюкали мгновенно. Втянув голову в узкие плечики, бедолага сгорбился и сделался похож на тщательно обработанный антрекот.

Ну что ж, отстранение подумал господин Салманов, по крайней мере, больше десяти процентов личного состава не предало. Совсем неплохо…

Приближающийся финал постановки был очевиден. Его схарчат. Вместе с френчем и полуботинками. В данной ситуации Компании попросту не обойтись без козла отпущения, и чем шикарнее будут рога, тем лучше.

Обидно, конечно, на старости лет оказаться козлом. Дело даже не в арестах. Сажали и раньше, подчас целыми обоймами. Но строго паритетно, на основе третьего пункта Дополнительного протокола к «Конвенции о статусе финансово-промышленной олигархии». Если сегодня органы закрывали консультанта Компании, то в следующий раз посещали особь, прикормленную конкурентами. Причем брали, как правило, идиотов, норовивших уйти от уплаты налогов.

Ну что ж, государство вправе профилактировать аппарат. Тем паче что приговоры не были суровы, а судимости вскоре снимались по амнистии.

Сейчас все иначе. Людей гребут пачками. В одностороннем порядке. И расстреливают с конфискацией. Всех. Кроме особо везучих, исхитрившихся не дожить до процесса. На сети контактов в министерствах, которой по праву гордилась Компания, можно ставить крест…

— …Да, именно крест! Причем жирный! — прозвучало над самым ухом.

Пораженный господин Салманов вздрогнул. Но холеный рыжеватый субъект в смокинге с претенциозной бутоньеркой на лацкане отнюдь не читал мысли. Куратор внешних связей (служебное псевдо «Ходок») говорил о своем.

О том, что все — вы понимаете, коллеги? — именно все программы, развернутые во Внешних Мирах, на текущий момент заморожены. И может ли быть иначе, если федеральная власть закрыла транзитные космостанции для грузовых судов Компании? Он, Ходок, прежде всего дипломат, он, если угодно, защитил диссертацию на тему «Стратегия интриги», и ему абсолютно ясно: некто из руководства Компании, причем высшего, нежели он, рядовой член совета, уровня — нет, уважаемые коллеги, никаких имен! — ухитрился наступить на очень больную мозоль кое-кому — это, разумеется всего лишь предположение, высокочтимые коллеги! — способному растереть Компанию в пыль. И если эта версия верна, то хотелось бы получить исчерпывающие разъяснения на тему: во имя каких экстраординарных целей теленку вздумалось бодаться с дубом? Несомненно, если таковые существуют, он лично готов поддержать достопочтенного господина Председателя совета директоров…

Щас, неприязненно подумал достопочтенный господин пока еще Председатель, вежливо кивая. Все брошу и немедленно поставлю тебя в известность. Вот только шнурки поглажу.

Настроение в зале меж тем понемногу переставало быть рабочим. Все было ясно, нервное напряжение требовало разрядки, действующие лица резвились уже почти открыто.

Кто-то негромко барабанил пальцами по столу в такт изысканным модуляциям Ходока, кто-то ваял в биоблокноте трехмерный профиль чертика, до неприличия похожего на Лорда, сдержанный Шейлок вертел пенковую носогрейку, всем своим видом давая понять, что пора бы и на перекур…

А затем все кончилось.

— Ша! — просипел сухонький старичок, доныне мирно сопевший в уютном кресле. — Ша, я сказал!

И стало ша.

Только левая бровь Лорда слегка изогнулась, и по переносице пробежала тоненькая вертикальная морщинка.

Зная презрение деда к командным играм, с ним предварительно не консультировались. Впрочем, старец и не ломал сценария, демонстративно уйдя в нежное марево вполне простительной для его возраста полудремы.

— Вы просите слова, Шалун?

— Я ничего не прошу. — Тусклые блекло-зеленые ледышки выглянули из-под кудлатых бровей. — Я буду говорить.

В зале ощутимо похолодало.

Кондиционеры, надо полагать, пошли вразнос.

— Мне ровно восемьдесят. — Старческое горло забавно взбулькивало, но улыбок не было. — Я делал дела, когда все вы еще титьку сосали, и я их делал по понятиям, а не по вашим законам. Ты можешь сношать мозги молодым, но разыгрывать втемную меня у тебя не выйдет. Понял меня, Умка?

Молчание усугубилось. Ходок, непривычный к таким формулировкам, сделал большие глаза.

К главе совета обращаются по должности. Не возбранено использовать псевдо «Имам», избранное Председателем при инаугурации. Но, произнося давно забытое прозвище, не кличку даже, а уличное погоняло, старик только что прилюдно оскорбил Шамиля Аслановича.

Промолчать означало бы окончательно потерять лицо.

— Объяснитесь, Шалун, — сдержанно потребовал господин Салманов.

— Нет, это ты, Умка, объясни, — с пергаментных губ спрыгнул на стол нехороший смешок. — Объясни пацанам, кто сидит кумом на беспределе. Кому Хозяин выдал ксиву на мокруху. Или ты держишь свой молодняк за лохов?

Он блефует, подумал Шамиль Асланович, он не может знать этого. Никто не может, кроме меня.

— Или сам не знаешь? Тогда скажу я.

Пауза. И негромкое:

— Тахви.

Трубка Шейлока, выскользнув из взмокших пальцев, раскололась о паркет. Поза Ходока изобразила намек на некоторую степень сомнения. У Племяша безыскусно отвисла челюсть. А Прокоп, и без того достаточно унасекомленный, глубже втянул голову в плечи, словно уже стоял у стены, глаза в глаза с расстрельной командой.

Сердце господина Салманова замерло. Постояло. И снова заработало, медленно и гулко.

— Он умер, Шалун, — мягко произнес Лорд. — Вы понимаете? Он давно умер. В тюрьме. Об этом писали газеты.

— А я от шефа Винницкого централа слышал, — подтвердил Ходок. — Четыре года назад. На рауте у пресс-атташе Барановского, мир его праху.

Участливо вздохнув, зашевелился Племяш. Он крепко уважал аксакала и готов был порекомендовать тому прелестное заведение, где девочки в два счета вылечат кого угодно от чего хошь, а не то что от какого-то там склероза. Он даже почти сформулировал эту великолепную мысль.

Но высказать не успел.

Старик вытряхнул из рукава глянцевую пластинку и жестом заправского крупье метнул ее через стол.

— Смотри, Умка!

Всматриваться не было нужды. Такая же стереокарточка хранилась в личном сейфе господина Салманова, и еще миг тому Шамиль Асланович дал бы руку на отсечение, что существует она в единственном экземпляре. А теперь ему оставалось только не опускать взгляда.

— Зна-аешь, — констатировал старец. — Но молчишь. Хитрый Умка, мудрый. Сам себя Умка перемудрил…

Лорд, поколебавшись, протянул руку к карточке. Взял. Близоруко щурясь, присмотрелся. Затем вспомнил о пенсне. Водрузил его на переносицу. Долго вглядывался, хмурясь и вульгарно пожевывая нижнюю губу. И наконец, покачав головой, передал Шейлоку. Стереокарточка пошла по кругу. Изображение было темноватым, но четким. Кирпичная стена. А на ее фоне — Валери Барановский, пресс-атташе господина Буделяна-Быдляну и голосистый соловей Компании, по официальной версии бесследно сгинувший в мае при столкновении служебного аэроджипа со стаей перелетных гусей.

На коленях. Бородка всклокочена. В глазах слезы.

Что и понятно. Потому что подбористый крепыш с нитеподобными серебряными усиками уже воткнул ему в ухо револьверное дуло, улыбаясь при этом светло и печально, как и должно человеку, исполняющему тяжкий, но от того не менее святой долг…

По мере просмотра директорат покрывался испариной. Зеленел. Глотал кардиостим.

— Это монтаж? — робко спросил Ходок.

— Это пиздец, — выдохнул Племяш.

— Это Тахви, — подытожил Шейлок. — Я видел его. В Арцизе, в пятьдесят первом…

Общее потрясение давало господину Салманову крохотную фору. А он сейчас мог лишь не моргать, глядя в ледяные стариковские глаза. И думать: что еще известно этой чертовой мумии?

— Что, мальчики, плохо, когда кумовья борзеют? — Шалун не притворялся, ему действительно было весело. — Вот оно как бывает, ежели Хозяин осерчает. Он ведь, Хозяин-то, с кем хочет, с тем и пьет. Вчера с нашим Умкой чаи гонял, а нынче с господами Смирновыми ручкается…

Долю секунды взгляд Председателя панически метался по гобеленам. Но, судя по лицам, из членов совета сориентировались разве что Лорд и Шейлок.

Напористая, круто набирающая обороты «ССХ, Лтд» давно уже наступает Компании на пятки. До сих пор усилиями консультантов-внештатников попытки господ Смирновых сдружиться с лох-ллевенским Дедом гасились на корню. Но если капризный затворник решит сменить круг общения, «концепцию Салманова» можно смело сдавать в утиль. Вместе с автором.

— Тебя, Умка, когда в последний раз звали? — Мумия шалила вовсю. — В марте? А сколько раз за эти полгодика Юрка Смирнов аудиенцию имел, а? Могу сказать. А могу и показать. Желаешь?

— Не надо, — сквозь зубы выцедил господин Салманов.

В этот миг он хотел одного: собственноручно и очень медленно удавить поганого старикашку. Под сводами черепа, хрустко ударяясь в виски, билось: если Шалун знает и о Принце, тогда — все. Отставкой не отделаться…

— А не надо, так и не надо, — неожиданно миролюбиво согласился старец, прибирая со стола стереокарточку. — Видишь, Умка, не только у твоих шестерок хитрые пуговицы имеются…

Он откинулся на спинку кресла, взглянул на циферблат напольных «Павла и Буре» и удовлетворенно прикрыл глаза. Слабая улыбка застыла на сухих, лиловато-серых губах.

Почти пятнадцать лет он ждал часа, и вот — случилось.

Умке, ничтожеству и выскочке, конец.

Потому что зарвался. Как Жирный Балух в пятидесятом, когда вся эта пацанва еще шестерила на подхвате…

Слово Шалуна, подкрепленное семью сотнями отборных стволов при бронетехнике и дюжине вертушек, в те дни стоило дорого; не зря же Отцы-Основатели сочли возможным гарантировать Шалуну кресло в совете директоров совсем еще юной Компании.

На размышление дали час. Хватило пяти минут.

Год спустя Жирный был на эшафоте, а он — в ложе для почетных гостей.

Когда же пятнадцать лет назад, вопреки завещанию уходившего на покой Председателя Энгерта, Шалуна не избрали главой совета, он запретил себе драться за наследство. Зачем? Фарт не любит умок. Судьба рано или поздно наказывает наглый молодняк, забывший понятия…

И сейчас, следя сквозь прищур за ненавистным Умкой, старец парил в небесах. Он дождался. Он сделал все, чтобы судьбе было легко расставлять точки. Остальное несущественно. Если детворе хватит ума востребовать его мудрость и опыт, он, Шалун, сумеет отмыть Компанию от дерьма. Если же нет, тоже не страшно. В восемьдесят человеку ни к чему лишние нагрузки.

Старик ловил кайф.

Шамиль же Асланович облегченно вздохнул.

О Принце не было сказано ни слова. И уже не будет.

— Шалун, у вас все? — Лорд опять у кормила. — Шалун? Молчание.

— Благодарю вас, уважаемый коллега, за информацию. Не желает ли господин первоприсутствующий объясниться по вновь открывшимся фактам?

Восемь взглядов в упор.

Господин Салманов сжал кулаки.

— На основании первой поправки к «Положению о статусе главы совета» давать пояснения отказываюсь.

— Ваше право, — кивнул Лорд. — Продолжим. Кто-нибудь еще желает высказаться? Вам слово, Племяш…

— У меня тут… ну, проект.

— Вот как? — Режиссер очень правдоподобно удивился. — Прошу!

Директор без портфеля страдальчески поморщился, отбросил за плечо бороду-косицу и, уткнувшись в биоблокнот, монотонно, с запинками, забубнил:

— Глубокоуважаемые коллеги! Согласно пункту девятнадцатому части седьмой Устава Компании, совет, как коллегиальный орган, осуществляющий контроль за деятельностью исполнительного бюро, правомочен выразить недоверие действующему главе совета в случае, если таковой действием или бездействием наносит вред стратегическим интересам концерна… Вот… И на основании Хартии нашего совета, статья одиннадцатая «Председатель совета», пункт восьмой «Досрочное прекращение полномочий», процедура… — выступающий запнулся и набрал полную грудь воздуха, — им-пич-мен-та… может быть осуществлена, если в случае поименного голосования не менее трех четвертей членов совета выскажутся «за». Согласно пункту тридцать второму, подпункту тридцать второму-прим, любой член совета может поставить вопрос об инициации процедуры. Я… — Племяш вскинул остекленевшие глаза. Лорд чуть заметно кивнул. — Я ставлю вышеупомянутый вопрос на голосование!

Кульминация.

Немая сцена.

И выход Лорда:

— Итак, уважаемые коллеги, нашему вниманию представлен проект решения внеочередного заседания совета. Полагаю, что высокочтимый первоприсутствующий, руководствуясь статьей семнадцатой Хартии, считает необходимым объявить перерыв…

Высокочтимый первоприсутствующий не возражал.

И уже в кабинете, избавившись от промокшей насквозь сорочки, приняв контрастный душ, выпив две чашки чаю и расслабившись виртуозным Зиночкиным минетом, господин Салманов сумел привести мысли в порядок.

Необходимые для успешного импичмента шесть голосов, несомненно, будут. Уже есть. Племяш глядит в рот Лорду. Возница издавна не любит Председателя, полагая себя обойденным. Шейлок не враг. Но его убеждают только цифры, а цифры сейчас против первоприсутствующего. С Шалуном все понятно. А Ходок и Аскет, куратор общего отдела, примкнут к большинству. Мнение верного Прокопа уже ничего не изменит.

Ну и пусть. Говорят, и к отдыху можно привыкнуть.

А под асфальт не закатают. Ни меня, ни следующих. И это — моя заслуга. Ради одного этого стоило жить.

Шамиль Асланович перевел взгляд на стену.

С третьей стереокарточки в верхнем ряду на него весело смотрели два совсем юных парня в плавках, перепоясанные по голому телу пулеметными лентами. Через весь лист — размашистая, различимая даже на расстоянии надпись: «Братухе Шаму от кореша Вилли». Редкое стерео. Отпечатано в двух экземплярах. Второй — в кабинете Лорда: «Братухе Вилли от кореша Шама».

Такие вот пироги с котятами.

Вилли был рядом всегда. Именно он пятнадцать лет назад помог обойти Шалуна. Ему бы кореш Шам мог рассказать о планете Валькирия, космофрегате «Вычегда» и главное — о Принце. Но братуха Вилли остался в прошлом. А Лорд, выслушав, наверняка назвал бы затею Имама авантюрой.

Он был бы прав. Утаить от Его Высокопревосходительства Президента Галактической Федерации Даниэля Коршанского информацию о том, что его единственный внук выжил… это и впрямь был рискованный шаг.

На грани безумия.

Но — во имя Компании.

Альянс с Президентом, бесспорно, укрепил ее позиции, но и роль Центра возросла в Федерации неимоверно. И тем не менее: старому Хозяину нужны не партнеры, а исполнители, и потому возможность конфронтации с Президентом нельзя было исключать. Кроме того, лох-ллевенский Дед стар, хвор, и нет гарантий, что грядущий преемник унаследует и его симпатии.

Так что, по сути, идея была здравой: найти парнишку на этой самой Валькирии и вернуть Деду, устроив до того курс реабилитации. Лекарства, процедуры, психотренинг, чуть-чуть гипноза, а в результате в дедовские объятия вернулся бы не просто внук, а убежденный сторонник Компании.

Молодой, привлекательный начинающий политик.

Готовый кандидат в Генеральную Ассамблею.

А в идеале — преемник Деда.

Этим замыслом можно было гордиться.

Кто достоин наследовать Коршанскому, кроме Коршанского?

Сорок лет человечество встает навытяжку, услыхав эту фамилию. Бузить не посмеет никто. Особенно если мальчика должным образом подпереть ресурсами Компании…

Господин Салманов досадливо вздохнул.

Дело казалось верным. Но там, в Лох-Ллевене, прослышали.

Результат налицо.

Перекрыты транзитные космостанции. Досматриваются рейсовики. Спущен с поводка сумасшедший Тахви…

Хозяин, пожалуй, устроил бы и национализацию. Но корабли Компании снабжены блоками, дезактивирующими двигатели по сигналу из головного офиса, а Федерация не может рисковать флотом. Она не так богата, чтобы самостоятельно, без участия концерна, наладить производство космолетов.

Рассыпчатый бой курантов прервал раздумья. Снова — френч, галерея, конференц-зал. И отблески ламп опять ползут по гобеленам, а голос Лорда звучит так, словно и не было двухчасового перерыва.

— Приступим. Ваше слово, Ходок?

— Я? Э-э… — специалист по интриге никак не ожидал, что начнут с него. Ему было непривычно, неудобно, неуютно высказываться первым. — М-м… В контексте негативных тенденций…

— Будьте проще, уважаемый коллега, — ласково улыбаясь, перебил Лорд. — Вы не на рауте у Барановского.

Ходок поперхнулся.

— Воздерживаюсь.

Ладони Председателя повлажнели.

Минус один.

— Племяш?

— Угу.

— Будьте любезны, конкретнее.

— За, блин!

— Благодарю вас. Возница?

— За. Безусловно.

— Благодарю вас. Шейлок?

— За, — финансист смотрел в сторону. — Простите, Имам…

— Благодарю вас. Шалун?

—Да!

— Благодарю вас. Аскет?

— Воздерживаюсь, — отозвался щупленький, похожий на мышь при галстуке директор. Минус два.

Председатель сглотнул застрявший в горле комок. Лорд, естественно, «за». Но есть еще и Прокоп. Шести голосов не будет. Серенький человечек, согласно кивавший в ходе приватных бесед, в последний момент переосторожничал, и трагедия кэбернулась опереткой.

Впрочем, процедура еще не завершена.

— Прокоп?

Вот и все, подумал Шамиль Асланович. Можно расслабиться.

— За! Породистое лицо Лорда обмякло.

— Александр Адольфович, вы…

Обращение по имени противоречило традициям. Но возмущаться было некому: члены совета сидели, распахнув рты.

Даже сдержанный Шейлок.

Даже неприметный Аскет.

Не говоря уж о Шамиле Аслановиче.

— Да, я — за! — Черная, подсоленная сединой бородка гордо выпятилась. — И хочу подчеркнуть: сегодня — счастливейший день моей жизни! Восемь лет, в тяжелейших условиях подполья борясь с беспределом салмановской клики, я…

Очарование необъяснимости рассеялось.

— Скисни, падло, — гадливо бросил Племяш.

Спич оборвался на полуслове.

Шейлок покачал головой. Ходок заерзал в кресле, отодвигаясь подальше. Плешивый Возница поморщился, словно от соседа внезапно повеяло.

— Получил, Умка? — ожил Шалун. — И по делу. А ты, Александр Адольфович, — старец хрустко развернулся, — выползень. Зря Алик тебя не утопил. Собирался же…

— М-да, — ни к кому не обращаясь, хмыкнул Лорд.

И Александр Адольфович ощутил некоторый дискомфорт.

Но ненадолго.

Шалун глубоко не прав. Он не выползень. Он прагматик. А это вовсе не одно и то же. И зря старый ворон тревожит память папеньки. Да, бывало, гонялся за сыном Адольф Алоизович с топором. Ну и что? Батя, мир его праху, по всей улице слыл бесноватым…

Теперь все смотрели на Лорда.

Лишь господин Салманов в упор изучал Прокопа.

Но встретившись с ним глазами, первым отвел взгляд.

Чего уж там, сам ведь пестовал, сам опекал, отстранение думал уже почти бывший Председатель. Другие чем лучше? Лизали мне задницу, аж свист стоял. Сейчас кривятся, чистоплюи, а завтра мальчонке и в рукопожатии не откажут, и, глядишь, секретарем совета выберут. Кого ж еще? Не Племяша же…

А вот Племяша, кстати, следовало приручить. Парень умеет работать в команде. И не трус. Звезд с неба, правда, не хватает, так ведь сказано же: нам умные не надобны, нам надобны верные. Очень, кстати, точно схвачено.

Ладно. Теперь это все не его заботы.

Ему остается только выслушать вердикт совета (шесть «за» при двух воздержавшихся), откланяться, ненадолго забежать в уже не принадлежащий ему кабинет, забрать личные вещи, пару милых безделушек, Зиночку — и все.

Пенсией его, надо полагать, не обидят.

И никакой Татуанги. Зачем ему шумный пенсионерский рай?

В деревню, в глушь, на Сарратоу…

Разве не чудесно будет днем гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта? Неужели ж не будет приятно писать при свечах гусиным пером, а если захочется — подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что удастся вылепить нового гомункула?

На покой, на покой!

Там ждет уже дом и старый слуга, и свечи уже горят…

Шамилю Аслановичу показалось вдруг, что в одной из предыдущих жизней, а может быть, и в нескольких подряд, его уже посещали сходные мысли, и господин Салманов улыбнулся.

Хороший дом, хорошая жена, полка дряхлых, еще на бумаге печатанных томиков in folio — Монтень, Булгаков, Стругацкие… пожалуй, кое-что из раннего Лукьяненко — что еще нужно человеку, чтобы встретить старость?

И если когда-нибудь (этого нельзя исключать) очередной Председатель приедет за советом, он, улыбаясь, угостит гостя капустой, выращенной собственными руками..:

— Ну что же вы, Лорд? — разбил тишину голос Племяша.

Сухопарый аристократ, уже фактически новый, пятый от Основания глава Компании, неторопливо поднялся. Серые глаза его остановились на лице человека, пока еще первоприсутствующего в конференц-зале, и внезапно Имам с пронзительной ясностью понял: не будет. Ни витых свечей в канделябрах, ни прогулок по первой рассветной свежести, ни долгих вечеров наедине с хорошими книгами — ничего этого не будет.

— Что касается меня, господа, — Лорд поправил пенсне; пальцы его чуть подрагивали, — я категорически против.

В исступленной тишине с пронизанного золотым шитьем пурпура гобеленов понимающе улыбались Отцы-Основатели…

…Спустя полчаса, когда давно уже удалился Лорд, когда убрел наконец, что-то высчитывая на пальцах и поминутно разводя руками, Племяш, когда с овальной площадки у здания головного офиса Компании взмыл ввысь последний аэроджип, а главврач клиники имени Энгерта звонком уведомил приемную Председателя, что восемьдесят есть восемьдесят и медики не боги, зато жизнь и, возможно, психическое здоровье господина Прокопенко находятся вне опасности, Шамиль Асланович стоял, бессильно прижавшись лбом к стеклу Хрустальной галереи, и нежный багрянец уходящего на покой солнца смягчал резь в не умеющих плакать глазах Имама.

Никто, кроме господина Салманова, не виноват в нынешнем кризисе. Никто не позволит господину Салманову уйти в кусты, свалив на чужие плечи столь тяжкий груз. Затеяв публичную порку, умница Вилли хотел встряхнуть старого кореша по-настоящему и, ничего не скажешь, добился своего.

Господам Смирновым и Худису рано праздновать: приручить лох-ллевенского затворника далеко не просто. Рычаги управления ситуацией пока еще под контролем Компании…

Все эти буделян-быдлянчики — чепуха, такого добра накупить нетрудно. Сами набегут. На цырлах. Жизненно важно сейчас — раздобыть Принца, упаковать и с розовым бантиком на шее торжественно вручить скорбящему родственнику.

Как бы ни был капризен Дед, такие услуги не забываются.

Значит, будем искать. Местонахождение объекта известно точно, люди работают… и, в конце концов, сколько ее, той Валькирии?


Земля. Лох-Ллевен. 29 августа 2383 года.


…Приоткрылась дверца, и златокудрая девушка в белом кружевном платье и шляпке, украшенной флердоранжем, выпорхнув из кареты, звонко воскликнула:

— Успела! О счастье, успела! Заклинаю вас, прочь оружие!

Изумление заставило Честного Билла позабыть о ране.

— Бекки, девочка моя, — произнес он, расширенными глазами глядя на возлюбленную свою приемную дочь. — Почему ты здесь? Отчего ты не в Мелитополисе, где ты живешь у нашей бабушки ?

— Да, я жила у нее, — сверкая лазурью очей, отвечала юная прелестница. — Я жила у нее, резвясь и играя. Но старый Том рассказал мне все, и я помчалась вслед за вами, и вот я здесь!

Из дилижанса, кряхтя, выкарабкался пожилой негр в полосатой жилетке и при галстуке. Губастое плоское лицо было бы уродливо, не озаряй его свет простодушия и неподдельной доброты.

— Так оно и есть, мастер Уилли, — подтвердил он, нахлобучивая на курчавую седую голову видавший виды цилиндр. — Такова она с детства, наша маленькая мисси, уж если что придет в голову, то никак не остановишь. Эх-хе-хе, не стоило бедному негру слушать индейца Джо… Махнув рукою, добряк сделал шаг в сторону.

— Щеки-в-Смоле глупее курочки вобискви, — сурово вымолвил Джеронимо, вождь апачей, по-пумьи спрыгивая на сухую землю с подножки дилижанса. — Щеки-в-Смоле не знает правильного пути.

Он тряхнул головой, поправляя пышный головной убор, и орлиные перья красиво ниспали на спину, а многочисленные тотемы, висящие на вампуме, расшитом умелыми скво, заколыхались.

— Три Пера тоже не знал правильного пути. Он был плохим индейцем, — продолжал старик, неторопливо раскуривая трубку. — Теперь Три Пера знает правильный путь. Он хороший индеец. — Томагаук, блеснув подобно серебряной рыбке, улетел куда-то вдаль. — Народ гор будет отныне возделывать землю и чтить распятого вами бога, бледнолицые братья…

Вытащив из-под рубахи простенький нательный крестик, вождь истово приложился к нему и бережно вернул на место. Единственный глаз его наполнился печалью.

— В год, когда серый бизон забодал старого шамана, мальчик из форта, похищенный моим народом, был продан в пеоны на большую гациенду за рекой. Это было скверным делом, не угодным распятому Богу. Ныне мальчик нашелся. Это хорошее дело, угодное распятому Богу. Пусть же обнимет своего сына Верная Тропа. А ты, Бесчестный Путь, обними своего отца. Хау. Я сказал!

Вздох, сорвавшийся с уст шерифа, способен был выжать стон сочувствия даже из гранита. Не смея поверить, пристально вглядывался он в потупившегося Эль-Койота, сперва — недоверчиво, но тотчас же и с робкой надеждой различая в его смуглом лице милые черты своей дорогой покойной жены. О! Ужели Творцу угодно было явить чудо и вернулся его сынишка, его маленький Майкл, бесследно пропавший столько лет назад?! Да! Уже не может быть сомнений! Можно ли не узнать эту родинку на щечке, этот кроткий взгляд больших темных глаз, столь похожих на материнские?!

— Иди же ко мне, иди скорее, сынок! — плача от счастия, воскликнул Честный Билл. — Бедная Лиззи, она не дожила до этого светлого дня, в который так верила!

Эль-Койот медлил. И тогда Бекки, порывистая бесстрашная Бекки, подбежав, схватила его за руку.

— Приди в отцовские объятия, Мигель! Не медли! Настал час признаться во всем! — Она была прекрасна в своей решимости. — Знай, отец: мы любим друг друга, любим уже давно, и добрый патер Браун, храни его Господь, обвенчал нас четыре года назад!

Непривычная нежность выразилась в суровом взоре шерифа.

— Будь я проклят, если встану на дороге вашего счастья, дети мои! — воскликнул он, сильными руками прижимая счастливую пару к широкой груди. — Но отныне, Майки, ты должен порвать с прежними дружками и взяться за ум! Иначе не будет тебе моего отцовского благословения!

Как ни пытался откликнуться юноша, ни единого слова не вырвалось из его сдавленного очищающими рыданиями горла. И не кто иной, как Бекки, верная, мужественная Бекки, ответила за него:

— Отец, это уже решено! Завтра же мы отправляемся в Европу, учиться живописи! Ах, как он рисует, мой Мигелито!

Добрый негр захлопал в ладоши, словно дитя. Сурово кивнул одноглазый апач. La banda de mexicanos выразила одобрение беспорядочной пальбой в воздух. И лишь одну злую, испорченную душонку не смогли согреть лучи всеобщего ликования.

— В Европу! В Европу!! — возопил Хорли О'Элберет, в сердцах бросая оземь широкополую шляпу. — Так что ж, стало быть, прощай, разгульная жизнь?! И бедному Смоку судьба бродяжничать по грязным улицам, пробавляясь скудным подаянием?!

Он зарыдал. Да Анджело Ла Бестиа, честный малый, не был бы самим собой, оставь он товарища в трудную минуту.

— Клянусь святым Кесбертом, святым Дунстаном святым Озриком, дружище, тебе не придется бродяжничать по грязным улицам, пробавляясь скудным подаянием, — во всю глотку гаркнул отставной сержант, и тяжелая рука его с грубоватой лаской легла на плечо ирландца. — Махнем-ка все вместе в Клондайк, — добавил он, а мексиканцы закивали в знак одобрения. — Мы научим тебя играть на фисгармонии, Смоки-малыш, и, клянусь сорока мучениками, ты еще увидишь небо в алмазах! '

Хорли заулыбался. И в этот самый миг в темном нутре всеми забытого экипажа заурчало и шумно забулькало нечто громоздкое, судя по грохоту, не уступающее размерами серому гризли… Мексиканцы отпрянули, негр рухнул навзничь, в руке вождя апачей сверкнул запасной томагаук, а на скрипучей ступенечке возник шестифутовый детина в тяжелой шубе на бобрах и ондатровом треухе. Из штофа, зажатого в булыжном кулаке, густо тянуло крепчайшим виски.

— А Ставрогина, беса, вот этими своими руками перефердиперлю натрое. Чтоб неповадно было разбавлять, — доверительно пророкотал он, обращаясь ко всем присутствующим сразу, а затем, оглядевшись, осклабился. —Да итъ, как я погляжу, так до Тобольска еще далече?

Подождал малое время. Не дождавшись ответа, ухнул гулким смешком. С бесшабашным видом махнул ручищей.

— А и ну его, тот Тобольск! Неуловимым разворотом плеч сбросил шубу и пошел по кругу вприсядку, выкидывая коленца одно замысловатее другого.

— Эх, пить будем, гулять будем, а смерть придет, помирать будем! — выкрикивал плясун в такт перестуку кованых каблуков. — Однова живем! Знай, мать-сыра земля, Гришку Старых!

Завертелся волчком, встряхнул вороными кудрями, подбоченясъ, двинулся к дрожащей Бекки и вдруг застыл как вкопанный.

— Осподи Сусе, — грубый голос его заметно дрогнул. — Настасья Филипповна, голубушка, вы ли это?

Бекки подалась назад. Шериф, напротив, — вперед.

— Попрошу предъявить документы, — сухо сказал он.

— Бамаги, што ль? — переспросил бородач. — Эт… мы мигом. С нашим удовольствием. Эгей, залетные!!

Из дилижанса шумною толпой поползли цыгане.

Усталое сердце не выдержало. Угасающим взором окинул Честный Билл любимые лица и тихо отошел, успев еще ощутить, как рука сына бережно снимает с отцовской груди жестяную звезду…

Поплыли титры. И сквозь белые сполохи, усадив поперек седла любимую женщину, гнал коня встречь рассвету Честный Майкл Хэппенинг, молодой шериф, навеки отрекшийся от позорного прозвища Эль-Койот…


Большой, рыхлый, красиво седовласый человек, печально вздохнув, стряхнул со щеки непрошеную слезинку.

Хороший, глубокий фильм. Критики (он специально просмотрел несколько журналов) не оставили от «Одинокой Звезды» камня на камне, но на то ведь они и критики, чтобы ворчать. А простым людям, по данным опросов, сериал очень и очень по сердцу…

Зачем далеко ходить за примерами? Его собственный день расчислен по секундам на полгода вперед, и он далеко не сентиментален по натуре. Однако же включил ненароком визор, и на тебе — запало в душу и уже не отпустило до самого последнего кадра.

Нужное, крайне своевременное произведение.

Да, не без недостатков. С цыганами, положим, некоторый перебор. В жизни так не бывает. Но допустимо ли из-за крохотной детали сводить на нет художественную ценность столь масштабной ленты? Нет, такого допустить нельзя. Эта штука, если не закрывать глаза на вещи очевидные, посильнее, чем «Фауст» Гёте, а потому ни критикам, ни иным оторванным от реальной жизни филистерам не будет дано право шельмовать культурные вершины Федерации.

Еще одна слезинка набухла в уголке глаза, но была стерта, не успев скатиться на щеку.

Как счастливы были эти дети, чья любовь, преодолев все преграды, победила самое смерть! Как убедительно подан образ представителя национальных меньшинств, бесповоротно порывающего с замшелыми канонами тотемизма! Как причудливо сплетаются символика и авангард в финальном фуэте бородача, подводя зрителя к реалистическому, оптимистичному пониманию действительности…

Весьма, весьма трогательно. И поучительно.

Достойно поощрения.

Широкая белая ладонь протянулась, к клавише вызова. Не красной, а к белой, демократично выводящей на общую сеть.

— Добрый день, — тихо сказал седовласый человек в злобно заквакавшую трубку. — Имею честь говорить с директором студии? Да, знаете, так и дозвонился. Коршанский беспокоит… — Он сдвинул брови и прислушался. — Кор-шан-ский. Алло! Алло! Полковник, вы меня слышите?! Кто это? — Слышно было скверно, трубка уже не квакала, а пищала навзрыд. — Заместитель? Но я, кажется, говорил с дире… Ах, вот как! — Реденькие брови огорченно сдвинулись. — Только что? Это ужасно. Нет, подполковник, никаких претензий. Напротив, спасибо всем вам огромное за «Звезду». Скоро ли ждать продолжения? — Выслушал ответ и помрачнел. — Что значит «исчерпана»?! Такие темы исчерпаны не бывают. Уж поверьте на слово, — он улыбнулся. — Ну вот и хорошо. Поздравьте от моего имени съемочную группу с Премией Федерации за этот год. Желаю творческих успехов.

Отключившись, господин Президент какое-то время молчал. Сокрушенно покачивая головой, он пытался вспомнить, как же выглядел директор «Стерео-Центра». Кажется, невысокий, кругленький, с остатками пышных кудрей вокруг лысины? Или худой, похожий на очкастого богомола? Или?..

Память буксовала, напоминая, что очередной микроинсульт, хоть и отпустивший, все-таки не прошел даром.

На душе Его Высокопревосходительства было тоскливо.

Вот так, думал он, полуприкрыв тяжелые веки, уходят лучшие. Ведь какой талантище был! Богема, тонкая душа, даром что дослужился до полковника. Сгорел на работе. Да и заместитель к концу беседы, похоже, был на грани. А может, мелькнула мысль, рискнуть? Перевести культуру в гражданское ведомство? Там все же поспокойнее. Нет, нельзя. Из всех видов искусства важнейшим для Федерации является стерео, а штатские бывают подчас преступно безответственны…

Все. Хватит витать в эмпиреях. Пора за работу.

Врачи, сперва требовавшие полного покоя, смирились с обстоятельствами и выделили время на ознакомление с бумагами, однако не более трех часов в день, И дополнительный час в воскресенье. Что ж, лекари свое дело знают. Но уж законным своим лимитом Даниэль Александрович распоряжался с максимальной отдачей.

Папки с документами уже лежат на журнальном столике.

Невыразимо архаичные, картонные. Изъятые под расписку из запасников Федерального Исторического. И бумага тоже почти настоящая, сработанная по спецзаказу. Веленевая, что бы этим словом ни обозначалось.

Десятка полтора белоснежных, нежно шелестящих листиков, помеченных индексом «Экстра-Ноль-Ноль». Данные материалы существуют в одном экземпляре и подлежат уничтожению немедленно по прочтении их Его Высокопревосходительством.

Прежде всего, разумеется, кадровые проблемы.

Господин Президент просмотрел списки предлагаемых кандидатур, изредка ставя против некоторых претендентов жирные птички, крестики и вопросительные знаки. Над парой-тройкой фамилий толстый красно-синий карандаш застыл в нерешительности.

— Запрос на консультацию, — повелел селектору большой грузный старик. — Первая категория. Лондон. Бейкер-стрит, 221-б. Срочно.

Мелодичный перезвон колокольцев.

Зуммер.

Связь установлена.

— Усинский. Чукма. Мориарти, — монотонно перечислил Его Высокопревосходительство, и спустя сорок секунд, выслушав сообщение из туманного Альбиона, двоих кандидатов густо-густо зачеркнул, а Мориарти, снисходительно похмыкав, оставил.

Уже который десяток лет номенклатуру он формировал единолично. Невзирая на инсульты. Потому что кадры решают все. Права забывать этот постулат народ Федерации Даниэлю Коршанскому не делегировал.

Отработав первую папку, господин Президент еще раз пробежал глазами по утвержденным спискам, добавив три крестика и один знак вопроса. А генерала Гуся вычеркнул вообще. Молод еще. Не по чину кукарекает. И роль свою в урегулировании Зарзибуйского конфликта совершенно безосновательно раздул, уж Даниэлю-то Александровичу это известно куда лучше, чем пронырливым газетирам. Так что пускай подождет, гусенок, пусть пообтешется. Хватит и на его долю вакансий…

Тяжко вздохнув, Его Высокопревосходительство захлопнул папку и аккуратно отодвинул ее на край стола.

Что правда, то правда, вакантных мест нынче немало.

Тахви чересчур круто завинтил гайки.

Он срывает погоны, не считаясь с объективными обстоятельствами. Трибунал перегружен до предела. Да что Трибунал! Специальный уполномоченный Президента уже превысил всякий разумный лимит расстрелов в рабочем порядке.

Спору нет, чистку, и чистку архитщательную, следовало провести, но нельзя же вовсе не учитывать человеческий фактор. Номенклатурный резерв все-таки не бездонная бочка, а люди не роботы. Они нервничают, и их можно понять. Трудно работать с полной отдачей, ежедневно ожидая в гости посланца из Центра с фронтальной проверкой и взводом «чикатил»…

Определенно, Тахви озверел за годы простоя.

Двадцать пять лет кряду он развлекался кропанием мемуаров и лелеял свои принципы, а теперь требует от государственных служащих соответствия.

Но люди-то всю эту четверть века работали, а не отсиживались в уютных карцерах Винницкого Федерального централа. У людей сложились определенные стереотипы…

И вот результат: вторая и третья папки битком набиты распечатками видеограмм с мест. Читать их невозможно. Проверенные, квалифицированные управленцы плачут навзрыд, умоляя хоть сколько-то унять взбесившегося обер-аудитора.

Скоро косяком пойдут рапорты об отставке.

Что тогда?

Даниэль Коршанский поджал губы.

А ничего. Отклонять. И продолжать ревизию.

Большой, рыхлый, красиво седовласый человек в темно-коричневой домашней блузе с бранденбурами открыл золотистую папиросницу, достал из дивно пахнущих глубин тоненькую золотистую же sigarrillo, повертел, понюхал, бросил обратно и со вздохом захлопнул изукрашенную резьбой шкатулку.

Вот и покурили.

Он давно уже запретил себе мечтать о затяжке. Дисциплина есть дисциплина. Но вовсе отказаться от наслаждения просто подержать курево в руках, ощутить краешками ноздрей слабенький, до одури манящий аромат — не мог и не хотел. Лейб-медикам пришлось смириться с этой прихотью…

Эмоции к черту. Тахви должен довести дело до конца.

И Тахви сделает это.

Иного не дано. А больше некому.

Слишком часто болел в последнее время господин Президент. Чересчур много рычагов выпущено из рук. Да что там! Если быть откровенным — а наедине с самим собою отчего бы и не позволить себе такую роскошь? — еще годик-другой, и с таким трудом возрожденная Федерация рухнет.

Если не принять меры.

Пухлые пальцы вертели и мучили уже почти открученную третью сверху пуговицу. Блеклые водянисто-голубые глаза замерли, впившись взглядом в висящий над камином портрет.

Официальный. Класса "А", категории «Для резиденций». Два с половиной метра в ширину, шесть в высоту. Монстр среди портретов, самой величиной своей оскорбляющий эстетическое достоинство любого порядочного человека. Помпезная гадость. Но ничего не поделаешь. Размеры загнанного в палисандровую раму чудища утверждены специальным постановлением правительства и ратифицированы Ассамблеей. Протестовать не приходится.

Парус, а не портрет. И человек, изображенный на парусе во весь рост, — не просто человек, а…


…Мы,

волею избравшего нас народа,

Его Высокопревосходительство,

Пожизненный Президент,

Верховный Главнокомандующий,

Координатор Федерального Кабинета Министров,

Первоприсутствующий Галактической Ассамблеи,

Милостию Господней всех святынь Попечитель,

Председатель Земного Шара,

Протектор Внешних Миров,

Четырежды Герой Галактики,

Спаситель человечества,

Восстановитель Федерации,

и прочая,

и прочая,

и прочая…


Вот кто изображен во весь рост на пятнадцати квадратных метрах парусной холстины.

Он сам.

Даниэль Александрович Коршанский, по прозвищу «Дед».

В пятнистом комбинезоне.

В десантных сапогах со шнуровкой.

Подтянутый.

Бронзово-загорелый.

Серебряно-седой.

Почти юный, как и определено декретом правительства «О некоторых мерах по дальнейшей объективизации отображения образа Его Высокопревосходительства средствами станковой живописи, зодчества и искусства макраме» от 14 августа 2357 года.

Помнится, он противился принятию этого документа, полагая его не отвечающим текущему моменту, но, оставшись в подавляющем меньшинстве, вынужден был уступить мнению Кабинета…

В левом виске пульсировала жилка, и это мешало.

Мысли путались, перескакивали с пятого на десятое, всплывали обрывки давних и недавних событий, тянулись к горизонту темные силуэты зданий, высились над ними крепостные стены гнедого кирпича, вспыхивали на солнце и падали вниз готические шпили, некрасиво опутанные колючей проволокой…

Там, на холсте, ему немногим больше сорока. Максимум пятьдесят. Он успел поседеть, но старость все еще представляется чем-то таким, чего никогда не случится. Во всяком случае, с ним, коммандант-генералом Даниэлем Коршанским. Таким был он к исходу Третьего Кризиса.

В ту осень, когда старый индеец, один из немногих спасенных узников киевского гетто, назвал командующего Особым корпусом Посылающим Вьюгу и предсказал: ты будешь вождем.

А потом грянул октябрь.

…Пылал закат над пепелищами бункеров, продезинфицированных из огнеметов. Багровым светом озарены были баржи, битком набитые еще не рассортированными пленными. Лучи прожекторов гуляли по темной медленной воде. Беззвучным заревом полыхали осколки окон, брови горбатых мостов изумленно изгибались над глянцем каналов, и ветер шуршал по наждачной брусчатке желтыми листьями, гнал их вдоль пустынного проспекта, раскачивая на ходу продолговатые тюки, свисающие с ветвей. Их было много. По приказу Верховного каждого пятого кончали на месте.

Именно после той показательной резни самые ушлые из паханов уразумели: времена изменились. Новое руководство уже практически не существовавшей Федерации показало зубы, и смотрящих пробил холодный пот при виде плотины трупов, перегородившей Неву. Впервые за полтора десятилетия Третьего Кризиса толковище запросило перемирия. Но в те дни, окрыленный первыми успехами, он еще отказывался от переговоров.

Время компромиссов пришло позже.

…Висок выматывающе ныл.

И пятидесятилетний Даниэль Коршанский, не ведающий, что такое хворобы, свысока глядел на себя самого, рыхло обмякшего в кресле. Он пока что не ведал, что романтика не приносит дивидендов и что очень скоро ему придется, сменив привычный камуфляж на визитную тройку, сесть за круглый стол с весьма непривычными партнерами…

«Господа Алеко Энгерт и Вито Гулевар с сопровождающими!» — звякнул вдруг в воздухе тенорок секретаря, уже полвека не угасающий в укромных закоулках памяти. А в ответ, эхом, его собственный хрипловатый баритон: «Добро пожаловать, господа. Весьма рад!»

Да, так оно и было.

Двое в смокингах, поклонившись, уселись в указанные начальником протокола кресла, а под гобеленами, набычившись, встали слоноподобные существа, в протоколе встречи изящно поименованные помощниками. Впрочем, ни на них, ни на «невидимок», держащих оружие на взводе, главные действующие лица внимания не обращали.

Алеко Энгерт и Вито Гулевар, в миру Ангел и Карабас, очень долго добивались встречи без галстуков, они серьезно подготовились к ней, и, надо признать, им удалось произвести вполне благоприятное впечатление.

Даже Тахви, не скрывавший, что предпочел бы видеть обоих на кольях перед резиденцией, ознакомившись с записью беседы, признал: да, возможно, над этим стоит подумать.

Ибо господа Энгерт и Гулевар, именуемые отныне Компанией, выразили согласие предоставить все ресурсы, находящиеся под их контролем, в распоряжение законных властей и сделать все от них зависящее во имя скорейшего обуздания уголовного беспредела, угрожающего самому существованию человечества.

Со своей стороны, законные власти Галактической Федерации в лице Его Высокопревосходительства господина Коршанского подтвердили объявление вышепоименованным лицам полной и абсолютной амнистии, легализации реально принадлежащей им собственности и предоставление Компании исключительных экономических привилегий в посткризисный период…

С того дня высокие договорившиеся стороны строго придерживались духа и буквы достигнутых соглашений. Именно корабли Компании помогли «невидимкам» Бебруса взять под контроль систему транзитных космостанций, создав предпосылки для восстановления суверенитета Земли над двумя десятками Внешних Миров, уцелевших в годы Третьего Кризиса.

И после окончания боев Компания вела себя вполне лояльно, не слишком нарушая статьи «Конвенции о статусе финансово-промышленной олигархии»…

— А что было делать? — негромко спросил большой, рыхлый, красиво седовласый человек у портрета-паруса.

Спортивный красавец пяти метров роста не снизошел до ответа, и Его Высокопревосходительство, обиженно надув мягкие, изрядно обвисшие щеки, перевел взгляд на часы.

Инкрустированный уральскими самоцветами циферблат бесстрастно проинформировал: в запасе три минуты. Очередной просмотр третьей папки придется отложить на завтра. Жаль. Информация интереснейшая. Из тех, что наскучить не могут.

Можно сказать, история болезни. Злокачественной опухоли, пустившей метастазы по всему организму Федеральной Администрации…

Мягкие, поросшие мелким волоском пальцы выбили глуховатую дробь из траурного, глянцево-черного картона.

Стыд и позор! Полгода муфлоны из госбезопасности выдают на-гора только рапорты об очередных достижениях и клянчат дополнительные ассигнования. А тем временем в Лох-Ллевен поступает черная папка категории «Экстра-0», собранная частной лавочкой. И лавочников приходится благодарить, хотя господин Смирнов, из рук в руки передавая документы, не выставил никаких условий. Правительство Федерации не может позволить себе оставаться в долгу у частных лиц.

Хваленая Контора обделалась по уши, и, если бы не «ССХ, Лтд», он — Президент, черт возьми! — по сей день оставался бы в неведении даже о том, что где-то на самой окраине Внешних Миров идет охота на его единственного внука.

За три месяца черная папка заметно похудела. Почти треть документов ушла в архив, многое уничтожено. А если иногда вместе с водой Тахви выплескивал и детишек, так это, в общем, даже гуманно. Федерации не нужны уроды. Пусть продолжает в том же духе.

Кому еще верить? Разве что Homo Robotes Militares. Но боевых киборгов совсем немного. А господа Смирнов, Смирнофф и примкнувший к ним Худис, чьи лаборатории вполне могли бы помочь правительству, на прямой конфликт с Компанией идти не хотят. Хотя время и лечит, воспоминания о «бойне в день святого Себастьяна» еще достаточно болезненны…

Все, время вышло.

Грузно поднявшись. Его Высокопревосходительство со вкусом потянулся и бросил в трепетное ухо переговорника:

—Иду.

Это право он зубами выгрыз у эскулапов: самостоятельно, без всяких сиделок и каталок добираться на процедуры.

Через зимний сад от кабинета до лифта ровно сто шагов.

А вокруг — синева и клыкастые белые скалы. Идея маэстро Бармини — возродить под резиденцию руины старого пиктского замка — была лебединой песней неповторимого Джанни. Великий зодчий до последнего креда заслужил баснословный гонорар, а его глупая гибель во время подводной охоты стала невосполнимой утратой для потрясенного человечества. Особенно, надо думать, для господ Смирновых, в гордыне своей не только возжелавших иметь точную копию Лох-Ллевена, но и прельстивших злосчастного гения вовсе уж сказочным вознаграждением.

Воистину, Он унизит гордых и отнимет у алчных, ибо Он справедлив, — сказал над гробом его святейшество Петропавел IV и был прав.

Слегка пружинит любимая буковая трость. Здесь просторно. Можно неторопливо бродить меж стрельчатых окон, подставляя лицо горному ветерку. Свежайший хайлендский воздух бодрит. Помогает размышлять. Не то что поздней осенью или зимой, когда пылают камины и очень хочется спать. Это — годы. С ними не повоюешь. А на дворе сходит с ума август. Такого зноя эти горы не помнят со времен Уурдах Уэтла. Паркое изнеможение листвы ощутимо даже на верхотуре, хочется махнуть рукой на все запреты и выйти в парк, побродить по аллеям. Пусть даже со взводом охраны за спиной. Нельзя. Не стоит рисковать собой, тем паче сейчас. Нужно учитывать, что в мире не перевелись пока что ни снайперы, ни взрывники, ни, главное, сволота, готовая оплатить их услуги.

К примеру, та же Компания. Левую, опухшую, ногу пробила короткая судорога, трость прогнулась, удерживая тяжкое тело, но Даниэль Александрович выровнялся. Присел на одну из скамеечек, в изобилии расставленных там и сям. Осторожно помассировал колено.

Нельзя заводиться. Консилиум категорически воспретил скверные мысли в нерабочее время.

Собравшись, Его Высокопревосходительство приказал себе на ближайшие два часа забыть о плохом…

Он думал о хорошем, когда верзила лейб-массажист распластав пациента на диване, перебирал мышцу за мышцей жесткими и нежными пальцами, высекающими из дряхлой плоти искорки давно угасшего огня.

Он думал только о хорошем под окающий говорок курносой сестрички, хлопотливо снующей вокруг нефритовой ванны, до краев заполненной оранжевой маслянистой жидкостью, то и дело вскипавшей бутонами лимонной пены.

Он думал исключительно о хорошем, расслабившись в опутанном сотней разноцветных проводков угловатом кресле, крепко смахивавшем на древний электрический стул — жемчужину президентской кунсткамеры.

В сущности, думал он, внуку ничто не угрожает. Шамиль не идиот. Димка необходим ему живым и максимально целым. Это хорошо. Хуже, что парни из Истанбула повели себя так, словно Президент уже ушел в историю. Такое хамство прощать нельзя..,

Стоп, сказал он себе. Ни слова о драконах.

Гипноизлучатель замурлыкал, залепетал тихо и вкрадчиво, словно лесной ручеек, ненавязчиво подталкивая Даниэля Александровича в струящееся внебытие лечебного сна…

Все пошло своим, загодя размеренным чередом.

Семнадцать ноль-ноль: процедуры завершены.

Лечащий врач, добродушный здоровяк, трясет эспаньолкой и рассыпает мелкий смешок на пороге санчасти. (Все там будем. И вы, батенька, тоже. Но очень не скоро.)

Семнадцать тридцать: кинозал.

Просмотр очередной версии «Даниэля раскованного». В главных ролях: Абдулла Искандеров и Голди Вупберг, в роли генерала Коршанского Гиб Мелсон. (Не так это было, совсем не так!)

Девятнадцать тридцать: ужин при свечах.

Тосты с джемом. Бокал апельсинового сока. Прозрачный парок над серебряной кастрюлькой и низкие поклоны испуганного шеф-повара. (Какая гадость, Чжао, ваша заливная рыба…)

Двадцать ноль-ноль.

Личное время.

Можно поиграть в шахматы с киберпартнером. Или в шашки. А можно и не играть. Вот, на столике у кровати непременная «Антология анонимной поэзии конца XX века». Читано-перечитано, едва ли не сотня любимейших рубайи заучена наизусть, а все же…

— Коль жизнь дана, пройди ее сполна, — с чувством продекламировал лох-ллевенский Дед, подтягивая поясок легкого халата, — изведай вкус пуркарского вина, младою девой насладись, коль сможешь, и перечти сатиры Лукина…

Замер, вслушиваясь в отзвук.

Покачал головой.

Буркнул:

— Эк сказано! А мы тут в игрушки, понимаешь, играем.

На краткий миг светло взгрустнулось.

Вот это — нетленно. Всех .черви сгложут, а это останется…

Из горних высей Его Высокопревосходительство выдернул колокольчик пневмопочты.

Шуршание. На столе — россыпь кристаллов.

Один из полупрозрачных ромбиков, помеченный крохотным полумесяцем — эмблемой истанбулского отделения Конторы — и алой полосой — символом строжайшей конфиденциальности, был аккуратно отодвинут в сторону. Остальные, один за другим, канули в пасть дешифратора.

По мере ознакомления Даниэль Александрович то скупо улыбался, то слегка хмурился, а пару раз даже удивленно покачал головой.

Донесение из «Стерео-Центра». И.о. директора имеет честь сообщить, что проект «Возвращение Одинокой звезды» запущен в производство сегодня, 29 августа; первые серии выйдут на стереоэкраны не позднее середины сентября.

Похвально. Оперативно. Будешь, «и.о.», директором.

А вот господин Смирнов Ю.В. в очередной, пятый раз подчеркивает, что ни о какой компенсации за помощь государству в поисках объекта «Туз» не может быть и речи.

Ясно. Пора опять звать Юрия Валерьевича на чашку чая.

Информация от Тахви: объект «Туз» доставлен. В соответствии с инструкцией, приступили к стандартной проверке.

Отлично. Вся эта мистика, видимо, чушь, но, если личное дело Туза не липа, хлопчик и впрямь может быть полезен.

Опять от Бебруса: досмотр рейсовиков Компании таможнями космостанций осуществляется по графику. Нарушений нет.

Что и требовалось доказать.

Тю! А это еще что?

Семья покойного Буделяна, кусошничающая, по слухам, на паперти в Килие, благодарит Его Высокопревосходительство за строгий, но справедливый урок и нижайше молит господина Президента о снисхождении…

Они там, видимо, поехали мозгами. Арест на счета и недвижимость наложен в строгом соответствии с законом; при чем тут Президент?! За свои нынешние достижения несчастные христарадники могут благодарить лично господина Салманова.

Покачав головой, Даниэль Александрович улыбнулся.

Такие послания, смешные и немножко трогательные, ничуть не хуже любимых стихов соответствуют сентиментальному чтению, прописанному консилиумом на сон грядущий…

Каким образом сей документ оказался в вечерней почте, разумеется, придется выяснять, и выяснять крепко, но в целом цидулка развлекла.

Ну, какие новости из Истанбула?

Экран дешифратора выдает: «УВЫ». Ничего больше, но лицо Президента застывает, словно на юбилейной монете.

Шамиль удержался.

Жаль. Имам не готов к компромиссу. Имам напуган. Он не выйдет на переговоры, пока не поймает Димку. Но появись в рукаве Компании такой козырь, и господа Смирновы пойдут на все. Вплоть до финансирования радикал-сепаратистов во Внешних Мирах. А это уже Четвертый Кризис.

Почти двадцать лет Президент поощрял равномерное укрепление позиций Компании и «ССХ».

Сегодня «концепция Коршанского» трещит по швам… Тягучий холодок заворочался под диафрагмой, мягкие лапки сдавили сердце, во рту появилась сухая горечь, и жилка на виске запульсировала звонко, словно бубенчик.

Даниэль Коршанский, четырежды Герой Галактики, кавалер «Берсерчьего Зуба» первой степени с мечами и полного банта «За амок в бою», присвоенного еще прежним, давно забытым Федерацией президентом, был растерян.

Наверное, сейчас было самое время воззвать к Господу, иже милостив и молящих не отвергает. Увы, господин Президент, хотя и первоприсутствуя по долгу Всех святынь Попечителя на самых разных церемониях, в душе так и остался агностиком.

Посему молиться он не стал, а, секунду помедлив, решительно протянул руку к дряхлому черному телефону без проводов.

Покрутил рычажок. Сказал:

— Это я. Вы бы не могли сейчас зайти? Положил трубку на медные рожки. Прикрыл глаза. И сначала ничего не произошло, разве что в кончиках пальцев, как всегда в таких случаях, возникло морозное покалывание.

А потом пунцовый огонек лампадки, трепещущий под темноликой иконой в тяжелом серебряном окладе, запрыгал, замельтешил, наливаясь живым светом, и крылья трех ангелов встопорщились, а нежные лики осветились улыбками.

— Здравствуйте, Коршанский. — Высокий, немного нескладный человек неспешно вышел из пламенного всплеска, опустился в креслице и мягко поинтересовался:

— Есть проблемы?

Господин Гуриэли смотрелся потрясающе.

Элегантнейший костюм-тройка, на сей раз — лилейно-белый, с легким перламутровым отливом. Бордовая сорочка. Жемчужно-серебристый галстук, завязанный умопомрачительным узлом. В маленьких, лукаво прищуренных голубых глазках — сама доброжелательность и чуточку иронии.

Эдвард Юсифович не считал нужным менять имидж.

Примерно так же выглядел он тридцать с лишним лет назад, когда корпус генерала Коршанского, растерявший в непрерывных боях девяносто процентов техники и треть личного состава, увяз в ноябрьской грязи между Вилковом и Савранью…

В ту осень Жирный Балух пошел ва-банк. Подонок не подлежал амнистии и мог выжить, только уничтожив самое Федерацию. Его вышколенные головорезы, не испытывавшие недостатка ни в жратве, ни в медикаментах, сумели отрезать Особый корпус от баз, а резервов у правительства не оставалось вовсе.

Четырежды в час над буераками и колдоёбинами гнусаво взвывали матюгальники, призывая «невидимок» вязать командиров, суля немерено бабла и голдяхи, а тем временем на пригорках один за другим вырастали зеленые купола, дикобразно щетинящиеся трубами излучателей. Сорокаствольные армейские «Жупелы», уминая гусеницами глину, выходили на огневые позиции…

К четырем утра бойцы переоделись в чистое, капеллан, разложив утварь на зарядных ящиках, служил для желающих молебен по упрощенной программе, а начальник штаба Валерио Бебрус, Тахви, в те дни ещё бесшабашно-черноусый, отложив в сторону брусок, любовался лунным сиянием до синего звона заточенного вакидзаси. Прощальный хайку, противу ожидания, удался, и обряд сеппуку, намеченный начштаба на миг восхода, обещал стать образцовым.

Вот тогда-то к Даниэлю Коршанскому, тупо пялившемуся в разложенную на столе трехверстку, впервые явился господин Гуриэли. Эдвард Юсифович как раз бродил по Европе и совершенно случайно оказался в нужное время в нужном месте. Впрочем, это выяснилось гораздо позже, а той ночью все произошло просто и неброско, без никому не нужных эффектов.

Подпрыгнуло, задергалось и посветлело ало-желтое пятнышко, цветущее на почти догоревшем фитиле керосинки.

Всколыхнулись тени.

Высокий, чуть нескладный человек в изысканно-пятнистом костюме-тройке и рубашке-апащ цвета хаки с выглядывавшей из-под ворота тельняшкой от «Kudr-javtceff» вышел из мглистого угла, не спросясь, уселся на табурет и, глядя сквозь хозяина, произнес длиннейшую маловразумительную тираду, основным смыслом коей являлись совершенно здравые утверждения, что Балух суть грязное животное, но дело не в нем, а в правительстве, превратившемся в отстойник для мудаков, и вообще, завершил Эдвард Юсифович, с Кризисом пора кончать, потому что сколько ж можно?..

Далее речь пошла о сущих пустяках.

Затем господин Гуриэли удалился, сунув на прощание в руки генералу Коршанскому громоздкий, неимоверно уродливый телефон и буркнув нечто похожее на «Сим победиши!». А на рассвете Особый корпус, пойдя в атаку, опрокинул, распластал и вмял в степной суглинок бестолково мечущихся бовбаланов (Презрительное малороссийское ругательство).

И когда на следующий день Жирного Балуха вместе со штабом коптили заживо посреди главной площади Арциза, его семиподбородочная харя до самого конца была искажена полнейшим непониманием ситуации. Точно так же, как и лица депутатов совета Земли, выслушавших спустя месяц корректное сообщение полковника Бебруса о том, что они могут расходиться по домам…

Впоследствии господин Гуриэли ни разу не отказал господину Президенту в консультации, и, размышляя подчас об Эдварде Юсифовиче, простом и загадочном, Его Высокопревосходительство точно знал лишь одно: се — человек. Такой же, как он сам. Как любой из миллиардов граждан Федерации. Разве что гораздо человечнее…

— Есть проблемы? — повторил гость терпеливо и понимающе нахмурился. — Вижу, есть. Хвораете. И это плохо. Здоровье нужно беречь, мы с вами уже не так молоды, Коршанский. Ну что ж, я, как вам известно, своих обещаний не забываю…

Сунув руку во внутренний карман пиджака, господин Гуриэли выудил оттуда неимоверной пушистости котенка, серенького с проблесками серебряной голубизны.

— Прошу любить и жаловать: Иннокентий. Кешкой не называть ни в коем случае. Они обижаются…

Выпустив животинку на стол, Эдвард Юсифович слегка подтолкнул ее к Его Высокопревосходительству.

— Гладить не меньше двух часов в сутки, Коршанский, и инсульты как рукой снимет. Гарантирую. Рассеянный взгляд обежал кабинет.

— Вашего карапуза уже и не узнать. Совсем взрослый…

Из глубин стереокарточки, висящей над президентским ложем, господину Гуриэли приветливо улыбался рослый курсант в лихо заломленном десантном берете.

— Хороший мальчик. И не шалун, — сказал Эдвард Юсифович задушевно. — А это очень важно, Коршанский. У нас с вами вообще замечательная молодежь. И мы должны, — голос его возвысился и окреп, — нет, мы обязаны думать в первую очередь о ней. Дети, они ведь так неопытны, так беззащитны… Котенок утвердительно мяукнул.

— Мне пора, — уже совершенно деловым тоном сообщил Эдвард Юсифович, энергически поднявшись. — Дела, знаете ли. А вы, Коршанский, не волнуйтесь. Право же, не надо. Все у вас получится. Главное, не забывайте гладить Иннокентия. И еще…

Он чуть насупил брови, и на столе возник плотный пластиковый квадратик.

— Попробуйте связаться вот с кем. На меня не ссылайтесь. У нас с ним определенные сложности…

Кивнул на прощание. И убыл. Как всегда, тихо и неброско. Лишь золотой лучик, играющий на серебре оклада, всколыхнулся напоследок и вновь обернулся темным огнем лампады.

А стрелка часов указывала уже не пять, а целых восемь минут до отбоя. Время, как всегда после визита господина Гуриэли, попятилось, позволяя поразмышлять без спешки.

Гул в висках прошел. Мыслилось легко и свободно.

Эдвард Юсифович прав. Главное богатство Федерации — молодежь. О ней и следует думать в первую очередь. Если же на Валькирии не могут должным образом наладить розыск, значит, следует послать настоящих профессионалов.

Что же касается Компании…

Имаму уже не до политики. Пусть думает, как без большой драки вернуть хотя бы часть того, что урвали под шумок господа Смирновы, и пусть радуется, что легко отделался, поскольку вообще-то вор должен сидеть в тюрьме.

А Президенту необходимо всего лишь жить. И всё.

— Диктатуры Коршанского нет и не будет, — пухлые стариковские пальцы погладили шелковистую спинку, и по шерстке пробежала искра. — А другой диктатуры, Иннокентий, мы не допустим. И Димку я им не отдам.

Котенок согласно заурчал.


По воле Тха-Онгуа

ГЛАВА ВТОРАЯ,

повествующая о прелюбопытных делах, случившихся незадолго до событий, описанных в главе первой, а самое главное — от начала до конца происходивших на планете Валькирия с первых чисел мая по последние числа июня 2383 года по Общегалактическому стандарту.


Дгохойемаро. День примирения.

(Любезный читатель! Все тайны и недомолвки, имеющиеся в этой интересной главе, легко объясняются, стоит лишь освежить в памяти содержание романа «Сельва не любит чужих», который, однако, следовало купить еще год назад, ибо книги Л. Р. Вершинина на прилавках не залеживаются. (Доброжелатель.).


Черная бумиановая перекладина слегка прогнулась, но выдержала.

Веревки натянулись. В полной тишине мерзко хрустнули шейные позвонки. Три тела, миг-другой подергавшись, обвисли, почти касаясь пальцами ног земли.

— Так наказаны уважаемый Мбамбанго, староста селения Грири, и уважаемый О-Ктити, староста селения Кимполо, подстрекавшие сородичей к бунту и убийству воинов Сияющей Нгандвани. Да будет легок ваш путь по Темной Тропе, почтенные старцы! Так наказан Мту Оклулу, полусотник войска Сияющей Нгандвани, превысивший свои полномочия при сборе десятины риса в селениях Грири и Кимполо, что привело к бунту и к гибели пятерых храбрых воинов нгандва, а также одиннадцати благородных людей дгаа, в том числе уважаемых старост, ныне висящих тут. Да будет легок твой путь по Темной Тропе, отважный индуна.

Глашатай прижал пятерню к солнечному сплетению, слегка поклонился в сторону повешенных и продолжил несколько громче:

— Вновь и опять напоминает вам, уважаемые дгаам-вамби, изицве Ситту Тиинка, Правая Рука Подпирающего Высь: вы не рабы, но союзники Сияющей Нгандвани! Никто из воинов нгандва не вправе обижать вас, пугать ваших женщин, грабить ваши хижины и забирать риса больше, нежели приказал справедливый изицве. Буде же случится такое — несите обиды свои к Высокому Порогу; каждая жалоба будет рассмотрена, и виновные разделят судьбу отважного Мту Оклулу. Но, — голос вещателя посуровел, — именем Тха-Онгуа, сотворившего людей нгандва и людей дгаа, заклинаю: претерпев обиду, будьте сдержанны и, воздержавшись от быстрых решений, избегайте самоуправства, ибо самочинный суд равнозначен бунту, а всякого мятежника постигнет участь уважаемых Мбамбанго и О-Ктити!

Глашатай скользнул взглядом по лицам старейшин, восседающих на резных табуретах, установленных против виселицы.

— Великий изицве скорбит, но закон есть закон, и била закона в его неуклонности. Останки почтенных мвамби будут отправлены для погребения в родные поселки. Вас же, уважаемые друзья и союзники, великий изицве приглашает на вечернее пиршество в знак мира и взаимопонимания между отважными людьми нгандва и благородными горцами дгаа!

Низкий поклон завершил речь.

Поднявшись с табуретов, старейшины направились к мьюнд'донгу, где, судя по нежному дымку, вьющемуся над крышей, все уже было готово для краткого отдыха. Они шли медленно и степенно, не переговариваясь и даже не переглядываясь. Понимая друг друга без слов, мвамби молчали о том, что Большой Чужак справедлив. И хоть мало радости гордым людям гор оказаться под властью пришельцев, но, не сумев сопротивляться, следует признать: беда могла оказаться горшей…

Смысл увиденного понятен.

Равнинный воитель не просто назвал побежденных друзьями, но и подтвердил слова делом. Его широколицые воины помогли отстроить ими же сожженное Дга-хойемаро, а сами, как подобает, обустроились в шалашах за пределами поселка. Они почтительны с женщинами дгаа и уважительны со стариками, а детишкам нет-нет, да и перепадает от них ломтик-другой равнинного лакомства анго. Они не входят в хижины дгаа, не посягают на имущество, а десятинная дань, установленная Большим Чужаком, вполне терпима. Что же касается бедных Мбамбанго и О-Ктити, да улыбнется им Тха-Онгуа, то им, говоря откровенно, просто не повезло: в их селениях были убиты воины-пришельцы. Разве не бунтовали жители Мампуку, разве не выгнали отряд чужаков из Гамаплу? Бунтовали. И выгоняли. Но там не пролилась кровь равнинных, и старосты М'Аппиа и Самури отделались лишением бус власти. К тому же, наказав мвамби. Большой Чужак не стал карать их сородичей ни резней, ни пожаром. А ведь великий Дъям-бъ'я г'ге Нхузи, герой, объединивший горных дгаа, убивал в непокорных поселках каждого пятого, и еще не все старики, помнящие это, ушли на Темную Тропу. Хотя, конечно, Дъямбъ'я г'ге Нхузи не был чужаком…

Никогда вольные люди дгаа не назовут другом незваного пришельца, никогда не забудут кровь и огонь вторжения. Но хорошо уже и то, что он справедлив и держит слово.

Может быть, он даже вскоре уйдет, как обещал… Большой Чужак смотрел вслед гостям из окна своей хижины, чуть отодвинув тростниковый занавес. И улыбался. Великий изицве Ситту Тиинка умел слушать безмолвие. Он понимал мысли старейшин дгаа так, словно сам был одним из них.

Седовласые горцы правы: разумеется, он уйдет. Эти ущелья не нужны ему, во всяком случае — пока. Опустившись на огромную, прекрасно выделанную шкуру пятнистого мвиньи, Ситту Тиинка, Засуха-на-Сердце, Правая Рука Подпирающего Высь, откинулся на подушку, заложил руки за голову и потянулся всем телом. Ласковый мех, нежный. Да, звери здесь хороши, не то что на равнине. Большие, свирепые, в роскошных шубах. Таких красавцев следует приручать понемножку, не озлобляя. Баловать. И кормить. В особых случаях — даже провинившимися полусотниками. Которых вообще-то следует беречь. Впрочем, бедняга Мту Оклулу — как раз особый случай. Его отличил и возвысил прежний Начальник Границы. Так что он, хоть и провинился меньше прочих, вполне своевременно вытянул смертный жребий, избавив от казни шестерых индун, отмеченных и возвышенных Ситту Тиинкой.

Видимо, такова была воля Тха-Онгуа.

— Великий? — послышалось из-за входного полога.

— Говори, — позволил изицве, не меняя позы.

— Прибыл Ккугу Юмо.

— Пусть войдет.

Доверенный сотник вполз в хижину на четвереньках, как велит устав, и замер, склонив голову почти до земли.

— Сядь.

Ккугу Юмо медленно и почтительно выпрямил спину.

— Если великому изицве…

— Ты грязен, — оборвал сотника Засуха-на-Сердце. — Почему?

Потрескавшиеся губы Ккугу Юмо дрогнули.

В нарушение всех приличий он предстал перед Правой Рукой Подпирающего Высь, не омывшись как следует после долгого и трудного пути; велел лишь, соскочив с оола, окатить себя водой. Слишком важны новости, доставленные им из столицы, и, сообщив их без малейшего промедления, он готов подвергнуться каре за неучтивость.

Сотник молчал, ибо отвечать было нечего. Но великий изицве и не нуждался в ответе. Не глядя пошарив за спиной, он швырнул индуне лоскут тонкой светло-синей ткани:

— Утри лицо. Ты воин Сияющей Нгандвани, а не ночной вырру.

Тонкие брови Ккугу Юмо приподнялись. Вытирать дорожную грязь и пыль головной повязкой изицве? Он не мог решиться на такое, и Ситту Тиинке пришлось нахмуриться:

— Утрись!

Бережно приложив к лицу благородную ткань, сотник исполнил приказ.

— Теперь говори.

Глаза Ккугу Юмо застыли, как лед, и попрозрачнели, как ветер. Текст, составленный мудрым Кпифру, Главным речеговорителем Подпирающего Высь, был затвержен наизусть, и посланцу позволили уйти не раньше, чем, трижды выслушав, убедились: хитро увязанные бусины слов не будут ни утеряны, ни перепутаны в дороге.

— Устрашителю границы, усмирителю ущелий, восседающему справа от великого владыки, Повелителя Нгандвани, этот самый Повелитель, тот, кто ныне, впредь и вечно будет властвовать на Тверди, в чем не может быть сомнений, потому что так велели лучезарный Тха-Онгуа и Большой Отец Могучих, обитающий над Высью, шлет свое благоволенье…

Какое-то время изицве бесстрастно внимал. Сдержанный и скупой на речи, он не любил прелюбословия. Сотник, конечно, ни в чем не виноват, но, окажись тут сам речеговоритель Кпифру, Засуха-на-Сердце, безусловно, приказал бы его высечь: болтун, украсивший себя крестом Могучих и сменивший честное имя Ктту на нелепую кличку Реджинальд, подавал дурной пример молодежи. Здесь, в горах, Ситту Тиинка не посмотрел бы и на то, что поганец Кпифру — любимчик Могучих.

— …пусть, услышав это слово, — нараспев продолжал Ккугу Юмо, мерно раскачиваясь взад-вперед, — устрашающий границу соберет отважных импи, самых лучших и надежных, а собрав, пускай ведет их к нам в столицу, ибо очень нужно войско нам в столице…

Изицве вздрогнул.

— Что? — переспросил он. — Повтори кратко! Глаза индуны оттаяли, налились испугом. Сломать гладкий текст, красиво уложенный самим речеговорителем Кпифру? Доверить своему косноязычию послание Подпирающего Высь? Сумеет ли он передать его истинный смысл, не исказив сути?

Но командир смотрел на него строго и требовательно, а командира сотник боялся, да и уважал более всех, обитающих на Тверди, включая и Подпирающего Высь, и даже Могучих, Пришедших из Выси, поскольку не Подпирающий и не Пришедшие, а именно изицве Ситту Тиинка отличил Ккугу Юмо, выделил его из прочих импи и дал несколько важных и сложных заданий, убедившись же в отваге, верности и сметке избранника, сделал его не десятником и даже не полусотником, а сотником первой сотни.

Всего лишь шаг отсюда до Правой Руки Начальника Границы, и пусть изойдет холодным потом Ккугу Юмо, если хоть на миг умедлит исполнить ясный приказ благодетеля!

— В Большой Хижине довольны великим, — заговорил сотник, вдумываясь в каждое слово и удивляясь их связному звучанию, на его вкус, получалось не хуже, а даже лучше, нежели у речеговорителя, и, похоже, изицве придерживался того же мнения. — Сам Подпирающий Высь хлопал в ладоши, узнав, что горцы дгаа смирились и стали друзьями людей нгандва. И вторично хлопал в ладоши Подпирающий Высь, узнав, что люди дгаа, живущие в Межземье, отныне платят дань Сияющей Нгандвани. Теперь Подпирающий Высь хочет, чтобы великий покинул усмиренные горы и вернулся в столицу, ибо на южных окраинах беспокойно. Там бродят шайки смутьянов, не чтящих ни Сияющую Нгандвани, ни даже Могучих. Подпирающий Высь уверен: его Правая Рука легко уничтожит бунтовщиков. Вот что слышал Ккугу Юмо в Большой Хижине!

— Это все?

— Это все, что сказал Подпирающий Высь. Но Ккугу Юмо, исполняя желание великого, подружился со служителями Высокого Порога. Ккугу Юмо угощал их холодным пивом. И слушал.

— Дальше…

— Многие напуганы. Говорят, что на юге, за Ууррой, бродит М'буула М'Матади, который раньше звался Канги Вайакой и был Левой Рукой Подпирающего Высь. Говорят, что Тха-Онгуа вывел его из позорной ямы, и голос Творца повелел ему изгнать с Тверди Могучих. Говорят, что он убил нескольких Могучих, а одного из них водит на поводке. И еще…

— Ну, ну, — поощрил изицве, — продолжай.

— Кое-кто говорит так: уже близок день, когда М'буула М'Матади перейдет Уурру и убьет Подпирающего Высь вместе со всеми советниками, потому что они служат не Творцу, а Могучим, которым нет места на Тверди. — Сотник помолчал. — О великом изицве у Высокого Порога не говорят вовсе.

— Теперь все? — подождав некоторое время, спросил Ситту Тиинка.

Бледные, в потеках грязи, скулы индуны напряглись.

— Ккугу Юмо не имел приказа великого, — тихо сказал он. — Но Ккугу Юмо подумал, что так будет правильно. Он вымазал лицо грязью, ходил по улицам и угощал пивом живущих в пыли. Почти все простолюдины хвалят Могучих за щедрость и боятся их. О М'буула М'Матади говорят мало, но никто не говорит плохо. Бесед о великом изицве Ккугу Юмо услышать не довелось. Но Подпирающего Высь, — сотник опустил голову и понизил голос до шепота, — чернокостные не любят.

— Вот как? — переспросил Ситту Тиинка. — Почему же?

Щеки Ккугу Юмо порозовели. Он понимал, что наговорил уже на три показательных казни. Но командир, похоже, не станет казнить его немедленно, как велит закон. А ведь каждый Высокий, промедливший с казнью низшего, оскорбившего Подпирающего Высь, становится соучастником преступления…

В этот миг индуна как никогда обожал своего командира, в котором, слава Тха-Онгуа, не ошибся!

— Болтают разное, — сказал он куда бодрее прежнего. — Но не любит никто. Что взять с негодяев?

— И они не боятся произносить такое? — Глаза Ситту Тиинки блеснули.

— Нет. У них ведь лица в грязи. Как узнать таких при встрече?

Засуха-на-Сердце помолчал.

— Теперь я понимаю, — задумчиво произнес он, — почему мой верный сотник явился к своему изицве таким грязным.

Индуна протестующе вскинулся:

— Ккугу Юмо мылся! Каждый раз, придя с улицы, он тщательно мыл лицо и руки! Но дорога была долгой, самоходная повозка дышала сажей, а оол поднимал тучу пыли…

И осекся.

Великий изицве хохотал.

Мало кому доводилось видеть хотя бы улыбку на бесстрастном лице Засухи-на-Сердце. Даже когда он был всего лишь не по годам серьезным юнцом Ситту из Кшаари. Но сейчас он словно отсмеивался за все прошедшие годы, а может быть, и впрок — звонко, весело. И Ккугу Юмо вдруг хихикнул, сперва тоненько, неуверенно, затем громче и наконец тоже захохотал в голос, закатывая глаза, хлопая себя по коленям и не умея остановиться.

А потом Ситту Тиинка сказал:

— Все, — и лицо его сделалось спокойным. Ккугу Юмо замер, больно прикусив язык.

— Иди, — продолжал изицве. — Впрочем, стой. Сегодня многие будут расспрашивать тебя…

— Ккугу Юмо никому ничего не скажет!

— Нет, — мягко возразил Засуха-на-Сердце. — Ккугу Юмо скажет, что в Большой Хижине нами довольны. И хотят, чтобы мы оставались здесь. Крепили дружбу с мирными горцами. Усмиряли немирных. Помогали мохнорылым переселяться. Ты меня понял?

Сотник кивнул, онемев от восторга. О! Несравненный изицве предложил ему, недостойному индуне, разделить с собой уже не три, а пять мучительных казней, положенных за искажение воли Подпирающего Высь. Такое доверие!

— Хорошо, — завершил Начальник Границы. — А теперь отдыхай. Нынче вечером на пиру ты сядешь не с сотниками. Твое место рядом со мной. — И после короткой паузы добавил: — Только не забудь умыть лицо.

Когда полог закрылся, выпустив из хижины шатающегося от счастья индуну, Засуха-на-Сердце еще раз позволил себе улыбнуться. Он был доволен. Когда настанет время назначать Правую Руку, ему не придется долго искать. От добра добра не ищут…

Значит, о великом изицве в столице не говорят? Это очень хорошо.

Но о великом изицве вспомнил Подпирающий Высь. А это хуже.

Да полно! О чем, кроме пищи хальфах, может помнить толстый увалень, сидящий на резном табурете в Большой Хижине? О Ситту Тиинке вспомнили Могучие. Им нужны воины. Испытанные, обстрелянные и обученные воины Начальника Границы. А как насчет иолда в зубы? Он им наверняка не нужен.

Но получат они именно иолд.

В зубы.

Это его войско! Он давно мечтал о нем. И, приняв командование над буйными, разрозненными отрядами не признававших порядка порубежников, воплотил свою мечту. Они боялись и ненавидели Канги Вайаку, прежнего Начальника Границы, управлявшего воинами с помощью бича и огня, словно стадом взбесившихся оолов. А Ситту Тиинка, бывая подчас куда суровее взбалмошного, но отходчивого Канги Вайаки, всегда видел в людях людей. И пусть Могучие сколько угодно называют воинов сипаями, а его — сардаром, для своих храбрых импи он есть и будет великим изицве по прозвищу Мутутлу Вакуанта, Отдающий Последний Приказ. Конечно, говорящие так подлежат порке, ибо право последнего приказа имеют лишь Тха-Онгуа — в Выси и Подпирающий Высь — на Тверди, но плети палачей в таких случаях почему-то оказываются странно нежны и почти не причиняют боли.

Сердце билось чуть быстрее, чем должно, и Ситту Тиинка нахмурился. Он не любил позволять себе слабость. Слабость — изнанка страстей. А страсти — враги разума. Утративший невозмутимость уже наполовину побежден.

Трижды глубоко вздохнув. Начальник Границы извлек из-под циновки кисет, расшитый мелким речным жемчугом, развязал тесемки, вытряхнул на пятнистую шкуру пригоршню костяных пластинок, испещренных прихотливым узором, не глядя перемешал и принялся выкладывать одна вплотную к другой. Семь рядов по семь костяшек в каждом. И в трех рядах пластинки, от первой до последней, сцепили края узоров.

Остальные — лишние — прочь, обратно в кисет. Четыре ряда по пять костяшек. Одну, наугад, — долой. Теперь линии сомкнулись в двух рядах. Три ряда по три костяшки, отбросив одну наугад. Один ряд слил узоры в короткую цепочку. Сколько ни раскладывай, в итоге всегда остаются три пластинки.

Древняя мудрость, полный смысл которой давно утрачен обитателями Тверди. Жрецы нгандва, как и дга-анги горцев, уверяют, что тайны вещих костей открыты им. Но почему-то слишком часто их толкования совпадают с устремлениями кормильцев.

Вот, например, рисунок, напоминающий ворота. Если сказать ххуту он означает «сиденье». А если хху-ту — «власть».

Жрец, кормящийся при войске изицве, увидев эту костяшку, тотчас посулил бы почтенному Начальнику Границы вечное владычество над горами, где он восседает прочно и нерушимо. Шаман Высокого Порога назвал бы ее напоминанием о необходимости подчиняться тому, кто восседает в Большой Хижине. А горный дгаанга, несомненно, узрел бы в этом знак свыше, явно повелевающий равнинному воителю отдохнуть от завоеваний, ибо в его руках и так уже немало власти. Кому же верить?

Не владея искусством правдивых прорицаний и опасаясь принять желаемое за действительное, Ситту Тиинка издавна предпочитал доверять своему разуму, и только ему. А костяшки помогали ему размышлять. Сейчас знак «ххуту» значил для него только одно: следует подумать о Подпирающем Высь. О Муй Тотьяге Первом, короле Сияющей Нгандвани, который десять и две весны назад, когда Сияющей Нгандвани еще не было, звался просто Мухуй и не был бит только самым ленивым из парней, живущих на обоих берегах полноводной Кшаа.

Почему Могучие избрали именно Мухуя? Неведомо. Но именно ему дали они право первым лакомиться пищей хальфах, и его, непутевого, уже не один, а целых десять раз, каждую весну, возили в таинственный мир, лежащий за Высью, где он сидел на совете великих вождей и молчал от имени Сияющей Нгандвани, а за это, если толстяк не лжет, ему показывали движущиеся и говорящие картинки и невиданных зверей, умеющих вытворять такое, что не всегда под силу и человеку. Однажды он видел даже Большого Отца, но издалека, а подойти и потрогать ему не разрешили.

Воистину, извилисты и туманны тропы Могучих!

Ведь множество юношей нгандва собрали они двенадцать весен назад, потом из множества выбрали многих, потом из многих — нескольких, и эти, прошедшие все испытания, стали кто Левой Рукой, кто Правой, кто Опорой Седалища — однако инкоси, королем, стал не умник Сийту из Кшаарри и не силач Ваяка из Кшан-тунгу, а глупый, толстый, жалкий Мухуй, зовущийся с того дня Муй Тотьягой Первым, от имени которого Могучие отдают приказы людям нгандва. В том числе и нынешний приказ — вести войско на юг.

Ситту Тиинка недоуменно пожал плечами.

Какой приказ?!

Он очень внимательно выслушал сотника, вернувшегося от Высокого Порога. Подпирающий Высь выразил глубокое удовлетворение успехами своей Правой Руки и повелел ему, Начальнику Границы, продолжать миротворческую миссию в горных районах королевства. И больше ничего. Можно повторно призвать Ккугу Юмо; тот наверняка подтвердит, что изицве понял послание правильно. А можно пригласить войскового жреца. Уважаемому старцу будет достаточно одного взгляда на кость ххуту, чтобы подтвердить: воля Творца совпадает с повелением высокочтимого владыки.

Хороший знак! Толкуется ясно и недвусмысленно: Подпирающий Высь — плох. Подпирающий Высь позорит Сияющую Нгандвани в совете великих вождей Выси. Его нужно менять.

На миг прижав костяшку ко лбу, Ситту Тиинка вернул ее в кисет.

Второй рисунок: круг, перечеркнутый крест-накрест.

Мйемпе. «Избранник». Или «безумец». Смотря как толковать.

Меж бровей изицве пролегла тонкая морщинка.

Да как ни толкуй — если и был среди избранных безумец, то это как раз плечистый Ваяка из Кшантунгу, двенадцать весен проживший под именем Канги Вайаки, Ливня-в-Лицо, а ныне, оказывается, называющий себя М'буулой М'Матади, Сокрушающим Могучих.

Парень Ваяка с детства был силен, как оол, и так же туп.

— Погоду чуешь? — весело осведомлялся он, держа Сийту на весу и примеряясь к бумиану. — А скажи, в каком глазу у тебя ща молния будет?

После этих беззлобных шуток Сийту терял способность предсказывать погоду на полнолуние, а то и на два, чем крайне огорчал сородичей. Впрочем, так Ваяка шутил со всеми сверстниками, хоть в чем-то превосходившими его.

Да уж, чего не бывает по молодости!

Следует признать: назначив Канги Вайаку начальником войска Сияющей Нгандвани, Могучие не ошиблись. Ливень-в-Лицо чтил их безмерно и спешил исполнить любое пожелание пришельцев еще до того, как оно было высказано. Почему и пострадал. Однажды не угадав, он был низвергнут с высот. И пошел в Яму Позора покорно и бессловесно, как нуул, ведомый на бойню, избавив тем самым Ситту Тиинку от грустной необходимости рано или поздно угощать его отваром мшьякки. Нет, Засуха-на-Сердце не таил детских обид.

Просто ему очень нужно было стать Начальником Границы…

И вот Подпирающий Высь спешно отзывает войска с северных рубежей. Значит, Могучие всерьез обеспокоены. Может быть, даже напуганы.

Кем? Канги Вайакой…

Невероятно.

Ситту Тиинка редко ошибается в людях. А уж Ваяку он знает как облупленного. Ни при каких обстоятельствах тот не посмел бы бежать из ямы, нарушив волю Подпирающего Высь, перед которым благоговел. И тем более никогда не решился бы он поднять къяхх войны против Могучих.

Однако же — восстал. И поднял.

Говорят, теперь у него в голове живет голос Творца. Чушь! Со дня рождения ничего не обитало и не могло обитать в голове у Ваяки, а если и забредала туда изредка какая-никакая мыслишка, то тут же и убегала прочь, убоявшись сумрака и одиночества…

Что же случилось?

Одно из двух: либо молва лжет и на юге орудует некто, не имеющий никакого отношения к Ваяке, либо слухи верны, но это означает, что Ваяка обезумел окончательно.

Как бы то ни было, знак «мйемпе» совершенно однозначен: бывший Начальник Границы не может быть избранником, и ни самозванцу, ни безумцу не место в Большой Хижине…

Костяшка вернулась в кисет.

Третий знак, влавла: «лодка» и «огонь».

Нечего и думать…

Двенадцать весен назад огненные лодки Могучих плавали в небесах над равниной, белым пламенем истребляя всех, не желавших принять новый закон и признать себя подданными Подпирающего Высь. Страшны и кровавы были те дни, положившие конец безмятежной жизни поселков людей нгандва. Ни старики, ни сказители не помнили ничего подобного. Десятки десятков весен, поколение за поколением, рождались пахари, и трудились, и умирали, оставляя детям возделанные поля на берегах многоводных рек, и дети старились и взрослели внуки, а потом правнуки, и так было всегда.

Пока не явились Могучие.

Они были не первыми пришельцами с Выси. Мохнорылые двинньг'г'я, живущие в лесистых предгорьях, тоже некогда спустились со звезд. Но тропы мохнорылых не пересекались с тропами пахарей нгандва, и только вездесущие менялы ттао'кти изредка привозили из предгорий хорошие, полезные, но не всем доступные изделия — ножи особой твердости, расписную посуду, тонкую ткань. Даже громкую палку, именуемую пистолью, можно было заказать у них через пронырливых ттао'кти, но мало кто пожелал обзавестись диковиной: стоила она пять раз по сто мешков риса, а волшебной пыли порх, заставляющей палку греметь и плеваться огнем, хватало лишь на пять выстрелов. Отдельно же мохнорылые порх не продавали.

Ситту Тиинка поглядел в угол, на лоснящийся, недавно оттертый от смазки серебристый автомат. Маб-бетлу Атата, Быстрый Гром. Прекрасное оружие. Куда лучше неуклюжих пистолей и даже дальнобойных Маб-бетлу Ббух, Метких Громов, которые Могучие называют карабинами. Что ж, нельзя не признать: в чем, в чем, а в оружии новые пришельцы знают толк. Даже раздают его людям нгандва — не всем, конечно, а только стражникам и сипаям Подпирающего Высь. Жаль, часто портится. Приходится каждые одну-две луны возвращать его Могучим. И получать новое. На одну-две луны…

Давно, очень давно молодой Сийту, ожидавший рождения первенца, был уведен в город, где стал генеральным прокурором Сияющей Нгандвани. Он тогда не знал, что это означает. С тех пор Ситту Тиинка выучил много новых слов. И понял многое, о чем раньше и помыслить не мог. Например, что оружие, раздаваемое Могучими, не может не портиться. И что легких Рубок, посылающих бесшумные молнии без всяких трони и пыли порх, сипаям Подпирающего Высь не получить никогда, сколько бы ни молчал Муй Тотьяга Первый на советах великих вождей Выси.

Все дело в том, что Могучие — тоже люди.

Очень сильные и умные, владеющие удивительными, или, как говорят невежественные пахари, волшебными вещами — но не боги.

Они не бессмертны. Они боятся боли и могут совершать ошибки. А люди нгандва для них такие же дикари, как кровожадные горцы дгаа, не имеющие ни короля, ни конституции, ни пищи хальфах, только гораздо более многочисленные, покорные и работящие. Могучие многое могут и умеют, но их мало. Без людей нгандва им никогда не проложить тропу Железному Буйволу через предгорья к белоснежным плато. Вот все, что им нужно на Тверди, и нет такого преступления, на которое они не пошли бы ради достижения этой цели, хотя бы и под страхом виселицы. А удалые сипаи. Подпирающий Высь Мухуй, да и сама Сияющая Нгандвани — лишь средства…

Начальник Границы сжал кулак, и острые края костяшки «влавла» больно врезались в пальцы.

Что ж, он не в обиде. И готов служить пришельцам так, как никто еще не служил. Потому что он, дикарь Ситту Тиинка, знает то, чего не знают и не могут знать они. Могучие, явившиеся со звезд.

Их пришествие в равнины было Каабира Тванту, Знаком Судьбы.

Его судьбы!

И, словно в ответ на эту мысль, заговорил Живой Камень, тонко кольнув хозяина под ключицу.

Впервые это случилось в День пришествия, за несколько часов до того, как огненные лодки Могучих, вынырнув из туч, поплыли над равниной. Парень Сийту проснулся на рассвете и, еще не пробудившись окончательно, уже знал: отцовский оберег, невзрачный, тусклый речной окатыш с дырочкой, ожил. Он налился нежным теплом, сделался почти прозрачным, а в матовой глубине засверкали, перемигиваясь, крохотные золотистые искры.

Сумеречную тишину муулеле, дома холостяков, нарушали только сонные всхлипы и посапывания сверстников, но Сийту отчетливо услышал усталый, чуть хрипловатый голос отца, три весны тому ушедшего по Темной Тропе: «Он спит, сынок. Когда-нибудь он проснется. Обязательно проснется. И если ты дождешься, это станет Знаком твоей судьбы. Если же нет — будет ждать твой сын. Как ждали ты, и я, и мой отец, и отец моего отца».

За двенадцать весен Сийту и Живой Камень научились понимать друг друга, и, хотя Знак Судьбы предпочитал дремать, в особо важные для Ситту Тиинки дни он неизменно напоминал о себе, предлагая побеседовать, обещая очистить мысли и укрепить дух.

И сейчас, всматриваясь в медленный круговорот разноцветных искорок, изицве всем телом ощущал волны покоя, одна за другой наплывающие из матовой глубины, подхватывающие и уносящие в даль памяти.

Вот: маленький мальчик идет по степи. Душистые травы высоки, и никак нельзя выпустить крепкую отцовскую руку, иначе можно потеряться и не найтись. Но отец рядом. Он рассказывает удивительную сказку, которую запрещено пересказывать и старшему братцу, и сестренкам. О Великой Синей Воде, о Таинственных Островах, уничтоженных злым огненным ливнем, о заросших лесами Забытых Городах, где когда-то жили боги.

И хотя малышу Сийту многое непонятно, он слушает разинув рот и просит еще и еще повторить длинную, но ненадоедающую сказку, тем более увлекательную, что ее никогда не услышат ни глупые сестренки, ни даже большой и разумный шестилетний старший братец…

Плывут волны покоя, нежат, баюкают.

Вот: голенастый подросток идет по степи. Душистые травы высоки, по самую грудь, а рядом отец. Он рассказывает — в который уже раз — длинную, нудную, до оскомины опостылевшую сказку, раздражающую большого и разумного Сийту бессмысленностью каждого слова. Разве бывает синяя вода? Достаточно поглядеть на Кшаа, чтобы убедиться: вода зеленая. Что такое острова и почему они таинственные? Почему отец называет поселки странным словом «города», и если они забытые, откуда он-то о них знает?

Множество вопросов. И один дурацкий ответ: «Подрастешь — сам все поймешь». А о вещах по-настоящему важных отец не любит говорить вовсе. Стоит спросить, как заработан шрам на груди или как отец в юности хаживал с ватагой ттао'кти, родитель, махнув рукой, скажет: «Что вспоминать? Пустяки!»

Сийту не хочет обижать отца. Он делает вид, что внимательно слушает, но думает о другом: о несправедливости Творца Тха-Онгуа, позволяющего его старшему — подумаешь, год разницы! — братцу именно сейчас, когда, Сийту так страдает, бултыхаться у запруды вместе с дружком Ваякой из Кшантунгу, таким же оболтусом, как сам братец…

Течет река времени, кружатся, затягивают водовороты лет.

Вот: двое в степи. Горячий ветер. Горячее дыхание трав. Горячие руки отца. «Смотри мне в глаза, сынок!» Отцовские пальцы охватывают ладони сына, на одно невероятно длинное мгновение врастая в них. И привычный мир исчезает, а в сознание юного Сийту врываются звуки, краски, ощущения, для которых нет названия в простом и понятном языке нгвандванья — как злой огненный ливень, опаливший Древние Острова, лежащие за Великой Синей Водой, и уничтоживший Счастливые Города, где жили люди, подобные богам, а может быть — сами боги, называвшие себя людьми.

Парень Сийту чувствует в себе сто, а то и гораздо больше ста поколений предков. У него множество имен, он сейчас и отец, и дед, и прадед, тщетно ждавшие Знака Судьбы и передававшие свое ожидание по наследству первому сыну, не заставшему в живых отцовского отца. И глубже, глубже в омут прошлого! Он — давний свой пращур, он пытается сохранить последние крохи исчезающих древних знаний, но с ужасом видит, что дичающим сородичам-пахарям они уже не нужны. А на самом дне памяти предков он, Сийту, уводит немногих уцелевших из-под огненных потоков, уводит их по дрожащему, пляшущему, сотрясаемому подземными бурями перешейку в края, куда — он чувствует! — нет пути гневу Неведомых…

Они шли много дней, шли без пищи и почти без воды не пытаясь спасать обессилевших, провалившихся в змеистые трещины, смытых ревущими валами. Они шли, и каменный мост рассыпался за ними, навсегда отсекая беглецов от покинутой родины. А потом ветер угас, с небес перестал сыпаться горький пепел, и позади лежала только спокойная синева. В обожженные лица пахнуло жизнью. И тогда беглецы разделились: тех, кто не боялся трудностей, увел к далеким белым горам храбрый Г'ге Нхузи, Красный Ветер. А он, Сийту, остался со слабыми на теплых равнинах. Он заботился о них еще много весен, до самого ухода на Темную Тропу.

И звали его в те дни Тха-Онгуа.

Творец.

…Все кончилось так же внезапно, как началось. Был душный запах трав, был горячий ветер и жаркое солнце. И молодой Сийту не сразу понял, что отец уже не держал сына за руки, а тяжело опирался на его плечо. «Отведи меня домой, сынок», — тихо сказал он.

Спустя три дня мать, распустив волосы, пела похоронную песню…

Мельтешение искорок понемногу угасало. Живой Камень влил свои силы в сердце человека, знающего свою судьбу, и, утомленный, вновь погружался в дрему.

Ситту Тиинка, Засуха-на-Сердце, Правая Рука Подпирающего Высь, Начальник Границы Сияющей Нган-Двани, одним неторопливым плавным движением сел, поджав под себя ноги. Тело было звонким и упругим, а голова — ясной, как горный ручей.

Будет только то, что будет, и не быть ничему, чему не должно быть.

Он найдет Города предков. И, если будет нужно, померяется силами с Неведомыми. Это его судьба. Если же Камень шутит, обманывает, лжет — тогда ничто не имеет смысла. И нет нужды передавать в наследство сыну свое разочарование. Вот почему уже двенадцать весен, ложась с женщинами, он входит в них только через дкеле. Его первое и пока единственное дитя — дочь, а сын родится в Счастливом Городе. Или не родится вовсе.

Где Великая Синяя Вода, непонятно. Но ясно, что не на востоке, куда текут Уурра и Кшаа; их сладкие воды, как известно, зелены. Значит, нужно посылать разведчиков. Не только за северные горы, где он всевластен, но и в жаркие пустыни, лежащие за южной степью, и на закат, заросший дремучими лесами. А потом понадобится очень много людей, оолов, повозок с припасами и инструментами, чтобы одолеть любую дорогу и выстроить на берегу Синей Воды лодки и плоты. Хватит ли на это власти Начальника Границы? Нет. А власти Подпирающего Высь? Хватит с лихвой.

Поэтому он придет в столицу лишь тогда, когда Могучие все поймут правильно. Пусть посылают сколько угодно гонцов: места здесь дикие, болота топкие, а немирные дгаа крайне кровожадны. Кто посмеет обвинить в злостном непослушании изицве, до которого так и не доберутся вестники?

Но никаких ссор с Могучими. Ни сейчас, ни после.

Ситту Тиинка — не безумец Ваяка. Да, огненных лодок давно не было в Выси, но кто сказал, что они не прилетят никогда? А он не хочет снова увидеть белое пламя, сжигающее равнины. К тому же Могучим интересна только тропа для Железного Буйвола. Хорошо! Начальник Границы уже обуздал буйных горцев, а очень скоро расчистит весь путь к перевалам. И конечно, он защитит Могучих от М'буулы М'Матади, кем бы ни был этот безумец, взбаламутивший юг. Правда, он может не успеть спасти инкоси Муй Тотьягу — уж больно тот неповоротлив и глуп, а у верного изицве слишком много дел в горах; все знают: ни вождь, ни нгуаби немирных дгаа еще не изловлены. Да и вести из столицы, скорее всего, будут запаздывать. Места-то здесь дикие, болота топкие…

Ситту Тиинка скорбно поцокал языком. Он страшно отомстит за возлюбленного короля! Он принесет великие жертвы и со всеми почестями предаст огню нежное тело невинно убиенного владыки и останки двух-трех возможных соискателей резного табурета, которым, конечно, тоже не уцелеть в годину нашествия фанатиков с юга. А за новым Подпирающим Высь Могучие будут как за каменной стеной. Работников и припасов они получат сколько угодно, даже больше, чем получают сейчас. Пусть себе тянут буйволиную тропу к плато, посмеиваясь над наивным любопытством исполнительного, но увлеченного путешествиями дикаря…

Опасно, правда, оставлять в тылу не до конца усмиренный край. Но великий изицве предусмотрел все. Власть уроженца равнин невыносима для гордых горцев? Прекрасно! Гордые горцы получат в правители того, кто имеет все права править ими — Дгобози, племянника самого Дъямбъ'я г'ге Нхузи, прямого потомка Красного Ветра. Дгобози можно верить: он оказал воинам Сияющей Нгандвани немалую услугу, проведя их к Дгахойемаро сквозь Черные Трясины. Правда, теперь никто из сородичей не называет его по имени, при встрече едва ли не в лицо обзывая Проклятым за предательство, совершенное из-за женщины, а сам он отчего-то смотрит тьяггрой на Ситту Тиинку, словно его кто-то силой тащил в ставку изицве… но — пусть! Очень скоро им всем будет не до вражды с Сияющей Нгандвани.

Что станут делать горцы, проводив равнинных гостей?

Надо полагать, попробуют съесть беднягу Дгобози без соли. Во всяком случае, сам Ситту Тиинка поступил бы именно так, ибо нет ничего гаже, чем подчиняться предателю, как бы высок родом он ни был.

Что останется делать Проклятому?

Усугублять и дальше нарушение всех и всяческих табу, которых у дгаа великое множество. Собрать вокруг себя побольше отвязанных сорванцов, тяготящихся древними запретами, и освободить их от химеры, именуемой совестью, а сородичам объяснить — и обязательно показать на примерах, — что если кто-то и способен хоть в какой-то мере обуздать шалунишек, так это он, Дгобози. И вообще, кто они такие, чтобы судить поступки человека, происходящего от Красного Ветра?

Впрочем, все это дела уважаемых союзников, в которые Начальнику Границы нет никакого резона вмешиваться. Во всяком случае, до тех пор, пока мудрые мвамби, старейшины людей дгаа, не прибегут к нему, Ситту Тиинке Первому, Подпирающему Высь инкоси Сияющей Нгандвани, со слезной просьбой назначить наместника-нгандва, способного унять изверга.

Когда это случится, а это случится неизбежно, Ситту Тиинка вряд ли найдет основания для отказа. Предателей, нарушающих древние запреты, следует использовать. А потом — карать.

Беспощадно.

Во избежание…

— Великий! — донеслось из-за полога. Изицве открыл глаза.

— Войди и говори, — велел он.

Страж хижины, скрутившись, подобно улитке, раздвинул хребтом полог, вполз на четвереньках и, не поднимая головы, доложил:

— Мохнорылые двинньг'г'я перешли рубеж. Без оружия. С повозкой.

— Много? — быстро спросил Начальник Границы.

— Семеро.

— Юнцы, старики?

— Седобородые.

— Далеко?

— Будут в Дгахойемаро к рождению сумерек.

— Иди, скажи Хранителю Обрядов: пусть задержит начало пиршества до прибытия двинньг'г'я. И пускай сюда придет Кпеплу.

Клюнув носом циновку в знак понимания и повиновения, стражник раком упятился прочь. За пологом зашумели, засуетились.

Второй раз за сегодня Ситту Тиинка улыбнулся. Воистину, великий, удивительный день! Не зря просыпался Камень. Не зря волны времени будили память предков…

До самого последнего мгновения Начальник Границы запрещал себе думать о том, как быть, если мохнорылые не придут на пир. Но они приняли приглашение. Они идут. И это еще один знак Судьбы.

Очень хитрый приказ отдали Могучие устами Подпирающего Высь: опираясь исключительно на авторитет Сияющей Нгандвани, в чью юрисдикцию входят заселенные людьми двинньг'г'я места, мягко убедить их переселиться, оказав, разумеется, всевозможную помощь и ни в коем случае не чиня никакого насилия, не говоря уж о кровопролитии.

Скользкое поручение. Можно биться об заклад, что составлено оно именно таким образом не без участия Опоры Седалища, именуемого Могучими премьер-министром, давнишнего недруга и зложелателя Ситту Тиинки. Этот властолюбивый мерзавец спит и видит великого изицве разжалованным, ввергнутым в позорную яму, а то и казненным.

Он неплохо рассчитал. Нельзя, не порезавшись, пройти по лезвию ттая. Нельзя в точности исполнить повеление, состоящее из двух исключающих друг друга приказов…

Железному Буйволу, согласно проекту, необходимы именно лощины, обжитые людьми двинньг'г'я. Но мохнорылые не желают уходить добровольно. Больше того, они вообще не признают над собой суверенитета Сияющей Нгандвани, а любые переговоры на эту тему завершают залпами своих рушниц, одним выстрелом сметающих вековые бумианы.

Конечно, храбрецы-импи способны укротить упрямцев. Но тогда войско уменьшится на треть, а то и наполовину — воюют бородачи умело. А кроме того, Засуха-на-Сердце вовсе не жаждет уйти по Темной Тропе, оглядываясь на собственную голову, венчающую длинный кол в центре Дворцовой площади. Ведь двинньг'г'я — какие ни есть, а тоже пришельцы с Выси и за любой вред, причиненный им, Могучие взыщут стократ. Канги Вайака потому и рухнул в яму, что допустил гибель нескольких Пришедших-со-Звезд. Хотя на нем и не было прямой вины. Глупец всего лишь недосмотрел…

И все-таки Опора Седалища просчитался. Ситту Тиинка — не Канги Вайака. Он сумеет пройти и по лезвию ттая, ибо все в воле Тха-Онгуа.

— Великий?

— Войди, Кпеплу, — дозволил Начальник Границы.

И Кпеплу возник. Он умел это: не войти, не явиться — именно возникнуть. Он вообще много чего умел, высокий сумрачный воин с лицом, покрытым лоснящимися лиловыми пятнами — следами поцелуев лишайи. Свирепая, не знающая пощады хворь зацеловала его не до смерти, и с тех пор никто уже не называл Хранителя Тайных Троп настоящим именем..

Только Кпеплу.

Удачник.

— Готовы ли дары мохнорылым? — спросил изицве.

— Готовы, великий, — склонил голову Пощаженный Лишайей.

— Проверены?

— Давно, великий.

— Хороши ли подарки? — медленно и отчетливо выговорил Ситту Тиинка. — Способны ли унять неприязнь людей двинньг'г'я к Железному Буйволу?

— Ты приказал, великий. Я сделал.

Засуха-на-Сердце помолчал. За краткий миг тишины он еще раз спросил себя: верно ли то, что задумано, и все ли предусмотрено? И ответил: да, все верно; ничто не упущено.

Мохнорылые не хотят уходить? Он поможет им захотеть.

Ничем не обидев. Напротив, оказав помощь.

— Передашь дары индуне Ккугу Юмо, — сказал изицве, глядя сквозь почтительно внимающего Удачника. — Расскажешь ему все, что знаешь сам. А Любимцам Лишайи вели не выходить из шатров. Никому не следует видеть их до срока. Ступай. Я опять доволен тобой.

Чуть кивнув, Кпеплу растаял, не всколыхнув полога. Все. Камешек покатился; лавину уже не остановить. Ситту Тиинка внимательно осмотрел ладони и удовлетворенно отметил: они сухи. Не в чем сомневаться и не о чем сожалеть тому, кто миг назад отдал Последний Приказ. Да, из всех детей Творца лишь Подпирающий Высь имеет это право. Но Высь выше Тверди, и вихрь воли Тха-Онгуа сметает в никуда мелкие прихоти земляных червей.

Даже мнящих себя могучими.


Предснежье. Дни созревания двали.

Тень возникла на пути совершенно бесшумно, словно соткалась из воздуха, и листовидный наконечник копья уткнулся в мускулистую грудь Убийцы Леопардов.

— Слово?

— Звезда, — откликнулся сержант.

— Хэйо!

Копье приподнялось, салютуя, а затем тень сгинула, будто и не было ее вовсе.

H'xapo пошарил взглядом по ветвям бумиана. Одобрительно хмыкнул.

И, мягко ступая, двинулся к большой хижине, украшенной гирляндами, свитыми из белых гриолей. А тень, проводив гиганта взглядом, уложила копье поперек колен, пристроилась поудобнее и слилась с полумраком кроны.

Отсюда, с бумиана, широко распростершегося над неглубоким яром, лагерь был виден как на ладони. Частокол. Капище, окруженное идолами. Землянка дгаанги, укрытая зеленым дерном. Круглая женская обитель — всего одна. Зато длинных мужских домов целых три. Четвертый строится на окраине.

А скоро потребуется и пятый.

Красная стрела войны пущена по сельве, и со всех концов необъятного края спешат на зов воины, по одиночке и группами, вооруженные, уже в боевой раскраске…

А Мтунглу, который тень, приполз сюда змеей, таясь от встречных, обходя сторожевые засеки. И не в людском жилье обосновался, добравшись, а затаился на обрыве, при малейшем шорохе ныряя в заброшенный лисий лаз…

Э! Зачем вспоминать то, что было и кануло?

Он здесь.

Он — тень вождя.

Место его у ног дгаангуаби…

Мтунглу негромко заурчал.

Затем подцепил ногтем одну из роговых бляшек, густо усеивающих локоть, и замер, вслушиваясь в себя.

Тело передернуло радостной болью. Капля сизой сукровицы выступила из-под струпа и скатилась с локтя, оставив после себя узенькую, быстро подсыхающую дорожку.

Еще четверть луны тому она стала бы новой бляшкой…

Мтунглу хихикнул.

Не бывать больше такому!

Еще ползут по бедрам и предплечьям грязно-желтые пятна, похожие на потеки древесной смолы, но с каждым утром все чище становится кожа, еще проступает на сгибах пальцев пушистая зеленоватая плесень, но изо дня в день жарче и жарче пылает костер, выжигающий изнутри заразу…

Мтунглу мечтательно прищурился.

Когда стрела-война вернется в колчан, а вываренные черепа вражеских вождей займут положенные им места на частоколе освобожденного Дгахойемаро, придет время пасть в ноги светлому нгуаби и вымолить отпуск на восемь дней…

Хэй-хо!

Давно оплаканный родом изгнанник явится в поселок светлым полуднем, ни от кого не прячась.

Гордо расправив плечи, пройдет по узкой улочке.

Преклонит колени перед стареньким жрецом.

И большой барабан загрохочет над болотами, извещая жителей дождливого Гуайябахо, и веселого Гуафиатли и рыбообильного Гуарьяари, и прочих селений, затерянных в глуши зыбучих болот, о том, что Мтунглу, сын Т'туТвы, прозванный Бойцом, вернулся домой очищенным от скверны!

Мозолистые пальцы ухватили полуотодранную бляшку, помедлили — и рванули.

О-о, как сладка мука избавления. Уголки обметанного подсыхающими болячками рта дрогнули и растянулись в улыбке.

Пусть не гневается светлоликий Тха-Онгуа, но когда-нибудь, в неизбежный день Ухода, Мтунглу свернет ненадолго с Сияющего Пути на Тропу Безвременья. Искусный в чтении следов, он пройдет до Крайнего Предела, разыщет Безликую, в каких бы закоулках ни тщилась спрятаться она, а найдя — посмеется над нею.

Великий нгуаби услышал мольбу несчастного — и снизошел.

Вложил персты в гниющие раны его, прикоснулся устами к изъязвленному челу, и вот — где, Ваарг-Таанга, сила твоя? …где твои несмываемые печати?

Шелушась, опадают пылью!

Прочее зависит от самого Мтунглу.

Навсегда уйдут с кожи мерзкие клейма, если, сразив в поединке семижды семь врагов, съесть их еще живые сердца.

Хой!

Где они, эти семижды семь?

Пусть идут!

Лишь гибель светлого нгуаби вернет силу проклятию Безликой, но вождь не умрет, пока жива тень…

Йег!

Звонко пропел рожок. Чуть качнулась ветка.

Дгаангуаби, сопровождаемый H'xapo, вышел из хижины, и Мтунглу перестал думать.

Откликаясь рожку, взвизгнули свирели.

Воины выбегали из мьюнд'донгов и выстраивались в неровные шеренги, издалека похожие на колючих многоножек.

Ударил барабан.

Светловолосый бородач в плаще из перьев горной г'ог'ии неторопливо спускался по склону.

Вот он уже совсем близко.

— Р-равняйсь! — гаркнул Убийца Леопардов. Шеренги подравнялись: даже пришедшие в лагерь минувшим вечером успели за ночь прознать, сколь крут нрав сержанта.

— Смир-рно!

Воины замерли.

Лишь глаза еще не умели подчиняться приказу. Круглые от любопытства, они белели на темных лицах, словно светлячки— ирри в смолистой мгле межлунья.

Хэйо!

Дгаангуаби, вождь всех воинов народа дгаа!

Густая борода его и впрямь цвета солнца…

Он, Пришедший-со-Звезд, не простой человек, нет. Он — тхаонги, посланник предков. Белый огонь покорен Ему, и два сердца в груди у Него, как у всесветлого Тха-Онгуа.

Сама Гдламини, потомица Красного Ветра, отвергшая десятки наилучших женихов, признала Пришедшего-со-Звездой, и нарекла Его своим супругом, и возлегла с Ним на ложе при семи почтенных свидетелях, как велено обычаем народа дгаа…

Хой, хой!

Дмитрий поморщился.

Уже который день в такие минуты он ощущал себя слоном, водимым по улице напоказ, и простодушный восторг прибывающих новобранцев понемногу начинал бесить. Хотя это всего лишь двали, салажата, две-три луны назад срезавшие детские косицы.

Какой с них спрос…

Слава богу, хворых вроде бы не имеется.

— Приступайте, сержант.

Густые брови H'xapo изогнулись дугами.

— Есть, сэр! Ефр-рейтор!

Несколько двали шарахнулись. Ничего удивительного: от этого рыка, случалось, приседали оолы.

Печатая шаг, с правого фланга приблизился Мгамба.

— Разрешите обратиться, сэр?

Быть может, будь здесь посторонний, он рассмеялся бы. Но и ефрейтор, и H'xapo были предельно серьезны. Впрочем, Дмитрий давно уже понял: порядки, заведенные им поначалу едва ли не в шутку, для подчиненных вовсе не были игрой.

— Разрешаю.

— Первый сводный полк имени Президента Коршанского к исполнению приказов командования готов. За прошедшую ночь прибыло пополнение в составе двух полных рук и еще трех бойцов. Докладывал старший наставник ефрейтор Мгамба!

— Вольно, ефрейтор, — позволил Убийца Леопардов.

И обернулся к группке, стоящей чуть осторонь.

— Откуда?

Ответили вразнобой.

— Ярамаури…

— Кором…Ме…

— Окити-Пупа…

Отвращение выразилось на лице сержанта. Рука его скользнула к поясу, и три бича, тихо шурша, раскатились по зеленой траве.

Для глупых двали вполне достаточно…

— Та-ак, — H'xapo внимательно осмотрел новичков. — Ты!

Темнокожий крепыш в пышном головном уборе, украшенном амулетами, несмело шагнул вперед.

— Кто такой?

— Барамба, о великий!

— Откуда?

— Из Ярамаури!

— Та-ак…

Убийца Леопардов, усмехнувшись, ткнул пальцем в один из оберегов — длиннющий изогнутый коготь.

— Это откуда?

Юноша горделиво подбоченился.

— О! Барамба б'Ярамаури смел и силен! — Судя по манере выражаться, он пришел откуда-то с западного нагорья; только там сохранился еще обычай говорить о себе в третьем лице. — Голыми руками завалил храбрый Барамба серого мдвёди!

— И пнул его в зад! — дополнили откуда-то с левого фланга.

— Ма-алчать! — прикрикнул H'xapo. Непроизвольно почесал шрам на предплечье и указал на треугольный клык густо-синего цвета.

— Это откуда?

На лице молодого охотника расцвел куст гаальтаалей.

— Ой-ё-о! Барамба б'Ярамаури — великий охотник! Он ходил на тьяггру с двумя ножами, даже без копья!

— И пнул ее в зад… — очень тихо донеслось с левого фланга.

— Выйти из строя, — еще тише приказал Убийца Леопардов, быстро и жутко темнея ликом. — Тебе говорю, остряк!

Отвернувшись от Барамбы, навис над посеревшим шутником.

— Я, H'xapo Мдланга Мвинья, не стану пинать тебя в зад. Я ценю добрую шутку. И очень люблю мед. Ты меня понял, сынок?! Я просто-таки обожаю мед. И доблестный Мгамба тоже без ума от сладкого меда. Ефрейтор!

— Я! — вытянулся Мгамба.

— Кажется, где-то здесь водится мдвёди?

— Так точно, сэр! Шатун бродит на востоке, а Головастая с выводком залегла за излучиной…

— Эт…хорошо. Так вот, шутник. Вообще-то я хотел дать тебе десяток-другой нарядов вне очереди, но за добрую корчагу меда могу и простить на первый раз. Ты меня понял?..

Глядя исподлобья, шутник молчал.

— Понял, я спрашиваю?

— Бимбири б'Окити-Пупа смышлен и понятлив, — высокий голосок новобранца не дрожал. — Дай корчагу, и Бимбири принесет тебе мед, о великий!

Сержант пожал плечами и тяжело вздохнул.

— Да ты, парень, мдвёди-то видывал? Живого?

— Нет, — серьезно покачал головой двали. — Когда Бимбири порвал пасть болотному крокке и вспорол ему толстое брюхо, большой мдвёди уже умер. Бимбири поздно пришел на помощь…

— И пнул его в зад, — радостно предположили в строю.

Сочно крякнув, Убийца Леопардов махнул рукой.

— Ефрейтор!

—Я!

— Барамбу — к следопытам, в распоряжение М'куто.

— Есть, сэр!

— Бимбири — к моим урюкам.

— Так точно, сэр.

— Все. Приступайте к строевой. Процесс пошел.

Личное присутствие тхаонги уже не было необходимо. А ведь совсем недавно, в первую неделю после вторжения равнинных, все было совсем иначе. Люди ждали повелений, готовые слушать и выполнять, не размышляя…

Умоляющие взгляды жгли затылок, словно уголья. А Дмитрий шел и молчал, до хруста стискивая зубы. Настигни их погоня, он дрался бы до последнего и сломал бы в рукопашной любого здешнего чемпиона, а то и троих, если, конечно, не бугаев вроде Убийцы Леопардов…

Располагай он хоть ротой — да что там, хватило бы и пары взводов! — он развернул бы бойцов и, пожалуй, сумел бы на какое-то время выбить врага из руин Дгахойемаро…

Но не было ни погони, ни боеспособных войск. А усталые беженцы, вереницей бредущие сквозь ущелья, ждали от Пришедшего-со-Звездой самую малость — чуда. Не ведая, что курс волшебства не входит в учебные программы Академии…

Порой нгуаби хотелось выть от ненависти к себе.

А потом они пришли.

Лощина, лежащая меж каменистых холмов, оказалась теплой и влажной. Словно в родных низинах, росли здесь столетние бумианы, раскинувшие ветви, подобно воинам, приготовившимся к пляске, и кроны их сплетались в навес, способный выдержать даже укол копья Тха-Онгуа, безумствующего в вихрях тропического ливня.

Только непривычно студеные струи стремительного ручья, надвое рассекающего урочище, да еще прозрачный, по утрам нежно искрящийся воздух не позволяли забыть, что всего лишь в трех днях пути лежат первые снега.

Обустройство лагеря взял на себя мудрый Мкиету.

Начали, как положено, с круглого женского дома. Затем сплели длинные мужские, приподняв их сваями на локоть от земли, чтобы не искушать змей. Отрыли землянку дгаанге, не боящемуся ядовитых гадов. Вокруг камня-алтаря, вынесенного на спинах из пылающего Дгахойемаро, установили шесты, украшенные тотемами Красного Ветра. Жарким цветком распахнулся костер, охватив горную козу, жертву ясноглазому Тха-Онгуа, и заструился в Высь светлый дым, призывая воинов под стяг дгаангуаби.

Присев на корточки у ручья, Дмитрий смочил ладонь, обтер вспотевший лоб и криво усмехнулся.

Словно сговорившись, умудренные жизнью мвамби, старейшины дгаа, сочли за благо придержать лучших юношей при себе, отправив на зов красной стрелы самых захудалых, в военное время пригодных разве что занимать койки полевого лазарета.

Первое пополнение…

Пяток худеньких двали. Отданы в науку Мгамбе.

Один хромой. Демобилизован вчистую.

Один сухорукий. Туда же.

Двое одноглазых. Прикомандированы к обозу.

И семеро чесоточных. Каковых дгаангуаби пришлось исцелять. Собственноручно.

До сих пор при одном лишь воспоминании об этом к горлу подкатывал тошнотный комок…

Говорят, некогда французские короли умели наложением рук лечить золотуху. Не исключено. Дмитрий и сам как выяснилось, мог гнать недуги, причем — спасибо местной магии! — вполне успешно. Но если древние венценосцы, как писано в хрониках, и впрямь ловили при этом кайф, они, несомненно, были извращенцами. Все. Поголовно. Никакой златоуст не сумел бы заставить лейтенанта Коршанского изменить мнение. Уже первого пациента он пользовал, содрогаясь от омерзения, а к бедолаге Мтунглу сержант тащил его едва ли не волоком, и после процедуры светлый дгаангуаби долго проблевывался, забившись в отдаленные кусты.

Ничего не поделаешь, положение обязывает…

Впрочем, Мтунглу оказался очень полезной тенью. Верной, неотступной, незаметной. А в искусстве владения метательным ножом не уступающий, пожалуй, и. М'куто-Следопыту.

— Нгуаби… — голос тени шелестел почти неслышно, словно подхваченная ветром тень голоса. — Пора!

Верно. Нельзя задерживаться. Его долг быть везде и всюду.

Воины должны видеть своего тхаонги…

Дмитрий шел по лагерю, небрежно приветствуя встречных.

Плац.

Разбившись на пары, двали осваивают азы рукопашного боя.

Стрельбище.

Мишени утыканы копьями и стрелами.

Самые отличившиеся юнцы, согнувшись над невысокими столами, заняты разборкой огнестрельного оружия.

У них большой день: сегодня каждому будет дозволено выстрелить по сушеной тыкве из трофейного автомата…

— Мгамба!

— Я, сэр!

— Как успехи? '

— Отлично, сэр!

Чего и следовало ожидать.

Мужчины дгаа — прирожденные бойцы. Еще деды их, жившие до явления великого Дъямбъ'я г'гe Нхузи, объединившего племена в народ, хаживали по ночам в близлежащие поселки за головами. И хотя Тот-Который-Принес-Покой именем Красного Ветра запретил Темную Охоту, иные из старцев полагают: нельзя было отменять столь благородный обычай…

Круглый женский дом.

Сюда не заглянешь.

Табу.

Три длинных мужских дома пусты.

Здесь только спят.

Зато из четвертого, без труда проникая сквозь плетеную стену, доносится надтреснутый голос Мкиету, изредка прерываемый удивленными восклицаниями.

Мьюнд'донг не пустует никогда.

Там хранятся маски ушедших вождей. Там, на дне глиняной корчажки, живет неумирающий огонек, частица Первопламени, породившего изначальных дгаа…

Все свободное время мужчины принадлежит мьюнд'-донгу.

Кто-то чистит оружие, кто-то, прихлебывая кислое пиво, болтает о пустяках, иные дремлют под ритмичное постукивание молоточка в руке поселкового кузнеца.

Там начинаются праздники и завершаются пиршества, там остаются на ночевку мирные путники и желанные гости.

И ни на миг не уходя, витают в сгустках дыма под потолком тени предков…

Когда рождается мальчик, счастливый родитель мажет резной порожек капелькой крови, добытой из нежного пальчика, и жрец-дгаанга бьет в крохотный белый барабан, радуя Высь вестью о приходе на Твердь нового дгаа. А через восемь коротких лет дитя с расцарапанными коленками и смешно болтающейся косичкой под прощальные причитания матушки уходит жить в мьюнд'-ДОНГ…

Отныне и навсегда пребудет над ним опека мью, мужской семьи, связанной узами много более крепкими, чем кровное родство. Под бдительным надзором старших собратьев станет неопытный двали мужать, от весны к весне совершенствуясь в знаниях, необходимых мужчине, познает премудрости звериных троп и рыбных заводей, закалит тело ярым огнем и острым камнем, уподобится изворотливостью змее, зоркостью — хищноклювой г'ог'ии, а сила рук приблизится к мощи мдвёдиныхлап…

Оставив за спиною шестнадцать полных весен, пройдет двали испытания, о коих не должно говорить вслух, срежет косицу и под развеселый перестук праздничных барабанов препояшет украшенные свежими узорами чресла первой в жизни набедренной повязкой.

С этой ночи ему дозволено возиться с девушками, постигая через дозволенное науку любви.

Он уже не двали. Но еще и не воин.

Лишь выследив в одиночку дикого зверя, определенного жребием, сразившись с ним и одолев, получит он от собратьев по мью боевой пояс, выкроенный из шкуры речного клыкача, тайное воинское имя и право жениться. Он становится ггани, хозяином хижины, и может ночевать под своим кровом, пока над сельвой не пролетит красная стрела…

Два десятка юношей, внимающих Мкиету, даже не заметили Дмитрия, неслышно появившегося в мьонд'-донге.

— Убив мдвёди, обретешь его силу. Убив тьяггру, станешь прыгуч и ловок. Убив крокке, будешь терпелив в засаде. Но помни: воину пристало быть щедрым. Печень врага отдай духам и в час беды смело проси их помощи…

Старейшина приоткрыл глаза и замолчал, поднятием кулака приветствуя дгаангуаби.

Мальчишки прикрыли глаза ладонями.

Пройдя по упругим циновкам к табурету, укрытому шкурой белого леопарда, Дмитрий присел, и у ног его растеклась по травяному коврику тень. — Продолжай, почтенный. Меня — нет. С некоторой ностальгией вспомнилась Академия. Третий курс. Кафедра политоптимизма.

Полковник Заплавный, существо улыбчивое и безвредное, был, как и Мкиету, осанист и благообразно сед. Но, в отличие от дивных лекций душки-полкана, неторопливые рассказы старейшины не припахивали бредом…

О тернистых тропах жизни говорил мвамби. Меж зыбучими оползнями и гнилыми дрягвами тянутся они, и каждая ведет к обрыву. Но разве для себя одного растит урожай и строит хижину человек? Нет. С первого дня своего незримыми нитями связан он с предками, ушедшими в Высь, и с потомками, еще не пришедшими на Твердь. Так было до него, так будет и после. Каждый дгаайя смертей, но бессмертен народ дгаа…

Кто наставит пухлогубую молодежь? Кто умело и терпеливо закалит неокрепшие души? Хранители памяти, почтенные седоголовые старики! Мкиету не последний из них. Издавна славится он умением острить стрелы слов на оселке мудрости. Велик и завиден такой дар…

Слегка покачиваясь взад-вперед, как и положено говорителю, старейшина повествовал о славных, давно минувших днях, когда юный Дъямбъ'я г'гe Нхузи еще не носил тао-мвами, серьги всеобщего вождя, и уделом героев почиталась Темная Охота.

Доныне в мельчайших подробностях помнится все… Ночью подкрались отважные двали к становищу соседей, обнесенному высоким, в рост двух H'xapo, частоколом. Неслышно сняли дозорных. Метнув веревки с крючьями, легко перемахнули через забор и с громким кличем обрушились на сонные хижины.

Хэйо! Щуплый Мкиету бился не хуже иных! С факелом в левой руке и острым ттаем в правой метался он от хижины к хижине, поджигал кровли, убивал вопящих женщин и визгливых детей. В ту ночь, впервые взяв голову вооруженного врага, он доказал, что стал мужчиной.

— Вот она! — выкрикнул мвамби, указывая на южную, почетную стену мьюнд'донга. — К'Йамбо т'ту-Твакка звали его!

Сушеная голова, третья слева, приветливо скалилась.

Хой, хой! Знаменитым силачом был К'Йамбо т'ту Твакка!

Спустя три дня старшины мью опоясали нового брата боевым поясом, а вскоре воин Мкиету послал черноволосой Маньили свадебный венок, сплетенный из багряных гаальтаалей…

— Вот и все, дети мои, что хотел я нынче сказать, — завершил говоритель. — Спрашивайте, любопытные! Юноши замялись. Затем кто-то решился:

— Для чего отважные воины убивали женщин? Разве нужна для этого храбрость?

Мкиету значительно помолчал.

— Когда жрецы объявляли, что настала пора откапывать къяххи и сеять рис, воины убивали всех. Даже женщин и детей. Больше голов — лучше урожай. А хороший урожай — это сытые, смелые воины. Да, это был обычай горячей крови и мужской доблести. Теперь он умер. Дъямбъ'я г'гe Нхузи убил его… — мвамби сожалеюще поцокал языком. — С той поры измельчали люди дгаа. Раньше как нас учили отцы? Только встал на ноги, а уже заставляют прыгать через камешек. Ты растешь, и камень становится выше. Я был не лучшим из двали, но в ваши годы мог перепрыгнуть Ккути. А он ростом выше, чем H'xapo… — Старик приосанился. — Ну, сопляки, кто из вас может это сделать? И десятка не наберется! Как же вы собираетесь воевать? Ночью деревня врага не распахнет вам ворота. Я стар, я знаю жизнь, и я говорю: чтобы уподобиться дедам, вам нужно еще учиться, учиться и учиться!

Дмитрий приподнял бровь.

Похоже, мвамби Мкиету и полковник Заплавный временами работают по одним конспектам…

Хотя нельзя не признать: заполучить на семестр-другой многоопытного старца не отказались бы и неприметные дядьки в штатском, обитатели затерянной в глубинах главного корпуса кафедры антинасилия.

«Война — сестра охоты, — всплыло в памяти. — Станьте клыкачами, идите мягко. Слушайте шорохи. У кого лицо белое и светится, пусть растит бороду. У кого не растет борода, пусть мажет щеки глиной и пеплом. Не улыбайтесь луне. Когда ползете, станьте змеями. Идите под шум ветра. Если ветер притих, замирайте. Всегда помните: уши врага не спят…»

Чего уж там, у Мкиету не зазорно было поучиться, хотя бы даже и в компании безбородых юнцов.

И лейтенант Коршанский старался, не жалея сил.

Сельва уже не казалась ему затаившимся недругом. Понемногу познавая ее норов, он ощущал: день ото дня дикий лес все больше раскрывает себя, становится домом, где всегда можно найти помощь, убежище и защиту. Он мог уже отыскать тропу в глухой чащобе — по лунам, по звездам и по запаху ветра, привык к смолистой тьме и к зыбкому мерцанию межлунья, начал понимать шепот листвы и тайные знаки деревьев. Стражи глухомани, оказывается, разнолики. У каждого из мангаров и бумианов свои повадки, свой нрав; нужно только не просто смотреть, но и попытаться кожей ощутить смысл шелеста лиан и молчания дряхлых мхов…

Наблюдая за тхаонги, одобрительно перемигивались верные H'xapo и Мгамба. Они видели: уже сейчас Пришедший-со-Звездой освоил мудрость сельвы не хуже любого двали. И не сомневались: придет день, когда он станет лучшим из лучших, как и положено истинному дгаангуаби.

В общем-то, Дмитрий, как и прежде, ждал появления спасательной группы. Но все реже снились ему Земля, Академия, ребята из экипажа «Вычегды» и даже Дед. Туманный сумрак, разбавленный зеленоватым гнилушечным светом, распахивался по ночам, быстрые тени бесшумно скользили сквозь паутину мглы, и это были сны человека дгаа…

За плетеной стеной гулко ударил барабан.

Полдень.

Время первой еды.

Вдоль длиннющей циновки-скатерти выстроились воины, успевшие уже ополоснуть потные тела в водах ручья.

— Хэйо, нгуаби!

— Хой!

Теперь можно рассаживаться.

Никакой суеты. Каждый знает свое место. Кто чаще других бойцов повергает противника и лучше иных стрелков поражает мишень, тот удостоен сидеть ближе к Пришедшему-со-Звездой.

Место прочих — на дальнем конце.

Лица мужчин серьезны.

Совместная трапеза — обряд, завещанный перво-предками.

В мирные дни каждый ггани вправе есть то, чем потчует его хозяйка очага. Удачливый охотник услаждает себя жарким мясом, умелый рыболов — нежной печенью чукки, а в хижине бортника всегда найдется для гостя душистый мед.

Всего понемножку, на радость небу и на пользу телу. А первым делом, конечно, рис, который всему голова. Есть рис — будет и песня, так говорят в народе.

В дни красной стрелы пища воина — тертые корни жиньши, всем поровну, от вождя до последнего двали.

На разбухшие в кипятке опилки похожа безвкусная бурая кашица, неприятно вяжущая гортань. Но каждый, кто ест ее день за днем, не знает усталости и может обходиться без пищи треть луны кряду, нисколько не теряя сил. Чудесный корень, дар Тха-Онгуа народу дгаа, обостряет взор и утончает слух, помогает руке удвоить твердость, а ноге учетверить легкость.

Но всему есть цена.

Вскипает кровь едока жиньши, твердеют ятра и подобно стреле вздымается могучий иолд. Огневица желания неотступно терзает плоть, если же на рассвете и смыкаются веки, то пляшут перед спящим, призывно изгибаясь, крутобедрые, трясущие выменем; соски их подобны ягоде ом, а пряный запах манит и влечет…

И так изо дня в день.

Ой-ё!

Даже дряхлые мвамби, наевшись каши жиньши, мечутся на подстилках в холодном поту…

Каково ж молодым?!

Дгеббузи, величайшее из табу, наложено Предком-Ветром на близость с женщинами своего поселка в дни красной стрелы. Нарушить запрет означает оскорбить Высь и отдать победу врагам. Дана, правда, и малая поблажка: кто вконец изнемог, вправе облегчиться в селении врага. Но стерегись, нетерпеливый двали! На время успокоится буйная плоть, но и сила магических знаков, нанесенных на кожу дгаангой, истает наполовину, приоткрыв острому ттаю путь к печени твоей, а тяжкому къяхху — тропу к твоему сердцу…

Ой-ё!

Как же быть, если совсем невтерпеж?!

Есть и на такой случай хитрость, заповеданная пращурами!

В просторных загонах на окраинах селений дгаа пасутся особые козы — белоснежные, с шерстью мягкой, как пух, и запретное их по милости Незримых ничем не отличимо от того запретного, что скрыто меж ног женщины. В дни мира свежей травкой и ключевой водою ублажают двали ласковых козочек, приучая к себе, а в суровые ночи войны, войдя в загон, без боязни предаются любви…

Но где они, дозволенные и желанные?

Ой-е-йо-оо…

Остались в пылающем Дгахойемаро!

Вот почему, оказавшись ненароком близ круглого дома, нет-нет, да дрогнет ноздрями молодой воин, и хоть сам пройдет, храня гримасу невозмутимого достоинства, но бестолковый иолд сам собою отклонится в сторону невысокого входа…

Восстань ныне кто-то из первопредков, дабы силой своей поддержать потомство свое, он, несомненно, удивился бы: почему рядом с нгуаби, предводителем воинов, не видно Верховного Вождя? А затем умер бы вновь, узнав, что Вождь — женщина.

Со времен Сотворения не бывало такого.

Но непобедимый Дъямбъ'я г'ге Нхузи кроил законы Тверди без оглядки на Высь…

Исступленно мечтавший о наследнике-сыне, он, почуяв дуновение смертного вихря, велел старейшинам и жрецам присягнуть разбухшему животу младшей жены, и воли его хватило на то, чтобы остающиеся жить подчинились уже почти неживому, рисом и кровью присягнув на верность еще не рожденному Вождю.

Немыслимо преступить такую клятву.

И когда повитуха, обмыв, вынесла к собравшимся на площади тоненько попискивающий сверток, благородные люди дгаа пали ниц, признавая власть Гдламини т'та Тьянги Нзинга М'Панди Н'гулла йа-йа Дъямбъ'я г'ге Нхузи…

Девочки Гдлами.

И — ничего не случилось!

Не дрогнула Твердь, не рассекли Высь слепящие къяххи; печень жертвенного оола сулила благоденствие, гром барабана был звучен и раскатист, а дым высокого праздничного костра вознесся над сельвой прямее копья.

Смышленые поняли: воистину, слово Дъямбъ'я г'ге Нхузи, посмертно прозванного сородичами Мппенгу вва'Ттанга Ддсели, Тот-Который-Принес-Покой, весомо звучит у престола Тха-Онгуа!

Прочим смысл знамений разъяснили мудрые мвамби. Уж кто-кто, а они, хранящие память, знали: стоит оборвать нить поколений, и тотчас, подобно бусинам, рассыплются по сельве поселки дгаа. Не звонким ливнем, а душной кровью умоется тогда Твердь, ибо скажет брат брату: «Это — мое, и то — мое, и опушка за рекою — тоже моя», и ттаи воинов дгаа скрестятся с къяххами иных воинов дгаа, доказывая право самозванцев на синие тао-мвами — серьги власти. Вот почему лишь первенцу прямого потомка Красного Ветра по старшей линии дозволено быть Вождем…

А если первенец — девочка?

Ну что ж, неисповедимы пути Незримых, и потом: разве не трясет млекообильным выменем Ясноглазая Вва-Дьюнга?.. Разве не расчесывает черепаховым гребнем длинные кудри Мстительница Тальяско?.. Разве есть иолд у Безликой Ваарг-Таанги?

И прекратились расспросы.

И стало по сему.

И было долго.

Опытнейшие из стариков обучали дочь Дъямбъ'я г'ге Нхузи нелегкой науке обустраивать жизнь селения, и она стала истинным мвами, устроителем повседневности.

Славнейшие из говорителей наставляли наследницу Того-Кто-Принес-Покой в искусстве разбирать тяжбы, и Гдламини выросла подлинным кфали, примирителем спорящих.

Большего и не нужно в дни мира.

Когда война, все иначе.

Долг мужчин — сражаться и побеждать.

Удел женщин — ждать мужей и беречь детвору.

В тайные укрытия, под защиту дремучих болот увела Великая Мать Мэйли длинноволосых, сумевших спастись в страшную ночь, когда пал священный Дгахойе-маро…

Всех.

Кроме Гдламини.

Вождь — Удача народа дгаа, и место Вождя — среди воинов.

А потому без зависти смотрят воины вслед своему нгуаби, когда, завершив трапезу, направляется он к женской обители…

Лишь один двали из новобранцев, тощенький и прыщавый, судорожно сглатывает слюну, но тотчас жалобно взвизгивает. Треххвостый бич всевидящего Убийцы Леопардов, стремительно взмыв, опоясывает щенка кровавыми полосами.

— Тти'Гъямба — рычит сержант.

Сосунок съеживается.

Он больше не будет. Он не хотел кощунствовать.

Он знает: это не муж, гонимый вожделением, идет к жене своей, но военачальник к Вождю…

Что, кстати, вовсе не радует Гдламини.

Всего лишь час отведен им на совместную молитву.

Как только удлинятся тени, за кожаным пологом осторожно закашляет Мкиету, напоминая, что время истекло…

…а она, между прочим, живая, она еще не старуха, и ей смертельно остхаонгуело сидеть в полутьме!

И Дмитрий, заранее готовый ко многому, побледнел.

Никто не устоит против целого стада, но и тот, кто против целого стада устоит, оробеет перед озверевшей женщиной…

— Кто я? — Черное пламя кипело и ярилось в прекрасных темных очах. — Молчишь? Как всегда? А ты не молчи! Ты ответь, только честно: кто я теперь?

— Гдлами…

— Молчи! Что ты можешь сказать? Я уже девятнадцать весен Гдлами, а кто я теперь? — Оскал ровных белоснежных зубов напоминал сейчас улыбку атакующего клыкача. — Отвечай! Нет! Я сама скажу… — Вороная грива всколыхнулась. — Я идол! Почему вы еще не мажете мне губы кровью?!

— Гдлами…

— Умолкни, шьякки. Дай тебе волю, ты с радостью начнешь мазать мне губы всем, чем придется! А я не идол…

— Не идол, — покорно сказал Дмитрий.

— Да-а? — почти проворковала Гдламини. — Не идол? А кто? Если я женщина дгаа, почему я торчу здесь, в лагере? Если я Вождь, почему меня не пускают к воинам? Если я твоя жена, почему я не сплю с мужем?

— Спишь, — уточнил Дмитрий. И лучше выдумать не мог.

Теперь на него глядела кобра, слегка напоминающая жену.

Для полноты впечатления не хватало разве что распахнутого капюшона.

— Шшу'шьякки, — шипение струилось, вибрировало, зрачки сделались почти вертикальными. — Тха-Онгуа, посмотри на этого человека! Ради него, из-за его мерзкой похоти я нарушаю дгеббузи и попаду когда-нибудь в Яму Искупления, а он… Пусти!

— Не пущу, — твердо сказал дгаангуаби. — Сядь.

— Сначала пусти.

— Сначала сядь.

— Убери руки!

— Сядь, я сказал!!

— Ну, села… Что дальше?

— Дальше вот что… — Присев на краешек ложа, Дмитрий очень осторожно приобнял Гдламини, и она, как ни странно, не стала вырываться. — Тебе нельзя злиться, кузя. Когда ты злишься, ты похожа на Ваарг-Таангу… — Гдлами гневно фыркнула. — Хотя на самом деле, вылитая Миинь-Маань. — Гдлами шмыгнула носом. — И при чем тут Яма Искупления? Ты же сама говорила: для Вождей нет дгеббузи. А самое главное, я тебя очень люблю. Очень-очень-очень…

Именно так — медленно, монотонно, ласково-убаюкивающе — рекомендовалось говорить с вооруженными паникерами…

Иногда помогает.

Секунду спустя плечи Гдламини обмякли.

— Я слабая, земани… — Простенькое слово «землянин» госпожа Коршанская так и не научилась произносить. — Мне стыдно. Но мне очень плохо здесь…

— Гдлами…

— Погоди!

Гибко выскользнув из объятий, она отбросила на спину рассыпавшиеся локоны и склонилась над умывальником. Спустя пару мгновений голос ее сделался глуховато-спокойным.

— Говори, нгуаби.

Истерика кончилась. Верховный Вождь ждал доклада.

— Вчера под вечер вернулись лазутчики, — негромко, почти шепотом начал Дмитрий. — Честно говоря, не знаю, что и думать…

Парни М'куто-Следопыта принесли странные вести. Люди нгандва, пришедшие с равнины, не режут голов, не бесчестят женщин. Таков приказ главного над ними, а имя ему — Ситту Тиинка, Засуха-на-Сердце. Ослушников вешают на ветвях бумиана, высоко и коротко. Всем, кто уцелел при штурме Дгахойемаро и бродил по сельве в поисках приюта, разрешено вернуться; люди нгандва помогают им отстраивать хижины. Со стариками Ситту Тиинка уважителен. Удивляется: зачем захотели войны? Предлагает закопать къяххи. Говорит: люди нгандва — не враги горным дгаа…

— А Межземье? — перебила Гдламини.

Разумный вопрос достойный Вождя.

Пусть осколки родов, ушедших некогда из-под тяжкой руки Дъямбъ'я г'гe Нхузи, живут особняком, но они —дгаа…

Дмитрий покачал головой.

В Межземье погибли двое лазутчиков. Еще двое с трудом ушли от погони. Там люди нгандва не церемонятся. Налагают дань. Берут заложников. Ставят на постой наглых обжор. Несогласных — бьют. Непокорных — убивают. Десять дней назад в поселках были вестники Ситту Тиинки. Считали мужчин. Велели готовиться к походу на мохнорылых. Предупредили: нерадивость наказуема, а за ушедших в лес ответят семьи…

Гдламини нахмурилась.

— Когда родитель мой, Дъямбъ'я г'гe Нхузи, задумал принести людям дгаа покой, он начал с малого. Сильному племени дгавили послал ветвь мира и отдал грибные поляны по ту сторону Ттитви, а сильному племени дгайю уступил право хранить Первопламя. Сделав так, стал родитель мой желанным гостем в поселках дгайю и дгавили. И ополчились сильные племена на обидчиков дгаагуа, нашего племени, и наказали их всех, ибо были сильны. Когда же, убив вождей и нагрузившись добычей, уходили воины дгайя и дгавили восвояси, являлся к погорельцам Дъямбъ'я г'ге Нхузи, простивший былые обиды. Он раздавал рис и помогал отстраивать хижины, ничего не требуя взамен. Сами люди слабых племен просили его: останься и правь, ибо убили сильные наших вождей. Сперва отказывался родитель мой, затем соглашался, но, приняв клятву, велел новым дгаагуа некое время держать уговор в тайне…

Меж алых уст хищно сверкнули белоснежные зубки.

— Ты знаешь, земани, что было после?

Дмитрий кивнул.

Мрачное и величественное Мг-Но-Дд 'Ваказъя, Сказание о Последней Войне, он помнил почти наизусть.

— Начальствующий над пришельцами мудр, — задумчиво промолвила Гдламини. — Он идет тропой моего родителя. Если мы нарушим уговор и не поможем мохнорылым, люди Межземья признают его власть. Сельва умеет ждать, но чтит силу. Каково мнение почтенного Мкиету?

— Совпадает с твоим, Гдлами.

— Каково мнение отважного H'xapo?

— Совпадает с моим.

— Что думаешь ты, тхаонги?

— Мне кажется, двали еще не готовы к войне. Тонкие ноздри дрогнули и замерли.

— Ты прав, Д'митри. Сегодня начинать рано. И завтра тоже. Но послезавтра будет поздно. Промедление смерти подобно…

Гдламини недобро усмехнулась.

— Так говорил Дъямбъ'я г'ге Нхузи!

— Но, Гдлами…

Дмитрий осекся и вздрогнул.

Из-под пушистой челки полыхнуло черное пламя.

Таким взглядом покойный тесть усмирял мятежные толпы…

Лейтенант Коршанский, дгаангуаби, словно простой воин, преклонил колено и — в знак полного повиновения — коснулся пересохшими губами стопы Вождя.

Очень, надо сказать, изящной стопы.

С высоким подъемом.


Долина Кшаа. Дни злого солнца.

Блаженны безумцы, ибо за них думает Тха-Онгуа…

Мокеке-Пустоглазый торопливо шагал по пыльной тропе, тянущейся сквозь овраг от самого Кшанги. Время от времени мальчишка хмурился, мотал крупной шишковатой головой, отгоняя нехорошие мысли, но тотчас на устах его вновь возникала ласковая бессмысленная улыбка.

Он не опоздает, нет! Он успеет в большой поселок Кшантунгу до восхода солнца! Он придет туда уже скоро, и там его покормят и приласкают, ведь Мокеке хороший, да, он очень хороший. А люди тоже добрые — и те, что остались в Кшанги, и те, которые ждут в Кшантунгу. И в далеком Кшамату, и в очень-очень далеком Кшатланти тоже нет злых людей. Ни единого.

Юродивый опять насупил брови.

Мама была лучше всех людей, даже самых хороших. Но маму завязали в тряпки и куда-то унесли, и даже не сказали куда. И Мокеке не позволили пойти вместе со всеми. Ему дали ломоть сушеного анго и велели ждать.

Хорошо было бы, если бы мама вернулась, да.

Но Мокеке и без нее неплохо. Теперь ему никто не запрещает бродить из селения в селение и дружить с разными хорошими людьми…

Первый смутный лучик коснулся лица юродивого, и плохая мысль ушла.

— Гы! — сказал Мокеке, улыбнувшись солнышку, а солнышко в ответ опять погладило его теплой ладошкой.

Умный Мокеке! Славный Мокеке.

Давно уже бродит он по холмам, ночуя то там, то здесь. Никто не гонит сироту. Все рады веселому Мокеке, все пускают его к очагу, и не бранят, и кормят вкусной лепешкой, а то и сладкими ломтиками сушеного анго…

Кольнуло подошву.

— Бо-бо! — сказал Мокеке, глядя на торчащую из пятки занозу.

Хотя добрые люди, уважая избранника Тха-Онгуа, совсем недавно обули бродяжку в толстые лыковые лапти, без которых не прожить в жаркую пору, ноги юродивого были босы и красные язвочки густо усеивали потрескавшиеся грязные ступни до самых лодыжек.

— Ай-ай! — сказал Мокеке. — Ай-яй-яй!

Хихикнул и побрел дальше, распевая монотонную песенку без слов, то и дело взмахивая суковатой палкой и приплясывая на ходу.

А солнце тем временем выползало из-за горизонта, с каждым мгновением утрачивая хорошее настроение, быстро становясь злым и палящим, каким и надлежит ему быть летом.

Спеши, Мокеке, спеши!

Скоро уже се-ле-ни-е.

Совсем близко…

— Ой! — сказал Мокеке, оборвав песню. Остановился. Совсем по-звериному жадно потянул носом воздух.

Он пришел, да! Таким вкусным дымком пахнет только в поселках, где ждут своего Мокеке добрые люди. Поселок еще не близок, ну и что?!

—Ух!

Юродивый высоко подпрыгнул и, гримасничая, пошел быстрее. Однако почти сразу вновь замер, словно степной арбаган у норки. Прислушался. Затем, испуганно бормоча, отскочил в сторону, присел на корточки и, выставив перед собой палку, крепко зажмурился, оставив, однако, один глаз приоткрытым…

Мокеке умный, да! Мокеке хитрый! Мокеке все увидит!

Из-за высоких камней показались люди.

Много. Еще больше.

Все больше и больше людей.

Недобрых. Незнакомых.

Рядами — в каждом ряду столько человеков, сколько пальцев на руке Мокеке — вытекали они из-за скал, словно медленная река, безмолвно и неторопливо, а во главе все больше вытягивающейся по тропе колонны ехал на большом-пребольшом белом ооле хмурый и сосредоточенный человек с длинными, ниже широченных плеч спадающими волосами, и рядом с ним, почти не отставая от оола, бежал вприпрыжку на поводке еще один, не похожий на остальных…

Юродивый в ужасе вновь смежил веки, на сей раз — — взаправду.

Этот, бегущий рядом с оолом, — один из Могучих, да!

У него светлые глаза, и кожа у него светлее, чем у простых человеков.

Мокеке видел настоящих Могучих только однажды, издали, давно, но навсегда запомнил, каковы они есть, и он жалобно заскулил, понимая, что эти, идущие непонятно откуда, уже увидели его и обязательно обидят…

Это нельзя! Это неправильно!

Пусть пожалеет бедного Мокеке страшный человек на белом ооле!

Юродивый ждал своей судьбы, сжавшись в комочек.

А потом чьи-то сильные руки схватили за плечи и потянули куда-то, и Мокеке понял: ему сделают плохо.

Но ошибся.

— Ты кто? — глядя сверху вниз, спросил восседающий на ооле.

— Гу-гу! — жалобно отозвался Мокеке. — Аг-гы-гы!

И его поняли.

Сильные руки разжались, а во рту появился вкус лепешки.

Эти люди знали законы Тха-Онгуа и чтили их.

Они не обидели Мокеке.

Поэтому Мокеке осмелился открыть глаза.

И когда взгляд его встретился с пылающим взором всадника, юродивый, взвизгнув, упал в пыль…

А колонна двинулась дальше, к выходу из оврага.

Ряд за рядом.

Молча.

И только цоканье оольих копыт, изредка ударявших о потеющие росой камни, да мерный глухой топот ног нарушали тишину…

Когда же мерный топот утих, а колонна скрылась за поворотом, ведущим к селению Кшантунгу, Мокеке, доселе лежавший неподвижно, зашевелился.

Привстал. Осмотрелся.

Никого.

Только плетеная корзинка стоит совсем рядом.

Забыли? Подарили?

Осторожно принюхался. Облизнулся.

Засунув ладонь под крышку, извлек желтый маслянистый ломоть.

Анго!

Вкусно!

Добрые, хорошие люди!

Мокеке задрал голову к высокому, совсем уже светлому небу и радостно, благодарно завыл. И будь живы родители его или окажись рядом кто угодно из местных, подкармливающих беднягу, удивлению их не было бы предела.

Ибо вместо привычного воя с уст несчастного срывались слова.

— М'буула М'Матади!! — кричал Мокеке. — Тэлл М'буула М'Матади-и-и…

И эхо, прыгая по отвесным стенкам оврага, соглашалось с юродивым:

— Сокрушающий Могучих! Идет Сокрушающий Могучи-и-их!

Но некому было его услышать.

Все обитатели обширного Кшантунгу толпились в этот час на берегу илистой Кшаа, были здесь, впрочем, и посланцы иных поселков — люди из Кшанги, Кшамату, Кшатлани, Кшарти Верхнего и Кшарти Нижнего, празднично одетые, вышли к реке. Даже женщины — не только почтенные старухи, но и молодые, были здесь, хотя стояли, понятное дело, отдельно, в почтительном отдалении от мужчин. И хотя большинство гостей Кшантунгу явились, как положено, загодя, но изредка появлялись группки запоздавших. Молодые помогали старейшинам спешиться, отводили в сторонку оолов и вливались в толпу ровесников, старики, степенно оглаживая узкие бороды, занимали почетные места у самой воды.

Солнце взошло и мгновенно побелело.

Близость Кшаа, этой бурной, а порою и бешеной реки, кормилицы равнинного края, слегка охлаждала раскаляющийся воздух, но все равно с каждым мгновением духота делалась все невыносимей. Жар усиливался, и люди, потные, разгоряченные, с тоской посматривали на небо.

Зря.

Синева, как и в минувшие дни, оставалась безоблачной и беспощадной, и только далекие, никем из равнинных людей не виданные снежные вершины еще поили влагой обмелевшую Кшаа, не давая ей умереть…

Звонко и ясно пропела труба.

От толпы отделились двое, оба — крепкие, с полуседыми бородами, похожие друг на дружку, словно близнецы, только одетые по-разному: один — в белую жреческую накидку, второй — в короткие светлые штаны и такую же куртку, густо усеянную блестками. Тотчас утих негромкий говор мужчин и гомон женщин, без умолку сетовавших на невиданную сушь.

Ступая медленно и торжественно, старики подошли вплотную к присмиревшей реке, необычно тихой, обмелевшей настолько, что обнажились груды камней, обломков гранита и валунов на ее полуиссохшем дне.

— Люди нгандва! — подняв руки над головой, зычно выкрикнул один из стариков, тот, чье одеяние невыносимо сияло на солнце. — Пусть все, кого это касается, и все, кто страдает от гнева Тха-Онгуа, молчат и слушают нас!

Теперь притихли даже дети, и только чуть-чуть постанывала Кшаа, стиснутая валунами, да, шурша, ссыпались с гранитных валунов мелкие камешки.

— Я, Око Подпирающего Высь, назначенный надзирать за вами, говорю: каждый из вас видит: Тха-Онгуа, великий и милостивый, отвратил от вас свое лицо и карает вас за ваши проступки. Мы огорчили его, чем — знает каждый, так как свои грехи мы держим в тайне, внутри себя. Но есть и общий грех, касающийся всех вас, возделывающих равнину Кшаа, и грех этот известен каждому…

Замолчав, старик сурово оглядел собравшихся.

Столкнувшись со взором его, мужчины отводили глаза, женщины истерически всхлипывали.

Он был прав, деревенский староста, почтительно именуемый сородичами Оком Подпирающего Высь.

Каждый из пришедших на берег знал: всем бедам, рухнувшим на равнины в это лето, виною — Ваяка.

Семь весен назад велели Могучие людям нгандва быть навеки вместе. Не пожелавших подчиняться убили громкими палками. Смирившиеся живут ныне под крылом Подпирающего Высь, властителя Сияющей Нгандвани, чей счастливый долг — исполнять волю Могучих…

Кто стал Подпирающим Высь?

Непутевый лежебока из селения Уурру, что лежит на берегу тихой Уурры, в десяти, десяти и еще десяти пеших переходах от великой Кшаа…

Почему он?

Потому.

Так приказали Могучие…

Кто стал Правой Рукой Подпирающего Высь?

Мертвоглазый хитрец Сийту из поселка Аммтаа, затерянного в холмах.

Кто стал Левой Рукой Подпирающего Высь?

Крепкорукий парень Ваяка, рожденный в Кшантунгу.

Осмотрев, увезли его с собой Могучие и дали новое имя — Канги Вайака, что означает Ливень-в-Лицо, и поставили начальником над теми из людей Подпирающего Высь, которые носят на груди громкие палки…

Гордились тогда земляком люди, живущие на берегах Кшаа!

А совсем недавно долетели совсем иные, скорбные вести.

Черной неблагодарностью отплатил за добро парень Ваяка, навеки опозорил родимое Кшантунгу. Из уст в уста передавали люди: оскорбил негодяй Могучих, впал в немилость к Подпирающему Высь, а будучи ввергнут в подземное узилище, не пожелал покорно терпеть заслуженную кару и — слыханное ли дело? — бежал из ямы, подговорив стражников уйти с ним.

— Каждый из нас, сородичи, пусть и ни в чем не виновный, несет на себе часть великой вины, — продолжал меж тем староста, хмуря брови. — Да! Каждый из нас провинился перед Могучими, и на весь Кшантунгу простер крыло гнева своего Подпирающий Высь, ибо ныне грех умножен многократно!

Толпа застонала.

Все правда. Все!

Бежав из позорной ямы, не спрятался парень Ваяка, не унес грехи свои в пещеры далеких холмов. Много хуже поступил он. Отказавшись от славного имени Ливень-в-Лицо, назвал себя — страшно и повторить! — М'буулой М'Матади, Сокрушителем Могучих, и ныне, по слухам, бродит с кучкой отпетых негодяев по равнине, подговаривая пахарей не повиноваться Подпирающему Высь…

Как возможно такое?

Почему не посылают Могучие свои летучие лодки? Почему молчат их громкие палки?! Отчего не пойман еще неблагодарный изменник?!!

— Не один из нас, но все мы, взрастившие подлеца Ваяку, провинились перед Тха-Онгуа, ибо Могучие — суть посланники Его, а Подпирающий Высь — настник Его в равнинах Нгандвани. И горе тем, кто не понял еще грозного предостережения, кто грозную засуху и великие горести считает случайностью. Нет, это Тха-Онгуа наказывает нас и грозит еще большими бедами…

Староста потряс над головой кулаками и закрыл ладонями лицо, и в полной тишине над мертво молчащей толпой звенели злобные мухи.

— Вуэй-а, вуэй-а… — не выдержав, похоронно завыли старухи.

Око Подпирающего Высь медленно огляделся.

— Я вижу, вы устыдились, и это хорошо. Во искупление общей вины должны мы отныне посылать втрое больше пищи в склады Подпирающего Высь и вдвое больше юношей в войско его…

Стон прокатился по толпе, но никто не посмел возразить.

— Если же объявится здесь гнусный предатель — а он придет неизбежно! — пусть будет незамедлительно связан, и скручен, и предан в руки мои! Пусть ни друг, ни родич не усомнятся ни на миг, творя это благое дело! Клянетесь ли, что поступите так?

— Да-а-а… — единым духом выдохнула толпа. Против обычаев равнины было такое. Своего наказывают свои, так велось испокон, и очень скверное дело — отдать своего чужим. Но никто не промолчал — ни друзья детских лет Ваяки, ни отдаленные родичи; да и что могли они возразить, если проклинал, и заклинал, и требовал клятвы не кто иной, как родной брат покойной матери бывшего Ливня-в-Лицо?

— А теперь сделаем так, как делали наши деды, как исстари просили они у Тха-Онгуа благодатного дождя, — высоким надтреснутым голосом заговорил второй старик, и длиннополая жреческая накидка, свисающая с его плеч, слегка всколыхнулась, а погремушка в правой руке издала треск. — Напоим мать нашу Кшаа сладкой кровью; пусть простит нас, и пусть небо прольет слезы свои на иссохшую землю. И да будет благословен великий и благой Подпирающий Высь, ибо, жалея нас, позволил он взять из загонов своих упитанного нуула!

Жрец, замолчав, поклонился старосте, Око Подпирающего Высь важно кивнул в ответ. Оба шагнули вперед и, став около большого валуна, круто нависавшего над мутной Кшаа, вымыли в воде руки. Затем негромко, не торопясь, прочли молитву, глядя поверх воды в сторону востока, туда, где располагались никем из жителей равнины никогда не виданные горы.

Люди напряженно молчали. Женщины, не мигая, ловили каждое движение старцев. Дети замерли на местах.

Уже семь лет, с тех самых пор, как по воле Могучих возникла Сияющая Нгандвани, все оолы, и все нуулы, и девять из десяти частей всех трех урожаев принадлежат не обитателям селений, но Подпирающему Высь, и суровые люди в одеждах, похожих на одеяние старосты, приезжая трижды в год, забирают положенное, оставляя пахарям то немногое, что предписано не забирать…

А плоть жертвенного нуула обычай велит съесть немедля после свершения обряда. Значит, сегодня каждому доведется отведать жареного мяса! Пусть понемногу — ведь нуул невелик, но все равно, взрослые вспомнят его вкус, а юные узнают его сладость. Воистину, и малая радость велика в годину большой беды…

Да будет славен щедрый Подпирающий Высь!

— Ведите жертву! — среди общего безмолвия громко и отчетливо произнес жрец. — Приступим!

Из толпы вывели… нет, скорее, вынесли на руках благородно-серого, совсем еще юного длинноухого нуула, испуганно и туповато косящего по сторонам темно-лиловыми выпуклыми глазами.

Обнажив небольшой, слегка изогнутый нож, жрец попробовал на ногте остроту лезвия и поднял клинок над головой.

— Да воздается тебе за дар твой, о Подпирающий Высь, и да будет эта жертва услышана тобой, о великий и милостивый Творец, обитающий на вершинах гор, ты, Тха-Онгуа, наш создатель и покровитель, и пусть она будет принята тобой!

Он еще говорил, а юноши, охраняющие покой Ока Подпирающего Высь, уже уложили нуула на валун, головой к воде. Задние, трехпалые ноги его крепко держал младший жрец, на передние коленом встал сам староста.

— Услышь нас! — Теперь жрец почти пел. — И пусть Дожди обильно и скоро прольются над нашими пашнями и садами, так же, как обильно и быстро потечет кровь нашей жертвы…

Короткое движение.

Хрип.

Горло нуула распахнулось, обнажив сокровенную плоть.

Все благоговейно и выжидательно смотрели, как взметнулись багряные брызги, как утихли алые фонтанчики, как медленно потекла темная кровь, крупными каплями падая в тусклую воду Кшаа…

— Жертва принята! — возгласил жрец.

Толпа всколыхнулась.

Зарезанного нуула подхватили и унесли, а люди, сбросив оцепенение, заулыбались, зашушукались, женщины понемногу смешивались с мужчинами, юноши принялись обливать девушек водой, набирая мутную влагу в пригоршни, и очень скоро среди собравшихся трудно было найти хотя бы одного, оставшегося пристойно сухим. Теперь нельзя было думать о плохом! Серый нуул принял смерть молча, не сопротивляясь и не крича, а значит — Тха-Онгуа не отверг дара людей и ныне пришло время веселья!

С выкриками, с прибаутками на середину реки, туда, где течение, несмотря на мелководье, было еще достаточно быстрым, вытащили маленький плот с соломенной куклой, обряженной в яркую домотканину, и подпалили с трех сторон. Кукла, промокшая насквозь, дымилась, никак не желая загораться, ее смешная, несоразмерно туловищу большая голова, увенчанная уродливой широкополой шляпой, подрагивала и тряслась — точь-в-точь так же, как у несчастного бродяжки Мокеке-Пустоглазого, и это было смешно!

Женщины затянули веселую песню, детвора, визжа, захлопала в ладоши, и даже взрослые пахари, кто — чуть смущенно, кто — бесшабашно, завопили, заулюлюкали, закричали вслед медленно отплывающему, то и дело цепляющемуся за острогранные камни плотику:

— Прочь, прочь! Уходи прочь! Пусть сгорит с тобой вместе проклятая сушь, пусть вода зальет тебя, как ливень заливает землю! Ай-ай-ала-лай!

Устав дрожать, люди смеялись и пели, забыв ненадолго о смутных страхах, навеянных речью старосты.

Даже все усиливающийся зной не смущал их, нечто легкое, праздничное разлилось в воздухе…

Тха-Онгуа принял жертву!

Не о чем больше беспокоиться!!

Ай-ай-ала-лай!!! Тррай-трра-лалай!!!

Ай-ай-ала-ааа…

Тррай-трра-ла-лаа…

Тр-р-р-р-р!!!

Короткий сухой треск ворвался в веселый гомон и оборвал его, словно горошины грома раскатились по выжженной земле.

На валуне, где изнывала еще под лучами солнца липкая кровь жертвенного нуула, стоял, подбоченясь, хмурый молодой парень, одетый, как положено быть одетым тому, кто служит в войске Подпирающего Высь. Не обращая внимания ни на кого в отдельности, стоял он, с небрежной лихостью держа в левой руке громкую палку, и над круглым дуплом в торце ее медленно курился дымок.

Стихли шутки и смех. Люди замерли, встревоженными глазами глядя на разрушителя веселья. Спустя несколько мгновений лысоватый низкорослый старик, близоруко щурясь, выбрался из толпы.

— Я рад видеть тебя здесь, Вииллу, сын моего двоюродного брата. Мы, люди из Верхнего Кшарти, помним тебя и гордимся тобой. Слухи о твоей верной службе Подпирающему Высь доходят до наших равнин. Если тебя отпустили на побывку, это хорошо: то, что ты успел к празднику, это очень хорошо; но почему твое оружие говорит сегодня на берегу Кшаа?

— Молчи, — сухо перебил его Вииллу и, полуобернувшись, указал вдаль, туда, где стояли незаметно пришедшие люди. Много людей. Никак не менее пяти, а то и шести десятков. — Видишь? Это М'буула М'Матади. С ним — Инжинго Нгора, Истинно Верные, поклявшиеся исполнить волю Тха-Онгуа и прогнать с нашей земли тех, кто называет себя Могучими. Мы пришли в Кшантунгу!

Короткий сухой треск вторично вспорол знойный воздух.

— Склоните головы перед М'буулой М'Матади!

Спустя краткое время колонна пришедших двинулась к берегу. Впереди на большом грязно-белом ооле — высокий всадник. А у ноги его, на коротком поводке, подфыркивая и отплевываясь…

(— Ох-х!'— всхлипнула толпа.)

…бежал Могучий…

(— Ай-яй! — взвизгнула толпа.)

…самый настоящий Могучий, светлоглазый, носатый и пепельноволосый!

А пока люди ошеломленно круглили глаза, не умея осознать увиденное, человек на ооле приблизился к ним почти вплотную, и люди Кшантунгу, узрев лицо всадника, изумились вдвойне.

И более всех — почтенный староста, Око Подпирающего Высь.

Сына старшей сестры своей видел он всяким. Пребывая в ничтожестве, глядел Ваяка почтительно, тупил долу темные очи. Возвысившись до Левой Руки властителя Нгандвани, надменно кривил губы Канги Вайака, Ливень-в-Лицо, проходя мимо сородичей и брезгуя принять корзинку со скромными дарами к Дню Сотворения. И все это было понятно. А ныне — нездешним суровым огнем пламенели широко раскрытые глаза, и жесткая улыбка на устах казалась вовсе не надменной, но и обращена была не к людям, а к кому-то невидимому, стоящему в отдалении от всех…

Но все-таки это был он, предатель, оскорбивший Могучих!

— Убей его! — стряхнув оцепенение, приказал Око Подпирающего Высь стражу, стоящему рядом, и тот, хотя и бледный до синевы, не смея ослушаться, вскинул громкую палку.

Сухой щелчок, словно ветка треснула в костре.

И никакого быстрого грома.

— Попробуй еще раз! — спокойно и звучно повелел всадник.

Стражник ловил ртом жару, словно рыба, выпрыгнувшая на берег. Руки его тряслись, и громкая палка по-лягушечьи прыгала, отбрасывая яркие лучики.

— Ну же! — повысил голос тот, кто восседал на ооле.

Взвизгнув, стражник выстрелил снова.

Сухой щелчок.

И опять — сухой щелчок.

— Довольно, — усмехнулся всадник, отводя взгляд от синеющего лица несчастного юноши. — А теперь… — голос его еще более окреп, — слушайте меня, люди нгандва, дети Тха-Онгуа!

— Тха-арр-раа! — скорее по привычке, нежели осознавая смысл слов, откликнулась толпа.

— Тот, кто по праву назван Творцом, всесилен и милостив, но лик его обращен лишь к Истинно Верным. К тем, кто любит его одного, и не ради суетных благ, но ради его самого…

— Тха-арр-ррааа!! — уже гораздо громче отозвалась толпа.

— …и к тем, кто сумел отринуть ложь и знает, как надо жить во имя Тха-Онгуа, что делать и за что воевать…

Всадник сделал паузу. Полная, невероятная тишина облепила берега Кшаа; опять стали слышны слабенькие шорохи осыпающихся камешков и невнятное бормотание полувысохшей речки, и, держась за бешено колотящееся сердце, почтенный староста понял, что он все же ошибся: этот человек на белом ооле хоть и безмерно похож, но никак не может быть сыном его, старосты, старшей сестры, ибо никогда, никогда, никогда парень Ваяка не умел так говорить…

— Ложь лукава, а доверчивость — спутница греха. Но сама по себе она не есть грех, и я не вправе упрекать вас, доверчивых. Ибо разве не был я одним из вас, таким же грешником, как вы?!

Голос всадника зазвенел и возвысился до небес.

— Я был пахарем Ваякой и верил в благость Могучих, пришедших с Выси. Я был взят ими, я был признан годным к власти, возвышен до ранга Левой Руки самого владыки Нгандвани, и мог ли я не верить в благость Могучих? Я был низвергнут с высот, но, изгнивая в позорной яме, ни на миг не усомнился я в том, что воля Могучих есть воля Тха-Онгуа!..

Всадник говорил, а люди внимали.

И только Вииллу, все так же стоящий на жертвенном валуне с громкой палкой на изготовку, следил за толпой, позволяя себе не слушать.

Не раз и не два уже слышал он эту речь и речи, подобные этой.

Так или почти так говорил М'буула М'Матади ему, Вииллу, и друзьям его, охранявшим позорную яму. Так говорил бывший Ливень-в-Лицо с обитателями поселков, лежащих вдоль берегов звонкой Уурры, и пенистой Экки, и нежной желтоструйной Виндгры, и с хмурыми островитянами, раскидывающими сети в омутах голубого озера Йоар-Мла.

Верным слугой Могучих был Канги Вайака, Левая Рука Подпирающего Высь. Когда небесная лодка рухнула на рубежах Сияющей Нгандвани, там, где начинается сельва, населенная дикарями дгаа, велено было Ливню-в-Лицо, чтобы ни один из явившихся с Выси не ушел, но чтобы все были изловлены и отданы Могучим. И, получив приказ, в точности исполнил его Канги Вайака. И не было его вины в том, что пришельцы из Выси, пока были живы, не хотели сдаваться.

Прислушавшись, Вииллу едва слышно скрипнул зубами.

Да! Шесть красивых, бережно засушенных и умело украшенных голов добыл исполнительный и смелый Ливень-в-Лицо! И что же? Был ли храбрец обласкан и награжден, удостоился ли милостивого кивка Подпирающего Высь и вкусной пищи хальфах, привозимой Могучими?

Нет! Вместо почестей и похвал был он бит семихвостой плеткой на площади, в присутствии Низших, а толстый Подпирающий Высь смеялся, считая удары, и ел пригоршней пищу хальфах из блестящей банки.

Десять десятков ударов без одного выдержал Канги Вайака, а после был брошен в позорную яму, где ядовитые паучки и многоножки вершат над узниками тихую, безмерно мучительную казнь.

Но и тогда не роптал он, а думал, что сам виноват и заслужил наказание, ибо верил, что Могучие — мудры, а власть Подпирающего Высь — воистину благо для Сияющей Нгандвани…

— …там, во мгле и сырости позорной ямы, ко мне пришел Голос. — Теперь М'буула М'Матади говорил очень тихо и задушевно. — С тех пор он не покидает меня ни на миг. Он открыл мне правду. Он указал мне путь, которым я иду. А те, кто слышит зов Тха-Онгуа, идут за мною…

Вииллу чуть заметно кивнул, не отрывая взгляда от лиц сородичей, впервые внимающих слову правды. Кто-кто, а он, в недавнем прошлом — начальник стражи при позорных ямах, хорошо понимает, что чувствуют сейчас люди, столпившиеся на берегу Кшаа.

Ведь правда — проста: Могучие должны уйти обратно в Высь!

Для детей своих, для людей нгандва, и для далеких людей нгандуа, и даже для горных дикарей дгаа сотворил Творец Твердь, чтобы кормила их и оставалась неизменной. Не запрещено гостить на Тверди и чужакам, если уважают они первородство детей Тха-Онгуа и не причиняют вреда его творению. Иные, прижившись, могут даже и своими стать, как мохнорылые двиннь-г'г'я, что тоже явились некогда с Выси, а нынче уже стали пусть и не детьми, но добрыми пасынками Творца, назваными братьями его сыновей.

Но Могучие — не дети Тха-Онгуа, не учтивые гости его и тем более — не братья, как они уверяют. Они враги и хищники. Они истязают Твердь, прокладывая путь своему Железному Буйволу, они вводят свои законы и привозят свои болезни, они уводят из поселков молодежь и заставляют ее служить своему Подпирающему Высь, который сам — не больше чем ничтожный прислужник Могучих!

Их сила — в огненных лодках, летающих в сини, да еще в громких палках, убивающих издалека. Но огненные лодки давно уже не способны летать, а громкие палки быстро приходят в негодность — М'буула M'Maтади, бывший в прежней жизни воителем Канги Вайакой, знает это наверняка. А еще их сила — во лжи и в страхе людей нгандва. Страхе, который пришло время преодолеть…

— …вот о чем поведал мне Голос, — совсем тихо завершил всадник, — и вот правда, которую велел принести вам.

Вииллу настораживается.

Он знает: сейчас, как бывало везде, кто-нибудь неизбежно усомнится.

И словно в ответ предчувствию Истинно Верного над берегом бренчит надтреснутый тенорок старосты. Он вовсе не смельчак, и он бледен. Но он давал клятву на хлебе, принимая посох и печать Ока Подпирающего Высь, и теперь обязан пристыдить и опровергнуть мятежника.

— Ты обучился гладко говорить, сын моей сестры. Но чем ты подтвердишь свои пустые слова?

На устах Вииллу расцветает совершенно неуместная улыбка.

Сомнение высказано! Значит, пришел черед говорить РХавну, который раньше был одним из Могучих, но, оказавшись в одной яме с тогда еще просто Канги Вайакой, был просветлен Творцом и выбрал свободу. Ныне, одетый в прочный красивый ошейник, бегает он при стремени М'буула М'Матади, показывая себя и правдивым словом усмиряя самых недоверчивых.

Уже больше десятка раз за минувшие полтора полнолуния видел Вииллу это дивное зрелище, но готов любоваться им вновь и вновь…

— Расскажи добрым людям о себе, РХавно, — негромко повелевает М'буула М'Матади, и светлоглазый послушно прокашливается.

Уши Вииллу вырастают вдвое.

— Я землянин. Я прибыл сюда издалека, с Выси, и среди тех, кого вы зовете Могучими, я был не последним, — медленным, тягучим голосом говорит носитель ошейника. — Я умен и талантлив. Я начал ходить в год, говорить в два года, а читать в три. Враги считали меня опасным и непредсказуемым, а друзья — верным и надежным. О, как ошибались и те, и другие! И сам я, внимая глупцам, был чужд истины. Но теперь, хвала Тха-Онгуа, я знаю, кто есть кто, и готов всем рассказать об этом, если будет на то пожелание моего спонсора, у чьих благодатных ног я обрел счастье…

Это была не речь, но песня. Ведомый на поводке повествовал, прищурив глаза, он слышал сейчас лишь себя и жил, погруженный в сладостные мечтания.

— Достаточно, РХавно, — милостиво промолвил всадник.

И повторил уже строже, одновременно освобождая из стремени ногу:

— Уймись же! Я доволен тобой.

Носитель ошейника, зардевшись, прильнул губами к тупому концу кожаного лаптя. Он сперва лизнул его, а затем поцеловал и лобызал долго, нежно, ликующе, страстно, так, что каждый из пахарей нгандва, умеющий видеть, смог убедиться и признать: бывший Могучий воистину сказал правду, ибо ни похвала, ни угроза кары не способны окрасить лицо человека, пусть даже пришедшего из Выси, столь ясным и неподдельным восторгом…

Отметим в скобках: бывший господин Штейман, известный многим также и под творческим псевдонимом «Каменный», некогда — Генеральный представитель Компании на Валькирии, а ныне — чесальщик пяток М'буула М'Матади, действительно был счастлив в этот миг, счастлив полностью и абсолютно, как только и может быть счастливо живое существо, обретшее после долгих и мучительных поисков не только долгожданное место в жизни, но и смысл бытия — в лице вымечтанного, строгого и великодушного повелителя.

Впрочем, довольно о Штеймане, который совсем еще недавно был человеком! Жизнь и судьба Александра Эдуардовича в полной мере известны каждому, имевшему счастье хотя бы единожды прочитать книгу о сельве, не любящей чужих, труд сколь полезный, столь и поучительный и, в отличие от многих иных, в полной мере свободный от излишней назидательности; жалкое же существование чесальщика пяток по имени РХавно вряд ли способно увлечь твое внимание, мой вдумчивый и взыскательный читатель!

Люди тем временем глядели на происходящее во все глаза.

Предъявленное доказательство было неоспоримым. Больше того, брошенное на чашу раздумий, оно перевешивало тысячи опровержений. Лукавому уму под силу измыслить многое, но светлоглазый, истово лижущий лапти человеку нгандва, — зрелище слишком невероятное, чтобы быть подделкой.

Да, носитель ошейника, бесспорно, один из Могучих, но даже бедняжку Мокеке, юродивого сиротку, не убедить в том, что это — брат Тха-Онгуа…

И всадник на белом ооле не упустил мгновения истины.

— В том, что вы делаете здесь, нет правды! Ни в одном из преданий, завещанных нам, людям нгандва, перво-предками, нет ни слова об обрядах, которые вы только что совершали. Невежественные, темные люди, без света в сердце, подобные горным дикарям дгаа, ставящим наравне с Тха-Онгуа мерзостную Ваарг-Таангу, неужели вы думаете, что кровью нуула можно искупить свои грехи перед Творцом?! Нет, говорю я! Тысячу тысяч раз — нет! Это грех из грехов, и вы, глупые нгандва, лишь увеличиваете вину свою, совершая жертвоприношение! Кому? — В голосе М'буула М'Матади зашелестела ядовитая насмешка. — Тха-Онгуа? Но истинному Творцу не нужна кровь невинных нуулов! Ему нужны очищение и дела, ему нужны не смерть и страх безобидных животных, а жаахат, война с пришельцами, несущими пагубу, война с Могучими, кровь и смерть врагов Тха-Онгуа, ненавидящих землю нашу, ее творца и детей его — Инжинго Нгора, Истинно Верных!

Лицо М'буула М'Матади поражало. Словно бы светящееся изнутри, оно жило своей, отдельной жизнью, поминутно меняя выражение; оно становилось то неумолимо грозным, то отечески нежным, и металлический голос, резко хлещущий по ушам, то и дело сменялся мелодичным мурлыканьем, вовсе не присущим человеку. И все это было столь необычно, что иные из слушающих смотрели на всадника как зачарованные, не в силах оторвать взгляд, другие же, напротив, будто не в силах видеть его, потупили очи.

— И что же? Вместо того, чтобы поострее наточить топоры и переделать косы в длинные пики, вы превратились в народ мясников и убиваете невинный скот, принося его в жертву. Кому? — Жилы на горле М'буулы М'Матади напряглись, и крик его стал острее клинка. — Повторяю вновь: истинному Творцу не нужны, омерзительны такие жертвы. Только горные дикари дгаа и лицемеры, лижущие зад трусливому самозванцу, именующему себя Подпирающим Высь, прячутся за кровь беспомощных нуулят! Нам, детям Тха-Онгуа, надо проливать кровь не глупых нууулов, а врагов. К этому вас призываем мы. Жаахат Могучим!

— Жаахат Могучим! — взметнув над головою громкую палку, закричал Вииллу-вестник, и спустя миг-другой издалека, оттуда, где ожидала возвращения вождя колонна Истинно Верных, остановленная приказом М'буулы М'Матади, донеслось рокочущее:

— А-а-а-а-о-уи-и-и!!!

Вскинулись мозолистые кулаки.

Толпа, совсем еще недавно беззаботно веселившаяся, а всего лишь миг назад боязливо-безмолвная, грозно закричала:

— Жаахат Могучим!

— Жаахат их губернаторам и министрам, их продажным старостам и неправедным прокурорам, осквернителям воли Тха-Онгуа!

— Жаахат им! Смерть отступникам! — так неистово и яро подхватили люди, что отзвуки многоголосого рева перелетели через Кшаа и долгим эхом рассыпались среди оврагов.

— Жаахат и лютая смерть Подпирающему Высь, который не нужен людям нгандва!

Десятки и сотни распаренных духотой, обезумевших людей подались вперед, и почтенный староста, единственный, кто сумел сохранить сейчас ясный разум, в ужасе сгорбился, пытаясь сделаться маленьким и незаметным. А остальные — дети, женщины, взрослые, старцы, даже мудрый, многое в жизни повидавший жрец — завороженно вытягивая шеи, исступленно и грозно вопили:

— Жа-а-хат!

Солнце плясало на занесенных над головами, невесть откуда взявшихся ножах, отражалось от потных людских лиц, подкрашивало розовыми тенями выкаченные белки глаз и, набираясь сил в земной ярости, звенело, словно никогда не виданный жителями равнин горный лед.

— Жаахат всем недругам правды Тха-Онгуа! — в последний раз страстно выкрикнул М'буула М'Матади, высоко вскинув узкий клинок. — А теперь пусть каждый, сознающий себя Истинно Верным, преклонит колени и помолится Творцу. Пусть сердца ваши будут открыты правде и закрыты для лжи…

Он поправил алую повязку, перетягивающую длинные волосы, и среди вновь опустившейся на берег Кшаа благоговейной тишины громко, отчетливо и уверенно произнес:

— Дождь будет. Я просил Творца о милости, и Голос открыл мне, что она будет дарована не позже завтрашнего утра. И пусть грязная кровь Могучих и их прислужников прольется так, как прольются дожди на нашу иссохшую землю!

Десятки ненавидящих взглядов скрестились на старосте, и старик попятился, пытаясь хранить достоинство, но все-таки помимо воли отгораживаясь слабыми ладонями от пронзающих глаз сородичей.

Короткая усмешка изогнула губы М'буулы М'Матади.

— Жаахат не знает пощады. Однако прошу вас, дети Тха-Онгуа: когда пройдет дождь, пусть те, кто осознает себя Истинно Верными, не трогают этого старого человека. Он трижды заслужил смерти, но в жилах его течет та же кровь, что в жилах моей матери, и в детстве он научил меня кулачному бою. Пусть останется жить, и пусть жизнь будет ему наказанием…

— О М'буула М'Матади… Отец… Да будет благословенно твое имя, Слышащий-Голос-Тха-Онгуа… — застонали, закричали люди, опускаясь на колени, вздымая руки, протягивая их к торжествующе улыбающемуся всаднику.

И вновь короткий треск громкой палки заставил толпу притихнуть.

— Довольно, — уже совсем тихо сказал сидящий на белом ооле. — Вера словам ущербна, и лишь делам, доказанным делом, можно доверять. Если слово мое окажется лживым — что тогда? Тогда вы со стыдом вспомните, как громко прославляли меня. Подождите до завтра. И если Тха-Онгуа подтвердит сказанное мною, жду вас в долине Уурры не позже следующего полнолуния!

Встряхнул массивной мордой белый оол, разворачиваясь вспять, и помчался прочь от реки, туда, где ждали вождя Истинно Верные, а рядом с М'буула М'Матади поспешали, стараясь не отстать от оола, Вииллу-вестник, рожденный в Верхнем Кшарти, и РХавно, просветленный Творцом чесальщик пяток, бывший некогда Могучим…

…Люди расходились беззвучно, боязливо втянув головы в плечи.

Самые смелые нет-нет, да и бросали взгляд в Высь.

Но солнце даже не думало униматься.

Напротив, оно бесновалось страшнее прежнего, с удесятеренной яростью выжигая иссохшую, потрескавшуюся землю. К полудню зной сделался так страшен, что не только в хижинах, укрытых тенистыми кровлями, но даже и в прохладных доселе землянках стали терять сознание старики и самые слабые из женщин, а над умирающей Кшаа встала и вытянулась облаком до самого горизонта сизая туманная пелена пара. Уже не имея сил реветь, жалобно хрипели от удушья оолы и нуулы в крытых загонах, и невесть откуда обрушились на приречные селения тучи огромных слепней, жалящих больнее огня.

Потом пришла мгла, удушающая, страшная мгла.

Она припала к земле и сделала день вечером, а вечер — ночью.

А когда, бессильно роняя головы, стали хрипеть и плеваться багровой пеной уже и сильные мужчины-пахари, с востока, оттуда, где горы, задул ветер.

Люди, вповалку лежащие в земляных укрытиях, очнулись от сильного грома и блеска кривых молний, разрывавших предутреннюю тьму. Небо бороздили пламенные зигзаги. Порывы холодного, с каждым мгновением усиливавшегося ветра проносились над землей, качая вмиг ожившие деревья, пригибая к земле обезумевший от счастья лозняк, шурша камышом в плавнях.

Затем по кровлям звонко ударили первые капли.

Это был не дождь. Пришло то, чему нет имени в языке нгандва. Сорвавшаяся с привязи стихия, словно собираясь за одну ночь наверстать упущенное, наотмашь хлестала равнину косыми потоками воды — от Киантунгу до Кшамату, Кшатлани, Кшанги, до Кшарти Верхнего и Кшарти Нижнего, до самого отдаленного Кшаари…

Вся равнина, все холмы, все овраги — все было залито, избито, измочалено плетками дождя. К утру он чуть притих, иногда даже синее небо и блестки теплого, доброго солнца на миг-другой озаряли насквозь промокшую, сладостно взбаламученную землю, а затем снова гремел гром, сверкала в тучах молния, грохотало где-то на востоке, там, где возвышаются горы, и нескончаемые жесткие струи били и кромсали землю. Она же, пьяная досыта, уже сверх меры напиталась влагой и больше не желала пить.

Мутные валы катились по влажной почве, не впитываясь, урча и сверкая.

Высохшие притоки великой Кшаа вздулись и, сметая все лежащее на пути, низвергались с холмов на равнину, и сама Кшаа, совсем еще недавно такая тихая, мирная, обмелевшая речушка, с истошным воем и грохотом катила свои седые, злобно вздыбившиеся воды, смывая и унося все, что не успели убрать люди. Повозки, обломки хижин, сено, оолы и нуулы, не загнанные в первые часы ливня в подземные стойла, — все, смешавшись, мчалось невесть куда, жутко подпрыгивая над водоворотами…

Три дня и три ночи буйствовали дожди, превратив жирную землю в топкое болото. Затем дождь прекратился. Мгновенно, словно исполняя чей-то приказ. Холмы снова подернулись голубой туманной дымкой, ушли тучи, щедрое, уже вовсе не злое солнце выкатилось из-за холмов и нежно приласкало равнину. Подул легкий ветерок, зашумели деревья, забормотала листва в душистых садах, а лишняя вода быстро ушла, испаряясь, словно ночная роса на рассвете.

А еще через два дня и три ночи равнина заискрилась, запестрела, зацвела.

Красные, опушенные белым гаальтаали, белые биммии, желтенькие «девичьи глазки» поднялись из изумрудной травы и цветным ковром покрыли землю. Темно-зеленая листва затянула рощи, высокий камыш зашелестел, заколыхался над спокойной водой, пугая болотную птицу…

И радовались люди нгандва, готовясь к пахоте.

Но меньше было пахарей ныне, чем в прежние годы.

Вооружившись кто чем, двести с лишним крепких мужчин из многолюдного поселка Кшатлани, и почти двести — из каменистого Кшанги, и полтораста — из болотистого Кшамату, и свыше сотни — из Кшарти Верхнего, и столько же — из Кшарти Нижнего, а всего — около восьми сотен смельчаков нгандва, рожденных на берегах Кшаа, ушли на восток, туда, где поднял знамя свое М'буула М'Матади, дабы помочь избраннику Тха-Онгуа сокрушить Могучих, лишних на этой земле…

А в славном Кшантунгу, где некогда впервые увидел солнечный свет парень Ваяка, курились еще никак не желающие затухать обломки самой большой и богатой из хижин, и среди черной груды золы, целый и невредимый, плакал, отталкивал руки жен и никак не желал уходить с пепелища дряхлый старик, приговоренный сородичами отныне и до самого последнего своего дня именоваться Оком Подпирающего Высь…

Межземье. Дни петушиного крика.

Смутные мороки скользят сквозь кустарник. Бесшумные, легкие, укутанные сиянием белой луны…

Большая поляна.

Костер.

Призраки обретают плоть.

Все мужчины лагеря, и зрелые, и совсем юные, собрались здесь. Сидят на корточках вокруг живого огня, полусогнувшись, прищурив глаза. Мускулистые коричневые спины лоснятся, по коже пробегает мелкая дрожь, и многоцветные узоры на коже обретают жизнь, шевелятся, словно собираясь уползти в траву.

В центре круга — дгаанга.

Лицо его укрыто сине-белой маской Двух Лун.

Так-така-тун-так! — дребезжат перстни-трещотки.

В костре рождается белый цветок.

Черное покрывало опадает. Теперь, кроме маски, на дгаанге лишь узкий набедренник.

Блики луны гуляют по лезвиям вскинутых ножей.

— Оэ! Оэ!

Дгаанга высоко подпрыгивает. Обрушивается наземь, бьется в конвульсиях, тряся бедрами и головой.

На искаженных хрипом губах — белая пена.

Наконец затих. Присел. Глухо забормотал, раскачиваясь из стороны в сторону.

Прислужник в маске подал чашу, и дгаанга пошел по кругу.

Остро отточен нож. Боли нет.

Крест-накрест рассекает жрец запястья воинов, подставляя чашу под темные капли, и кровь тотчас запекается.

— Оэ… Оэ…

Обойдя всех, дгаанга возвращается на прежнее место. Спиной к костру, а лицом к сельве стоит он, подняв обеими руками полную чашу, и ворчащая тьма стихает.

— Хэйо, Незримые! — рвется к белой луне крик. — Примите в дар нашу кровь! Пришлите в подарок удачу!

Бережно неся перед собой чашу, дгаанга уходит во мглу.

Воины склоняются к земле, скрестив руки над головами.

В гулкой тишине рождаются и умирают мгновения.

Затем тьма разражается звонким криком петуха.

Хой!

Напряженные лица расслабились, спины выпрямились, вздох облегчения обежал поляну.

Духи сельвы приняли жертву.

Темная жидкость, которой смазали ранку на запястье, на сутки приковала Дмитрия к ложу. Тело то пылало огнем, то обрушивалось в ледяную бездну, руки и ноги выламывало судорогами, и ни на миг не приходило милосердное забытье. Ничего не поделаешь. Зато теперь ни змеиный яд, ни паучья слизь не причинят вреда, хоть днями напролет броди по кишащей гадами чаще…

Вот как это было.

А нынче в ослепительном зареве встающего солнца рождалось новое утро, пятое от начала похода.

Гулко зевая, пробуждалась ото сна земля, и дыхание ее было теплым и чистым. Огромные гологоловые г'о-г'ии, усевшись рядком на ветвях одинокого бумиана, расправляли для просушки широченные, в рост женщины, крылья — ночью был дождь. Птицы отрывисто каркали, перекликаясь. Они хотели есть, остальное не заслуживало внимания — ни розово-багряная прелесть рассвета, ни мириады росяных капель, источающих искрящийся парок, ни длинная цепочка вооруженных людей, проскользнувшая по бурому склону горы и сгинувшая в подлеске…

Свет угас, сделался мягким, расплывчатым.

Над головами — плотный шатер листвы.

В густой зелени яркими заплатами сверкают причудливые мохнатые цветы: белые, оранжевые, нежно-лиловые. Паутина изящных лиан обвивает кряжистые мангары, увешанные гирляндами мхов, похожих на брови дряхлого старца.

Это — АтТтао, Громкая Сельва, царство крика и визга.

В гуще крон мечутся, надсадно переругиваясь с пятнистыми белками, крохотные длиннохвостые обезьянки. Пронзительно вопят хохластые ппугайи, перелетая с ветки на ветку, их яркое оперение вспыхивает и переливается всеми цветами радуги в тонких сплетениях солнечных лучиков, иголками пронзающих ветвяной навес. С мясистых, низко нависших над тропой листьев равномерно и тяжко падают крупные капли, разбиваясь мириадами брызг…

Прелестна и шаловлива АтТтао.

Но она — всего лишь коврик у порога Ттао'Мту, Истинной Сельвы, где царит вечный полумрак, воздух неподвижен и мертв, и только хруст гнилых сучков под ногами да шорох палых листьев нарушают вековечную тишину…

…Шли цепочкой, как заведено издревле, а откуда-то спереди и с флангов покрикивали птичьими голосами разведчики, покинувшие ночлег задолго до рассвета.

Тропа капризничала, петляла, подчас вообще исчезая в гнили, и тогда следопыты, идущие во главе колонны, замедляли шаг, отыскивая едва заметные метки, оставленные парнями М'куто.

Даже охотнику дгаа нелегко в Истинной Сельве, где пути прокладывает зверье…

Временами тропа, расширяясь, оборачивалась крохотной полянкой или спотыкалась, уткнувшись в истлевающие развалины лесного исполина, рухнувшего, оставив светлое, медленно зарастающее оконце в темно-зеленой крыше над головами. Тогда до самой Выси вырастали прямые, сотканные из солнечных лучей стволы, и люди невольно замедляли шаг, подставляя плечи теплым потокам яркого света. А порой лес ненадолго редел, солнце, проникая сквозь листву, рассеивало сумерки, и в перепутьях кустарника мелькали, плыли пятна, замыливая самый искушенный глаз. На таком фоне леопарда или змею не заметишь и в двух шагах…

Тропы паутиной покрывают сельву.

Есть среди них Старшие, существующие изначально, есть Средние, протоптанные животными, есть и Младшие, нахоженные человеком. Эти — капризнее всех, как и пристало младенцам. Если о них забывают хоть на неделю-другую, они обижаются, зарастают травой и пропадают бесследно. Но вместо них рождаются новые тропинки. В таком лабиринте легко заблудиться чужеземцу. Да и охотник дгаа, связанный с сельвой незримыми нитями, хоть и умеет читать мудреную книгу лесных и горных троп, но без крайней нужды не станет далеко уходить от обжитых мест. Только отважные тта-о'кти, братья-лесовики, рискуют бродить по непролазным чащобам, ища поживы, но их дни не бывают долгими, и дети лесовиков зачастую вырастают, не помня отцовских лиц…

Мерно, в точном соответствии с советами Мкиету вдыхая и выдыхая волглый воздух, Дмитрий готов был петь от счастья. Больше всего боялся он повторения позора первой вылазки, когда сержант и ефрейтор нянчились с ним, как с больным ребенком, а обожающие взгляды урюков казались насмешкой.

Нет. На сей раз не было этого.

Ни выбоины, до краев заполненные гнилью, ни цепкие силки лиан, ни корни-капканы, притаившиеся в пружинистой влажноватой трухе, теперь не мешали ему, не лезли под ноги, напротив — уважительно уступали дорогу.

Он шел наравне со всеми. И даже лучше многих.

Он был на своем месте.

Дгаа среди дгаа.

Нгуаби.

На пятые сутки похода пришло долгожданное донесение от М'куто.

Молоденький двали, востроглазый и юркий, как ящерица, вынырнул из колючих кустов совсем бесшумно, дыхание его было ровным, на жилистом теле — ни одной царапины.

Посланец пытался говорить, сохраняя на лице спокойное достоинство, но получалось плохо: то и дело губы растягивались в улыбке, а глаза вспыхивали двумя счастливыми звездами.

Новости того стоили.

Перехвачен обоз врага. Потерь нет. Охрана из трех воинов нгандва перебита. Если великий нгуаби изволит приказать, он, Барамба б'Ярамаури, укажет путь к месту славной битвы!

Нгуаби изволил.

А спустя час и убедился: юнец не преувеличил.

На месте стычки все было спокойно.

Два короткогривых нуула мирно пощипывали травку, победители, присев на корточки, тихо беседовали с пленными, М'куто с новеньким карабином в руках расхаживал около горки трофеев: мешков с рисом, ящиков и тюков, попинывая время от времени лежащие навзничь трупы в пятнистых камуфляжках.

Доклад Следопыта был краток:

— …одного, вон того, крайнего, взяли живым. Вырвался. Пытался удрать. Пришлось прикончить.

Он ждал похвалы. И дождался бы, не вмешайся Мкиету.

— Не хвали их, нгуаби. Они действовали храбро, но они разведчики, а не бойцы. Все мы оглохли бы и ослепли, случись с ними беда…

— Их следует высечь, — подтвердил Убийца Леопардов, играя бичом. — Но позже. А вообще-то, — гигант фыркнул и подмигнул оробевшим дозорным, — вы молодцы. Не так ли, мудрый мвамби?

— Не спорю, — все еще хмурясь, согласился Мкиету. И усмехнулся.

— Ладно, живите…

Дмитрий сгреб всех пятерых в охапку, и юноши молча прижались к нему, не пытаясь оправдываться.

Быстро допросили пленных.

Как и следовало ожидать, троица носильщиков, молоденьких дгаа из Межземья, хоть и глядела на великого нгуаби с откровенным восторгом, не сообщила ничего полезного.

Старики велели им идти, они повиновались.

Вот и все.

Махнув рукой, Мкиету велел мальчишкам умолкнуть и повернулся к бритоголовому хозяину нуулов.

Этот смотрел почтительно, но без робости.

Он — ттао'кти. Он знает: ни лесные люди, ни народ гор не причиняют вреда вездесущим пронырам, разносящим по глухим селениям серую соль и бруски желтой бронзы. Если великому нгуаби нужны новости — очень хорошо; нет ничего проще! У-Мбоу готов к честному обмену…

Брат-лесовик — не здешний. Он уроженец далеких равнин окраинного юго-запада, и речь его, похожая на птичий клекот, в полной мере доступна одному лишь многомудрому Мкиету. Старейшина слушает долго, сосредоточенно, время от времени переспрашивая. Затем, удовлетворенно кивнув, развязывает кожаный кисет. Три озерные жемчужины падают в подставленную ладонь, и У-Мбоу почтительно склоняет голову.

— Пусть мое жалкое знание пойдет тебе на пользу.

— Пусть пойдет тебе на пользу некрупный жемчуг дгаа, — степенно отвечает мвамби.

Оба на миг застывают. Затем ттао'кти, не спрашивая дозволения, уходит к нуулам. Ему больше нечего сказать.

Спустя миг Дмитрий узнает купленные вести.

Им удалось перерезать караванный путь врага. Совсем скоро здесь же пройдет еще один обоз из Макка-каури. Это будет большой, богатый обоз! Одних нуулов, если верить У-Мбоу, собрано почти три десятка, а есть еще и семь оольих упряжек. Охраны немного. Равнинные люди спокойны и беспечны.

Дмитрий смотрит на Мкиету. На H'xapo. На Мгамбу.

Слов не нужно.

— Да, — отвечает мвамби.

— Да, — подтверждает сержант.

— Да, сэр, — кивает ефрейтор. Решено.

— Сержант!

— Да, сэр!

— Распорядитесь…

— Так точно, сэр!

…Всем известно: сельва не любит чужих. Но и к родным детям неласкова влажная глушь, заросшая шипастым кустарником. Даже любимцам своим, людям дгаа, далеко не везде позволяет она устроить привал. Тропа узка и прихотлива. Порою целыми днями вьется она меж зыбучих трясин или петляет, прижавшись к отвесным кручам. Но если и откроется мирная полянка, не спеши радоваться, путник! Очень возможно, место уже облюбовано и обжито умг'ттао, лесной мелочью. Страшнее отравленных плевков Слепца Ваанг-Нгура злобно жужжащие тучи потревоженных москитов, клещей и слепней. Ни наилучший из охотников, ни терпеливый нуул, ни толстокожие оолы не способны выдержать их атаку, а в преследовании беглеца гнус неутомим. Разве что в воде можно спастись, но и вода в чащобе встречается далеко не везде, подчас приходится довольствоваться гнилыми лужами и платить за утоление жажды кровавым поносом, выпивающим все силы без остатка.

— Эй, человек!

Мкиету щелкает пальцами, подзывая ттао'кти.

Еще пять капель застывшего рассвета перекочевывают из кожаного мешочка мвамби в маленький туесок, висящий на поясе бритоголового, и брат-лесовик, трижды хлопнув в ладоши, прикладывает к сердцу сжатый кулак. Хвала щедрым! Светлый Тха-Онгуа свидетель: три луны, считая от этого мгновения, У-Мбоу принадлежит почтенному старцу. Что же касается удобного места для стоянки, то оно совсем рядом…

Полчаса спустя около узенького, удивительно чистого родника уже встали костяки легких навесов, и нежными цветками распустились крохотные, почти бездымные костерки…

Вытянув натруженные ноги, Мкиету качает головой.

Будь здесь побольше зрелых мужчин, он посоветовал бы великому нгуаби обойтись без огня. Но двали пока еще не привыкли к чащам Истинной Сельвы. Им всюду видятся сонмища злых демонов, готовых к нападению, даже уханье безобидной ночной свау способно разжижить их кровь. Поэтому мвамби не возражает сержанту. Он молчит, но брови его сдвинуты на переносице. В славные прежние времена юноши дгаа не нуждались в поблажках…

Впрочем, недостаток опыта двали с лихвой восполнили усердием и сноровкой. Обустроить привал успели еще до наступления сумерек. Наскоро перекусили. А потом полумрак сгустился, и к лагерю подступила непроглядная тьма.

Она казалась живой. То тяжко вздыхала, то глухо взрыкивала, то вздрагивала от топота кого-то неразличимо большого, а то и взрывалась ревом вышедшего на охоту клыкача…

Порыв ветерка, влажного и липкого.

А вместе с ним — странный, почти человеческий крик…

Часовые замерли.

Крик повторился, щемя сердце безысходной тоской.

Часовые, судорожно сжимая оружие, отошли поближе к костру.

— Потерянная душа бродит, — сдавленно прошептал лопоухий юнец. — К кому пристанет, тот будет бессмертен и одинок.

— Хуже не придумаешь, — откликнулся другой.

— Говорила мне Великая Мать, — начал третий, — что…

Договорить он не успел.

— Молчать в дозоре, — прошипел Убийца Леопардов, приподнимаясь на локте. Юнцы притихли.

— Это ккукка. Ясно, салаги?

Часовые облегченно завздыхали.

Усомниться никому не пришло в вихрастую голову. Как сказал сержант, так и есть. А птица-вдова — это не страшно. Наоборот, интересно. Мало кто видел чащоб-ноедиво…

Еще один крик, уже никого не пугающий.

— Достойного жениха ищет, — сообщил ушастый. — Кого изберет, тот не будет знать бед…

— Лучшего не пожелаешь, — отозвался второй.

— Говорила мне Великая Мать, — начал третий, — что…

Шпок!

Крохотный камешек, вылетев из-под накидки сержанта, глухо щелкнул говоруна по лбу, и бедолага обмер, разинув рот.

— Убью, — задушевно улыбаясь, пообещал H'xapo.

И сделалось тихо.

Только легкое потрескивание веток в костерке, пофыркивание стреноженных нуулов да негромкое сопение спящих людей изредка вплетались в безмолвную песню ночи…

Дмитрий не спал. Сидел, обхватив руками колени. Не отрываясь, глядел в ровное пламя костерка. У ног его свернулся калачиком худенький двали, изредка жалобно вскрикивающий во сне.

— Тс-с-с… Все хорошо, малыш…

Заворочался, блаженно улыбнулся.

— Спи…

За пять дней похода Гдлами осунулась, вокруг глаз легли темные круги. Неудивительно. Военная Тропа выпивает силы без остатка даже у зрелого мужа, а ведь Вождь несет двойную ношу: она и воин, равный среди равных, и Удача отряда. Говорят старики, что и сам Дъямбъ'я г'ге Нхузи, могучий и выносливый, вернулся из первого похода на носилках…

— Спи, малыш… Я здесь…

Спит.

Огонь несмело пробивается меж толстых чурок. Чужие холодные звезды висят над головой. Весь окружающий мир на удивление прост: звезды во мраке, костер в кольце тяжелой тени, шепот леса, раскрашенные воины с копьями, словно явившиеся со страниц любимых в детстве книжек…

И тоскливый плач в ночи.

Время остановилось, застыло.

Смежаются веки.

Бесшумно раздвинув перепутанные тьмою кусты, у костра присаживается Дед. Морщится. Похмыкивает, будто собираясь начать разговор. Но молчит. Рядом с ним двое. По левую руку — Гдламини, только не та, измученная, что дремлет у ног, а сияющая, ясноглазая, божественно прекрасная в белом свадебном платье. По правую — незнакомый широкоплечий воин. Мускулистые руки и грудь иссечены шрамами, вокруг шеи — тройное ожерелье из длинных, жутковатых на вид клыков и когтей. Спокойное лицо удивительно знакомо, хотя нгуаби мог бы поклясться, что видит воина впервые…

Почему часовые молчат?

Почему не поднимают тревогу?!

Странно…

Спи, малыш, я здесь, — негромко говорит Дед.

Спи, сынок… Все хорошо… — кивает тесть.

Спи, любимый, — улыбается Гдлами.

Мрак.

Тишина.

Покой.

И голос сержанта:

— Пора, тхаонги!

…Проснулись рано.

Бритоголовый проводник постарался на совесть: даже Убийца Леопардов не отыскал бы лучшего места для засады, нежели этот неглубокий овражек, пологие склоны которого густо заросли бамбуком и мелким колючим кустарником, а к тропе подступали тяжелые надолбы валунов…

За поворотом соорудили завал. Наконечники копий, ттаи и къяххи вымазали глиной, чтобы невзначай не выдали отблеском. Умеющие обращаться с гранатами получили по две штуки из трофеев, взятых в первой вылазке.

Воины подходили к Вождю, преклонив колено, отдавали яркие тао-ттао — походные бусы и надевали тао-мг — бусы смерти. На юных лицах не было ни страха, ни тревоги. Чтя заветы предков, дгаадвали готовились к битве, как к свадебному пиру…

Один за другим, по старшинству и заслугам:

— Воин Ккимбо вва Нзули готов к битве, о Светлоликий!

— Хой, Ккимбо!

— Воин Сесе Секу T'Ma готов к битве, о Светлоликий!

— Хой, Сесе Секу!

— Воин Кансало Ут'ту-Укку готов к битве…

— Хой, Кансало!

— Воин Бомбоко гге Бомбоко готов…

— Хой, Бомбоко!

— Воин Манса Нген-Тали…

Гдламини стоит, неестественно выпрямившись, полузакрыв глаза. Черты заострились, голос хрипл и по-мужски низок. Она сейчас не похожа на себя. Неудивительно! Накануне первой битвы устами Вождя говорит сам Светлоликий Тха-Онгуа, определяя судьбы мужчин, вставших на тропу войны.

— Воин ТТатаури Мхлангу…

— Хой, ТТатаури!

Все. Прошел последний из рядовых.

Теперь черед командиров.

— Мвамби Мкиету Джамбо К'Клаха б'Дгахойемаро готов к битве, о Светлоликий!

— Хой, мудрый Мкиету!

— Ефрейтор Мгамба вва Ньякки б'Дгахойемаро готов к битве, о Светлоликий!

— Хой, отважный Мгамба!

— Сержант H'xapo Мдланга Мвинья б'Дгахойемаро готов к битве, о Светлоликий!

— Хой, могучий H'xapo!

Ну что ж, пора и тебе, земани.

— Дгаангуаби Ггабья г'ге Мтзеле б'Дгаадгаайя готов к битве, о Светлоликий!

Обжигающе горячие пальцы касаются затылка. Жаркая волна растекается по телу.

— Хой, великий нгуаби!

Вот и все.

Мгновение тишины.

А затем в отдалении захныкала птица-вдова.

Парни М'куто заметили обоз.

— Внимание, по местам, — тихо приказал Дмитрий. — Приготовиться! Время пошло!

— Есть, сэр!

Все важное обговорили с вечера. Теперь — ни спешки, ни лишних вопросов. Каждый знает свое место.

Позиция Мгамбы — ближе к горловине оврага, у самого поворота, Дмитрий с отделением автоматчиков залег в центре; за хвост обоза отвечают три десятка отборных урюков сержанта.

Залегли.

Врылись в землю.

Слились с прелой листвой.

Вторично застонала ккукка, уже гораздо ближе.

Укрывшись за плоским валуном, Дмитрий привалился к стволу раскидистого бумиана. Он был готов к бою и совершенно спокоен. Раздражала, правда, ненадежность автомата. Трофейное оружие, как правило, выходило из строя после десятка очередей. Судя по всему, поставщики местных властей приняли меры на случай непредвиденных осложнений. С такой рухлядью туземцы долго не побунтуют…

Ладно, что имеем, то имеем. Заряды к родному «дуплету» так и так кончились…

И послышался шорох.

Все громче — шарканье сандалий по камешкам и подножной трухе, все отчетливее — нуулье пофыркиванье и тяжелая поступь оолов, запряженных в тяжелые повозки-волокуши.

Вот они!

С карабинами на изготовку, сторожко озираясь, мимо Дмитрия, едва не задев дгаангуаби ногой, прошел щуплый солдатик в смешной форме, похожей на детскую пижамку. Судя по всему, его кое-как готовили к лесной войне, и он, назубок вызубрив уроки наставников, пытался передвигаться бесшумно.

Получалось, однако, из рук вон плохо.

Ведь он был пришельцем.

А сельва не любит чужих…

Вереницею потянулись нуулы.

Пара, вторая, третья… десятая…

Длинные уши торчали над треугольными мордами, словно диковинные мохнатые рога. И умные звери, и погонщики вслушивались в молчание зарослей, боязливо озираясь по сторонам. Им, детям Межземья, понимающим язык Ттао'Мту, был ясен скрытый смысл стонов полночной плакальщицы, ни с того ни с сего проснувшейся средь бела дня, но ни люди, ни звери не спешили делиться знанием с карабинерами, напоминая своим молчанием тем, кто затаился в зарослях: мы — не враги, мы — подневольны; нас не надо убивать…

Караван втянулся в лощину полностью.

Вслед за последней, девятой по счету, оольей упряжкой брели люди нгандва, вооруженные автоматами. Эти, успокоенные многочисленностью, чувствовали себя увереннее, нежели карабинеры из передового дозора. Тихо переговаривались, похоже, даже перешучивались. Начальник, увешанный тонко позвякивающими металлическими бляшками, ехал верхом на смирном пегом ооле-недоростке, попыхивал чем-то вроде самокрутки, изредка без особой опаски поглядывая по сторонам.

Птица-вдова заголосила навзрыд.

Всадник заметно вздрогнул.

Прозвучала резкая команда, говор прекратился, солдатики подтянулись и выровняли ряды.

Напряжение достигло предела…

Змеиное шипение у самых ног. Из-под приподнявшейся палой ветви — бритвенно острый взгляд Мкиету…

Ноздри мвамби трепетали.

Впрочем, и сам Дмитрий почуял донесшийся с порывом ветерка острый запашок. Так, только гораздо слабее, пахла праздничная накидка H'xapo; Убийца Леопардов надевал ее лишь в самых торжественных случаях и гордился пятнистым одеянием больше, чем даже ожерельем из клыков рыжей тьяггры.

Мвинья?

Не может быть! Хозяин Сельвы не бродит по глухомани, тем паче там, где появляются ненавистные двуногие.

Но запах, запах…

И — внезапно в отдалении — рев!

Тревожно заржав, заволновались и смешали строй нуулы. Сбились с шага оолы-тяжеловесы. Взвизгнул один из погонщиков. Завопил, размахивая руками, другой.

А потом по кустам ударила очередь.

Один из равнинных людей, обезумев от близости жуткого зверя, расстреливал зеленую стену от бедра, не целясь, но что с того? Дура-пуля, вспоров безмолвные заросли, нашла цель, рядом с Дмитрием кто-то жалобно вскрикнул, и автоматчики мгновенно рассыпались цепью, на ходу передергивая затворы.

Они больше не были похожи на игрушечных солдатиков.

Пронзительный свист хлестнул от завала.

Воины нгандва замерли.

И в тот же миг в них полетели гранаты.

— Хэйо!

Дмитрий броском выкатился из-за камня, короткими очередями полосуя облака пыли и дыма, взбугрившиеся над дорогой.

Ответных выстрелов не было. Да и лай автомата нгуаби был почти не слышен, мгновенно угасая в жалобном вое нуулов и человеческих стонах. Фактор внезапности сыграл свою роль: колонна перестала существовать как боевая единица. А спустя пару секунд кустарники ожили и встали дыбом. Темная масса полуголых воинов, размахивающих ттаями и копьями, вынырнув из укрытий, со всех сторон обрушилась на ошеломленных солдат…

Пришел час рукопашной.

Впоследствии, анализируя этот скоротечный бой, Дмитрий не сможет не воздать должное мужеству щуплых солдатиков с равнины и квалификации их инструкторов, кем бы эти инструкторы ни были. И мудрый Мкиету, не возражая, подкрепит кивком удививший многих приказ нгуаби: похоронить павших людей нгандва, не отсекая голов и не куражась над телами. А немногие двали, желавшие соблюсти древний обычай, не посмеют и пикнуть, только потупятся и заерзают под спокойным взглядом Убийцы Леопардов…

Солдатики в смешных камуфлированных пижамках дрались до конца, не бросая оружия и не становясь на колени. Но что они, дети равнины, ошеломленные внезапностью атаки и забрызганные кровью разорванных в клочья друзей, могли противопоставить бешеному порыву лесных людей дгаа?

Тха-Онгуа свидетель, ничего.

Кроме уже ничего не решающей отваги.

Визг, душераздирающие стоны, вопли людей и плач задетых шальными осколками вьючных животных слились в сплошной жуткий вой. Ловкие, увертливые дгаа чертями вертелись вокруг еще сопротивляющихся пришельцев, остро отточенные лезвия в их руках мелькали в воздухе, словно лопасти никогда не виданных людьми дгаа вертолетов…

Шаг за шагом схватка смещалась в сторону от дороги, прокладывая широкую просеку в шипастом кустарнике.

— Хой!

Выпад!

Лезвие ттая нежно вспарывает мягкое.

Всхлип…

Взмах!

С треском и хрустом ломается твердое.

Вопль…

Удар!

Искры и лязг…

Металл столкнулся с металлом.

Еще!

Шаг в сторону…

Уход!

И — выпад!

Вскрик.

Хрип…

Из распоротого живота офицерика-нгандва сизым ворохом поползли кишки.

Все…

Опустив къяхх, Дмитрий утер лоб тыльной стороной ладони. Дышалось с трудом. Пот невыносимо резал глаза. Какие там полцарства! Год, а то и два собственной жизни отдал бы сейчас лейтенант Коршанский за стакан воды, можно даже без сиропа…

Внезапно из кучи, копошащейся в кровавой пыли, пробкой выскочил низкорослый солдатик. Тоненько взвизгнул, зажал ладонями истекавшее кровью лицо и слепо помчался вперед, согнувшись пополам.

Он уже не хотел драться. Он хотел жить. И ему было недосуг разбираться, кто или что преграждает путь…

Уклониться Дмитрий не успел.

Удар в живот перерубил дыхание.

Подкосились ноги.

Сжавшись в комок от чудовищной боли, дгаангуаби даже не заметил, как еще один нгандва, возникший неведомо откуда, занес над его головой окровавленный тесак.

Ax-x — прошелестело над ухом.

Короткий метательный нож вонзился в горло солдата, как раз под остро торчащим кадыком. Широко раскрыв рот, нгандва громко икнул, сделал шаг назад, всплеснул руками, выронил топор и, хрипя, рухнул навзничь.

— Ггьё, нгуаби?

Тень сгустилась в человека. Мтунглу, с ног до головы перепачканный в крови, склонился над Дмитрием.

— Нгуаби?!

— Ни-и… ничего… Пройдет, — выдавил Дмитрий, с трудом распрямляясь. — Спасибо тебе, муу…

Испещренное подживающими язвами лицо человека-тени осветилось. Йех-хо! Сам нгуаби назвал его, Мтунглу, братом! Скольким поверженным врагам равна такая похвала?!

Лишь теперь, продышавшись и осмотревшись, Дмитрий обнаружил, что в горячке боя изрядно удалился от тропы.

Шагах в ста пятидесяти понемногу затихала битва.

Собственно говоря, она уже закончилась, и распаленные дгаадвали бледными мороками бродили сквозь медленно оседающую пыльную завесу, ударами копий докалывая уцелевших врагов. А здесь было совсем тихо. Коридор, проломленный сквозь кусты сражающимися, обрывался, уткнувшись в крохотную рощицу, и полдесятка кряжистых бумианов слегка покачивали сросшимися кронами, удивляясь людскому безумству…

Бесшумной змейкой вынырнул из груды переломанных ветвей белозубо улыбающийся мальчонка, посланец H'xapo.

Победа, сообщил он, пританцовывая на месте от восторга. Великая победа! Даже в дни Того-Кто-Принес-Покой, даже в совсем давние времена никто из лесных людей не слыхивал о таком! Из пришельцев с равнины не ушел ни один. Хой! Семь раз по пять и еще семь раз по пять полных рук было их, и вот — все теперь лежат, не щурясь на солнце. Хэйо! Много оружия взяли твои храбрые воины, нгуаби, аттов и б'бух теперь хватит на всех! Есть даже такое, какого еще не доводилось видеть никому, даже сержанту! Йе! Хорошие и полезные вещи достались храбрецам: желтый рис, и шкатулки с вкусной пищей, и еще много всякого. Уцелели нуулы, хотя и не все, зато не погиб ни один из вьючных оолов…

— …ликуют воины, и сам Тха-Онгуа ликует вместе с храбрецами, — почти пропел посланец. И расплылся в широчайшей улыбке.

— А Барамба б'Ярамаури был рядом с сержантом. Сам великий H'xapo сказал Барамбе: ты — молодец. Ты сражался, как… Умолк, не находя слов.

— Как… Как…

— Мвинья? — предположил Дмитрий.

— Мвинья! — радостно подтвердил отважный Барамба. — И…

Глаза его внезапно округлились, а губы посерели, словно высушенная на солнце шкура болотного клыкача.

—Мвинья…-повторил двали.

Что такое?

Дмитрий резко развернулся и похолодел.

В густой зелени тускло мерцали две багряные точки…

А потом с ветвей прыгнула смерть.

…Он был стар, этот леопард. Так стар, что ни единого черного пятнышка не осталось уже на некогда солнечно-рыжей, а ныне голубой от седины шкуре. Несколько дней тому очередной юный мвинья, неопытный, а потому и наглый, осмелился бросить Хозяину сельвы вызов. Такое случалось и раньше. Но этот оказался сильнее прочих, а может быть, просто сельва пожелала сменить господина.

И победитель ликующим ревом оповестил округу о своем воцарении, а побежденный бежал, постыдно поджав хвост.

Жалобно мяукая, словно котенок, наказанный матерью.

Прочь из обжитых угодий, отныне принадлежавших не ему.

Оставив новому владыке нахоженные охотничьи тропы, и водопой, и юную самку, возбужденно следившую за поединком…

А потом, уже в глубокой чаще, остановившись наконец и вылизав раны на боку, старик услышал негромкое, словно из-под прелой травы доносящееся урчание. Тта'Мвинья, Великий Леопард, Праотец Пятнистых, напоминал потомку, что нет ни стыда, ни беды в поражении, ибо ничто не вечно под двумя лунами, сияющими в Выси, и каждому в свой черед приходит время уснуть…

Не дали!

Двуногие…

Злые, мерзкие, отвратно пахнущие…

Вернули. Разбудили. Остановили на самом пороге.

Ну что ж, так тому и быть: старый мвинья отведает напоследок жаркой крови.

Тем слаще будут сны!

Гибкое голубовато-сивое тело летело стремительно, словно стрела, сорвавшаяся с тетивы.

Кто способен остановить стрелу в полете?

Никто!

Но храбрый сержант не зря хвалил смелого парня Барамбу из далекого селения Ярамаури.

Юнец успел…

Серая смерть, едва задев нгуаби, подмяла метнувшегося наперерез мальчишку. Какой-то миг Барамба еще пытался бороться, но почти сразу ноги его вытянулись и мелко затрепетали.

Хищник, рыча, терзал жертву.

Толстый хвост вращался перед глазами, словно обрывок лианы на осеннем ветру. Дмитрий ухватился за него, рванул, но громадная кошка то ли ничего не почувствовала, то ли попросту не сочла нужным обернуться.

Къяхх!

Мать твою, где къяхх?!

Подхватив с травы топор, дгаангуаби рубанул лунообразным лезвием по крупу, поросшему жесткой шерстью.

Ужас Сельвы взревел от боли.

Жарко дыша, к Дмитрию развернулась окровавленная морда с оскаленными клыками-кинжалами…

Некогда мвинья легко одолел бы и полдесятка двуногих.

Но теперь он был стар.

И Мтунглу-тень, сплетясь из воздуха, отчаянным прыжком взвился на хребет зверя и оседлал его, как норовистого нуула.

Йехуу!

Широкий ттай сверкнул россыпью солнечных брызг и почти по рукоять вонзился меж лопаток. Еще раз!

Еще!

Хищник яростно взвыл, опрокинулся на спину, забился, судорожно царапая воздух когтистыми лапами. Потом изогнулся. Затих.

И мудрый Мкиету, бесшумно приблизившись, легким касанием ладони затворил стекленеющие очи седого зверя.

— Спи, Владыка. Ты хорошо ушел…

Уважительное понимание было в голосе мудрого Мкиету, ничего больше. Разве что крохотная толика Дда 'Ббуту, светлой зависти. Кто из стариков не пожелает себе такой кончины?

— Спи и ты, дгаабуламанци. Сельва не забудет тебя… Узкая коричневая ладонь коснулась окровавленного чела Барамбы, лежащего рядом с тушей мвиньи, и лицо юного Бимбири из Окити-Пупы, защищавшего в этом бою спину старца, передернуло гримасой Мдга 'Ббуту, зависти темной.

Все, даже священные бусы отдал бы сейчас ловкий Бимбири за счастье лежать на всклокоченной траве вместо Барамбы!

Разодрано его горло, вырваны когтями глаза и жутко пузырится на устах розоватая пена — ну и что? Зато дух его уже спешит по Темной Тропе к престолу Тха-Онгуа, к обильным пирам и пышногрудым девам, минуя все препоны, предназначенные для обычного человека дгаа…

Зависть — великий порок. Но Мкиету, знающий жизнь, не сердится на глупого юнца. Ведь и впрямь, никому не дано жить вечно. Вторична Твердь и первична Высь, что бы ни болтали бородачи из полночных болот, и смерть гранит камни для венца жизни… Можно понять Бимбири. А поняв, простить.

Впрочем, двали из Окити-Пупы уже овладел собой. Ие!

Спору нет, почетно и славно ушел храбрец Барамба, и сложат о нем сказания, и споют песни. Но! Хочется ли Бимбири лежать на траве с разодранным горлом и вырванными очами?

Нет.

Не хочется.

Йе!

Много жарких боев впереди, много славных подарков. Кто знает, быть может, в один из дней он, отважный Бимбири, тоже спасет великого нгуаби? Обязательно спасет! Но, ловкий и шустрый, останется в живых, и сам, своими ушами услышит, как мудрец Мкиету скажет юному воину из Окити-Пупы: Бимбири, ты — дгаабуламанци, ты — гордость людей дгаа…

А бумиановая роща уже гудит возбужденными голосами.

Воины укладывают тела старого леопарда и юного Барамбы на скрещенные копья. Так положено провожать героев. А сержант H'xapo, исподлобья взглянув на Дмитрия, вскидывает плеть и семью гибкими хвостами крест-накрест перепоясывает Мтунглу.

Это несправедливо. Человек-тень нынче дважды спас бесценную жизнь дгаангуаби. Его не в чем упрекнуть. Но вожди неприкосновенны. А сержант в гневе. И Мтунглу снова и снова принимает удары, заслуженные Пришедшим-со-Звездой…

Впрочем, тень не чувствует боли.

Первой вражеской кровью умылся ныне Мтунглу, и три роговые чешуйки отпали сразу, а остальные свербят и зудят на оживающем теле…

Бей, бей еще и еще, доблестный H'xapo!

Но семихвостка свивается вокруг мощного запястья.

— Мы победили, тхаонги, — говорит Убийца Леопардов.

Дмитрий поднимается на ноги.

Надо бы ликовать. Но вместо радости — злость и обида. Он не оправдал доверия. Он опозорился.

Чего стоит командир, в разгар битвы таскающий кошку за хвост? За этакое из Академии отчислили бы в момент…

Но мудрый мвамби полагает иначе.

Как бы то ни было, Пришедшего-со-Звездой народу дгаа заменить некем. Так пусть же юные воины знают: первая победа принадлежит ему. Пускай верят: нет невозможного для великого, смело ухватившего за хвост самого Хозяина Сельвы…

— Ты победил, нгуаби, — поправляет сержанта Мкиету.

— Ты победил, — соглашается сержант.

— Хэйо! — единым дыханием выкрикивают двали. Дмитрий склоняет голову. Он не дурак. Он понял.

— Да. Я победил.

И, приложив ладонь ко лбу, добавляет:

— По воле Тха-Онгуа!


Котлово-Зайцево. 11 мая 2383 года.

(О причинах пребывания Кристофера Руби на Валькирии, его непростых отношениях с Нюнечкой, славном боевом пути подполковника Эжена-Виктора Харитонидиса, а также о сером берете, который не просто серый берет, и пегой свинке подробно рассказано в романе «Сельва не любит чужих»)


Нет, любезный читатель, кто бы что ни говорил, а я буду твердо стоять на своем: открытие театрального сезона в стольном граде Котлове-Зайцеве, старожилами любовно именуемом Козою, есть событие планетарного значения, а не какое-нибудь хухры-мухры, проводимое под обременительным патронатом очередной региональной Чебурашки.

Судите сами: еще крутились перед зеркалами, нанося последние необходимые штрихи, всполошенные предстоящим событием прекрасные половины отцов города, еще метались по заваленному обрезками ткани и выкройками полу «Истиннаго Кутюрнаго заведения Мадам Розалинды фон Абрамянц из Земли и Парыжу» раскрасневшиеся модистки и белошвейки, прикалывая к последним, на живую нитку склепанным заказам недостающую бутоньерию, а в центре Котлова-Зайцева уже было не протолкнуться — с трех часов пополудни к деревянно-матерчатой махине «Гранд-Опера» ото всех окраин подтягивались зеваки. Спокойные, полные сдержанного достоинства земляне-контрактники и пестрый, непонятно откуда взявшийся на планете поселковый сброд, благообразные крещеные нгандва со своими молчаливыми, закутанными в гугги женами, рудничные, заехавшие в Козу на предмет отовариться, и расконтрактованная шелупонь, утратившая достоинство настолько, что не брезговала уже вместе с туземцами копать канавы и укладывать шпалы, — короче говоря, все умеющее ходить, но не имеющее надежды попасть внутрь население, беззлобно переругиваясь, занимало места на траве перед шапито, чтобы поглазеть на съезд начальства и послушать, как будет веселиться элита.

Первые носилки, встреченные забубенным свистом и улюлюканьем, появились в начале шестого. А с семнадцати тридцати у парадного входа, охраняемого от безбилетников цепкоглазыми автоматчиками, кипел и не спешил рассасываться водоворот оживленных приветствий, учтивых поклонов, крепких рукопожатий, жеманных книксенов, многозначительных подходов к ручке, троекратных, крест-накрест, объятий, выверено четких отмашек головой, почтительнейших расшаркиваний, изысканных комплиментов, каблучного, со звоном шпор щелканья, кокетливых реверансов, целомудренных поцелуев в щечку и фамильярных похлопываний по плечу…

Короче говоря, шарман крепчал.

Но Кристоферу Руби было не до светских изысков, ибо у входа, теребя бахрому кружевной шали, стояла Нюнечка, и ее очаровательное личико выражало твердое решение поговорить именно теперь.

Теоретически, разумеется, был шанс проскользнуть незамеченным.

На практике надеяться не приходилось.

Хотя, если помолиться как следует…

Торопливо прочитав «Отче наш», Кристофер Руби надвинул на лоб серый берет, надел зеркальные солнцезащитные очки и, тщательно притворяясь исполняющим служебные обязанности филером внешнего оцепления, двинулся в обход.

Тщетно.

Его уже зафиксировали.

— Кри-исик! Кри-исочка!

Нюнечка кинулась наперерез, отсекая путь к парадному входу.

Крис заметался.

— Ми-лый, подожди-и…

Нюнечка была уже совсем близко. Она почти успела. Но все-таки только почти. Плюнув на все, Крис Руби кинулся через площадь наискось, едва не попал под нуула, увернулся, проскочил под дюралевыми носилками старшего живодера господина Кругликова и, хуком слева сунув под нос коренастому сторожу-муниципалу жетон сотрудника миссии, впрыгнул в блиндированную дверь служебного входа. Нежные пальчики с алыми, чуть облупившимися коготками, на миг запоздав, ухватили воздух.

Ушел, однако…

Крис тщательно обтер лицо серым беретом. А потом уперся лбом в прохладную стенку и какое-то время стоял в изнеможении, тихо мыча.

Ну что ей еще нужно от него, что? Сама же потопталась по душе, от пуза, вволю. И выбросила за ненадобностью. Сучка! Объявилась, когда он уже почти научился не думать о ней. Дежурит у дома, ловит на службе, бормочет о каких-то совершенно неинтересных Крису делах; а Крис ведь сам только-только начал выкарабкиваться из ямы…

У нее проблемы?

Ладно. Он готов помочь. Он и так помогает.

Пожар в домике-бонбоньерке расследован; поджигатель, некто Квасняк, уже мотает срок. Финотдел миссии в порядке исключения выплатил семейству Афанасьевых страховку. А через третьи руки им передали сто кредов. И еще передадут. Наверное. Только пусть они оставят его в покое.

Но никаких рандеву, особенно с Нюнечкой… Крис шмыгнул носом. В глубине коридора скрипнуло.

— Что? — высовывая голову в приоткрытую дверь, отрывисто спросил человечек, похожий на тушеного бурундука. — Вы кто? Откуда? — Он вытянул шею, вгляделся в полумрак и тихо пискнул. — Господин начальник юротдела? Вы ко мне? Прошу, прошу…

Начались сложности. Объяснить администратору «Гранд-Опера», что господина Руби завела в театр исключительно тяга к искусству, оказалось не просто. Бу-рундучок не верил и атаковал.

— Взгляните сюда! Извольте сами убедиться, как изукрашена ротонда! Только цветов на восемь кредов, слово чести! — захлебываясь, скороговоркой частил он. — Ковры, кресла плюшевые — пять, кресла кожаные— восемь, стульев без счету, и все это, прошу заметить, арендовано не в каких-нибудь меблирашках с клопами, а в «Двух Федорах»! Двадцать три креда как одна секцийка! Нет, господин начюротдела, вы не отворачивайтесь, вы смотрите вон туда! Нет, левее и выше… Да! Каково? Канделяберы! Плюс лампионы и пятьсот восковых свечей, на всякий пожарный. Понимаете? Нет, только не молчите, господин начюротдела! Да, я семейный человек, но тут нечего красть, я вынужден тратить кровное! Но разве не шик? Глядите: я звоню, Сысойка сует в люстру палец, вот так, — балабол сделал козу, — и тут же включается люстричество. Теперь представьте: входит его выскбродие…

— Господина подполковника нынче не будет, — сказал Крис.

— Стесняется? — полуутвердительно спросил администратор.

— Почему стесняется? — удивился Крис. — Приболел…

— А? — Бурундучишка озадаченно оттопырил губу. — Э? Ах, да, господин начюротдела, вы ж у нас недавно… Да… И вот поглядите еще сюда, это будет уже сорок семь кредов и двадцать три секции, а всего было выделено на устройство торжеств пятьдесят кредов нуль-нуль сек…

— Спокойно, дядя, — сказал Крис с расстановкой. — Об этом будешь не мне рассказывать. А бухгалтеру. Или в каземате. Как повезет. А я сюда не за этим. Мне в залу нужно.

Буруйдучок порозовел, похлопал глазками-бусинками и зажил полноценной жизнью. Бухгалтер и каземат были далеко и когда-нибудь, а господин Руби — здесь и сейчас.

— В залу? Сколько угодно, господин начюротдела. Вон туда, налево, потом направо, три ступеньки вниз, опять налево — и дверь. Открывается внутрь, клянусь всем святым!

Пройдя указанным маршрутом, Крис вышел на сцену, пока еще отделенную от зрительской залы плотными занавесками.

И был атакован янычаром.

Грозным, шикарно усатым, облаченным в невообразимо широкие шаровары и форменную куртку фельдфебеля космопехоты, покрытую живописно заплатанным во многих местах панбархатным плащом. Из-за цветастого кушака торчали рукояти громадных пистолетов и кривого, в неподдельно фальшивых изумрудах ятагана.

— Замри, ничтожный, бойся и внимай, — вскричал янычар напыщенно и патетически, свирепо вращая подведенными чернью глазами, — отмщенья неизбежному вердикту, который суд Фортуны возгласил тебе, который смел младую деву, которая доверила себя растленному маркизу Муссолини…

При последних словах янычар стремительно рухнул на колени и, потрясая над тюрбаном мосластыми кулаками, спросил робко и трепетно:

— Ну как, братишка… сойдет?

— Вполне, — не покривил душой Крис. — Здорово!

Янычар замлел.

— Всю натуру вкладываю, — слезливо прошептал он. — А главнюк не ценит, ракло туземное…

Между тем становилось все теснее. Через сцену, стараясь не стучать сапогами, прошли двое мастеровых и подтянули повыше лампионы. Запорхали амуры в розовых трико и сильфиды в крахмальных пачках. Провели понурого, ко всему безразличного оола. Суфлер, что-то дожевывая и обтирая ладонью губы, полез в будку, вяло отругиваясь от хватающего его за грудки пожилого козлоногого фавна.

Крис чуть приотодвинул край занавеса и выглянул в залу.

В первом ряду, справа и слева от пустующего золоченого сиденья, по протоколу как бы занятого главою планетарной Администрации, откинувшись на малиновый плюш спинок, надменно восседали коллеги, начальники отделов миссии. Изящный шеф губернской канцелярии, опершись о подлокотник и оживленно теребя кончик щегольского, шейного платка, что-то дружески рассказывал соседу слева, солидному, прекрасно ухоженному туземцу, украшенному медным кольцом в породистом носу. Время от времени он досадливо морщился, не находя нужных слов, и тогда жмущийся рядом ярыжка бойко перетолмачивал, а премьер-министр Сияющей Нгандвани степенно качал головой и откликался с полным пониманием, но почему-то не на лингве и не на нгвандвайя, а на ином, совсем уж экзотическом, певучем и мелодичном языке:

— Бяли, бяли… Элбэттэ! (Правильно, правильно… Совершенно справедливо (фарси).

Позади персон перворазрядных сидело некоторое количество старшин и прапорщиков губернаторской гвардии, а также пятеро министров-нгандва, посчитавших приятным долгом сопровождать в театр главу Кабинета. Люди пожилые, в трезвом виде весьма благообразные, они с удовольствием поглаживали большие жестяные медали, лично вырезаемые Его Величеством из банок с удивительно вкусными дарами Могучих, и горделиво раздували ноздри. Даже олигофрен сообразил бы, до какой степени льстит им роскошь и великолепие, окружающие их, скромных нгандва, со всех сторон, какую гордость внушает почет и откровенное уважение, проявленное Могучими, которые не только не выгнали их, явившихся без приглашения и билета, пинками, но дали по бутерброду и усадили во втором ряду, позволив невозбранно любоваться выражением сиятельных затылков.

Прямо за креслами шли ряды стульев, плотно забитые широким ассортиментом дам и дамочек в светлых и цветных платьях с пышными рюшами и немалым количеством лиц мужского полу, обильно потевших и выглядевших несколько натужно в редко надеваемых смокингах и слежавшихся по сгибам вицмундирах.

Однако! Отчего на его, Кристофера Руби, кресле лежит шляпа?!

Сбоку возмущенно зашипели. Пожилой темнокожий нгандва в синей, франтовато ушитой джинсовой паре, выглядывая из-за развесистого кактуса, гневно грозил Крису пальцем.

— Ай, имдлунгу… Ушель заль бъ…истро… — На вдохновенном лице творца и театрала сияли круглые испуганные глаза. — Ушель-ушель… На-ши-найц увъ… ертъ… Йур…

Тревожно оглядевшись по сторонам, абориген торопливо прикоснулся языком к кончику носа и приглушенно закричал:

— Тьяньи!

Двое бачат (Мальчишек (пушту)), спрятанных по бокам рампы, потянули за концы веревок, и занавес с легким шелестом поплыл в стороны.

Погас свет. В желтоватом круге, расплывшемся на авансцене, возник некто в костюме Пьеро: просторный белый балахон с огромными желтыми пуговицами и колоколообразными, почти до колен спускающимися рукавами, коническая шапочка с помпоном, но без полей и густо выбеленная маска вместо лица, украшенная алой щелью рта и черными кругами глаз.

— Уважаемая публика, — зычно возгласил конферансье, и шушуканья тотчас же умолкли. — Предлагается почтеннейшему вашему вниманию, — он изобразил на лице трепет, — большой пантомимный балет в трех действиях с сражениями, маршами и великолепным спектаклем, — рукава всплеснулись, словно оберегая владельца от неминуемой опасности, — «Огонь страсти супостату не превозмочь, или Недосокрушенный Левиафан», сочинения его высокоблагородия подполковника действительной службы Эжена-Виктора Харитонидиса, — шурша выходными смокингами, присутствующие мужеского рода с готовностью приподнялись, но конферансье пресек позыв властным, отточенно-доверительным жестом, — выразившего, однако, желание и на сей раз скрыться под таинственным псевдонимом… — гулкая пауза мечом Дамокла зависла над залом, — Бен Гурский!!!

Грохот аплодисментов сотряс лампионы.

— Сия героическая пиэса, — конферансье прижал руки к груди, не в силах преодолеть шквал обуревающих его чувств, — имеет роли, наполненные отменной приятностью и полным удовольствием, отчего уже восемь сезонов от Великого Сахалинчика до Покусаева-Последнего, а равным образом и в Котлове-Зайцеве понимающею публикой завсегда благосклонно принимаема была… — Тон Пьеро сделался менее мажорным. — Особливо хороши декорации и музыка маэстро Реджинальда Кпифру, лейб-живописца и камер-капельдинера личного Его Величества короля Сияющей Нгандвани сводного оркестра, — давешний джинсовый туземец, выйдя из-за кактуса, чопорно поклонился партеру, — в коей мастера бурового участка нумер, — конферансье сверился с конспектом, — семнадцать рудника «Несгораемый» как на скрипке квартетом, так и на различных орудиях соло для вашего внимания играть будут!

Барабанщики за ширмами заиграли что-то тихое и печальное.

Извиняясь и пригибаясь, Крис проследовал к своему месту, не глядя, спихнул на пол нечто партикулярное, в шляпе, сел, вытянул ноги, мельком полюбовавшись гуталиновыми бликами на идеально вычищенных кроссовках, скрестил руки на груди и начал воспринимать…

Там, на сцене, продавали рабов.

Рабы воздевали руки к небесам, проклиная жестокую долю, отдавшую космолайнер в руки межпланетных инсургентов, посягнувших на самое святое, что есть у каждого из нас, сами же инсургенты, в том числе и приснопамятный янычар, сейчас почему-то вызывающий ассоциацию с плохо пропеченным чебуреком, бродили вокруг, скрежетали ятаганами и глумились над пленницами, время от времени щелкая длинными бичами.

Крис Руби едва заметно вздрогнул.

Не так давно ему тоже довелось стоять на невольничьем рынке. Правда, бичи там были совсем иного пошиба, а ятаганов не было вовсе, да и сам рынок официально именовался биржей труда, но если кто-то скажет, что биржа труда и невольничий рынок — разные вещи, можете быть уверены: этот умник никогда не был на Валькирии…

Он, Кристофер Б. Руби, дипломированный юрист, стряпчий и ходатай по всем вопросам, старший компаньон адвокатской конторы «Руби, Руби энд Руби» (Конхобар), битых полторы недели стоял по колено в грязи, выбелив по идиотскому местному обычаю голени, стоял среди бомжей, наколотой шпаны и опущенных алкашей, с каждым днем все острее ощущая перспективу остаться здесь навсегда, потому что космоскутер, доставив его, убыл, а «пассажиры» почему-то не летают. Но даже если бы и летали, билет хотя бы до Муванги стоит сто тридцать три креда, а тут это все равно что миллион на Конхобаре или миллиард на Земле. Нет, креды-то у него были. Сперва. Пока в его жизни не появилась эта сучка. Нюнечка…

Впрочем, к исходу недели Крис перестал думать об умном. Он просто хотел есть, а от ночевок в сырой канаве появился лающий кашель, и юрист Кристофер Руби был готов на любую работу по специальности, вплоть до подкупа присяжных, запугивания свидетелей и защиты серийного маньяка с набором бритв и коллекцией детских гениталий…

Он был готов на все. А эта блядская планетка, представьте себе, не испытывала потребности в дипломированных юристах. Требовались кувалдьё за две секции в час, шпалоукладчики за три и землекопы — за три с полушкой, но покончить самоубийством можно было и быстрее, без ненужных мучений…

К чему, собственно, дело и шло.

И когда явившийся на рассвете десятого дня ада громадный мужик в светло-сером мундире, коротко переговорив с маклером и задав пару вопросов дипломированному юристу, поманил его пальцем, Кристофер Руби бросился за гигантским паланкином, словно собачка, почуявшая запах колбасы, боясь одного — что ноги, ставшие в последнее время ватными и непослушными, откажут служить именно сейчас и дивное виденье растворится в потеках серенького валькирийского дождика.

А потом была работа.

По специальности.

Очень много интересной и трудной работы, совсем не пугавшей Кристофера Руби…

— Маэстро Кпифру в своем репертуаре, — приглушенно сказали в третьем ряду. — Слишком много самодостаточной символики.

— Отнюдь, — возразили в пятом. — Скорее реминисценции по мотивам Дарковского.

— В ущерб смыслу, — хихикнули в третьем.

Крис негодующе обернулся.

— Прекратите же!

Представление близилось к финишу.

Кульминация жестокой мелодрамы с битвами, переодеваниями, погонями, подмененными младенцами и героическим майором действительной службы Никосом-Ойгеном Грасиосисом, многократно споспешествующим спасению захваченного инсургентами в плен благородного юноши, гидальго дона Родриго, давно миновала. На фортифицированной посадскими умельцами сцене, треща, рушились и пылали в бенгальском огне редуты и контрфорсы злодеев, а десяток коммандос с шевронами спецподразделения «Чикатило», браво выпрыгнув из фанерного чрева крайне потрепанного в боях, но, вопреки невзгодам, недосокрушенного космофрегата «Левиафан», повергали во прах жалко кающегося за содеянное вожака инсуррекции, по ходу финальной сцены вызволяя из темницы мрачной и сырой леди Аннабель-Ли, прекрасную и златокудрую возлюбленную дона Родриго…

— Браво! — возгласил шеф канцелярии. — Бис!

— Право! — вскинулся премьер-министр. — Пис!

— Пис-пис-пис! — наперебой подхватили министры.

Рукоплескали долго, вдохновенно, вынудив труппу выйти на поклон раз десять, а то и все двенадцать. Столкнувшись взглядом с Крисом, чебурек в тюрбане приятельски моргнул и послал персональный воздушный поцелуй.

— Засим желающие могут выйти в фойэ, — прокричал Пьеро сквозь обилие навеянных спектаклем слез, — и выкурить пахитоску или иное табачное изделие в то время, когда трио бандуристов «Кобзарэви стогны» исполнит для пожелавших остаться на занимаемых местах Третью Патетическую сонату маэстро Людвига ван Бетховена, именуемую также «Аппассионатой», в аранжировке маэстро Кпифру…

Вновь явившийся взорам джинсовый абориген отвесил публике поклон, после чего, оставив пост, направился к деревьям, на ходу извлекая из-за пазухи туго набитый кисет, кремень и кресало.

Чуть поразмыслив, Крис решил остаться наедине с классикой.

Жалеть не пришлось. Возможно, на чей-то вкус «Обретение рая», приспособленное к тамтамам и тростниковым свирелькам, и выглядело несколько вызывающе, но Вангелис есть Вангелис, и когда Пьеро снова призвал присутствующих к тишине, господин Руби ощущал себя уже вполне благоудовлетворенным, о Нюнечке же временно забыл вовсе.

— А сейчас глубокоуважаемой публике предлагается на четверть часа пройти в буфетную, после чего по многочисленным просьбам поклонников ее замечательного таланта выступит несравненная Дусенька, — партер, успевший за перекур поднакопить силенок, заметно оживился, — супруга всеми нами уважаемого гражданина Небого Панфера Панкратыча, смотрящего третьего специального блока морально-оздоровительного учреждения «Алабама»!

Взоры публики скрестились на сухоньком старичке в долгополом старообрядческом кафтане.

Шурша фижмами, дамы заспешили к столам, увлекая замешкавшихся кавалеров. Иные, завидев Криса, строили глазки, но начальник юридического отдела отвечал прелестницам доброй улыбкой знающего жизнь человека, и очередная шалунья, убедившись в полной бесперспективности проекта, теряла к объекту всякий интерес и отставала, украдкой показав бесчувственному чурбану длинный розовый язычок.

Пили соки и минералку. Единодушно бранили сухой закон. Поругивали погоду и прохудившиеся трубы. Привычно похваливали «Левиафана», соглашаясь, впрочем, что сцена четвертования во втором акте срежиссирована из рук вон скверно, в чем, конечно, нисколько не повинен автор, да и постановщика винить не стоит, поскольку маэстро Кпифру, что ни говори, всего лишь нгандва, однако мэтр Хазаров, ставивший пиэсу в сезоне две тысячи триста семьдесят девятого, как раз накануне своего окончательного отъезда, хотя, по правде говоря, и грешил сверх всякой меры натурализмом, зато это уж было четвертование так четвертование. Столь же привычно судачили по поводу аккомпанемента, более всего интересуясь, правдивы ли на сей раз опять упорно ходящие слухи о предстоящем получении маэстро Кпифру Экклесиастовой стипендии, а следовательно, и о скором отбытии маэстро на Ерваам для изучения нотной грамоты в одном из тамошних музыкальных колледжей, и единодушно сходились на том, что иначе просто не может быть, потому что есть же Бог на свете, а маэстро Кпифру хоть и нгандва, но, право же, такая душка! По большей же части перемывали косточки предстоящей во втором отделении Дусеньке, и даже не слишком искушенному в дамских причудах Крису вскоре стало ясно, что особа эта самим фактом своего на свете существования уже не первый год до сердечных колик нервирует прекрасную половину Котлова-Зайцева.

Беседа проистекала преувлекательно.

— Нет-нет, даже и не пытайтесь спорить. — Скосив глаз, Крис обнаружил, что хриплым ямщицким баском вещает монументальная матрона средних лет и хорошо оформленной свежести. — Какая же это ахтерка? Мила, хороша, не буду отрицать, но ведь проста! Проста ведь, как… как мыло! Без манер, без э-ле-мен-тар-ной, — по тону ощущалось, что это слово матроне очень нравится, — грации. Ее дансы и прыжки, не говоря уж о фиоритуре, не делают э-ле-мен-тар-но никакого влияния на мои чувствия!

Ее конфидент, из милости принятый в дамский кружок долговязый китаец в синей чесучовой шинели, при косице и повидавшей виды феске с инженерской кокардой, в горестном отчаянии заламывал тощие руки.

— Не правы-с, — шепелявил он, опасливо вжимая голову в плечи и искательно ловя взгляд могучей vis-a-vis (Собеседницы (фр.)! — милейшая кузина Бетти, извините, никак не правы-с! У Дусеньки окромя настоящей природной красы и чудного голоса есть и поворот головы, и отточенная легкость па, и…

— Да бож-ж-еж мой… Танцы! При чем же тут танцы? Сами же слышали, Акакий Акакиевич, не станет она нынче плясать… Петь она станет! Да разве ж это вокал? Выскочит себе пава этакая, повопит, задом покрутит — и под койку. Но при чем тут уроки маэстро Кпифру? При чем тут belle canto? Назовите этот вокал трагедней (Козлиное меканье (греч.).), и лично я сниму всякие претензии, — удивленно поднимая пышные плечи и томно обмахиваясь веером, нарочито громко формулировала роскошная блондинка в вызывающе пышном, вполне возможно, единственном на всю Козу кринолине. — Что ж вы молчите, миссис О'Хара, скажите же и вы, прошу вас!

Та, к которой она взывала, маленькая, сухая, с суровым, хотя и некогда привлекательным лошадиным лицом женщинка, откликнулась немедля, тоном скрипучим и откровенно враждебным всему миру:

— Были бы у Дуськи дети, да помаялась бы Дуська с мое, я б тогда еще посмотрела, кто из нас посмазливее да поголосистее! С чего ж Дуське-то не петь? Дуська-от за мужем как за каменной стеной, Дуське той небось Панфер Панкратыч пуховички под ножки стелет… а где та фифа Дуська в гражданскую была, когда у меня в дому ни корочки сухой, ни косточки вобляжьей не оставалось? Когда Малаша моя, царствие ей небесное, до срока чахоткою помирала?.. Вот и весь belle canto, как есть, и нечего тут говорить, бабоньки!.

Маясь у стенки под прицелом вскинутых бюстов, китаец-правдолюб тем не менее лица не терял, а стоял на своем:

— А я бы все же присудил полное торжество этой фемине, этому нашему валькирийскому соловью! При лучших учителях, да не будь супруг ее столь ревнив, она б, я думаю, превзошла и самое Фаринелли! Хоть гневайтесь на меня, кузина Бетти, хоть от дома откажите, а способности у нее несомненны, да и внешних качеств природа отпустила не поскупясь!

Пирамидоподобная кузина принялась разворачиваться. Совершив оборот вокруг своей оси, она хищно нагнулась над зажмурившим косенькие глазки оппонентом и окатила его волной холодного презрения.

— Вы, Акакий Акакиевич, мужчина бывалый, вы на Земле живали, с вами нам, бедным валькириям, спорить неловко. — Она гневно вздохнула, и на спине ее звонко, словно отпущенная тетива доброго валлийского лука, щелкнула лопнувшая завязка. — Возможно, мы, провинциалки, в курбетах и вокализах не разумеем многого. Однако твердо знаем, что качества души и тела дарует не природа. — С каждым словом обширное декольте ее все более румянело. — Да, сударь, не природа, а Бог! Э-ле-мен-тар-но!

И, прекратив замечать существование разбитого наголову, принародно осрамленного китаезы, величественно отплыла прочь, словно утица-мать, сопровождаемая послушным выводком.

Прозвенел звонок. Публика расселась.

Пьеро деликатно отступил в сторонку, а покинувший свое убежище маэстро Кпифру, успевший в антракте сменить джинсовую пару на ярко-желтый старомодный, с низким вырезом и утрированно длинными фалдами редингот, наклонив смуглую голову, наполовину утонувшую в кружевном жабо, торжественно и вместе с тем любезно произнес:

— Д'Узенька!

После чего повернулся и, делая широкий приглашающий жест, отступил вглубь, пятясь к кулисам.

По залу пробежал не то сдавленный гул, не то глубокий, замедленный вздох. Головы задвигались. Дамские прически заколебали воздух. Таракан-Коба, владелец «Двух Федоров» и один из столпов Козы, перегнувшись через головы сидящих, что-то шепнул Кузе-Макинтошу; тот, не отрываясь от сцены, согласно кивнул. Один из прапоров-гвардионцев вооружился моноклем.

Конферансье, вернувшись на законное место, выкатил грудь.

— Исполняется, — он выдержал паузу, — печальная народная песня «Ой, не шей мне, матушка, сто восьмую-прим»! (Что означает данная статья в XXIV веке, автору неведомо. Согласно УК незалежной Украины, статьей 108-прим предусмотрена ответственность за умышленное заражение партнера венерическим заболеванием при отягчающих обстоятельствах (Л.В.).

Зал умер.

Остался только рокот световых волн, набегающих на воспаленные нервы. И песня. Жалостливая и гордая, исполненная бесконечной, раздольной, степной печали, томной неги и бесстрашного вызова злой судьбе, парящая в поднебесной синеве, взметающаяся в черные, лишь холодным звездным мерцанием пронизанные высоты и низвергающаяся в самые недра земли, туда, где предвечное пламя ярится и буйствует, тщетно тщась изгрызть усталые стены темницы. Песня звала и вела, песня учила свободе и велела умереть бойцом, песня становилась частью души, ни о чем не моля, но властно повелевая бороться и искать, найти и не сдаваться…

Один из немногих, Кристофер Руби слушал,, не глядя.

Что экстерьер? Экстерьер — пшик!

Тем паче, что такой типаж никогда не привлекал его; в Дусеньке не было ни холодно соразмерной грации античных статуй, ни вампирически манящей сексуальности, ни юной, нетронуто-непорочной свежести; возможно, и даже наверняка, та же Нюнечка была куда милее и женственнее, но сейчас, когда под сводом шапито, растворяя в себе всю суету и грязь шумящего за стенами мира, царило, созидало и властвовало это теплое, играющее нежными обертонами сопрано, плавно снижающееся в задушевное меццо, все остальное на время сгинуло, ушло прочь, сделавшись тленным и незначительным. Уже не смущали душу ни рыжая косматая борода, дикими клочьями обрамляющая щербатый рот, ни рваные ноздри, ни каленым железом выжженное клеймо на низеньком лобике — все искупала песня.

Это, несомненно, было колдовство.

Присмиревшие, укрощенные валькирии глядели на сцену с детским восторгом, мужики — неприкрыто вожделея. Лишь сухонький, стриженный в скобку старичок в пятом ряду вроде бы даже и не слушал, а, сонно щурясь, крутил синими от наколок пальцами аметистовые четки, изредка остренько и победоносно оглядывая зал, словно говоря: э, хорошие мои, слушать да смотреть всем можно, а руками трогать одному мне дозволено. Он имел на это право, человек, отстоявший право обладать Дусенькой в беспощадных ножевых схватках, на треть сокративших население камер прославленного на всю Валькирию третьего специального блока…

Песня растекается в воздухе.

Тает. Тает. Та-а-а-е-е-еее…

Всхлип.

Всплеск рук.

Все.

Чудо убежало, оставив на память о себе светлую грусть в душах и густой аромат сапожного дегтя…

Зал медленно возвращался в реальность.

Аплодисментов не было.

— Во, бля! — констатировал шеф канцелярии.

— Оп, ля, — присоединился премьер.

— О, я, я… — хором затянули министры.

— И в заключение нашей антрепризы, — Пьеро трагически воздел руки к люстре, призывая ее в свидетели, что нет его вины в неумолимом течении времени, — вниманию достойнейшей публики предлагается премиерная мелодрама «Ярмонка на Ыврэйе, или Как добрый молодец пятый угол искал», препотешной, разнохарактерной, комической дивертисман с принадлежащими к оному разными ариями, хохмами, анекдотами и побасками, исполняемыми как на отменной лингве, так и на йоркширском, малороссийском, баварском, провансальском, калабрийском и прочих забавных наречиях, а частью говором кокни, также и на достойный язык нгандва переложенных усилиями дорогого нашего маэстро Кпифру…

За кактусом устало вздохнули.

Маэстро, вновь джинсовый, привычно принял овацию.

— За сим… — Пьеро взмахнул рукавом. — Прошу!

Действо продолжалось.

А за матерчатым куполом шапито неспешно плыла но черни синяя луна, ожидая скорого появления красной товарки, легкий ветерок раскачивал над площадью круглые фонари, из соображений экономии отключенные на сезон двухлунья, и дюжие носильщики, усталые от безделья, дремали в ожидании завершения концерта, сидя на подножках паланкинов…

Его высокоблагородие подполковник действительной службы Эжен-Виктор Харитонидис, подойдя к окну, прислушался к приглушенным взрывам хохота и всплескам аплодисментов, доносящимся из «Гранд-Опера», пожал плечами и посмотрел на песочные часы.

Судя по времени, да и по реакции публики, поехала «Ярмонка».

Не лучшая из его вещей. Впрочем, веселая, шебутная. Недаром же она давно уже стала народной пиэсой. Как и «Не шей мне, матушка…». Да и сам автор, лейтенант Жэка Харитонидис, был тогда молод, благодушен и весело смотрел в будущее, не сомневаясь, что уже к сорока его не обойдут большие звезды. А вышло раньше. Только без всякого «Левиафана»; «Левиафан» — это ведь так, для художественности…

А был борт «117».

И был сумасшедший пророк Этюдо Авель Вальдес.

Его ясноглазые юнцы знали, что ведут себя скверно, и обещали сдаться, как только братоубийца Каин будет осужден, причем обязательно — это было их вторым и последним условием — в Нюрнберге. К переговорам подключили обоих пап, но, когда дело уже сладилось, Господь ни с того ни с сего послал своему Этюдо знак, что Каин находится где-то среди заложников. С этого момента счет пошел на минуты. А начальство, как всегда, блефовало, хитрило и требовало от спецназа стопроцентных гарантий…

Заложников, однако, спасли. Почти всех. Не повезло лишь некоему Натаниэлю Бумпо, пожилому трапперу с Фронтиры, графу Алексу де Бурбон д'Эсте и его супруге Наталии Данииловне, в девичестве Коршанской.

И грянул звездопад.

Большие звезды летели с толстожопых паркетных шаркунов, осыпаясь на погоны штабсов, старлеев и просто лейтенантишек, бравших тот проклятый отель. Перескочившие через чин, а то и через два, усеянные медалями ребята получали высокие назначения и отбывали к новым местам службы.


Итуруфия, Кхушха-2, Урюпиэна…

Свежеиспеченному майору действительной службы Эжену-Виктору Харитонидису досталась Валькирия.

Было интересно. Не так давно завершился Третий Кризис, Земля понемногу восстанавливала связи с колониями, волна за водной шли транспорты с переселенцами, которых надо было обустраивать, а ведь были еще и переселенцы-1, почти одичавшие за кризисный век, и им следовало мягко, тактично напомнить, что они тоже земляне.

Он справлялся. И ждал вполне заслуженного перевода если и не на Землю, где все равно уже не было родителей, то хотя бы поближе к Центру. А получил вторую звезду и благодарность Его Высокопревосходительства «за особые успехи в освоении целинных и залежных Внешних Миров».

Жена, сперва весьма довольная ролью первой леди, уже через три года не выдержала, и Эжен-Виктор не стал препятствовать разводу. Его самого на Валькирии удерживало чувство долга — не только перед Федерацией, которой он присягал, но и странного, гнетущего личного долга перед седым человеком из Лох-Ллевена, олицетворяющего собою эту Федерацию.

Теперь, двадцать два года спустя, все понимая и со всем смирившись, подполковник действительной службы Харитонидис любил планету седьмого стандартного класса Валькирию…

Ему хотелось, чтобы она была не хуже других.

В «Гранд-Опера» захохотали навзрыд.

Ага. Надо думать, вывели парового оола. Маэстро Кпифру, пожалуй, угадал, заменив фанерный паровоз этой животиной. Сейчас, когда отстроены четыре станции, а пути протянуты от рудников в излучье Уурры до сельвы предгорья, уже никого не удивишь паровозом — ни землян, ни туземцев.

— Ту-ту-у-у, — пролетело над сонной площадью.

Буйвола потянули за хвост. Значит, минут через сорок публика начнет разъезжаться…

Подполковник Харитонидис неторопливо прошел к массивному шкафу, снял с полки сияющий, крохотный, но совсем как настоящий паровозик, поставил его на стол и чуть-чуть подтолкнул пальцем.

— Ту-ту-у-у, — сказала моделька, пыхнув паром.

И пошла вдаль, курсом на юго-запад столешницы.

Забавно: паровозы, буквально как в древности, при Хаммурапи или, допустим, Утине. Хотя, кажется, уже тогда люди пользовались чем-то другим, бесшумным, экологически безопасным и эстетически безукоризненным…

Иногда Эжен-Виктор Харитонидис завидовал предкам.

Счастливчики, жившие в пасторальном, не знающем ни крупных войн, ни экологических катастроф двадцатом столетии, в эпоху разума, мира, братства и радужных надежд, — разве могли они хоть на миг допустить, что потомки пустят наследство по ветру? Если же и допускали, то в любом случае никто из них не мог представить себе, что это такое — три Кризиса подряд…

Человечеству еще предстоит осознать, каким чудом выкарабкалось оно из двухсотлетнего разрушительного противостояния, выхлестнувшегося с Земли во Внешние Миры. И далеко не сейчас, а годы и годы спустя, когда время, подзалечив раны, позволит судить о минувшем без гнева и пристрастия, внуки ровесников подполковника Харитонидиса сумеют по достоинству оценить то, что сделал для них Его Высокопревосходительство. Который, однако же, все-таки не всесилен.

Сегодня многое приходится начинать практически с нуля. Конечно, кое-что сохранилось, и лаборатории работают, и, к примеру, компотехника почти достигла уровня середины позапозапрошлого века, а скутеры и глиссеры уже обеспечивают вполне нормальную межпланетную связь, но больших космолетов, транспортников и «пассажиров» пока что единицы.

Поэтому его высокоблагородие глава миссии оказывал всю необходимую поддержку представительству Компании на Валькирии не только во исполнение приказа Центра, но и, можно сказать, от чистого сердца. Он вовсе не обольщался насчет этих ребят и их непростого прошлого (личные сбережения Эжен-Виктор предпочитал держать в «ССХ-Банке»), но именно Компания, а не господа Смирновы, подписала с Дедом соглашение «О реализации программы реконструкции и развития прыжкового Космофлота».

Их идея была проста и парадоксальна, как все гениальное.

Нельзя завозить во Внешние Миры сырье, которого давно нет в Центре, и громоздкую технику, которую не опустишь с орбиты в крохотном ботике, — и не надо. Вполне достаточно местных ресурсов. Разработав их любыми способами, вплоть до домниц, паровой тяги и привлечения к сотрудничеству туземцев, буде таковые отыщутся, можно проложить первые посадочные полосы для джамперов — и транспортная проблема будет снята.

А Валькирия — и Харитонидис весьма гордится этим — не просто располагает всем необходимым, включая и сырье, и толковых, рукастых аборигенов, с которыми в женском варианте даже весьма приятно спать, только нельзя размножаться…

Мда…

Так вот, валькирийское плоскогорье — одна из немногих, если не единственная точка во всей Федерации, идеально подходящая, условно говоря, баллистически… (Засим автор прекращает изложение технических подробностей, ибо заколебало. Умный читатель, несомненно, и так уже все понял, а дураки меня не читают (Л. В.).

— Фр-р… — обиженно сообщил паровозик, упершись медным лобиком в пузатый графин и нещадно буксуя. — Хрр-у…

Господин подполковник вздрогнул.

Хру?!

Неужто Гриша голос подал?

— Гриня, Гринечка, — скорее по привычке, нежели надеясь на успех, позвал он. — Выходи, а?

Ни звука, ни шороха.

Забился куда-то и спит как сурок.

Что ж это с ним сделалось? Ведь разумный был дружочек, смышленый, говорить умел, в преф играл. Сглазили, что ли? Или простудился, когда пропадал в марте на три дня? Вернулся — как подменили Гринечку. Ласков по-прежнему, да что толку? Для ласки бабы есть, а для души — никого…

Тоска.

Его высокоблагородие взял за спинку царапающийся паровозик и водворил в законное гнездо на полке.

— Вот тебе и ту-ту, — наставительно сказал он.

— Ту-ту-у-у! — откликнулись за окном. Загружаясь в носилки, звукоподражал министр, весьма оживленный, переполненный впечатлениями и желанием ими поделиться. Паланкин тронулся.

— Ту-ту-у! — паровыми оолами заголосили члены правительства Сияющей Нгандвани, трусцой устремляясь вслед. — Ту-ту-у!

— Орлы, — откомментировал Харитонидис, усаживаясь за стол.

Возникновением семьи, частной собственности и государства, имевшим место лет десять тому на южных равнинах, он практически не интересовался, препоручив эту проблему представительству Компании, так и так вербовавшему среди туземцев нгандва неквалифицированную рабочую силу.

Лично Эжена-Виктора никак не затрагивало, что делегацию Валькирии в верхней палате Галактической Ассамблеи отныне будет возглавлять король Муй Тотьяга, Подпирающий Высь, толстый и рыхлый парень, обожающий халву. Ведь и до того на ежегодных пленарных заседаниях Ассамблеи некоторых глав миссий, согласно указу Его Высокопревосходительства, замещали шефы их канцелярий…

Ему, как главе Администрации, отвечающему за безопасность валькирийских землян, было вполне достаточно решения умных людей о поставке войскам новоявленного субъекта Федерации оружия с минимальным рабочим циклом. Мало ли что? Туземцы есть туземцы…

Черт, как в горле першит!

Привычно ухватив графин за тонкую, беззащитную шейку, господин подполковник приподнял тару и рассмотрел содержимое на свет.

Ишь ты, уже позеленели… Почкуются… А малые-то какие шустрые!

Отстоялась.

Опрокинув в рот стакан благородного пурпура из священного минерального источника Гмрджу, Эжен-Виктор Харитонидис внимательно прислушался. В пищеводе что-то отчаянно вспискнуло и тотчас умолкло.

Пош-ло…

И вот так уже почти два месяца. Вернее, месяц и четыре дня. Если быть совсем точным. И ничего кроме. И уже даже не очень хочется.

А ведь шестнадцать лет — никакой «Гмрджуковки».

Сперва «Вицли», потом — местное пойло, к которому, впрочем, он тоже привык и даже в какой-то мере полюбил, оценив благотворное воздействие густой, как варенье, сивухи на нежную нервную систему кадрового военного. Без уже и не мыслилось, благо ишачье здоровье позволяло.

Правда, года четыре назад повадился захаживать Этюдо Вальдес. Сперва изредка, потом зачастил. Он был весь зеленый и мокрый, как в момент водружения на кол, только разговаривал вполне спокойно и разумно. Нет, он не предъявлял никаких претензий, даже, пожалуй, набивался в друзья и звал в гости с ночевкой. Но Эжену-Виктору было крайне неприятно общество Авеля, а тот никак не желал понимать намеков, и Гришеньке приходилось пресекать визиты самым беспощадным образом.

Зато в марте, когда Гришенька куда-то исчез, Этюдо ввалился сквозь стену, совершенно пьяный, веселый, совсем не зеленый и трое суток провел за плечом его благородия в спальне и кабинете, настойчиво уговаривая взять табельный пистолет, вставить дуло в рот, нажать спусковой крючок и посмотреть, до какой степени жизнь изменится к лучшему. Он вовсе не настаивал, но, что самое страшное, был невероятно убедителен…

На исходе третьей ночи подполковничий «дхар» дал осечку.

А вскоре вернулся поцарапанный, кем-то обстриженный Гриша, и с рассветом земляне Валькирии узнали о введении сухого закона. Вплоть до особого распоряжения, в связи с чрезвычайными обстоятельствами.

Которых, между прочим, хватало. И хватает поныне.

Прежде всего — необъяснимое отсутствие рейсовика.

Уже два месяца контрактники, отработавшие положенный срок, ждут отправки. Их, конечно, всего шестьдесят семь, но контингент сложный, в Козе становится неспокойно по вечерам. Заканчиваются необходимые припасы. Ну, без «Вицли» прожить можно, а теперь и нужно, но как буровикам обходиться без авилина? К тому же войска короля Нгандвани опять нуждаются в перевооружении, лично Подпирающий Высь — в халве, а двор Его Величества — в банках из-под оной для выпиливания орденов. Ведь ни золотом, ни медью на Валькирии никого не порадуешь… то ли дело блеск благородной жести, повергающий во прах и самых дерзновенных из простонародья.

В конце концов — где почта?

Люди звереют без писем из дому, без новостей спорта, без светских сплетен и злобятся на губернатора, потому что фельдъегерская связь работает исправно: скутеры прибывают раз в месяц, как положено, но толку-то? — там ни полслова о происходящем, а только очередные идиотские директивы, как, например, приказ о немедленном подшитии на левый обшлаг мундира латунной пуговки (прилагается), согласно решению коллегии Генштаба, обязательной к ношению для чинов от майора и выше.

Но кто же в это поверит? Упорные сплетни гласят, что резиденция его высокоблагородия по колено завалена свежайшей корреспонденцией.

Авария? Четвертый Кризис? Мятеж? Переворот?

Но скутеры-то ходят…

А как быть с переселенцами-1?

С унсами, предки которых, на несчастье правнуков, поселились в местах, лежащих на пути будущей железной дороги? Первая партия должна была вылететь на новую планету обитания, выделенную в качестве компенсации, еще месяц назад. Спецрейсом. И где тот спецрейс?

— Вопиющие! — громко и отчетливо сказал Харитонидис прямо в лицо молодому и мужественному портрету Его Высокопревосходительства. — Да! Вопиющие нарушения действующего законодательства и нравственных нормативов! Кто там у вас отвечает за дисциплину, господин Верховный Главнокомандующий?

И, выплеснув гнев на беззащитное начальство, вставил в комп давно ожидающий этого кристалл.

Двадцать два года он прекрасно обходился без юристов, вполне доверяясь Уставу караульной службы, а в особо сложных случаях — своему гражданскому правосознанию. Но после недавних разоблачений и арестов в представительстве Компании квалифицированный специалист все же понадобился. Чтобы досконально разобраться в дебетах, кредитах, толлингах, шмолингах и прочей непонятной нормальному военному человеку бухгалтерии. И чтобы вся эта шушера не отделалась так легко, как ее пахан Штейман, сбежавший, по слухам, на юга и неплохо там пристроившийся…

Мэтр Падла, светило местной адвокатуры, главу миссии по очень многим причинам не устраивал. От прочих же юристов, вплоть до старенького, по авторитетному свидетельству экономки, ни на что уже не способного мэтра Пони, упомянутое светило за годы практики Валькирию очистило наитщательнейшим образом, кого спровадив за солидные отступные, кого скомпрометировав посредством тогда еще незамужней Дусеньки, а кого, говорят, и простенько, без затей опоив настоем невстань-травы.

Так что Кристофер Б. Руби оказался сущей находкой.

Не шутка: старший компаньон крупной юридической фирмы и доверенное лицо «ССХ, Лтд», с настоящим дипломом, но главное — для Эжена-Виктора это значило очень много — «серый берет». Корпоративная этика, естественно, не позволила Эжену-Виктору любопытствовать, какой именно подвиг совершен господином Руби. Довольно и того, что тот, волею судьбы застряв на Валькирии, крайне нуждался в хорошо оплачиваемой работе по специальности, а его высокоблагородие глава миссии, многими по старинке называемый губернатором, мог и хотел таковую предоставить.

И предоставил, и не ошибся. За какой-то месяц паренек разобрался в документах планетарного офиса Компании, да так дотошно, что мэтр Падла, представлявший по доверенности интересы ныне разоблаченного Штеймана, слег в клинику, и по сю пору душа в нем держится исключительно на регулярных инъекциях вытяжки непомри-корня. А докладная записка, подготовленная Кристофером, позволяет господину подполковнику ставить перед Центром вопрос о необходимости анализа деятельности головного офиса Компании в Истанбуле, Земля.

Другой бы на его месте уже почивал на лаврах. А трудяга Руби хочет еще и проехать с ревизией по местам, по всем трем десяткам рудничных, заводских и путейских поселков, находящихся в ведении Компании.

— Зверь парень! — вкусно, с удовольствием крякнул Харитонидис.

Раз хочет — пусть едет. Скажем, в среду. В Козе работы уже нет и пока не предвидится. Выпишем мандат, командировочные — и с богом. Кстати, из Форт-Машки пишут, что южные дикари повадились воровать землян. Надо бы разобраться. И пускай заодно завернет на север, в Форт-Уатт. Пора наконец порешать с унсами вопросы переселения и компенсаций. Он юрист миссии, да еще и «серый берет», ему и карты в руки.

Подполковник Харитонидис тепло улыбнулся.

Крис справится. Он славный, надежный парень. И даже чем-то похож на Гришеньку.

— Хрр-у…

Из-под сейфа выполз легкий на помин Гриня.

Встряхнулся.

Чихнул.

Тихо процокав копытцами по паркету, пробежал кабинет наискосок и ткнулся пегим пятачком в хозяйскую ногу. Его высокоблагородие нежно пощекотал клок уже отросшей щетинки за розовым ушком. Гриня, жмурясь, приподнял мордочку и благодарно закурлыкал.

— Вот так, хрюша, — негромко сказал подполковник действительной службы Эжен-Виктор Харитонидис. — Именно так. А что поделаешь? Никуда не денешься. Надо жить. Надо работать, — в голосе его высокоблагородия не было сейчас ни гнева, ни металла, а только лишь бесконечная тоска. — И все-таки, сынок, может, хоть ты мне скажешь, что творится на Земле?

Гриня промолчал.

Он был всего лишь — свинка.

Маленькая, ласковая, совершенно бестолковая свинка, понятия не имеющая о высоких материях. В том числе и о том, почему на орбиту Валькирии так давно не приходят рейсовые космолеты…


Дела земные

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

короткая и на первый взгляд не очень-то нужная, из которой, однако, любознательному читателю становится совершенно ясно, что конкретно происходит на Земле и почему на Валькирию не прилетают транспортные космолеты.


Где-то в горох. 4 июня 2383 года.


Альпы. Сверкающие, граненные временем отроги.

Стерильная, беззвучная, до голубого сияния накрахмаленная белизна, острыми клычками юного вампира впившаяся в густейшую, надменно-морозную синб.

Вечные Альпы, корона дряхлой, глупо молодящейся Европы.

Стелются серпантином крохотные, почти незаметные тропки, жмутся к отрогам, криво зависая над изголодавшимися обрывами, а вдоль узких ущелий гуляет ветер, густой и веселый, он то взвизгивает тоненько, то, поднатужась, дует в хрустальные трубы, и тогда вой его делается похож на гулкий плач слона, оступившегося на льду и летящего в бездонную, радостно распахнутую пропасть. Ветер шалит и дразнится, но давно уже не ждет ответа. Некому отозваться. Глубоко-глубоко внизу, под грудами слежавшегося снега спят эти неудачливые слоны; одноглазый Ганнибал Барка, бешеный сын Карфагена, гнал их некогда через перевалы, но не сумел вывести, растерял, переморозил; слоны были принесены в жертву горным духам, и те, довольные даром африканца, не только отпустили его живым, но и помогли побеждать…

И где-то здесь, окруженная сияющими вершинами, возвышается черная гора Гохберг, а у подножья, куда не ложится снег, укрытая каменной дверью в пятью пять человеческих ростов, таится пещера, именуемая Фюршт. Шлифованным мрамором выложен пол ее, сорок фарфоровых колонн подпирают высокие своды, а в слегка подсвеченных багрянцем подземного пламени недрах дремлет рыжебородый кайзер Фридрих из рода австрийских Штауфенов, еще при жизни прозванный Барбароссой; не спит он, но и не бодрствует, а сидит, погруженный в смутные грезы, и ничто не в силах потревожить его. Но в урочный час, когда мера горя людского превысит предел, когда правда будет повержена ложью, а последний герой, истратив остатки сил, уронит на окровавленную землю сломанный меч, тогда содрогнется гора Гохберг и распахнется пещера Фюршт, выпуская в мир живых огнегривого великана. Громыхнет горным громом булава в деснице его, серебряной рекой потечет окольчуженная конница, и воспрянет добро, и на вечные веки скроется в подземных укрывищах перепуганное зло.

Впрочем, так утверждали давно отпевшие свое миннезингеры, а узнать поточнее, так это или нет, вряд ли возможно, ибо, как утверждает Центрстатбюро Галактической Федерации, согласно данным последней, 2375 года, планетарной переписи, ни единого миннезингера, трубадура или даже, на худой конец, трувера нет нынче на Земле…

Теперь только Альпам известен ответ, но Альпы молчат.

Тишь.

Тишина.

Белое безмолвие.

Но чу! — невнятный звук возникает в синем просторе небес. Он все ближе, ближе, он становится трескучим, словно январский мороз.

Что это?

Ни быстрые авиачелноки, ни массивные аэроджипы, изредка оскверняющие собою совершенный, безусловный покой, не издают шума, они пролетают, влача за собою светлый след, быстро и беззвучно, словно стыдясь своей рукотворной нелепости, особенно заметной здесь, в краю вечных льдов…

Крохотная стрекозка вырастает из темной точки, приближающейся с северо-запада, и где-то далеко, в ущельях, удивленно ухает косматый тролль. Давно, очень давно не бывало здесь таких машин, тяжелых и неуклюжих, с трудом удерживаемых в сияющем воздухе бешено вращающимися винтами. Тролль думал, что таких уже нет, что они вымерли, как мохнатые слоны, бродившие по Белым Клыкам в дни его юности, задолго до того, когда смуглые люди в тюрбанах пришли сюда и привели безволосых слонов, ни один из которых не сумел уцелеть в снегах.

Тролль ошибается. Но не очень. Ни в гражданском флоте, ни в обильных техникой вооруженных силах Галактической Федерации нет больше вертолетов. Этот — последний. По приказу, пришедшему из очень высоких инстанций, его извлекли из запасников Федерального музея, а потом, уже в ангаре, похожем на крытое дюралем футбольное поле, орава золотопогонных, сияющих большими звездами мастеровых трое суток, не смыкая глаз, копалась в чреве почтенного ветерана, по винтику, по шестеренке доводя до ума руины затребованной командованием техники.

И сейчас, лихо выводя послушную машину в крутой, щегольски выверенный вираж, седовласый пилот чувствует себя таким счастливым, каким не был даже в тот незабываемый миг, когда еще юным курсантиком узнал: триппер вполне излечим.

Что триппер!

Молодо стучит сердце, гонит кровь по сосудам ровным, упругим током, легко дышит грудь, исчезла нудная тяжесть в затылке. Ни о диабете, ни о скверной опухоли в желудке, ни даже о подагре, будь она проклята, не помнит и не собирается вспоминать сейчас отставной подполковник аэромобильных сил Федерации, семикратный кавалер «Титанового Колибри», персональный пенсионер континентального значения.

Он нужен Родине! Родина не обошлась без него!

Пилот рвет рычаги, поднимая легонький вертолет дыбом.

Никак иначе не может он выразить свою великую радость, свою безграничную признательность единственному пассажиру «стрекозки».

Кто он? Неважно.

Важно, что усы и брови его, чуть выглядывающие в прорезях спецназовской маски, серебрятся сединой, а голос не по-молодому надтреснут. Похоже, они с пилотом — ровесники. И хотя пассажир куда более поджар и спортивен и вряд ли его мучают по ночам боли в суставах, главное — не это. А то, что он тоже — из старой гвардии, из парней, любивших риск и презиравших удобства. Недаром же предпочел он старую добрую «стрекозку», злыми языками называемую рухлядью, а истинными знатоками — антиквариатом, ярким бесшумным безделушкам. Да, конечно, все эти новомодные «паджаэро» почти не нуждаются в ремонте и практически не падают, но им все равно никогда не сравниться надежностью с вертолетом…

Рычаг от себя.

Толчок.

Есть!

— Когда назад, шеф? — в соответствии с инструкцией не покидая кабины, кричит пилот, и пассажир, уже стоящий на снегу, не желая перекрикивать громыхание винтов, растопыривает три пальца.

Все ясно. Через три часа. По правде сказать, пилот предпочел бы обождать здесь, не гоняя машину туда-сюда попусту: надежность надежностью, но мало ли что? Однако ничего не поделаешь, таков приказ.

Рычаг на себя!

Взвихряется, вспучивается снежная пыль.

Проводив взглядом резво рванувшуюся ввысь «стрекозку», пассажир стягивает с потной головы опостылевшую маску-шапочку. Он и впрямь далеко не молод, хотя назвать это сухощавое лицо, украшенное тонкими седыми усиками, старческим ни у кого не повернулся бы язык, а многочисленные морщины опять же нисколько не портят впечатления, скорее добавляют шарма. Его выправка идеальна, а продолговатый сверток, судя по всему, не такой уж легкий, он вскидывает на плечо без видимых усилий.

Короткий взгляд на хронометр.

Четырнадцать пятьдесят одна.

Отлично. В самый раз.

Среброусый еще раз поглядел вслед вертолету, уже превратившемуся в крупную, ежесекундно уменьшающуюся темную точку. А когда треск и стук окончательно растаяли в горной тиши, двинулся вперед, к отвесной, совершенно гладкой стене, возвышающейся в нескольких десятках шагов от места посадки.

Идти было нелегко. Мешало, и крепко мешало железо, поддетое под овчинный, армейского образца полушубок. С каждым шагом идущий все жестче кривил губы, сплевывал, порой что-то неразборчиво бормотал.

Как человек здравомыслящий, немало поживший и переживший, он подозревал, что выглядит сейчас довольно-таки дурацки, а когда придется скинуть полушубок, вообще превратится в шута горохового.

Подумать только — кольчуга, налокотники, наплечники…

Бред.

Впрочем, выбирать не приходится. В чужой монастырь со своим уставом, как известно, не ходят. А если кто и суется, ему не отпирают.

Подойдя вплотную к стене, седоусый снова оттянул рукав с запястья.

Четырнадцать пятьдесят семь.

Подумать только, всего лишь сотня шагов, а семи минут как не бывало. Херовый результат, даже с поправкой на глубокий снег. Пр-роклятые железяки…

Ладно, хватит о грустном.

За дело!

Скинутый полушубок упал на снег. Тысячи лучиков распрыгались по насту, соскочив с добротно отполированной вязи железных колец и чешуи нагрудника. Высоко задрав голову, седоусый медленно и внятно, тщательно придыхая и бережно следя за ударениями, произнес несколько коротких, гортанных, царапающих слух слов.

Мерзкий холодок пробежал по спине. Противно дернулось сердце.

Но, как и было обещано, скала откликнулась.

Мгновенная рябь промчалась по глади, пушистые хлопья зашевелились, вскипели, холодный парок возник и тотчас опал звонкими градинами, а посреди белизны, словно смоляное пятно, возникла иссиня-черная, маслянисто поблескивающая плита.

Седоусый удовлетворенно кивнул.

В последний раз, уже без особой необходимости, почти машинально, сверился с хромированным циферблатом.

Четырнадцать пятьдесят девять.

С секундами.

Пора…

Сноровисто распаковав сверток, высвободил из ветоши дряхлый, незаточенный, со следами плохо удаленной ржавчины меч.

Неодобрительно осмотрел.

Поморщился. Секунду помедлил.

Безо всякого удовольствия трижды поцеловал испещренную непонятными письменами крестовину и приложил к глянцево-маслянистой черни выпуклый алый камень, вделанный в навершие роговой рукояти. А затем, чувствуя себя уже полным идиотом, принялся вычерчивать закорючки рун.

Справа налево: …коса с двойным лезвием. Ансуз, знак посланника.

Чуть дрогнула почва под ногами, и легчайшим гулом откликнулся черный камень.

…острие кельского меча. Уруз, знак силы.

Светло-пепельная, почти неуловимая дымка на миг застлала глаза.

…косой крест, вытянутый вверх. Гебо, знак союза равных.

Черная плита, всхлипнув, распалась надвое, открывая узкий проход.

И сомкнулась, пропустив пришельца в темное чрево горы Гохберг.

В короткий коридор, больше похожий на захудалую заводскую проходную, правда, без турникетов и вахтерской будки, плавно переходящий в гигантскую, на девять десятых залитую смолистой тьмой пещеру…

Да.

Вымершие в незапамятные времена болтуны-миннезингеры, как ни странно, не врали. Разве что самую малость преувеличивали.

Тридцать, может быть — тридцать пять, но никак не сорок фарфоровых колонн уходили в затянутую тьмой высь, подпирая невидимые своды, не шлифованный мрамор, а тщательно отполированные гранитные плиты лежали у ног вошедшего, а посреди пещеры, на высоких табуретах, расставленных по периметру круглой и плоской базальтовой глыбы, неподвижно восседали окольчуженные воины в белых накидках, украшенных большими алыми крестами. Ровно двенадцать было их, оцепеневших в вечном веселье, одинаковых, словно дюжина капель прозрачной ключевой воды, и лишь тринадцатый, сидящий спиною к замшелому, вяло потрескивающему камину, отличался от прочих и возрастом, и статью, и обликом. Вычесанные космы густой рыжей бороды волнами ниспадали на его широкую грудь, а хмурое чело венчала зубчатая, изукрашенная огромными лалами корона.

По самым примерным прикидкам, оптом, не торгуясь и учитывая неизбежный откат ментам, каменья тянули тонн на девятнадцать-двадцать, если не на все двадцать пять. В послереформенных кредах. Само собой, живым налом.

Седоусый присвистнул.

И тотчас же сидящие на табуретах зашевелились.

Забренчали кольца железных рубах, зашуршал грубый холст накидок, где-то в темноте зафыркали, заприседали, издавая призывное ржание застоявшиеся кони, распахнулись под рыжими бровями венценосного великана беспощадные серо-голубые глаза, и, описав в душном воздухе полукруг, в самую середину стола-монолита ударила тяжелая шипастая булава.

— Кто ты, нарушивший мой покой?! — грянуло зычно и гулко, и раскаты мощного баса заполнили пещеру, сминая и глуша отголоски удара.

На подобный, скажем прямо, неординарный случай инструкций у пришельца не имелось. Оставалось два варианта, на выбор: перепугаться и опрометью бежать в никуда, что, разумеется, было категорически исключено, или спокойно ждать продолжения.

Ожидание, к счастью, не затянулось.

Слабым сквозняком потянуло вдруг в лицо, и откуда-то из зыбкой близлежащей мглы, источая аромат женьшеневого лосьона, шаркающей кавалерийской походкой выбрел невысокий, но весьма крепенький старик в роскошном махровом халате, академической шапочке с пушистой кистью и поношенных, но вполне еще приличных войлочных шлепанцах на босу ногу.

— Опять, — брюзгливо сказал он в пустоту. — Опять никому нет дела до старого человека. Никто не хочет помнить, что старому человеку необходимо соблюдать режим, и никого не интересует, что старый человек уже почти принял снотворное. Да?

Рыжебородый громила заметно усох. Окольчуженная дюжина замерла. Кони тоже.

Подойдя почти вплотную, старик ощупал взглядом пришельца.

Не особо заинтересовавшись, отвернулся.

— Свободен, Фриц. Забери мальчиков. И, бога ради, уведи наконец животных. Сколько можно повторять: они пахнут…

Прошел к базальтовому столу. Вальяжно развалился в кресле, закинув ногу на ногу, спиной к камину. Вялым жестом указал на ближайший табурет: присаживайтесь, мол, в ногах правды нет. Покосился на топчущих грань света и тьмы кольчужников.

— Вы еще тут?

— Aber wenn ег ein Partisan ist? (А вдруг это партизан? (нем.). — опасливо хрюкнули из полумглы.

— Der polevoj Komandir?

— А хоть Гриша Котовский, — буркнул старец. — Кыш, я сказал!

И, уже с глазу на глаз, удостоил пришельца вниманием.

— Ну-с, чем обязан?

Засунув руку под кольчугу, гость извлек из нагрудного кармана прямоугольную пластиковую карточку и, чуть подавшись вперед, передал хозяину.

— Позвольте представиться.

Водрузив на переносицу очки в изящной золотой оправе, старец вдумчиво изучил визитку. Брови его удивленно приподнялись.

— О? То-то я смотрю, вроде бы лицо знакомое. Однако, позвольте… ведь вы, кажется, тоже уже умерли?

Седоусый усмехнулся.

— Не совсем.

— Бывает, — хозяин понимающе приобнажил мелкие зубки, но тон его остался сухим. — И все-таки, чем обязан?

Он имел полное право недоумевать. Ни в прошлой жизни, ни в нынешней, ни в любой из предстоящих пути этих двоих не пересекались и, по правде говоря, не могли пересекаться. Гость понимающе кивнул. С некоторой натугой расстегнул застежки левого налокотника и засучил рукав. На тыльной стороне предплечья, въевшись глубоко в гладкую смуглую кожу… и не въевшись даже, а словно бы светясь сквозь нее, багровело четкое, пожизненно невыводимое клеймо.

Золотые, слегка пульсирующие литеры VFC, наискось перечеркнутые косым андреевским крестом.

Светло-карие, удивительно цепкие глаза старца в халате на миг сузились.

И потеплели.

Неудивительно. Дивной музыкой звучат для людей понимающих эти простые слова: Винницкий Федеральный централ, блок "X", для особо опасных…

— Долго ли веревку тянул, браток? — Теперь голос старца был почти свойским.

— Четвертак, — откликнулся гость. Хозяин уважительно пожевал губами.

— Солидно. И давно ль откинулся?

— С начала мая.

— Хм, — хозяин помассировал указательным пальцем переносицу, задумчиво косясь в сторону понемногу разгорающегося камина. — А кто за тебя в ответе будет?

Скулы седоусого чуть отвердели.

— За себя сам отвечу, а слово за меня скажут…

Последовали имена. Старец слушал, прищурившись, вроде бы вполне равнодушно, лишь изредка кивая в знак очевидного одобрения.

А когда список иссяк, ворчливо подытожил:

— Молодняк. Но хлопцы хорошие… И, щелчком отсылая удостоверение владельцу, потребовал:

— Погремуху выдай!

Именовать нежданного посетителя Ваэльо Олеговичем, согласно ксиве, он, судя по всему, не собирался.

— Тахви, — обозвался гость. Старец хихикнул.

— Бобер? Ишь ты… Ну и ладно, Тахви так Тахви. — Длинные пальцы его, несколько подпорченные вздувшимися бугорками суставов, громко щелкнули. — Эй, Фриц, где ты там? Сообрази-ка нам тут… э-э-э… по салатику, по шашлычку… пить будем водочку. Три «Смирновской»…

Тахви отрицательно покачал головой.

— Отбой, Фриц! Две «Смирновской» и нарзану. Еще пару шампанского, вон там поставь, отдельно… э-э… ну, и что там еще у нас есть?

Лицо старца не отражало никаких эмоций. Но он окончательно признал гостя за своего, а значит, всему дальнейшему надлежало происходить как положено.

Спустя минут пять, не больше, круглый стол был заставлен мясными и рыбными закусками, плошками с ароматным харчо, дивным малороссийским борщом и густейшей, в проблесках желтого жира шурпой, сковородками с утробно скворчащей жареной бараниной. В красивом, тщательно продуманном беспорядке поблескивали узкие, восхитительно потеющие емкости водки, бочата с пивом, пузатый флакон коньяку, а на почетном месте, маленьком стеклянном столике, подкаченном вплотную к базальту, горделиво красовались пыльные бутылки «Киндзмараули», «Ахашени», «Саперави» и огромный глиняный кувшин с домашним вином. Молчаливые ребята в скрипучих кольчугах, перехваченных кожаными перевязями, двигались стремительно и грациозно, и мечи, красующиеся на поясах, нисколько не мешали им выполнять работу.

Кушали молча, под завораживающую музыку Вивальди.

Конкретно.

И, лишь убедившись, что гость, вопреки очевидному нежеланию, сжевал-таки три ломтика свежайшей семги самого что ни на есть изысканного посола, запив пищу богов глотком терпкой, сводящей нёбо картлийской амброзией, хозяин, дав окольчуженным парням минуту на приведение стола в порядок, изобразил напряженное внимание:

— Итак?

— Я бы не стал беспокоить вас, Александр Анатольевич, но там, — палец с грубовато опиленным ногтем указал куда-то вверх, — очень, подчеркиваю, очень нехорошо. Разъяснить ситуацию, похоже, не способен даже господин Гуриэли…

Бледно-янтарные глазки хозяина подернуло морозцем.

— Я не люблю Эдика, — отрывисто сообщил старец. — Он непредсказуем.

— Понимаю, — гость говорил, тщательно выбирая слова. — Эдвард Юсифович, безусловно, личность сложная. Однако же, нельзя не признать, личность, а это многое извиняет. Впрочем, это так, к слову…

Дипломатические экивоки давались Тахви с тяжким, мучительным трудом. Фразы скрежетали на зубах мерзко, словно насквозь проржавевшие шестерни.

— Его Высокопревосходительство болен. Очень болен. Его смерть угрожает единству Федерации, поэтому он живет. Но даже и его силы не беспредельны. Лучший выход — досрочная передача полномочий. А лучший кандидат в наследники — внук Президента. Салажонок Димка, который нынче затерялся в космосе, на какой-то Валькирии. Конкуренты уже дерутся за регентство, но ни одна экспедиция так и не стартовала. Даже правительственная. Потому что (nota bene (Обратите особое внимание (лат.).), уважаемый Александр Анатольевич в данный момент прерваны практически все рейсовые космоперевозки…

— Да? — Старец очень естественно пожал плечами. — Ну и что? Это политика. Я не лезу в политику. Стараюсь, во всяком случае. Ты ведь помнишь, браток, Витю Гулевара? У Вити была голова как Дворец Ассамблеи. И он говорил: Галактика большая, ее хватит на всех, а политика маленькая, в ней и двоим не перетоптаться. Компанию я знаю, там очень хорошие мальчики. Смирновы тоже не пальцем деланы. А я, слава богу, умер, даже документ такой имею. Мне решительно без разницы, кто будет дрессировать нового Президента…

— Простите, Александр Анатольевич, — мягко поправил седоусый. — Дело не в регентстве. А как раз в рейсовых перевозках. Да вот, извольте взглянуть…

Подобравшись, словно перед последним роббером в покер, Тахви выложил на гладкий базальт два видеокристалла. Подумав, выбрал белый. Подвинул к собеседнику. И, несколько выждав, буднично сообщил:

— Двое убиты. Двое исчезли бесследно. Отведя взгляд от экрана, старец тщательно протер окуляры, после чего обширным рукавом халата промокнул в меру повлажневшие глаза.

— Какой ужас… такие молодые, земля им пухом. Перекрестился. И скороговоркой закруглил мысль. Страшное время там, наверху, жуткие нравы… Может быть, нужно помочь семьям? Единовременно, пенсией? Он готов. Он подпишет чеки прямо сейчас. Хотя и не были знакомы, но если такое горе… Впрочем, одна из фамилий, кажется — Деревенко, ему вроде бы даже знакома. Ах, вот оно что… Редактор! Тот самый?! Теперь все ясно. Кто же из солидных людей не читает «Вечернюю Землю»?..

Синий видеокристалл хозяин пещеры просматривал гораздо дольше. А завершив просмотр, запустил по новой, пару раз даже перейдя на замедление.

— Ничего не понимаю, — сказал он, выключая комп. — Себе в убыток! Зачем?

Тахви прикусил губу.

Этого следовало ожидать. Старый, зарывшийся под землю человек чудовищно отстал от жизни. Он, похоже, свято убежден, что порядок, установленный когда-то им, покойным Гулеваром и Его Высокопревосходительством, пребудет во веки веков. А в природе нет ничего вечного. Кроме человеческого скотства и алчности.

Теперь хозяин глядел на гостя в упор.

— Откуда вообще взялся этот Космический Транспортный банк? Чего эти козлы хотят: разориться сами? Или пустить по ветру Федерацию?

— Скорее второе, — сказал Тахви.

— Я тебя понял, — сказал Александр Анатольевич. Блеклые глазки заострились, тигрино сверкнули, и гостю стало совершенно ясно: хозяин не шутит. Он действительно понял все.

У обитателя пещеры были мозги суперкомпа.

— А господин Буделян-Быдляну…

— Оставь! — Старец хлопнул ладонью по базальту, и получилось громко. Очень громко. — Казачок на Земле им нужен позарез, и чем выше, тем лучше. — Сейчас он обращался не к собеседнику, а к пустоте, клубящейся над камином. — Не пойму только, чего ради Молдаван в шестерки подался? Ему что, кушать нечего?

— Какое там, — поморщился Тахви. — Пятый подбородок отращивает. Компания стоном стонет. Но и президентство Обновленной Федерации на дороге не валяется…

— Та-ак, — протянул Александр Анатольевич. Встал. Потянулся. Громко, с явным удовольствием Похрустел пальцами и неторопливо направился к маленькой, почти незаметной в пещерном полумраке дверке, утопленной глубоко в стену. Не останавливаясь, поманил гостя за собой.

— Пойдем, браток…

Отказываться было бестактно. Да и бессмысленно. За дверью же, как выяснилось, тоже располагалась пещера.

Но меньше. И гораздо светлее. Пол здесь был сплошь устлан ворсистым ковром нежной жовто-блакитной плесени, податливо пружинящей под ногами, а со стен, поросших диковинными, похожими на тризубую вилку грибами-гнилушками, истекало мягкое перламутровое свечение, лаская глаза, утомленные мрачным отсветом пунцового пламени, лизавшего тяжелый гранит приемной. Свет то чуть мерцал, то слегка вибрировал, то едва-едва трепетал, и в его жемчужных переливах плясала фигура краснобородого императора римлян и короля германцев, вытканная на колоссальном, семь на пять, гобелене, а бронзовые изваяния, стоящие вдоль стен на каменных постаментах, казались не почти, а вполне, до самой последней детальки живыми.

— Прошу! — Сопровождая округлый жест хозяина, в воздухе подобно орлиному крылу всплеснулся широкий рукав халата. — Моя гордость. Моя святая святых. — Голос старца смягчился. — Что, удивлен? Думал, старикашка гниет себе тут помаленьку, из ума выживает? Не дождетесь! — последние слова он почти проворковал. — Живу, как видишь, полной жизнью, так можешь и передать. Творю. Леплю. Ваяю. В реалистической манере, никакого тебе постмодернизма. — Старец хихикнул. — Уже и заказы пошли. Так я их принимаю, сечешь? И гонорары беру. А как же! — Воркование сделалось совсем доверительным. — Не ради кредов, понятно, хрен с ними, с кредами, а для самоуважения. Всякий труд должен быть оплачен, так или нет?

— Естественно, — подтвердил Тахви.

Хотя можно было и промолчать.

Забыв о госте, Александр Анатольевич бродил от фигуры к фигуре, подходя то справа, то слева, порой стирая с металла одному ему видимые пылинки, а изредка даже присаживаясь на корточки в поисках наилучшего ракурса.

— Детки мои маленькие, — нежное, мелодичное мурлыканье хозяина удивительно гармонировало с подсветкой зала. — Соскучились по папке, да? А уж как папка скучал… Дор-рогие мои, хор-р-рошие… Нет, ну скажи, браток, разве не лапушки? Вон хоть на Молдавана посмотри…

Что и говорить, господин Буделян-Быдляну, всей Землей за глаза именуемый Молдаваном, был хорош. Весьма. Даже не просто хорош, а великолепен. Массивный, широкоформатный, с лицом внушительным и самую малость дебильным, он высился надежно и нерушимо, попирая могучими ногами низенький постамент-пирамидку, скомпонованную по странной прихоти скульптора из четырех малахитовых гробиков, и давящее величие устремленного в светлую даль взгляда было столь безусловным, что потрясенный Тахви едва не преклонил колени. К сожалению, эпическую мощь первого восторга несколько нарушал толстый раздвоенный фаллос, торчащий изо рта бронзового Руслана Борисовича.

— Все правильно, — кивнул старец, угадав невысказанный вопрос. — Сказано же: никакого постмодернизма, исключительно в реальной манере…

Что-то неладное творилось с хозяином. Он по-прежнему мурлыкал, но в голосе время от времени прорезались визгливые нотки, а ноздри породистого носа то и дело подрагивали, издавая тоненькое, ежесекундно усиливающееся сопение.

— Так о чем это я? Ах, да. Я знаю им цену. Потому что каждого смастерил сам. Без меня никого из них не было бы!!!

Последние слова он не выговорил, а выкрикнул, так звонко и неожиданно пронзительно, что невозмутимый гость вздрогнул.

— Я сделал их всех. Слепил вот этими самыми руками. — Старец с некоторым удивлением осмотрел свои худые, покрытые пятнышками старости ладошки. — Даже Эдика Гуриэли. Хотя он с самого начала был сам по себе, и поэтому его здесь нет. И не будет, хотя заказы случались. Но уж Молдавана-то я выстрогал от начала до конца, как папа Карло. — Он на миг запнулся, сопя все громче, с неприятным клокочущим присвистом. — Взял чушку и вывел ее в пла-не-тар-ны-е головы. А чушка так и осталась чушкой. У-у, кр-рыса…

Взметнулась и опала мохнатая кисть шелковой академической шапочки. Сухой твердый кулак вонзился под дых бронзовому Руслану Борисовичу, и статуя, натужно крякнув, согнулась пополам, сжимая ладонями живот.

— О-о-о-охх-х…

Седоусый зажмурился. Он никогда особо не сетовал на нервы, а кое-кто не без оснований считал, что у него вообще нет таковых. Но сейчас Тахви замер, до отказа вжимаясь в мерцающую стену. И никто не посмел бы его осудить, ибо Александр Анатольевич был в этот момент по-настоящему страшен. Во всяком случае, всему, что о нем рассказывали знающие люди, Тахви верил отныне полностью и безоговорочно.

— Этим козлам уже мало нормального лавэ. — Хозяину стоило невероятных усилий сохранять видимость относительного спокойствия. — Им нужно уважение. — Последнее слово старец произнес как грязное ругательство. — А потом им понадобятся гимны и флаги. Ради этого дерьма они угробят космофлот. Если уже не угробили. А потом устроят Четвертый Кризис, опять развалят все к чертовой бабушке и сядут дирижерами на своих петушатниках. Плавали, знаем. — Он криво усмехнулся. — Но эта Галактика распадалась уже не раз и всегда срасталась по новой. Иначе просто не может быть. Только на этот раз стрела выйдет еще мокрее, чем раньше. И Центр будет уже не на Земле…

Теперь он кричал, не пытаясь сдерживаться, на пределе туго натянутых связок, словно обращаясь к многотысячному скопищу слушателей; шапочка свалилась с седой макушки, коротко подстриженные прядки некогда курчавых волос, взлохматившись, серебристым нимбом стояли над головой, и в безумно расширившихся зрачках полыхал ветхозаветный огонь.

— Многие считают меня исчадием ада, и они таки правы — если я и ангел, то уж точно не божий, и не мир я принес миру, но меч! Я заработал свои креды, как умел, и я защищал свои. креды, как получалось. Мне нечего стыдиться! Но я — землянин в пятом поколении. На Старопортофранковской до сих пор стоит дом, где я родился, и в левой парадной по сей день написано на стенке: «Алька дурак». На свои грязные креды я восстановил Лондон, Вену и треть Истанбула, разве этого мало? И я хочу, чтобы центр Галактики был тут, на Земле, а не на какой-нибудь Чечкерии!

Он захлебнулся криком, перевел дух и завершил уже гораздо тише:

— Слышите, вы?! Я, Алеко Энгерт, этого желаю, а значит, так тому и быть…

Шторм, кажется, угасал.

Мясистые ноздри все еще трепетали, но жутковатое сопение понемногу стихало, а из глаз быстро улетучивалась розовая дымка. Так что, когда гость, переждав еще чуток, решился выглянуть из-за квадратной, покрытой потеками патины спины носатого мужика в лавровом венце, Александр Анатольевич был уже вполне в себе и, озабоченно хмурясь, разглядывал окровавленные, стремглав опухающие костяшки пальцев.

Впрочем, приближение гостя он уловил не глядя.

Закряхтел, виновато улыбнулся и спросил — доброжелательно, но отрывисто, неумело скрывая смущение за грубоватой фамильярностью:

— Короче, браток, что тебе нужно?

— Люди, — мгновенно ответил Тахви.

— И только? — прищурился господин Энгерт.

— Только. — В голосе седоусого не было ни тени сомнений. — Все куплены. Везде. В Администрации. В Компании. У Смирновых и то был прецедент. Понимаете? У всех патриотизм в глазах, а верить нельзя никому. — Он помолчал. — Ну, может быть, кому-то и можно. Но я таких не знаю. А мне нужны именно такие. И быстро.

Старец поплотнее запахнулся в халат.

— Всем нужны именно такие, — уже вполне миролюбиво пробурчал он, отходя к гобелену. — Видишь, Фриц, что творится?

— Ja, ja, — мрачно отозвался вытканный великан, наливаясь плотью и неловко комкая в кулаке поспешно сорванную корону. — Natbriich. (Да, да… естественно (нем.)).

— Ты вот тут ваньку валяешь, часа своего, понимаете ли, ждешь, а там, наверху, гопники вконец забеспредельничали. — Старец задрал голову. — Ну что, alter Kamerad (Старый товарищ (нем.)), как насчет поработать?

В светлых арийских глазах величайшего из Штауфенов полыхнула сталь.

— Es ist hoechste Zeit, mein Goenner. Immerbereit. (Давно пора, повелитель. Всегда готов (нем.)).

— Вот и хорошо. Готовь ребят.

— Jawohl, mein Herr, (Так точно, мой господин (нем.)) — радостно прогудел гигант и вновь развоплотился, успев, однако, расправить и нахлобучить на огненную гриву зубчатый головной убор.

— Хорошо. — Хозяин обернулся к гостю и с силой провел сухонькой лапкой по лицу. — Будут тебе верные люди на первое время. А кстати, у тебя-то есть кем дырки затыкать? Живые остались?

— Двое, — хмуро сказал Тахви.

— Надежные?

— Да. Один в СИЗО, другой в бегах.

Челюсти господина Энгерта дрогнули, отчетливо скрипнув бюгелями. Ноздри его вновь напряглись, издав уже знакомое Тахви нехорошее сопение.

— В-СИ-ЗО? — крайне отчетливо переспросил старец. — П-по-че-му-в-СИ-ЗО?

— Говорят, унитаз украл.

— А-с-суд?

— Вот суд и говорит, что украл.

— А-т-ты?

— А у нас, — столь же отчетливо вымолвил Тахви, — де-мо-кра-ти-я. Пр-равовое государ-рство.

Истовая, любовно выпестованная ненависть, явственно звякнувшая в интонациях гостя, как ни странно, подействовала на хозяина благотворно.

— Второго надежно спрятал? — уже спокойнее спросил он.

— Вполне. Но он и от моих сбежал.

— Ну? — удивился хозяин. — Колобок, однако… Что так?

— Не верит никому.

— Правильно делает, молодец.

Господин Энгерт вынул из обширного халатного кармана матовый пузырек, вытряс пилюлю, забросил под язык.

— Хочешь? — спросил он, потирая левую ключицу.

Тахви кивнул. И неловко улыбнулся, возвращая склянку. Он не любил вспоминать, что у него есть сердце. Это расхолаживало.

Чудной стариковский брудершафт разрядил напряжение.

— Ну, вроде все порешили, ничего не забыли?

— В общем, да.

— Что, есть вопросы? — насторожился хозяин.

— Есть, — признался гость. — Но не по делу.

— Валяй!

Тахви покашлял.

— Александр Анатольевич, вы ведь вошли в историю как великий прагматик. А здесь, — он выразительно мотнул головой, — сплошная экзотика. Даже с перебором. Вам как, не жмет?

— Разве? — Господин Энгерт не без удовольствия похихикал, словно бусинки рассыпал. — Как по мне, так все по понятиям. — Еще один дробный смешок раскатился по гранитному полу. — Откровенно сказать, мне, старому, думается, что это там, — повторяя давнишний жест гостя, тощий старческий палец вознесся к своду, — у вас, наверху, сплошная фантастика…

Одернул халат. Посерьезнел.

— Все, браток. Ступай с богом. Жди. И, не глядя, бросил через плечо:

— Фриц! Проведи гостя к калитке…

…Путь назад, странное дело, оказался длиннее. Переходы сделались извилисты, радужное марево исчезло. В полумраке трудно было разглядеть потолки и стены, но гостю казалось, что коридоры стали ниже, уже, древнее, что ли… из невидимых ниш тянуло волглой сыростью, а за минуту-другую до того, как впереди неясным пятном забрезжил выход, в лицо неприятно пахнуло жаром, и голос, отнюдь не лишенный некоей замогильности, уныло сообщил:

— И в сороковой раз повторю, и еще сорок раз не устану повторять: не будь я Кашкаш, сын Маймуна, кабаки и бабы неизбежно доведут тебя до цугундера, о многомерзопакостный Али-Баба…

Приостановившись, седоусый вопросительно уставился во мглу.

Продолжения не последовало.

— Бар-рдак! — пожав плечами, внятно произнес Тахви. — Дожили! И здесь бардак.

Тьма стыдливо помалкивала. А если что и сказала вслед, то гость, выползая из узкой расщелины, не удосужился расслышать.

Яркий свет и звонкий мороз обрушились сразу, единым махом. Вечные Альпы скалились вокруг, отвесная белая стена высилась позади, а неподалеку, натужно вращая широкими лопастями, урчал маленький желто-голубой вертолет. И рыхлый старик-пилот, выглядывая из кабины, кричал удивительно молодым, звонким тенорком:

— Когда назад, шеф?

— Уже, — сказал Тахви, стряхивая снег с полушубка. И, мельком поглядев на хронометр (четырнадцать пятьдесят три), хмыкнул. Судя по всему, в этих местах даже время сошло с ума. Конкретно.


Где-то на равнинах. 4 июля 2383 года.


Жизнь, конечно, штука капризная, и раз на раз не приходится.

Но.

Если прелестным июльским утром, когда свежая зелень листвы с обаятельной беспардонностью возжелавшего белокурую гимназистку портупеи-прапорщика лезет в распахнутое отнюдь не для нее окошко, когда напоенный солнечными лучами ветерок, мимолетно пробегая по прозрачной занавеске, напоминает о приятной близости звонкоструйного ручья, а в заполошно шелестящих кустах, заходясь от восторженной тоски, лепечет признания расцветающей розе бестолковая хохластая пичуга… так вот, друзья, если в такое дивное утро вас будит не требовательное прикосновение нежных девичьих пальчиков к сколько-то отдохнувшей плоти, а красная точка лазерного прицела, целенаправленно ползущая к переносице, — можете не сомневаться, это не к добру.

Враги не дремлют.

Впрочем, на каждую хитрую жопу найдется болт с левой резьбой…

Ровно за четыре терции до того, как ртутная пуля, пробив завесу балдахина, поставила дыбом подушку, Алексей Костусев перекатом ушел с кровати в мертвую зону, а миг спустя его никелированная «баркаролла» четырежды тявкнула, огрызаясь.

На противоположной стороне улицы мелодично зазвенели стекла.

Нечто большое и тяжелое, перевалившись через парапет, полетело с украшенного кариатидами балкона на граненую брусчатку.

Скорее по привычке, нежели от испуга, запричитала мать Тереза, улыбчивая, миловидная, всеми уважаемая старушка-цветочница, ровно в шесть тридцать пять утра отпирающая для посетителей будочку у парадного подъезда «Самостийности».

В общем, все было как всегда. А на фоне последних сумасшедших недель день начинался даже чересчур буднично. Но некое предчувствие все же будоражило душу, а своему внутреннему голосу Алексей привык верить. Голос не подводил никогда. Скорее всего, прав он и на сей раз. «Самостийность», бесспорно, всем хороша, но, увы, пришло время думать о смене убежища.

Причем быстро.

Шампунь. Бритва. Лосьон. Мохнатое полотенце.

Яичко всмятку. Тостик. Томатный сок.

— Милый, а я?

— Я вернусь, дорогая.

Поцелуй был долог и восхитителен.

А когда Эльза наконец разомкнула объятия и обессилено откинулась на изголовный валик, разметав по смятой подушке благоуханную светло-русую гриву, Алексей подхватил заранее приготовленный кейс, приоткрыл дверь и, аккуратно проверившись, покинул обжитой, ставший за три недели почти родным «полулюкс».

Коридор был девственно чист. Зато на лестнице, загораживая выход, метался владелец отеля. Обычно шутливый и обтекаемо-пухлый, он сейчас пыхтел и багровел, напоминая не добродушного престарелого мопса, а собаку Баскервилей в разгар рабочего вечера.

Узрев постояльца, вулкан извергся.

— Нет уж, постойте! — возгласил он, цепко ухватывая рукав легкого белого блейзера. — Я терпеливый человек, но всему есть предел!

У мопса Баскервилей накипело. Он желал высказаться.

И он высказался от души.

Пусть Костусев-сан имеет в виду, что «Самостийность» — это не постоялый двор тети Нахамы, где Беня с братьями в последнее время так распоясались, что даже старый дуб Мендель предпочитает ночевать у любовницы, чтобы не встречаться лишний раз со своими вконец оборзевшими ветвями. Нет, нет и нет! «Самостийность» — солидное, известное всему Подолу и даже в Могилеве-Подольском заведение с четкими правилами и устоявшимися, сугубо земными традициями. Именно так, и пусть Костусев-сан не делает вид, что куда-то торопится! У человека, в которого только и делают, что стреляют, не может быть никаких серьезных дел, владелец гостиницы более чем уверен в этом, потому что у него за плечами долгая трудовая жизнь, и он давно уже знает, что почем! Почем мебеля, которые придется менять в седьмой раз, почем выпачканное ртутью постельное белье и, кстати, почем антикварная вазочка второй половины двадцатого века, которую повредили в позапрошлый раз, когда палили из «базуки», и за которую, между прочим, Костусев-сан до сих пор не расплатился, хотя и предъявил при вселении прекрасные рекомендации…

При последнем доводе постоялец, дотоле нетерпеливо переминавшийся, заметно сконфузился.

— Неужели? — Он огорченно наморщил лоб, одновременно извлекая из внутреннего кармана бумажник. — Прошу прощения.

— За что? — Владелец отеля, перещелкнув в пухлую кредитницу все, что полагал необходимым, на глазах становился самим собой. — Какие претензии? Мамой клянусь, нет никаких претензий…

Выпуклые глаза толстяка влажно блестели.

Он не ханжа, нет-нет, и он все понимает. Молодость есть молодость, когда же и пострелять, если не теперь. Но пусть Костусев-сан тоже поймет правильно: постояльцы нервничают. Они не имеют ничего против стрельбы, они даже рады, но им не нравится, что полиция не приезжает на вызовы, хотя в прошлый раз стекла дребезжали аж на Банковской…

Исчерпав инцидент, мопс явно настроился поболтать.

— Извините, — твердо сказал Алексей, высвобождаясь. — Сайонара.

Время поджимало.

Впрочем, в кафе-кондитерскую «У Жако» он вошел за полчаса до.

Небольшой круглый зал был приятно пуст. Лишь за одним из полутора десятков стеклянных столиков, несмотря на ранний час, резалась в триктрак слегка подвыпившая компания: колоритный толстяк в темном клетчатом пончо, широкоплечий веселый негр, тараторящий без умолку, и красиво накачанный бритоголовый тип отчетливо нетрадиционной ориентации, с ног по шею обтянутый громко поскрипывающим кожаным комбинезоном. Да еще хозяин, он же бармен и единственный официант, воинственно топорща закрученные к потолку усищи, копошился за стойкой бара.

При виде ранней пташки усач оживился. Прочие не проявили ни малейшего интереса. Уютно пристроившись в уголке, около неторопливо вращающего лопастями вентилятора, Алексей поставил на стол белый утюг, отрезал ломтик словно по волшебству возникшего кремового торта, взглянув на большие настенные часы, приготовился.

Встреча предстояла важная. Неделю назад, ревизуя кред-карту, он обнаружил вдруг, что становится экономически уязвим. Нет, это была далеко не нищета, кре-дов оставалось вполне достаточно для скромной жизни, но намечающаяся дыра в бюджете нервировала. Отчего и пришлось, перебрав содержимое кейса, выбрать кое-какие вещички, уже не очень нужные самому, но вполне пригодные для продажи.

Список предлагаемых товаров за подписью «мистер X» был помещен в «Буржуине», и хотя ждать особого наплыва покупателей не приходилось, но ему вновь повезло: буквально на следующий день после публикации в номере истерически зазвонил компофон, и простуженный баритон, нещадно коверкая безукоризненный бомборджийский акцент оксфордским произношением, сообщил, что Аллах милостив, милосерден, а его, баритона, клиенты готовы встретиться с мистером Икс в любое время и не пожалеют никаких кредов, чтобы заполучить позарез необходимый им секретный план аэродрома…

Полчаса — целая уйма времени.

Можно подумать о том, можно о сем. А можно в очередной раз задать самому себе вопрос: почему все-таки ты, Алеша Костусев, по общему признанию — очень даже неплохой экономист и покладистый, неконфликтный парень, мечешься по маленькой, насквозь просматриваемой планете, петляешь, роешь норы, а менты при виде тебя теряют дар речи и бегут быстрее лани, а киллеры возникают на дороге уже не раз-другой в неделю, как раньше, а чуть ли не по три раза на день… почему?!

Не стоит убивать, когда можно купить, говорят умные люди.

Продается все, на что есть спрос, и люди — товар далеко не из самых дорогих. Чем он лучше прочих? Ничем. Дело только в цене, а цену себе он, как-никак один из ведущих экономистов Федерации, знает. И хотя покупатели были заранее согласны на его условия, они так и не поняли одного, самого главного. Парням, мерящим все суммой счета в Космическом Транспортном, так и осталось невдомек, что между ними и Алешкой Костусевым лежит неглубокая черная яма в сырой августовской земле и мост через эту пропасть не перебросить даже в том случае, если вслед за единицей нарисовать девять нулей. Или десять…

Алексей вытряхнул из пачки «Легчайших» длинную тонкую сигаретку и попытался прикурить. Получилось с третьего раза.

Нет. О десяти речи с ним не вели. Не его цена. Десять предлагали Борису Федоровичу. За молчание. Потому что главный редактор «Вечерней Земли» знал очень многое, если не все. А за активную поддержку единицу перед нулями сулили умножить на три. Потому что у «Вечерки» только на Старой Земле было почти три миллиарда подписчиков, слепо веривших каждому слову основателя газеты. С господином Деревенко не раз беседовали, приводя множество аргументов. А когда он, попыхивая трубкой, послал их всех, как умел посылать только он, четыре пули в грудь решили проблему, казалось бы, не имеющую решения…

Сигаретинка ушла с двух затяжек. Щелкнув пальцами, Алексей подозвал бармена и минуту спустя, давясь угольно-едким дымом «Убойной», сумел унять противную дрожь в пальцах.

Борис Федорович знал цену вопроса. И поэтому не верил никому. Кроме Алексея Костусева. Иначе никогда, ни за что не попросил бы именно Алексея Костусева обсчитать финансовые аспекты информации, по крупице собранной агентами «Вечерки». А ознакомившись с результатами, он долго сидел, упрямо набычившись, вертел в руках прокуренную пенковую трубку и молчал. Потом мотнул лобастой седой головой и спокойно сказал: «Меня убьют, Леша. Это слишком серьезно. А я выгнал их, и теперь они не поверят, даже если я пойду на попятный. Но я не пойду».

Алексей прикрыл глаза, и тотчас совсем рядом явственно прозвучал незабываемый, высокий и сварливый голос: «Я не стану кланяться этой кодле. У нас на Тау Ивановки так не принято. Будь что будет. А когда они придут к тебе, Леша… не спорь, они обязательно придут… тогда поступай как знаешь. Об одном прошу: пусть мне в могиле не будет стыдно за тебя, сынок…»

В ту последнюю их встречу железный редактор, имевший двух прелестных дочерей, впервые назвал Алексея Костусева сыном.

Черный окурок дымился в пепельнице, никак не желая умирать.

Черный, как яма, рядом с которой стоял обитый алым бархатом гроб.

Как души убийц, со скорбными лицами замерших в почетном карауле.

Как траурный костюм господина Буделяна-Быдляну, зачитывавшего по бумажке речь, подготовленную за день до выстрелов…

Алексей медленно разжал побелевшие кулаки.

Сейчас у них схвачено все. Но так не может быть всегда. Не должно. Что-то непременно изменится, рано или поздно. И если получится дожить, то архивы Бориса Федоровича заговорят. А если не выйдет…

Ну что ж, плевать. По крайней мере, им придется долго лечить нервы, вспоминая Алешку Костусева.

…Жизнь тем временем шла своим чередом.

Минутная стрелка прыгнула на двадцать девятое деление. А ровно в девять тридцать жестоко нафабренные усы бармена зашевелились, рот распахнулся настежь и глаза приклеились к двери.

На пороге стоял гений чистой красоты.

Длинный гнедой «пажик» спадал на стройную шею видения, прозрачная гипюровая блузка, ничего не скрывая, облегала упруго колышащиеся груди, шикарные бедра, туго обтянутые намеком на мини, плавно подрагивали при каждом шаге стройных, шоколадно-загорелых ножек, обутых в крохотные туфельки на умопомрачительной платформе, а на точеных плечах ладно, почти не колеблясь, покоилось изукрашенное хохломской росписью коромысло с парой полных по край, слегка покачивающихся ведер.

Мужики, не исключая бритоголового гея, одобрительно присвистнули и спешно приосанились.

И зря.

Никому не обломилось.

Чего и следовало ожидать.

Лебединой походкой проплыв сквозь восхищенный зал, шатенка остановилась у дальнего столика.

— Мужчина, почем у вас славянский шкаф? — с придыханием произнесла она, многозначительно глядя на утюг.

— Не лепо ли ны бяшет, — блеснув улыбкой, откликнулся Алексей, — продолжить беседу в более удобном месте?

Заключительные слова к паролю, разумеется, отношения не имели.

Глаза их встретились.

Коромысло обрушилось на пол. Ведра, бренча, покатились меж столиков. Страстно запахло ямайским ромом.

Поцелуй был долог и восхитителен.

Когда же объятия в конце концов разомкнулись, тонкая удавка, обвитая вокруг шеи умелыми нежными ручками, стиснула глотку, перерубая дыхание, а перед вмиг помутневшими глазами закружились кошмарным хороводом взметнувшиеся с мест картежники: толстяк, успевший уже вытащить из-под пончо узкий бискайский нож, небритый негр, разматывающий железную цепь, и гераклоподобный скрипучий гей, лихо и жутко поигрывающий нунчаками…

Сознание выключилось. Включился автопилот.

А потом Алекс осторожно выглянул из-за стойки.

Готово.

Один из нападавших, бритоголовый, затянутый в кожу, лежал неподвижно, уткнувшись лицом в пол и больше не сквернословя. Все правильно. Трупы народ дружелюбный. Не пофартило и флегматичному толстяку. Нож вошел ему аккурат в глотку, и кретин успел еще вырвать его, но, право же, сделал это напрасно. По клетчатому пончо неторопливо расползалось густое темное пятно, а из раны, разбрызгивая по опрокинутым стеллажам мельчайшие брызги, пульсировала ярко-алая кровь. А негра-говоруна не было вовсе. «Бабетта», разорвавшись под ногами, тонким, неожиданно равномерным слоем размазала кафра по стене, словно сырой фарш по крекеру, только уши, волею случая уцелевшие, налипли на лопасть вентилятора и сейчас неторопливо вращались вместе с нею.

Шатенистой стервочки, правда, не было. Ни целиком, ни фрагментарно. Видимо, не дура. Успела сообразить, что к чему. Вот и хорошо…

Алексей улыбнулся.

С представительницами прекрасной половины человечества он давно уже взял за правило быть галантным.

Пусть живут.

Все. Даже стервы.

В разнесенном провале окна появился синий шлем с окантовкой.

Пожилой и очень усталый мент пристально оглядел развалины кафе, обнаружил приветливо улыбающегося Костусева, нахмурился, припоминая, а вспомнив, моментально исчез, словно его и не было.

Зато раздвинулась пирамида столиков, явив бледную, но, как ни странно, почти не испуганную физиономию с по-прежнему лихо торчащими черными, словно ваксой намазанными усами.

— О! By зет брав!.. Ошень, ошень отважни офисье, как Ie grande Бонапарт! Да, да. Жако видель, Жако видель всё, и Жако, — почему-то усач говорил о себе в третьем лице, — сказать жандарм, что это не ви, а они нападаль! — Усы восхищенно вздыбились. — Они нападаль все, раз, два, три, но ви сталь vainqueur. Vous abat-terez votre adversaire (…победителем. Вы убили ваших противников (здесь и далее… фр.).). — Он сочно причмокнул губами и подмигнул полувопросительно, полупонимающе. — Шерше ля фам, oui? О-о, я тоже любиль ле жён э жоли фам! En Paris-de-Anguoe Jaquos, — кондитер, заговорщицки нахмурив брови, перешел с общепринятой лингвы на какое-то тарабарское, хотя в целом вполне понятное наречие, — lui aussi il s'etait battu en duel pour les charmantes femmes. Son epe brilliant a sa main quand il la maniait pour la cause de 1'amour! (..Жако тоже дрался на дуэлях из-за прелестных женщин. Шпага сверкала в его руке, когда он защищал любовь.).

Жако замолчал, стряхнул с крепко поцарапанной лысины солидный комок розового крема и сокрушенно заключил:

— Cette histoire peut compromttre la reputation de mon restaurant… (Эта история может дурно повлиять на репутацию моего ресторана.).

— He бзди, Яша, — ободряюще сказал Алексей, привычно вытаскивая бумажник. — Вот, бери сколько нужно.

Платиновый блеск кред-карты категории «Дубль-Экстра» воодушевил кондитера чрезвычайно.

— О, messeur, как ви могли думаль, что Жако хотель получать от ви жальки, несчьястни кред? — с искренним возмущением вопросил он, сноровисто перешел —кивая с карты в кредитницу девятнадцать рупий, почти две полные секции. — Non ces ne en coutume fils beau Angoue-de-Cavigniaque, mieux de planete nouveau France… Pour tel capacite seulement mepriser Alemand… пфуй!.. tautes les ces especes de cochon, ces venaux, ces deshonnetes les aeridanes aevestois et tous les autres Alle-mades… (''Нет, это не в обычаях сынов прекрасной Анжу-на-Кавеньяке, лучшей из планет Новой Франции… На такое способны только презренные немцы… эти продажные, не знающие чести эриданские, эвестийские и прочие германские свиньи.).

Надув разрумянившиеся щеки, Жако тяжко задумался.

— Si moi honorable hote me permetterit, j:..irai cher-cher… — сообщил он тоном, исключающим всякие сомнения, — une petite bouteille, seuleument une seule bouteillt de cognac «Napoleon»… — Глаза его сверкнули, а сам он встрепенулся, словно старый боевой конь при звуках походной трубы. — Le cognac, que notre empereur Napoleon le Grand avait aime et en goutait parfois. (Если мой уважаемый гость позволит, я хотел бы поискать… маленькую бутылочку, только одну-единственную бутылочку коньяка «Наполеон». Коньяка, который любил и изредка отведывал наш великий император Наполеон.).

Заскучавший было Алексей смотрел на кондитера не без интереса.

— Je serai ravi de choquer les verres avec un heros, — указывая глазами на лопасти вентилятора, сказал француз. — C…est que, moi-meme, je suis vieux soldat etje coserve encore dans ma memoire le souvenir des jours de la gloire orageuse de mon lointain ancient village Patrie. (А я рад буду чокнуться с героем… ведь я сам старый солдат и сохранил еще кое-что в своей памяти о бурных днях славы моей далекой древней пра-Родины.).

Коньяк, извлеченный им тут же из кляксоподобной дырки в некогда навощенном, а ныне практически отсутствующем полу, источал аромат, способный оживить и выработавшего срок зомби. На фоне этого подарка обонянию даже стократ увенчанный лаврами запах семнадцатизвездочного «Вицлипуцли» показался бы сортирной вонью.

— En temps de Napoleon le Grand, encore jusgu… a du Crise Premier, — разливая по первой, Жако благоговейно возвел очи горе, — la maison de commerce «Lenon» a Paris de Staraja Zemlja avait mis sur le marce, en honneur de la garde imperiale, une nouvelle espece de cognac. Le voila! Faites attention, messieur, a la forme de cette bouteille, au portrait de Napoleon le Grand, a son visage. Oh-oh… C'etait un homme unique et si j'etais ne chutes Sibiries neiges, non marechal Stalin avecc illes horribles Ka-tju-cha-.es et, pardonnes-moi, no entete russe ressemblant a sur barbarie, ciclopes en Malachaies avaient fait preuve apres la pris de Moscou, — il avait pu etrejiusqu… a present Empereur tous les deux Frances et Angou-de-Cavigniaque et maitre de la moitie du monde, — Жако секунду-другую посомневался, но все же решился продолжить, — mois il peut-etre meme et Ie Suprasser President de Federation Galac-tique! (В царствование великого императора, еще до Первого Кризиса, торговый дом «Ленон», что в Париже на Старой Земле, выпустил в честь императорской гвардии особый сорт коньяка. Вот этот! Обратите внимание, месье, на форму бутылки, на портрет Наполеона, на черты его лица… О-о… Это был единственный, неповторимый человек, и если бы не сибирские снега, не маршал Сталин со своими ужасными Ка-тью-ша-ми и, прошу прощения, не русское упрямство, похожее на варварство, которое эти циклопы в малахаях проявили после падения Москвы, он и до сих пор был бы императором обеих Франции и Анжу-на-Кавеньяке и властелином мира… а может быть, даже и Его Высокопревосходительством Президентом Галактической Федерации. (С третьего захода Жако начинает говорить с жутким акцентом.).).

— А не фиг было ему переть в Москву, — сказал Алексей Костусев, с удовольствием опрокидывая третью стопку императорского коньяка. — Жрал бы себе дома спагетти, глядишь, все бы и наладилось.

Жако поперхнулся, забегал глазами, что-то сообразил и закивал.

— Oh, oui, c'etait la faute de ce grand homme, mais, meme les genies se trompent. (О, да, это была ошибка великого человека, но и гении ошибаются..)

— То-то же. Р-разливай! — приказал Костусев. Спустя два часа, когда полиция давно уже отгородила развалины кафе от толпы досужих зевак двойной линией оцепления и краснолицый полковник, все так же игнорируя находящихся в помещении, принялся все же деликатно покашливать в кулак у входа, Алексей и Жако были уже кровными братьями.

— Cette beau chalie tres sur et non accessible, — жарко дышал в костусевское ухо кондитер. — Je personel vi tracer projet, je personel aller sur dimanche choisir cjnstru-tion materiaux. Ne pour me, non! — Он ударил себя в пухлую грудь. — Pour gul Jaquos ne rougir a couse de me, si une fois pluis et vent Ie soir, en Ie moison frapper Empereur Napoleon Ie Grand. — Жако всхлипнул. — II arriver, il oter etre mouille bleu redingote et triangle chapleou, il liter Jaquos au de oreille, comme autrefois, et demander: «Gul, caprale Le Jeif, mon vieux devour grognon, est-il possible tu permrttre les tiennes Empereur de nauveau se trouver en bras malediction origiginairen de He?»… — Тяжелая связка ключей, тихо звякнув, легла в карман блейзера. — Ргеп-dre clef, bon ami, inscrire adresse et ensuite moi etre libre… (Это прекрасное шале, очень надежное и неприступное… я лично чертил проект, я лично ездил по воскресеньям закупать строительные материалы… Не для себя, нет!.. А чтобы Жако не пришлось краснеть от стыда, если однажды, дождливым и ветреным вечером, в его дом постучится великий император Наполеон… Он войдет, он снимет промокший серый скэртук и треугольную шляпу, он дернет Жако за ухо, как бывало когда-то, и спросит: «Ну что, капрал Ле Жюиф, мой старый верный ворчун, неужели ты допустишь, чтобы твой император опять попался в лапы проклятым островитянам?» Возьми ключи, дружок, запиши адрес, и тогда я буду спокоен.).

— Яша, — дрожащими губами выдавил Алексей. — Яшенька…

Поцелуй был долог и восхитителен.

А уличный ветерок в считанные секунды развеял нежный, совсем не мешающий думать хмель.

Привычно проигнорировав первые два клетчатых аэрокара, Алексей легко, не коснувшись стремян, прыгнул в салон третьего и, откинувшись на пружинистую спинку гидрокресла, назвал адрес.

— Йес, сэр, — отозвался таксист.

Водилой оказался кибер, и это было совсем хорошо. Свидетеля так и так оставлять нельзя, а зачищать живого человека как-то не очень удобно. Даже в случае крайней необходимости.

Тихая музыка заполнила салон, и Алексей расслабился, подчиняясь вкрадчивой, уговаривающей помедитировать мелодии.

Фортуна не подвела.

Он, Алексей Костусев, по-прежнему жив. А они опять остались с носом.

Все в порядке.

Вот только внутренний голос никак не желал угомониться. Бурчал, отвлекал, нашептывал, требуя немедленно вспомнить что-то упущенное из виду, очень, очень важное, столь настойчиво, что пришлось подчиниться.

Синие и красные круги поплыли перед закрытыми глазами.

И Алексей вспомнил.

Вот оно.

Сплошной сине-красной вязью полинезийских тату были покрыты лица грубых ребят из кондитерской. Всех. И гея, и толстяка, и негра. И даже стервочки-ша-тенки. Следовательно…

Холодные мурашки побежали по спине.

Такими узорами щеголяют только люди братьев Хоттабовых.

А если дошло до этого, значит, прятаться осталось недолго. Братья — это уже наивысший класс. Особенно Умар…

Музыка тем временем всплеснулась еще нежнее, еще надрывнее, но пассажир попросту не слышал ее. Впервые за последние недели тренированная логика и веселое хладнокровие дали трещину.

Нет, Алексей Костусев ничего не забыл, не простил и вовсе не собирался сдаваться. Но сейчас он готов был поменяться судьбой с кем угодно. Сказать по правде, даже с Толиком Ворохаевым…

А зря.

Ибо в то самое время, когда пропитанный солнцем нектар богов, божьих помазанников и гвардии, которая умирает, но не сдается, уже по третьему заходу опалив гортань, растекался по жилам собутыльников, Анатолий Иванович, морщась, ерзал на неудобно узком железном стуле, намертво привинченном к бетонному полу строго посреди массивной клетки для особо опасных подсудимых, а унтер-аудитор Вошь-Тыкайло, пожилой сухощавый хомо с сиротливым шеврончиком на потрепанном прокурорском мундире, отменной камердинерской выправкой и кислым лицом человека, уже в момент зачатия ушибленного собственной фамилией, явно и откровенно наслаждаясь значимостью момента, прокручивал на стареньком, давно уже официально списанном и утилизированном компе очередной лист следственного дела…

— Ну-с, — сказал он наконец, сурово супя брови и близоруко щурясь, — перейдем к четвертому пункту обвинения. Подсудимый, признаете ли вы, что с корыстной целью, находясь в сговоре с другими лицами, приняли от гражданина… (фамилия прозвучала неразборчиво) взятку в размере одного, в скобках, прописью, одного сантехнического изделия номер четыре нуля пятнадцать дробь четыре нуля пятьдесят один «бис», именуемого также (он запнулся) unitasis domis vulgaris?

Анатолий Иванович тяжело вздохнул.

С некоторых пор этот унитаз являлся ему во сне. Он ходил вокруг нар на мягких замшевых лапках, он урчал и ластился, с бесстыдной откровенностью фосфоресцируя в полумраке, он предлагал выпить на брудершафт и при этом почему-то просил именовать себя товарищем Шахразадой. Будучи неоднократно и энергично прогоняем, унитаз уходил, обидчиво вскинув гордо посаженный бачок, но потом возвращался опять, пеняя на собственное слабоволие и душевную склонность к общению с интеллигентными людьми. Впрочем, все это еще можно было терпеть. Но когда некоторое время тому «товарищ Шахразада» явился в черной шелковой повязке поверх вороного ока и, бойко помахивая гомеопатическими весами, сообщил, что гражданин Вороваев, он же Ворохуев, имеет право на один компофонный звонок, терпение Анатолия Ивановича лопнуло. Назойливый унитаз услышал все, на что так долго и упорно нарывался, после чего, судя по всему, все-таки оскорбившись, прекратил полуночные визиты. Но и теперь, хотя, конечно, гораздо реже, чем раньше, в уютный туман милых, традиционных тюремных кошмаров время от времени врывалось его ненавистное, наводящее оскомину бульканье…

— Нет, ваша честь, — устало сказал Анатолий Иванович.

Вошь-Тыкайло удовлетворенно кивнул.

— Хорошо. Сформулируем иначе: вы унитаз брали?

— Протестую, ваша честь! — привычно вскинулся Саня.

— Ась? — проснулся судья. — Протест отклонен.

— Но, ваша честь…

— Адвокат Казаржевский, делаю вам замечание за неуважение к суду, — уже в полудреме пробормотал судья.

— Так как насчет унитаза? — гнул свое прокурор. Розового такого, в золотую искорку?

К уютному посапыванию судьи приметалось басовитое всхрапывание заседателя и молодецкий присвист конвоя.

Устали все: процесс длился третий месяц, и каждый из участников, кроме, может быть, кибера-протоколиста, понимал — результат предопределен. Анатолий Иванович понимал это лучше всех.

У него было время поразмыслить.

И фрагменты мозаики, казавшиеся раньше хаотичной россыпью стекляшек, сложились в математически точный витраж.

Нелепые, а порой и страшные события последнего года, все эти невесть почему происходящие срывы поставок, забастовки на космоверфях, изрядно смахивающие на саботаж, и аварии на космодромах, весьма напоминающие диверсии, были звеньями одной цепи, крепко сваренной с прямой уголовщиной. Кто-то безмерно богатый, сильный и очень хорошо прикрытый на самом верху целенаправленно уничтожает структуру космофлота. Происходит, в сущности, именно то, на что намекал в своих туманных, но зловещих колонках покойный редактор «Вечерней Земли». Ворохаев не был близок с Борисом Федоровичем, не знал и не хотел знать истинных причин его гибели. Но еще тогда, помнится, он отметил, что господин Деревенко зарывается, поскольку за этакие намеки не то что журналистов, но и серьезных людей стреляют, как бешеных собак. А когда его мимолетный прогноз неожиданно осуществился, планетарный завхоз испугался. И запретил себе думать на эту тему.

Не получилось.

Следующим стал Игорек. Вернее, Игорька не стало. Согласно полицейскому рапорту, Игорь Николаевич Либертэ (Свобода (фр.).), первый зам начальника космофлота по безопасности движения, давний, добрый приятель Анатолия Ивановича, был скручен неизвестными в камуфле на пороге собственного дома, засунут в аэроджип и с тех пор исчез бесследно.

А через девять дней, опять-таки у собственного дома, сорока семью пулями из трех автоматов в упор разнесли в мелкие щепочки голову шефа планетарного арбитража. Судья Боб Уолвинд (Вихрь (англ.).), молодой, упрямый и очень симпатичный Анатолию Ивановичу, исхитрился за неполные два месяца опротестовать три конверсионных проекта, восемь арестов космофлотской недвижимости и около двух десятков толлинговых операций. Впрочем, об этом полицейские сводки умалчивали. Зато по всем стереоканалам, кроме Первого Независимого, обсуждались стоимость семейного бунгало, выстроенного еще старым судьей Уолвиндом, и причины бездетности самого Бобби.

«Эпидемия какая-то, — сказал Анатолий Иванович Сереге Валаамову, своему заместителю по юридической части, по дороге с панихиды. — Кто следующий?»

«Уж, во всяком случае, точно не я. Кому я нужен?» — хмуро отшутился неунывающий Сережа.

И ошибся…

— Протестую, ваша честь!

Анатолий прослушал, против чего на сей раз попытался протестовать настырный Саня. Вряд ли уловил это и сонный судья. Однако, встрепенувшись, он бодренько отреагировал:

— Протест отклонен.

— Но, ваша честь…

— Третье предупреждение, — невозмутимо сообщил судья. — Адвокат Казаржевский, покиньте зал заседания.

— Но, ваша честь…

— Конвой!

Бросив виноватый взгляд на подзащитного, Саня вызывающе медленно сложил кристаллы в кассету и направился к выходу, окруженный натужно сопящими сержантами, страшно довольными нечаянным развлечением.

Анатолий Иванович чуть заметно кивнул ему на прощание.

Парень молодец, делает что может. К сожалению, здесь от него ничего не зависит. Здесь ни от кого ничего не зависит.

— Продолжим. — Вошь-Тыкайло глотнул теплой минералки и поморщился. — Том одна тысяча первый, эпизод девять, кристалл семьсот сорок три. Приглашается свидетель Валаамов. Что, опять не явился свидетель Валаамов? Безобразие!

Ворохаев крепко сжал пальцами колени. Спо-кой-но. Не в первый же раз. Может быть, даже не специально. Возможно, это животное не знает…

…Вскоре после того памятного разговора весельчак Серега, уйдя с вечеринки, не пришел домой.

Никогда.

В кабинетах Управы вполголоса судачили: кто, за что, зачем? Но Анатолий Иванович уже знал совершенно точно: предупреждают его.

А ведь он всего лишь планетарный завхоз.

Не больше.

Но и не меньше.

Двадцать два года он ведает всем хозяйством Земли. Он знает каждую трещинку в асфальте Большого Токио, каждый вентиль в системе бомбейской, будь она неладна, канализации и масть каждой крысы, обитающей в подвалах Бодаибо, куда он, кстати, так и не успел нагрянуть с проверкой. Он пересидел пятерых планетарных голов, начиная с Валерия Грата. Бывало, срабатывались замечательно. Случалось, и конфликтовали, как же без этого. Интригами он никогда не интересовался, ему с головой хватало своей работы. И того, что Лох-Ллевен из срока в срок исправно подтверждает его полномочия. Он всегда чурался политики, но вот — политика пришла и не побрезговала заняться им.

Потому что он не умел работать плохо, а тем более смотреть сквозь пальцы на порчу ценного имущества. Весьма похвальные качества. Но когда в моду входят саботаж и диверсии, носители упомянутых качеств из моды выходят.

Нередко — ногами вперед.

Впрочем, насчет этого господин Ворохаев был спокоен.

Кандидатура планетарного завхоза утверждается лично Его Высокопревосходительством, который, между прочим, однажды сказал на летучке: «Незаменимых у нас нет. Кроме Анатолия Ивановича».

Его не убьют. Физическая ликвидация лица из номенклатуры Лох-Ллевена способна, пусть ненадолго, вырвать Деда из перманентной комы. Одному Богу ведомо, чьи головы тогда полетят — и только ли головы? А Те, кому он мешает, отнюдь не камикадзе.

Но и он не самоубийца. Он нормальный, еще далеко не старый человек, жизнелюб и анекдотчик. У него на шее красавица жена, два сына, замечательные бутузы, две собаки — веселый сеттер Патрокл и кавказская сука Мераби, кошка-персианка и застарелый диабет. Все это требует заботы и ухода. Так что он с удовольствием ушел бы из-под огня, сдав полномочия какому-нибудь купленому-перекупленому кужку (Презрительное малороссийское ругательство.). И, будьте уверены, не пропал бы. Ему уже предлагали различные варианты, вплоть до полутора златых гор ежемесячно.

Одна проблема: его отставку опять-таки может принять только Дед…

И Анатолий Иванович продолжал тянуть воз.

Он честно старался не нарываться.

Пытался не обращать внимания на вопиющие случаи преступной халатности и разгильдяйства, он и сам трижды пробовал разгильдяйничать, но ему от этого делалось плохо, пухли ноги, подскакивал сахар, и он сутками лежал под капельницей прямо в кабинете, под аккомпанемент бушующего давления проводя бесконечные компофонные совещания.

Ворохаев продолжал мешать. А те, кому он, сам того не желая, путал карты, имели в арсенале множество аргументов, в списке которых пули были далеко не самым убедительным средством воздействия…

Часы пятикратно прокуковали.

Заседатель оторвал кудрявую голову от стола, шумно зевнул и пошептал судье на ухо. Судья поднял руку.

Вошь-Тыкайло подчеркнуто учтиво развернулся к подиуму.

— Да, ваша честь?

— Можно выйти?

— Пожалуйста, — секунду поразмыслив, позволил унтер-аудитор.

Судья и заседатель, сплетя пальцы, заспешили к выходу.

Дверь с визгом выпустила их.

Обвинитель продолжил токование, а подсудимый думал о своем.

Сперва была история с прорабом. Неким безымянным прорабом, устранение которого якобы организовывал он, Ворохаев, бродя по вечерним улицам и приставая к прохожим с непристойным предложением зарубить вышеозначенного производителя работ гуцульским топориком, причем топорик, опять же якобы, предлагался немедленно, а гонорар в семь кредов — не раньше третьего квартала, когда дырки в бюджете будут хоть немного залатаны.

Земля стояла на ушах от холодного Северного полюса до жаркого Южного.

Не смеялся один Анатолий Иванович.

Он знал: это только начало. И продолжение не замедлило.

Впрочем, и сплетня о соучастии планетарного завхоза в ограблении со взломом спального района Гиза под Каиром, и стереорепортаж о совокуплении его же с девятью несовершеннолетними микроцефалицами на развалинах часовни четырнадцатого века, каковую часовню лично он специально в этих целях и разрушил, всенепременно злоупотребляя служебным положением, и прочие, совсем уж бредовые обвинения изрядно грешили непрофессионализмом.

Держась за сердце, Анатолий Иванович морщился.

Он не уважал халтурщиков.

А потом, теплым весенним вечером, у белоколонного здания Управы приземлилась кавалькада черных «падж-аэро» с тонированными стеклами. Стадо могучих аэромобилей загромоздило всю Думскую площадь, а крепкие парни в маскхалатах и лыжных шапочках с узенькими прорезями для глаз, предъявив безукоризненные, очевидно не фальшивые документы, предложили планетарному завхозу немедленно проследовать с ними на предмет выяснения некоторых вновь открывшихся подробностей по делу о бесследном исчезновении гражданина Либертэ. И очень может быть, законопослушный Анатолий Иванович подчинился бы требованию сотрудников правоохранительных органов, но… отстегнув от локтевого сгиба капельницу и нашаривая ногами тапочки, он бросил случайный взгляд в окно и увидел на фюзеляже одного из джипов фосфоресцирующий оскал «Веселого Роджера». Именно такие череп и кости описывали свидетели, видевшие, как крепкие парни в маскхалатах и лыжных шапочках с узенькими прорезями для глаз увозили Игоря Либертэ.

Анатолий Иванович начал упираться.

Не ждавшие этого визитеры слегка замешкались.

А потом стало поздно.

Даже странно, как много их оказалось — людей, примчавшихся со всех концов Земли на слабенький, почти не прозвучавший вскрик планетарного завхоза.

Что был им Ворохаев, и что были они Ворохаеву? Но из Нью-Йорка и Лондона, Акапулько и Манилы, Одессы-мамы и Одессы, штат Монтана, с Гуама, с Фиджи, с рисообильного острова Мадагаскар летели, скрежеща аэронами по стенкам воздушных коридоров, но, странное дело, не врезаясь друг в дружку, горбатые «парубки» и гладко зализанные «азазелло», хриплые многоместные едюки" и до отказа набитые «воронсоу», и, завидев одинокого путника, тихо плывущего сквозь пространство на педальном астролисапете, хмурый водила, час тому стартовавший с Луны-Главной, наполовину приоткрыв иллюминатор рубки, кричал ему, как брату: «К Управе? Садись!»…

И когда Анатолий Иванович, отфыркиваясь в вислые усы, содрал с головы темный пластиковый мешок и снова, на сей раз далеко не случайно, взглянул в окно, он понял: сотрудников правоохранительных органов надо спасать.

Маренговых от ужаса, их аккуратно вывели через городскую, недавно отремонтированную ворохаевскими стараниями канализацию и отпустили в районе полей орошения; а господин завхоз вернулся под капельницу.

Кампанию травли сменила процедура ареста, затянувшаяся на полтора месяца. Анатолий Иванович жил, работал, лечился и для души давал уроки математики детям-сиротам прямо в Управе, а под окнами жили земляне — черные и белые, желтые и краснокожие, мулаты, метисы и самбо, предприниматели, работяги, отставное офицерье и нищие рыночные старушки. Они жгли костры, пили водку, называя друг друга на «ты», и дружно свистели вслед зябко шныряющим по подворотням озабоченным типам, похожим на сотрудников правоохранительных органов. Иные время от времени осеняли себя крестом, иные по вечерам, бормоча, раскачивались взад-вперед, а кто-то с самого рассвета будил город истошными призывами к молитве, но за все полтора месяца, за все сорок пять дней без одного в палаточном лагере не случилось ни единой ссоры, и скелетоподобный остов джипа, некогда украшенного «Веселым Роджером», обтянутый брезентом, был превращен в импровизированный штаб…

Так это было на Земле.

И вот в этом-то пестром, сроднившемся, понимавшем друг друга с полуслова скопище, поднимая тост по поводу сороковин попытки ареста, некто, впоследствии так и не опознанный, спросил: а не пора ли кое-кому выйти из комы и наконец хоть что-то прогарантировать?

День спустя этот вопрос повторяла вся планета.

Еще через день далеко в горах Шотландии, в громадной, отделанной шелковыми оборками и фестонами постели застонал и зашевелился, явно собираясь вот-вот открыть глаза, Лох-Ллевенский Дед.

И тогда, вусмерть перепуганные никак не желающей идти на спад стихией электоральной самодеятельности, уже второй месяц живущие на бесполезно протекающем в желудки девятизвездном «Вицлипуцли» и антрацитовых ерваальских сигаретах, сотрудники Администрации, проконсультировавшись с планетарным головой Земли господином Буделяном-Быдляну и получив от него официальную просьбу об интервенции, проверенным приемом завершили процедуру задержания завхоза Ворохаева.

В Управу вошли танки.

Они секунду повисели над полом, а потом лязгающе осели, кроша и круша наборный мраморный пол, и с их траков, кисло дымясь, стекали на измочаленный каррарский камень бесформенные остатки сорокалетних девочек из канцелярии, думавших, что они сумеют, взявшись за руки, не пропустить в здание имеющую письменное распоряжение бронетехнику. Плохо выбритый, смертельно усталый майор с черными кругами вокруг воспаленных глаз, выкарабкавшись из башни, оглядел гусеницы, выматерился, сверился с планом помещений и зашагал к нужному кабинету. «Простите меня, Анатолий Иванович, — сказал он, ковыряя паркет носком шнурованного полусапога. — Я сам землянин, я все понимаю. Но я военный человек, я давал присягу. У меня приказ. Пройдемте…»

В тот миг господин Ворохаев люто позавидовал всем свободным людям.

Вплоть до Алексея Костусева, вот уже год Лисьим хвостом мечущегося с континента на континент в тщетном тщании, перехитрив судьбу, уйти живым от машины, которой нипочем даже номенклатура Лох-Ллевена.

И завидовал до сих пор.

— Послушайте, подсудимый. — Вошь-Тыкайло отстранил комп и потер идеально выбритое отсутствие подбородка. — Не для протокола. Посмотрите на себя. Вы человек известный, солидный. И жилплощадь у вас дай бог каждому, — в голосе его мелькнула укоризна. — А посмотрите на меня. Пожилой человек, мама старенькая, ногами болеет, на одну пенсию ну никак не прожить. Квартирка махонькая, двухкомнатная, потолок валится, — плаксиво сказал он. — Войдите в положение! Жалко вам, что ли? Ну признались бы уже, и дело с концом. А? Что для вас семь-восемь лет в колонии, при вашем-то умении работать с кадрами? А я вам твердо обещаю общий режим. Честное слово! Ну давайте, давайте же!

— В чем признаваться? — мрачно спросил Анатолий Иванович.

Вошь-Тыкайло радостно засуетился.

— А вот, вот, — приговаривал он, лихорадочно манипулируя с клавиатурой. — Нет, это насчет прораба, это проехали… и это, и это… о!.. да вот хотя бы! — Унтер-аудитор торжествующе сверкнул бинокулярами. — Доски! Марискульской березы! Две! В скобках прописью две! Штуки! Выписывали?!

— Выписывал, — не стал отрицать Ворохаев. Вошь-Тыкайло хищно подобрался.

— Используя служебное положение?

— Безусловно, — подтвердил Ворохаев.

— Без документального оформления?

— Без.

На лице Вошь-Тыкайлы расцвел куст сирени.

— Протоколист, запишите дословно, — благоухая, сказал он киберу и вновь со скрипом развернулся к подсудимому. — Попрошу поподробнее.

Анатолий Иванович пожал плечами.

— Восемнадцатого… нет, пожалуй, девятнадцатого апреля минувшего года в Управу поступила компограмма с заказом на поставку означенных досок, каковые и были поставлены. Факт получения досок заказчиком подтверждается нотариально заверенной копией устной благодарности от девятого мая минувшего же года.

— То есть вы им — доски, — все более и более возбуждался прокурор, — а они вам, извиняюсь, устную благодарность?

— Именно так.

Вошь-Тыкайло, светясь, умыл ладонь о ладонь.

— Любопытно-с, и кто же вами, батенька, облагодетельствован таким вот образом-с? За народные-то денежки?

— Лох-Ллевен, — чистосердечно признался Анатолий Иванович.

Вошь-Тыкайло скис.

— Протоколист, аннулируйте запись. — Сирень стремительно увядала. — А вас, подсудимый… — на глазах его выступили крупные слезы, — а тебя, волчина позорная… я ж тебя зубами загрызу, понял, в натуре?

Унтер-аудитор клацнул челюстью. Седенький пушок на шишковатой макушке взъерошился. Сопя и всхлипывая, он перекарабкался через стол, порвал на себе рубашку, растопырил козой пальчики и встал дыбом.

Подсудимый вжался поглубже в шелушащуюся стену.

Кованая клетка надежно оберегала его. Но Анатолий Иванович был непоправимо брезглив, а из взбесившегося государственного обвинителя брызгало не только эмоциями, но и слюнкой.

— У-ур-р-р-р-в-у-у…

Вошь-Тыкайло, скрежеща протезами, грыз титановые прутья.

Бедняге было плохо. Он явно нуждался в медицинской помощи.

Каковая и не замедлила.

— Haende hoch! (Руки вверх! (нем.))

По залу, бренча и подзвякивая спецсредствами, замельтешили плечистые ребята в белых накидках с красными крестами.

— Haende hinter den Kopfl (Руки за голову! (нем.))

Сержанты конвоя беспрекословно подчинились.

Им уже не было скучно.

— Aufstehen, Arschloch! (Стоять! (нем.))

Ухватив унтер-аудитора за тощую шкирку, рыжебородый исполин в старомодном головном уборе отодрал Вошь-Тыкайлу от слегка погрызенного титана и швырнул в угол. Скептически оглядел покрытые царапинами прутья и, крякнув, раздвинул их на манер занавеса. После чего вытянулся в струнку, четко, с гвардейским шиком щелкнул каблуками и приглашающе указал на дверь.

— Я протесту… — мяукнуло в углу.

— Schweigen, Sauhund! (Молчать! (нем.))

Все шло как должно. Справедливость, в которую так верил планетарный завхоз, торжествовала. Ни о чем не спрашивая, господин Ворохаев покинул разоренную клетку и, почтительно сопровождаемый двумя меченосными санитарами, пошел по проходу к двери.

Туда, где уже ждал его, роя землю копытом, ослепительно белый, с синеватым альпийским отливом конь в серебряном уборе.

Анатолий Иванович больше не завидовал никому. В том числе — Алексею Костусеву. И был прав.

Потому что ровно за полторы минуты до появления в прокуратуре окольчуженных санитаров бетонная стена Восточного капонира, истерзанная кумулятивными снарядами, целенаправленно долбившими в одну точку с трех часов пополудни, дала трещину, шумно вздохнула и обрушилась, распахнув заполненное взбаламученным облаком едкой пыли нутро каземата. Небритые камуфлированные парни в зеленых повязках поверх пышных шевелюр, хрипя сквозь прокуренные зубы отборную матерщину, цепью пошли вперед.

Умар Хоттабов привычно огладил широкой мягкой ладонью плотный, слегка ворсистый габардин кителя, указательным пальцем поправил темно-серую каракулевую папаху, по самые брови закрывающую лоб, и губы его беззвучно зашевелились в такт пальцам, мерно отсчитывающим янтарные бусины прадедовских четок. Большой Умар читал благодарственную молитву. Согласно справке, без особых хлопот добытой его ребятами в Бюро учета недвижимости, владельцем этой виллы и прилегающего к ней садового участка является некий Жак-Кристоф Ле Жюиф, кондитер высшей категории, владелец-учредитель малого предприятия «У Жако», закоренелый холостяк и примерный налогоплательщик. Что ж. Когда все кончится, Умару хотелось бы встретиться с этим кондитером. Нет, он не станет причинять ему никакого вреда. Он усадит его за накрытый стол, разрешит курить и предложит тост за процветание малого бизнеса. А потом спросит: чем уважаемый гость так сильно разгневал величайшего из великих, мудрейшего из мудрых Сулеймана ибн Дауда, мир с ними обоими? Святой шейх Ушурма-Мансур свидетель, только в ожидании нашествия полчища разгневанных джиннов и огненных ифритов, ведомых самим Иблисом, сыном Шайтана, да будет проклято имя его, станет достойный человек воздвигать на своей земле строение, подобное тому, что в реестрах недвижимости именуется "постройкой дачного типа на участке № 14 садоводческого кооператива «Кукушечка»…

— Мовлади! — негромко позвал Большой Умар порученца.

И осекся.

Нет Мовлади. Бездыханное тело его лежит в полусотне метров от рухнувшей стены. Не добежал Мовлади, и теперь Умару придется держать ответ перед его почтенной матерью, отпустившей к удачливому бригадному курбаши своего первенца, смелого и смышленого, как горный орленок. Он будет учтив и щедр, как предписано законом предков. Но никакими кредами не удастся хоть сколько-то умерить скорбь отца отважного Ширвани, и дядьев бесстрашного Турпала, и нелегко будет рассказать белобородому прапрадеду юнца Абу-керима, что свет его седин, срезанный очередью, жил еще больше часа, но никто так и не смог под кинжальным огнем доползти и перевязать…

Двадцать три надгробия придется тесать камнерезам.

Двадцать три!

Только однажды, уходя от погони после неудачной атаки на палаццо Сулеймана ибн Дауда, мир с ними обоими, понес отряд Хоттабовых такие потери. Но даже в тот день павших оказалось лишь девятнадцать, а Большой Умар был тогда еще очень молод и неопытен.

Воистину, черный день…

Потери могли быть меньше. Но уже в начале пятого, сразу после третьей попытки штурма, Хасан Абд ар-Рахман, морщась и нервно выдергивая волосок за волоском из седой бороды, приказал своим фидайям возвращаться в джипы. Я не хочу лезть в бутылку, сказал он, отвечая яростному взгляду Умара. Меня не поймут компаньоны. И добавил, что совершенно не заинтересован во владении Луной, поскольку, хвала Аллаху, может позволить себе построить мечеть и здесь, на Земле, в любом месте, вплоть до Северного полюса. Именно так он сказал, а потом, коротко переговорив по мобильному компофону с Владимиром Алексеевичем, хлопнул Умара по плечу, сел в шестидверный «падж-аэро» с тонированным фюзеляжем и покинул поле боя.

Смуглые пальцы зашевелились чуть быстрее.

Да отсохнет у Большого Умара язык, если позволит он себе хотя бы мыслью оскорбить брата! Хасан Абд-ар-Рахман — старший, и этим все сказано. И все же жаль, что он, некогда на равных споривший с самим Сулейманом ибн Даудом, мир с ними обоими, под старость превратился в караванного мула, слепо бредущего за компаньонами. За двумя ничтожными гяурами, один из которых к тому же еще и презренный жюкты. (Еврей (вайнахск.))

Разумеется, Большой Умар не высказал эти мысли вслух….

И вот, слава Аллаху милостивому, милосердному, все позади.

На хлебе и соли была дана клятва взять обитателя виллы живьем и узнать то, что ему известно. Теперь этот человек, живой и невредимый, лежит нагишом, прикрученный к железной кровати. Осталось самое легкое. Он был храбр, и, если не станет глупо упорствовать, можно будет подарить ему легкую смерть. В противном случае смерть будет тяжелой. Но как бы то ни было, заказ выполнен, и мечеть на Луне можно считать уже построенной.

— Ты слышишь меня, неверный, — утвердительно сказал Умар, подходя поближе к кровати. — Не надо притворяться. Скажи, где кристаллы, и на тебя снизойдет покой. А если ты носишь крест, то твой Иса, который, конечно, не Бог, но величайший из пророков после Мохаммеда, да будет прославлено имя его, замолвит за тебя слово в день Страшного суда. — Меж мясистых губ курбаши блеснули знаменитые бриллиантовые зубы. — Я жду. Но я не люблю ждать долго. Не вынуждай меня делать с тобой то, чего не следует делать истинно правоверному.

Он шевельнул мизинцем, и мордатый моджахед в пятнистом армейском комбинезоне без знаков различия поднес к лицу лежащего затейливо изогнутые хромированные клещи.

— Выбирай, — почти просительно повторил Умар.

Алексей слабо пошевелил губами.

Кажется, когда-то он знал человека в папахе, но слова доносились до него словно бы издалека, и смысл их трудно было понять. Голова гадко ныла и кружилась, понемногу возвращающееся сознание выцвело, намертво стерев из памяти последние минуты боя. Смутно помнились только бессильный щелчок опустошенной «баркароллы», оскаленная харя, выросшая совсем рядом будто из-под земли, и стремительно приближающийся к глазам окованный медью торец приклада. А потом Борис Федорович, как бывало, дружески подхватил его под руку и увел в приятный полумрак, где было тихо, светло и совсем не пахло пороховой гарью.

— Пи-ить, — прошептал Алексей.

— Дайте ему напиться, — властно сказал Большой Умар. — Дайте ему самой свежей воды. Пусть не говорит там, куда ему предопределено попасть, что мы не были с ним добры.

Горлышко пузатой фляги коснулось пересохших губ, чистым холодом свело зубы, и по нёбу забегали крохотные тупые иголочки.

Алексей обмяк.

Умар присмотрелся и укоризненно покачал головой.

— Ты не хочешь говорить, неверный. Ты хочешь молчать. Ты хочешь унести кристаллы с собой. Это глупо. Я не позволю тебе уйти раньше, чем это будет угодно мне.

Густая бровь изогнулась, почти коснувшись края папахи.

—Азамат!

Мордатый нагнулся, примерился, и обнаженное тело лежащего изогнула судорога невероятной боли. Это прекратилось почти сразу же, но, когда затих крик, от которого задребезжали и посыпались остатки оконных стекол, перед глазами Алексея побежали радужные круги, а рот заполнился маслянистой, с привкусом гнили жижей.

— Это было даже не начало, неверный, — спокойно прокомментировал Умар. — Мой Азамат только проверил, верна ли его рука. Не стоит вынуждать его искусные руки к продолжению. Вот, выпей воды, очисть рот и скажи, где лежат кристаллы.

После первого же глотка пленника вырвало. Судорожно глотая воздух, он пытался сообразить, сумеет ли устоять. По всему выходило, что нет, не сумеет. Никак. Когда боль окончательно погасит волю, он расскажет человеку в папахе все, что тот пожелает узнать, и это будет окончательной, последней победой тех, кто так долго ловил и вот наконец-то заполучил его.

Как быть?! — беззвучный крик разорвал красно-синюю мглу.

И Борис Федорович, на миг выглянув из лазурной прорехи, дал совет, безошибочный, легко исполнимый и до того простой, что искусанные губы лежащего на миг растянуло слабое подобие улыбки.

— Кррисста-аа… — прошептал Алексей. Сизый пузырек лопнул на его губах, заглушив почти неслышный лепет.

— Говори, говори, человек… А, шайтан! Большой Умар отшатнулся, утирая лицо. Джигиты, стоящие вокруг кровати, торопливо отвели глаза.

— Ты, оказывается, еще глупее, чем я думал, неверный. — Голос младшего Хоттабова был так же беззлобен, как и раньше, даже еще спокойнее, но от этого нарочитого бесстрастия в мутных глазах мордатого палача мелькнула тень опасливого сочувствия. — Ты сделал то, чего не следовало делать. Теперь ты будешь умирать много, много раз. А я очень не скоро услышу то, что может освободить тебя. Азамат!

На бесконечную череду тысячелетий пришла боль. Потом она кончилась, но ушла не сразу, а постепенно, цепляясь за мельчайшие осколки возрождающегося сознания, кусая, злобствуя. Затем ее не стало совсем, и тогда, хотя ни зрение, ни слух не спешили возвращаться, оказалось возможным понять: ничто не кончилось, мучители всего лишь решили передохнуть…

Но прошла вечность, и еще одна вечность, а потом время замедлило бег, глаза увидели свет, а потом густеющую синеву вечернего неба, а потом темно-серые наплывы облаков, и много чего еще.

Кроме человека в папахе.

Брильянтовозубый перестал маячить рядом, он больше не заглядывал в лицо и не цедил тягучие, липко звучащие слова.

Брильянтовозубый ушел!

Куда? Зачем? Надолго ли?

Это вовсе не интересовало Алексея.

Закрыв глаза, он прислушивался к отсутствию боли. Это было сейчас важнее всего на свете. И великую тишину, окутавшую его, не смог нарушить даже прогремевший с высоты гром, похожий на рокот сорвавшейся с горных вершин лавины:

— Toetet ihn, meine guten Ritters! (Убейте их, мои добрые рыцари! (нем.))

Алексей Костусев забыл о Большом Умаре. Но и Умар Хоттабов в эту минуту тоже не помнил об Алексее Костусеве.

С хрустко заломленными за спину руками стоял он на коленях перед рослым рыжеволосым бородачом, оценивающе сверлящим оскверненную отсутствием шапки голову правоверного равнодушными серо-стальными глазами. Чуть в стороне бродили, добивая стонущих джигитов, явившиеся невесть откуда неверные в накидках с алыми знаками Исы, который не Бог, а всего лишь пророк, хотя и величайший из являвшихся в мир до Мохаммеда, и невиданных кольчатых рубахах, о которые — невероятно, но курбаши видел это сам! — разбиваются пули, слева, почти касаясь колена, валялась измазанная гарью папаха, а справа, оскалив желтые клыки в кривой ухмылке, подмигивала несостоявшемуся хозяину Луны окровавленная голова Азамата…

Рыжая борода всколыхнулась.

— Da hast du, Schwararshaffe, die Bescherung! (Прими подарочек, черножопая обезьяна! (нем.))

Тень длинного меча мелькнула у глаз, вознеслась ввысь, перечеркнув диск заходящего солнца, дрогнула…

И Большому Умару уже не довелось увидеть, как над пробитой крышей каземата, натужно гудя винтами, зависает маленькая сине-желтая машина, такая дряхлая, что не только сам он, но даже и самый последний из его джигитов погнушался бы воспользоваться ею для полета…

А пожилой морщинистый человек с не по возрасту тоненькими серебристыми усиками, не дожидаясь посадки, спрыгнул на щебенку с гудящего в двух метрах над землей вертолета, приблизился к металлической кровати, неумело провел ладонью по темным, пробитым частой сединой волосам и, кривовато улыбаясь, сказал:

— Ну, поехали!


Где-то у моря. 4 августа 2383 года.


Не надо ля-ля!

Что бы там ни шипело вслед завистливое бабье из канцелярии, Любочка вовсе не опоздала на работу. Что часы, что часы? Во-первых, она счастлива, ей не до часов, во-вторых, когда их чинили, эти часы?.. а в-третьих, шефа все равно еще нет в Управе. Вон площадка для VIP-экипажей забита, как всегда, только на его месте дырка, даже непривычно как-то.

Кстати, а почему?..

Звонко стуча потрясающими ерваальскими туфельками на высоченных шпильках по мраморным, в приторно-голубых размывах ступеням, Любочка взбежала на второй этаж, надменно игнорируя неприязненные взгляды канцелярских кануздр, промчалась по балюстраде, чуть не упала, но специально назло всем этим крысам удержалась на ногах, выпрямилась, пошла от бедра и по-хозяйски захлопнула за собой широкую резную дверь, выточенную из цельного комля настоящей марискульской березы.

Все.

Она на месте, и пусть будет стыдно тому, кто плохо о ней подумает!

Вытряхнув на пустынную кремовую столешницу обширную косметичку, Любочка принялась за работу.

Бровки ее при этом гневно трепетали.

Светка — лахудра. Однозначно. Нет, она, конечно. хорошая баба, хотя и с прибабахами, но что это за манера — заболевать с утра? Любаша, видите ли, подменит! Хорошо, Любаша безотказная, Любаша никуда не денется… А то, что у Любаши день расписан по минутам, об этом Светлана подумала? Между прочим, девять… нет, не девять, а одиннадцать…

Зуммер.

— Светик, шеф на месте? — включилась прямая связь с Каиром.

— Еще нет! — откликнулась Любочка. — А Света на больничном, Гамаль Абделевич!

— Любчик? — приятно удивился компофон. — Привет от Сфинкса, красота красивая. Не узнал, богатой будешь…

Отбой.

…да, одиннадцать лет назад, как раз четвертого апреля, в день рождения Руслана Борисовича, у Любочки куда-то делась помада с блестками и так потом и не нашлась, а в приемной, между прочим, не было никого, кроме Светланы Юрьевны… вот так вот… кстати, в обед не забыть бы звякнуть Светочке, как она там, не нужно ли чего… блин!.. неровно тени наложила… да что ж это такое, господи прости, в самом-то деле, к визажисту третий день дойти не могу с этой каторги… ну-ка, подзеленим левый глазик… так, так, еще чуть-чуть… а правый подмолодим желтеньким…

Класс!

Последний писк с Татуанги…

Ой-ой! Там же двадцать третьего карнавал начинается!

Зуммер.

— Хай! Дублин беспокоит…

— Не было пока, Брайан Патрикович! А Света на больничном!

Отбой. Зуммер.

— Да благословит Творец Брама…

— Занят, Раджагопалачария Венкатараманович. Не знаю…

Отбой.

Уф! Опасливо косясь на компофон, Любочка сгребла скляночки, тюбики, карандаши-кисти и прочее барахло в марафетницу и вытащила из-под стола большого плюшевого мишку. Когда-то, давно уже, шеф подарил его на именины Любочкиной дочери, и с тех пор девочка, сущее дитя, засыпала исключительно в обнимку с пушистым подарком планетарного головы…

А в этом году мишка Руслан был наконец-то конфискован Любочкой. Конечно, не без скандала, ну и что? В конце концов, дочь уже не ребенок, а вполне взрослый человек, и нечего ей возиться с игрушками…

Чмокнув мишку Руслана в круглый трогательный носик, Любочка водрузила его на секретер, придирчиво осмотрела и мечтательно улыбнулась.

Вы-ли-тый Руслан Борисович!

Только ты, мишенька, хоть и Руслан, все равно — лопоухий увалень, а шеф… шеф — это… м-м-м… ма-а-ачо. Таких больше нет, разве что на Багамах… Но куда тамошним мальчикам до настоящего му-ужчины!

Зуммер.

— Да… Ой, ну зачем вы, Ояма Хамагитович, ну я же не серьезно говорила… Да? Спасибо огромное… Да, конечно, не забуду, перезвоните ему лично, по новой линии, только не говорите, что я номер дала…

Вот так! Ояма узкоглазая билетик на карнавал прислала!

Ой, как шеф ругаться буде-ет!

Бедненький…

До визажиста так и не добежала, и черт с ним, с визажистом, не до него уже; если сегодня не вылететь — не успеть! Две недели скутером… У кого бы скутер одолжить? У Сержа? Не-е, его жаба задавит. Не будем ссориться… Вадик с Наташей вроде никуда не собирались… а на крайний случай… Да что она, скутера не найдет, в самом деле?

Да где же шеф?!

Любочка насторожилась.

Шаги за дверью… Его?

Кажется, да. Точно, его!

— Доброе утро, Руслан Бо…

Любочка, тихо ойкнув, поднесла к приоткрывшимся карминовым губкам сжатые кулачки.

Руслан Борисович, всегда такой импозантный, подтянутый и вальяжный, производил жалкое впечатление. Скрученный уродливым жгутом бархатисто-сиреневый галстук сбился набок, новый белоснежный костюм был выпачкан чем-то жирным и смят, будто владелец спал в нем несколько суток подряд. Не только под мышками, но и на бортах пиджака проступали темные влажные пятна пота. Любочке почудилось даже, что сквозь дурманящий аромат дорогого дезодоранта пробивается отчетливый неприятный запах.

И самое главное: Руслан Борисович был не брит! Брыластые, очень привлекательные на секретарский взгляд щеки его уродовала неопрятная щетина, подбородки студенисто тряслись, глаза блуждали. Двигался он, правда, достаточно ровно, но наметанный Любочкин взгляд отметил, как лихорадочно пульсирует синяя жилка над растерзанным воротом сорочки и как дрожит судорожно ухватившаяся за правый лацкан рука.

Либо планетарный голова был болен, либо пребывал в состоянии сильнейшего нервного стресса. В любом случае он нуждался в немедленной интенсивной помощи и опеке… Какие тут карнавалы!..

— Руслан Борисович, миленький!..

Глядя сквозь Любочку, господин Буделян (Быдляну в Управе не котировалось) досадливо мотнул головой. Потом, выпустив измочаленный лацкан, пошарил в кармане пиджака, выудил оттуда большой, насквозь мокрый красный платок, промокнул лоб и бормоча что-то нечленораздельное, скрылся за дверью кабинета.

Любочка вспыхнула.

За долгие годы совместной работы между ними случалось всякое, но чтобы вот так… Отмахнулся, как от мухи. Как от зеленой, назойливой мухи. Раньше небось не отмахивался. Она-то, дурища, к нему как к родному…

А какие, собственно, у него могут быть проблемы?

Все живы, это точно. Иначе замы бы уже на ушах стояли.

Здоровье бычье. Неделю назад обследовался.

Сверху наехали? Некому вроде.

Точно. С курвой очередной поругался.

Кончик Любочкиного носа заострился и побелел.

Ну уж извините. Если у кого-то седина в бороду — бес в ребро, то она, Любовь Алексеевна, давно уже не девятнадцатилетняя дурочка, с которой каждый перспективный бык при высшем физкультурном образовании мог обращаться как с личной собственностью!

— Обидели нас, мишенька? — Любовь Алексеевна щелкнула мишку Руслана по глупому носу-пуговке. — Ничего. Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет.

Она забросила плюшевую тварюшку под стол…

Схватила сумочку…

И остановилась.

Бросить приемную без присмотра было ка-те-го-ри-чес-ки невозможно.

Как быть? Просить о подмене некого: Светка хворает, Гизелла — та еще сука, Ананьевна — заслуженная сука со стажем. Завтра, кстати, ее день. А вот сегодня…

Любовь Алексеевна ткнула кнопку компофона.

Дочь, конечно, сущее дитя, зато все порядки знает. Вот пусть и посидит, пообслуживает своего любимого крестного.

У которого была тяжелая ночь.

С кур-рвами.

…Ах, как не права была Любочка, как жестоко ошиблась ее интуиция!

Не с курвами, далеко не с курвами провел эту ночь планетарный голова особого галактического дистрикта Старая Земля. А в большом, наполовину забитом всякой всячиной мусорном контейнере, куда, вдребезги пьяный, рухнул около половины третьего, да так и не смог выкарабкаться, сколько ни подпрыгивал. И не планировал он заранее столь неординарного мероприятия, а просто ровно в полночь сам собою включился в его загородной резиденции, семибашенном Сан-Жее, обесточенный визор. И говорили с ним те, чьи имена страшно не то что произнести вслух, но даже и помыслить. И сказали они ему, что он — поц. И было ему сделано предложение, от которого он не смог отказаться, хотя, видит бог, все бы отдал, чтобы смочь…

Предложенный ему выбор был нелегок, но желтые с искоркой тигриные глаза полуночного собеседника исключали пощаду, и господин Буделян, как и любой бы на его месте, не колебался ни секунды.

Когда экран погас, он достал из сейфа именное личное оружие, выщелкнул обойму, пересчитал патроны, зачем-то попробовав каждую пулю на зуб, хмуро кивнул и разбудил пилота. Который, впрочем, был отпущен сразу же по приземлении на одном из усеянных разноцветными огнями, никогда не пустующих городских пляжей.

Окончательное итого — так он решил! — должно было свершиться на лоне природы, мэй (Непереводимое, крайне эмоциональное восклицание, примерно соответствующее русскому «бля!..» (молд., гугаузск.)) матери всего сущего, под высоким звездным небом, озаряющим… и так далее.

Но напоследок Руслану Борисовичу захотелось просто пройтись по улицам, позволить себе маленькие радости маленьких людей, те незатейливые удовольствия, которых он был лишен долгие десятилетия витания в эмпиреях, слиться с народом, которому служил беззаветно.

Он слился с народом в «Космо».

Он начал позволять себе в «Анлантисе», продолжил в «Новой Жакерии», усугубил в «Домино» и добавил в подворотне около «Русского чая».

А вслед за тем решил тряхнуть стариной и пытался сплясать пламенный молдавский жок на подиуме «Ай-люлю», но был сброшен в оркестровую яму и крепко побит по причине исключительного сходства с планетарным головой…

После чего настоятельно потребовалось выпить.

Но неразлучная платиновая кред-карта куда-то исчезла, вместе с золотой, серебряной и медной. Конечно, предъяви господин Буделян визитку, ему, вполне возможно, поднесли бы на шару, но, с другой стороны, вполне ведь могли снова побить, потому что, как он уже окончательно понял, к руководящим работникам, гуляющим по ночам без охраны, маленькие люди относятся исключительно предвзято.

Хождение в народ исчерпало себя. Пора было идти на природу.

И он побрел. Но подлые ноги сами по себе пришли не к загодя, еще при посадке, облюбованному местечку, а в прокуренный безымянный паб, где мало что уже соображающего Руслана Борисовича побили вторично, когда, сделав и торопливо употребив заказ, он вывернул наизнанку карманы и предложил бармену-лилипуту принять в уплату пакет векселей планетарного займа.

Побили. Обоссали. Забросили в контейнер.

А мобилку отняли. И пистолет с одним патроном — тоже.

Тем самым лишив господина Буделяна естественного и неотъемлемого права каждого человека — права на выбор.

…Зажав ладонями виски, Руслан Борисович тихо застонал.

Выматывающе болела голова. Но голове было не до головной боли.

Трясущимся пальцем он ткнул кнопку прямой связи с Космическим Транспортным, слабо надеясь, что хотя бы малая часть ночного кошмара сейчас развеется.

— Слушаю, — энергичным баритоном отозвался Сам.

— Федя, это я…

— Говорите громче, вас не слышно!

— Это я-а-а!! — превозмогая дурноту, заорал Руслан Борисович, и от натуги перед глазами его поплыли радужные восьмерки.

— Вас не слышно. Перезвоните, — сообщил Сам.

И отключился.

Точно так же не слышали его и ночью.

Тринадцать раз подряд.

Значит, бесполезно.

Значит, сдали.

А может быть… все-таки связь барахлит? С ночных собеседников станется устроить такую пакость… В порядке давления на психику… Да, в общем, и без них могло обойтись. С тех пор, как изъяли Ворохаева, в земном хозяйстве идет накладка за накладкой. То канализацию на Цейлоне прорвет, то Одесский оперный в катакомбы провалится…

Хватаясь за соломинку, планетарный голова приказал включиться новостному экрану.

— …аша оценка ситуации, господин Виселец? — ударило в виски.

Возникший на экране в четверть стены юноша в клетчатой кепке, приятно улыбаясь, протягивал микрофон собеседнику, крупному мужичине перезрелых лет, более всего похожему на бездарно обтесанное бревно. .

— Вихри враждебные… э-э… веют над нами, друг мой, — с некоторым замедлением ответствовал интервьируемый. — Темные силы, как вы знаете, нас злобно гнетут, — голос его налился оркестровой медью. — Но Буделян мудр! Он ни на кого не обижается, никого не охаивает, ни на чьи креды не надеется. Ради всех нас он бросил себя на рельсы… — Говорящий всхлипнул и утерся обшлагом лимонно-лазурного фрака. — И вот, весь в синяках, но с чистой совестью, с открытой душой, с сердцем на ладони он бестрепетно идет навстречу объективным трудностям… Вы меня понимаете?

— Разумеется, — кепка вежливо кивнула, — но как все-таки насчет кризиса в коммунальном хозяйстве планеты?

— Молодой человек, — наставительно сказал фрачник, помахивая у носа юноши кряжистым пальцем с плохо обкусанным ногтем, — я не завхоз. Я журналист и поэт. Меня шибко интересует величие человеческого духа, превозмогающего все препоны… Вот, послушайте…

Он размашисто высморкался, возвел очи горе и принялся поспешно декламировать на малороссийской мове нечто пятистопное, особо выделяя тоном из строфы в строфу неизменные рифмы «Руслан» и «Буделян».

На остальных стереоканалах было примерно то же самое. Только на Первом Независимом крутили борьбу гагаузских мальчиков да вольнолюбцы с Общественного показывали повтор «Одинокой Звезды».

Быдло еще ничего не знало.

Руслан Борисович, хлюпнул носом, стряхнул с кустистых бровей соленые капли, норовившие попасть в глаза.

Он представил себе, какой вой поднимет вся эта свора, когда ее соизволят ввести в курс, и содрогнулся. Ведь разорвут же. На клочки. Вместе с семьей. Даже несчастную Оленьку не пощадят. Тот же Виселец одним из первых вылезет обличать. Хотя, конечно, многое зависит и от преемника. Хорошо, если это будет Алеша. Он все-таки мальчик культурный, вежливый, незлорадный, он заткнет пасти оголтелому стереоворонью, он постарается, чтобы условия предварительного заключения были цивилизованными.

А если — Ворохаев?

Господин Буделян отчетливо представил себе изящную узенькую клетку, подвешенную на указующем персте тридцатиметрового изваяния, царящего над Соборной площадью…

С Анатолия станется.

Он же дикарь. Да еще и куркуль.

Руслан Борисович скривился. Ему, хлебосолу и ухарю, были неприятны разговоры планетарного завхоза о том, где бы подзаработать кредчат. Чистое жлобство. Что пользы работающему от того, над чем он трудится? Зачем то есть работать, если хорошему человеку и так никогда не откажут? Ежели, конечно, просит для дела. А не на все эти дурные канализации, дороги, детсадики, зарплаты вовремя. Может, еще и долги по планетарному займу прикажете вернуть вкладчикам?..

Нет, не умел Анатолий мыслить стратегически.

Хоть и башковитый, а никак не мог уразуметь, что всему свое время и время всякой вещи под солнцем. И взрыв ценного объекта при определенных обстоятельствах может быть намного полезнее, нежели строительство оного. Полезнее и перспективнее. Так что не против абстрактной цепи случайностей пер буром уважаемый господин Ворохаев, а против объективной, политически осознанной необходимости, данной нам в финансово-реальных ощущениях…

За что и пострадал.

Да разве он один?

Ему как раз еще повезло.

Тех, кому не повезло, Руслан Борисович вспоминать не любил. И вовсе не потому, что чувствовал себя хоть сколько-то причастным к их проблемам. С чего бы? Он ни в кого не стрелял, ни на кого не накидывал удавку. Больше того, он наотрез отказался знать, куда делись похищенные. Его руки были чисты. Совесть — тоже. Разве что муторно и неловко делалось при нечастых встречах с высохшей, затянутой в траур госпожой Деревенко. Покойного Бориса он знал, и знал близко: на заре жизни оба служили срочную в Энском полку легкой кавалерии. И, откровенно говоря, никогда не сомневался, что при своем бурном темпераменте редактор «Вечерки» наживет неприятности.

Нет. Нельзя совать руку в жернова. Это вредно для здоровья.

В отличие от многих других, господин Буделян никогда не нарушал эту заповедь. Отчего и выходил из самых разных, порой очень и очень непростых передряг в белоснежном костюме без единого пятнышка.

Без единого доказанного пятнышка.

Руслан Борисович с отвращением осмотрел себя.

Для чего вообще он, такой опытный и осторожный, полез в эту сомнительную авантюру? Для себя? Чушь собачья. Пайку на старость он себе обеспечил, и немалую. Кредов достаточно. Недвижимость тоже имеется, и на Земле, и во Внешних Мирах. Дети, слава богу, давно уже самостоятельны, даже бедная Оленька. Есть связи. Есть интересные замыслы. Все есть.

Все!!!

Но Лох-Ллевенский Дед помрет не сегодня, так завтра. И тогда, сразу после торжественных похорон, начнется большой, очень большой кавардак, к которому все заинтересованные стороны уже совершенно готовы. Федерации так или иначе не уцелеть, ее растащат. Парни из Внешних Миров готовы на все ради, как они любят говорить, возрождения регионов. Они, конечно, до дрожи боятся Деда, но вообще-то им давно осточертело делиться с Центром. А Космический Транспортный, их основной спонсор, удовлетворится возвратом вложенных средств, процентами по кредиту и приятной ролью единственной на всю Галактику монополии, обеспечивающей (или не обеспечивающей) контакты между Мирами.

Это очень серьезная сила, и глупо совать ей палки в колеса.

Сомнет.

Господин Буделян приподнял руку и крутанул глобус Галактики, давно и гармонично украшающий его рабочее место. Темный шар, испещренный светящимися точками, медленно стронулся и побрел вокруг своей оси…

Да-а… жернова закрутились.

Их уже ничто не остановит.

Даже Лох-Ллевен.

Сам Дед, по слухам, сутками не вылезает из комы, сотрудники его давно отучились проявлять инициативу, а которые поумнее, те плавно вошли в долю и рубят «капусту», аж за ушами свистит, каждый на своей месте.

Лох-Ллевен не дернется.

Правда, есть еще и Компания. Но она обросла жирком, потеряла темп, и ей уже не затормозить разгон машины.

Значит, с машиной следует договариваться. Пока не поздно.

Это возможно? Да. Потому что машина — умная.

В чем ее интерес? В том, чтобы после кончины Деда Земля как можно дольше не могла помешать развитию событий во Внешних Мирах.

Выполнимо ли это? Безусловно. При условии быстрой и жесткой деструктуризации космофлота. Если будет гарантирована невозможность осуществления массированных перевозок живой силы и техники, машина тоже пойдет на соблюдение некоторого политеса. К примеру, на учреждение Галактической Конфедерации.

Что ж. Лучше расплывчатая Конфедерация, чем полный крах.

Пусть Земля утратит свой нынешний статус, из реального Центра превратится в символ формального единства, зато человечество избежит противостояния, чреватого колоссальными потерями, а то и, не приведи Господь, Четвертого Кризиса…

Ради этого можно было пойти на сделку даже с дьяволом. Диверсии на станциях и саботаж на верфях — мелочь по сравнению с мировой революцией. Да и кто их видел, этих диверсантов и саботажников? Лично он не видел ни одного. Его совесть чиста. Руки — тоже. Потому что он работал не для себя, не на партнеров, а во благо человечества.

Конечно, всякий труд должен быть оплачен. И грех жаловаться: партнеры не скупились. А что до президентства Конфедерации — так какая корысть в этом кукольном театре? Даром не надо! Хотя, положа руку на сердце, никто не мог бы послужить человечеству на столь ответственной должности лучше, чем он, мужчина видный, представительный и покладистый…

Невесть откуда залетевшая в кабинет зеленая мясная муха, злобно гудя, спикировала в самый центр жирного пятна, растекшегося по левому рукаву. Руслан Борисович покосился на нахалку и скорбно вздохнул.

Эх, как же комфортно, взаимовыгодно и на двести процентов безопасно было сотрудничать эксклюзивно с Компанией…

Стоп!

Компания.

Захочет ли совет директоров терять проверенного партнера, с которым так удобно работать? И лично Имаму тоже ни к чему неведомая зверушка на посту планетарного головы. А у Шамиля железный контакт с Лох-Ллевеном.

Только скорее!

Одна за другой на пульте прямой связи вспыхивали и гасли огоньки вызовов.

Длинные гудки. Длинные гудки. Длинные гудки.

Да где они все, бездельники, вымерли, что ли?

Длинный гудок.

Щелчок.

Наконец-то.

Лорд.

Не идеально, но лучше, чем ничего.

— Доброе утро, Вилли.

— Здравствуй, Эр-Бэ, здравствуй, дорогой, — радушно откликнулся компофон.

— Вилли, у меня проблемы. Нужно увидеться.

— О чем речь, дружище? С недельки и заезжай. Руслана Борисовича передернуло. Какая неделька?

— Надо сегодня.

— Сего-одня?

— Прямо сейчас. Компофон поскучнел.

— Знаешь что, Эр-Бэ? Подлетай после обеда. Мы тут на рыбалку собрались, коллективом. С ночевкой. Заодно и обсудим твои проблемы.

— Ты не по…

Длинный гудок. Длинный гудок. Дли-и-инный… Сдали.

Руслан Борисович вдруг отчетливо увидел эту картину: члены совета директоров, начиная от самого Имама и кончая придурком Прокопом, сидят перед разрывающимися компофонами. Все знают, кто звонит. Все молчат. Только Лорд не может отказать себе в удовольствии подразнить обреченного. Он всегда относился к планетарному голове с предубеждением…

Это конец.

Э-то-ко-нец.

Нет, только не паниковать. Жизнь не кончилась. Есть еще один вариант. Господа Смирновы не раз проявляли заинтересованность в укреплении дружеских отношений. Даже откровенно намекали. Он, конечно, особо их не поощрял… дур-рак.

Спокойно.

В земной политике «ССХ, Лтд» послабее Компании. Информацию получает позже. Значит, наверняка еще не в курсе. А космокатера ее туркомпаний самые скоростные в Федерации…

Звонить немедленно! Мол, врачами предписано рвануть куда-нибудь в глушь, поближе к природе, скажем, на Бомборджу. Нынче же. И попросить по-дружески. Им радость, и ему хоть какая-то отсрочка…

Жаль, прямой связи нет. Не беда. Вот она, визитка с тремя шпагами. Третьего дня на банкете Юрий Валерьевич лично вручил, с пятой попытки. И в глаза еще, помнится, ласково так заглядывал.

Длинный гудок.

И тотчас — приветливое, сопрано:

— Алле-у?

— Девонька, соедините с Юрием Валерьевичем…

— Прошу прощения, как вас представить?

— Планетарный голова на проводе, — с достоинством произнес Руслан Борисович. — По личному делу.

— Минуточку. Переключаю.

Несколько бесконечных секунд компофон исполнял «Болеро» Равеля.

Затем щелкнуло.

И в уши грянул медовый баритон, поддержанный a capella речитативом великолепно поставленных, плавно сливающихся воедино теноров.

Странная, тягучая и монотонная мелодия. Песня явно иностранная, хотя язык вроде бы славянский и кое-что понять можно. Во всяком случае, то и дело совершенно разборчиво поминаются какие-то Стенька Разин, Емелька Пугачев, Ивашка Мазепа, после чего, ни хера себе, звучат и его, планетарного головы, имя и фамилия…

Что за белиберда?

Не менее полуминуты понадобилось ошеломленному Руслану Борисовичу, чтобы понять: господа Смирнов, Смирнофф и Худис отвечают ему заранее записанной на автоответчик анафемой.

Теперь, когда все точки над i были расставлены, стало ясно: кроме личной охраны, надеяться не на кого.

Разве что на Любочку. Когда поступает приказ не допускать к телу никого без исключений, она умеет превращать приемную в самый настоящий укрепрайон.

Проверено.

«А что? — подумал голова, маясь в смертной истоме. —А вдруг?»

— Любаша!

Длинный гудок.

Хотя такого не могло быть ни при каких обстоятельствах, бесстрастный экран внутреннего визора подтвердил: приемная пуста.

Впрочем, уже нет.

Подпрыгивая на ходу и размахивая сумочкой, в помещение ворвалось сущее дитя. Скинуло курточку, повертелось перед зеркалом, припудривая востренький носик, уселось за секретарский стол и элегантно выпрямило спинку, всем видом своим выражая готовность плодотворно трудиться.

Руслан Борисович прослезился.

Торопливо распахнув сейф, встроенный в тумбу монументального рабочего места, он достал оттуда самую большую и вкусную шоколадку, шумно дыша, выпростался из кресла и почти побежал к двери — обнять, расцеловать, приласкать по-отечески это юное, наивное, замечательное создание, единственное живое существо, не предавшее законно избранного планетарного голову в роковую минуту.

Он не успел.

Бесшумно включился экран внешнего визора.

По балюстраде второго этажа, равнодушно, как мебель, отодвигая в сторонку засуетившихся посетителей и перепуганных клерков, скользящим волчьим шагом шли к кабинету господина Буделяна плечистые парни в нелепых белых накидках, меченных кроваво-алым крестом, и кольчатых, отделанных медью рубахах.

А чуть отставая от них, опираясь на трость, ковылял, изредка кивая и еще реже пожимая протянутые руки, приземистый полноватый крепыш. Обширная лысина над громадным лбом торжествующе сияла, отбрасывая солнечные блики, вислые моржовые усы чуть топорщились, и за толстенными линзами очков светились добрые-добрые, совершенно безжалостные глаза…

Руслан Борисович содрогнулся.

Все-таки Ворохаев.

Подтянуть пятнадцатипудовый рабочий агрегат к двери и забаррикадироваться оказалось делом одной минуты. Если не меньше. Этим можно было гордиться. Но планетарному голове было не до пустяков. Сделавшись маленьким и совершенно неброским, он забился под фикус и срывающимся шепотком бормотал невнятную, но предельно искреннюю молитву, уговаривая Господа сжалиться и совершить чудо.

Черт побери, ну случается ведь!

Бывают же в жизни старики Хоттабычи и волшебные лампы…

В кабинете, тихо ухнув, погасли экраны. А спустя долю секунды из приемной, прогрызая дубовые, тщательно обитые войлоком доски, донеслись истошный визг, лязг, звон, стук и заполошные вскрики на каком-то абсолютно неведомом, грубо взрыкивающем языке…

Сущее дитя приняло бой.


По воле Тха-Онгуа

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

которая называется так же, как и глава вторая, поскольку, в сущности, является ее продолжением и повествует о событиях, случившихся на планете Валькирия с июля по октябрь 2383 года по Общегалактическому стандарту.


Район Форт-Уатта. Великое Мамалыгино. 17 июня 2383 года.


— Да вот еще: встречаются однажды ерваанец, ерваа-Гллец и ерваамец…

— Хватит, Остин.

— Нет, босс, вы послушайте, обхохочетесь. Встречаются, значит, они, а жены у всех в командировке. Ну и, конечно…

— Остин, вы можете помолчать?

— Но я…

— Я прошу вас!

Остин Мерридью фыркнул, подтянул потуже ремешок широкополой коимбры и, кинув в рот ломтик пересушенного до черноты анго, с удовольствием захрустел. Клевая штука — черный анго. Прочищает мысли, поднимает настроение, а старики говорят: кто черняшку харчит, того семью семь хворей боятся. Кто понежнее, конечно, жует розовый или коричневый…

— Хай, босс! Анго хотите? У меня тут розовый есть. Босс, хотите анго?

Ишь молчун. Ну и хрен с ним. Парень вообще-то хороший, с мозгами. Уважительный. Законы знает. Как он Хью-Ломастера отделал — любо-дорого было смотреть. И поделом. Нечего работяг обижать. Слова ему не скажи: запомнит, подставит, три штрафа выпишет — и хана контракту, гуляй, парень, бомжуй, не поминай лихом. Кому пожалуешься? В Уатте Ломастер тебе и царь, и бог, и воинский начальник, шериф с мировым у него, считай, на второй зарплате, кабы не на первой, а Коза вроде и не дальний свет, да и там правды нет; кто станет слушать внестатусника? Спасибо, если пинками не погонят…

— Остин!

— Да, босс?

— Пожалуй, угощусь, если розовый…

— Правильно, босс, полезная штука. Держите! Между прочим, от него еще и торчалка встает, как рога у оола. Вот, помню, пошли мы раз…

— Остин!..

Ну и ладно. Ему же хуже. С байкой дорога короче. А с другой стороны, хрен те байки, были бы бабки. За такие креды Ости-Везунчик может и помолчать. Аж до самого Уатта. Там и отведем душеньку. Сухач сухачом, а в «Баядерке», если хорошо поискать, не только «Новоцейлонский» сыщется. Для своих, конечно. Которые с подходом. Чужаку не обломится.

Мерридью молодцевато расправил грудную клетку.

Ух-х-х, и погудим!

Но не теперь. Всему свое время. Пятерку или там червонец грех с корешами не прогудеть, а полтора ствола — это ж, как Ломастер говорит, целая сумма кредов. Пришел бы рейсовик — не глядя рванул бы в Козу за билетом, хоть тушкой, хоть чучелом…

— Эй, босс! Привалило раз бесстатуснику наследство от бабушки. Он, понятное дело, в кассу. А у него попугай. Большой такой, красивый…

— Остин, вы мешаете мне работать.

Ни хрена себе, работает он! Жопой об седло, что ли? Вот Мерридью — да, работает. Потому как проводник. И толмач к тому же. А господин Руби, как из Уатта выехали, считай, херней мается. В Уатте резво поолил, что да, то да, ничего не скажешь. Чтоб из Ломастера хоть секцийку выгрызть, это ж мвиньей лютой надо быть, не меньше. Но выгрыз же! И ему, Ости, и Хоме, и Корейцу Гиви положенное вернули. Эхма! — самое время, как мечтали, на Пустоши махнуть. И на припасы хватит, и на оолов, и на упряжку. Пески, конечно, они и есть пески, то ли вернешься, то ли нет. Зато если тот доходяга про Мертвое урочище не сбрехал, то уж точно жилу некому было застолбить. Лежит, милая, на солнышке блестит, их дожидается. Всего-то делов: добраться да выбраться. А тогда хоть век рейсовики не летай — можно и скутер истребовать. На Татуанге небось сухачом и не пахнет.

Правда, без шапиры (Юрист (жарг.).) не обойтись. Только нужен не какой-нибудь мэтр Падла, а нормальный, грамотный и чтоб свой в доску…

— Босс, а, босс! Вам бабки нужны?

Опять молчит. Ну и ладно, была бы жила, а юрист приложится.

Мерридью сунул в рот новый ломоть черного анго. Крепкие желтоватые клыки-жернова задвигались, с хрустом смалывая круглую косточку, легко режущую стекло. Полуприкрыв глаза, бичейро прикидывал, сколько и чего следует прихватить в пески, потому что кто-кто, а он, Остин…

— Остин!

— Да, босс?

— Что это?

Ноющий, унылый звук тоненько вибрировал в воздухе.

Мерридью прислушивался с полминуты, сперва скучающе, затем все более настороженно, даже перестав жевать.

— Нехорошо это, босс, — наконец ответил он. — Надо бы нам поторопиться…

И, сплюнув густую черную жвачку, пришпорил рыжего в яблоках оола, донельзя удивленный тем, как быстро скороталась дорога, хотя на сей раз спутник был не из говорливых.

Вот и тропинка, огибающая утес. Вот поворот на лощину.

— Мтлутху! Приехали.

— Aпy таари изицве Ситту Тиинка б'Дгахойемаро.

— Босс, покажите ему пропуск, — быстро сказал Мерридью, осаживая оола.

Внимательно рассмотрев желтый камешек, исчерченный мелкими крестообразными насечками, широколицый сипай-нгандва с шевроном онбаши-десятника, не оборачиваясь, бросил несколько отрывистых, мелодичных фраз. Кусты зашуршали, задвигались.

— Хлатутху!

— Беле-беле. Поехали, босс.

С невысокого взгорка градец Великое Мамалыгино с угодьями был виден как на ладони, от несжатого поля, тянущегося к самой стене леса, до останков сгоревшей мельницы вверх по течению ручья. И Крис, вовсе не будучи инженером, понял, почему уаттский путеец, горячась и брызжа слюной, настаивал на скорейшей расчистке именно этой лощины.

А из-за тына, окруженного сипаями, неслось то самое монотонное пение, но уже не по-комариному тонкое, а отчетливое, въедающееся в душу.

— Они еще живы, босс, — тихо сказал Мерридью, — но уже считают себя мертвыми. Я знаю, я однажды сидел с умирающим унсом.

Да, это была, несомненно, похоронная песня, песня прощания с жизнью. Словно не люди, а неприкаянные души стенали за тыном, и внезапно похолодавший ветерок разносил их стоны по Тверди. У осажденных было что-то вроде флейты, и ее заунывное посвистыванье вторило скорбному напеву.

— Перевести, босс?

— Не нужно. Я понимаю.

Трудно было не понять. Унсы прощались с Твердью.

— Как скажете, босс, — согласился Мерридью и вполголоса, словно самому себе, забормотал.

О том, что и самая темная ночь бывает прекрасна, оказывается, пели за тыном, ибо есть луна, хранящая свет не навсегда ушедшего солнца, и есть звезды, которые сами — солнца, только безмерно далекие, и в их свете становится отчетливо видно все, что утратил человек, идя дорогами судьбы, даже мельчайшую из мелочей…

Встань на тропу, пели за тыном. Если ты мужчина, ты обязательно встретишь в священном где… («Роща такая», — буркнул себе под нос Мерридью) …ту единственную, встречи с которой не дано миновать никому. Не бойся ее и не позволяй ей бояться, сын Незнающего, возьми ее на руки, как самую любимую из женщин, чтобы не вымокли в закатной росе босые ноги ее, когда ты понесешь избравшую тебя в дом ее и отныне — твой…

Вели мотив хриплые мужские голоса, а женские подтягивали им, добавляя в мрачную и суровую мелодию нотки тоски и боли.

— Остин, откуда вы так знаете их язык? — не удержался Крис.

Мерридью пожал плечами.

— Откуда мне знать, босс? Дается, и все тут. Может, прабабка с кем из мохнорылых согрешила. С дгаанья и нгандванья, сами видели, похуже дело обстоит. Там уж точно предков не имеется… О, черт…

Он умолк, уставясь на труп молодой оольны. Крупная пегая корова лежала на боку, уродливо и вместе с тем жалко растопырив над вздутым брюхом голенастые ноги с не срезанными треугольными копытами, из которых получаются такие великолепные, необходимые в обиходе скребки, и крупные зеленые мухи, пожужживая, неторопливо бродили от желтой ноздри через выпуклый глаз к основанию только-только зародившегося целебного третьего рога и обратно. Вряд ли она успела принести более двух оолят: вымя ее совсем недавно было тугим и упругим, а курдюк еще даже не оформился…

— От недоя, босс, вы понимаете — от недоя! Молодая, глупая, сбежала из дому… — Бичейро, уроженца аграрной Пампасьи, кормилицы всего Восьмого сектора Федерации, трясло. — Понимаете, босс?

Крис понимал.

Сардар Ситту Тиинка так и говорил ему, посланцу Большого Могучего, в Дгахойемаро: сипаи Сияющей Нгандвани чтят Дряхлых и уважают их имущество. Никто из храбрых воинов Подпирающего Высь не позволит себе даже прикоснуться к собственности унсов…

И в доказательство своей правоты сардар показывал пальцем на стадо оолов, томящихся в плетеной загородке, на груды домашнего скарба, аккуратно прикрытые травяными циновками, вот, смотри, Посланец: все, что взяли с собою больные Дряхлые, — очищено шаманами и сложено здесь; как только Лишайя окончательно отступит, а этого ждать уже недолго, хозяева заберут свое добро, а сипаи помогут им уложить повозки и запрячь оолов.

Пока же знахари, вызванные им, изицве Ситту Тиинкой, с равнин, заняты изгнанием Лишайи, больные обитают в отдельных домах, где у них есть и утварь, и одеяла, и прочие необходимые вещи; им приносят пищу, которую Посланец может отведать хоть сейчас, и они вполне довольны уходом и присмотром, в чем Посланец убедится очень скоро: как только тело его пробьет легкий озноб, а синее пятно вокруг надреза на запястье покраснеет, он сможет идти к больным без всякой опаски…

— Что с вами, босс? — окликнул его Мерридью. — Вы на себя не похожи.

Крис встряхнул головой, но жуткое видение не ушло.

Сардар действительно обеспечил им прекрасный уход, всем тремстам девятнадцати поселенцам-1, с оружием в руках — и с немалым успехом — сопротивлявшимся депортации, пока Лишайя, она же лиловая оспа, не пригнала их в Дгахойемаро, где сдавших оружие обещали лечить. И не солгали. Кто успел дойти — остался жить. Прочие, слишком упрямые, чтобы смириться, или чересчур слабые, не сумевшие добраться до ставки сардара, гниют в сельве.

В ушах Кристофера Руби до сих пор кладбищенским колоколом отдавалось:

— Семейство Чумаков.

— Семнадцать человек. Детей нет. По переписи — пятьсот тринадцать.

— Семейство Ищенко.

— Двадцать три человека. Детей двое. По переписи — четыреста сорок один.

— Семейство Коновальцев.

— Шестеро. Детей нет.. По переписи — триста восемьдесят три.

И так далее…

Если бы они пришли раньше, может, было бы лучше. Так объяснял старенький, трясущийся знахарь через двух переводчиков. Застигнутая врасплох, Лишайя изредка оставляет своим жертвам способность продолжать род, но успевшая набрать силу — никогда.

Те, кто выжил, все — чистенькие, все — накормленные, пахнущие пряным отваром, успевшие немного окрепнуть и без усилий встающие на ноги. Но невозможно было представить, какими они были раньше. Мертвые глаза надежно хранят свои тайны, а глаза этих людей были мертвы. Как выпуклый глаз оольны, по которому путешествует муха…

Нет больше поселенцев-1, называвших себя унсами. Последние, живые и, кажется, здоровые, — там, за тыном, поют эту жуткую песню.

И не хотят сдаваться.

Почему?!

В Дгахойемаро Крис уверился: сардар Ситту Тиинка не причинит зла безоружным, точно так же, как не позволит вновь уйти в леса ни одному вооруженному. Учтиво и вежливо будут стоять его сипаи под градцем и войдут туда, лишь когда Великое Мамалыгино опустеет, выкошенное голодом…

Худощавый остроглазый сардар был несимпатичен Крису, но холодная логика его речей была неопровержима. «Большой Могучий просил Подпирающего Высь освободить путь Железному Буйволу, — говорил Ситту Тиинка. — Подпирающий Высь приказал мне исполнить просьбу Большого Могучего. Если Посланец привез мне лист бумиана с оттиском пальца моего владыки, я немедленно сниму кольцо стражи, и пусть они живут как жили или уходят куда хотят. Если же нет, я буду ждать. Ккугу Юмо, мой лучший индуна, не обидит никого из Дряхлых, ибо таков мой приказ».

— Приготовьте мандатку, босс, — подал голос бичейро. — Бугор идет!

Крис вынул желтый камень, но Ккугу Юмо, лучший индуна сардара Ситту Тиинки, даже не взглянув на него, прижал руку к сердцу и чуть склонил выбритую макушку, украшенную черным чубом, торчащим на манер гребня.

— Лле, вейенту, оттоа изицве…

Мерридью бегло переводил.

Индуна очень рад прибытию Посланца Большого Могучего. Дряхлые ведут себя крайне неразумно. Их пощадила даже Лишайя, значит, им следует жить и продолжать свой род. А они хотят умирать. И поют эти песни, очень огорчая ими сипаев, которые не только храбры, но и, как пристало истинным воинам нгандва, мягкосердечны. Если Посланец сумеет им объяснить…

Крис кивнул, спешился и шагнул к воротам.

Из-за тына грохнул выстрел, и фонтанчик земли взметнулся как раз там, где уже стоял бы Посланец Большого Могучего, не опрокинь его наземь легкий и быстрый, как кошка, сипай, сопровождавший индуну.

Над головой лежащего навзничь Криса не смолкало мелодичное чириканье, сопровождаемое слегка смятенным переводом.

…хотя это нелегко, как сам Посланец только что убедился. Храбрый Атту Куа ему теперь как отец, ибо помог ему остаться в живых. Но Посланцу не нужно гневаться на Дряхлых. Их право выбирать, кого впустить в дом, а кого нет. И потому каждый, без дозволения переступивший эту веревку…

Крис скосил глаза и чуть ли не у самого своего уха увидел толстую витую веревку, по которой спокойно и деловито полз по своим неотложным надобностям ярко-оранжевый муравей.

— Короче говоря, босс, эта веревка все равно что порог их дома, — вполне опомнившийся Мерридью, разглядывая клиента сверху, изо всех сил пытался ухмыляться.

— И что прикажете делать? — не раздраженно спросил Крис,адясь.

— Ну, не знаю. Я бы покричал, представился, что ли…

— Так покричите, Остин! Представьте меня…

— Можно. — Мерридью развернулся к воротам, сложил ладони рупором и принялся выкрикивать нечто почти земное, лингвоподобное и теоретически разбираемое, но практически непонятное вовсе.

Пение умолкло. Там, за тыном, в слова бичейро вслушивались, и очень внимательно. А чуть погодя — откликнулись.

— О! — Мерридью поднял палец. — Они говорят, что они вас не знают.

— Ну и?

— Предлагают зайти мне. — Ости-Везунчик скорчил забавную рожицу, долженствующую означать крайнее смущение. — Только вы уж, босс, не обижайтесь. Мне-то туда и не хочется, разве что вы прикажете…

— А вас они знают?

— Тутошние нет. А вообще доводилось… Я ж вам говорил, — невнятно пояснил проводник.

Крис подумал, встал, отряхнулся от пыли. Поморщился. Оказывается, в падении изрядко пострадала лодыжка.

— Хорошо. Вы знаете, что им сказать? Бичейро пожал плечами и залихватски сдвинул набок мятую коимбру.

— А чего? Объясню, кто вы такой, и пускай решают.

Крис махнул рукой.

— Идите.

Он смотрел вслед осторожно идущему к воротам проводнику и молился, чтобы у того получилось. Остин нравился ему, и просто по-человечески, и оттого, что многое в его судьбе напоминало Крису о собственных злосчастьях последних месяцев. Разве что контрактника угораздило напороться не на сучку Нюнечку, а на сволочь-мастера. Однако же парень не потерял себя, не ушел в опущенные поселковые бомжуки; выбрал себе вольную долю бичейро, бродит по планете, ищет удачи, а кто ищет, тот всегда найдет. И, может быть, Крис даже сумеет ему кой-чем помочь. У парня несомненный талант к языкам, а в миссии, сколько помнится, нужен нормальный толмач.

Бесцельно похаживая вдоль веревки, Кристофер Руби от нечего делать рассматривал окрестности. Мельницу сожгли, безусловно, в соответствии с планом. Поле так и останется несжатым. А богатая здесь земля, ишь какие колосья; не зря Остин вздыхал, озираясь по сторонам. Скоро все это перероют, сровняют насыпь, потянут по ней колею…

И вдруг подумалось: ведь когда-то тут был сплошной густой лес. Сколько же труда ушло на расчистку, корчевку, какое-никакое обустройство этого хоть и не райского, но довольно-таки уютного уголка! И сколько поколений лежит на вон том кладбище, что топорщит надгробья на косогоре! Двести лет. Даже двести пятьдесят. Во всяком случае, еще до Первого Кризиса, так что приоритетные права на планету Валькирия, строго говоря, принадлежат им, унсам. Первопоселенцам. А мы еще удивляемся, почему они отказываются уходить, с внезапной ясностью понял Крис.

— Эй, босс! — Мерридью, наполовину высунувшись из ворот, ожесточенно размахивал коимброй. — Ходите сюда! Дед Тарас с вами говорить хочет!

Двадцать шагов за веревку дались нелегко. Крис знал, что стрелять не должны, но голова сама собой уходила в плечи, ощущая липко-невесомый взгляд свинцового комочка, притаившегося в ружейном стволе где-то там, за бревенчатым тыном.

Просочившись в приоткрытые створки, он остановился.

Прямо напротив ворот, спиной к кривоватой, сложенной из кремезных кругляшей хоромине, сидел на длинной лавке старик, некогда могучий, но сейчас высохший настолько, что серовато-желтая кожа на лице-черепе шелушилась мелкими чешуйками. Длинные седые усы, хоть и тщательно вычесанные, казались облезлыми и нечистыми.

Справа и слева от старца стояли двое не столь старых, но таких же изможденных унсов, облаченных в давно не глаженные сюртуки, а несколько поодаль теснились женщины. Много. Не сто и не восемьдесят. Но все равно — немало. Кажется, за их спинами прятались дети. А вот мужчин, кроме трех стариков, во дворе не было. Совсем.

Старец смотрел на Криса в упор, словно чего-то ожидая.

Он был совсем не похож на свое стерео, виденное Крисом в реестре миссии, но тем не менее это, разумеется, был гражданин Мамалыга Тарас Орестович, вуйк семейства Мамалыг, один из самых уважаемых старейшин поселенцев-1, а в последние годы — глава выборного самоуправления.

Молчание нарушил не Крис.

Одна из женщин, грузная, с нездорово отекшим лицом, выйдя вперед, с поклоном поднесла гостю глиняное блюдечко, на котором, рядом с куском хлебной корки величиной с фалангу мизинца, стояла рюмка-наперсток.

В рюмке была вода.

— Аз деревенька обули, — певуче сказала женщина. Крис растерянно принял угощение, успев заметить, как непроизвольно дернулся кадык у одного из старейшин и как сверкнули глазенки, выглянувшие на мгновение из-за широкой женской юбки, и шепотом спросил у Мерридью:

— Что она сказала?

— Здоровеньки булы, — повторил тот и, заметив недоумение босса, пояснил: — Ну, здороваются, значит.

Кристофер Руби решительно сунул в рот каменно-твердый комочек, запил затхлой капелькой с донышка рюмки и сказал:

— Вот я съел ваш хлеб и выпил вашу воду. Мы будем теперь друзьями. Мы все будем друзьями. — Но даже для него самого это прозвучало глупо, бессмысленно. — Мы будем друзьями, — повторил он и обжег Мерридыо взглядом: переводи же!

Мерридью на секунду замялся, но перевел. Старый вождь что-то скорбно ответил, и Мерридью сказал:

— Он этого и хочет — быть друзьями. Он ведь так стар. Поглядите на него, и вы поймете, почему он желает этого. Он очень стар и хочет жить в мире и лечь в землю. В свою землю. Рядом с отцом, дедом, прадедом. Вот и все. Он говорит, что его род… — бичейро запнулся, — последние из его рода не хотят воевать с дикарями. Мамалыги хотят только жить в мире на своей земле.

— Да… — пробормотал Крис, чувствуя напряженное внимание слушающих. — Я понимаю… Скажите ему, Остин, что я облечен всеми полномочиями для переговоров… В том числе и по поводу компенсаций…

Стараясь не встречаться взглядом со старейшинами, он разглядывал стену за спиной вуйка. Почему-то вспомнился куренек на Конхобаре. Отец возился с ним каждое лето, да так и не довел до ума — умер. На деревянных шипах, учил папа, сырой тес хорошо держится, но не вздумай, сына, прибивать его гвоздями, тут же пойдет щелиться…

— Скажите ему, — собравшись с духом, начал Крис. — Все, что случилось, очень плохо и для него, и для его родственников, и для всех остальных. Он сам видит, к чему привело нежелание поселенцев подчиниться распоряжению центральных властей. Тот факт, что Федерации какое-то время не существовало, не освобождает поселенцев от прав гражданства. Закон есть закон, он один для всех, и его устанавливает не глава миссии, а Земля. Все мы должны подчиняться закону, и он с родственниками тоже.

Крис понимал, что говорит не то, не так и не тем людям. Ему хотелось сейчас быть сердечным, показать, что он, насколько возможно, разделяет их чувства и уважает их скорбь. Но сознавал он и то, что любое участливое слово прозвучит фальшиво. Хотя бы потому, что никто из его предков не лежит на здешнем погосте.

Значит, нужно говорить просто правду, голую, подлую, гнусную правду. Есть четкое обозначенные сроки строительства железной дороги, есть утвержденный правительством Федерации план. Остаться здесь им никто не позволит. Сардар Ситту Тиинка прав: чем скорее они это усвоят, тем лучше. Для всех.

— Остин, вы все перевели?

— Говорите, босс. Он понимает, — хмуро отозвался бичейро.

Очень хорошо. Непонятная дерзость переводчика не рассердила, а почему-то подстегнула Криса.

— Тарас Орестович! — сказал он, поймав взгляд старика. — Это неизбежно. Пусть ваши сложат оружие, выйдут из крепости и рассядутся по телегам. Мы отвезем вас в Дгахойемаро, к родичам. Там хорошие лекари и горячая пища. Никто не причинит вам никакого зла,. я ручаюсь за это, а компенсация, поверьте, очень солидная, и планету для поселения власти подберут, учитывая ваши пожелания. Возможно даже, — сейчас он сам верил в это, — удастся оставить вас здесь, на Валькирии. Разумеется, в другом месте. — Крис провел ладонью по лицу и добавил то, чего, может быть, не следовало говорить. Но врать сейчас он не хотел и не мог. — Но если выяснится, что кто-то из вашей семьи принимал участие в набегах на станции и рудники, такие будут арестованы и отданы под суд, как это предусмотрено законом.

Мерридью поморщился. Ему явно не понравились последние слова Криса, и он предостерегающе взглянул на босса. Но Кристоферу Руби было не до опасений уаттского бичейро. Он описал главе поселенцев ситуацию так, как сам ее понимал, исходя из норм действующего законодательства, и притом человеку, не имеющему выбора. Это, по крайней мере, честно, а сделать больше было не в его силах…

Старик пожевал беззубыми деснами и неожиданно сильным голосом произнес:

— Суму ему…

— Он опечален, — перетолмачил Мерридью.

— Я тоже, — искренне сказал Крис.

— Если бы дело было только в том, чтобы покинуть родные места, — продолжал переводить бичейро, — то и это было бы трудно. Ведь у них нет никаких припасов, никакой одежды, кроме лохмотьев, у них нет и оолов. Старик говорит: как же они могут отправиться в такой далекий путь, когда на них только лохмотья? Старик говорит, что дети замерзнут в вакууме безвоздушного пространства.

Крис пожал плечами. Вуйк явно не выжил из ума. Но столь же явно не желает ценить доброго отношения. Придуривается, тянет время, как… как злостный неплательщик, пойманный судебным исполнителем.

— Я же говорю, — в его голосе впервые мелькнуло раздражение, — им предоставят компенсацию. Откроют коллективный счет в Федеральном банке.

— И что ждет их на новых местах? — добавил Мерридью.

Ему было сейчас очень трудно. Каждое слово старика почему-то обжигало, бередило в Остине нечто родное, словно бы таившееся доселе на генетическом уровне. Переводя, он как наяву видел широкую, ревущую и стонущую реку, слышал завывания сердитого ветра, гнущего до земли высокие, странно вытянутые деревья и вздымающего высоченные волны. В нем проснулось вдруг неприятно щемящее ощущение родства с этой живой мумией, будто его фамилия была вовсе не Мерридью, а какое-нибудь варварское созвучие вроде Мамалыга, Перебийнос или Галайда.

— На новых местах, — продолжал он, — голод и Лишайя уничтожат их. А они этого боятся. Ведь их осталось совсем немного, тех, кто способен продолжать род. Им хотелось бы, чтобы имя унсов не занес ветер времени…

— Я устал повторять, что никакой опасности нет, — сказал Кристофер Руби. — Говорю в последний раз: оставаться здесь нельзя. Это самый верный путь к гибели.

Тарас Мамалыга беспомощно поглядел на Криса. Перевел взгляд на Мерридью. Тот явно сочувствовал ему, но от толмача было мало толку. Как бы он ни старался, между вуйком Тарасом и строгим паном парубком оставалась глубокая, непроходимая пропасть, через которую невозможно было перекинуть мост. Вуйк Тарас ощупью сделал попытку перейти ее, но почувствовал свое бессилие и обернулся к двум молодшим вуйкам. Они вполголоса поговорили меж собой, и глаза вуйка наполнились слезами. В его словах, обращенных к Мерридью, звучало глубокое и горестное недоумение.

— Мы должны умереть? Великий Отец хочет этого? — спросил он.

Театральная напыщенность его голоса уже начинала. бесить Руби. В конце концов, это не театр, а жизнь.

— Вы должны подчиниться закону. Только и всего. Решайте: да или нет?

— Обождите, босс, — громче, чем следовало бы, сказал бичейро. — Он не может решать один. Раньше мог. Теперь нет.

— Черта с два! У него доверенность от всех родственников; он правомочен представлять их интересы…

— Теперь нет, — настойчиво повторил Мерридью. — Он начал войну с равнинными людьми, он договорился о помощи с горцами, но помощь не пришла, а равнинные, оказывается, друзья главы миссии. Он больше не вправе быть вуйком. Поэтому он порвал свою бумагу. Решать должны все. Если род Мамалыг согласится с повелением Отца, все уйдут; если нет — все останутся; а если Отец хочет их смерти, они готовы умереть здесь…

Крис шумно выдохнул воздух.

— Стоп, — сказал он, скорее себе, нежели толмачу. — Не о чем говорить. Он хочет посоветоваться с родней? Пускай советуется. А мы уходим. Уходим, Остин, — с нажимом повторил он.

— Погодь, хлопче, — скрипнуло с лавки; с неимоверным усилием поднявшись на ноги, старец, поддерживаемый под локти двумя младшими вуйками, приблизился к гостю вплотную и неожиданно крепко ухватился за его плечо. — Отведи-ка дидуся до тыну. Дидусь тебе щось скаже…

Оказывается, Тарас Орестович не только понимал, но и недурно изъяснялся на вполне приличной лингве.

Морщась от затхлого старческого дыхания, Кристофер Руби подчинился. Увязавшийся было следом Остин был остановлен неожиданно властным взмахом иссохшей руки.

— Я вже старый, — сказал вуйк Тарас, когда никто уже не мог их слышать. — Никогда не казав я ничего, в чем не был бы уверен. Но мы вже мертви. И диточки наши мертви. Послухай, сынку, мерця, може, тебе сгодится.

Он натужно закашлялся, перевел дух.

— От скажи, хлопче, чего б старому. Тарасу не помереть от той Лышайци, як Чумаки померли, як Ищенки, як молодые Мамалыги, что в новых градцях жили? Та ж и добре жили, уже и с отаманом Сийтенкой подружились, дары йому свезли, а он — нам. И гарни, казалы, дары! Всем и чоботы булы, и ковдры з узорами, и сорочки, и еще много чего. — Старец сладко прижмурился, как худой облезлый кот на сметану. — Та старый Тарас на броде осклизнулся, оольна горячая напужалась, воз перевернула. Унес Лимпопо-струмок Сийтен-кины дарунки, ничего Мамалыгам не досталось. Из других родов поделиться хотели, молодым нашим принесли, а нам, старым, навищо? Аж от мисяць у неби на чверть не подрос, как прийшла до унсов Лышайця. Чуешь, хлопче? До Чумакив прийшла, до Ищенкив, до Коновальцив, до молодых Мамалыг… а нас обминула! С чего б так, сынку?

Крис слушал, мало что понимая, но то ли от тона вуйка, то ли от чего-то еще, пока неясного, его мало-помалу начинала пробирать жуть.

— А як обминула — аж тут жовниры отаманови! Ни скотину выпасти, ни хлебушко снять не дозволяют… И де ж тот Сийтенко таких нашел? Все — один в одного, с лиловыми харями, як после Лышайци. Разумей, сынку! Как таку сотню собрать, да быстро? Чи, может, покрасили их для смеху? Или давно знав отаман Сийтенко, что на унсив Лышайця впаде? — Он опять стал кашлять и кашлял долго и страшно, а у Криса под ложечкой вдруг проклюнулась холодная-прехолодная змейка и потянулась к сердцу.

— А еще до Лышайци так было. Заночевал у нас дгаа-побратим, он и поведал. Угощал, говорит, Сийтенко усю Дгахойемару лепешками особыми да взваром смачнющим. Плямами шли потом побратимы, и женки их, и детки, два дня трясло их усих, а на третий трясти перестало, и плямы ушли, и не помер никто. От и разумей, хлопче. И головному гетьману пану пидполковнику передай. Може, и сдурел Тарас на старости лет, що таки думы думает, а може, и ни. А только земляне мы, и ты, и я. Мешаем мы им.

Старец вдруг засмеялся — страшненько засмеялся, и Криса затрясло.

— Ни, не мы, сынку. Нас нема уже. Вы мешаете. Ваша черга.

Он помолчал и раздельно произнес на чистейшей лингве:

— Ваша очередь!

Оттолкнув Криса, вуйк Тарас на удивление твердо, лишь чуть пошатываясь, проковылял к лавке. Один из младших старейшин почтительно подал ему пистолю. Мамалыга с видом знатока оглядел зброю, уставил дуло в небо, глубоко вздохнул…

И грохнуло.

То, что произошло потом, случилось так внезапно, что ни Мерридью, многократно рассказывавший об увиденном в Уатте, ни Кристофер Руби в официальном рапорте, впрочем, оставшемся под сукном, не сумели вспомнить точную последовательность событий. Оба, не сговариваясь, ограничились краткой констатацией: начался бой.

Но это не было боем.

Просто прямо из-под земли неожиданно, словно медведи из берлог, перед синайским заслоном взметнулись люди. Видимо, кротовьи ходы были прорыты заранее. Еще не стихло эхо выстрела, как они бросились вперед с почти неправдоподобной, невероятной для источенных голодом полутеней ловкостью и быстротой сытых, отлично отоспавшихся мвинья. А из ворот уже бежали женщины и дети, которым мужчины расчищали дорогу.

Ни у кого из них не было «брайдеров», но тяжеленные рушные картечницы все равно были бы сейчас бесполезны, зато не меньше десятка унсов, бегущих впереди, имели грубо сработанные пистоли и самопалы, и разрозненные выстрелы в две секунды разметали первую линию захваченного врасплох кордона. Растерянных сипаев рубили и кололи бегущие вслед за передовыми, вооруженные кто саблями-корабелями, а кто и домашней утварью, способной хоть немножечко убивать, — серпами, топорами, ножами.

Спаситель Криса, быстрый Атту Куа был убит наповал сразу. Он попытался дать очередь, но автомат вышел из строя в самый неподходящий момент, а онбаши, получив выстрел из пистоли в упор, отлетел на три шага в сторону и остался лежать на краснеющей вытоптанной земле.

Карабин Ккугу Юмо оказался куда надежнее. Первым же выстрелом сотник убил мохнорылого, затем был отброшен прочь, перекатился кошкой и продолжал вести стрельбу лежа.

Прорвав заслон, унсы бросились через поле.

Мужчины и женщины несли на руках маленьких детей и стариков, слишком слабых, чтобы бежать. Никем не ведомые, они — инстинктивно или по уговору — стремились к такому близкому лесу, надеясь, что хоть кому-то посчастливится уйти от погони, запутав следы меж деревьями.

Они зря надеялись. Замешательство вышколенных сипаев было недолгим. Унсы не успели и на десяток шагов углубиться в высокую, перезревающую пашаницу, а с трех сторон уже отрывисто залаяли карабины.

На лицах сипаев не было злобы. Напротив, они глубоко сожалели, что Дряхлые нарушили приказ изицве, тем самым вынудив их открыть огонь. Они действовали слаженно и четко, точно на стрельбище с глиняными мишенями, хотя от раскалившихся карабинных стволов их сведенные судорогой, руки покрывались волдырями.

Будь у них больше исправных автоматов, все было бы кончено в две-три минуты, но примитивные гладкостволки необходимо было перезаряжать, и унсы, казалось, имели шанс.

Сипаи стреляли во всех подряд — в старых мужчин и в молодых мужчин, в бегущих женщин и в раненых женщин, с воплями ползающих меж изломанных колосьев. Ничего не видя и не слыша, они преследовали мохнорылых, останавливаясь только для того, чтобы перезарядить карабин или разрядить его в уже упавших, но еще выказывавших признаки жизни нарушителей приказа.

Кое-кому из унсов, бежавших впереди, удалось достичь опушки леса, и они, упав лицом в ручей, жадно хлебали воду. А затем попытались задержать сипаев редкими выстрелами, пока другие, кому повезло прорваться, скатывались с откоса.

Из почти сотни до русла ручья добралось не более сорока.

«Это была бойня», — говорил через три дня Мерридью, кружку за кружкой хлебая нелегальный самогон в «Баядерке», и плакал.

Это действительно была бойня.

Возле самой реки сипаи догнали старика, несущего на плечах девчушку лет пяти. Одним ударом ттая Ккугу Юмо убил вуйка, а сипай, бежавший за ним по пятам, коротким тычком ствола забил и ребенка. Чуть дальше двое мохнорылых с саблями, встав спина к спине, пытались хоть немного задержать погоню и дать возможность спастись тем, кто успел уйти в лес. Сипаи, казалось, пронеслись мимо, но один из унсов упал; другой, весь в крови, каким-то чудом еще держась на ногах, размахивал корабелей.

Ккугу Юмо в упор застрелил его.

Уже почти на опушке сипаи нагнали группку из шести женщин и двух мальчиков; прижимаясь друг к другу, они лежали в траве, не в силах бежать дальше. Одна из женщин прижимала к себе мертвого младенца. Огонь не стихал, пока все шесть женщин и один из мальцов не застыли в кровавой луже.

Другому удалось уползти в кусты.

Крис и Остин, бессмысленно бежавшие по следу кровавой волны, нашли его шагах в десяти от убитых, маленький унс забился под выпирающий корень дааб-ба. Крис вытащил его, перепуганного, похожего на изнуренного, по уши измазанного кровью гнома. Ккугу Юмо, приблизившись, покачал головой и отошел, не сказав ни слова…

Вряд ли кому-либо удалось укрыться в лесу. Погоня вернулась быстро и присоединилась к тем, кто поливал свинцом небольшой овражек, в котором нашла укрытие часть беглецов. Около двух часов продолжалась непрерывная стрельба, пули взрывали грязь, вокруг оврага нарос целый вал липкой земли; время шло к вечеру, и сипаи подползали все ближе и ближе. Понемногу ответный огонь ослабевал и наконец совсем затих.

И тогда Ккугу Юмо издал гортанный клич.

Стрельба прекратилась.

Над бывшими угодьями рода Мамалыг, над ручьем, над неубранным пашаничным полем, над сожженной мельницей внезапно наступила тишина, какая-то небывалая, жуткая тишина.

Г'ог'ия спустилась с заоблачной высоты, низко пролетела над оврагом, словно присматриваясь, и опять взмыла в небо.

Время шло, солнце почти касалось земли, одно-единственное пушистое облачко пересекало его медно-красный диск.

Ккугу Юмо поднялся с травы, а за ним, не дожидаясь команды, стали по одному подниматься сипаи, и вот вся сотня нгандва осторожно и неторопливо двинулась к оврагу, крепко сжимая в руках карабины.

Но и тогда ничего не произошло.

Тесным кольцом обступили нгандва овраг, постояли так некоторое время в молчании, а затем кольцо распалось.

Сипаи повернули обратно.

Подошел Крис, опираясь на Мерридыо — на бегу он еще раз подвернул многострадальную лодыжку. Могучим дали дорогу, и они остановились на краю, глядя на трупы двадцати двух мужчин и женщин.

Смотрели долго.

Но вот зашло солнце, с востока налетел и быстро окреп прохладный ветерок. Наступили тихие, бархатные сумерки.

— Переведите ему, Остин, — тихо сказал Кристофер Руби. — Большой Могучий будет знать все, что произошло здесь. — Горло перехватило, и он всхрипнул. — Войсками Сияющей Нгандвани убиты мирные колонисты. Унсы, земляне и граждане Галактической Федерации. Это очень плохо.

Мерридью произнес несколько протяжных фраз. Ккугу Юмо, кивнув, откликнулся целой серией мелодичных звуков.

— Он полностью согласен с вами, босс. Он говорит, что сердце его стонет от горя. — Глаза бичейро округлились. — Это пятый мужской тон, тон скорби и чести… Он говорит правду, босс.

— Плевать. Переводите дальше. — Крис слышал себя словно со стороны и мог лишь поражаться спокойствию своего голоса. — Данное преступление подпадает под действие… — мерный шелест юридических формулировок напоминал шорох осыпающейся глины… — статьи тридцать первой Особого полевого уголовного кодекса для Внешних Миров…

Мерридью запнулся.

— Я не могу перевести. В их языке нет этих слов.

— Переводите как можете, Остин… Нет. Скажите так: через две недели сардар Ситту Тиинка будет гнить в позорной яме. А этой скотине лично я обещаю не простой, а зазубренный кол в жопу. Надеюсь, эти слова в их долбаном языке имеются? С большими, оч-чень большими зазубринами!

— Это страшное оскорбление, босс, — чуть виновато сказал Мерридью. — Не знаю, как вас, а меня на Пампасье ждет девушка…

— Хорошо, — рявкнул Крис. — Скажите как, и я произнесу сам!

Бичейро ощерился.

— Да ладно, босс, чего уж там. Сами с усами… Он защелкал по-птичьи, не отводя глаз от медленно сереющего лица Ккугу Юмо. Сотник слушал и каменел.

Затем кратко щелкнул в ответ.

— Он спрашивает, хотите ли вы еще что-то сказать.

— Да, хочу! — Криса несло. — Скажите ему, что сидеть на колу долго и больно. У него будет время вспомнить убитых детей.

Выслушав следопыта, Ккугу Юмо медленно кивнул.

— Изицве Ситту Тиинка, — сизые губы его едва шевелились, но голос был отчетлив, — тту утьюнгу аали дгавинья. Импунгу Ккугу Юмо в'аали айта тарьярра ут'ту. Ккугу Юмо мг'гао рэстаито. Пунгу сипай-ти ат ту тьюнгу. Йе изицве Ситту Тиинка вэйто тампи, йейа им-пунгу Ккугу Юмо айахо оайо. Ккугу Юмо мг-мг-уттуа йарри'аа!

— Что он говорит, Остин?

Мерридью недоуменно пожал плечами.

— Он говорит, что сардар Ситту Тиинка не приказывал стрелять в Дряхлых. Сардар приказывал уважать их. Индуна Ккугу Юмо нарушил приказ и понесет наказание. Но смерть на колу — позорна, и он не будет сидеть на колу. Сотня сипаев засвидетельствует перед Подпирающим Высь, что сардар Ситту Тиинка чист, а детоубийца Ккугу Юмо наказан.

— Что он хо… — начал Крис.

И понял.

Обнажив ттай, сотник Ккугу Юмо на миг приложил рукоять к губам, а затем спокойно, не торопясь, перерезал себе горло.

От уха до уха.

Улыбаясь…

— Кажется, босс, — сказал Остин Мерридью, — нам уже нет резона заезжать в Дгахойемаро.


Тропы войны. День предопределения.

Карлика дгаго Дмитрий видел впервые. Щуплый, худенький, с телом двенадцатилетнего подростка, щетинистым лицом зрелого мужчины, завоевавшего право на косые ритуальные рубцы, и глубоко посаженными, тусклыми и одновременно пронзительными глазами дряхлого старца, пигмей возник в лагере средь бела дня, словно сгустившись из влажного воздуха. Ему не преградили путь ни нюхачи М'куто-Следопыта, неустанно кружащие на дальних подступах к биваку, ни часовые, парами обходящие стан по периметру, и пока карлик не пожелал того сам, его, даже проходя в двух шагах, не видел никто, а потом, когда он открылся взорам и, покрыв пышно вьющиеся волосы узкими ладошками, уселся в позе молящего перед хижиной дга-ангуби, никто не был удивлен.

Дгаго, маленьким людям, такое умение дано свыше. Впрочем, сами они предпочитают называть себя дга-гусси — перволюдьми.

Ибо ни для кого не секрет, что прежде сотворения дгаа, которые есть люди истинные, Тха-Онгуа создал именно их, полагая сделать своими любимчиками и владыками сельвы. Смешал Творец грязь из-под ногтей своих с прахом земным, смочил благовонной слюной и, слепив Укку, до-человека, бросил его в котел — доспевать. И бродило в котле, и бурлило в котле, и уже созрела в Укке душа МгГм, принадлежащая телу, и стала понемногу созревать душа АнгНм, пресущая вне времени. Разве могла стерпеть такое Ваарг-Таанга, Владычица Лжи, завистливая, как все лишенные иолда, не способные иметь детей? Нет, не могла. Пожелала она заполучить созданное Творцом, и в День Благодарения воззвала к нему по праву сестры, но не смирилась, получив отказ, а выжидала удобного времени, чтобы отомстить. И дождалась. Однажды, охотясь на облачных оолов, ощутил Тха-Онгуа усталость и пожелал отдохнуть, не возвращаясь в свою хижину, к любимой, но докучливой Миинь-Маань. Где же и отдохнуть брату, как не у заботливой сестры? Радостно встретила Ваарг-Таанга Творца, самолично омыла ноги его, накормила досыта, напоила допьяна, постелила душистейшую из циновок и ни на миг не отходила от спящего, навевая опахалом сладкие сны. И, пробудившись, спросил сестру не предвидящий коварства Тха-Онгуа: чего бы хотелось ей в дар за такое гостеприимство, кроме Укки, которого он не отдаст? Отвечала Темноликая: ни к чему мне твой до-человек, раздумала я, а что попросить, придумаю потом. А сейчас хочу к тебе в гости сходить, давно не видела дорогую мою свояченицу, прекрасную Миинь-Маань. Сказав так, собрала подарки, увязалась за братом и, с почетом встреченная, ничем не выказала сперва злого умысла. Пока однажды, улучив миг, когда увлеклась Прекраснокудрая Дочь Зари сбором целебных ягод на ночной Выси, не приподняла крышку котла. А приподняв, плюнула…

С тех пор рождаются изредка в поселках дгаа маленькие люди, всегда — мальчики и никогда — девочки. Ничем не отличны они от высокорослых собратьев, кроме одного: уже к пятой весне обильно отрастает пушок у них на щеках, а к десятой на висках пробивается первая седина, и мало кому из дгаго удается увидеть шестое после десятого лето. Крохотные ростом, проворны они и ловки, хотя из всех видов охотничьего оружия способны овладеть лишь камглу, духовой трубкой, и легоньким копьецом шъюшъя, а на тропе войны бессильны без мглали, калебаски с ядом для наконечников. А способны ли они производить потомство, о том никому не ведомо, ибо ни одна девушка дгаа не согласится прилечь с дгаго — плодом проклятия, взять же свое вопреки воле избранницы — неслыханное дело для мужчины дгаа.

Говорят, правда, сказители, что в давние-давние дни, когда горы были равниной, равнина — горами, а предгорий не было вовсе, полюбили друг друга храбрый охотник Т-Тримпу, молодой дгагусси, и Ктламифи, прекрасная дочь вождя. Тайно встречались они, опасаясь отцовского гнева, но не стал препятствовать мудрый родитель любимой дочери, пожелавшей принять брачный венок от маленького человека, ибо узелки судеб вяжет своими локонами Миинь-Маань и не дело смертного возражать ее прихоти…

Шумно отпраздновали веселую свадьбу родовичи и весело плясали вокруг хижины под грохочущий барабан, мешая завистливым духам полуночи слышать страстные стоны влюбленных. А на рассвете молодой муж вышел к уставшей от плясок родне, неся на негнущихся тонких руках истерзанное тело любимой супруги, и ни единого черного волоса не было на его голове. Уложил бесценную ношу свою у свадебного кострища мгру Т-Тримпу, бережно поправил разметавшиеся по траве волосы Ктламифи — и на глазах у всех оцарапал себя ножом, смазанным липким имели, ядом, от которого умирают в ничем не облегчаемых мучениях. Но прежде чем сделать это, обратился к родовичам несчастный дгаго и не умолкал долго.

Тогда-то и узнали люди дгаа не часть правды, а всю ее, до конца.

Бурлит и бушует в крохотных телах, обреченных жить мало, мьюфи, рассчитанная на полный людской срок, гниет и перегорает в ятрах маленьких людей священная влага, отравляя карличью кровь. И стоит лишь ощутить им запах женщины, возбужденной желанными ласками, как, забыв обо всем, теряют плоды проклятия — разум. Ничего не скрыл злосчастный Т-Тримпу от потрясенных людей дгаа. Сперва ликовала нежная Ктламифи, снова и снова требуя от супруга доставить высшую радость, потом — умиротворенно просила переждать до утра, затем — сердито возвысила голос, тщась оттолкнуть ненасытного дгаго. Но, хоть и все понимая, не мог остановить себя Т-Тримпу; неведомой злой силой налились хилые руки карлика, и не сумела молодая жена, уже теряющая ум от дикой боли, совладать со стократ обезумевшим мгру. А за тонкой стенкою хижины рокотали праздничные тамтамы, и как ни звал, как ни молил родню о помощи рыдающий от жалости и скорби карлик, никто из буйно плясавших вокруг костра так и не расслышал ни его отчаянного зова, ни последнего, предсмертного крика Ктламифи.

Вот почему в день, когда появляется на щеках дгаг-гусси первый пушок, уходит маленький человек из поселка дгаа. Полноправным отпрыском рода остается он, сохраняет долю в охотничьей добыче, место в воинском кругу и голос на общем совете, но живет вдали от селения, являясь на люди лишь изредка, когда совсем уж невмоготу терпеть груз одиночества. Бывает, что находят дгаго друг дружку и бродят по сельве неразлучными парами, а то и тройками. Тогда гораздо чаще приходят они навестить матерей и равнодушно глядят сквозь проходящих мимо полногрудых дев, а вечером, прихлебывая в мьюнд'донге горькое пиво, рассказывают гогочущим охотникам, каковы на вид и вкус женщины из поселков, не населенных людьми дгаа…

— Я — Жагурайра, — тонко и хрипло произнес карлик, плотно закрыв глаза, не имеющие права осквернять своим взором лик дгаангуаби. — Мною прожито десять весен, и я пришел к тебе из Кхарьяйри…

Он говорил отчетливо и разумно и ни разу не сбился, отвечая на вопросы собравшихся в большой хижине воинов.

Кхарьяйри устало терпеть, нараспев рассказывал Жагурайра. Пока в поселке стоял отряд чужаков с громкими палками, было не так плохо, как ожидалось поначалу. Чужаки вели себя надменно, но мирно, людей дгаа не обижали, держались в стороне. Лишь однажды некто из них отнял у Кирву, работящего и зажиточного хозяина, откормленную свинью, ничего не подарив взамен, но упрямый Кирву пожаловался главному чужаку, тому, который ныне обитает в Дгахойемаро, и Ситту Тиинка не отказался выслушать жалобу, после чего сами же чужаки повесили свинокрада на высоком бумиане и не снимали до тех пор, пока тело не оборвалось само.

Но пять полнолуний назад чужаки покинули Кхарьяйри. Говорят, они ушли воевать с мохнорылыми двинньг'г'я, но правда ли это, он, Жагурайра, не может сказать. Так или иначе, чужаки ушли, провожаемые без слез, но и без обид. Теперь в поселке стоят воины Проклятого. Дгаго отчетливо скрипнул крупными, бурыми от травяной жвачки зубами. Они называют Проклятого Т'Ктали, Избранным, а себя — дгеббе, Презирающими Запреты. У них мало громких палок, зато их гораздо больше, чем было чужаков. И хотя почти все они — самые настоящие дгаа, от этого жителям Кхарьяйри не легче. Дгеббе ведут себя так, словно не только их Проклятый вождь, но и сами они обречены после смерти бродить по ночам в свите Ваарг-Таанги. Они отнимают припасы, хранящиеся в кладовушах. Они опалили почтенные бороды трем седовласым мвамби, пытавшимся их пристыдить, а когда смелый Кирву, вновь утратив любимую свинью, опять отправился в Дгахойемаро, его задержали и били древками копий, так что он вторую луну не встает на ноги, а знахарь сказал, что уже и не встанет…

Увлекшись рассказом, дгаго приоткрыл глаза и тотчас зажмурился вновь, плотнее прежнего.

Да, многие в поселке думают, что дгеббе — не люди, а оборотни. Если великий дгаангуаби снизойдет услышать мнение Жагурайры, то Жагурайре доводилось видеть на болоте оборотней, и ему кажется, что это не так. Ведь оборотни не нападают на людей, когда сыты, а копейщики, жгущие старцам белые бороды, преступают все запреты. Они бесчестят вдов, а третьего дня посягнули и на девственницу; они — невиданное дело! — пристают к молоденьким юношам; они отняли у жителей все оружие, кроме ножей; копья на время дают тем, кого выпускают на охоту, а выпускают только семейных, и потом отбирают лучшее мясо, оставляя добытчику кости и потроха. Квиквуйю, главный старейшина,. сидит в глубокой яме, дгеббе грозят отпилить ему голову каменным ножом, если кто-то посмеет проявить недовольство. А над проклятиями жреца они смеются, говоря: Великий Дъямбъ'я г'гe Нхузи, потомок Красного Ветра, поломал старую жизнь, объединив кланы, а наш Т'Ктали, родной племянник великого и тоже потомок Красного Ветра, вымел обломки, сняв с нас все табу, даже дгеббузи.

— Юноши Кхарьяйри без вины виновны перед тобой, великий дгаангуаби. Когда твои воины принесли нам стрелу-войну, наши старцы приняли посланцев с честью, но запретили молодым идти к тебе…

H'xapo, сидящий по левую руку нгуаби, раздраженно фыркнул. Именно он носил в Кхарьяйри стрелу-войну и вернулся с туго набитым лакомствами животом, но без единого воина.

— Будь великодушен! — Карлик протянул к Дмитрию сложенные домиком ладони и резко распахнул их, словно выпуская на волю пойманную птицу. — Я и мои рослые друзья просим тебя: приди!

Жагурайра припал к циновке в ожидании ответа.

— Иди, поешь, — приказал Дмитрий. — Мы будем думать.

Думать, в сущности, было не о чем. Этого карлика послала сама Судьба, и не явись он сейчас, его пришлось бы выдумать.

Потому что дела идут скверно. Вождь людей нгандва, как выяснилось, очень умен. Он ведет себя так, что даже мвамби горных поселков один за другим перестают посылать Дмитрию воинов, а люди Межземья уже откровенно враждебны. Разведчики М'куто не раз уже видели на тропах, ведущих к мирным селениям, скрещенные копья — знак отказа в дружбе.

Уже второй месяц бродит отряд по сельве, перехватывая караваны чужаков, но разрушитель Дгахойемаро осторожен. Он не стал посылать воинов в глухомань, на верный убой, а просто втрое повысил оплату ттао'кти, и теперь они ведут обозы столь потаенными тропами, что даже опытному охотнику дгаа не под силу вынюхать их, если он не уроженец Межземья.

Запасы подходят к концу. Зверье, напуганное многолюдьем, ушло прочь, и скоро, пожалуй, придется уменьшать суточный паек. Юные двали тоскуют, пока еще сами не понимая отчего. Они боятся плетки сержанта, в оба уха слушают команды ефрейтора и боготворят Пришедшего-со-Звездой, но глаза их день ото дня тускнеют все больше. Да и проверенным, опытным урюкам не по себе. Люди устали от безделья и ночлегов в лесных укрывищах. Еще две-три луны бесцельного кружения по лесным тропам, и они начнут размышлять: а не отвернулась ли от Пришедшего-со-Звездой удача?

Нужна битва. Нужна победа. Нужна база.

Значит, Кхарьяйри?

Нгуаби не доводилось бывать там, но слышал он немало: бывалые люди частенько поминали это селение, очень большое и многолюдное, пожалуй, самое крупное из имаро, населенных потомками людей дгаа, не пожелавших признать власть Того-Кто-Принес-Покой и ушедших с высот в Межземье.

Даже в сытом, благополучном Тгумумбагши нет такого изобилия пищи и украшений. Ни один караван не проходит мимо Кхарьяйри, орлиным гнездом прилепившегося к вершине холма, царящего над скрещением лесных троп, ведущих через ничейные земли на полдень, в край мохнорылых двинньг'г'я, на закат — в поселки горных дгаа, на полночь — в безлесные холмы, населенные людьми нгандва. Туда забредают даже ттао'кти из речных пойм, лежащих во многих днях пути к восходу. Всем рады в Кхарьяйри, и немало добра оседает в кладовушах тамошних ктимару, держателей уютных путницких притулищ, особенно — поздней весной и ранней осенью, когда со всех концов сельвы стекается люд на веселые и обильные кхарьяйрийские торжища. Именно здесь, в красивых и прочных домах с каменными очагами, а не в плетеных хижинах, предпочитают жить многие мвамби дгаа'ру, кланов, разбросанных по лесистому плоскогорью…

Значит, Кхарьяйри!

— Да! — откликается H'xapo.

Сержант умеет понимать нгуаби без слов. Ведь это он вместе с будущим ефрейтором Мгамбой некогда нашел и на плечах принес в Дгахойемаро светлокожего пришельца, медленно умиравшего среди хохочущей сельвы.

— Да, нгуаби! — подтверждают Мгамба, люто свирепый в бою, но снисходительный к сдающимся недругам, и М'куто-Следопыт, ходящий неслышно, почти как маленькие люди.

Это — друзья, способные понять все. Почти братья.

Остальные не так близки, но не менее надежны:

…и Дааланг, коренастый крепыш, одним из первых явившийся в стан дгаангуаби по зову стрелы-войны вместе с двумя сыновьями, племянником и старшим внуком; теперь все трое — в его импи, и потому он не трижды, как положено, а три раза по три обдумывает каждый шаг;

…и Гайлумба, стройный сухощавый охотник; на левой руке его не пять, а шесть пальцев — знак любимца Ваарг-Таанги; веря в ее милость, он отдает приказы, не размышляя, и доныне ни разу не ошибался;

…и Руу-Мкулу, мохнорылый дгаа, некогда звавшийся Миколою Шевчуком; его род вырезан равнинными людьми, и он живет ради мести;

…и красавчик А-Джунг, как обычно, светящийся беззаботной улыбкой, всеобщий любимец, он легко ставит на кон головы своих двали, но никогда не отсиживается за их спинами.

Нечего обсуждать. Все яснее прозрачной воды. Сытое городище не хотело войны, а когда война, не глядя на чьи-то желания, без зова переступила порог, ушлые Кхарьяйри попытались, перехитрив ее, откупиться покорностью. Не вышло. И теперь, тряся клочьями опаленных бород, их надменные мвамби зовут Пришедшего-со-Звездой на помощь, признавая себя не братьями, но сыновьями. А это значит, что длинная воля Дъямбъ'я г'ге Нхузи, покойного тестя, все-таки дотянулась до них, и отныне дгаангуаби, супруг дочери Того-Кто-Принес-Покой, не гость в Межземье, а хозяин. Довольно выпрашивать подачки у старейшин здешних дгаа'ру, пора отдавать четкие приказы и карать за неисполнение…

Вновь призвав дгагусси, дотошно выспрашивали. Объясняли, что требуется делать. Карлик кивал, светя остренькими клычками. Да, он все запомнил. Да, он пометит тропу, чтобы было удобнее идти, хотя дорога до Кхарьяйри не длинна, полтора дневных перехода, если дважды останавливаться на отдых. Да, он переговорит со своими рослыми друзьями, и через две ночи на третью, считая от сегодняшней, они откроют ворота; да, справиться со стражей его рослым друзьям вполне по силам. Да… да… да…

Потом Дмитрий сказал:

— За дело!

И время понеслось вскачь.

Сборы.

Ночь.

Смотр.

Ночь.

Сельва.

Едва заметные царапинки на коре бумианов. Отдаленный лай. Запах дыма. Кхарьяйри!

Как и сулил дгаго, добрались за полный дневной переход, успев отдохнуть на коротком привале, разбитом в трети пути от цели.

Бесшумно подобрались к воротам.

Залегли.

Все шло как по нотам. Ежедневная изматывающая муштра оправдала себя. Костяк, заботливо выпестованный Дмитрием, оброс мяском, мышцы налились силой; недавнее сборище храбрых, но плохо управляемых двали стало единым организмом, безотказно послушным воле вождя.

Все было бы хорошо, если бы не тонкоголосые оски-дгунья.

В обычное время охотник дгаа легко отгоняет эту звонкую нечисть, умащиваясь густым отваром ягод эгу, настоянных на приторно-сладких листьях молодого бумиана. Но в дни петушиного крика все иначе. Удушливый запах снадобья, ничуть не отпугивающий зверье, неизбежно привлекает внимание вражеских дозоров. А беспечный звон пирующей мошкары, напротив, лучшее из средств маскировки. Поэтому, готовясь выйти на тропу войны, терпеливый человек дгаа обильно натирает тело противно-липкой смесью ггуай, не отпугивающей, а привлекающей лесной гнус.

Наслаждаясь безнаказанностью, дгунья жгли и мучили.

Первые рои привязались к отряду еще на выходе из лагеря, и с каждым часом однообразно зудящее облако густело, а с наступлением тьмы мошкара обнаглела окончательно. От нее не было спасения. Люди с головой закутались в травяные накидки с капюшонами, но и это не помогало. Стоически терпя жгучие уколы живых игл, воины раздували ноздри и нетерпеливо поглядывали на командиров: ну что же вы? Приказывайте! Лучше поскорее в бой, чем лежать и ждать, заживо сгорая от укусов безмозглой мошкары…

Кудлатое фиолетовое облако задело луну. Стало темнее. А секунду спустя настороженная тишина лопнула.

Со звоном.

Сухими отрывистыми щелчками забили карабины, покатился частый автоматный треск, глухо ухнула ручная граната, почти сразу вслед ей рванула вторая. Неожиданная стрельба делалась все интенсивнее, вспыхнув где-то в центре Кхарьяйри, она стремительно перекатывалась к воротам, а спустя еще мгновение совсем рядом, почти над головами притаившихся воинов нгуаби застрекотал пулемет, методично полосуя селение оранжево-алыми бичами трассеров. Чуть приподняв голову, Дмитрий отчетливо увидел прерывистые вспышки ослепительно белого пламени, вспыхивающие на дозорной вышке…

Ворота не открывались, и не оставалось времени гадать, что к чему.

В поселке разгорался нешуточный бой, но нгуаби не мог поднимать в атаку людей до тех пор, пока там, наверху, не умолкая, била длинноствольная машинка, способная, вмиг развернувшись на трехногой турели, оплевать нападающих гибельным огнем. А между ней и людьми дгаа лежала только высокая, почти в два мужских роста изгородь из плотно переплетшего шипастые ветви кусачего кустарника.

— Сержант!

— Я! — Зрачки H'xapo вспыхивали и гасли в такт пулеметным очередям.

— Вперед!

— Хой, нгуаби!

Убийца Леопардов беззвучно сгинул во мраке. А спустя несколько безмерно длинных секунд в шум разгорающегося боя врезался истерически ликующий клич смерти.

— Ай-ий-я-ааааааа!

Вопль взмыл в темную Высь и распахнул ее настежь, выпустив из калитки, украшенной блестящими белыми звездами, стремительные черные тени, тихие и неудержимые, словно свита Ваарг-Таанги.

Одним гигантским прыжком, как деды и прадеды в страшные, давно минувшие ночи охотников за головами, урюки H'xapo перемахнули через высокую изгородь и за долю мгновения взлетели к дозорной будке.

Пулемет умолк.

Стронулись с места широкие створки.

И спокойный, ничуть не запыхавшийся сержант, на миг заступив путь дгаангуаби, первым ворвавшемуся в распахнутые ворота, сунул ему в руки неуклюжий ствол с тяжелым прикладом и круглым рубчатым диском.

— Держи, тхаонги!

Впереди, в смоляном провале улочки мельтешили частые огоньки выстрелов. Разбившись на тройки, люди дгаангуаби короткими перебежками двинулись им навстречу.

Послышались сдавленные восклицания, вскрики.

Из темноты вновь вынырнул Убийца Леопардов; рядом с ним — дгаго, по уши перемазанный липкой, кисло пахнущей жижей. Сейчас маленький человек выглядел не старым ребенком, а близнецом ратоборца H'xapo, уменьшенным вчетверо.

— В чем дело, дгаго? — Оторвав карлика от земли, Дмитрий встряхнул его, словно кутенка. — Почему вы не открыли ворота?.

— Мы не смогли… — маленький человек мотал головой, стряхивая кровь с бороды. — Мы собрались и пошли. Но нас заметили. У нас были только ножи и несколько копий, и мы попали под огненный ливень. Мои рослые друзья… они разбежались.

— Трусы! — презрительно бросил сержант.

— Нет! — На детской шейке вздулись жесткие мужские жилы. — Мои рослые друзья дрались храбро. Из сотни осталась половина!

— Сотня охотников не смогла захватить ворота? В глазах дгаго вскипели слезы.

— Нас заметили. Жагурайра учил своих ровесников ходить тихо. Но мои рослые друзья не дгагусси…

— Что?"

На несколько мгновений Дмитрий оглох и ослеп.

Ровесники? Карлик, проживший девять весен, пришел к нему от имени своих рослых ровесников Значит никто не ждет нгуаби в Кхарьяйри.

Значит…

…западня?

— Предатель! — Быстро соображающий H'xapo вскинул къяхх.

Дгаго оскалился, словно камышовый мйау.

— Нет! Жагурайра не предатель! Моим рослым друзьям надоело слушать, как отцы, говоря одно, делают другое. Слова, принесенные мною тебе, нгуаби, — это слова отцов. Но отцы не решились. Решились дети! — Клычки карлика блеснули сквозь тьму. — Убейте Жагурайру! Если мне не дано жить мужчиной, дайте счастье умереть по-мужски.

Убийца Леопардов опустил къяхх.

— Что делать, нгуаби?

— Атаковать! — Дмитрий встряхнул бьющегося в истерике дгаго, и клычки маленького человека клацнули. — Где дгеббе?

— Убейте меня, — прорыдал карлик. — Убейте!

— Потом. Если заслужишь. Где дгеббе?!

— У мьюнд'донгов. Их много. Очень много.

— Веди, — приказал Дмитрий.

Первые дгеббе, оказавшиеся на пути, стали жертвой собственной беспечности. Их было около трех десятков, они имели точный приказ: проверить, почему молчит пулемет, и они не считали нужным опасаться кучки рассеянных во тьме мятежников. Но идущие вслед им оказались осторожнее…

Преследуя беспорядочно отстреливающихся врагов, воины вырвались из череды улочек на круглую рыночную площадь. И откатились обратно во мглу, встреченные кинжальным огнем. Пулеметы и карабины ударили одновременно с трех сторон, выметая хорошо пристрелянное пространство.

Мьюнд'донги многолюдного Кхарьяйри возвышались на каменистых пригорках шагах в трехстах друг от друга, разделенные неглубоким, очень пологим овражком, по дну которого бежал ручей. Перед строениями, почти в самом центре площади, разгоняя ночь, полыхали два огромных костра.

За кострами и в овражке залегли дгеббе.

Атаковать в лоб было бессмысленно.

Дмитрий повел ладонью сверху вниз, повелевая подтягивающимся урюкам держаться подальше от края огненного круга.

Стрельба постепенно затихла.

С далеких гор потянуло пока еще слабым, нежно-прохладным ветерком. Завздыхала, заворочалась притаившаяся во мраке сельва.

— Мгамба! — позвал Дмитрий.

— Я! — откликнулась ночь.

— Бери своих парней. Задача — обойти противника с левого фланга. Цель — мьюнд'донг. Только будь осторожен, береги людей. Потом зайдешь им в тыл, в овражек, а мы отвлечем огонь на себя.

— Хой, — отозвался ефрейтор.

— Исполняй. А-Джунг, Гайлумба! Выдвигайтесь на малый мьюнд'донг с правого фланга, но держитесь в тени до сигнала.

— Хой, нгуаби.

— Исполняйте.

Дмитрий набрал полную грудь воздуха. Медленно выдохнул.

— Н'харо, жми!

Ждать пришлось недолго.

Кружащийся в теплом воздухе над площадью бумиановый лист еще не успел опуститься на пыльную землю, а на левом фланге уже вовсю разгоралась перестрелка: Убийца Леопардов вызывал огонь на себя. Загрохотало и справа: в дело вступили автоматчики Гайлумбы.

В овражке полыхнули взрывы гранат.

Дгеббе заметались под перекрестным огнем.

В свете уже никого не защищающих костров показались маленькие, пригибающиеся к земле фигурки, бегущие к большому мьюнд'донгу. Уйти было трудно — на отстающих, опрокидывая и наотмашь рубя къяххами, черными волнами накатывалась вопящая тьма…

Не более трети беглецов успели затвориться в мьюнд'донге.

— Прочь от двери! — крикнул Дмитрий.

Волна отхлынула и рассыпалась.

Вовремя!

Из узкой амбразуры плеснуло огнем и треском. Вспарывая утоптанную пыль, по земле пробежали свинцовые муравьи, и фонтанчики мелких камней, взметнувшись, осыпали залегших урюков.

А затем из чрева мьюнд'донга донесся рев.

Грохнуло.

Массивная дверь сорвалась с петель.

Не размышляя, H'xapo и Дмитрий рванулись к дымному входу, увлекая за собой остальных. Внутри странно затихшего мьюнд'донга при неверном свете выгоревших факелов заколыхалась беспорядочная, хрипло дышащая масса.

— Еще огня! — приказал Убийца Леопардов.

Послушно застучали кресала, выбивая искру на просмоленную паклю.

Вспыхнул факел, второй, третий…

Большой зал мьюнд'донга был по колено завален трупами. У порога — поменьше, ближе ко входу в малый — побольше, а в середине — целый клубок сцепившихся в предсмертных объятиях тел, иссеченных ттаями и къяххами.

— А-Джунг, — тихо сказал Мгамба. — А-Джунг… Отчаянный покоритель девичьих сердец, привалившись к огромному мертвецу-дгеббе, беззлобно и пусто глядел на запоздавших друзей. Ему, исполнившему приказ, нечего было стыдиться.

— Вперед!

В малом зале — снова мертвецы.

Полдесятка дгеббе в зеленоватых, потемневших от крови пижамках и — ничком — полуголый .воин с торчащей меж лопаток рукоятью ножа.

По знаку ефрейтора урюки вытащили короткий тесак, осторожно перевернули лежащего.

Совсем двали!

— Он первым прыгнул в мьюнд'донг, когда мы разобрали крышу, — донесся до Дмитрия голос Гайлумбы. — Он дрался, как тьяггра.

До сего дня мало кто удостаивался похвалы Шестипалого. Урюки, удивленно и уважительно переглянувшись, приподняли храбреца, усадили спиной к стене, поднесли к губам калебасу. По пушистой бородке потекли красные струйки. Юноша слабо застонал, силясь открыть глаза.

— Мне не удалось… Нгуаби… Барамба…

Цепляясь взглядом за Дмитрия, раненый попытался привстать.

Он, кажется, хотел сказать еще что-то, необычайно важное. Но уже не смог. Руки его мелко-мелко затряслись, дыхание прервалось, ноги проворно заскребли по циновкам, а потом черные глаза медленно выкатились из орбит, сделались нечеловечески огромными и остекленели.

Бимбири б'Окити-Пупа покинул Твердь.

Теперь он тоже был дгаабуламанци.

— Прочесать лес! — приказал Дмитрий. — Чтобы ни один…

— Уже, — откликнулся сержант.

Жаль А-Джунга. Очень жаль. Белозубый красавчик, наделенный легкой, не умеющей унывать душой, он вышел без единой царапины из пылающего ада Дгахойемаро, чтобы погибнуть в тесном углу чужого мьюнд'донга. Жаль и смелого Бимбири, сразившего пятерых взрослых мужчин и павшего не в честном поединке, а от подлого удара в спину. Жаль остальных.

Шестнадцать двали. Все отчаянные сорвиголовы.

И все полегли здесь.

Война есть война, а на войне смерть — бытовуха, это верно. Как верно и то, что первыми гибнут желторотые, плохо оперившиеся птенцы, а уцелевшие в первых боях, как правило, постигают науку выживать. За неимением иного, остается утешаться этим. Но как же тяжко смотреть в глаза мертвых салажат…

Запах смерти, сгущающийся под крышей мьюнд'донга, был невыносим.

А снаружи уже начинало розоветь на востоке небо, и мертвецы начинали коченеть, а раненые, превозмогая боль, сквозь стоны благодарили Творца за счастье вновь видеть утро. Те же, кому повезло уцелеть, выстраивались в длинную шеренгу.

Ждали слова нгуаби.

Дмитрий облизнул пересохшие губы.

— С победой, братья, — негромко сказал он, уравнивая величанием всех, вне зависимости от возраста и заслуг. — В этот великий день…

Он сделал паузу.

По древнему обычаю дгаа, Мграри, Речь Одоления, должна быть долгой, затейливой и цветистой, чтобы потом сказителям проще было превратить ее в песню. Надлежит воздать хвалу Творцу, назвать имена отличившихся, сравнив их с тьяггрой, а то и со старым мвиньей. Это нетрудно. Это гораздо легче, чем объяснить людям сельвы значение первой победы в открытом бою над подразделением регулярной армии…

— Там, откуда я пришел, — дгаангуаби поднял взгляд на радостное утреннее небо, изукрашенное золотисто-розовыми отсветами, — живет воин, который никогда не знал поражений. С громовым къяххом на изготовку стоит у Сияющих Врат, неусыпно охраняя покой Творца, а зовут его Гвардия…

Воины внимали, округлив рты, словно детвора у праздничного костра.

— Ныне, в миг, когда пали двери мьюнд'дойга, он говорил со мной…

Воины слушали, боясь вздохнуть.

— …и, восхищенный вашим мужеством, сказал, что дарит воинам дгаа свое славное имя!

Дмитрий вновь умолк, но уже по-иному: не запнувшись на полуслове, а словно бы пробуя мграри на вкус.

— Отныне вы тоже — Гвардия. Вы — Г'арди Aм Too, Неусыпная Стража Сельвы. Я горжусь вами. А теперь — вольно. Отдыхайте!

Потрясенные, опьяненные восторгом урюки расслабились.

Дмитрий обернулся.

Круглая площадь понемногу заполнялась жителями деревни. Их было уже гораздо больше двух сотен, и хотя численность еще скрадывалась огромностью пустынного торговища, кучка на глазах превращалась в толпу. Юные двали смотрели на урюков с откровенным восторгом. Мужчины постарше — выжидающе, исподлобья, хотя и без вражды. Сквозь волосяные сетки, укрывшие женские лица, сверляще звенело любопытство, и, прячась за юбками матерей, нет-нет, да и высовывали бритые головы голопузые мальцы.

Старики стояли впереди, кутаясь в синие холщовые накидки.

Было так тихо, что стало слышно сладкое причмокивание младенца, сосущего грудь юной женщины. Застеснявшись, мать грубо оторвала малыша, и тот залился требовательно-заливистым плачем, но тотчас же, успокоившись, весело загулил, размахивая смуглыми ручонками.

Дмитрий невольно улыбнулся.

Сквозь толпу тоже покатились беззлобные смешки.

Пронзительная тишина смягчилась.

Но не очень.

Дгаангуаби до боли сжал зубы.

Мвамби Кхаръяйри не рады его приходу. Они сделали все, чтобы уберечь селение от гибели, пускай и ценой чести. А теперь все рухнуло. Пролита кровь. Урюки в поселке, причем — зваными гостями. Разве докажешь Проклятому, что на взрослых Кхарьяйри нет вины? Никогда. Даже справедливый чужак Ситту Тиинка не поверит, что все затеяла кучка молодых буянов, хуже того — сопляков-йу'двали, подуськанных пожилым дгаго, которому нечего терять…

Кхарьярра можно понять.

К ним пришла война, которую они не звали и не ждали.

До Дмитрия донесся тихий и недобрый ропот воинов.

Они дрались. Они теряли друзей. А теперь им не рады. Что ж, если их не хотят видеть гостями, они будут вести себя, как господа.

По праву силы.

Уловив неприязнь, чуткая толпа насторожилась.

Смешки смолкли.

Люди из леса пришли и сломали то, что строилось ценой тяжкого труда и горьких унижений. А теперь они смотрят мвинъями и уже начинают ощупывать глазами стройных девушек.

По праву силы ?

Кхарьяйри сумеет ответить силой на силу! И пусть пришельцы хорошо вооружены и опытны, на каждого из них придется по три десятка взрослых мужчин, тоже имеющих оружие…

Безмолвный и недобрый разговор.

Опасный.

Безысходный.

И в тот миг, когда напряжение достигло пика, готовое прорваться криками, оскорблениями и стрельбой, на площади появился дгаго.

Трудно было понять, когда маленький человек успел переодеться, но лицо и руки его сияли чистотой и даже благоухали притираниями (оказывается, дгаго далеко не бедняк!), тщательно расчесанная шапка курчавых волос ниспадала мелкими косичками, новая бело-красная йиктиу лежала красивыми складками, опоясанная трехцветным кушаком.

Карлик вооружен, как и подобает мужчине, еще не прошедшему обряд очищения после боя, но не трубкой камглу, с которой не расставался всю ночь, а самым настоящим двулезвийным къяххом, насаженным на роговую рукоять. Правда, остро отточенный топор крохотен, словно детская игрушка, да и сам вид коротышки-дгагусси, шагающего с оружием рослых людей, способен вызвать смех — но почему-то никто не смеется. Потому что вслед за Жагурайрой идут дети. Мальчишки, старшему из которых, пожалуй, нет и тринадцати. Но сейчас трудно говорить наверняка, дети ли это. Корка запекшейся крови, перемешанной с жирной сажей, надежно смазывает возраст, и очень может быть, что под слоями грязи, покрывающей осунувшиеся лица, скрыты косые ритуальные рубцы. Во всяком случае, из-под обгоревших бровей на людей Кхарьяйри смотрят тусклые и одновременно пронзительные глаза воинов, только что вышедших из битвы. Таких глаз не бывает у сопливцев…

Рядом с Жагурайрой идут маленькие люди. Много. Почти полсотни. Словно все дгагусси последних десяти десятков весен, покинув Высь, пришли на торговую площадь Кхарьяйри.

— Убей меня, почтенный Квиквуйю, — говорит дгаго, опустившись на колени перед мвамвамби, сухощавым стариком с уродливыми пятнами волос на обожженном лице. — Убей Жагурайру, который виноват во всем. Отошли его голову Проклятому, и Проклятый смилуется. А если нет, смилуется Чужак.

— Убей меня, дед! — падает в пыль перед Квиквуйю его точная копия лет десяти от роду. — Убей Квикву, который первым пошел за наставником Жагурайрой, чтобы сделать то, о чем ты говорил, запершись на засов…

Обожженный лик мвамвамби Квиквуйю искажает гримаса боли.

— Убей меня, отец… Убей меня, дядя… — звучат тонкие голоса.

Что-то непонятное, непостижимое происходит на площади.

Замерли потрясенные урюки. Застыли подавленные Кхарьяйри.

Воздух вздрагивает, колеблется, и в мареве возникают тени, которым никогда уже не стать взрослыми…

Расстрелянные. Изрубленные. Затоптанные.

— Я убит. Ты ни при чем, отец… Я убит. На тебе нет вины, дядя…

Стонет площадь. Воет раненым гхау. Матерым гхау, отсидевшимся в логове, пока охотники убивали щенят.

— Люди Кхарьяйри! — Мвамвамби Квиквуйю поворачивается лицом к сельчанам, и лицо его, залитое поверх ожогов страшными мужскими слезами, способно сейчас напугать даже Ваарг-Таангу. — Мы хотели уберечь достаток, но что толку, если наши дети… наши дети…

Толпа гудит, сочувственно и невнятно. Зыбкое марево пыли и света пляшет над площадью. Над стариками в синем, преклонившими колена перед йу-двали.

Живыми и мертвыми…


В районе Форт-Машки. Ткумху. 14 июля.

— И вы видели все это собственными глазами, князь?

— Видеть не видел. — Кирилл Мещерских смешал засаленную колоду и аккуратно отложил ее на край стола. — А верить верю. Потому как пребываю в сией глуши уже девятый… — он всхохотнул, — подумать только, а ведь и впрямь девятый!.. годок, и заметьте, безо всякого выезда в Козу. Тут, душа моя, поневоле начнешь присматриваться, прислушиваться… вот и наречие туземное изучить удосужился… а что ружьишки по живому человеку стрелять не желают, так это, если подумать, и правильно…

Ловко орудуя пилкой, Мещерских принялся вновь, уже в третий раз после побудки, полировать и без того идеально ухоженные ногти.

— Да-с, милостивый государь. Иной раз, бывало, поглядишь на себя в зеркало и диву даешься: да ты ли это, брат, или какой-нибудь, прости господи, нгандва? Хотя… — Оттопырив мизинец, князь так и этак полюбовался итогами работы, после чего приступил к обработке указательного. — Сказать по правде, грех жаловаться. Туземцы местные — народец смирный, подельчивый, ежели их не обижать, так и они к вам со всею душой… Наш-то брат, землянин, хоть и свой, а все равно — урка на урке сидит и уркой погоняет… э-э, Христофор Вонифатьич, дорогой вы мой человек, да что это с вами?

Крис, вздрогнув, открыл глаза.

— Простите, князь…

— Полноте, право, ничего страшного. — Холя любимого пальца доставляла Мещерских очевидное удовольствие. — Как по мне, так хоть и всю неделю лежак амортизируйте… — Тон его несколько изменился. — Да только, похоже, не выйдет. Закончилось ваше ожидание, милостивый государь. Покуда вы до ветру ходили, мне тут сорока на хвосте принесла: человечек в село приходил, от Ваяки. На подходе бунтовщик, скоро уже будет…

— Что?!

— Да вы не вскакивайте, чудак человек, лежите себе, как лежали. Я ж говорю: скоро будет, а не уже прибыл. Ощущаете разницу?

Покинув облегченно всхлипнувший табурет, Мещерских прошел к окну, распахнул его настежь и, подставив ногти рассветным лучам, полюбовался перламутровыми отблесками.

Хмыкнул, присел на подоконник и крепко задумался.

— Мизинчик, стало быть, уконтропупили, Иван Иваныча тоже во фрунт поставили, а теперь, братцы мои, ну-ка отвечайте, да побыстрее: чья нынче очередь, а? Молчите? Ну и молчите себе, не больно надо. Мы тут сейчас умного человека спросим… Христофор Вонифатьич!

Крис, вздрогнув, открыл глаза.

— Простите, князь…

— Полноте, право, ничего страшного, — привычно откликнулся Мещерских. — Одного в толк не возьму, господин Руби: человек вы молодой, в Козе заметный, у его высокоблагородия определенно в фаворе, стало быть, с немалыми видами на будущее; отчего ж вам не спится-то по ночам?

Крис насупился.

Не рассказывать же, в самом деле, симпатичному, но малознакомому обер-оперу, что каждую ночь, стоит лишь заснуть, ему являются эти, из Великого Мамалыгина: они идут перед ним чередой, заглядывают в глаза, тянут к сытому, румяному Кристоферу Руби исхудалые руки — и он, с воплем проснувшись, уже не может заснуть. Лучше уж дремать днем понемножку. Когда сон зыбок, эти, которые с бородами, не успевают прийти…

Он дремал, трясясь на мохнатом ооле, добираясь из Дуайи в Форт-Уатт, дремал под грохот рельсов, пока расхлябанная дрезина, сотрясая хлипкие мостики, мчала его из Уатта на юг, в Форт-Машку, дремал, подскакивая на узкой скамеечке в телеге, пока ленивые нуулы неспешно тащились из Машки сюда, в забытый богом поселок на правобережье Уурры; он дремал и здесь каждый день, вот уже почти неделю.

Но по ночам он не спал.

Ни разу.

Не хотелось.

— Бессонница, князь, — уклончиво откликнулся Крис.

Мещерских оживился.

— Э, Христофор Вонифатьич, это вы бросьте! В ваши годы сном манкировать эскулапы весьма не рекомендуют. Бессонница, говорите? Эка невидаль! Это мы мигом поправим! Эй, Ромуальдыч!

— Чего изволишь, батюшка? — Чертиком вынырнул ординарец, старенький-престаренький боровичок, шустрый, в форменных полицейских портянках, но без погон и уставных шевронов на мундирчике.

— Сообрази-ка нам, милый, по чаю, да покрепче! Мне — как всегда, а их благородию — с «убивайкой». Да смотри мне, одна нога здесь, другая там!

— Не изволь сомневаться, батюшка! — ответствовал боровичок.

И сгинул. Но ненадолго. А спустя полчаса, никак не более, Кристофер Руби, блаженно растянувшись на лежаке, считал слонов.

Отвар действовал!

Понемногу счет сбивался, слоны куда-то уходили, сознание туманилось, укутывая Криса толстым одеялом, через которое никак и ни за что не пробиться тем, бородатым, из ущелья Дуайя, мысли путались, и под конец осталась только одна: как бы там ни было, но ровно половина задания позади; осталось повидаться с этим, как его… бывшим Левой Рукой… сообщить об амнистии и от имени Его Высокоблагородия потребовать прекращения безобразий.

А потом он попросит господина подполковника действительной службы об аудиенции. Ему есть что сказать с глазу на глаз.

Но это потом, потом.

Сейчас — спа-а-ааа…

Обер-оперуполномоченный Кирилл Мещерских, отечески сопя, подоткнул подушку, щелчком сбил влет некстати залетевшую муху и, подув, допил крепкий, слегка подостывший чай.

Мальчонка уютно подсвистывал, свернувшись трогательным клубком.

Обер-опер покачал головой.

Ишь, бессонница. А с чего бы? В немалых чинах (шутка ли?-в его-то годы, и серый берет!), на виду у самого главы Администрации, господина Харитонидиса. Живи да радуйся. Так нет же, не спим, дурью маемся…

Кириллу Мещерских в юности было не до дури.

Только-только прошла реформа, и на Ностальжи наступил форменный кавардак. Откуда-то возникли юркие стряпчие, хлыщеватые молодцы с вульгарными перстнями на пальцах-сосисках, сальные толстяки при сигарах, векселя, залоговые обязательства, форсмажоры, пени по просрочкам, и во всем этом было положительно невозможно разобраться, в какую бы книгу ни был занесен твой род — хоть в Бархатную, хоть в Голубиную. Мужики разбежались кто куда, кредиты утекали сквозь пальцы, а новомодные мануфактуры почему-то не хотели приносить дохода столбовым ровсам, зато начинали крутиться вовсю, когда их прибирали к рукам шустрые сервы, и папаша, боевой генерал, прошедший все штыковые Третьего Кризиса с пахитоской в зубах, не перенес удара, узнав, что Слащевка уже не принадлежит князьям Мещерских, а старший брат, Мефодий, застрелился, не сумев добиться отсрочки по закладным на Кутепово…

Но Кирилл, став нищим, ощущал себя богачом. Ведь у него была Поленька, а у них был дуб с заветным дуплом, один на двоих, и он был счастлив!.. пока не пришла та осень.

…Они стояли у дупла, стояли, впервые в жизни обнявшись; с небес накрапывала мелкая пронизывающая морось, и лицо Поленьки было совсем мокрым от теплых, соленых дождинок, а пухлые губы оказались горячи и сухи. «Кирилл! — Дивные Поленькины ресницы то и дело взметались, опаляя штык-юнкера ослепительным ультрамариновым пламенем. — Кирилл, так надо! Пусть я плохая, гадкая, пусть меня накажет Господь, но клянусь! — графу будет принадлежать только лишь тело мое, сердцем же я навеки ваша, Кирилл!»… А он кивал, не умея вдуматься в ея слова, наслаждаясь уже и самими звуками Поленькиного голоса; да, соглашался он, папенька был весьма неосмотрителен, делая такие долги, а маменькино сердце не вынесет, если имение пойдет с молотка; да, бездумно кивал он, его сиятельство граф хоть и стар, но человек несомненных достоинств и состоятелен; нет, конечно же, нет, бежать никак нельзя, потому что тогда граф не станет выкупать закладные и маменькино сердце, и без того надорванное папенькиными выходками, не выдержит, да и куда бежать, если он, Мещерских, любимый, любимый — о, Кирюша, поцелуй же меня, да поскорее! — хоть и полон несомненных достоинств, но, увы, несостоятелен, он всего лишь штык-юнкер, даже не армейский… жандармерия, фи, какая гадость! …а титул… что титул?! …в наше время, увы, увы, всего лишь пустой звук… «Я знаю, Кирилл, — сказала Поленька, заставив себя отстраниться и дрожащими пальчиками завязывая ленты капора, — вы сейчас будете крепко презирать меня, и поделом, но обещайте мне не накладывать на себя руки — обещаете? Смотрите же, Кирилл! — и вот вам мой зарок: я не сумею родить вам дочь, как мы оба мечтали, но я рожу вам жену и воспитаю ее так, чтобы она любила и ждала только вас и никого больше!»… И она убежала прочь, ни разу не оглянувшись; потом он несколько раз видел ее в «Светской хронике» — сначала об руку с графом, потом, позже, на борту космояхты Онанизиса… и если бы не отцовы заповеди, это каждый раз кончалось бы многодневным запоем, а так — спасала служба; и он служил, служил и на Конхобаре, и на Япете, и на Мезузии, пока однажды, почти четыре года назад, уже сюда, на Валькирию, не пришло письмо… Кирилл Мещерских грузно проследовал к стене. Фу-ты ну-ты, зеркало! Укладчики, конечно, зашибают по здешним меркам неплохо, землекопы тоже не жалуются. У каждого в дому найдется граненый стакан, а то и цельный сервиз. Но чтобы зеркало! Видно, пахал мужик зверино, чтобы такой диковиной гостевую украсить.

Придирчиво осмотрел себя.

Привычно хохотнул.

Да уж, нынче Амуром никто не назовет; медвежеват, что и говорить, пудиков за шесть наверняка, ежели не все семь. Зато волосы — густы, да и подусники экие бравые! Ей-богу, Поленьке по душе будут…

Эх, письмецо, письмецо, разбередило ж ты душу!

Писала Поленька, что ждет не дождется, что только о нем, Кирюшеньке, и мечтает, и карточку к письмецу приложить не забыла… а была она на той карточке такая вся нежная, такая воздушная, какой и помнилась все эти годы, и очи те же — незабвенно-ультрамариновые; вот только стала Поленька моложе себя тогдашней и шесть сестренок было у нее теперь, все — хоть и красавицы писаные, да меньшой своей в подметки не годятся… зато маменька Поленькина не изменилась ничуть и не постарела вовсе: такая же грузная, какой навеки запомнилась, глаза навыкате, щеки брыльями, хоть подвязывай; одно удивило — приписочка: каялась маменька за все зло, что Кириллу содеяла, с успешной службою поздравляла и просила Поленьку не обижать, а побыстрее возвращаться на Ностальжи, где помнят, любят и ждут…

Кирилл Мещерских, усмехнувшись, расчесал подусники.

Ну и что ж, право, что семь пудов?.. Слава богу, он пока еще без разбега может перепрыгнуть оола; и уж никто не назовет его несостоятельным. Чин обер-опера — это вам, милостивые государи, не собачий хвост, и к отставке на тот год дадут штабс-обера, это как пить дать, со штабским пенсионом. Опять же, не одним пенсионом сыт; репутация честного мента дорогого стоит, с нею хоть в Компанию иди, хоть в Космический Транспортный, а то и к самим господам Смирновым — везде с руками оторвут, да только ведь не надо никуда ходить. Ни к чему! Кое-что подкоплено, кое-что отложено, по акциям вот-вот дивиденды закапают, и Слащевка уж выкуплена, и по Кутепову трудности, почитай, позади, осталось только бумазерию оформить, будь она неладна; так что день да ночь, сутки прочь, а там, глядишь, и Указ Высочайший подоспеет; а когда пройдет на Ностальжи сезон ливней и лягут на землю белые мухи, встречай, Поленька, суженого, да смотри, не обессудь, коли что не так…

— Эй, Ромуальдыч!

— Чего изволишь, батюшка? — сунулся в дверь боровичок.

— Завари-ка, брат, еще чайку…

— Сей момент, светик, — захлопотал старикашка. Мещерских улыбнулся в усы. Ишь, вот ведь уже и пятый десяток разменял, а все для дядьки дитятко, как ни уговаривал его тогда, нет, ни в какую: «Ни-ни, Кирюшенька, и думать не моги, что мне та воля? С меня старая барыня на том свете спросит, ежели я тебя, светик, оставлю»; так и прижился, и не понять уже, то ли ординарец, то ль вовсе родная душа… сдает, правда, в последнее время, ну да это горе — не беда; небось в родимой Слащевке кочетом забегает, глядишь, оженится еще на старости лет…

Кирилл Мещерских подошел к лежанке, поправил одеяло спящему мальчонке, вернулся к столу, обдул истекающую душистым парком чашку, отхлебнул глоток, вставил в мобилкомп видеокристалл и погрузился в изучение «Дела о незаконном лишении свободы гр. Кеннеди Д. С., уроженца Ундины, старшего мастера укладочного участка № 7 железнодорожной станции Форт-Машка (планета Валькирия)».

Какое-то время в его распоряжении еще оставалось. …Через час частые удары каменного молота по жестяному листу, висевшему на кожаных ремнях посреди площади, больно отдались в ушах. Сквозь рыбий пузырь, затянувший квадрат оконца, прорвался крик.

— Ббаам даарри шьюшья am кирръя, ит-ме льясса тиарк…

— О чем это он? — спросил Крис, тряся головой. Мещерских пожал плечами.

— О том о самом, Христофор Вонифатьич. Я, по правде сказать, не все понимаю, это какое-то наречие, как бы не южное… Впрочем, — он поднес к уху ладонь, прислушался, — примерно так: собирайтесь, говорит, честные жители Ткумху, сходитесь к околице, к дороге, ведущей на Гунгерби. Идите все, идите старые и малые, мужчины и женщины. — На миг прервавшись, он изобразил недоумение. — Ишь ты, а ведь все понимаю, хоть и гортанит преизрядно. Ну-ка… Идите, говорит, все; мол, будет по воле Тха-Онгуа и в присутствии М'буула М'Матади суд над нечестивыми, проклятыми в своих помыслах… ишь ты!.. и поступках грязной, потерявшей совесть и стыд шлюхой Кштани из почтенного рода Иш-Кишта… не стану отрицать, милостивый государь, род достойный, и весьма… и безродным Могучим, именуемым Джех. Все, говорит, все идите…

Обер-опер встал, медвежевато прошелся из конца в конец гостевой, накинул форменную куртку, натянул фуражку.

Пристегнул к поясу шашку.

— Ну-с, коли всех зовут, значит, и мы пойдем. Джех этот самый, он со своей бабою по моему ведомству, а М'буула этот, Ваяка то бишь, сколько я понимаю, как раз по вашему… Нет, сударь, пистолетик оставьте, мы и без него орлы орлами. Эй, Ромуальдыч, собирайся, черт!

На улице кипел людской поток.

Женщины в покрывалах, босоногие подростки, малые дети в рваных рубашонках, пешие и оольные мужчины, старики и степенные отцы семейств в цветных комбинезонах, заработанных на строительстве путей, шли к тому месту у дороги, где должен был состояться суд над преступной парой прелюбодеев.

Завидев обер-опера, туземцы почтительно кланялись, уступали дорогу, дети радостно визжали, зрелые мужи прикладывали ладонь к груди в знак неподдельной приязни. Судя по всему, люди нгандва и впрямь крепко уважали честного мента. Веселые выкрики раздавались и в адрес Ромуальдыча. Что до Криса, то на него косились мельком, после чего интерес иссякал…

Пути оказалось с полчаса, не больше.

На большом валуне уже восседал ийту, каноноревнитель, держа в руках полупрозрачный желтый камень, застывший плевок Тха-Онгуа. Трое стариков судей расположились на другом плоском валуне. Рядом с ними стоял, переступая с ноги на ногу и тяжко вздыхая, невысокий сухой человек с полуседой бородкой — отец прелюбодейки Кштани, которую сейчас должен был судить народ, а чуть поодаль — двое, мужчина и женщина, наполовину скрытые широкими черными колпаками.

Любопытные жители южных ймаро, случайно оказавшиеся в поселке, останавливались, отводили в сторону повозки и, выпустив на траву стреноженных оолов, тоже поспешали к Двум Валунам, занимали места, молча и сосредоточенно ожидая начала. Толпа все росла.

— Уф! — Пробравшись сквозь уважительно раздвигающееся скопище к невысокому бугорку, открывающему прекрасный вид, обер-опер обнажил голову и тщательно обтер лоб платком. — Пришли. Гляньте-ко, Христофор Вонифатьич, супостат-то наш уже тут как тут.

Крис перевел взгляд с жутковатых безлицых фигур туда, куда указывал Мещерских. На высокой стопке скрученных валиками оольих попон восседал туземец, схожий с каменным изваянием. Длинные, перехваченные желтой повязкой волосы рассыпались по широким плечам, спускались на мускулистую грудь, застывшее лицо напоминало отлитую из меди маску и только глаза, похоже, жили своей, отдельной жизнью: стоило изваянию чуть размежить веки, и толпу окатывало белым холодным огнем.

— Точно ли он, князь?

Обер-опер укоризненно оттопырил губу.

— Экий вы, право, странный, господин Руби. Мне ли не знать? У меня вся тутошняя шантрапа с малолетства на учете, и Ваяку того же, почитай, три раза оформлял приводом. Каналья первостатейная! Помнишь ли, Ромуальдыч?

— Вестимо, батюшка, — отозвался дядька. — Первейший был озорник!

Мещерских нахлобучил фуражку.

— Если хотите знать, огонь был парень. Кабы не я, пропал бы ни за грош; как пить дать, кончил бы каторгой. А так, вишь, аж в Козу залетел…

— Да уж, — хмыкнул Крис.

Обер-опер вскинулся было, поглядел внимательно, однако смолчал.

С реки повеяло прохладой. Спокойное солнце висело над далекими холмами. Зеленые рощи, тянущиеся от самой околицы, пыль, клубящаяся над дорогой, и знакомый запах оолльего кизяка, кучами уложенного поодаль, были столь обычными и мирными, что Кристофер Руби, чуть прищурившись, окинул взглядом группу людей в желтых повязках, окружавших бунтовщика.

— Вы уверены, князь, что он не откажется говорить?

— Я уверен, что все устроится, Христофор Вонифатьич. О! Кажись, начинают!

Один из стоящих вокруг человека-изваяния заговорил.

— Пора, начнемте, дети Тха-Онгуа, во имя Творца, — сказал он не очень громко. — М'буула М'Матади, Сокрушающий Могучих, почтил вас присутствием. Но он не станет вести суд и выносить приговор. Он поручает вам разрешить это богопротивное дело согласно «Первозаповеди» и воле избранных вами людей. Решайте без злобы, без мести, без мягкости, а как велит закон предков, как подскажет вам Тха-Онгуа.

Желтая повязка колыхнулась. Говоривший поклонился народу и судьям, затем, придерживая ладонью длинный ттай, молодцевато вернулся на место и застыл по левую руку М'буула М'Матади.

Люди проводили его молчанием. Недавно еще говорливые, сейчас все они были молчаливы, сумрачно-сосредоточенны, и только со стороны, где расположились женщины, слышались проклятия и брань в адрес Кштани.

— Нечего переводить, — буркнул Мещерских в ответ на невысказанный вопрос Криса. — Лаются, дуры. Между прочим, половина из них такие же шлюхи, если не хуже. Верно говорю, Ромуальдыч?

Ромуальдыч с готовностью закивал.

— Йа Тха-Онгуа ут'кху, кйа Тха-Онгуа утммуакти тху, — поднимаясь с места, нараспев произнес каноноревнитель.

— Тха-Онгуа йкутху мтуа! — ответила толпа, кто громко, кто вполголоса, кто благочестивым шепотом.

— Итак, начинаем суд, дети Творца. Судить будем мы, жители Ткумху, и весь народ по правде, по закону предков, завещавших нам «Первозаповедь», — поднимая над головой желтый камень, продолжал ийту. — Все ли вы знаете дело, которое собрало нас тут?

— Все, все знаем, — донеслось отовсюду.

— Тогда пусть выходит сюда почтенный Йайанду и прилюдно расскажет, что знает, — обращаясь к народу, предложил ийту.

Из толпы вынырнул сумрачный, с хмурым лицом и растерянным взглядом человек в рваной зеленой рубахе секон 'Дхэн 'Дъ и непромокаемых галошах. Держась мозолистой ладонью за сердце, он приблизился к судьям и неловко, с достоинством поклонился.

— Говори! — коротко сказал ийту.

Толпа, затаив дыхание, напряженно слушала.

— Что говорить, — так же коротко ответил Йайанду. — Я всегда был послушен закону. В числе прочих меня взяли прокладывать путь Железному Буйволу, и я копал землю не хуже остальных. Скажу правду: платили мне очень хорошо. — Он вытянул ногу, не без гордости предъявляя городскую обувку, но тут же вновь помрачнел. — И когда мне соседи сказали, что женщина, которая пришла в мой дом из рода Момод'УДиолло, — протянул он с невыразимым презрением, — ведет себя, как сука, как блудливая мйау, я не поверил…

— Подробнее, подробнее! — крикнули из толпы.

— Говори подробнее, почтенный, — подтвердил ийту.

Йайанду пожал плечами.

— Покидая дом на десять десятков дней, я подумал: зачем мне на это время жена? Как делают многие, я отвел ее в поселок Могучих и велел найти мужчину, который пожелает в мое отсутствие наслаждаться ее ньюми, а плату я определил в два крьейди…

— Не много ли? — озабоченно спросил ийту.

— Я муж, и мне лучше знать цену ньюми моей жены. — Йайанду гордо подбоченился, но тотчас вновь сник. — Вернувшись домой, я получил от нее не два, а три крьейди, и она сказала, что ее Могучий готов платить мне столько же каждые три десятка дней, которые она проведет в его доме…

— Три крьейди? — удивленно приподнял брови ийту. В толпе завистливо присвистнули. Йайанду приосанился.

— Какой мужчина откажется от предложения глупца? Я подумал: мне хватит второй жены, а если нет, то за полкрьейди в три десятка дней я всегда найду себе временную жену. Разве не так?

— Справедливо и умно, — ийту кивнул. — Продолжай. Йайанду нахмурился.

— Все подтвердят: я был доволен своей добычливой женой. Но пришел М'буула М'Матади, и я прозрел. Я подумал: негоже женщине нгандва радовать своей ньюми презренного Могучего. И я послал сына сестры в поселок Могучих, приказав взять плату за последние три десятка дней, а жену привести обратно ко мне. Но эта сука…

В толпе послышались голоса, насмешливые возгласы, вздохи. Ийту строго глянул, и все стихло.

— Я сам из достойного и твердого в соблюдении обычаев рода. Мне негоже произносить имя этой…

— Твари, грязной блудни! — выкрикнула какая-то женщина.

— Это сказала ее мать, — указав на кричавшую, промолвил Йайанду. — Что же говорить мне? Я мужчина, и я хотел узнать правду.

— Каким образом? — тихо спросил ийту.

— Я отправился в поселок Могучих вместе с двумя своими родичами и двумя молодыми людьми из нашего селения. Я хотел, чтобы были свидетели поведения женщины, жившей в моей хижине, — хмуро сказал Йайанду.

Было ясно, что так он назвал жену не только ради соблюдения этикета нгандва, но и потому, что она противна и ненавистна ему.

— И что же? — подал голос один из судей.

— Люди не лгали! В тот же день мы, все пятеро, стали очевидцами бесстыдства этой женщины, — не глядя, показал он пальцем через плечо на стоявшую без юбки, съежившуюся от стыда и страха женщину, укрытую черным колпаком. — Ее не было в доме, когда мы пришли за ней. Она была со своим Могучим в з'Долевой, куда не пускают честных нгандва; она плясала с ним так, как пляшут Могучие, и она целовала его прилюдно… Толпа оцепенела.

— Кто твои свидетели?

Из толпы вышли четверо, по виду — станционные рабочие, укладчики или землекопы. Один был еще очень молод, весен семнадцати, не старше, прочие повзрослее.

— Мы! — в один голос сказали они, приблизившись к судьям.

— Поклянитесь перед Высью, что каждое ваше слово — правда и что ложь не осквернит вашу совесть.

И ийту, время от времени поглядывая на бесстрастно молчащего М'буулу М'Матади, коротко произнес несколько фраз из «Первозаповеди», говоривших о святости домашнего очага нгандва'ндлу, людей нгандва. Потом все четверо, ничего не понявшие из древних, непривычно звучащих слов, подняли руки и, поцеловав солнечный луч, замерший на поднесенном ийту камне, начали рассказывать подробности того, что видели своими глазами…

Внезапно все замерло. Стало так тихо, что слышен был летучий шорох осыпающегося под порывами ветра песка и легкий шум деревьев, отстоящих на самом берегу Уурры, довольно далеко от места судилища.

— Так это все и было, — завершил рассказ старший из свидетелей, и все четверо, повинуясь разрешающему кивку ийту, вернулись на свои места.

Каноноревнитель сокрушенно покачал головой.

— О времена… Скажи, почтенный Йайанду, хочешь ли ты добавить что-либо к тому, что уже сказано?..

Оскорбленный муж скривил губы.

Нечего добавлять. Правдивые свидетели поведали все, не умолчав ни о чем. Во имя правды, принесенной людям нгандва светлым М'буула М'Матади, посланником Творца, он потребовал от жены вернуться, но мерзкая дрянь отказалась наотрез, сказав, что подала на развод, как это водится у Могучих. А когда он счел нужным привести доводы, предусмотренные «Первозаповедью», ее любовник отнял у него резную дубинку для усмирения непокорных жен и сломал об его, Йайанду, голову, чем нанес несмываемое оскорбление не только ему, законному мужу, но и всему роду И-Йан, ибо приведенная в негодность тъюти передавалась из поколения в поколение…

Йайанду гневно топнул ногой.

Всеми уважаемый мьенту О'Биеру, тоже — Могучий, который сейчас присутствует здесь, может подтвердить: с законной просьбой вернуть жену Йайанду пошел к начальнику стойл Железного Буйвола. И что же? Сперва ему велели предъявить какое-то брачное з'видетельство, потом предупредили, что жена — слыханное ли дело? — не собственность мужа и что ее нельзя учить уму-разуму при помощи тьюти…

— А потом мне было сказано, что грязная тварь уже не вернется в мой дом, потому что теперь она уже не она, а мъисьис Кеннеди и подала прошение о получении гражданства Галактической Федерации, — последние слова Йайанду произнес едва ли не по слогам, но практически не коверкая. — Я не хочу знать, что означает все это. Я понял одно: правда Могучих существует только для них самих, но не для людей нгандва. И тогда я пошел в степь…

Да, он пошел в степь, он разыскал в степи стан М'буулы М'Матади, он пал на колени перед посланцем Творца и, поцеловав ногу его, просил во имя Тха-Онгуа восстановить попранную справедливость. И не было отказа! Храбрые Инжинго Нгора тайно отправились в селение Могучих, пришли в дом, где грязная тварь предавалась блуду с бесчестным похитителем, накинули им на головы травяные накидки, и вот они стоят здесь оба — та, чье имя он не желает помнить, вместе с тем, кто склонил ее к позору и греху!

Толпа подалась вперед, стоящие в задних рядах вытянули шеи.

Колпаки упали.

Полунагая, в грязной, изодранной, спускавшейся к босым ногам рваными клочьями рубахе, белая от стыда и страха, ежась под колючими взглядами сородичей, стояла молодая, едва переступившая порог третьего десятка весен, женщина. Непрекращающаяся мелкая дрожь била ее. Лицо, грудь, руки, все тело тряслось как в лихорадке.

Ее соблазнитель, плотный приземистый Могучий лет тридцати, стоял рядом со скрученными за спиной руками. Как только колпак был снят, он повел себя недостойно. Сплюнул, выражая полное неуважение к судьям, не проявил почтения к М'бууле М'Матади, а на замечание каноноревнителя сперва не ответил вовсе, а затем откликнулся неразборчивым бурчанием. Усыпанное светло-коричневыми пятнышками лицо его было унизительно веселым, словно его не касались ни рассказ истца, ни вопросы ийту, ни ответы очевидцев, наперебой свидетельствующих о бесстыдстве преступников. Лишь однажды, когда женщина, подавленная подробностями рассказа четверых, зарыдала, глотая рвущийся из горла крик, меж рыжих ресниц похитителя чужих жен мелькнула тревога, и он, чуть сдвинувшись, коснулся плечом плеча распутницы.

— Кто может опровергнуть свидетелей, заставших этих людей в грехе и прелюбодеянии? — указывая на преступную пару, спросил ийту.

Толпа заворчала.

— Что там опровергать? Эта блудница всему селению раззвонила, что намерена улететь в Высь!

— Все верно!

— Гадина! Притворялась скромницей, а сама оскорбила уважаемого человека!

— Убить их надо! Камнями, как гхау поганых, — срывая с седой головы покрывало, дико закричала, подавшись вперед, мать развратницы.

И тотчас одобрительно загалдели женщины.

— Правильно сказала, Муу-Муу! Как шелудивых гхау, чтобы другим неповадно было!

— Тише, длинноволосые! Суд еще не закончился, — поднимаясь с камня, остановил их старец, восседающий посредине. — Решать будем после, а сейчас пусть скажут сами эти… Скажи, женщина, почему ты впала в грязь и грех с этим мужчиной? — не глядя на подсудимую, спросил он. — Может быть, муж твой плохой, не годится для брачной жизни? Или же твой Могучий отрекся от своих заблуждений и признал правду Тха-Онгуа?

Все насторожились. И хотя это была обычная судебная формальность, предусмотренная «Первозаповедью» для таких случаев, тем не менее толпа жадно уставилась на преступницу, ожидая ее ответа. Но она, по-видимому, не только не поняла, а даже не расслышала ответа.

Который, однако, было необходимо получить.

— Отвечай! — присоединился к судье каноноревнитель.

Искусанные губы женщины слабо пошевелились, но и слабенький шепот в абсолютной тишине был отчетливо слышен:

— Джех, Джех… Скажи же им, Джех… Лицо Могучего передернулось, рыжие волосы встали дыбом.

— Руки развяжите, чур-рки захарчеванные! — Он, оказывается, неплохо владел нгандуани, разве что слегка пришепетывал. — Совсем озверели, да? Я ж в Машке братве все расскажу, — глаза его сверкнули, — вам, козлы, Дугермез раем покажется! — Теперь он обращался уже только к обер-оперу: — Кирила Петрович, батяня, глянь, что чучмеки с моей скво вытворяют! За что? Может, у нас с Шуркой любовь! Может, я ее с собой на Ундину забрать хочу?

При упоминании Ундины женщина встрепенулась. Крис Руби, мало что понимая в происходящем, до сих пор предпочитал помалкивать в предвидении грядущих переговоров. Но отчаянные крики поселенца пропустить мимо ушей было невозможно.

— Господин обер-опер, сделайте же что-нибудь!

— Да уж, видно, пора… — невозмутимо буркнул Мещерских.

Натянув потуже фуражку, он отцентровал ее так, что кокарда оказалась строго над переносицей, одернул куртку и надул щеки.

— Ты, Джек Кеннеди, заткни хлебало, с тобой у меня особый разговор впереди! — Рык его рухнул на , толпу, вмиг погасив гам. — А вы, люди, цыц! Я сказал: цыц! Погалдели, и будет! Слышите? Слушали все.

— В ваши дела я никогда не лез, — продолжал обер-опер, несколько сбавив тон. — Это всем ведомо. Так?

Никто не оспорил.

— А только тут, братцы вы мои, уже не ваши дела. — Мещерских развел ручищами, как бы извиняясь. — Джеймс Сайрус Кеннеди есть гражданин Галактической Федерации, следственно, туземной юрисдикции отнюдь не подлежит. Как и законная супруга его, Кштани, — обер-опер осенил себя крестным знамением, — во святом крещении Александра Федоровна. Так что, граждане аборигены, попрошу расходиться! А ты, Ваяка, — он повернулся к М'бууле М'Матади, по-прежнему молчаливому и бесстрастному, — балуй-балуй, да знай меру. Ну-тка, скажи им, пущай уймутся, не то… Ты ж меня знаешь!

Князь, похоже, нисколько не сомневался, что ему ответят.

Действительно, изваяние ожило.

— Я знаю тебя, мьенту О'Биеру. Многие здесь знают тебя. И чтут. Ибо ты справедлив. Зачем ты обращаешься ко мне? Я, М'буула М'Матади, здесь такой же зритель, как ты. Судят люди. Их и следует спрашивать. — Пылающие очи чуть сдвинулись влево. — Что ответишь защитнику ты, мудрый ийту?

— Защищать их незачем, — гневно вскинулся каноноревнитель, — да и от чего защищать?.. От собственной грязи и от греха спасет один Тха-Онгуа, но она, эта нечестивица и блудница, забыла и Творца, и «Первозаповедь», и обычаи предков, а он, презренный, даже и не желал знать! Ты мог, — он резко повернулся к притихшему поселенцу, — ты мог уйти в степь, припасть к ногам Сокрушающего Могучих, и свет Творца воссиял бы над тобою! Тогда ничто бы не мешало тебе, открыто придя в поселок, просить почтенного супруга уступить тебе женщину, а он, подумав, назначил бы выкуп. Так поступают честные люди! Не правда ли, уважаемый Йайанду?

— Верно, — кивнул потерпевший. — Дети Творца всегда договорятся.

— Но нет, ты поступил иначе! Как гхау, вы удовлетворяли свою похоть, как гхау, вы и умрете, — гневно завершил ийту.

Вздох, тяжелый и протяжный, прошел над толпой. Старец в зеленой повязке, опираясь на костыль, поднялся на ноги.

— На основании заветов «Первозаповеди» и по воле Тха-Онгуа, открытой нам устами М'буулы М'Матади, эти грязные животные подлежат позорной смерти в ямах. Каждый Истинно Верный, каждый мужчина и каждая женщина, присутствующие здесь, с чистым сердцем и с твердой верой должны кинуть камень в них. Мужчины — в негодяя Могучего, опозорившего честь людей с берегов Уурры и хижину почтенного Йайанду. Женщины — в блудливую потаскуху, забывшую Творца, мужа и закон. Ведите их, и да свершится суд по воле Тха-Онгуа.

Толпа задвигалась.

Шевельнулись и оцепенело стоящие осужденные.

Рыжий поселенец, отчаянно брыкаясь, выкрикнул что-то, чего не смог разобрать Крис, но отлично понял Мещерских. Но двинуться на выручку уже не смог: толпа сжала круг, плотным кольцом окружив землян.

Джек Кеннеди яростно отбивался, выкрикивая ругательства на лингве и на нгандуани, пытался вырваться из десятка рук, отрывающих его от вопящей женщины.

— Только теперь понял, что перед Творцом все равны? — усмехнулся ийту. — Продолжайте, люди, М'буула М'Матади смотрит на вас!

Две женщины вытолкнули вперед осужденную, а третья, пожилая, с сухим и морщинистым лицом, стала остригать ее пышные волосы большими, грубо сделанными ножницами, которыми по весне стригут мбэбэ.

Могучего, упиравшегося и пытавшегося ногами отбиться от схвативших его мужчин, поволокли к яме, вырытой у дороги. Вторая чернела рядом. Темные неширокие дыры, локтей по шесть-семь глубиной, с краев которых еще осыпался песок. Сырой запах приречной земли шел от влажной ямы. По обе ее стороны уже выстроились мужчины, разбирая камни из заранее насыпанной горы камней; тут были острые обломки гранита, и круглые булыжники, и собранная подростками крупная речная галька, и большие, величиной с некрупную мйау, куски черного камня, принесенные из оврага.

У второй ямы толпились старухи, нетерпеливыми возгласами подгоняя обступивших блудницу женщин.

— Батя-а-аня! — в крике уже не было угрозы, только дикий страх.

Обер-опер рванулся изо всех сил, но тщетно. Джек Кеннеди еще раз попытался вырваться, но связанные руки мешали ему. Он тяжело вздохнул и затих, обводя мужчин затравленным взглядом. На миг все замерло. Потом стоящий позади него крепыш пихнул поселенца в спину, другой поддал коленом, и Могучий с глухим воплем свалился в яму. И тотчас же туда полетели камни…

Били все: и старики, и молодые; бросали судьи и каноноревнитель, мальчишки, калеки и даже семеро Инжинго Нгора из свиты Сокрушающего Могучих, люди чужие в этих местах и не знающие никого из здешних. Вне общего безумия остались только зажмурившийся Крис, багровый от ярости Мещерских и меленько крестящийся Ромуальдыч.

Только М'буула М'Матади пребывал недвижен; руки его симметрично лежали на коленях и белый огонь, то вспыхивая ослепительными молниями, то приуга-Gaa, горел в немигающих очах…

Вопли стихли, а камни все летели в яму. Женщина в ужасе закрыла лицо ладонями, но ей развели руки.

Родная мать с ненавистью подтолкнула ее к яме, другая женщина, некогда принявшая ее из материнской утробы, толчком в подбородок приподняла опущенное к земле лицо.

— Смотри, потаскуха, любуйся, каков теперь твой Могучий!

Осужденную бросили в яму, и град камней посыпался на нее.

Били только женщины и дети. Мужчины молча и сурово стояли осторонь, исподлобья разглядывая орущих, яростно швыряющих камни женщин…

— Все кончено. Обе свиньи забиты камнями, их грязные тела зароют после наступления тьмы далеко за частоколом ймаро, — сообщил ийту, почтительно кланяясь М'бууле М'Матади.

— Тха-Онгуа лучше нас знает пути жизни и смерти. Поступайте с телами так, как велит «Первозаповедь», — тихо ответил тот.

И вновь заледенел.

— Пусть Могучие приблизятся! — выкрикнул один из желтоповязочной свиты. — Посланник Творца будет говорить с ними.

Толпа расступилась.

— Ты, пришедший из большого поселка за Ууррой, слушай слово Сокрушающего Могучих! — толмач обращался к Руби на прекрасной лингве, не обращая внимания ни на обер-опера, ни тем паче на Ромуальдыча. — Говорящему с Тха-Онгуа известно, зачем ты пришел. Ты прислан сказать, что все прощено и забыто, что М'буула М'Матади может вернуться к престолу Подпирающего Высь, — бронзу тона согрела насмешка, — и снова стать его Левой Рукой. Ты намерен пригрозить яростью Большого Могучего и гневом Великого-Могучего-Который-Далеко. Ты хочешь потребовать, чтобы Инжинго Нгора не разрушали тропы Железного Буйвола и не увозили в степь твоих сородичей, обидевших людей нгандва. Посланник Творца, Говорящий с Тха-Онгуа, говорит тебе: нет, нет и нет. Уезжай прочь!

Миссия прервалась, не начавшись.

Досадно.

Но на такой случай у Кристофера тоже имелся довод. Ultima, так сказать, ratio regis (Последний довод королей (лат.).) и полномочных представителей.

— Князь, вы при фильтрах? — озабоченно шепнул Руби.

— Валяйте, чего уж там. — Мещерских крутанул ус. — Мы с Ромуальдычем ко всему привычные.

Крис резко выбросил вперед руку.

На ладони расцвел слепящий, исступленно-белый цветок, и яростный грохот, раскидав по небу тучи, бросил ничком наземь перепуганных жителей Ткумху, но желтоповязочники устояли, позволив себе разве что почти незаметно вздрогнуть. Лишь двое, стоящие как раз напротив Криса, отшатнулись, непроизвольно втянув головы в плечи.

— Это младший брат грома, который придет покарать вас за дерзкую непокорность, — торжественно объявил Кристофер Руби.

М'буула М'Матади не пошевельнулся, и взор его по-прежнему был устремлен куда-то вдаль. Только когда всхлипы угасли, а шевеление в людской массе понемногу сошло на нет, он вдруг спокойно и бесстрастно, но с холодной угрозой сказал:

— Огенде и Ут-Камайя!

Двое из приближенных склонили головы.

— Внемлем твоим словам, Сокрушающий Могучих!

— Ты, Огенде, был среди тех, кто опустил лестницу в мою позорную яму. Ты, Ут-Камайя, одним из первых преклонил колена перед правдой Творца и убедил односельчан следовать за мною. Твоя сестра греет мое ложе, и я ел кашу харри у твоего очага.

— Мы верные слуги Тха-Онгуа и твои. Сокрушающий Могучих.

— Поэтому я благосклонен и милостив к вам. Отправляйтесь тотчас же на скалу Айпах и бросьтесь в омут, — все так же спокойно приказал М'буула M'Maтади.

Кристоферу Руби показалось, что все присутствующие вдруг затаили дыхание, такая тишина повисла над полем. Наконец молчание нарушил один из Верных, тот самый, что говорил с толпой, объявляя начало судилища:

— Твоя воля — это воля самого Тха-Онгуа. Но позволь, о М'буула М'Матади, понять твой приговор, дабы уходящие в Высь приободрились, а остающиеся на Тверди смогли объяснить сородичам твою мудрость.

Медная маска вновь чуть дрогнула.

— Огенде и Ут-Камайя покрыли позором всех Истинно Верных. Когда этот юнец сотворил гром, они в испуге пригнули головы.

Огенде и Ут-Камайя, бледные настолько, насколько может быть бледен уроженец берегов Уурры, распластались в пыли, сложив руки на затылках, потом молча поднялись и удалились к утесу.

Никто из желтоповязочных не взглянул в их сторону.

— Хорошо, если бы Могучие знали, как по воле Творца караем мы, Инжинго Нгора, даже самых преданных и благочестивых, когда им хотя бы на миг изменяет сила духа, — так же спокойно продолжал М'буула М'Матади. — Но меня не занимают мысли омерзительных, вспарывающих грудь Тверди. И глупцов, которые слишком надеются на прирученный гром. Слушай меня, посланец обреченных! — Холодный белый огонь впился в глаза Криса, и не было никакой возможности отвести взгляд. — Я оставляю тебе жизнь. Но не даром. В уплату ты расскажешь там, откуда пришел, обо всем, что видел. Ты скажешь свинье, именующей себя Подпирающим Высь, что у него еще есть время прийти и поцеловать мне ногу; тогда я позволю ему дышать. Но пусть помнит: время течет быстро. — Огненный взор приугас. — Своим сородичам, которые не сделали плохого, ты скажешь: Тха-Онгуа готов усыновить их, а если они не желают увидеть свет, Творец дозволяет им убраться прочь, в Высь, из которой вы, Могучие, явились. Но пускай не забывают: выбор следует сделать до исхода месяца высоких трав. Потому что, запомни и передай это пославшим тебя, тогда мы перейдем Уурру и зажжем пламя жаахата на том берегу. Прочь!

Он перевел взгляд на обер-опера и-о чудо! — заговорил на ломаной лингве, жестом приказав толмачу умолкнуть:

— Мьенту О'Биеру! Много весен обитаешь ты рядом с людьми нгандва, и власть твоя велика. Но никто не может сказать, что хоть раз ты сошел с пути правды, ни по ошибке, ни ради выгоды. Если совершал зло человек нгандва, ты надевал на него железные браслеты, и он уходил туда, откуда не возвращаются. Если скверно поступал кто-то из Могучих, ты не пытался оправдывать его, не искал виновников среди беззащитных нгандва. Ты разнимал враждующих. Ты защищал обиженных, даже если обидчиками были твои сородичи… — Голос его был невероятно мягок. — Нынешней ночью мне было видение. Творец говорил со мною и сказал: О'Биеру, сам того не ведая, уже пришел к свету! Признай же, честный мьенту, себя сыном Тха-Онгуа, поцелуй ногу Того-Кто-Слышит-Голос-Творца, поклянись в верности и встань по правую руку мою!

Толпа, уже вполне пришедшая в себя, восторженно ахнула.

Поведя головой, обер-опер нашел взглядом Криса, стоящего в кольце плечистых молодчиков. Подмигнул.

Привычно отцентровал фуражку.

— Ты тут, пацан, говори, да не заговаривайся, — он всхохотнул, и Кристофер Руби с ужасом осознал, что хохоток не наигран. — Ностальжийские ровсы присягают единожды. И ты мне не Президент. Наш Президент — Даниил Александрович, а ты, Ваяка, вор и самозванец!

Сделалось очень тихо и жутко. Первым опамятовался Ромуальдыч.

Растолкав людей нгандва, он вырвался вперед, к обер-оперу.

— Батюшка Кирила Петрович! Не упрямься! Что тебе стоит? Плюнь да поцелуй у злод… (тьфу) поцелуй у него ножку!

Охнул, заметался обезглавленной курой и рухнул в ноги М'бууле М'Матади, задирая мокрое от слез лицо.

— Отец родной! Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти его; за него тебе выкуп из Козы пришлют; а для примера и страха ради вели повесить хоть меня, старика!

Ттай сверкнул в воздухе, но уголок губ М'буулы М'Матади воспрешающе дрогнул. Старика подхватили и отшвырнули обратно в толпу.

— Пусть так, мьенту О'Биеру. — Сокрушающий Могучих по-прежнему говорил сам, но теперь в голосе его тоже звенело белое пламя. — Воля Творца непреступима, хочешь ты того или нет. Я предложил тебе стоять по правую руку мою, но ты отказался. Теперь я не предлагаю. Я говорю: мой верный Г'Хавно, луну назад объевшись кхини, захлебнулся черным поносом; мне нужен новый чесальщик пяток из рода Могучих, и очень хорошо, что им станешь ты. Эй, Инжинго Нгора! Наденьте на него ошейник!

Пятеро в желтых повязках двинулись вперед, двое — с копьями на изготовку, трое — с обнаженными ттаями.

Поселковые отшатнулись, расширив круг.

Кирилл Мещерских выпрямился.

Он сразу же понял: это конец. Ему уже не суждено дождаться дивидендов по акциям, он не вернется на Ностальжи в блеске богатства и славы, не отстроит Слащевку, не выкупит Кутепово и не пожертвует собору Святого Лавра Корнильского в Санкть-Первопоходбурхе новый алтарь, у которого потомки могли бы молиться за упокой души его основателя.

Понял он, что уже никогда не сможет даже мечтать о руке милой Поленьки, меньшой из семи дочерей дражайшей Пелагеи Филимоновны, гражданской вдовы арматора Эпаминондоса Онанизиса.

А еще обер-опер знал наверняка: поселковые не станут вязать его, даже если им прикажут. Желтоповязочников же не более полутора десятков. Этого слишком много, чтобы отбиться. Но мало, чтобы взять его живьем.

Он, столбовой ровс, прямой потомок Синеуса по отцовской линии, не будет бегать на поводке у стремени оборзевшего малолетки Ваяки…

Плохо, конечно, что кобура пуста.

Ну что ж делать: как легло, так легло.

Князь Мещерских перекрестился, вырвал из ножен шашку и, сделав глубокий вдох, словно собирался нырнуть, пошел навстречу осторожно подступающим Инжинго Нгора…


Кхарьяйри. День окончательных решений.

Каждый мальчишка дгаа грезит подвигами, но не всем посчастливилось родиться в Дгахойемаро, главном поселке потомков Красного Ветра, где живет дгеббемвами, великий вождь горцев, и его грозные, но добрые и мудрые воины. К ним можно подойти, напроситься на испытание и, если повезет, стать при ком-то из них вестоношей-отшло, а то и тлаатли, мальчиком, подносящим копья.

А в глухомани, среди Черных Трясин, подносить копья некому.

Еще вчера Квакка-Лягушонок мог лишь бормотать наизусть песни сказителей, не смея и мечтать о встрече с героями своих снов. Сейчас они совсем рядом — и храбрый Мгамба, чей лик подобен черной луне, и М'куто-Следопыт, словно бы парящий над тропой, а тот, кто несет Квакку на широких плечах, крепко ухватив за щиколотки, — конечно же, H'xapo, славный на всю сельву Убийца Леопардов, правая рука нгуаби. Тут и сам Пришедший-со-Звездой. Его нельзя не узнать: светлые глаза, густая рыжая борода, кожа, докрасна опаленная солнцем гор.

Как мечтал Квакка-Лягушонок увидеть их всех наяву! Но сейчас он отдал бы все, даже заветный зеленый камешек, только бы оказаться не на плечах знаменитого воина, а в своем родном Кулукулу, затерянном среди зыбучих дрягв Черной Топи…

Квакку трясло от ужаса.

Ему было гораздо страшнее, чем вчера, когда старшие послали его к взрослым воинам, велев отвлечь их плачем и стонами. Конечно, он боялся, но стыд показаться трусишкой пересиливал страх, а потом оказалось, что воины совсем не злы и не хотят обидеть его, маленького и беззащитного. Наоборот, они принялись участливо расспрашивать Лягушонка, но расспрашивали совсем недолго, потому что оба упали, задергались и посинели, и в тот же миг по тропе помчались быстрые тени; одна из них мимоходом хлопнула малыша по плечу, и на место страха пришла гордость: теперь он, Квакка, — тоже воин!

А потом стало так шумно, суматошно, весело, что не было времени бояться. И только уже утром, когда он плелся по тропинке, все больше и больше отставая от своих, страх пришел опять, потому что, как ни скулил он, волоча потянутую ногу, никто так и не оглянулся, даже брат Брекка…

Он забился в мокрые кусты и свернулся клубочком, дрожа от рассветной сырости, боли и одиночества, а где-то в груди ползала склизкая змейка, остро покусывая сердце; время от времени перехватывало дыхание, губы тряслись, и Квакка понял, что хуже этого страха уже не может быть ничего, он думал так до тех пор, пока не пришел рассвет и вместе с рассветом — песий лай, такой хриплый и злобный, что Лягушонок вдруг перестал быть.

Но не навсегда.

Хмурые бородатые воины не дали собакам его съесть. Они отнесли Квакку туда, где прошлым вечером он стал воином, и там, среди тлеющих обломков, Лягушонок сперва увидел растерзанные женские тела, а потом понял, почему Брекка не подождал его. Брата не было среди уходивших. Брат лежал здесь вместе с Рыбцом, Мальком и близнецами-забияками из соседнего Кулукулу-на-Сваях. Квакка узнал их сразу, хотя все шестеро страшно обгорели, а из груди каждого торчали глубоко вбитые колышки, словно Брекка и прочие были не павшими в честном бою воинами, а ночной нечистью. Вот тут-то и узнал Квакка, что такое настоящий ужас. Его о чем-то спрашивали. Он не мог говорить. И чем дольше он закатывал глаза и стучал зубами, тем мягче становились лица воинов. Кто-то погладил Лягушонка по голове, кто-то сунул ему кусок лепешки, но есть он тоже не смог, зато вдруг вспомнил Немака И, которого три лета назад хватал большой крокке. И сумел вырваться, но перестал говорить, и теперь с ним все ласковы, хотя раньше собирались утопить за кражи улова из чужих сетей.

Квакка не хотел, чтобы чужие дядьки уложили его на гарь и вбили в сердце колышек, как бедному Брекке. Он обещал бабушке обязательно вернуться. С подарком. Воину не пристало обманывать бабушку.

Значит, нужно онеметь.

Навсегда.

Как И.

И Лягушонок онемел.

Даже когда появились герои его снов, даже когда сам нгуаби, ухватив его за плечи, кричал: «Где Вождь? Ты видел Вождя? Хоть кивни, если видел!» — умный Квакка не вымолвил ни слова…

Подвывал, закатывал глаза и слушал.

Сейчас, восседая на плечах Убийцы Леопардов, Лягушонок пытался и никак не мог унять мелкую ледяную дрожь. Старшим неслыханно повезло: внезапный пожар прервал ночные забавы, и они успели уйти. А местным очень не понравилось то, что они делали в поселке. Но его, онемевшего от ужаса, не обидели. Наоборот, напоили соком и даже заставили все-таки съесть ломтик лепешки. Потому что он маленький, ему только десять весен, над его бровями нет еще родовой насечки. Квакка нем, но не глух! Бородатые дядьки с копьями сказали воинам нгуаби, пришедшим позже, что он, Лягушонок, наверное, сынишка одной из тех страшных мертвых женщин. И могучий Мгамба ответил: может, так, а может, и нет, но они заберут малыша с собой. В большом поселке Кхарьяйри, сказал Мгамба, есть хорошие знахари, умеющие снимать Затыклу Назигда — печать молчания. И быстроногий М'куто согласился: правильно. Все насечки и обереги убийц уничтожил огонь. А мальчишка наверняка что-то видел и что-то слышал, если расспросить его умно и без спешки, можно будет понять, кого искать и кому мстить. Конечно, недобро усмехнулся Следопыт, лучше было бы попытать самих ночных нелюдей, вернув их на время с Темной Тропы. Жрецы Кхарьяйри умеют это. Но, как ни жаль, уже поздно: воины, пришедшие первыми, поспешили пробить колышками поганые сердца…

Адгаангуаби и огромный H'xapo ничего не сказали.

Только переглянулись.

И Квакка понял: немой или нет, он пропал.

Могут ошибаться хмурые, чем-то рассерженные бородачи. Могут обмануться и воины нгуаби, даже такие славные, как силач Мгамба и М'куто-Следопыт. Но смешно даже думать, что кто-то сумеет ввести в заблуждение Пришедшего-со-Звездой или беспощадного Убийцу Леопардов, за особую ярость в бою прозванного Сержантом…

Они знают про него все.

Но ведь тогда они должны знать и то, что маленький Лягушонок ни в чем не виноват. Он просто не хотел всю жизнь рыбарить на болотах. Он уже был Ква-Икринкой и ходил с удочкой, потом Кваком-Головастиком — и бил двузубой острогой донных усачей. А скоро Квакка-Лягушонок, умеющий ставить перемет, выучится таскать сеть, станет Юрким Лягухом — на веки вечные, до самой смерти, и не бывать ему ни Бакланом, ни даже Селезнем, а уж тем более не носить гордого имени, придуманного некогда бабушкой и сладко звучащего в снах: Громокипящий Кергуду.

Не может быть, чтобы это было правильно.

Вот почему, когда Брекка, старший брат, сказал отцу, что уходит в Дгахойемаро, где станет воином самого дгеббемвами, который раньше звался Дгобози, а нынче взял имя Ккепе Лю т'Та, Багряный Вихрь, печень Лягушонка дрогнула. Пусть он младше Брекки на три с половиной весны, но ничем не хуже! И взрослые двали, пришедшие из самого Дгахойемаро собирать ватажку болотников, осадили друзей Брекки, поднявших было на смех малыша Квакку: для храброго нет запретов, сказали они, пусть идет с нами, если он докажет, что готов отвергать ложные табу, как положено истинному дгеббе, Багряный Вихрь примет его в воины наравне со старшими.

И он вел себя храбро, достойно, как подобает воину. Он один одолел двух вражеских стражей, и не беда, что не силой, а хитростью: хитрость на тропе войны — не подлость, а доблесть! А женщин он совсем не трогал, и даже когда старшие в награду за доблесть дали ему нож, он крепко-крепко зажмурил глаза и ударил только тогда, когда Брекка начал дразниться! И потом, он никак не мог убить ту старуху… как же можно убить с закрытыми глазами?.. но все равно, когда в лицо плеснуло теплым, брат сразу перестал насмехаться, хотя Лягушонка вырвало прямо Брекке под ноги…

Теперь Квакка не рыбарь, а воин, ничем не хуже Убийцы Леопардов, только гораздо меньше, иначе большие двали из Дгахойемаро не наградили бы его красивым ожерельем, которому наверняка обрадуется бабушка!

За что же убивать малыша Квакку, который ни в чем не виноват?!

Пусть отвечают старшие. Ведь это они сманили Лягушонка из дому и подослали его к стражам, и ножик ему дали тоже они. А потом еще и бросили. Одного. В лесу. Маленького, беззащитного. Нельзя так делать! Запрещено оставлять в беде товарища; великое, непростимое дгеббузи…

Жесткие пальцы H'xapo сжались, словно челюсти зеленого крокке.

Лягушонок жалобно вспискнул.

Убийца Леопардов — колдун! Обтает его мысли. Нет, уже прочел и сейчас, прямо на придумывает страшные пытки!

— Шью шьякки. — вполголоса выругался сержант. Он совсем не хотел причинять мальчугану боль; бедолаге и так здорово досталось.

— Ддуддаге? (Очень больно? (дгаа).).

Молчит. Все время молчит. Немудрено, что видел он, способно ослепить разум даже взрослому и опытному, даже последним охотникам за головами, которые еще живы, но, к счастью, слишком стары, чтобы, оторвав морщинистые зады, ходить в сельву. Скорее бы Кхарьяйри! Там лекари, могут, подлечат… но все равно никогда не забыть мальчонке эту ночь…

Да что мальчонка! Сам H'xapo, придавший многое, с трудом сумел сохранить подобие невозмутимости. глядя на останки Лесных Сестер и тех несчастных, что на беду свою именно в этот недобрый час оказались в Обители. Как Ваарг-Таанга, Владычица рака, допустила такое? Она ведь тоже женщина, какой носитель иолда мог решиться на то, за что ответит и семью семь поколений его ни в чем не повинных потомков?!

Слава Творцу, среди мертвых не. оказалось Вождя. Но кощунство не стало от этого меньшим. Стало быть, их целью была не Вождь, а Он.

Непостижимо. Лесные Сестры сщенны и неприкосновенны. Их знания, их искусность для всех. И горным дгаа, и межземным, и пах нгандва с равнин, и синим людям будуи, обитателям жгучих песков, которых вообще-то нет, потому что человек не может быть синим, но, с другой стороны, на то воля Тха-Он-гуа… Даже пришельцы-мохнорылые по слухам, устроенные не совсем так, как прочие, прудили сюда, оказавшись в беде. И никто не ушел без помощи. Любое женское горе умели прогнать Лесные Сестры; бесплодные чрева тут становились плодоносящими, трещины в семейных очагах зарастали. Как? Это тайна женщин. Из носящих иолд путь в Обитель открыт лишь малышам, да и то не всем. H'xapo мать приносила сюда, когда будущий Убийца Леопардов — трудно в такое поверить! — прозывался Глистенком, и отец брюзжал днем и ночью, упрекая жену, принесшую в дом не умеющего ни жить, ни умереть заморыша…

А теперь он бежит по тропе и спиной чувствует ужас урюков, несущих тяжелые носилки с телом Главной Сестры. Она была родом из Кхарьяйри, и вот она возвращается домой. Других Сестер заберут в другие поселки, и сородичи, оплакав, проводят их на Темную Тропу.

Мозолистые ступни четко и ровно бьют мягкую тропу.

Дыхание размеренно. Мысли сбивчивы.

Это уже не война. В сельву пришло что-то иное, чему нет названия.

Большой Чужак, конечно, пришел незваным и принес с собой немало крови и горя. Но и воюя, и сейчас, уходя, он соблюдал законы боевой тропы. Такого врага можно и нужно ненавидеть, но его глупо не уважать. С таким не стыдно и примириться, если условия мира приемлемы. Дгеббе — не враги с равнины. Они хуже любого врага. Отказавшись от дгаадгеббузи, дедовских запретов, они перестали быть людьми дгаа. Насилуя женщин, убивая детей, дергая за бороды стариков, они утратили право называться людьми.

Впрочем, кто сказал, что их вожак, называющий себя дгеббемвами, Вождем дгеббе, — человек?

Дгобози, потомка Красного Ветра, с которым дружил парень H'xapo, не стало в тот миг, когда Д'митри-тхаонги, не захотев омрачать собственную свадьбу кровью, подарил сопернику жизнь. Все тогда ликовали, славя нгуаби, и он, Убийца Леопардов, радовался вместе со всеми, и молчали мудрые жрецы — даже сам дгаанга, и Творец Тха-Онгуа не бросил с Выси огненное копье, чтобы напомнить глупцам: мертвец должен быть погребен! Если над покойником не исполнены должные обряды, его душа будет снова и снова возвращаться с Темной Тропы, тревожа оставшихся на Тверди. Это очень скверно. Но на то и жрец, чтобы вымолить у обиженного прощение и уговорить его уйти…

А как быть с опустевшей людской оболочкой, в которой умерла душа?

Истребить.

Эта нелюдь, именующая себя Багряным Вихрем, а сородичами названная Проклятым, хуже любой заразы. Ее надо выжигать, как селения, пораженные Лишайей. Вырубать под корень, как деревья, больные червивым трухом. Пока хворь не окрепла и не уничтожила всю сельву.

А хворь крепнет. Неполную луну назад тамтамы разносили над лесом вести о кражах, грабежах, драках и поджогах. Половину луны тому дгеббе уже насиловали. Теперь они убивают. И чем строже и древнее запрет, чем грязнее и страшнее преступление, тем с большим удовольствием они его совершают…

Но и это еще не все.

Нелюдь в облике Дгобози убивает будущее народа дгаа.

Дгеббе, с которыми до сих пор доводилось сталкиваться воинам нгуаби, были молоды, но двали среди них не было. Взрослые, они осознанно сделали выбор, зная, что потеряют и что приобретут. Но сегодня в Обители H'xapo видел обгоревшие тела мальчишек ненамного старше несчастного сосунка, хнычущего у него на закорках. Их, конечно, привел кто-то повзрослее. Сами двали не справились бы с охраной Вождя: шесть урюков есть шесть урюков. И Лесные Сестры — женщины сильные, мальцам-неумехам они бы просто уши оборвали. Да и какие мальчишки додумаются до такого без подсказки?

Значит, подсказали. И повели. И наверняка учили. Точно так же, как сержант H'xapo Мдланга Мвинья обучает новобранцев. Только он учит юнцов строевому и походному шагу, стрельбе, сборке автоматов и уважению к обычаям боевой тропы. А этих, еще не знающих толком, что такое дгеббузи и почему они завещаны предками, учат иному: преступать запреты, а значит, и не уважать предков.

Рушится всё. Прерывается связь времен. (Это реминисценция. Understand?.. (Л.В.).).

Мальчишки всегда одинаковы. Им присуще грезить обо всем и сразу. Не так уж давно сержант вышел из возраста двали, когда трудно ждать и тяжко терпеть. Хвала мудрым мвамби, умело взнуздавшим норовистого H'xapo. Они не дали ему наделать непоправимых глупостей, научив молокососа слушать волю Творца. Но для дгеббе Высь пуста, а значит — все дозволено (It's reminiscence. Ясно?.. (Л.В.).), и если вырастет поколение, думающее так, тогда — амамба. (Кранты (в литературном дгаанья). В горном диалекте — пиздец.)

Эти мысли были непривычно, мучительно умны. Думать их было тяжело. Ведь H'xapo не старейшина и не вождь. Он только сержант, и его дело — не размышлять, а исполнять приказы.

Осторожно, боясь потревожить вроде бы задремавшего малыша, H'xapo покосился на Д'митри, бегущего слева. Он — нгуаби, пусть он и думает. В конце концов, это не у сержанта, а у него украли жену. И не на сержанта, а на него первого посмотрят женщины Кхарьяйри, которые сейчас, конечно, не спят.

Убийцу Леопардов пробил озноб.

Ему сделалось страшно. Гораздо страшнее, чем в любом из боев, чем даже в тот далекий день, когда на залитой кровью поляне решалось, кто кого убьет: двали H'xapo своего первого мвинью или мвинья — своего очередного человека дгаа. Впрочем, сержант чувствовал: урюки не меньше, чем он, боятся возвращения в Кхарьяйри.

H'xapo Мдланга Мвинья уткнул взгляд в тропу и перестал думать.

Он и не подозревал, как Дмитрий завидует бегущему справа.

Хорошо быть сержантом: делай, что приказано, и никаких проблем, за тебя обо всем подумает нгуаби. Сержанту не колют спину насмешливые взгляды: ну, Пришедший-со-Звездой, решай, что будешь делать теперь, когда у тебя украли жену, а у народа дгаа — Вождя…

Ступни лейтенанта Коршанского, давно уже заросшие жесткими тлунту вва — мозолями воина, отбивают ритм. Каждый шаг отдается в ушах ударом.

Гдла-ми-ни.

Гдла-ми-ни.

Бля!

Угораздило же ее сорваться именно сейчас!

Нет, положа руку на сердце, нельзя сказать, что бабахнуло ни с того ни с сего. К тому шло. И нечему удивляться. Почти полгода скитаний по сельве, табу на табу, ночевки в мокрых лощинах, на отсыревших циновках, в дыму костра, а иногда и без костра вовсе. Тут не то что баба, не всякий мужик выдержит. Мы, дгаа, все же не какие-то ромалы бродячие, которых в цирке показывают, мы народ древний, гордый и почти что оседлый, вроде барзов с Чичкерии. А уж женщине, будь она хоть сто раз Вождь, нужен очаг, нужна постель, дети, в конце концов…

Де-ти.

Де-ти.

«Дети, дети, дети…» — как заведенная, часами, ничего не слушая.

Не понимая, что всему свое время.

Ведь только-только обжились в Кхарьяйри, отъелись, отоспались, подуспокоились. Оперативная обстановка понемногу пошла на лад. Сельва, принявшая было Большого Чужака и готовая примириться с ним, как мирятся с весенним паводком и прочими неизбежными неприятностями, вспомнила о почти списанном со счетов дгаангуаби, когда в Межземье объявились отряды отморозков-дгеббе. Со всех концов великого леса в Кхарьяйри шли воины, которым было теперь за что мстить. Мелкие поселки Кхарьяйри один за другим признавали власть Пришедшего-со-Звездой…

За какой-то месяц под контролем урюков оказалась зона диаметром в полторы сотни миль. Особый Район Валькирии. Опираясь на этот плацдарм, можно было уже не мечтать о возвращении в Дгахойемаро, а спокойно, без спешки готовиться к Великому Походу.

А Гдламини не желала ничего ни понимать, ни слышать.

То истерики, то вспышки страсти, то страсть вперемешку с истерикой, то вдруг с ничего, на пустом месте, змеиное шипение. Правда, хуррутти у Вождя получалась по-прежнему неплохо, даже вкуснее, чем раньше, но что толку от вкусной стряпни, если кусок не лезет в горло?! И вести с боевой тропы ее, похоже, перестали волновать. Дочь воителя Дъямбъ'я г'ге Нхузи раньше не пропускала ни одного совета, а теперь предпочитала часами квохтать с курицами-подружками, судача, у кого из двали какой иолд и почему все мужья подлецы, не способные понять и оценить жену, даже если жена — не просто жена, а умница и красавица, подобная Светлокудрой Миинь-Маань или, к примеру, дгеббем-вами Гдламини…

И венцом всему — жуткая зеленая глина на щеках.

Плюс ежедневные рассуждения: неплохо бы, мол, вычернить зубы.

Для красоты, понимаешь.

И не было никакого смысла объяснять Вождю, что она не права по жизни, что вовсе не забыта, а, наоборот, любима и желанна, как всегда, что не ради своих прихотей он зарылся в дела, не имея сил даже улыбаться ей по вечерам. Все ради нее. Все во имя ее. Чем раньше в сельву вернется покой, тем скорее они смогут вырваться отсюда в Большой Мир, лежащий за самой последней из доступных ее разумению опушек. В мир, где генетическая несовместимость, слава богу, уже перестала быть проблемой…

Все проще простого: дгеббе — к ногтю, H'xapo — наместником, Гдлами — в охапку, и в город. В поселок землян, именуемых здесь Могучими, со странным названием К'хозза. Тамошние власти, несомненно, уже сбились с ног, разыскивая стажера Коршанского. Там просто обязан быть космопорт! А уж на Земле будут ей и подруги нормальные, и косметика приличная, и развлечения. Муж все устроит. И детей тоже. При необходимости уложим в клинику. Даже в платную, к самой Низовой! Без очереди. Нужно будет, Дед позвонит. Или Леночка. Военная страховка позволяет, и ребята помогут. По крайности, можно потрясти того же Деда. У него есть сбережения, а на фиг они господину Президенту? Он все равно живет на всем готовом, мечтает о правнуках и для такого случая, ясен пень, жаться не станет. Если же, паче чаяния, чудеса генинженерии не сработают, тоже не беда. Пробирка, гипноз… бабкины методы борозды не портят, Гдлами заснет и проснется с пузиком. Или уже прямо с дитем. Пусть балдеет.

И будут они каждый год прилетать сюда в гости. Втроем. Типа на дачу…

По губам нгуаби ползла непроизвольная улыбка, когда он воображал себе Вождя в эксклюзивных нарядах от Заяйцева, благоухающей крутыми ерваальскими парфюмами, с элегантной сумочкой через плечо и ведомым за руку рыжим оторвой, среди ошалевших от благоговения горцев… То-то будет здорово!

Так славно все складывалось! Нужно было только еще чуть-чуть подождать. Ну какая муха ее укусила позавчера?

Да и он, правду сказать, хорош… Нет бы, как обычно, промолчать, подняв брови, когда на циновку со стуком и плеском опустилась миска похлебки. Но нгуаби, как назло, слишком устал и был раздражен. Весь день над сельвой гремели тамтамы, сообщая о все новых погромах, а прибывающие воины из окрестных селений рвались в битву немедленно, не желая слышать ни о какой подготовке, и даже вдвоем с Убийцей Леопардов Дмитрий с трудом сумел утихомирить эту голозадую партизанщину.

— Опять вожжа под хвост попала? — хмуро бросил он, стирая с бороды густые комья расплескавшейся кляппи. — Или куда?

Сказал и прищурился, ожидая привычного взрыва.

Но Гдлами просто отошла к очагу, присела на циновку и вкрадчиво спросила:

— Не забыл ли грозный нгуаби, как подобает говорить с Вождем?

Грозный нгуаби чуть не подавился супом.

— А величайшая из Вождей, случаем, не забыла, — осведомился он, прокашлявшись, — как жена должна относиться к мужу?

Величайшая из Вождей ядовито улыбнулась:

— К кому, о непобедимый?

— Повторяю для тугоухих, о трижды несравненная: к му-жу.

— Ах, к мужу? Недолго и забыть, если муж приходит к очагу лишь жрать и дрыхнуть. И когда жрет, молчит, как колода, а когда спит — орет на всю хижину: «Ттай выше, болван! Тяни носок, кому говорю, тяни носок, чурка безмозглая! Иолд оторву!» — Гдламини показала клычки. — А потом подруги спрашивают у жены, не поймал ли муж любовника и кто этот счастливец. И не хотят верить, что дура-жена соблюдает верность этому, так сказать, мужу…

Нгуаби поморщился.

— Успокойся. Война идет, уж это-то Вождь могла бы понять?

— Я понимаю, что мой отец, великий воитель Дъям-бъ'я г'ге Нхузи, зачал меня в перерыве между боями! Потому что он любил мою мать! Потому что видел в ней не стряпуху и не служанку, а жену. И хотел от нее детей!

Началось!

— Да подожди ты с детьми…

— Подождать? — взвилась Гдлами. — До старости? До Темной Тропы? Люди шепчутся: Пришедшему-со-Звездой нежеланна мвамби людей дгаа. А может, кто-то из них пуст, потому что прогневал Творца? Тогда — кто?

— Малыш, — он честно пытался сдерживаться, — ты же знаешь, что это все глупости…

Но обвал было уже не остановить.

— Глупость не это! — дребезжащим сопрано сообщила дгеббемвами, усыхая лицом. — Глупость то, что я в самом деле дура. Была бы умная, уже давно бы действительно завела любовника!

— И что он будет делать? — невинным голосом осведомился нгуаби, словно невзначай касаясь рукояти ттая. — В смысле, без иолда?

Некоторое время дгеббемвами думала.

— Вот. В этом ты весь, — сказала она наконец. — Гаввава на сене. А у самого-то есть другая женщина!

— Какая женщина?!!

— Такая! — восторжествовала Гдламини. — Все говорят!

— Кто — все? Я все время с H'xapo!

— Значит, у тебя что-то с H'xapo!!! — взвизгнула Вождь и умолкла, хлопая глазами не менее ошалело, чем Дмитрий.

А спустя несколько восхитительно тихих мгновений в хижину всунул голову Убийца Леопардов.

— H'xapo звали? H'xapo здесь!

— М-м-м? — сказал нгуаби.

— М-м-м… — сказала мвами.

— М-м-м! — понял сержант.

И понял правильно. Ибо исчез тут же.

— Д'митри… — Гдлами перебралась поближе, села напротив, глядя глаза в глаза. — Давай поговорим спокойно. Я больше так не могу. Понимаешь? Ты очень занят. Но ты — мужчина. А я-то — женщина… — Вождь помолчала, кусая губу. — У нас нет детей, и это плохо. Это очень плохо, муж мой.

— Это плохо, Гдлашик, — так же тихо ответил Дмитрий. — Но я же сто раз говорил тебе: когда мы улетим в Высь, все будет в порядке.

Гдламини зябко обхватила себя за плечи.

— Ты не понимаешь, тхаонги. Когда девушка дгаа выходит замуж, она не летает за ребенком ни в какую Высь. Тха-Онгуа посылает ей дитя пусть не в первую ночь, но в первый год — точно. Постарайся понять, муж мой: если Творец медлит послать женщине дитя, значит, она проклята. Или проклят ее супруг. А мы с тобой — не просто мужчина и женщина. Проклятие, павшее на кого-то из нас, означает, что проклят весь народ дгаа. До тебя не доходят такие разговоры, ты все время с урюками, а для урюков ты равен Творцу. Но я-то слышу, и мне нечего возразить… А тебе?

Дмитрий молчал, глядя в плошку с остывающей похлебкой.

— Не думай ничего плохого, тхаонги, — продолжала Вождь, аккуратно подбирая слова. — Я полюбила тебя сразу. Люблю и сейчас. Я — твоя Гдлами. Но с твоим появлением многое изменилось не только в моей жизни. В жизни всех дгаа тоже. Я не думаю, что виноват ты. Быть может, вина на мне. Ведь я должна была стать женой Дгобози, — она произнесла умершее имя с видимым усилием. — Он единственный потомок Красного Ветра по мужской линии. Мы росли вместе. И поверь мне, муж мой, если бы не ты, он был бы неплохим вождем воинов и очень хорошим супругом…

Дмитрий по-прежнему молчал. Но, видимо, что-то дрогнуло в его лице, потому что Гдламини заторопилась:

— Нет-нет, это не укор! Просто я знаю: он очень сильно любил меня. Из-за меня он потерял имя и стал Проклятым.

— Тебе жаль его? — глухо спросил Дмитрий.

— Проклятого — нет, — откликнулась Гдламини. — Дгобози — да. Ты был жесток, когда не убил его в день нашей свадьбы.

— Так, может, еще не поздно все изменить? — сказал он и тотчас понял: не стоило этого говорить. Но вместо яростного огня в темных глазах Вождя блеснули слезы.

— Не говори так, Д'митри. Я не хочу этого. Просто мне очень страшно. Иногда мне кажется, что я проклята вместе с ним.

Она испуганно вскинула ресницы, словно опасаясь новых злых слов, но на сей раз Дмитрий воздержался от комментариев.

— Мне нужно в Обитель, — сказала она непреклонно. — Там Лесные Сестры. Там Мудрая. Они знают все. — Вождь чуть склонила голову. — Сейчас война. Без разрешения дгаангуаби даже я не могу покинуть войско. Ты отпустишь меня, муж мой?..

Двойным шагом бегут воины по двое в ряд.

Выдох-вдох. Выдох-вдох. /

Еще не близко, но все ближе Кхарьяйри.

Зачем он ее отпустил?

За-чем?

За-чем?

Мог ведь не отпускать. Но это была бы амамба.

А опасности не было. Никакой.

Про Обитель он слышал достаточно, чтобы понять: это нечто среднее между женским монастырем и престижным гинекологическим центром. С приличным уровнем обслуживания, хоть и не без мистики. Впрочем, прожив на Валькирии год, лейтенант Коршанский знал: здешняя магия — далеко не сеансы с разоблачением в исполнении маэстро Мамюса с Татуанги. К тому же нужное всем и чтимое всеми заведение было защищено наистрашнейшими табу, ибо даже полнейшим отморозкам свойственно размножаться, а в безопасности пути сомнений не было: волей Творца Обитель оказалась почти в центре Особого Района, врагов нет на много миль вокруг, шатуна же мвинью или ватажку лесных зараззи шестерка отборных урюков вмажет в тропу походя, даже не заметив, над кучкой чего проплыли легкие носилки Вождя.

К тому же задолго до рассвета, намного раньше Вождя, в Обитель отправился Мтунглу. Ах, как гордился Дмитрий этой идеей! Гдлами еще всхлипывала, уткнувшись лицом в его плечо, а он, гладя пушистые волосы жены и бормоча что-то убаюкивающее, уже знал, как ее успокоить на много дней вперед, до самого отбытия в Большой Мир.

Для этого нужно одно — поговорить с Мудрой до жены.

Великую Лесную Сестру