Book: Созвездие Ворона



Созвездие Ворона

Дмитрий Вересов

Созвездие Ворона

Бог не флайер — скидок нет.

Надпись на заборе храма

Пролог. Танафос

Джо Цорес, бродивший по Занаду, походил сейчас на человека, которому на голову рухнула наковальня, как это обычно случается в американских мультиках, к нервному дерганому темпу которых так и не смогла привыкнуть Татьяна Захаржевская, с тоской вспоминавшая отечественную анимацию. Анима — душа, а души-то в этих поделках и нет, хоть и стоит на них знак великого Диснея, когда-то снявшего «Белоснежку и семь гномов». К счастью, Нилушка получил неплохую прививку от пошлости и равнодушно взирал на проделки рисованных уродцев.

— Мне его немного жалко! — сказал Баренцев, наблюдая за гостем, мерившим балкон нервными шагами, нахохлившийся словно большая неуклюжая птица, которой места маловато и которая того и гляди вывалится наружу. А летать не умеет. — Думаешь, он не поймет?

— Думаю, уже понял! — ответила Татьяна и ласково прижалась щекой к нему. — Хоть он и пытался изобразить себя полным ничтожеством, долго водить его за нос не удастся… Только не вижу причин его жалеть — Ирэн, кажется, всерьез им увлечена. Так что пирком да за свадебку!

Она покачала головой, наблюдая за променадом Цореса. Сыну Джейкоба Цореса было просто необходимо немного остудить голову после внезапного явления двух идентичных Татьян. И она искренне надеялась, что это потрясение пройдет для него без последствий.

«Хорошее дело браком не назовут», — мелькнула в голове не к месту бородатая шутка. Бракосочетание — брак браком, но главное здесь «сочетание»… Ирэн Стеклер и Джо Цорес сочетались друг с другом как нельзя лучше. Если бы Ирэн была ее дочерью, она вряд ли стала бы возражать. Да и состояние Цореса не помешает. Теперь деньги старика Джейкоба перейдут в хорошие руки!

«Становлюсь практичной, — самокритично заметила Татьяна, — почти как француженка».

— Французский народ окружен легендами не в меньшей мере, чем русский, — сказала она вслух. — И большинство этих легенд, как правило, на поверку оказываются не более, чем красивым вымыслом.

— Верно, — поддакнула Ирэн. — Что еще ждать от народа, который пустил под нож гильотины сначала собственного монарха, потом половину революционеров, потом вернул на трон короля, чтобы снова его свергнуть! Я не ярая сторонница монархии, поймите меня правильно, но когда народ с такой легкостью отвергает собственную историю ради новых идей, а вернее, ради громких фраз, это означает, что с ним что-то не в порядке…

— Согласиться с вами, — сказал Нил, — значило бы признать, что и с русским народом что-то не в порядке, ибо ему было суждено повторить все ошибки господ французов. То же увлечение передовой части общества революционными идеями, которые привели эту передовую часть к расстрельной стенке и лагерям… Впрочем, вам, милая Ирэн, легко судить — ваш континент практически не переживал социальных потрясений.

Джозефа Цореса и в самом деле нельзя было назвать мечтой каждой женщины, если не брать в расчет состояние его папочки. Но было в нем и то, что импонировало Захаржевской. В первую очередь — неподдельная искренность. Вращаясь среди лицемеров, начинаешь ценить откровенность, а в окружении леди Морвен насчитывалось мало людей, словам которых она могла доверять.

С другой стороны, разве она сама не привыкла использовать любую ложь в своих целях? Оставалось надеяться, что Ирэн сумеет удержать своего партнера от неоправданных действий, тем более что это замужество сулило обоим весьма значительную выгоду.

Сейчас Татьяна, как никогда, чувствовала себя инженером душ, до сих пор ей редко удавалось испытать это ощущение власти, которое должно было, по идее, давать ее положение Королевы-Бетрибс… Наверное, потому, что ей ни на секунду не давали забыть, что эта Королева зависит от своих подданных, как ни одна другая. Кому еще из монарших особ когда-либо грозил вотум недоверия со стороны подданных? Полная профанация власти — вот о чем она могла заявить Капитулу, если бы дело дошло до этого. Только вряд ли ее протест возымел бы действие. С другой стороны, лучше так, разумеется, нежели проститься с головой на гильотине или быть отравленной собственными вельможами. «Или расстрелянной в подвале», — закончила она мысль, вспомнив семью Николая Второго. Вот только не факт, что ее оставили бы в живых. Покойный лорд Морвен — прекрасный пример того, как здесь решаются вопросы о преемственности власти, лорд Морвен, в свою очередь уничтоживший своего предшественника с цинизмом настоящего Брута. Все они здесь как пауки в банке, и пока она не вышла из игры, следует об этом помнить. Из этой организации еще труднее выйти, чем попасть в нее. Вход — рубль, выход — десять…


До заседания Капитула, на котором должна была решиться ее — и не только ее — судьба, оставалось три дня, когда в Занаду прибыл собственной персоной Хэмфри Ли Берч. Начальник Федерального бюро расследований Соединенных Штатов, разумеется, заранее уведомил леди Морвен о своем визите. Сообщение об этом ей передал Джонатан Уоллер, молодой человек с вьющимися волосами, слегка похожий на барашка. Уоллер был новым секретарем миледи, нанятым взамен предателя Лоусона. Элиас Клингзор, чью роль блистательно и попеременно исполняли Ирэн Стеклер и Татьяна Захаржевская, отправился в небытие — было некстати загружать Ирэн мелкими поручениями накануне собрания Капитула, где ей предстояло выступить в совершенно новом качестве.

Молодой человек, ее протеже, неплохо справлялся со своими обязанностями. Однако Татьяна поймала себя на мысли, что все время сравнивает его с Лоусоном. Пока что ему не хватало расторопности бедолаги, обретшего свой маленький рай в психиатрической клинике.

Впрочем, Уоллер старался. Все сведения по Хэмфри Ли Берчу, которые можно было раздобыть, леди Морвен получила тем же вечером. Кое-что ей было уже известно от Питера Дубойса, которому в свое время было поручено расследование убийства Фэрфакса. Убийства, которое совершила она. Дубойс зашел слишком далеко, так что в результате оказался в сумасшедшем доме, откуда она сама же его и вытащила. Чтобы сделать своим… любовником. Захаржевская прикусила губу, вспоминая о времени, проведенном в его обществе. Питера сейчас в Занаду не было — он получил место администратора в Ред-Роке. Любовный, треугольник — то, что меньше всего сейчас нужно было леди Морвен. Кажется, Питер и сам это понимал. Несомненно, понимал. Прощаясь с Дубойсом, Татьяна почувствовала его одиночество, и ей стало немного стыдно.

«Хэмфри Ли Берч», — повторила она, пробежав глазами заглавие печатного листа. Даже в английском варианте, со скрадывающимися, разбавленными «р», звучало как карканье ворона. И не предвещало, казалось, ничего хорошего.

Уже давно она чувствовала, что им суждено рано или поздно встретиться. Тем не менее этот визит был для нее неожиданностью.

— Сообщить господину Берчу, что вы не сможете принять его? — предупредительный секретарь по-своему истолковал ее мрачное замешательство.

— Нет! — леди Морвен уже приняла решение. — Мы будем рады!

Вертолет Берча показался на горизонте после полудня. Джо Цорес, заметивший его с балкона, вернулся к Ирэн и Татьяне, беседовавшим о моде в гостиной.

«Сердце подскажет!» — ответила ему недавно Ирэн на вопрос о том, как теперь он будет различать ее и Татьяну. Да, именно Ирэн, потому что сердце и в самом деле подсказало ему, что происходит на самом деле. И несмотря на то, что женщины были похожи, он всегда бы смог отличить Татьяну Захаржевскую от Ирэн Стеклер. От своей Ирэн…

— Я не уверен, что должен с ним встречаться, — заметил он.

— Думаю, Джо, — ответила Татьяна, — что он уже знает о вашем присутствии, так что прятаться не имеет смысла. Или за вами числятся преступления против американского народа?

— Теперь понятно, почему господин Берч решил почтить нас своим визитом! — поддержала Ирэн.

Джо улыбнулся в ответ.

Вертолет сделал круг над островом. Это был «алуэтт», его кабина блестела на солнце. Сквозь стекло стали видны силуэты пилотов, когда машина приблизилась к острову. Вертолет сделал круг, видимо, его пассажир хотел осмотреть Занаду сверху.

Наконец машина опустилась на бетонной площадке, и Хэмфри Ли Берч направился к усадьбе.

— Полагаю, цитата из Кольриджа звучала бы слишком банально! — заметил после обмена любезностями Берч. — Но поместье и в самом деле великолепно…

Секретарь, проводивший его в кабинет Захаржевской, закрыл высокие двери и оставил их наедине.

Леди Морвен окинула его внимательным взглядом. Она уже хорошо знала это лицо по фотографиям. Оригинал, стоявший перед ней, выглядел куда менее угрюмо, нежели на снимках. Берч держался с достоинством и галантностью, которую трудно было ожидать от него, судя по тому, что говорил Дубойс. Впрочем, напомнила себе Татьяна, рыжий, красный — человек опасный. Рыжий пламенный — сжег дом каменный! И благородная седина, делавшая Берча похожим на почти хрестоматийного дедушку, не вводила ее в заблуждение. Этот визит накануне собрания Капитула мог означать новые условия, которые теперь будет диктовать этот господин.

— Я наслышан о чудесах господина Рабе. Удивительный был человек!

— Не сочтите меня невежливой, но полагаю, вы не для того пересекли океан, чтобы сказать мне это.

Леди Морвен тут же обругала себя за бестактность. Кроме того, не следовало демонстрировать, что его приезд беспокоит ее. Это было тактической ошибкой.

— О, нет! — сказал Берч. — Я находился во Франции… С неофициальным визитом, поэтому дорога не заняла много времени. Хотя должен заметить, что стоило пересечь Атлантику только ради удовольствия видеть вас!

Татьяна улыбнулась в ответ на комплимент, отметив про себя, что для замшелого солдафона Берч весьма галантен. А также то, что новый секретарь не смог раздобыть всей нужной информации относительно местопребывания фэбээровца.

Берч выглядел моложе, чем она ожидала. Дело было в глазах. Они казались молодыми. Только напрасно было бы искать в них этакую мальчишескую задорность. Господин Берч, очевидно, и в юности не отличался ничем подобным. «Все полицейские одинаковы, — отметила про себя Захаржевская, — что в России, что в Америке». А ФБР, по сути — та же полиция, хотя сам Берч, вероятно, оскорбился бы, услышав об этом. И очков господин Берч не носит, отличное зрение! Наверняка попадает в яблочко из своей «беретты» или что он там предпочитает из огнестрельного оружия. Его взгляд не пронизывал собеседника насквозь, заставляя признаться во всех преступлениях, включая убийство Кеннеди, но он ясно давал понять, что его обладатель не привык никому ни в чем уступать. Несмотря на полную уверенность в своей неприкосновенности, Татьяна занервничала.

— Консультации с европейскими коллегами… — пояснил Берч причину своего пребывания в Европе и сел в предложенное кресло. — Ну а потом до меня дошли слухи о попытке покушения на вашего мальчика!

— Я полагала, что наш островок пока не входит в вашу юрисдикцию, как это обычно говорится, — не удержалась все-таки от замечания Захаржевская.

Берч снисходительно улыбнулся:

— Не могу не заметить, что все, что касается безопасности моей страны, касается и меня. Однако я явился как друг и, думаю, будет лучше перейти к истинной цели моего прилета.

«Ого, — подумала она, — разговор пойдет в открытую!»

— Да, — ответил вслух на ее мысли Хэмфри Ли Берч, — предлагаю не танцевать вокруг да около. Признаться, за время службы я привык к околичностям, но сам предпочитаю избегать их по мере возможности.

Захаржевская кивнула. Ей и самой хотелось сейчас предельной ясности.

— Мне известно о вашем соглашении с Блитсом! Нил Баррен становится вашим супругом, в то же время Джо Цорес женится на мисс Стеклер, принимающей на себя ваши, так сказать, обязанности! Ловкая комбинация, леди Морвен, я просто восхищаюсь вашей находчивостью. Жаль, конечно, отдавать на сторону титул.

— Вот тут вы ошибаетесь. Титул остается в семье, поскольку единственным его законным и признанным обладателем является Нил Баррен-младший, четырнадцатый лорд Морвен, который в любом случае не перестает быть ни внуком покойного тринадцатого лорда, ни сыном Нила Баррена-старшего. Зато леди Морвен перестает быть леди Морвен, как только становится — неважно кем, миссис Цорес или миссис Баррен.

— Ловко! А что по этому поводу думает мистер Цорес?

— Что касается Джо, он в курсе и ничего против не имеет. А мнение его папаши меня, простите, не интересует.

— Да, я вижу, этот вопрос вы продумали. А финал? Финал вы тоже продумали?

Захаржевская молчала, опасаясь, что любое слово может быть использовано против нее. Подумала о том, что очень жаль, что рядом в кабинете нет Нила или Ирэн!

— Я хочу предложить вам помощь, леди Морвен, — продолжил вещать Берч, — на правах сильного, на правах старшего, в конце концов… Сейчас, как я подозреваю, вы находитесь в легком смятении, которое вполне объяснимо. Откуда этому человеку известно о наших планах и что от него ждать? — Захаржевская кивнула, подтверждая его правоту. — Разумеется, я не стану отвечать на первый вопрос, да он и несуществен. Важно то, что я здесь и в курсе предстоящей операции. В общих чертах, но этого достаточно. Достаточно, чтобы сорвать ее…

— Если мы не договоримся? — уточнила леди Морвен.

— Разумеется, только в этом случае.

— О, господин Берч, — погрозила она пальчиком гостю, — знаете, как это квалифицируется законами любого государства?

— Как шантаж! — хладнокровно признал он. — Что ж, вся политика — это шантаж, так что давайте не будем ханжить и приступим к переговорам. Кроме того, разве это не мы устанавливаем законы?

Татьяна не стала спорить с последним заявлением.

— Что ж, — она вздохнула, — я вас внимательно слушаю.

И Берч заговорил. Его предложение было вполне ожидаемо. В обмен за молчание и содействие в деле околпачивания иллюминатов господин Берч рассчитывал на определенную долю влияния в Ордене.

— Штормит! — сообщил Нил, входя в кабинет.

Берч поднялся ему навстречу, протягивая руку. Мужчины поздоровались и, смерив друг друга внимательными взглядами, расположились в креслах.

— Думаю, о вылете не может быть и речи! — продолжил Баренцев.

— Нам приходилось летать и в худших условиях, — сказал Берч, бросив взгляд в окно, — но я не уверен в опыте пилота…

«Разумеется, это ведь не американский пилот», — добавила про себя Татьяна. Вслух, однако, сказала другое:

— Не думаю, что смогу простить себе, если с вами что-нибудь случится. Вам сейчас приготовят комнату.

Огонь горел в камине. Захаржевская вспоминала, как совсем недавно здесь так горячо спорил с Нилом Питер Дубойс. Тогда разговор шел о влиянии иллюминатов на мировой политический процесс, судьбе планеты в целом и России в частности, теперь же в компании с Нилом и Берчем ей предстояло обдумать и решить судьбу Ордена, а следовательно, в какой-то мере и судьбу всего человечества. Она, однако, заметила, что никто из присутствующих не разделяет ее видения. Разговор протекал исключительно в деловом русле, безо всяких лишних эмоций.

— Как я и предполагал, у вас нет четкого плана действий относительно будущего Ордена, — сказал Берч.

Вещи сейчас назывались своими именами. Подозрения отошли на второй план. Если Хэмфри Ли Берч, начальник Федерального бюро расследований, и не был другом леди Морвен, у них были общие цели.

— Очевидно, у вас он есть, — сказал Баренцев.

Берч кивнул:

— Получив контроль над обеими партиями, мы разделим сферы влияния, прекратим грызню и сдержим разрушительный эффект от некоторых операций, которые обещают принести высокие дивиденды Ордену, но которые могут непредсказуемым образом отразиться на будущем как Америки, так и самих господ иллюминатов.

— Обычно они неплохо решают свои проблемы, — напомнил Баренцев.

— Говоря «они», вы имеете в виду — «мы»? — осведомился Берч.

— Да!

— Но сейчас наступает момент, когда вам и вашим друзьям так или иначе придется пересмотреть взгляды на устройство Ордена. И все мы здесь заинтересованы в том, чтобы помочь им адаптироваться к новым реальностям как можно быстрее…

Татьяна улыбнулась, вспомнив надменные физиономии своих подданных, ощущающих себя властителями мира. Они и не подозревают, что всем им уготована роль подопытных крысок.

— Что ж, давайте обсудим некоторые детали, — продолжил Берч. — В качестве места собрания я предложил бы один замок во Франции, который…

— Но место и время давно определены, — прервала его Татьяна. — Через день мне надлежит быть в Майами.

— Вот как? — Берч поднял кустистые брови. — О, так вам еще не сообщили?.. Странно.

— Что мне должны были сообщить? — напористо спросила Татьяна.

— Одну новость. Как таковая, она не очень радостна, но для нас как нельзя…

На сей раз директора ФБР прервала мелодия «Половецких плясок».



— Простите, — Татьяна нажала кнопочку мобильного телефона. — Я слушаю.

— Ваша светлость, — голос Уильяма Петти был исполнен такого трагического пафоса, что у нее екнуло сердце. — С глубочайшим прискорбием сообщаю вам о безвременной кончине мистера Джеймса Мэррика Хэммонда, последовавшей в ночь на девятнадцатое декабря сего года…

Татьяна с облегчением перевела дух. «Ничего себе безвременной! — подумала она с объяснимым злорадством. — Старому упырю было лет сто, не меньше».

— Передайте мои соболезнования миссис Хэммонд и мистеру Джеймсу-младшему. Какая невосполнимая утрата! — «Особенно для тебя и твоего дружка Макмиллана», — добавила она про себя.

— Церемония прощания с покойным состоится… — тоном заправского церемониймейстера вещал Петти.

— На этот день у нас были совсем другие планы, — дослушав его тираду, заметила Татьяна.

— Человек предполагает — бог располагает! — назидательно изрек Петти. — В связи с этими скорбными обстоятельствами намеченное мероприятие переносится на неопределенный срок… Думаю, полтора-два месяца будет достаточно, — закончил он уже обычным деловым тоном. — Целую ручки, мадам.

— М-да, страна потеряла крупного налогоплательщика, а нефтяное лобби — испытанного бойца, — резюмировал Берч. — Мир его праху, как говорится, все там будем… Итак, вернемся к нашим баранам. Это место, Занаду, — он обвел рукой вокруг себя, — также идеально подходит для задуманного, но полагаю, со стороны Капитула будут веские возражения. Многие из стариков откажутся от путешествия морем или на вертолете. Тяжело, да и опасно. С возрастом начинаешь чаще думать о безопасности, о бессмертии души, это ли не парадокс?

— Не знаю, — сказала Татьяна, которой почудился какой-то скрытый намек в этих словах.

— Да, разумеется, — он улыбнулся.

— На самом деле, преимуществ в данном случае не так уж и много! — возразил Баренцев.

— Мне не хотелось бы видеть здесь этих людей! — категорически мотнула головой Татьяна.

У нее и в самом деле возникло крайне неприятное чувство, стоило представить компанию этих чудовищ, засевшую в Занаду. Особенно, если погода испортится.

— В таком случае, снимаю предложение окончательно! — сказал Берч. — Тем более, что кое-кто из них осведомлен о здешних чудесах и может начать сомневаться в увиденном раньше, чем нам это нужно. А что касается оборудования и прочего, то все это можно легко разместить в замке. Если кому-нибудь придет в голову затеять задним числом расследование, он ничего не узнает. Впрочем, это уже не будет иметь значения.

Они беседовали как старые друзья-заговорщики, которые только недавно расстались и вот собрались снова, чтобы обсудить нюансы предстоящей операции. Когда господин Берч удалился на покой, Татьяна еще долго сидела, разглядывая его фотографии и словно продолжая мысленный диалог с ним. Человек, занимавший такую должность, как он, неважно где — в России или Америке, по определению должен быть монстром. Или это в ней говорит предубеждение советского человека против любой власти и в первую очередь — силовых структур?

«Нет, господин Берч, — говорила она себе, разглядывая снова и снова собранные секретарем снимки, — вы темная лошадка! Очень темная. И если бежать с вами в одной упряжке — себе дороже может выйти. Только придется, видимо! Ничего не поделаешь!»

Впрочем, американец произвел на нее самое благоприятное впечатление, как бы ни хотелось ей убедить себя в обратном. Теперь она и на снимки эти самые смотрела совсем по-иному. Берч чем-то напомнил ей Макса Рабе, особенно здесь, в Занаду, в этой обстановке. И кажется, не только ей одной.

— Мистер Берч еще к нам заглянет? — спросил тем же вечером Нил-Ро, когда Тата пришла попрощаться с ним перед сном.

— Тебе бы этого хотелось? — удивленно подняла брови Татьяна, накрывая его одеялом.

— Он рассказал много интересного и обещал показать Академию в Куантико…

— Ясно!

— А Тому он не понравился.

— Вот как?

— И Том ему не понравился. Я думаю, это оттого, что Том перешел из ФБР работать к папе Нилу…

Татьяна покачала головой, дивясь такой рассудительности. Потом укутала его одеялом и вышла.

Хэмфри Ли Берч, оставшись один в просторной комнате, подошел к окну и распахнул его, несмотря на царившую на улице непогоду. Несколько дождевых капель ударили его в лицо. Он вдохнул воздух полной грудью. Вгляделся в грозовую темноту, молнии прорезали небо над поместьем. Господи, какая буря. Как по заказу.

Раскаты грома сотрясали землю, словно уже приближались всадники Апокалипсиса… Хэмфри Ли Берч, человек, которого никто до сих пор не мог заподозрить в излишнем романтизме, человек, пожимавший когда-то руку самому Гуверу, стоял сейчас у открытого окна и размышлял о вещах, весьма далеких от его родного ведомства. Размышлял о четырех убийцах на костлявых клячах, готовых обрушить кары на род человеческий… Об эфемерности человеческой жизни и о духе, что переживет бренное тело.

— Круги грозовой луны к Ла-Плате плывут, озаряя небесный свод. Смерть и ворон парят над ними, Суини — страж роговых ворот… — пробормотал он речитативом строки из Элиота, почти как молитву.

Он вытянулся в постели и почти сразу погрузился в сон. Тьма объяла его, и в ней не было ни образов, ни голосов, ничего. Только абсолютный беспредельный покой…

— Он шантажист, — сказал Баренцев, когда остался наедине с Захаржевской.

Непогода за окнами вполне соответствовала настроению, которое владело сейчас ими. Волны штурмовали неприступные скалы. Темные облака неслись по небу и казалось, конца им не будет, и утро уже никогда не настанет.

— Мчатся тучи, вьются тучи, невидимкою луна освещает снег летучий, мутно небо, ночь мутна…

Луны, впрочем, не было видно — темная шаль грозовых облаков скрыла ее совершенно. Казалось, что там, в темном небе, носятся призрачные тени, не то пушкинские бесы, не то ведьмы, когда-то топившие, согласно преданиям, в открытом море парусники со всем экипажем…

Молния вспыхнула за окном и исчезла через мгновение. Нил отвернулся — призрачная линия все еще висела перед глазами, он заморгал, чтобы избавиться от нее — иначе в темной комнате трудно было передвигаться…

Татьяна зажгла ночник у постели — маячок, ведущий к тихой уютной пристани.

— У меня такое впечатление, — продолжил он, — что господин Берч в любой момент может ворваться к нам в спальню. «Руки за голову, у вас есть право не отвечать на вопросы, если вы не сможете оплатить адвоката, он будет предоставлен вам бесплатно».

— Прекрати, не так страшен черт, как его малюют!

— Ты уверена? — спросил он серьезно. — Насчет черта?

Татьяна замолчала.

— Какая гроза! — сказал Нил, озираясь на окно, покрытое крупными каплями дождя. — И что самое удивительное, прогноз-то был самый благоприятный! Это наш гость наколдовал, не иначе…

— Не может быть! — притворно всплеснула руками Татьяна. — Такой приятный человек! — И продолжила уже серьезно: — Ты же не предлагаешь сбросить его со скалы в бурное море?

— Нет, это будет как-то странно выглядеть. Хотя, по большому счету, именно этого он и заслужил.

— Но тем не менее, он прав, с его помощью нам удастся окончательно разделить Орден, — сказала она.

— Разделить и властвовать?

— Ну уж нет, — рассмеялась она, обнимая его за шею, — навластвовалась всласть! Как бы выбраться из всего этого теперь?

— Королева бросает трон и уходит жить в бедную хижину трубадура!

— Не юродствуй! Ты не бедный трубадур, а Занаду — не хижина. Главное сейчас — суметь оставить трон и остаться при этом с головой на плечах, а, как тебе известно, в Ордене такие штучки до сих пор не проходили… Но, надеюсь, мне это удастся. Не без помощи господина Берча.

— Как он узнал? — спросил Нил.

— Я весь вечер думала об этом! — призналась Татьяна. — Наверняка, у него свои люди в окружении Блитса и Цореса. Это вполне может быть. Хэмфри Ли Берч оказался совсем не так прост, как мы думали до сих пор… Собственно, то, что он владеет информацией — неудивительно. Питер говорил, что Берч проявлял интерес к его расследованию и очевидно не из стремления найти и наказать убийцу. Удивительно то, что он решился использовать полученные сведения подобным образом!

— А ты не думаешь, что Питер мог… — Нил осмелился высказать, наконец, давно вертевшееся на языке предположение и замер, не зная, как она отреагирует. Татьяна знала, что он ревнует ее к отбывшему Питеру Дубойсу. Кто бы не ревновал на его месте?

— Да, — согласилась она неожиданно легко. — И это возможно, Нил!..

К утру тучи рассеялись, гроза ушла к побережью.

Берч вышел к завтраку, он выглядел бодрым и отдохнувшим.

— Как вы спали? — поинтересовался Цорес завистливым тоном.

— Спасибо, превосходно! — сказал Берч.

— А я лично спал препаршиво, — сказал Джо, — снились крысы. Интересно, к чему бы это?

— Думаю, вам следует быть осторожнее! — сказала Захаржевская. — Крысы — твари незаметные, но могут доставить неприятности, если на них вовремя не обратить внимания…

— Это из области зоологии или скорее дезинфекции, — парировал Цорес, — а не разгадывания снов.

— Я давно не вижу снов! — сказал Берч. — Очень давно!

На его лице до отъезда была спокойная уверенная улыбка человека, который нашел что-то, что искал очень давно. Американская такая улыбочка, но Татьяну Захаржевскую она не раздражала. Б Берче была какая-то загадка, которая не поддавалась определению Пока не поддавалась. Одно Татьяна знала точно — с этим человеком ей еще придется не раз встретиться.

Часть первая. Перемена участи

(Зима-весна, 1997)

Глава 1. Аризона

(1)

Тропические рыбки, сменившие акулу-людоеда в океанариуме административного корпуса Ред-Рока, вселяли надежду и на другие благоприятные перемены, и когда Павел, толкнув белую, с позолотой, дверь, шагнул в просторный кабинет главного администратора и вместо нового, свежего лица увидел розовую пластмассовую харю Джона Слайвера, на его собственном лице отразилось разочарование.

Слайвер поспешно поднялся с кресла и с улыбкой засеменил навстречу Павлу.

— Доктор Розен, доктор Розен…

— С повышением, мистер Слайвер, — сдержанно сказал Павел, пожимая протянутую руку. Прежде Джон Слайвер был замом главного и занимал куда более скромный соседний кабинет.

— Ну, что вы, док, я в этом кабинете временно, всего лишь временно. Новый шеф, мистер Дубойс, прибудет, надо полагать, после Рождества… Присаживайтесь, прошу вас.

— Благодарю.

— Ах, Рождество, Рождество… — Слайвер мечтательно закатил глазки. — Ужин у камина, свечи, индейка, чулочки над детскими кроватками … Знаете, док, я ведь родом из Нью-Гемпшира. Вот где, скажу и вам, настоящее Рождество. Островерхие ели, все припорошенные снегом, скрип полозьев — кажется, то и впрямь старый Сайта спешит на своих оленях с подарками… Не то что в этой чертовой пустыне с кактусами вместо елок. А у вас в Калифорнии бывает снег?

— Не припомню такого…

И зачем его вызвал этот толсторожий болван? Не о снеге же разглагольствовать, в самом деле?!

— Да, Рождество в кругу семьи — это те самые блаженные мгновения, когда близкие изливают друг на друга тепло своих сердец, и ты понимаешь, что ты не один на этом свете…

— А ты часом не садист, проповедник хренов? — пробормотал Павел по-русски.

— Вы что-то сказали, док?

— Так, пустяки… Не могу с вами не согласиться, мистер Слайвер.

— Друзья зовут меня Джек. — Слайвер широко улыбнулся, блеснув голубоватым фарфором. — А вам, док, тоже поди мечтается, эдак вот — с женушкой, с детишками, рядышком с нарядной елочкой… или что там у вас? Секвойи?

Павел громко скрипнул зубами.

— Да, да, я понимаю… Хоть до Рождества еще и осталась неделька, позвольте уж сейчас… — Слайвер достал из ящика стола желтый, официального вида конверт и пододвинул к Павлу. — Ознакомьтесь, доктор Розен… — Он подождал, когда Павел откроет конверт, пробежит глазами вложенный листок с печатью. — Как бывший коп, скажу вам откровенно, док, чертовски вам подфартило. Личное поручительство губернатора! Знаете, что это означает? Это означает, что вам не нужно будет трижды в неделю отмечаться у офицера по надзору. Только разик явитесь в участок по месту жительства, подпишете обязательство в назначенный день и час явиться в Верховный суд штата — и все, гуляете до… Когда повторное рассмотрение вашего дела?

— Здесь сказано — четвертого сентября…

— Восемь месяцев полной свободы, да и потом… Или я ничего не понимаю в этой жизни, или… В общем, больше вас за решетку не упрячут — если, конечно, будете себя хорошо вести.

— Я постараюсь.

(2)

Павел Розен уезжал из Ред-Рока. Теперь он был свободным человеком. Его ждала семья, Татьяна, дети… Перед отъездом решил навестить Клэр. Павел нашел ее у вольеров с птицами. Вопреки здравому смыслу ноги сами несли его туда. Но не потому, что он снова почувствовал страсть. Как ни крути, Клэр Безансон была единственным человеком в Ред-Роке, с которым у него установился настоящий эмоциональный контакт, и не проститься с ней он не мог.

Проходя мимо корпусов Центра, он с удивлением заметил, что ему почти жалко расставаться с этим местом. Вспомнились те ученые и конструкторы, которых в страшные сталинские годы сгоняли в закрытые КБ, где они продолжали трудиться. Правда, в конечном итоге работали они на свою страну. А его открытие теперь получит Пентагон, который и так с недавних пор ощущает себя единственным полноправным хозяином планеты. Не слишком ли он увлекся своими изысканиями? Только что теперь делать? Посворачиватъ шейки всем этим пташкам Клэр? Розовый фламинго, дитя заката!

Правда, эти фламинго были почему-то не розовыми, а белыми. Белыми, словно лебеди.

— Это альбиносы? — удивился он.

— Нет, — объяснила Клэр, — просто красный цвет перьев, типичный для этого вида, обуславливается веществами, содержащимися в рачке-артемии. Это обычная пища фламинго, и выращенные на другом рационе птицы становятся белыми.

— Черт, — Розен был в самом деле удивлен. — Надо же, я понятия не имел!

Фламинго прогуливались в полусотне метров от них и совершенно не обращали внимания на соседство Клэр и Павла.

«Неправильный» цвет перьев совершенно не смущал этих птиц. «В стае белых ворон никто не чувствует себя изгоем», — подумал Павел. А сотрудники Ред-Рока все были своего рода белыми воронами — на каждом висело обвинение в уголовном преступлении. В случае с Павлом Розеном оно было сфабриковано специально, ну а что касается Клэр? Неужели она действительно это сделала? Он посмотрел на ее руки. Ласковые руки, которые так много умели, но даже представить в них оружие он никак не мог.

— Ты избегаешь меня! — сказала она, повернувшись к птицам, чтобы он не заметил слез, выступивших у нее на глазах. Голос, кажется, ничем не выдавал ее чувств. Голос она умела хорошо контролировать — научилась этому во время своей непродолжительной супружеской жизни. Тогда приходилось много играть. То изображать страсть перед этим сукиным сыном, то наоборот — притворяться равнодушной, когда она слышала его оскорбления, на которые покойный не скупился. Как и всякий деревенщина.

— Я был занят, — сказал он, глядя на тех же самых птиц, чтобы его ложь не была очевидной.

Птицы смотрели на них, безмолвные свидетели. Иногда они опускали головы в воду, чтобы выловить что-нибудь вкусненькое. Павлу всегда казалось странным, что эти создания с кривыми толстыми клювами, непропорционально длинными лапами, выглядят в целом так изумительно грациозно. Фламинго были созданы гениальным художником, великим творцом; глядя на них, Розен уже не верил в естественный отбор.

Она промолчала. Все было и так ясно. И сказать больше нечего. Что бы ни пришло сейчас ей в голову, только испортило бы все окончательно. Хотя, казалось бы, — куда хуже…

Он тоже молчал. Что он мог рассказать ей? Что ему почти каждую ночь снится та казавшаяся бесконечной пустыня, в которой они пытались скрыться, забыв, что в эпоху технического прогресса не осталось места, где можно было бы спрятаться?

То снится акула, разрывающая несчастного Костаниди. Неплохой психологический трюк, господа. Куда действеннее, чем замки с запорами, чем кандалы, в которые вы могли нас заковать. Впрочем, средство старое на самом деле. Заложники! В случае нового побега часть сотрудников Ред-Рока, не самая важная, разумеется, часть, превращалась в заложников. Незаменимых людей у нас нет!

И он знал, что ничего уже не вернуть. Возможно, она считала иначе. Что ж — тем хуже. Для Клэр.

Она еще постояла, глядя на своих питомцев, не подозревавших, какая ответственная миссия уготована им в недалеком будущем. Потом вздохнула и пошла к центральному корпусу. Белые фламинго не отреагировали на ее уход, они продолжали копаться в иле. Фламинго не ведали огорчений, им было хорошо.

(3)

Когда такси с Георгом Делохом остановилось перед Национальной галереей, на глаза ему попалась афиша, сообщавшая о премьере нового фильма на тему пришествия Сатаны. Делох задумчиво покачал головой. Во-первых, его огорчало соседство низкого массового искусства с прославленным музеем. Кроме того, изображенная на афише дьявольская морда, как ему показалось, что-то символизирует. Нервы стали ни к черту, отметил он про себя. Отчего бы это?



В галерее он провел времени меньше, чем обыкновенно, и, выйдя, угодил под холодный дождь. Делох постоял немного у входа, надеясь, что он стихнет, но надежда, похоже, была напрасна.

Собственный зонт Делох по рассеянности оставил дома, пришлось обратиться за помощью к знакомому смотрителю. Вернее смотрительнице. Под дамским пестрым зонтиком Делох добрался до ближайшего бара. Отсюда вид на залитую водой Трафальгарскую площадь был куда веселее. Казалось, что Лондон сейчас зальет совсем, каждая машина поднимала целый веер брызг. Георга Делоха охватила какая-то детская радость. Вспоминались мрачные пророчества о том, что столице королевства суждено погрузиться на дно морское. Может быть, сегодня это и случится. Второй потоп, который смоет все грехи с этой планеты, вместе с безрассудным человеческим племенем. Делох представил себе рыб, плавающих над Вестминстерским аббатством…

— Вы разрешите к вам присоединиться? — голос прервал его фантазии.

Он поднял глаза и прищурился, вглядываясь в незнакомца. По случаю непогоды в кафе было весьма многолюдно, однако оставались еще свободные столики. Делох, тем не менее, не счел нужным возражать. Незнакомец расположился рядом, довольно улыбнулся, заказал подбежавшей официантке кофе без сахара.

— Я рад, что застал вас, профессор Делох… — начал он без долгих предисловий, едва девушка отошла. — Нам нужно поговорить. Дело не терпит отлагательства…

Делох вспомнил лик Сатаны на плакате и охватившее его тогда тревожное предчувствие.

— Я вас слушаю, — сказал он твердым голосом.


Спустя сутки Делох, измученный сменой часовых поясов, уже сходил по трапу в нью-йоркском аэропорту. Почти сразу же он направился к ближайшему телефонному автомату. Несмотря на поздний воскресный вечер, отложить этот звонок он не мог.

Необходимо рассказать, что произошло. И немедленно.

Он нервно постукивал карточкой по стеклу телефонной будки, ожидая, когда, наконец, соединится с Дубойсом. Он не смог найти его по прежнему номеру.

Профессор немного расстроился и растерялся, ему показалось, что и Дубойс стал жертвой всемирного заговора. Несколько мгновений он не мог сообразить, что ему делать. Потом, решившись, он набрал номер Баренцева. Тот сообщил ему, что Питер отбыл в научно-исследовательский центр в Ред-Роке, где ему было предложено место администратора. Делох закивал головой, словно это была для него новость, соглашаясь с тем, что ему было уже известно. Он и в самом деле тал теперь многое.

(4)

Сегодня в Ред-Рок прибывал новый администратор. В Центре намечались подвижки. Впрочем, его обитателей это скорее пугало. И старую песню Виктора Цоя «Перемен, мы ждем перемен» они вряд ли оценили бы по достоинству. Большинство находившихся здесь специалистов попали в лапы правосудия совсем не по надуманным обвинениям. И если не все они были довольны постоянным контролем, каждый понимал, что любые заморочки в Ред-Роке лучше того, что ждет их в государственных тюрьмах.

Клэр никакого волнения по поводу смены руководства не испытывала — ее роль в проекте была слишком важна. Ей ничего не грозило. Когда из центра пришло приглашение посетить нового администратора, она только пожала плечами и, не переодеваясь, последовала за доставившим весть курьером.

Почему-то ей казалось, что новый чинуша будет как капля воды похож на предыдущего. Такой же сукин сын с елейным и покровительственным выражением лица, копия омерзительных телевизионных промоутеров Царствия Небесного. «Полчаса с Господом — прямое включение»… А различия будут столь минимальны, что она все равно не станет утруждать себя их поиском.

Нужно только запомнить имя. Для новых запросов по проекту. Ей до сих пор и в голову не приходило использовать свои женские чары для обольщения администрации. Не потому, что она не верила в них. Клэр знала, что привлекательна, и привыкла с детских лет к мужскому вниманию. В первые дни, когда ее перевели сюда из федеральной тюрьмы, она, как и все здесь, размышляла о способах покинуть Ред-Рок. Среди возможных вариантов было и соблазнение кого-нибудь из руководства.

Она готова была пойти на это ради свободы. Но это было безнадежно. Где угодно, в застенках гестапо или русского КГБ, но не в Ред-Роке. Здесь все находилось под строгим контролем. Господин администратор не принадлежал себе, так же как не принадлежал себе никто из тех, кто работал здесь. Клэр подозревала, что и в его кабинете установлены камеры и микрофоны, как и в жилищах рядовых сотрудников. Во всяком случае, кое-что в его поведении заставляло думать именно так. Администратор производил впечатление человека стопроцентно асексуального. С таким же успехом можно было попытаться соблазнить авангардистскую скульптуру, украшавшую приемную его кабинета. Автором скульптуры был один из сотрудников Центpa, Клэр не удалось узнать его имени.

Скульптура изображала нечто вроде столпа. Мнения по поводу этого произведения, которые ей доводилось слышать, были самыми различными. Обычно зрители склонялись к тому, что «это» — слова «статуя» или «монумент» к этой вещи как-то не подходили — олицетворяет победу человеческой цивилизации над природой. Одна слегка экзальтированная дамочка из биологического отдела, непризнанный гений, отравившая собственного мужа из ревности, сообщила, что это, по ее мнению, Вавилонская башня, которую они здесь, в Ред-Роке, рано или поздно соорудят с известными уже последствиями.

Самой Клэр скульптура представлялась откровенно фаллической, однако она решила не делиться своими соображениями с продвинутыми коллегами. Не хотелось выглядеть в их глазах повернутой на сексе. Хотя, казалось бы, где-где, а в Ред-Роке просто нелепо заботиться о репутации.

Стоя перед монстром, Клэр размышляла над своей дальнейшей судьбой. Недавно она снова была в греко-православной церкви, чье сооружение ознаменовало начало перемен в Ред-Роке. Нет, благодать не снизошла на это место. Стало лишь тоскливее. Может, потому, что в церкви она видела Павла, старательно прятавшегося от нее все остальное время:

Таблички на дверях администратора еще не было. Клэр отметила с некоторым удивлением, что не помнит имени его предшественника. Фамилию, но не имя. Впрочем, какая разница?


— Костаниди! — Дубойс вертел в руках дело, которое не успели отправить в шредер до его приезда. Причиной была неразбериха, начавшаяся в Ред-Роке, когда центр перешел под контроль Нила Баренцева.

Кроме того, слухи об учиненной над программистом расправе так или иначе дошли бы до нового администратора. В центре уже было известно, что во главе встанет человек, прошедший практику в Федеральном Бюро.

— Костаниди был двойным убийцей и двойным агентом, работал на наших конкурентов! — спокойно заметил его заместитель, оставшийся в наследство от уволенного предшественника Дубойса.

Питер посмотрел в его холодные голубые глазки, сильно контрастировавшие с лощеной физиономией. Этот человек сразу показался ему неприятен — в нем было что-то, напомнившее Дубойсу фотографии маньяков, которые ему в свое время пришлось изучать в академии.

Пришло в голову на мгновение, что в Ред-Роке, где из десяти сотрудников девять имели неприятности с законом, в аппарате вполне могли работать такие же преступники. Он тут же отогнал от себя абсурдную мысль — это уже слишком. И Нил наверняка предупредил бы его.

Вполне вероятно, что этот тип служил убийцей в одной из специальных служб. Не обязательно специалистом — таких специалистов из этих служб живыми не отпускают. Выполнял, вероятно, время от времени разовые поручения. Мысль, помимо его воли, уцепилась за ассоциацию — в памяти возникло лицо леди Морвен. Татьяна сама была такой убийцей — по случаю. Только теперь она распоряжалась всем и отправила его сюда, чтобы остаться с Нилом. Да Питер и сам понимал, что ситуация сложилась неудобная.

Тем не менее, он чувствовал себя обманутым. Сначала благодаря леди Морвен он оказывается в психиатрической лечебнице, потом она вытаскивает его, чтобы облагодетельствовать, подарить свободу и… себя. Но ненадолго. Вернулся настоящий хозяин, и Питера Дубойса отправляют в запас. Хорошо еще, что не в другую психушку, очевидно, он должен быть благодарен.

Мелькнул в памяти такой далекий вечер, когда его девушка уезжала в машине с богатым пареньком. История повторяется. Ты уже давно не прыщавый юноша, Питер, но судьба периодически напоминает тебе, что этот мир принадлежит не тебе! Что ты всего лишь пешка…

— Должен сказать, что акция, несмотря на всю ее Неприглядность, имела ожидаемый эффект! — продолжал заместитель, не сводя с него глаз.

В глазах этих светилась преданность или, по крайней мере, очень умелая симуляция.

Как бы там ни было, а с этим человеком ему придется работать некоторое время, пока он не войдет полностью в курс дел. Питер подумал, что вполне вероятно именно этот сукин сын и руководил расправой над греком.

Он хорошенько рассмотрел эту стерву. Проклятая акула, нарезавшая круги, похоже, чувствовала себя в научном океанариуме Ред-Рока, куда ее перевели из океанариума административного, стеклянной стенкой выходящего в приемную, так же комфортно, как в открытом море. Солнечные лучи отражались на ее серой коже. Несколько тонн мускулов и хрящей. Огромные челюсти и маленький мозг… Настоящий монстр.

— Мне доводилось читать, что такие крупные виды акул не переносят содержания в неволе, — заметил он.

— О, — Слайвер скромно потупился, — вам ведь, конечно, известен неофициальный девиз нашего центра?

— Нет! — признался Питер.

— Для нас нет ничего невозможного!

«Черт! — подумал Дубойс. — Этот слоган как нельзя лучше подходит ко всей этой проклятой организации!»

Он не видел причин относиться к Нилу Баренцеву, которому теперь принадлежал Ред-Рок, лучше, чем к Татьяне Захаржевской и Ордену Иллюминатов, к которому не питал никаких теплых чувств. Но так уж сложились обстоятельства, что сейчас он должен сотрудничать с ними, работать на них. И выбора у него нет. Как не было выбора у этой рыбины.

Эти ребята кого угодно заставят плясать под их дудку. И как ловко Татьяна сумела заставить его в себя влюбиться! Похищение из психушки, в которой он оказался по ее же милости. Потом сумасшедшее время, когда ему казалось, что он и в самом деле сумел покорить леди Морвен, так же, как она покорила его. Леди, казавшуюся неприступной, как стены ее поместья.

Но нет, Питер Дубойс обречен на вечное унижение, как в его юношеские годы. Приходит кто-то сильный и богатый, и Питер Дубойс остается снова на обочине, с бесполезным букетом цветов… Правда, теперь от него откупились, засунув в эту дыру с окладом выше, чем у самого Хэмфри Ли Берча. Последний не раз приходил на ум Дубойсу — вспоминалось, какой интерес проявлял новый шеф Федерального бюро к расследованию Дубойсом убийства Фэрфакса, помощника сенатора. «Сообщайте все мне, минуя непосредственное начальство». Но разве Берч вытащил его из психушки? Нет, он его туда засадил. Возможно, по сговору с Чивером. «Никому нельзя верить, вот что самое ужасное», — размышлял Питер, шагая по залитым вечерним солнцем аллеям. Он почти не слушал монотонного бубнения Слайвера, который следовал за ним по пятам. Тот добросовестно пытался ввести своего нового шефа в курс проводившихся в Ред-Роке работ, но момент был выбран не самый удачный. Оказавшись в Центре, вдали не только от Татьяны Захаржевской, но и вообще от цивилизованного мира, Питер почувствовал себя в западне. Это назначение было своего рода ссылкой. Так в древнем Риме ссылали неугодных сенаторов — командовать провинциями. Может быть, ему следовало быть благодарным и за »то. Потому что можно было ожидать, также вполне в соответствии с римскими традициями, яда или клинка. И эта акула, все еще стоявшая у него перед глазами, возможно — напоминание о том, что жизнь его в руках этих людей. Обуреваемый мрачными мыслями, он пропустил мимо ушей увлекательную лекцию одного из своих подчиненных — бородача с какой-то скандинавской фамилией, которую Дубойс тут же забыл. Бородач был одним из участников проекта Павла Розена.

От дальнейшей экскурсии Питер отказался, по-женски сославшись на головную боль. В голове мелькнула мысль — может быть, в администраторском кабинете в ящике стола отыщется фляжка коньяка, или чего попроще. Неважно — он не столько вращался в «благородном» обществе, чтобы воротить нос от дешевых напитков. Неважно что, главное, чтобы эффект был. Он чувствовал, что если не найдет здесь себе никакой отдушины, то очень скоро свихнется. Все ему уже казалось невыносимым — и вид бесконечных корпусов, и лаборатории, где трудились все эти ученые мужи, которые, как ему показалось, совершенно не тяготились своим подневольным положением; по крайней мере, те люди, с которым ему довелось беседовать, производили впечатление вполне довольных. Им были предоставлены все возможности для работы, возможности, о которых большинство из них могло только мечтать на свободе. К тому же, на многих из них висели вполне реальные обвинения, и можно не сомневаться, что эти люди были благодарны Ред-Року за все, что он им дал. Такое положение дел Дубойсу понравилось — ему не хотелось принимать под начало концлагерь. Правда, здесь везде торчали видеокамеры, и почти каждый шаг сотрудников контролировался внушительной службой безопасности, но надо думать, господа ученые не обращали на это внимания. Особенно сейчас, когда дело с импактитами сдвинулось, наконец, с мертвой точки и все были полны неслыханного энтузиазма.

«Все они чокнутые, — размышлял про себя Дубойс. — И я, глядишь, стану таким же в скором времени». Для него этот энтузиазм выглядел столь же неестественным, как, например, командный дух, свойственный восточным компаниям. Странно было видеть, как заряжены на работу эти люди, европейцы в основном, хотя здесь было несколько японцев, но не так много в процентном отношении, чтобы объяснить их присутствием атмосферу, царившую в Ред-Роке. Питер даже предположил, что это результат какой-то психологической обработки или даже биохимического воздействия. Слайвер непонимающе нахмурился, услышав об этом, а потом замотал категорически головой.

— Мы имеем дело с интеллектуалами! Человеческий мозг — тонкий инструмент, господин Дубойс, и грубой обработке не поддается…

Ну да, он и сам уже сообразил, что сказал глупость.

Правда, было одно исключение — Пол Розен. Точнее, Павел, русский, которому почти удалось вырваться из Ред-Рока вместе с сообщницей. Человек, ради которого и было устроено чудовищное представление с акулой, способное сделать честь любому фильму ужасов.

Питер был уверен, что, несмотря на это, Розен не смирился, и если бы не переход Центра под начало Баренцева, означавший решительные перемены в его судьбе, неизвестно, чем бы все закончилось. Этот русский был ему, Питеру, симпатичен, хотя он так и не успел с ним познакомиться. С другой стороны, личный опыт подсказывал ему держаться от русских подальше.

Как там у Блока? А может, не у Блока, у Пушкина? «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать — в Россию можно только мерить!» Но если только верить, то можно и доиграться!

Это все он выяснит потом, а сейчас следовало поговорить с некой дамой-орнитологом. Похоже, то, что Павел Розен обрел свободу едва ли не сразу после смены хозяина, воодушевило дамочку, отправившую на тот свет своего мужа, и она рассчитывает на что-то…

— Миссис Клэр Безансон, — на стол рядом с делом Костаниди заместитель оперативно подсунул папку с се делом.

Клэр. Это имя вспыхнуло в мозгу, словно выложенное яркими рождественскими огоньками. Так происходило всегда, когда ему случалось слышать или читать это имя. Неважно, кому оно принадлежало в каждом конкретном случае — мозг на мгновение представлял ему образ той самой, единственной Клэр…

Он прочел имя и замер, наткнувшись на девичью фамилию: Эпплби. Совпадение? Нет, место рождения, школа… Фотография…

Через несколько минут он поднял глаза. Заместитель Слайвер смотрел на него, все это время он стоял рядом, застыв, словно та жуткая статуя в приемной, и не сводил с него глаз. Мелькнула мысль — знает ли Слайвер о том, кто эта женщина, что она значила когда-то в жизни Питера? Все может быть, черт возьми! Они все могут узнать и использовать! Но как и зачем? На мгновение Питер испугался. Чего? Он и сам не знал…

— Некоторое время, — продолжал вещать Слайвер, — миссис Клэр находилась в связи с Полом Розеном, совершила побег…

Интересно — сначала ему рассказали о Костаниди и только потом о тех, из-за кого было разыграно то чудовищное представление с акулой. Нет, все не случайно.

Она вошла и, не задерживаясь у порога, направилась к столу. Слайвер сначала отодвинулся в тень, тени в кабинете было мало, но он нашел куда спрятаться, а потом и вовсе растворился словно Чеширский кот — без следа. Бесшумно закрылась дверца, ведущая в его кабинет, за стеной.

Она не сильно изменилась, не так сильно как ему показалось, когда он рассматривал фотографию. Волосы были такими же, как тогда, светлые, почти белые, ниспадали на плечи. Дубойс не был по натуре поэтом и никогда не жалел об этом, за исключением того времени, когда он видел Клэр. Так было когда-то, так было и сейчас.

Клэр села, не дожидаясь приглашения. Дубойс ничего не говорил. Судя по выражению ее лица, она не узнала его. Значит, ей ничего заранее не сказали!

— Добрый день, миссис Безансон! — он постарался, чтобы голос звучал ровно.

Она кивнула.

— Господин… Мне не назвали ваше имя.

— Дубойс… Питер Дубойс!

Она прищурилась недоуменно:

— Питер?!..

За последующие два часа им предстояло многое сказать друг другу. Питер узнал то, чего не было и не могло быть даже в досье Ред-Рока… Поначалу Клэр отнеслась к нему с вполне объяснимым недоверием. Здесь, в Центре, следовало быть готовой к любым фокусам, и появление старого друга могло быть очередным психологическим трюком, вроде того случая с побегом, когда ей и Павлу Розену позволили бежать в пустыню, чтобы найти сбившимися с курса и почти умирающими от жажды… Но тогда была очевидна цель: окончательно лишить Павла надежды, заставить поверить в то, что оставить Ред-Рок — безнадежная затея. А какой смысл сейчас морочить ей голову? Сейчас, когда все так успешно развивается, и сомневаться в ее покорности нет никаких оснований. Сейчас, когда в Центре происходят такие перемены?

Или это своего рода компенсация?

Павел оставил Ред-Рок, он свободен, он наверняка воссоединился с супругой, а Клэр — Клэр вернули старого возлюбленного. В те далекие, как теперь казалось, годы она сама была почти влюблена в него. «Почти», потому что желания ее тогда были неясны для нее самой — юность, безмятежная пора, пьянящее предчувствие свободы и взрослой жизни. Она понимала, что Питер Дубойс имеет на нее виды, и это только забавляло ее тогда. Но когда он исчез из ее жизни, ощутила грусть, словно потеряла нечто очень важное. Теперь он сидел напротив нее и рассматривал с каким-то недоверием, словно это у него были причины сомневаться в случайности этой встречи. А может быть, и в ее реальности. Клэр внезапно почувствовала, что хочет подойти к нему и прикоснуться. Но она сдержалась. То, что перед ней не призрак и не оптическая иллюзия, было уже ясно.

Питер Дубойс испытывал схожие чувства. Если ему и дальше предстоит играть роль администратора, то, по крайней мере, сегодня ему хотелось взять в этой игре тайм-аут.

Ему было понятно ее состояние. Ему и самому казалось поначалу, что эта встреча не может быть случайной. Кто-то нарочно свел их вместе. Однако, рассуждая здраво, такая хитроумная комбинация не имела конечного смысла. Либо этот смысл лежал за пределами его понимания. Так или иначе, Питер решил, что не стоит ломать голову, раз ответа все равно не найти. Слишком много за последнее время в его жизни было неожиданностей. Он чувствовал, что истина, как говорится в одном популярном сериале, «где-то рядом», но обнаружить ее, похоже, ему не дано. Хотелось простоты.

— Что мне сказать тебе? — вопрошала Клэр десятью минутами позже, когда их уже не разделял стол администратора.

Они переместились в один из небольших залов на последнем восьмом этаже административного здания. Отсюда можно было видеть корпуса, разделенные аккуратными дорожками и газонами.

— Что сказать тебе?! — повторила она, придав пафоса голосу. — Рассказать о том, как моя мать, овдовев, нашла себе другого мужчину, из тех, знаешь, любителей жить за чужой счет? Как она спустила на этого ублюдка все, что мы имели, предоставив мне самостоятельно заботиться и о собственном пропитании и об образовании?.. Я сумела кое-чего добиться, но орнитология — не та профессия, что способна обеспечить уровень жизни, к которому я стремилась. Ты же знаешь, я всегда любила роскошествовать. В один прекрасный лень, я поняла, что время уходит безвозвратно и надо что-то предпринять. Найти мужа не сложно, сложнее заставить его относиться к тебе по-человечески… Теперь я здесь! — закончила она с грустной улыбкой.

«Ни слова о Павле Розене», — заметил про себя Дубойс. Конечно, она знает, что ему и так все известно.

— Ты убила его? — спросил он. Он знал, что на суде Клэр так и не признала своей вины.

— Ну что ты! — ответила она, облизав губы. — Я никогда бы не причинила зла своему мужу, даже после того, как застала его в ванной, когда он лапал одну из своих деревенских потаскушек. Ты же знаешь все эти целомудренные сельские нравы! Чистая пастораль… Знаешь, моя мать утверждала, что к тридцати годам женщине необходимо иметь мужа, пусть даже бывшего… Вот она бы порадовалась!

— Я знаю, она умерла, — кивнул Питер.

Пересказывая вкратце события своей жизни, Клэр старалась максимально тщательно подбирать слова. Были вещи, о которых ей не хотелось говорить, были те, о которых нельзя было не сказать.

— У меня мурашки по коже от этого Слайвера… Почему он до сих пор здесь? — спросила она вечером.

— Я еще ничего здесь не знаю, — объяснил Дубойс. — кто-то должен ввести меня в курс дел.

— Я могу это сделать, по крайней мере, в той части, что касается исследовательских программ, в которых я участвую, — сказала Клэр. — Так ты будешь меньше общаться с ним…

— И больше с тобой, — закончил он.

Питер чувствовал себя захмелевшим. Клэр принесла с собой бутылку, и они прикончили ее под жаркое. Теперь он уже не ощущал себя ссыльным римским сенатором или комендантом нацистского концлагеря… Под локтем были подушки. Его апартаменты были вполне комфортабельны. Под ними расстилался засыпающий Ред-Рок, в научных корпусах во многих окнах еще горел свет. Работа там продолжалась и ночью. «Ученые!» — подумал Дубойс, на этот раз не с дневным раздражением, а с каким-то покровительственным добродушием. Сейчас он напоминал себе скорее кого-то из военачальников прошлого, Антония в гостях у Клеопатры. Он на завоеванной территории. Все неожиданно переменилось с этой встречей. Переменилось так стремительно, что он еще до конца не осознал этой перемены. Но уже чувствовал, что жизнь обретает смысл. Это было пьянящее чувство. Теперь он снова знал, ради чего жить и бороться. Не ради безопасности государства или всего человечества. Он знал теперь, в чьих руках эта безопасность, и знал, что противостоять этим людям не сможет. Никто не сможет. Остается ждать, когда змея пожрет самое себя. Начало, вероятно, уже положено. Некоторые сведения о разделе в Ордене просочились к нему через Нила Баренцева. Информация была строго дозирована. С тех пор, как Питер был удален из Занаду, кончилась эпоха безграничного доверия.

В любом случае, его все это уже не касалось. Пора было подумать о себе.

— Странно, — сказал он, ответив на ее поцелуй.

Поцелуи были поначалу торопливы и осторожны, словно оба еще все не могли поверить в реальность этой встречи и боялись спугнуть призрак… Но это продолжалось недолго, вскоре поцелуи слились в один долгий, Клэр пахла цветами, он зарылся в ее волосы, вдыхая этот запах.

— Так странно, еще сегодня утром, едва приехав, я мечтал вырваться отсюда… Но сейчас я рад, что все так получилось. Может быть, я должен был пройти через псе это, чтобы снова обрести тебя…

— Пройти через что? — спросила она заинтересованно и снова наполнила бокал. — Ты мне многого не рассказал, ведь так?

— Еще не время, — ответил Питер, помрачнев.

Он и в самом деле так считал. Про психушку, про роман с леди Морвен Клэр может узнать и позднее, если об этом вообще стоит ей рассказывать. Время покажет. Она тоже не была с ним до конца откровенной — он так и не услышал ничего о Павле Розене. Впрочем, он в более выгодном положении — он знает все от Слайвера, а в досье последнего разве что не было видеозаписей свиданий Розена и Клэр. Дубойс, правда, был уверен, что и видеозаписи имелись, но от него их благоразумно скрыли. Что ж, пусть. Он не был вуайеристом и удовольствия от подглядывания за чужими любовными играми все равно бы не получил. А что касается самого факта этой связи, то Питер понимал, что в условиях Ред-Рока никого нельзя было обвинять.

Кто бы здесь остался верным? Разве что святой. Но Клэр не была святой. В ее лукавых глазах сверкали огоньки. Словно в глазах той лесной феи, что может оказаться и очень недоброй, но к которой невозможно не стремиться, достаточно лишь раз в жизни увидеть ее.

И она убила своего мужа, вспомнил он, если конечно Слайвер не лгал. Нет, не лгал, что-что, а чутье Дубойса никогда еще не подводило. Именно поэтому она не очень охотно говорила о своем замужестве. Но какая разница, в конце концов?

Ему казалось, что он не уснет до утра, будет держать ее в своих руках. Но вышло наоборот, это он уснул быстрее, словно в самом деле околдованный ее взглядом, опоенный сонным зельем. И она держала его голову у себя на коленях, глядя на окно, за светлыми шторами уже брезжил рассвет. Клэр думала о своем.

Господина главного администратора разбудил звонок у двери. Клэр в комнате не было. Но постель хранила запах ее тела, так что никаких сомнений в реальности вчерашнего свидания быть не могло.

А за дверью обнаружился ненавистный заместитель. Его лицо не выражало ничего кроме готовности служить верой и правдой. Дубойс пребывал в столь благодушном настроении, что и Слайвер не казался ему уже таким уж чудовищем. Он даже готов был простить акулу, тем паче, что тварь неразумная и не понимает, что творит.

Ему показалось, что в глазах Слайвера мелькнула усмешка — то ли его развеселило состояние шефа, то ли он был в курсе причины этого состояния. «Наверняка в курсе», — подумал Дубойс и помрачнел. Мысль, что его личная жизнь будет находиться под чьим-то наблюдением, как находилась еще недавно жизнь Павла Розена, не могла порадовать.

Он вполне допускал, что их рандеву, включая страстное соитие, было запечатлено какой-нибудь камерой, оставшейся им необнаруженной, хотя две он сумел найти и обезвредить. Еще две камеры были найдены им в кабинете администратора.

— Я как раз собирался вам о них доложить! — не моргнув глазом, сказал Слайвер. — Это для вашей же безопасности…

— Не думаю, что мне здесь может что-либо угрожать! — сказал ледяным тоном Дубойс. — Вы ведь не готовите на меня покушение?

Слайвер хихикнул только из вежливости и тут же завздыхал, наблюдая за тем, как новый начальник пытается демонтировать оборудование буквально голыми руками.

— Мне кажется, будет лучше обратиться к службе безопасности, которая их здесь установила! — заметил им, наконец.

«Чтобы они взамен понатыкали новых жучков», — продолжил про себя Питер.

Но нехотя вынужден был с ним согласиться — закреплено было на совесть. Камеры отключили по звонку зама, Дубойс на всякий случай лишил их питания.

«Верить никому нельзя», — вновь подумал он.

Со вчерашнего вечера многое произошло. Сегодня ты не тот, что был вчера… Это верно. Клэр не было ни в ванной, ни на кухне. Ушла, пока он спал. Не желает себя компрометировать. Или его. Или у нее просто дела. Дубойс приготовился к выполнению своих новых обязанностей. Назвался груздем, полезай в кузов — вспомнилась русская поговорка и сразу же соленые грибы в Занаду. Он помрачнел — призрак Татьяны Захаржевской будет еще долго преследовать его, но он уже нашел хорошее лекарство. Вспомнился также старый профессор Делох. Питер пригласил его в Ред-Рок, пользуясь своим положением. Теперь, правда, он уже сомневался, что поступил разумно — как бы старик не загнулся от тоски в этом местечке. С другой стороны, недостатка в слушателях у него не будет, а именно этого Делоху обычно и не хватает. «Можно будет даже натравить его на Слайвера», — подумал Питер, усмехнувшись. Жизнь казалась не такой уж и плохой штукой в это утро. Белая полоса сменила черную, и все в наших руках.

Слайвер напомнил о визите хозяина, мистера Баррена. Дубойс вздохнул и попросил кофе и что-нибудь «стимулирующее» — нужно пользоваться своим положением, черт возьми. Слайвер кивнул и исчез. Сейчас, впрочем, он уже не казался Дубойсу таким уж омерзительным.

Делох прибыл в Ред-Рок вместе с Баренцевым. Профессор был еще более возбужден, чем обычно. Судя по лицу Нила, Делох успел здорово его достать за время перелета.

Нил это предвидел, но не отказал профессору, изъявившему желание непременно увидеться с Дубойсом. В противном случае Делоху пришлось бы добираться сюда на перекладных, а Нил совсем не был уверен, что профессор не заблудится в аризонской пустыне.

Он с облегчением передал старика Питеру.

— Мы говорили о положении дел в Азии, — сообщил вместо приветствия профессор. — Сейчас многое пойдет по-другому!

Говорил, как можно было догадаться, в основном он.

— Как она? — спросил Дубойс. — Все в порядке?

Нил кивнул, дав понять тем самым, что не считает нужным развивать эту тему. Питер не настаивал. Он немного уколол всесильного господина Баррена-Баренцева и пока этого было более чем достаточно.

Тем более, что сам он собирался просить Нила о помощи в деле с Клэр Безансон. Нужно было во что бы то ни стало освободить девушку.

(5)

Делох уютно расположился на черном кожаном диване в гостиной Питера Дубойса.

Первым его намерением было сразу по приезде взять Дубойса в оборот, но сейчас он понял вдруг, что не знает толком, с чего начать. Слишком много информации… Вероятно, следовало сначала разведать обстановку, понять какое место теперь занимает его друг в этой структуре…

Неожиданная встреча в лондонском кафе многое изменила в жизни профессора Делоха. Этот человек, чье лицо он почему-то не мог вспомнить, теперь открыл глаза ему на многое. Напрашивались библейские аналогии. Делох, однако, считал себя достаточно разумным, для того, чтобы не впасть в излишний мистицизм. Речь шла о вполне земных вещах.

Нет, профессор Делох будет достаточно осмотрителен. Сейчас любой неосторожный шаг мог привести к провалу. Он не был уверен, не рискует ли он, рассказывая все Питеру здесь и сейчас. Но промедление, как когда-то выразился вождь пролетариата, — смерти подобно. И в Питере Делох был уверен как в самом себе.

В комнату неожиданно вошла Клэр Безансон.

— Клэр, — радостно поприветствовал девушку Питер. — Отлично! Познакомься с моим хорошим другом… Профессор Делох — Клэр Безансон!

— Очень рада, — натянуто улыбнулась Клэр, пытаясь держать себя в руках, так рвалось наружу все то, ради чего она сюда пришла.

Делох кивнул.

— Рад, что здешнее общество не ограничивается учеными сухарями, вроде вашего покорного слуги! — соорудил неуклюжий комплимент Делох и, клюнув Клэр в руку, вернулся к кофе.

Рука миссис Безансон пахла лавандой, и Делох вытер рот, чтобы сбить этот аромат, мешавший наслаждаться напитком.

Тем временем, Питер и Клэр успели обменяться взглядами, его был нежным, ее — встревоженным. Клэр хотелось как можно скорее узнать о результатах переговоров с Баренцевым, и она не знала, стоит ли говорить об этом в присутствии профессора.

Тот бросил в чашку три ложки сахара и, подумав, добавил четвертую.

— В последнее время я мало сплю и почти не ем! — объяснил он. — Есть причины. События развиваются стремительно, дорогой Питер. Господа в Ордене, включая нашу леди Морвен, да-да, вы ведь не думаете, что что-нибудь изменилось… Нет, мой дорогой друг, помните — «каково жалу не жалить?». Если называть вещи своими именами, Питер, то вас просто использовали. Сначала вы провели расследование, которое никому не было нужно, кроме вас. Пострадали от этого и морально, и возможно — физически, неизвестно ведь еще, как скажется на вас пребывание в этой больнице…

Питер согласно кивнул. Он прошел краткое обследование после побега, и врачи утверждали, что с ним все в порядке. Но на самом деле никто не мог сказать, что он испытает в дальнейшем. Что они ему там кололи, какую-то жуткую дрянь, от которой сознание словно застывало, превращалось в кусок льда. Информация извне почти не достигала его мозга, и сам он не мог докричаться до окружающих, да и не хотел. Мир вдруг перестал казаться цельным, распался в памяти на бессмысленные обломки. Все потеряло смысл. Так было вначале, когда его только привезли в больницу. Потом то ли дозу препаратов стали снижать, видя, что он сломлен и покорен, то ли организм сам вступил в борьбу с дурманом. Так или иначе, туман стал рассеиваться. Питер инстинктивно понял, что известие об этом не обрадует его мучителей, и притворялся по-прежнему безразличным. Впрочем, депрессия, накатившая тогда, была хуже наркотиков. Те давали иллюзию полного покоя. А теперь его уделом становилась безнадежность.

Так продолжалось до тех пор, пока в лечебнице не появилась Татьяна…

Что ему давали, оставалось загадкой. Возможно, ЛСД — опыты с этим препаратом официально были прекращены в шестидесятые, когда стало известно о его разрушительном воздействии на клетки мозга.

Это не мешало спецслужбам по обе стороны океана использовать его в своих целях. А ЛСД способно вызывать галлюцинации даже через пять, десять лет после прекращения курса. И кто знает, чем еще откликнется ему эта чертова больница. Даже если это был не ЛСД. Симптомы трудно восстановить по памяти.

— А сейчас вы фактически отстранены от дел. Вас, мой друг, использовали и выкинули, как шкурку от банана или лимона, что вам больше нравится…

Сам профессор обсасывал дольку лимона — крупного и необычайно вкусного. Лимоны выращивались в маленькой оранжерее Ред-Рока кем-то из местных «Мичуриных». Делох, совершенно не смущаясь, облизал пальцы.

Георг Делох близко к сердцу принял историю Дубойса, как с некоторых пор принимал близко к сердцу все, что было связано с этим человеком.

— Откровенно говоря, этого следовало ожидать, — сказал он задумчиво. — Эти люди заложили душу дьяволу, и тьма поселилась в сердцах их! Вам, да и мне, не следовало доверять им…

— Не думаю, что все зашло так далеко, — сказал серьезно Питер.

— Напрасно, кстати, — возразил Делох. — Организации, подобные Ордену Иллюминатов, как правило, так или иначе связаны с оккультной практикой. Безусловно, это касается лишь определенной части Ордена…

— Полагаю, ваш наметанный глаз заметил бы, если Занаду было местом шабаша! — съязвил Питер.

— Я был слишком увлечен нашими политическими диспутами! — признался Делох. — Впрочем, я ничего подобного не имел в виду… Да, кстати, — забеспокоился он, — вы уверены, что нас не подслушивают!

— Вы забываете — теперь я здесь хозяин и все операции, в том числе и прослушка, проводятся с моего ведома. Теперь здесь многие лишатся тепленьких местечек. Такого контроля, как раньше, больше не будет…

Последняя фраза предназначалась Клэр. Она мрачно кивнула — мысль о возможной свободе просто жгла ее, и мелкие уступки вроде снижения контроля ее уже не интересовали.

— А Нил Баррен? На его месте я постарался бы вас проконтролировать!

Дубойс задумался.

— Он знает, что я профессионал и всегда найду жучки… Конечно, нельзя абсолютно исключать возможность прослушивания, но я думаю, что здесь чисто.

— Питер, Питер, — качая головой, проговорил Делох, — мы с вами соприкоснулись с вещами куда более страшными, чем все библейские предания… Здесь, в этом вашем центре, на наших глазах, меняется мир… Меняется не в лучшую сторону усилиями горстки человечков, которые возомнили себя властителями судеб. Помните, что стало с тем, кто покусился на место Бога? Проблема в том, мой дорогой друг, что в нашей реальности возмездие редко настигает преступников. И вы сейчас здесь потворствуете этому. Знаете, что сейчас затевает наша дорогая Татьяна Захаржевская-Дарлинг-Теннисон-Баррен, ее обожаемый супруг и компания? Знаете, что вы сами здесь делаете? Вы работаете на иллюминатов!

— Разве Баррен имеет отношение?..

— Само собой. А вы полагаете, он умеет ходить по Воде, не замочив ног? Блитс — член Ордена, его ближайший друг и партнер, и можно не сомневаться, что он ввел Нила в Орден, пользуясь своими правами.

— Откуда у вас такие сведения? — осведомился Питер по окончании рассказа.

— Ну, как принято говорить в таких случаях, — хитро сощурился Делох, — я предпочитаю не раскрывать имя… На самом деле, мне оно самому неизвестно. Он представился, как Дерил Ван Хорн. Я, разумеется, читал Апдайка, но сделал вид, что поверил. Ничего больше не оставалось. В конце концов, главное не имя, а информация…

— Однако имечко внушает сомнения, — сказал Дубойс. — Что за черный юмор!

— Это Британия! — с достоинством произнес Делох.

— Ах, извините!

— В любом случае, я ему доверяю. — Делох отхлебнул кофе.

Он понимал, что его следующее заявление связано с определенным риском, но все же решился:

— Питер, вас водят за нос, это очевидно. И не только вас, но и всех прочих, за исключением разве что меня…

— Чепуха, — возмутился Дубойс. Затем, подумав, добавил: — Но если допустить на мгновение, что это так…

Профессор, торжествуя в душе, удовлетворенно кивнул.

— Ладно, — согласился он, — немного подождем. Не будем пороть горячку.

Про себя он подумал, что Питер не подвел, он готов был не только слушать, но и действовать, несмотря на некоторое колебание, которое Делох предвидел.

— Что же мне делать? — спросил Питер, повторяя вслух вопрос, мучивший недавно отсутствовавшего здесь Павла Розена.

— Здесь я вам ничего посоветовать не могу! — сказал Делох, но глаза его сверкнули недобрым светом. — Но в ваших руках сейчас большая власть. Мне кажется, что не воспользоваться открывшимися возможностями было бы просто непростительно.

— Помните русскую поговорку, Георг? Против лома нет приема!

— Личность! — возразил тот. — Запомните, Питер, историей всегда распоряжались личности, а не массы. Самый неприметный с первого взгляда человек может оказаться тем рычагом, который сдвинет историю с мертвой точки. Вы можете положить начало новой эре… Конечно, для человечества все останется по-прежнему, никто не выйдет на улицы, чтобы благодарить своего избавителя, и вряд ли вы удостоитесь почестей в Конгрессе.

— Что-то вы слишком развоевались! — по-дружески заметил Питер, настроенный совсем на другой лад. Встреча с Клэр заставила забыть на время об унижении. И ссылка не казалась уже такой унизительной.

Однако профессор Делох был намерен вырвать его из этого благостного состояния.

— Управление информацией сосредоточится в одних руках! — пояснил Делох и обратился к Клэр: — Ваши птички станут глазами Пентагона, а говоря точнее — Ордена иллюминатов, ибо Пентагон, собственно говоря, лишь силовая структура при Ордене. Довольно цинично использовать создания божьи в таких целях.

— Все мы создания божьи, — ответила хмуро Клэр, — и всех нас используют так или иначе! А в каких целях, это уже неважно…

Делох ей не понравился. Нервный экзальтированный профессор принадлежал к тому типу людей, от которых Клэр Безансон предпочитала держаться подальше. В Ред-Роке таких оригиналов хватало, и пополнение в лице Делоха было явно лишним. К тому же, профессор претендовал на внимание Питера, а это Клэр не устраивало уже категорически. Питер Дубойс, как она прекрасно понимала, — ее единственный шанс на свободу.

Однако Делоха было не так-то легко смутить. За последнее время многое произошло в его жизни, и профессор наконец-то обрел цель. Правда, манера изъясняться и вообще — привычки Делоха особых изменений не претерпели. Теперь он выглядел не просто чудаком, а чудаком одержимым. И если Питер Дубойс по-прежнему симпатизировал ему, Клэр Безансон с ч рудом скрывала раздражение.

Она предпочла бы остаться наедине с Дубойсом, предаться любовной игре, по которой она истосковалась за последнее время. Со времени побега, когда Павел Розен отказался продолжить отношения, несмотря на все ее ухищрения, у нее не было мужчины.

Не то, чтобы это создавало проблему. В Центре было полно одиноких мужчин, скучающих по женскому телу, а Клэр Безансон была более чем сексуальна. Но тупая секс-атлетика никогда ее не привлекала.

И вот теперь появился Питер — и все стало не таким, как раньше.

Глава 2. Калифорния

— Сегодня у вас еще две встречи, интервью… Звонила ваша жена, сказала, что хотела бы видеть вас хотя бы раз в неделю в кругу семьи. И еще…

— Спасибо, все потом! — Джоэл Голд отмахнулся, от тараторившего помощника, и тот, осознав, что босс слушать больше не станет, упорхнул куда-то в глубину ресторана.

Голд, продюсер и совладелец одной из крупнейших голливудских студий, пригласил Таню Розен для приватного разговора. У него было три успеха на каждый провал. Бюджеты картин выросли неимоверно, вместе с гонорарами, предлагаемыми участвующим в проектах актерам.

Собираясь на встречу с ним, Татьяна проконсультировалась с Факноумо, который предупредил ее насчет трудного характера господина Голда.

— Характер не золото! — заключила она, выслушав внимательно секретаря.

Кроме не золотого характера Джоэл Голд обладал весьма специфическим чувством юмора. Когда на одной из телепередач ведущий поинтересовался у Джоэла, что самое удивительное ему довелось увидеть за последнее время в жизни, тот задумался и сказал:

— Таня Розен в фильме «Красные рыцари Андреевского флага»! — И добавил тут же: — Еще мне понравился утконос в Сиднейском зоопарке. Восхитительное существо!

Татьяна, узнав об этом, расхохоталась. Обижаться не стала. Обидеть ее определенно не входило в намерения Голда. При личном знакомстве он рассыпался в комплиментах. Прямо-таки из кожи лез, однако это не могло заставить ее спокойно принять его следующее заявление.

— Воссоединение с мужем может сейчас неблагоприятно сказаться на вашей карьере, — заявил Голд… — Я не утверждаю, что последствия, безусловно, будут неблагоприятными, но такое не исключено, и поэтому, как разумный человек разумному человеку, я вам очень рекомендую — повремените!

— Почему? Разве с Павла не сняты обвинения? — сдержанно спросила Татьяна.

— Да, но прошло еще мало времени, — объяснил он терпеливо таким тоном, каким обычно разговаривают с детьми. — Сейчас, конечно, не те времена, когда достаточно было внебрачной беременности Ингрид Бергман, чтобы положить конец ее карьере. Общество переменилось… Делайте что хотите, пьянствуйте, принимайте наркотики… Простите, я не имел вас в виду, разумеется, — поспешил он пояснить. — Однако есть вещи, на которые это самое общество смотрит до сих пор непримиримо. Например, совращение малолетних!.. Да, да, я знаю! — он поднял руки, предотвращая вспышку гнева. — Знаю, ваш супруг невиновен. Но, уверяю вас, не все в это поверили, и не все поверят даже после официального пересмотра дела. Так что лучше подождать некоторое время, прежде чем вся эта история не выветрится из обывательских мозгов. Не забывайте, что на студии сидят такие же обыватели, в том числе и в продюсерских креслах. Я вот, например — типичный пример этого самого обывателя. Мои симпатии на вашей стороне, поверьте, я советую вам это из лучших побуждений… Примите мой совет, и я обещаю вам главную роль в новом блокбастере. Бы знаете, что мы собираемся экранизировать комиксы о Человеке-блохе?

— Мое детство, господин Голд, прошло в отсталой стране! Я воспитывалась на разного рода классике. Все эти Толстые, Достоевские, Шекспиры… И с горечью осознаю, что в моем образовании огромный пробел, который мне, увы, не восполнить…

Голд от души рассмеялся. Если бы они находились в более приватной обстановке, он, вероятно, расхохотался бы во весь голос.

— Полно! — сказал он. — Мы ведь профессионалы, а я говорю о проекте, который стоит больше, чем все экранизации Шекспира вместе взятые! У нас уже есть кандидат на мужскую роль! По сюжету у Блохи есть мать, и я хотел бы, чтобы эту роль исполнили вы. Роль не очень большая, но она важна. Помните, Марлон Брандо появился в начальном эпизоде «Супермена»? Ну, не важно! Главное, что мое предложение действительно только в случае, если вы не будете форсировать, так сказать, ситуацию с вашим супругом, которому, я, поверьте, искренне сочувствую…

Закончив, он извинился и поспешил по своим делам, оставив Татьяну в одиночестве. У нее теперь было немного «времени на размышление». Его покровительственная улыбка говорила ясно, что Джоэл Голд уверен — она поступит так, как он сказал. Ради роли мамы Блохи.

Блоха, ха-ха!

Ларина посмотрела ему вслед с ненавистью. Типичная акула капитализма, какую обычно любили изображать советские карикатуристы. Не хватало только цилиндра, смокинга и бабочки. Никаких человеческих эмоций, никакого понимания — одни деньги на уме. И еще этот снисходительный тон, который она поначалу объясняла своей национальностью. Этот индюк наверняка полагает, что в России, откуда она приехала, медведи бродят по улицам! Но нет, дело было не в этом, Джоэл Голд просто был женоненавистником и брал тот же тон в разговоре и со своими соотечественницами. «Станешь поневоле феминисткой, — думала она, глядя на удалявшегося вразвалочку продюсера, — мужская шовинистическая свинья! Прокурора на тебя нет». Несмотря на пресловутые американские законы, которые, казалось, не должны оставить шанса таким динозаврам, как он, их порода продолжала успешно существовать. Впрочем, господа вроде Голда могут оплатить свое право быть самими собой.


Несмотря на все ужасы, которыми пугал ее продюсер, она уже твердо решила, что должна быть с мужем. Вся эта история слишком затянулась, она чувствовала, что должна разрубить этот узел. Не только и не столько ради карьеры, которой скандалы пока шли только на пользу, сколько для себя самой.

В качестве презента для Павла она выбрала роскошный «ягуар». Эксклюзивная отделка — машина стоила как целый гараж шестисотых «Мерседесов». «Откупаюсь, замаливаю грехи…» — говорила она себе. Павел не сказал пока ни слова о ее нашумевшем романе. Он еще словно не верил в свое неожиданное освобождение и наслаждался каждой минутой, проведенной в обществе детей и жены.

— Вот это да! — он обошел машину кругом. — Черт возьми, какая роскошь!

— Я думаю, ты справишься!

— Немного боязно даже! — признался он. — Вдруг я ее сейчас от волнения грохну о первый попавшийся столб?

— Купим другую! — сказала она.

Да, как он мог забыть, просто купим другую. Словно речь шла об игрушечном автомобиле. Не волнуйся, мама купит тебе другую!

— Разница между детьми и мужчинами только в том, что у последних игрушки дороже!

Этим утром ей довелось побеседовать с журналистом из русского журнала. Этот тип сумел перехватить ее в промежутке между несколькими встречами. Татьяна, разумеется, знала, что ее имя известно теперь в России так же хорошо, как и в Америке. Церемония вручения, пусть и в сокращенном виде, транслировалась по одному из центральных каналов, а весть о получении ею «Оскара» еще раньше прозвучала во всех новостях.

Молодой человек был предельно деликатен перед началом интервью, которое запросто могло не состояться — в этот день у Тани Розен было запланировано еще несколько важных встреч. Но когда все нюансы были утрясены, и Татьяна смогла уделить репортеру время, молодой человек превратился в настоящего хищника, который мог бы заткнуть за пояс и самого Страшилу Тони из «Лос-Анджелес Таймс». Только с Таней Розен-Лариной ему не повезло, она уже приобрела необходимый опыт в общении с американской и европейской прессой, так что вполне могла за себя постоять. Хотя агрессивность этого журналиста неприятно ее поразила — почему-то казалось, что соотечественник должен был быть более доброжелателен.

Речь зашла о ее гонорарах.

— Вам не кажется, что суммы, которые получают здесь, на Западе, кинозвезды, скажем так, — чересчур огромны?..

Татьяна и сама так считала несколько лет тому назад, когда ей доводилось слышать о том, сколько миллионов получил очередной супермен за фильм, в котором произнес всего десять слов.

Однако теперь она смотрела на эти вещи несколько иначе и репортера, который, судя по улыбке, полагал, что вопрос, собственно говоря, сугубо риторический, ждал решительный отпор.

— Во-первых, не стоит обобщать! — предложила она. — Огромными гонорарами могут похвастаться небольшое количество людей и именно здесь, в Голливуде. На остальном «Западе», скажем, во Франции, гонорары, к сожалению, не столь высоки. Я говорю «к сожалению», потому что во французском или британском кинематографе множество талантливых актеров. Но я не считаю нужным стесняться своих гонораров. Поймите, я, Пейдж или Шварценблюхер получаем свои миллионы не потому, что щедрый дядя продюсер отстегивает нам с барского плеча… Здесь Голливуд, здесь правит бизнес. Людям платят бешеные деньги, потому что фильмы с их участием приносят огромные прибыли. И это справедливо.

Журналист был сражен не столько аргументами, сколько жаром, с которым Татьяна отстаивала коллег. Она и сама почувствовала, что увлеклась и замолчала. Впрочем, это была не телевизионная съемка, и можно было позволить себе немного выпустить пар.

— Вы не думали о том, чтобы сняться в русском фильме?

— Я видела несколько русских картин, сделанных в последние годы. Их уровень оставляет желать лучшего. Создается впечатление, что даже лучшие режиссеры растерялись с приходом в страну капитализма и утратили былое мастерство. Впрочем, я уверена, что это трудности переходного периода и уже скоро мы увидим по-настоящему достойные работы.

— А что вы думаете о влиянии Голливуда на русский кинематограф?

— Полагаю, что если русское кино сумеет перенять лучшее, что есть здесь, — профессионализм, высокое техническое мастерство — и при этом сохранит лучшие духовные традиции советского кинематографа, это пойдет ему только на пользу.

— То есть вы не усматриваете угрозы в обилии американских фильмов на русских экранах?

— Кино, как любое искусство — интернационально. Оно может быть плохим или хорошим, а это не зависит от того, где снят тот или иной фильм. Если говорить о влиянии, то оно неизбежно. Мы живем в огромном мире… Но если молодые режиссеры не сумеют удержаться от слепого копирования, то вина за это будет лежать не на американском кинематографе.

— Другими словами, — вкрадчиво закончил журналист, — вы хотите сказать, что это — your problems!

— Yes!

Она рассталась с соотечественником, пребывая в боевом настроении. Иногда в голову закрадывалась Мысль: может, она и правда превращается в американцу? Но этот товарищ вывел ее из себя — слишком настойчиво он пытался подвести ее к мысли о каком-то предательстве.

Факноумо, появившийся запоздало, отчитал мягко Ларину за необдуманное интервью.

— Вы дафе не внаете, откута он?!

Она и в самом деле не потрудилась выяснить это. Впрочем, неважно, государственных секретов она не разглашала.

— Я все фыясню сам! — сказал он решительно, Татьяна, впрочем и не собиралась возражать.

У нее сейчас было слишком мало времени. Точнее, ощущение острого дефицита времени не покидало ее с тех пор, как вернулся Павел. Может быть, и есть доля истины в том, что разлука сближает. Во всяком случае, когда речь идет о настоящей любви.

Стояла глубокая тихая ночь. Глядя на усыпанное звездами небо, Татьяна вспоминала августовские ночи под Петербургом, когда приходят на память слова Ницше: ничто так не поражает нас, как звездное небо над головой и мир вокруг нас. Это все, что она тогда знала из Ницше. Одна из звездочек пробиралась среди прочих. Этакая бунтарка, которой не сидится на месте. Наверное, спутник и, вполне возможно, как раз тот, что будет участвовать в проекте Павла Розена.

Утром его уже не было — умчался с детьми на прогулку. Татьяна присоединилась к Лизавете, чаевничавшей на кухне, но телефон прервал едва начавшуюся беседу.

— Если это пресса, коротко откажи, — проинструктировала Татьяна. — Все интервью оговариваются заранее, одно дала недавно вне графика и очень сильно об этом жалела…

— Я их просто посылаю! — призналась Лиза. — Думаешь, до твоего приезда не звонили? Да в окошко лезли, я уже думала купить ружье, знаешь, такое, помповое. У Джоша, кстати, с оружием…

Она подняла трубку, продолжая говорить, но тут же осеклась, узнав голос звонившего.

— Это он! — сказала она.

Татьяна нахмурилась непонимающе.

— Кто?

— Джош, кто же еще?!

Она замолчала, слушая его. Кивала, с чем-то соглашаясь, или, наоборот, мотала отрицательно головой. На лице Лизаветы так явственно отражались обуревавшие ее чувства, что Татьяна всерьез забеспокоилась. Сейчас как никогда ясно стало, что и в этой истории все непросто.

Лиза не скрывала от нее причину своего неожиданного отъезда из Африки, но, рассказав обо всем тогда еще, при встрече, больше к Джошу не возвращалась в разговорах. Словно в самом деле — отрезало.

Да и он не беспокоил. Можно было подумать, что исчезновение супруги только обрадовало его — пользуйся в открытую своим огромным гаремом… Но если позвонил, значит, это не так. После всего, что ей довелось пережить, включая роман с Григорием, Татьяна была склонна менее сурово отнестись к измене Джоша. Если, конечно, он сам готов пойти навстречу.

Или что-то случилось?

— Умерла Лара, — сказала она, на мгновение прижав трубку к груди и снова продолжила слушать, не перебивая Джоша.

«Что за Лара?» — не поняла сразу Татьяна, но тут же вспомнила — мать Серафима. Пройденный им курс лечения оказался успешным, и мальчик так ждал встречи с матерью. И как же сказать ему теперь, что встреча эта уже никогда не состоится?

— Хорошо, — сказала Лизавета наконец. — Поговорим, когда приедешь…

И повесила трубку.

— Он что, собирается в Америку? — спросила Ларина.

Лизавета растерянно кивнула.

— Ты уверена, что хочешь с ним видеться?

— Боюсь, это уже от меня не зависит! — усмехнулась Лизавета. — Он уже выехал!

— Ну, — посчитала нужным все же предложить Таня. — Если не очень уж не желаешь его видеть, то можно организовать охрану. Да что там — я могу попросить Фитцсиммонса, он надавит на кого надо, и твоего благоверного даже из аэропорта не выпустят. Скажем, что он жуткий африканский террорист!

— Таких не бывает! — рассмеялась Лизавета.

— А он первый. Кто-то должен был быть первым. И кличка у него — Бармалей!

— Прекрати! — попросила Лизавета. — Во-первых, Джош — уважаемый гражданин своей страны, с ним такие штуки не пройдут. И потом, я на самом деле думаю, что нам нужно поговорить…

— Только поговорить? — спросила Татьяна.

— Ох, я и сама не знаю, — как-то совсем по-простому пригорюнилась Лизавета. — Я ведь думала-думала…

Она махнула рукой, не разъясняя.

Татьяна понимающе вздохнула. Подумала немного и направилась к бару. Было бы что выпить, а повод найдется, говорят русские люди. А сейчас повод и искать не надо было

Почему-то Татьяне казалось, что Джош должен прибыть в сопровождении небольшой свиты, но он, подобно Эдди Мерфи в «Поездке в Америку», предпочел более скромный вариант. С ним приехал только секретарь — шустрый и деловитый мулат, нанятый уже после отъезда Лизаветы. Перед встречей она посетила салон, рекомендованный сестрой, и обновила кое-что из гардероба.

— Я не хочу «производить на него впечатление», — сказала Лиза, впрочем, не очень уверенно.

Тем не менее, она не поленилась провести в салоне лишние несколько часов и остаток дня выбирала платье, в котором собиралась встретить Джоша.

— Закрытое! — сказала она категорично. — Ваши голливудские замашки тут не годятся.

Глава 3. Шотландия

Никита Всеволодович Захаржевский возвращался в Россию. Далеко продвинуться в поисках исторических корней не получилось, однако нельзя сказать, что эти поиски были совсем безуспешными Сначала попал в передрягу с наводки одного дражайшего родственника. Потом был спасен другими. Не дал Никите Бог писательского таланта, а то сюжет на боевичок потянул бы. Да к тому же Анна Давыдовна посоветовала держать язык за зубами.

— Ты, милый, оттого в беду попал, — сказала она, глядя ему в глаза, — что кое-кто слишком много болтал. Слово-то серебро, только молчание — золото.

Бабушка не дала отдыха: едва Никита пришел в себя после потрясения, сразу понял, что мечту о генеалогических изысканиях можно забыть. По крайней мере, на время. Ибо в планах Анны Давыдовны было отправить его назад, в Россию, на поиски некой Надежды Скавронской и ее сына Данилы.

Никита пытался спорить, сослался по-детски на слабость. Оставлять гостеприимную шотландскую деревеньку, куда его привезли из дома Лермана, возвращаться в Россию, где его никто не ждал, ему категорически не хотелось. В деревне Анну Давыдовну хорошо знали, жители здоровались с ней, она отвечала гортанно. Как вскоре, понял Никита, у бабушки Анны был здесь собственный небольшой бизнес, как он называл это про себя. Чувствовал, что нужно относиться к этому уважительно, каким бы смешным ему не казалось то, чему он был свидетелем. К ней приходили за советами, за какими-то вонючими травами, которые сушились под потолком дома.

— Ты колдуешь? — спросил он напрямик, быстро уразумев, что речь здесь идет не о гомеопатии.

— Можно и так сказать, — согласилась она. — Для нашего ремесла людьми подобрано много названий, но по большей части они ничего не отражают…

— Но ты ведь… — он усмехнулся. — Ты все-таки не веришь во все это?

Он обвел руками вокруг себя.

— Это не вопрос веры, — сказала она, улыбнувшись добродушно. — Боюсь, тебе не понять…

Никита промолчал, задетый ее снисходительным тоном.

Ведьмовство — это глупости. Впрочем, где, если не в Шотландии, этим заниматься? Самое место. Макбет беседовал с тремя ведьмами в пещере вроде тех, что тянутся по побережью в нескольких милях отсюда. Никита ездил смотреть на море, в воздухе вились чайки, крича протяжно и жалобно.

Рукопись об Александре Гифте, переведенная Анной Давыдовной, была более чем интересной, она могла стать тем краеугольным камнем, что ляжет в основу его дальнейших изысканий. Правда, некоторые подробности, показавшиеся Никите сказочными, его смущали. Ему хотелось истины. Компоновать мифы с историей, по примеру Гальфрида Монмутского и прочих средневековых хронистов, он не собирался. Однако сейчас ни на мифы, ни на историю, похоже, времени не оставалось. Сейчас ему предстояло разыскать эту самую Скавронскую.

— Я могу хотя бы узнать причины? — спросил он.

— Можешь, только вряд ли поймешь.

Он был настойчив и ответ все-таки получил. Только ничего этот ответ не прояснил.

«Черт-те что такое!» — думал он немного раздраженно. Вместо того, чтобы просиживать по библиотекам, да изучать церковные архивы, он мчится назад из-за прихоти старушки, которая, похоже, в самом деле, считает себя вершительницей судеб. Старость не радость, тем более на чужбине, вот воображение и разыгралось! Однако отказаться не смог. Поехал. Сначала старый князь снабжает его деньгами и благословляет на поиски предков, теперь Анна Давыдовна, выделив из какого-то неприкосновенного запаса довольно приличную сумму, посылает назад. Еще недавно Никита Захаржевский сиднем сидел в Петербурге и не думал о заграничных вояжах, теперь его жизнь превратилась в разъезды и поиски с непременными в таких случаях приключениями.

— Меня зовут Бонд, Джеймс Бонд! — сказал он отражению в зеркале.

Отражение ему нравилось, время, проведенное здесь, сказалось благотворно. На лице больше не было той потасканности, что удручала его недавно. Подумалось невольно, что он мог бы произвести фурор в клубе. Только вот эту страницу жизни он считал для себя уже закрытой.

— А если она откажется? — спросил Никита.

Кто похитил его, что это был за дом, откуда его так оперативно вывезли в почти бессознательном состоянии? На эти вопросы Анна Давыдовна отвечала нехотя. Многое так и осталось Никите непонятным.

К Анне Давыдовне приходили люди. Розовощекий крепыш Хэмиш, которому, как уверяла бабка, он также был обязан своим спасением. Никита поверил. Хэмиш часто навещал бабку, о делах при Никите не говорили. Если он сам вовремя не понимал, что нужно оставить их наедине, Анна Давыдовна безо всяких церемоний выгоняла его во двор. Погулять. Вообще, бабка не слишком с ним деликатничала. Обращалась как с малым ребенком. Он и сам отчасти подыграл ей вначале, когда был еще слаб и немощен. Было так приятно обрести после всех передряг тихую, как ему казалось, пристань. Однако теперь ему было досадно оттого, что что-то явно затевалось, а он не получал никакой информации. Старая легенда, которую дала ему прочесть бабка, мало что говорила. Он перечел ее несколько раз, история взбудоражила его.

Кто этот человек, каким образом связан с их родом, и почему Анна Давыдовна придает такое значение этому преданию?

— Не спеши, со временем все узнаешь, торопыга! — отвечала она. — Вон опять пришел Хэмиш, ты не засиживайся — нам о своем поговорить надо…

И Никита шел на улицу, погулять — остудить раскрасневшееся от гнева лицо. Встречные здоровались степенно, он отвечал. Переваливал по дороге через не-высокую гряду, защищавшую деревушку от морских петров, и оказывался на побережье. Хотя здешняя зима для петербуржца и не зима вовсе, а так, погожий октябрь, лицейская годовщина, на кромке моря всегда было свежо, морозно. Как в Коктебеле на зимних каникулах. Никита чувствовал, что скоро его каникулы закончатся — за время, проведенное с бабкой, у него обострилась интуиция или может, ему это только казалось. Бросал камни в мутную зеленую воду, приносившую невесть откуда куски дерева и обрывки гниющих водорослей.

Иногда в песке попадались осколки зеленого стекла, обкатанные, как и камни, волнами до идеальной гладкости. Похожие на драгоценные камни, они блестели, притягивая глаз. Сколько лет носило их по волнам, прежде чем вернуло на землю в столь облагороженном виде? Вот это когда-то была бутылка, наверняка винная. И где то вино, и где эти люди, что пили его? Никита вертел в руках окатыш, потом, размахнувшись, бросал его в воду. Блинчиков не получалось даже в полный штиль — потерял хватку. Впрочем, никогда он и не был мастером в этом деле.

С первым осколком вышел забавный казус. Никита заприметил его среди камней уже издали, он блестел, отражая солнечный свет. Мелькнула мысль о сокровищах, которые иногда выносит на берег море. Затонувшие корабли, флибустьеры, пиастры… Он подошел не спеша, словно не желая признаваться перед самим собой в романтической глупости. Или глупом романтизме. От перемены мест слагаемых, как известно, ничего не меняется. К тому же пляж, как всегда, был пустынным и других претендентов на загадочную блестяшку не было. Так, во всяком случае, думал Никита.

Но это было не так. Ему оставалось шагов десять, когда за спиной послышалось хлопанье крыльев…

Он инстинктивно пригнулся. Черная птица опустилась на песок и выдернула из него то самое — блестящее. Это был ворон. Скорее всего, его тоже привлекла сверкающая штуковина. Углядел с холмов и спустился, опередив человека. Ворон посмотрел на Никиту, застывшего на месте. Отчего-то побежали мурашки по коже. Птица выковыряла приглянувшийся предмет из песка. Накатившая волна едва не коснулась ее лап. Ворон подскочил на месте, но не взлетел, покосился на Никиту. Теперь осколок блестел в его клюве. Захаржевский, все еще подозревавший в стекляшке драгоценный изумруд с пиратского брига, крикнул и взмахнул рукой, надеясь, что ворон выронит добычу. Сыр выпал, с ним была плутовка такова. Может, с вороной было бы проще, но ворон лишь перехватил осколок покрепче и взлетел, махая широкими крыльями.

С моря уже приближались две большие чайки, надрывно крича. Это была их территория, и если бы ворон не поспешил убраться, ему несдобровать.

Никита посмотрел вслед птице.

Известно, сколько всякого добра находят в их гнездах. В тот же день ему «посчастливилось» найти еще один такой осколок, хотя вообще попадались они нечасто. Словно море поспешило успокоить его.

Здесь, на побережье, его мысли приобретали философское направление. Да, Петербург стоит у Балтийского моря, лучше сказать — при Балтийском море. Но здесь все было по-другому. Здесь море заполняло горизонт, оно было у самых ног, а не где-то за заливом и дамбой.

Море напоминало о вечности, пред которой человеческая жизнь — всего лишь краткий незаметный миг. И чем наполнен этот миг, важно лишь для того, чья эта жизнь… Не очень это христианские мысли, подумалось ему. Вот так, живя с бабкой, которая неведомо что практикует, сам станешь или язычником, или кем еще похуже. Впрочем, где она, эта грань, отделяющая свет от тьмы?..

В одну из таких прогулок он нашел небольшую пещеру у подножия скалы недалеко от воды. Чтобы войти внутрь, нужно было немного пригнуться. Сразу всплыла в памяти сцена из «Макбета», где три колдуньи варят в котле мерзость, обсуждая свои грязные делишки.

В пещере были следы костра. Никита усмехнулся — ведьмы, видимо, исчезли, услышав его приближение.

Он прошел внутрь, разглядывая закопченную стену.

— Добрый день!

Никита резко обернулся. В проходе стояла невысокая девушка — ей даже не нужно было пригибаться, чтобы войти. Она стояла на пороге и смотрела на него. Светлые волосы, зеленые глаза. Тонкая девичья фигурка на фоне моря пробудила в нем на мгновение непонятное волнение. Он даже не обратил внимания на то, что она слишком легко, не по сезону, одета.

— Здравствуйте! — он приподнял шляпу и пошел к выходу.

— Я потеряла здесь вчера сережку и искала… Вы не находили? — в глазах девушки было беспокойство: вещь была, видимо, ей дорога.

— Нет! — сказал он и секунду спустя, подумав, добавил: — Ее мог взять ворон!

— Ворон? Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Если найдете, верните мне, пожалуйста, — она назвала адрес, «его» деревня, конечно. Других поблизости не было. Он пообещал вернуть.

На другой день он не пошел, как обычно, к морю, а, оставив Анну Давыдовну в привычной компании, поднялся наверх. Задержался у двери из любопытства. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, вспомнилась детская поговорка.

Голоса были почти не слышны, а то, что долетало до его слуха, звучало полной тарабарщиной.

Бабка шептала, приговаривала что-то. Ворожит, что ли? Слышно было, как она что-то спрашивает и, судя по продолжению, — получает ответ. Может быть, спиритизм? С Пушкиным разговаривает. А тот ее материт. Говорят, что он всегда матерится, когда его вызывают. Или, может, с Лермонтовым?

Все обернулись, когда он появился на пороге. Никита поздоровался, скользнул взглядом по лицам. По большей части знакомым — Хэмиш, еще несколько ведьм, как он про себя окрестил всех шотландских знакомых Анны Давыдовны.

— Постой, постой! — она ухватила его за рукав. — Ты-то нам и нужен!

— Ммм… — сказал он растерянно, — я вообще-то православный, бабушка. А у вас тут…

— Шабаш! — закончила она и укоризненно покачала головой. — Не рассуждай о вещах, в которых ничего не понимаешь!

«Где уж нам чаи-то распивать!» — подумал Никита, но вслух ничего не сказал, только нахмурился. Впрочем, бабка явно не собиралась его и слушать. Ухватила цепко за локоть. Словно птичья лапа, отметил он про себя. Удивительно сильна и не вырвешься. Он послушно прошел за ней.

— А то, что православный, это хорошо! — ласково сказала она, заглядывая ему в глаза. — Одно другому совсем не помеха. Если есть в тебе вера, если не по названию только христианин, то она нам всем поможет сейчас. И тебе в первую очередь! Не бойся, никто тебя есть не будет!

Одна из присутствующих дам, ранее Никитой не виденная, черноглазая и чем-то похожая на Джину Лоллобриджиду в старом «Фанфане-Тюльпане», улыбнулась ему слегка кокетливо.

«Точно, шабаш! — решил для себя Никита. — Сейчас начнется оргия. Это даже интересно, товарищи!»

Анна Давыдовна взмахнула связкой прутьев, похожих на розги, опрыскала его водой.

— Черт знает, что такое… — прошептал он смиренно.

— Никто тебе не хочет вреда! — повторила она.

Никите тут же пришел на память его первый визит к стоматологу в шесть лет. Что-то подобное говорили и тогда. И были совершенно искренни. Только вот ощущения были кошмарные.

Все кончилось неожиданно быстро. Во всяком случае, Никите показалось, что все утратили к нему интерес.

— Так я могу уже идти? — робко сказал он.

— Иди, иди! — сказала Анна Давыдовна, а молодая красотка подмигнула, улыбнувшись.

Никита поклонился собравшимся, сам не зная зачем. Так старомодно вышло, но, с другой стороны, почему бы не поблагодарить за заботу? Пусть и не вполне ясно, в чем она там выражается.

Войдя к себе в комнату, он плотно притворил дверь и вздохнул с облегчением.

«Надо собираться обратно, в Россию, — подумал он. — А то так и свихнуться недолго, вот что!»

Он вздохнул и прислушался к звукам, доносившимся из комнаты. Колдуны не собирались разлетаться по домам. Вместо этого они завели какое-то жуткое пение. Никите показалось, что он различил голос Хэмиша и той черноглазой чертовки. Нужно было им оставить его для аккомпанемента, зря, что ли, у нее там в углу пианино стоит, антикварное, раздолбанное, правда, донельзя. А почему бы и нет?! Приходилось и на утренниках играть, и на комсомольских собраниях. И вновь продолжается бой, и сердце тревожно гудит. И Ленин такой молодой и юный Октябрь впереди… Да, эта компашка и Ильича подняла бы из могилы. Принесли его домой, оказался он живой. И новый год у них начинается аккурат в октябре — после Самхейна… Мысли неожиданно начали мешаться, Никита почувствовал необыкновенную усталость. «Опоили», — мелькнуло в голове. Так ведь вроде бы и не пил ничего. Вот накурено было жутко, так почему же они сами не окосели? Потому что привыкли. Нужно было сразу сматываться, как только он увидел всех этих шутов гороховых, извиниться — и к себе. И ключ на замок. И никаких улыбочек, подмигиваний, прочего.

Он задержался у двери. Может, стоило вернуться и сказать Анне Давыдовне о том, что с ним сейчас происходит? Может быть, это последствия похищения — кто знает, что ему там кололи? Потом махнул рукой и устроился на кровати — прямо в одежде, поверх одеяла, вытащил подушку. Взбить ее уже не было сил. Едва голова коснулась ее, Никита провалился в долгий и странный сон.

Комната быстро заполнилась людьми. Хэмиш смотрел на него серьезно.

«Ага, — сообразил Никита, — все правильно, сначала околдовали, чтобы не мог оказать сопротивления. Чертовы друиды, сейчас засунут в корзину из ивовых веток и спалят живьем. Бабушка Анна Давыдовна оказалась бабой-ягой, не иначе. Полезай, Ивашка, на лопату!»

А вот теперь и начнется самое главное. Почему-то не было страшно. Было интересно. Он почувствовал, что к его обнаженной коже прикасаются не то ветви, не то руки. Где-то разгорелось пламя… В комнате?! Исчезли Хэмиш и прочие.

Девушка присела рядом с ним, заглядывая в глаза. В этих глазах было откровенное желание. Никита смутился, сейчас он и сам ощущал прилив недвусмысленно плотского возбуждения.

— Где я? — спросил он, оглядываясь.

— А где бы ты хотел сейчас быть?

— Не знаю… Разве это важно?

— Разумеется!

Как в старой «Золушке»… Ваше время истекло, кончайте разговор!

Тела сплелись в жарких объятиях. Никите показалось, что навечно, ночь наполнилась вздохами, он почувствовал, что вот-вот переполнявшее его напряжение зашкалит за все мыслимые пределы. И что тогда будет?!

Нечто подобное и произошло…

Никита открыл глаза и глубоко вздохнул — словно вынырнул на поверхность. Еще немного и, ему казалось, что он и в самом деле останется в этом сновидении.

Простыни были мокрыми от пота и не только. Сначала он подумал, что обмочился во сне. Этого только не хватало. Слава богу, еще не сто лет… Потом он понял, что это. Все равно, как ребенок на пороге взросления. Грязные сны. Как в анекдоте про человека, который во сне обклеивал комнату обоями вместе с Шэрон Стоун. А когда проснулся, на руках еще оставался клей.

Никита вздохнул: как-то все не слишком комильфо получилось. Впрочем, только ли он один повинен в происшедшем конфузе? Что-то произошло вчера. Что-то, чему он не мог дать объяснения, как не мог дать его многому из того, что происходило в этом доме на его глазах.

Он чувствовал себя усталым и опустошенным. Простыни, подушка, все было мокрым от пота. Кто-то действительно раздел его и уложил в постель. Он огляделся — рядом не было никого. Потер руками лицо. Что за чертовщина, боже ты мой! Впрочем, кошмар, если здесь вообще уместно это слово, был очень приятным… Как там говорят в Одессе — чтоб я так жил? Так вот: чтоб каждый сон был таким!

«Если Анна Давыдовна и компания, — рассуждал он, еще не придя окончательно в себя, — смогли бы эти сновидения поставить на конвейер, порноиндустрия отдала бы концы».

Посмотрел на часы — часовая стрелка приблизилась к одиннадцати. По свету за окном было ясно, что сейчас утро, не поздний вечер. Значит, он проспал почти пятнадцать часов. Сумасшествие какое-то. Неудивительно, что в голову лезет всякая чушь. Он прошелся по комнате, сделал несколько неуклюжих упражнений, пытаясь прогнать из головы дурман. А она закружилась, и пришлось сесть. «Спортсмен, мать твою!» — рассмеялся он невесело.

Анна Давыдовна хлопотала на кухне. И следа от вчерашнего шабаша в комнате не осталось. Только одна из старушенций шумно прихлебывала чай. Никита поздоровался. Она ответила, глаза озорно блеснули, словно знала что-то о его снах. Никита нахмурился.

— Соня, — укорила его Анна Давыдовна.

Она тоже улыбалась.

— Как спалось? — спросил, входя с улицы, Хэмиш.

Девка — настоящий суккуб. Только суккуб, по поверьям, высасывает жизненную силу, а Никита, напротив, чувствовал себя в тонусе. Хотелось плясать, петь, играть… «Все правильно, — мелькнуло в голове, — обычное состояние эйфории после приема наркотика. Ну, а потом должно наступить тяжелое похмелье. Расплата».

Чем его попотчевали?!

Он взглянул с подозрением в тарелку, ожидая увидеть пятнистые шляпки мухоморов, глаз лягушки и еще какую-нибудь традиционную ведьмовскую дрянь.

Он даже имени ее не знает.

Он быстро позавтракал и собрался, как обычно, к морю. Ведьма в углу пробормотала что-то про плохую погоду. Никита не обратил внимания.

Сегодня не было необходимости покидать дом — «конвент» разъехался, но Никита хотел побыть один. Осмыслить перемены, которые, как он чувствовал, с ним произошли. Что-то неуловимое, не поддающееся никакому конкретному определению. Или рационалистическому объяснению.

«Чушь, — попытался он себя убедить. — Все это просто старые сказки». Бабушка может морочить голову доверчивым крестьянам, но не ему. Эти люди так и остались, несмотря на технический прогресс, наивными, как их предки. Он слышал, что на полях по-прежнему оставляют заросли бузины, считая, что в них живут эльфы. Очень трогательно, конечно, только Никите Захаржевскому возвращаться в детское первобытное состояние не хотелось нисколько.

«С другой стороны, — рассуждал он сам с собой, незаметно ожесточаясь, словно столкнулся с на редкость упрямым собеседником, — дело совсем не в прогрессе. Разве не случалось мне встречать в Ленинграде-Петербурге вполне образованных людей, которых не заставить было пересечь след черной кошки? Что они говорили, обычно с улыбкой оправдываясь? „А кто его знает?“ Но это были остатки суеверий, отмирающие… Здесь же, напротив, они сохранялись и поддерживались. Мракобесие? Или тайные знания, доступные посвященным, в самом деле существуют, а нам, простым смертным, остается довольствоваться странными и порой нелепыми приметами, чтобы оградиться от враждебных сил. Бред! Религия — опиум для народа!»

Однако же было что-то особенное в этих людях. В Хэмише, в старых ведьмах, в самой Анне Давыдовне и в черноглазой девице, явившейся ему в этом разнузданном сновидении. Поймали на старую приманку, на ясные девичьи глазки. Вот только почему эта приманка стала на него действовать, вот что странно. Непонятно. Горный воздух. Магия. Приближение к природе. Ерунда!

Девушка вертелась на кухне, фигура как у Джины Лоллобриджиды. Никита улыбнулся, и она подмигнула в ответ.

Он недолго просидел на кухне. Чувствовал себя все неудобнее, разговор не клеился, не мог подобрать нужных слов, хотя обычно Никите Захаржевскому в карман за словом не приходилось лезть. Он почувствовал, как лоб покрывается капельками пота. Не так-то просто поддерживать светскую беседу с женщиной, которую всю ночь сжимал в объятиях, пусть даже и во сне. Тем более что в ее взгляде ему чудилась не то усмешка, не то нежность. Будто эта ночь была наяву, и она знала все, о чем он сейчас думал. Никита чувствовал голод, как будто в самом деле всю ночь занимался любовью и растерял силы. Однако находиться здесь сейчас было выше его сил. Распихал наскоро сделанные бутерброды по карманам и едва ли не бегом покинул дом.

Пошел к морю. За последнее время он как-то сроднился с этой тропкой, этим берегом, этим морем, и не хотелось думать, что расставание уже очень близко, что скоро придется забыть об этих прогулках. Местные жители, изредка попадавшиеся ему навстречу, кивали — за эти дни к нему привыкли, да и высокий статус Анны Давыдовны в здешнем обществе был порукой уважительного отношения.

На первых порах Захаржевский пытался даже вызвать кого-нибудь из новых знакомых на разговор, поднять, скажем, тему независимости Шотландии. Как ему казалось, она должна быть для них животрепещущей. Тем паче что в России простой народ охотно рассуждает на патриотические темы.

Однако вскоре понял, что эти материи здесь не очень актуальны.

— Сэр, — сказал ему один из рыбаков. — Вы, должно быть, что-то напутали. Здесь не Ирландия!

Остальные, слышавшие этот разговор, вежливо улыбнулись, а Захаржевский выругался про себя. Хотел показать себя осведомленным в истории их страны, а вышло совсем наоборот. Еще решат, что он какой-нибудь провокатор или свихнувшийся сепаратист.

Итак, первая попытка наладить контакт оказалась неудачной, и он не стал продолжать. А вообще шотландская деревня оказалась далеко не столь экзотичным местом, как он вначале полагал.

В килте здесь никто не ходил, на волынке никто не играл. «Какая же это Шотландия?» — думал Захаржевский и туг же одергивал себя — наверное, так же рассуждают западные туристы, приезжающие в русские деревни и не видящие нарядных розовощеких девиц в кокошниках и сарафанах или мужичков, отплясывающих «камаринскую». Впрочем, в доме были шотландские коврики, шотландское виски и копченый лосось. Виски и лосось примирили Захаржевского с отсутствием в деревне остальных национальных признаков.

«Это, должно быть, какие-то неправильные шотландцы», — рассуждал он сам с собой в манере Винни-Пуха.

Обычно после прогулки он полеживал в своей комнате, листая то повесть об Александре Гифте, то историю Королевства, найденную среди немногих книг, имевшихся в доме. Случайно или нет, но, раскрыв книгу наугад, Никита сразу наткнулся на краткую биографию Джеймса Первого. «Якова Первого, — мысленно поправил он себя. — Будем верны русской историографической традиции».

«Яков Шестой, шотландский король, взошедший на британский престол под именем Якова Первого, начал ожесточенное преследование ведьм и колдунов, окончательно уверовав в их могущество после того, как одна из пойманных колдуний пересказала ему дословно все, о чем говорил король в первую брачную ночь со своей невестой…»

«Черт возьми, еще бы не поверить! — думал Захаржевский. — Я бы и сам поверил! Впрочем, говорят, такие фокусы как-то там объясняются. То ли ловкость рук, то ли какой-то гипноз. Хотя, как известно, у завзятых материалистов вообще все легко объясняется. Тем не менее были же чудеса».

Хотя и сам король Яков к концу жизни в них разуверился.

Зато сегодня Захаржевский был готов, как некогда шотландский король, поверить в колдовство безоговорочно.

«Бабка слишком далеко зашла», — говорил он себе, понимая, что тем самым признает реальность произошедших с ним изменений.

«А чего ты боишься? — шептал внутренний голос. — Разве ты сам не стремился к подобному чуду?»

Небо было серого тоскливого цвета. Не обращая внимания ни на этот цвет, ни на промозглый ветер, Никита добрался до пляжа. Прошел совсем рядом с кромкой и вдруг остановился. Впереди, на его пути, стоял человек. Захаржевский удивился тому, что не заметил незнакомца раньше — он словно вырос из-под земли. Вероятно, Никита слишком был занят своими мыслями.

Человек стоял, вдыхая морской воздух. Импозантный мужчина в черном пальто. Захаржевский ощутил легкое беспокойство и раздражение. По закону подлости именно сегодня кто-то оккупировал его любимое местечко. Он огляделся, ожидая увидеть на спуске между скал машину — какой-нибудь там «роллс-ройс» или «бентли», под стать дорогому костюму. Не пешком же этот тип сюда пришел. А дорога здесь одна. Машины не было. Это тоже было очень подозрительно.

— Добрый день! — человек повернул голову на звук его шагов.

Никита кивнул.

— А я вас поджидаю, Никита Всеволодович… — продолжил человек, и только тут Захаржевский сообразил, что он говорит на чистом русском языке.

— Меня?! — Никита напрягся.

Сразу пришло в голову, что его снова выследили те — неведомые похитители.

— Ну-ну! — сказал незнакомец. — Не беспокойтесь, я не причиню вам вреда. Напротив, я пришел предостеречь вас от роковой ошибки! Посмотрите на меня, — он протянул руки, — разве я похож на врага?

— Никто не похож на врага! — заметил Никита.

Он остановился в нескольких шагах от человека.

— О, как это верно! — восхитился тот. — Интеллект, вот что всегда отличало вас, но не буду размениваться на мелкую лесть! Вас используют, дорогой мой, самым бессовестным образом. Эта ваша бабка… Знаете, никто так не влияет дурно на внуков, как бабушки! Сколько ими причинено непоправимого вреда! Держат вас за младенца, честное слово. И девка ее — чистый суккуб, как вы верно изволили намедни заметить! Околдуют, одурманят. Но у вас есть шанс!

— Я ничего не понимаю! — Никита зажмурился, человек едва уловимо качнулся, словно мираж.

— У меня мало времени, — заговорил незнакомец скороговоркой. — Вихри враждебные веют над нами, ведь помните! Вы же наш, честное слово, что вам сдалась эта чертова Шотландия? Предки — это хорошо, но жить нужно сегодняшним днем… Нашли кого слушать, честное слово, этот самый князь — остатки загнивающего класса, особа, приближенная к императору! Радетели российские, попрятались как крысы по заграницам и гадят исподтишка. Динозавры! А главное, они все заодно, все заодно — запомните это и никому не верьте!

Никита моргнул недоуменно. Только на долю секунды глаза прикрыл, а человека уже не было и в помине.

Несколько минут он стоял, оглядываясь. Вот до чего дошло, граждане! Форменный глюк, как у вконец обдолбанного наркомана. И неспроста… Гулять дальше расхотелось, пещеры у скал выглядели сегодня особенно зловеще.

Он решил не рассказывать Анне Давыдовне о том, что видел. Вернее, о том, что привиделось. Просто сослался на усталость.

— Силы-то придется собрать! — просто заявила старуха. — Нечего тебе здесь засиживаться!

— Вот именно! — поддакнул Никита обрадовано. — Пора и честь знать! Я все же хочу провести кое-какие изыскания. Насчет предков. Это предание… Оно очень интересно, но, думаю, стоит поискать еще архивные записи…

— Потом этим займешься! — махнула рукой Анна Давыдовна. — Если время будет и желание. А сейчас мое дело важнее.

Тон был категоричный. Никита замолчал, вспомнив свое недавнее видение. Может быть, это был внутренний голос. Второе «я». После бабкиного колдовства раздвоение личности — вероятно, самое безобидное из последствий… Джекил и Хайд.

Однако, как ни здраво звучали советы призрачного незнакомца, сейчас Захаржевский не мог сопротивляться воле Анны Давыдовны. Чувствовал, что не может, и злился по-детски на самого себя. Несмотря на странную перемену, что произошла с ним в прошедшую ночь, он все равно оставался в чем-то слабее бабки. Ведущий и ведомый.

Она даже не спрашивала его мнения. Знала, что согласится, никуда не денется. «С другой стороны, — думал он, оправдывая ее и в первую очередь себя, — у нее есть право». Право распоряжаться им. Она спасла его. Оставалось одно маленькое «но». Встреча на пляже. Фантом, предупреждавший его об опасности!

Будь что будет.

— Поедешь в Россию, — сказала она. — Знаю, что тебе уже не терпится оставить старуху — странно тебе тут со мной. Но все же просьбу мою исполни. Раз уж ради мертвых предков готов был отправиться сюда, то ради меня, еще живой, теперь постарайся! Разыщешь человека. Дело несложное, не война. Так что отыщешь без труда!

— Подожди, бабушка, — Никита нахмурился. — А как насчет Таньки? Я ведь маме обещал!

— Ах, маме! — насмешливо протянула старуха. — Ну так скажи ей, что жива она и здорова. А что не свиделся с ней сейчас, то это поправимо. Скоро, скоро ее увидишь, сестрицу свою ненаглядную! Скоро все мы будем вместе! — добавила она тихо, так, что Никита не был уверен — не послышалось ли ему, а переспрашивать не хотел.

Деньги старого князя пропали во время похищения, однако Анна Давыдовна располагала небольшим капиталом.

Ехать нужно было сразу. Никита, взятый в оборот, не нашел что возразить. В самом деле — прощаться здесь ему было особенно не с кем. Разве что с морем, но он не решился бы сейчас отправиться на пляж. Боялся снова увидеть призрак.

Глава 4. Петербург

Иван Ларин сидел перед монитором. Экран был абсолютно черным, если не считать маленьких звездочек, которые летели в лицо писателю. Гипнотическая картина.

Два дня тому назад на квартиру заявился Леня Брюшной. Пришел, как всегда, без приглашения и предупреждения. И дверь входную открыл бы ногой, если бы знал, что получится. Но дверь была металлической — два стальных листа, поэтому Брюшной цивилизованно позвонил, а уже потом пустил в ход свою силушку.

Первые несколько минут Иван ничего не мог понять. Брюшной вложил в первый удар всю пролетарскую ненависть к разного рода интеллигентской нечисти, и Ларин вылетел из прихожей назад в комнату.

Впрочем, выместив злобу, бандит посчитал нужным кое-что разъяснить.

— Где эта твоя потаскушка, мать ее?!

— В Португалии… — сказал Иван, ощупывая языком зубы.

Похоже, Алиса влипла во что-то серьезное. Однако расплачиваться за ее проделки ему не было никакого резона.

— Ну, признавайся! — Брюшной сел на стул, расставив широко ноги, словно опасался потерять равновесие.

Ивану Ларину потерять равновесие не грозило — к этому времени он уже устроился на полу, в углу. Это место казалось ему наиболее безопасным — здесь Брюшному не размахнуться. До чего же это унизительно — валяться перед выродком. Только выхода не было, приемами не владел. Оружием тем более. А владел бы, так побоялся бы применить. Чтобы хуже не получилось! Иван вздохнул.

— Ты не вздыхай, как корова на бойне, а рассказывай! — Вид поверженного Ларина не то чтобы разжалобил Брюшного — разжалобить его было очень сложно. Однако ясно было, что дополнительная обработка пока не требуется.

— Что рассказывать? — осторожно спросил Иван.

— Ты знаешь, что эта сучка устроила?! — спросил Брюшной. — Свистнула бабки со счета у фирмы…

Да, если верить Лене Брюшному, Алиска поехала в Португалию не с пустым карманом. И сбережений ей явно было мало.

— Мы счас все проверили, не сомневайся — она, больше некому, — заверил бандит.

— Я не знал, — сказал Иван.

— Чего?! — Брюшной явно не поверил. — У вас же, блин, такая любовь-морковь была, прям роман пиши! Ты мне мозги не пудри! Я думаю, тебе просто остошиздело писать про честных братков, ты ж, типа, талант, как этот говнюк в издательстве заверяет. Вот и решил сбацать планчик, как в натуре кинуть кого на бабки, так?!

— Что же я здесь тогда делаю? — спросил Иван.

Брюшной ненадолго задумался.

— А кто тебя знает! — сказал он наконец. — Может, думаешь так нас наколоть — чтоб, значит, поверили, раз не унес ноги. А может, еще чего задумал! Где она, колись!

— Я же сказал, в Португалии!

— Ага! — Брюшной словно только теперь расслышал. — Это на которую Колумб пахал?

— Ага! — в тон ему сказал Иван, выражаться подобным образом сейчас было менее всего болезненно.

— И что же, она тебя бросила?! Разлюбила дружка сердечного?! — Брюшной расхохотался. — Значит так, Будем считать, что я тебе поверил. Наполовину. Если ты счас не в курсе, где эта дрянь, то можешь выяснить. Во-первых, она тебе наверняка позвонит или письмецо пришлет, — он кивнул на компьютер. — Все это бабье жутко сентиментальное. Во-вторых, сам побеспокойся. Справочки наведи, ты ж у нас детективы пишешь! Вон, этот, который Шерлока Холмса придумал, забыл, как его… В общем, тоже парень с головой был. Так что и ты у нас навроде Холмса будешь. Думай, куда и к кому она могла слинять?! Может, имена называла, адреса. Пошуруй в мозгу и в ящиках. Ясно? Или мне тут самому обыск устроить?!

Иван покачал отрицательно головой, отвечая на оба вопроса сразу. Настоящего имени Алискиного Хосе Жу-Жу, бухгалтера, он не знал. Упоминала ли Алиска еще каких-нибудь португальских друзей, он не мог вспомнить — в ее бесконечной трескотне часто проскальзывали какие-то экзотические имена, но кому они принадлежали — португальцам, ее клубным знакомым или персонажам мыльных опер, — он решительно не знал. И обыск в исполнении народного артиста Брюшного его категорически не устраивал. Небольшую отсрочку ему удалось выпросить. Может, в самом деле объявится Алиска. Отдавать ее — молодую да глупую, Иван не собирался. Страшно представить, что эта сволочь может с ней сделать. Но ведь можно предупредить, дать небольшую фору, а потом, когда она скроется, сообщить Брюшному. Пусть ищет ветра в поле. И волки сыты, и овцы целы. Он ведь писатель, черт возьми! Мастер, типа, художественной фантазии, как выражался один деятель в их Дворце пионеров. Пионер, всем пример. Думай, голова, думай!


После ухода Брюшного Иван попытался подняться. Удалось не сразу. Голова все еще кружилась, а главное — дико кололо в боку. Так кололо, что и в башке быстро прояснилось. «Вот уж верно — клин клином вышибают», — подумал он, подбираясь к двери с помощью стула. Запер дверь на задвижку, закрыл на цепочку и поклялся, что больше не откроет никому.

«Мы еще над этим посмеемся!» — пообещал он, обращаясь к себе уважительно — во множественном числе. И в самом деле, количество людей, представлявших какой-либо интерес для Ивана Ларина, сократилось теперь до его собственной персоны. Ничего, главное, что человек хороший! УЖ лучше голодать, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало!..

Через пятнадцать минут, когда он попытался перебраться в кухню, боль стала еще сильнее. Уже было ясно, что само собой не рассосется! Пришлось вызыватъ «скорую». «Скорая» приехала на удивление быстро. По поводу причин травмы Ларин на ходу сочинил версию с нападением в подъезде. Натравливать на Брюшного милицию он не собирался. Толку ведь все равно не будет.

У Ивана оказались сломаны два ребра. В милиции молоденький участковый пообещал во всем разобраться.

— Хотя, как вы понимаете, шансов мало! — сказал он серьезно. — Лиц нападавших вы не запомнили, следов на месте нападения не осталось никаких. Свидетелей нет… Кстати, — он вытащил из ящика стола книжку в глянцевой обложке. На обложке красовалась чья-то бритая, похожая на череп башка, обладатель черепа-башки держал в руке пистолет, которым тыкал в предполагаемого читателя, по соседству изогнулась ослепительная блондинка в смелом наряде. «Золото наших цепей». Ларин вздохнул так, словно книга была неоспоримой уликой его собственного преступления.

— Автограф не дадите? — спросил следователь.

Иван кивнул. Несколько секунд прилаживал ручку в негнущихся пальцах и наконец накатал неразборчивую, как у врача, подпись. Милиционер довольно кивнул.

— Знаете, мне очень приятно, что в моем участке живет своего рода знаменитость. Очень жаль, что не можем вам помочь, но вы же и сами знаете, — он постучал по книге, — преступления без улик не раскрываются…

Иван снова вздохнул. В дверях он столкнулся с молоденькой милиционершей.

— Познакомься, — проворковал участковый, — это Иван Ларин, писатель!

Иван попытался изобразить поклон.

Девушка подошла к столу. Участковый поцеловал ее.

Иван вышел и притворил за собой дверь. В пустом коридоре попался старик, ищущий отдел по обслуживанию ветеранов ВОВ и поэтому тыкавшийся в одни и те же двери. Все оставляло ощущение абсурда, вполне достойного пьесы или хотя бы небольшого рассказа. Вроде «Дьяволиады» Булгакова. К сожалению, контракт Ивана Ларина не предусматривал столь радикального отступления от бандитской тематики. Разве что заметки на полях сделать…

На обратном пути он долго осматривался у подъезда, боясь обнаружить машину Брюшного. Потом столь же долго осматривал сам подъезд, темный и неуютный. Никто не ждал его с побоями. Пока не ждал. Сколько времени пройдет, прежде чем Брюшной снова пожалует в гости, и сможет ли его остановить железная дверь? Над этим Иван не хотел задумываться. Надо жить сегодняшним днем, трезво рассудил он. И, пожалуй, это было последним в этот день его трезвым рассуждением.

Несколько дней прошли, словно в дымке. Холодильник был забит до отказа, литературный процесс застопорился. Иван созерцал в погасшем экране с летящими звездами смутное отражение собственной физиономии. Хорошо, что смутное — видеть себя в зеркале в натуральном виде он не хотел. Чувствовал, что ничего хорошего не увидит.

Ощущение было такое, что он вот-вот впадет в транс. Причем — навсегда. «Ну и пусть, — подумал он. — Жизнь не удалась. Брюшной меня достанет, как пить дать. Женщины разбежались. Взять пистолет и застрелиться, как Маяковскому». Только вот вопрос — было ли это самоубийство или виновата, как обычно, женщина?.. «И узнал я, что горше смерти женщина и что руки ее силки и грешник будет уловлен ей, а праведник спасется!» Или повеситься, как Есенину. Нет, кишка у тебя тонка, Иван Ларин, и выбирать кончину будем соответственно литературным способностям. Может, упиться вусмерть? Только, кажется, и тут облом — спиртное, оно как мед у Винни-Пуха. Вот оно есть, а вот его нет!

Хочу упиться так, чтоб из могилы шел винный дух… Молодец Хайям.

Иван лежал на диване, перелистывал книги из своей библиотеки, не прекращая возлияний. Пытался уйти от реальности сразу двумя способами — для верности. И прочем, где она, эта чертова реальность, кто скажет? Иногда подходил к зеркалу. За стеклянной поверхностью стоял кто-то чужой, заросший, небритый, и дух от него шел тот самый — винный. Как там предки говорили: налей мне зелена вина. А зелено вино — это водка. А красное вино звалось синим. Кажется, у предков были проблемы с различением цветов, дальтонизм! Впрочем, вот некоторые исследователи утверждают, что две тысячи лет назад цветовой спектр, воспринимаемый человеческим глазом, был менее богат. Это Иван почерпнул из одной брошюры, которую прочел в подпитии. Надо чаще пить и больше читать, сделал он мудрый вывод. А то с этими бандюками, книжными и живыми, можно легко превратиться в неандертальца. Как там, в анекдоте известном, — «чукча не читатель, чукча писатель!»

Глупо похихикивая, Иван Ларин подмигивал неопрятному человеку, стоящему по ту сторону зеркала. Человек мрачно улыбался, а иногда и вовсе отворачивался, делая вид, что он здесь не при чем. С той стороны начали заглядывать старые знакомые — мохнатые и голенькие, с куцыми хвостами и длинными. Интересно, что во всех странах алкоголикам видится одно и то же. Вероятно, открывается какое-то особенное зрение, третий глаз пресловутый!

Как всегда, черти были неуловимы. Иногда пытались затеять литературный диспут по поводу прочитанного. Некоторые из чертей напоминали знакомых Ивану критиков. Он всегда подозревал, что у этих ребят есть какое-то особенное хобби! В критиков он бросал чем ни попади, но, к счастью, вскоре перестал — попасть все равно не попадешь, что зря силы тратить.

Глава 5. Департамент Луара

(1)

Хэмфри Ли Берч прибыл в замок за несколько дней до собрания Капитула.

— Мне кажется, вам совсем необязательно здесь сейчас присутствовать! — заметила Захаржевская.

— Я приехал инкогнито. В крайнем случае, можете выдать меня за своего дворецкого, мое чувство собственного достоинства от этого нисколько не пострадает, — сказал он серьезно.

— О, вы на многое готовы!

— Вы даже не представляете, на сколь многое!

Захаржевская пожала плечами. На самом деле ее беспокоила не столько возможность разоблачения господина Берча, сколько его контроль. В конце концов, все было уже решено заранее и его присутствие только действовало ей на нервы. Задуманная авантюрная комбинация, достойная любого голливудского блокбастера, грозила превратиться в операцию ФБР, а это две большие разницы, как, по слухам, говорят в Одессе.

Но спорить она не стала. Подумала, что неуместно. Отправить господина Берча восвояси было, наверное, вполне возможно, однако она не решилась. Неудобно. Как говорится в уголовных кругах — не по понятиям. К тому же, он внес свой вклад в общее дело…

«Черт бы тебя побрал!» — выругалась она про себя. Вслух же любезно сказала, отвечая на его последнюю фразу:

— Надеюсь, что вам никогда не придется жертвовать слишком многим!

— Есть вещи, ради которых можно отдать даже жизнь!

— Безусловно, — сказала она, не желая выслушивать банальности.

Хэмфри Ли Берч, с одной стороны, был ей симпатичен, с другой — вызывал необъяснимую тревогу. То, что он не отличается принципиальностью и способен на многое ради достижения своих целей, было и так очевидно. Как там пел Карабас-Барабас: «Считайте меня гадким! Да, я готов на гадости! УХ, я готов на гадости! Но лишь бы все захапать к своей великой радости!..»

Ее не оставляло ощущение, что все, что говорит Хэмфри Ли Берч, имеет двоякий смысл, и это настораживало. Хотя, напомнила она себе, вряд ли стоит беспокоиться сейчас из-за него. Есть вещи и поважнее. По большому счету, господин Берч — всего лишь чинуша, дорвавшийся до лакомого кусочка и очень боящийся упустить его из пасти. Поэтому он и здесь!

Вопреки ее опасениям Берч не стал следовать тенью за ее спиной, денно и нощно. Казалось, он находит для себя иные развлечения. Ирэн Стеклер, установившая с помощью слуг негласный контроль за фэбээровцем, докладывала, что он часто посещает библиотеку замка и изучает расположение его комнат по предоставленному владельцами плану.

— Тем лучше, — заметила на это Захаржевская.

Похоже, она была права: все, что нужно было этому человеку — это проконтролировать ее. Дальше их пути разойдутся и о господине Берче можно будет забыть так же, как и об иллюминатах.

Она не забывала поплевать через плечо, как бы дико ни выглядело это в роскошных интерьерах. Старый добрый способ отогнать притаившегося за спиной маленького рогатого поганца.


Замок был построен еще в тринадцатом веке, впоследствии несколько раз перестраивался, но, несмотря на все переделки, в его облике проступали черты позднего Средневековья — башни по углам, высокая кровля.

— Ага, вот тут она и спала! — заметила себе под нос Татьяна, когда впервые увидела замок из окошка лимузина, подъезжающего к парадному входу, — когда-то, в Средние века, здесь еще был двор, позже бесследно уничтоженный.

— Кто спал?! — поинтересовалась Ирэн Стеклер, сидевшая рядом.

— Красавица! Спящая! — пояснила свою мысль Захаржевская.

Владельцы с удовольствием сдавали замок в наем, проявляя при этом, однако, необыкновенную разборчивость. В этих стенах вряд ли мог оказаться кто-нибудь из русских нуворишей, быстро приобретших на родине богатство, но не воспитание и благородство. Или воротилы из Латинской Америки, также составившие свои капиталы на откровенной коррупции и криминальных аферах.

Однако в случае с леди Морвен никаких возражений быть не могло. Одно ее имя снимало все вопросы. После беглого осмотра местом проведения заседания была выбрана библиотека.

— Мрачноватое местечко! — заметила Ирэн, оглядывая цепким взором резной дуб.

— Поэтому оно и подходит как нельзя лучше для наших целей, — заметила Татьяна. — Нужно позаботиться об антураже, сейчас он как никогда важен!

Библиотеку привели в надлежащий вид за три дня. Теперь высокие окна плотно были закрыты темными бархатными портьерами. Принесли свечи, которым было суждено освещать высокое собрание самых влиятельных людей в мире. Обладатели чудовищных состояний, в чьих руках была сосредоточена, помимо всего прочего, мировая энергетика, предпочитали заседать при неверном свете свечей. Может быть, кто-то из них предпочел бы менее театрализованные условия, но самой леди Морвен любимый Орденом антураж был сейчас более чем на руку. Она лишь распорядилась запастись достаточным количеством огнетушителей. Ей не хотелось думать, что из-за какой-либо случайной оплошности могут погибнуть библиографические ценности, хранящиеся здесь.

В пятницу вечером, когда в России рабочий люд спешит домой отметить наступление выходных, к замку стали прибывать машины высоких гостей. Среди лимузинов различных марок изредка мелькали спортивные кабриолеты, принадлежавшие молодому поколению.

(2)

Решение леди Морвен перенести заседание Капитула во Францию вызвало неудовольствие у многих его членов, но королева была непреклонна как скала. Недоброжелатели приписали это решение желанию совместить полезное с приятным. В эти же дни во французской столице должен был состояться показ новой коллекции одного из моднейших кутюрье. Другие были куда ближе к истине, полагая, что причина в маленьком Ниле и недавнем покушении на него. Леди Морвен не хотела покидать Европу, потому что здесь она была ближе к Нилу-Ро.

— Женщина во всем… только женщина! — сказал Макмиллан. — Киндер, кюхен, кирхен! Пора отправить нашу дорогую королеву к ее ненаглядному младенцу.

— Полагаешь, отдав руку Цоресу, она окончательно уступит ему право голоса? — спросил Петти. — Помнишь, королевствами всегда управляли фаворитки, а леди Морвен не из тех, кто позволит запереть себя в детской. Тем более что ребенок уже вышел из младенческого возраста, а Джозеф Цорес не тот человек, который сможет ею управлять. Откровенно говоря, я бы предпочел видеть на его месте кого-нибудь другого. Более мужественного. А сынку Цореса больше подошла бы музыкальная школа или пейсы раввина. Ты знаешь, что он мечтал о карьере актера?

— Я тоже о ней мечтал, — признался Макмиллан, осторожно потрогал языком беспокоивший его зуб и добавил несколько раздраженно: — Какая разница, кто будет разделять ложе с леди Морвен? Ты сам прекрасно понимаешь, что Джозеф Цорес будет выполнять то, что ему поручим мы. Или ты переживаешь из-за ее сексуального будущего? Уверяю, наша малышка найдет как утешить себя, если господин Цорес окажется не на высоте. Я вообще не завидую бедняге. Помнишь этого Мэтьюза?

— Любовника? Я о нем больше не слышал ничего…

— Я тоже, но полагаю, в случае если королева намеревается и дальше пренебрегать приличиями, будет разумно указать ей на необходимость держаться в рамках. Теперь, когда Цорес станет ее супругом, дискредитация леди Морвен нужна нам меньше всего…

— О, да! Приличия — это главное!

Машина ненадолго задержалась, разворачиваясь на узкой улице какого-то французского городка, названия которого они не знали.

— Ты никогда не задумывался, что за люди живут в этих домах? — спросил Петти, выглядывая в окно. — У каждого из них своя жизнь, каждый имеет свои планы на будущее, ну кроме тех, у кого уже все позади. И мало кто из них подозревает, что это самое будущее уже спланировано людьми, имен которых они и не слышали никогда…

— Ты меня беспокоишь, — сказал Макмиллан, впрочем, совершенно нейтральным тоном, — в тебе говорит лирик. Того и гляди, начнешь книжки писать. «Исповедь грешника»!

— Не стоит делать столь далеко идущие выводы! — усмехнулся Петти. — Я старый прожженный циник, из тех, кто, как говорил мой дед, могли бы есть человеческое мясо, если бы понадобилось…

— Боже мой, я общаюсь с Ганнибалом Лектером, собственной персоной! Впрочем, меня это не особенно удивляет — твой старик был из этой породы, черт меня подери!

— Вернемся к нашим баранам. Считаешь, леди Морвен сможет давить на нашего барашка Цореса?

— Поживем — увидим! На самом деле трудно судить о человеке на основании слов его отца!

Машина несла их дальше. Беседа, по мнению Макмиллана, становилась пустой, но Петти было уже не остановить, с другой стороны его болтовня отвлекала его от мыслей о проклятом зубе. Петти вспоминал великих женщин, руководивших царствами, королевствами, империями, республиками.

— Чего стоит только Екатерина Великая! Немка из зачуханного княжества благодаря заговору становится властительницей Российской империи…

— Может быть, поэтому немцы и рвались туда снова в нашем столетии, — предположил Петти, — Хотели снова править великой державой!

— По-моему, это тебе пора взяться за книгу! — сказал Макмиллан. — Это, знаешь ли, модно — новый взгляд на мировую историю.

— Не терплю дилетантов, и превращаться в одного из них не намерен!

(3)

— Сколько времени пройдет, прежде чем ваш препарат начнет действовать? — спросила Татьяна Захаржевская.

— Полагаю, в полной мере эффект начнет проявляться спустя десять минут!

— Отлично!

Специалиста по психотропным препаратам, найденного Ирэн, звали Шон Уэйкомб. Он называл себя учеником Тимоти Лири, уверял, что гуру лично передал ему какие-то секретные разработки незадолго до своего первого заключения. Помимо различных подробностей о земном пребывании мистера Лири Уэйкомб не преминул поведать историю о том, как тот прислал электронное письмо одному из друзей через месяц после своей смерти.

— Надеюсь, он отправился на тот свет не благодаря этому веществу!

— О, нет! Не беспокойтесь ни о чем! Согласно пожеланиям, концентрация доведена до безопасного максимума… И я гарантирую качество! — заявлял он примерно таким же тоном, каким другая Татьяна — Ларина-Розен — вещала в рекламном ролике, нарочно записанном по просьбе леди Морвен ее новым секретарем.

В том самом дурацком ролике лауреат «Оскара» представляла новый холодильник. Что-то кольнуло Захаржевскую. Увидеть Таню Розен в таком амплуа было неожиданностью и не очень приятной. Да, она знала, что многие известные актеры не гнушаются съемкой в рекламных роликах. И все-таки… И все-таки выключила телевизор с раздражением, сама не понимая до конца его причин.

— Вы сами можете убедиться! — сказал Уэйкомб убежденно.

— В смысле?! — не поняла леди Морвен.

— Испытать… — пояснил он. — Препарат абсолютно безопасен и не вызывает нарушения мозговой деятельности подобно ЛСД!

— Ну нет! — она развела руками.

Вспомнила знакомого наркомана Толика. В Советском Союзе наркомания в европейской части страны была экзотикой. По крайней мере, для обывателей. Хиппи и прочие неформалы представляли собой слишком незначительную часть населения, чтобы можно было говорить о проблеме. Для остальных наркотики были символом загнивающей западной культуры. Толик на самом деле звался Александром Борисовичем, а прозвище получил за привычку повторять насчет «малой толики», которую он привык употреблять исключительно в целях расширения самопознания. Работники правоохранительных органов несколько раз конфисковали у него коноплю, ему удалось доказать, что он выращивал ее сам и исключительно для собственного пользования. Это не помешало злым милиционерам отправить несчастного в места не столь отдаленные. Вернувшись вскоре после какой-то негромкой амнистии, Толик с гордостью именовал себя диссидентом и толкал обличительные речи, которые, наверное, вызвали бы горячее сочувствие у того же Лири, поскольку касались обличения власти, не дающей своим гражданам вырваться за пределы обыденной реальности…

— Это заговор против личности!

Теперь, как она знала, в России наркоманов пруд пруди, и в ходу уже не только травка. И это одно из последствий деятельности иллюминатов, поменявших одним махом государственный строй в стране, которая не была готова к подобным кардинальным переменам. Что ж, они вполне заслужили эту маленькую месть!

— Существует несколько вариантов, — объяснял тем временем Уэйкомб, — можно распылить вещество прямо в зале…

— Аналогично атаке сектантов в токийском метро?

— Да, — Уэйкомба не смутило сравнение, — в таком случае возможно достигнуть большого эффекта, но об избирательности, как вы сами понимаете, не будет и речи, если только вы не снабдите ваших людей респираторами…

В памяти Татьяны всплыли уроки гражданской обороны, дети, напяливающие ватно-марлевые повязки по сигналу преподавателя. Военрук, словно вышедший из анекдотов про бравых, но тупых вояк…

— Это исключается!

— Я так и подумал, — кивнул Уэйкомб. — Ну что ж, остается растворить препарат в подходящей жидкости.

— Кофе?

— В любой жидкости.

— Вы гарантируете результат?

— Голову даю на отсечение! — с жаром выкрикнул химик.

— Такие жертвы полагаю пока излишними, — улыбнулась Захаржевская. — Я верю в ваш талант.

— Я предпочитаю говорить о способностях! — скромно заметил Уэйкомб. — Талант — слишком громкое слово!

— О! Я не хотела вас смутить, — заверила его Захаржевская.

Сейчас она ощущала себя второй Лукрецией Борджиа. Пришла на ум древняя история об одном из кардиналов, который собирался отравить папского легата, но из-за ошибки собственного слуги сам выпил отравленное вино… Впрочем, в доме леди Морвен эта ошибка не могла повториться. Во всяком случае, по незнанию. А Ирэн она доверяла. Правда, девушку нашел Лоусон, но та с честью выдержала проверку под гипнозом, проверку, которую не прошел сам секретарь. Захаржевская была уверена в своих чарах, а значит, сомневаться в Ирэн Стеклер не было причины. Эта девушка была сущим кладом. «Окажись она под рукой раньше, — думала Татьяна, — и каких дел можно было наделать! Впрочем, еще не все потеряно. Все только начинается».

Ведь ей же всегда хотелось, чтобы у нее был двойник! Уже в детстве это желание имело под собой вполне корыстную основу. Хотелось, чтобы кто-то ходил в школу, принося пятерки, как в фильме про Электроника.

Впрочем, ценные качества Ирэн Стеклер не исчерпывались способностью к перевоплощению. Преданный помощник, она быстро вошла в курс текущих дел Захаржевской и готова была оказать действенную помощь в любом из них. Безусловно, в основе плодотворного сотрудничества с леди Морвен лежала вполне материальная заинтересованность, однако было кое-что еще, что заставляло леди Морвен относиться к Ирэн не как к обычному наемному работнику. Было у них обеих нечто общее, не только во внешности, что позволяло Ирэн с легкостью превращаться во вторую леди Морвен. Это было сходство не только тел, немного пугавшее Татьяну, но и душ…

— Знаешь, милая, — заметил Нил, — если бы мы вовремя не решили посвятить Цореса в наши дела, бедняга мог сойти с ума или, что гораздо хуже — доложить обо всем своему папаше. Да, я знаю, он не слишком его любит, однако в такой ситуации побежишь к самому черту…

— Черту, черту…

Татьяна нахмурилась, вспомнив встречу в лайнере с Вадимом Ахметовичем. Встречу, которую она считала такой же реальной, как и то, что сейчас она находилась в постели с Нилом Баренцевым, человеком, которого любила и который мог исчезнуть из ее жизни, как и Нил-Нил… На мгновение промелькнуло странное видение… Она посреди пустоты, стоит, опираясь ногами на ничто или, может быть, она просто сама уже бестелесна, а впереди, в темноте, остается тень. А вдали приоткрытая тень, за которой стоят два самых дорогих человека…

Она зажмурилась и открыла глаза.

— Вам нехорошо? — осведомился Уэйкомб.

Нил наклонился к ней, вглядываясь в лицо.

— Все чудесно! — заверила она мужа и помощника. — А теперь, думаю, пора перейти к решающей фазе… Вам, Уэйкомб, лучше пока спрятаться в вашей комнате, а вот Нил отправится к гостям.

— Слушаюсь, мой генерал! — Баренцев отдал честь и направился к выходу.

Уэйкомб церемонно, под стать обстановке, раскланялся, сохраняя серьезное выражение лица, и последовал за Баренцевым.

Татьяна окликнула его уже на пороге:

— Да, господин Уэйкомб, мистер Лири весточку не передавал?

Он посмотрел на нее серьезно:

— Нет, ваша светлость, но я ведь и не был с ним на короткой ноге…

(4)

Как и некоторые другие члены Ордена, Блитс прибыл на вертолете. Это была не обычная свитчкрафтовская машина, в этот раз он решил соблюсти некоторую маскировку. В руке компьютерного короля был ноутбук, как символ принадлежащей ему отрасли, пожалуй, одной из самых важных в современном мире.

«Было бы забавно, — вдруг пришло в голову Татьяне, — если бы все в Капитуле явились с подобными знаками отличия. Старик Цорес, например, с большим пакетом акций в руках…» Она рассмеялась, немного нервно. Что ни говори, а вечер еще только начинался и хотя все было предусмотрено до мелочей, поручиться, что ничто не сорвется в последний момент, было нельзя.

Человек предполагает, а Бог располагает!

Блитс избавился от своего ноутбука по пути к кабинету леди Морвен. Кабинет располагался в одной из башен. Из окна открывался вид на пруд, в котором отражалось серое небо. В одном из шкафчиков, по преданию, хранились яды, которыми одна из французских королев щедро потчевала не угодивших ей чем-либо придворных. «Очень интересное совпадение», — подумала Татьяна, узнав об этом. Впрочем, вполне вероятно, что это такая же липа, как и большинство подобных преданий, и предназначена исключительно для доверчивых туристов.

А в памяти ноутбука, надо думать, ничего важного не содержится, иначе Блитс не доверил бы его посторонним. Возможно, господин Блитс вообще резался в «Квейк» по пути на собрание, которое должно было расставить точки над «и» в напряженной ситуации. Ему-то был уже хорошо известен расклад, оставалось только ждать результатов. Он вошел, держа руки открытыми, словно демонстрируя, что не держит в них кинжала.

— Очень досадно, миледи, что мы не смогли встретиться с того знаменательного дня, когда вы столь разумно согласились принять наше предложение…

— Прошу без церемоний, — предложила леди Морвен, — и предложение исходило, насколько мне помнится, от мистера Баррена, а не от некой группы заинтересованных лиц…

— О, да! — Блитс нисколько не смутился, казалось, он был слишком счастлив, чтобы обращать внимание на собственную бестактность. Он был похож на дитя, которое рвется к новогоднему подарку, не обращая внимания ни на что.

— Я, похоже, перестарался, придумывая вступление, — посчитал он все же нужным разъяснить, и поспешил с американской непринужденностью занять место в кожаном кресле. — Тем не менее я в самом деле считаю этот день знаменательным для всех нас!

Он улыбнулся, давая понять, что ему известно больше, чем она полагает. Безусловно, Нил Баренцев не стал бы делиться с ним своими сердечными делами, однако не стоит недооценивать Гейла Блитса. У него наверняка есть свои каналы информации, свои шпионы… «Шпионы там, шпионы здесь. Без них не встать, без них не сесть…»

— Я был столь недальновиден, миледи, пытаясь навязать вам в женихи такого человека, как Барковский, и рад, что это недоразумение не встало между нами черной тенью. Извините за излишнюю патетику!

Татьяна подумала, что, несмотря на все прохиндейство, Гейл Блитс был все-таки не самым отрицательным персонажем в комедии ее жизни. Во-первых, как ни крути, достиг своего положения собственным умом, и до сих пор особенных причин жаловаться на него не было.

— Как говорят в России — кто старое помянет, тому глаз вон! — сказала она.

— Это довольно жестоко! — заметил Блитс. — Особенно если перевести буквально! Неудивительно, что на Западе на Россию смотрят с опаской. Впрочем, у этой поговорки есть и продолжение: «а кто старое забудет — тому оба!»

— Спасибо, что напомнили! Я не подозревала, что вы так хорошо знаете русские поговорки.

— Продолжаю традицию Рональда Рейгана. Единственная его традиция, достойная продолжения! Но каковы нефтесосы, а? Куда там вашему Политбюро с их детсадовскими интригами! Королева выполняет все их требования — а они ей вотум недоверия! Испугались возвышения клана Цоресов, видите ли. И не поленились обратиться за поддержкой к своим злейшим врагам, как они выражаются, «прогрессистам». Обработали Ихиро, Стивенсона, милейшего Лефевра. Заручились, так сказать, конституционным большинством. Может, и мне присоединиться, как вы думаете? Ладно, Ладно, шучу, я полностью в курсе ваших приготовлений и думаю, стоило бы прибыть сюда, только чтобы посмотреть, чем все закончится.

— Значит, вы общались с Нилом? — спросила Татьяна.

— Э-э-э.. — замешкался Блитс. — Да, мы говорили по телефону…

— Это, кажется, небезопасно! — заметила она.

— О, не беспокойтесь! — сказал он. — Эти переговоры недоступны для прослушивания. Кстати, если уж зашла речь о безопасности, то, надеюсь, это здание было проверено надлежащим образом. Я не доверяю древним постройкам — вся эта каменная кладка, потайные ходы, каменные мешки!

— Здесь вы в полной безопасности. Только постарайтесь сегодня не пить кофе!

(5)

Капитул шумел. Нет, это слишком громко сказано. Капитул шелестел бумажками, перешептывался, тихонько посмеивался… Пока на сцене не появилась Королева, собрание иллюминатов ничем не отличалось от вечера в каком-нибудь элитарном лондонском клубе — те же степенные джентльмены, большая часть которых перешагнули полувековой рубеж, а кое-кто и приближался уже к столетнему.

Захаржевскую беспокоило присутствие этих последних монстров, которые все же не поленились пересечь океан. Небольшие досье, собранные на них в свое время лордом Морвеном, Татьяна изучила не без омерзения, понимая, однако, что это может очень пригодиться впоследствии. Очевидно, с теми же мыслями собирал это досье и покойный лорд Морвен, человек, мягко говоря, не лишенный недостатков, но не особенно любивший копаться в чужом белье. Татьяна получила возможность ознакомиться с краткой историей преступлений как Ордена в целом, так и отдельных его представителей. Преступлений, имеющих корни в глубине веков. Отныне она не могла без содрогания смотреть на многих из этих самодовольных скорпионов. Впрочем, напомнила она себе самокритично — собственными похождениями ей тоже нечего гордиться. Вышеупомянутые досье были старомодно упакованы в аккуратные кожаные и картонные папки. Папки из кожи предназначались для двенадцати Магов Капитула, Посвященные вынуждены были довольствоваться картоном. Не из экономии — покойный лорд мог позволить себе любую роскошь, но для собственного удобства очевидно.

Электронного варианта досье, по-видимому, не существовало — покойный лорд не слишком доверял современной технике, предпочитая хранить важную информацию за замками, куда не доберется при всем желании какой-нибудь хакер-вундеркинд из Америки или далекой России. Впрочем, вполне возможно, что этот электронный вариант был просто переправлен предателем Лоусоном своим нанимателям. Однако что не имело сейчас никакого значения. То, что Орден иллюминатов состоит из людей, мягко говоря, не самых приятных, было и так очевидно. В любом случае, меньше всего ей было нужно, чтобы кто-либо из старых дикобразов отбросил коньки на этом собрании.

— Не беспокойся, — Ирэн оставалась невозмутимой. — Шон не зря ест твой хлеб. У нас есть вся информация по каждому из присутствующих, необходимая безопасная доза препарата высчитана в соответствии с ней.

Татьяна кивнула. Уверенность Ирэн передавалась и ей, но, несмотря на это, она прекрасно понимала, что самые тщательные приготовления не обеспечат их плану стопроцентную гарантию…

Помолиться, но можно ли? Она все же, решилась, тихонько вполголоса, почти боязливо…

— Кофе? — Петти поднял чашку, блеснувшую золотым ободком.

— К черту! — Макмиллан сделал глоток и отставил свою.

Зуб напомнил о себе, отреагировав на горячую жидкость пульсирующей болью.

Несмотря на чудовищные замыслы, претворяющиеся в жизнь Орденом иллюминатов, никто из членов Капитула не был лишен маленьких человеческих слабостей. Например, господин Макмиллан не любил зубных врачей и старался по мере возможности избегать их, несмотря на сверхсовременные методы лечения, делавшие процесс совершенно безболезненным. Проникновение чужих пальцев и посторонних предметов в его ротовую полость казалось ему в высшей степени оскорбительным. В глубине души понимая, что визита к стоматологу все равно не избежать, он решил не поднимать панику раньше времени. И последние полсуток зуб в самом деле его не беспокоил…

Леди Морвен заглянула украдкой в зал.. Так перед началом школьного спектакля выглядывают из-за кулис юные актеры и актрисы. Как там, в зале, пришли ли родители?

Она подумала, что если бы случилось чудо и в этом старинном замке вдруг появился кто-нибудь из французских монархов прошлого, скажем несчастный Людовик Шестнадцатый, то он не был бы разочарован пышностью предстоящей церемонии. Здесь сегодня ожили старые представления о роскоши. Было очевидно, что многие из приглашенных испытывают подлинное удовольствие от ежегодного спектакля, в который превращалось каждое собрание Капитула. Если не всем их чаяниям было суждено сбыться, то по крайней мере внешней стороной господа иллюминаты должны быть удовлетворены полностью. И место, и антураж полностью отвечал традициям Ордена.

Любопытно, как живуча эта тоска по имперскому величию. И седой старец с удовольствием облачается в старомодный костюм, подобно мальчишке, надевающему костюм Бэтмена. Она почувствовала, что и ее захватывает почти праздничное настроение, владеющее сейчас этими людьми. Правда, причины для этого были несколько иными.

По залу словно ковыляли ожившие тени прошлого, музей восковых фигур под портретами, с которыми они имели определенное сходство. Немногие уделили время осмотру исторического здания, большинство предпочли собраться в гостиной, где образовались небольшие кружки по интересам. Непримиримые противники сейчас казались старыми друзьями, которые рады увидеться после долгой разлуки. Татьяна, хорошо знакомая с закулисной кухней Капитула, не обманывала себя. Она хорошо знала, что за этими любезностями скрывается бережно лелеемая ненависть.

Ее секретарь Уоллер, в костюме, соответствующем его статусу, выглядел несколько смущенно. Впрочем, сейчас его роль была настолько скромна, что даже это волнение никак не могло повлиять на ход мероприятия.

Татьяне вдруг вспомнился незабвенный Леонид Ильич, большой любитель орденов и вообще всяческих почестей. О, как бы ему здесь понравилось! Впрочем, здесь собрались люди пострашнее, чем покойный генеральный секретарь. Многие из них находились в гораздо худшем состоянии, несмотря на все усилия медицины, но не выпускали из рук бразды правления. Страшно было думать, что судьбы мира находятся в руках этих вампиров. Леонид Ильич вызывал у своих подданных добродушную усмешку, становясь предметом анекдотов. Над господами иллюминатами смеяться не хотелось. Рядом с ними и почивший советский вождь выглядел не страшнее чем резиновый японский Годзилла.

Окна были закрыты плотными бархатными портьерами, не пропускавшими внутрь ни малейшего луча солнца. Зал был освещен свечами. Настоящий воск, который, оплывая, наполнял воздух церковным ароматом.

— Прекрасное место для сборища наших старичков! — Макмиллан внимательно оглядывал убранство зала.

— Посмотри-ка! — Петти показал в сторону.

В дверях тем временем показалась коляска, на которой восседал прямо, словно паралитик, один из нефтяных королей. Он и в самом деле был почти неподвижен вследствие некроза суставов, но посчитал необходимым поддержать свою партию личным присутствием. Товарищеская и корпоративная солидарность имели в Ордене особое значение. Несколько человек, в том числе и из противостоящей партии, поспешили выразить свое уважение, прибегнув к галантным поклонам. В этом случае поклонами следовало и ограничиться. Простое рукопожатие вызывало у старца острое чувство дискомфорта. За креслом стоял один из пажей. Собрание Капитула обслуживалось младшими членами семей, а также девушками, специально нанятыми в пансионате для глухонемых. Многие из них были весьма миловидны, однако большинство присутствующих господ уже пребывали в том возрасте, когда на женские прелести перестают обращать внимание. Сейчас их интересовала только одна женщина, и то сугубо в деловом плане. Несмотря на то, что официально цель Капитула не объявлялась, разговор в кружках вращался вокруг одной темы. Господа иллюминаты пытались прогнозировать, насколько легко пройдет церемония отречения.

«Они чертовски самонадеянны!» — подумала Ирэн Стеклер.

Она минут двадцать вертелась по залу под видом одной из глухонемых служанок. Собственно говоря, эта разведка не была необходима. Жребий был брошен, Рубикон перейден и, что бы ни говорилось вокруг, поворачивать назад было поздно. Однако Ирэн это небольшое перевоплощение доставило истинное удовольствие.

Она неслышно скользила среди гостей, ловя обрывки разговоров.

— Надеюсь, никакие сюрпризы нас сегодня не ожидают! — говорил высокий человек с вытянутым лицом.

Говоривший представлял интересы биржевиков и, судя по его тону, было ясно, что он допускает такую возможность. Она задержалась, надеясь услышать что-нибудь еще. Это его личные предположения или просочилась информация? Сейчас любой мелочи хватило бы, чтобы погубить тщательно разработанный план.

— Надеюсь! — ответил ему в тон собеседник, который, похоже, недавно бросил курить — пальцы его будто сжимали невидимую сигарету, и иногда он даже подносил ее ко рту. — Надеюсь, что все сюрпризы сегодня будут предназначены исключительно дорогой Королеве. Похоже, она не понимает, что происходит, иначе постаралась бы отложить это собрание. В конце концов, у женщин столько поводов.

— Именно это меня и беспокоит! — сказал долговязый.

— По-моему, совершенно напрасно, — заметил человек с воображаемой сигаретой и отошел в сторону, очевидно, желая скрыть собственное состояние.

Впрочем, судя по всему, иллюминаты нервничали не из-за возможных неожиданностей со стороны Королевы. Основной темой разговоров были перемены, неизбежные после свержения Королевы. Было уже очевидно, что обе партии возлагают большие надежды на победу, а значит — чья бы ни была победа, легкой она не будет.

Тема отречения Королевы висела в воздухе, хотя вслух не была озвучена ни в одной из подслушанных Ирэн бесед.

— Знаете, очень бы не хотелось, чтобы сынок Цореса оказался на троне, — тихо делился своими соображениями в углу один из членов Капитула с чистым британским акцентом. — Оказаться под началом, пусть даже формальным, у иудея — это уже слишком! Мало нам этой чертовой русской!

— О, дорогой лорд, мы все под началом у иудея уже две тысячи лет! — сказал находившийся поблизости Петти.

— Оставьте ваши дешевые афоризмы! Цорес не Христос, и всем нам придется несладко, если он приберет к рукам Орден!

Ирэн украдкой бросила взгляд на говорившего и тут же мысленно занесла его в свой личный черный список.

— Не переживайте, когда мы покончим с леди Морвен, то загоним господина Цореса и его компанию в…

Прозвучало нецензурное словечко. Видимо, препарат Шона Уэйкомба уже начал действовать, с другой стороны, многие из этих респектабельных господ не считали нужным церемониться, находясь в обществе себе подобных, особенно учитывая чисто мужское общество и глухонемых служанок.

— Вашими бы устами да мед пить! — ответствовал на это лорд.

С некоторыми из иллюминатов ей уже доводилось встречаться в качестве леди Морвен, но искусный грим и способность к перевоплощению гарантировали, что не один из этих господ не признает свою королеву в скользившей бесшумно по залу служанке. Петти, вернувшись к Макмиллану, обсуждал убранство зала. Старый Цорес осматривался с видом паука, плетущего паутину, и рассеянно кивал, слушая кого-то из друзей-биржевиков.

«Но разведка доложила точно», — про себя напела Захаржевская, выслушав Ирэн. Вся эта информация прибавила ей уверенности. Господа иллюминаты на девяносто девять процентов уверены, что ее песенка спета. Но нет ничего глупее, чем делить шкуру неубитого медведя.

Вернувшись в лагерь заговорщиков из своего разведывательного рейда, Ирэн поспешила доложить о результатах леди Морвен. Глядя на нее, Татьяна с сожалением подумала, что деятельность Королевы иллюминатов вряд ли позволит этой женщине часто менять маски. Хотя как знать, как знать… С другой стороны, ей самой приходилось уже не раз играть разные роли, а Джо Цорес со своими нереализованными мечтами о сцене несомненно поддержит любимую супругу. Теперь оставалось только довести план до логического завершения и сделать так, чтобы мисс Стеклер оказалась, наконец, на троне.

Татьяна с удовольствием выслушала доклад Ирэн, в то время как несколько проворных служанок переодевали фальшивую служанку в королеву. В настоящую королеву. Без посторонней помощи эта процедура заняла бы непозволительно много времени.

(6)

Зрители рассаживались на свои места. На такой спектакль следовало бы продавать билеты. Едва за последним из иллюминатов захлопнулась дверь, в зале зазвучала музыка. Звуки торжественной литании лились из скрытых динамиков. Макмиллан удивленно огляделся, ища источник. Это было что-то новенькое. У большинства собравшихся, однако, музыкальное вступление не вызвало ничего, кроме горячего одобрения. Петти подтолкнул товарища локтем.

— Подходящий аккомпанемент!

Захаржевскую, безусловно, порадовало бы, что ее усилия оценены, но сейчас ни она, ни Ирэн Стеклер уже не наблюдали за гостями. Пришло время нанести главный удар, пока действие галлюциногенов не ослабло. Самые могущественные люди мира заворожено уставились на сцену. Теперь они напоминали Захаржевской детишек, впервые пришедших в театр. Будет вам представление. Явление Карабаса-Барабаса!

Она прошла в тщательно охраняемую комнатку, где к своему выходу готовился главный персонаж. Это был невысокий крепкий старик, с благородным лицом, который вполне смотрелся бы в роли Генриха Пятого или даже Лира. С некоторым высокомерием он взглянул на вошедшую Татьяну и кивнул.

— Все уже ждут! — сказала она, невольно почему-то затрепетав.

Да, этот человек обладал харизмой, которой был обделен лорд Морвен, несмотря на все его достоинства руководителя.

— Очень хорошо! — сказал он спокойно. — Я готов.

И принял из рук Ирэн мантию.


Она выглянула с балкончика. Быстро, так, что никто не должен был успеть ее заметить. Что бы сказали, интересно, все эти господа, если бы знали, что сегодня им предстоит выступить всего лишь в роли «субъектов» одного большого интересного эксперимента, задуманного и воплощенного ею.

Макмиллан заметил тень, мелькнувшую на балконе, когда возвел очи горе, слушая рассуждения своего партнера Петти, однако не придал этому никакого значения. Сейчас его больше всего волновал проклятый зуб. Выбор был несложным. Понадеяться на то, что боль скоро снова отпустит, как случилось утром по пути в замок, или же бросить все и отправиться к дантисту. Разумеется, не к местному.

Петти взглянул на часы:

— Пора бы, дружище, посмотреть на наших новобрачных!

Макмиллану показалось, что он сказал это чересчур громко, и он оглянулся. Нет, никто не отреагировал. Все были сосредоточены на происходящем. Он оглядел зал. Макмиллану показалось, что антураж в тот раз более мрачен, чем когда-либо случалось на собраниях Капитула.

На мгновение он почувствовал какой-то холодок, и сидевшие вокруг люди, беззаботные, ничего не замечавшие, казались ему теперь странно незнакомыми. Может быть, дело в зубной боли. Когда гулко бухнули, закрываясь, тяжелые входные двери, он едва не вздрогнул.

Оглянулся на Петти, но решил не делиться с ним своими ощущениями. К черту! Что бы сегодня они здесь ни решили, до последнего момента следовало попридержать язык, а Петти чересчур возбужден. Также он отметил, что не видно молодого Цореса. Здесь тоже были узкие балконы с резными перилами, шедшие по периметру зала. Макмиллан поднял глаза на балкон и заметил на нем движение, но на сей раз это была не неведомая женщина. На балконе стоял чело-век в темном балахоне.

В полутьме лица его было не различить. Макмиллан ощутил беспокойство. Он и мысли не допускал, что в зале сейчас находится посторонний, однако не мог узнать человека.

Прозвучал гонг, призывавший к вниманию собравшихся. Петти продолжал что-то говорить, возбужденно жестикулируя. На сцене, там, где и полагалось согласно традиции, возвышался трон. Сейчас он был пуст. Стало еще темнее, теперь лишь несколько факелов горели по сторонам от трона. Герольды и стража хранили молчание. Наконец, с правой стороны сцены появилась фигура леди Морвен, Королевы, великой Бетрибс-Тиранозавр. Торжественным, чересчур театральным шагом она двинулась к трону. Капитул поднялся, приветствуя повелительницу, и шум смолк. Леди Морвен остановилась возле трона в нерешительности, словно не смея занять его. В тот же момент с противоположной стороны сцены возникла другая фигура — точная копия леди Морвен, на первый взгляд, совершенно неотличимая от нее. Если бы не асинхронность движений, можно было бы подумать, что на сцене установлено зеркало. Капитул загудел, словно потревоженный пчелиный рой. Впрочем, появление двух идентичных правительниц было всего лишь прелюдией к основному представлению. Внезапно трон осветился ярким огнем, и секунду спустя на нем возникла человеческая фигура в мантии и короне.

По залу прокатился шепот. Человек на троне несколько долгих секунд оглядывал собравшихся, Макмиллан почти физически ощутил его взгляд.

Королева Бетрибс встала справа от трона, смиренно сложив руки перед собой. По левую руку встала ее точная копия.

— Какого хрена?! — спросил Петти, вставая.

Человек на троне поднял руку, Петти замолчал и сел, будто пораженный чарами.

«Чертовщина какая-то!» — сказал себе Макмиллан и почувствовал, как по спине бегут мурашки, что когда-то вызывали у него байки о призраках, рассказывавшиеся в летних лагерях. И тот, кого они видели сейчас на троне, не мог не быть призраком.

— Боже! — выдохнул кто-то в первых рядах. — Король!

Надо полагать, что изумление было бы еще большим, если бы не чудодейственное средство Шона Уэйкомба, принятое в том или ином виде практически всеми членами Капитула, за исключением разве что Макмиллана и Блитса. Однако в таком случае кое-кто и.» них непременно потребовал бы доказательств того, что человек на троне — именно тот, кем кажется…

Несколько долгих мгновений король оставался неподвижным, словно ожидая, пока Капитул привыкнет к его виду. Потом тяжело поднялся, опираясь на ручки трона, и обвел взглядом притихший зал. Подоспевшая Ирэн взяла его под руки, словно ласковая сиделка.

Петти по-мальчишески ткнул в плечо Макмиллана.

— Твою мать, он что, живой?!

С помощью Ирэн старик поднялся и сделал несколько шагов в сторону замершего Капитула. Герольды в этот раз стояли дальше от трона, чем обычно, но нее равно непроизвольно подались в стороны, словно опасаясь, что воскресший из небытия король пожелает в лучших традициях вампирских триллеров подкрепиться их кровью.

«Что за черт!» — подумал Макмиллан, старик, по общему мнению, давно пребывал на том свете, оставив трон лорду Морвену, который, опять же согласно общему мнению, и отправил его в царство теней. Согласно тому же мнению, там королю было самое место. Может, это дух спустился к Капитулу, выпущенный для мести? Впрочем, кому?! Лорд Морвен и сам последовал за своей жертвой в царство теней, так что выяснять отношения следовало бы там.

Но Король не походил на призрака. Король подошел к краю сцены и замер, обводя тяжелым взглядом собравшихся. В зале сразу же наметилось определенное движение, члены Капитула, сидевшие ближе к трону, явно предпочли бы оказаться подальше от своего восставшего из мертвых монарха.

Некоторые из них, что были помоложе и помобильнее, наплевав на этикет, покинули свои кресла, чтобы переместиться ближе к дверям. Впрочем, покинуть зал им бы не удалось. Все было предусмотрено заранее, и тяжелые двери заперты снаружи. Так что волей-неволей всем присутствовавшим придется досмотреть представление до конца.

Оно, впрочем, не могло тянуться долго. Эффект волшебного снадобья Уэйкомба мог утратить свою силу, да и сейчас…

— Полагаю, — проговорил Король, — никто из вас не ожидал увидеть меня снова! И не многие рады тому, что видят меня! Я не собираюсь метать громы и молнии, сия машинерия, к сожалению, мне не подвластна, хоть я и спустился сегодня с небес, а может быть, поднялся из ада, хотя кто из вас различит небеса и ад?! Однако есть вещи, о которых я хотел бы попросить своих верных подданных, и полагаю, они не станут…

Макмиллан, до сих пор сомневавшийся в реальности происходящего, снова почувствовал, как по его спине бегут мурашки. Это безусловно был голос Короля.

(7)

Татьяна закрыла глаза. В памяти всплыл разговор с Ирэн, состоявшийся в Занаду уже после отлета Берна и многое прояснивший:

— Это должно быть не видение отца Гамлета! — рассуждала Ирэн. — Пусть все будет максимально приближено к реальности, иначе мы можем не достичь нужного эффекта, а тогда наша затея провалится к черту!

— Само собой, — соглашалась Татьяна. — Поэтому придется привлечь кое-кого со стороны. Мы же не можем, как в одном из рассказов о Шерлоке Холмсе, посадить восковую фигуру и ползать под ней на карачках, палками меняя положение головы!

— Придется привезти кое-кого с исторической родины, — задумчиво сказала Ирэн.

В свое время покойный лорд Морвен потратил немало времени и сил, чтобы подготовить устранение тогдашнего Короля Ордена. Несчастный случай — обычный в таких случаях предлог. Согласно официальной версии, автомобиль короля слетел с горной дороги в Швейцарских Альпах накануне очередного собрания Капитула. Его величество увлекался спортивными моделями, и новенький «порше», последнее его приобретение, стал причиной безвременной гибели Короля.

Лорд Морвен, получив сообщение о катастрофе, придал физиономии скорбное выражение и срочно стал готовиться к инаугурации. Момент был благоприятный, в противном случае лорд позволил бы Королю пожить еще немного.

Некоторый диссонанс в плавный ход событий внесла фирма-изготовитель автомобиля, настаивавшая на собственном расследовании. Ее не очень устраивала первоначальная версия с неисправностями в новой машине. В конце концов, после непродолжительного торга в верхах было решено остановиться на новом варианте. Согласно ему, сердце короля не выдержало нагрузки. Были подготовлены результаты медицинской экспертизы, которая в действительности была невозможна по причине отсутствия тела. После падения и взрыва от тела погибшего осталось только несколько фрагментов, которые не поддавались идентификации. Это, однако, не составило проблемы. Были подняты медицинские карты покойного, в картах появились соответствующие записи.

Кеннет Маккин, следивший за всем из австралийской глубинки, хохотал. Но это был смех сквозь слезы.

Теперь он, командор флота Ее Величества, кавалер Ордена Британской Империи и прочая, и прочая, вынужден был скрываться под чужим именем, в семье дальних родственников жены, даже не догадывающихся, какую важную персону они приютили на своем обширном ранчо. Вновь на нелегальном положении, как в годы войны, откуда по заданию шефа, лорда Лайонела Морвена поодиночке, через нейтральные Швецию и Швейцарию, он перетаскивал в Лондон из оккупированной нацистами Европы уцелевших континентальных иллюминатов. И опять-таки благодаря Морвену — но уже не покойному сэру Лайонелу, а его сынку, лысому поганцу Эндрю, которого Маккин помнил еще желторотым итонским «фоксом». К счастью, тринадцатый лорд Морвен не сомневался в гибели своего предшественника. Со свойственной ему самоуверенностью, он поспешил занять опустевший трон, не подозревая, что двадцать лет спустя ему самому суждено будет пасть жертвой орденской интриги.

Нынешняя леди Морвен, получившая аттестат об окончании средней школы как раз в тот день, когда все английские газеты сообщили о трагической гибели сэра Кеннета Маккина, тоже не могла предположить, что когда-нибудь по уши погрязнет в тех же кознях и интригах. Да и ее «второе я», мисс Ирэн Стеклер, в ту пору тринадцатилетняя рыжая девчушка, сразу принявшая и полюбившая «дедушку Билли», не ведала, конечно, какое будущее сулит ей приезд на Тасманию добродушного английского родственника. Да и сам экс-король ни о чем таком не помышлял, когда разыгрывал с любимицей домашние спектакли из классики английской драматургии, и потом, когда щедро оплачивал ее обучение в Сиднейской школе драматического искусства.

Прошло два десятка лет. И вот Ирэн посетила родимое гнездо не одна, а с мужчиной.

— Мистер Берч приехал поохотиться на знаменитых куриных гусей, — заявила она.

— Сам-то он что за гусь? — ворчливо осведомился «дедушка Билли», оставшись наедине со своей питомицей. — Староват для тебя этот янки, девочка. Бьюсь об заклад, у него уже внуки…

— Дедушка, главный интерес мистера Берча не во мне, а в тебе. Он считает, что справедливость должна быть восстановлена.

Сэр Кеннет настолько вжился в образ чудаковатого джентльмена на покое, любителя душистого кавендиша и рассветной рыбалки, что не сразу понял, о чем ведет речь его зеленоглазое сокровище. А когда понял — надолго задумался…

Цели заговорщиков относительно лорда Морвена были четкими и однозначными. Однако биография и личные качества леди Морвен, молодой супруги узурпатора, также требовали самых серьезных подходов. В случае безвременной кончины его светлости эта хваткая дамочка не только займет освободившийся престол, но, того и гляди, сумеет удержать его. Удивительное внешнее сходство Ирэн с этой самой леди, согласно официальным данным, бедной сироткой из Ольстера, по закрытой же информации, поступившей к Берчу через своего человека в ближайшем окружении лорда — русской аферисткой с темным прошлым, — подсказывало идеальное решение. Подмена! Незначительные различия устранялись посредством пластической хирургии, тонированных линз, операции на голосовых связках — и остроумным внедрением в компьютерные базы данных некоторых ведомств, коллекционирующих биометрические данные граждан…

— И вы всерьез намеревались отправить меня вслед за муженьком? — с легким упреком спросила Татьяна, выслушав признания подруги.

— Но кто же мог предположить, что ты захочешь добровольно сойти со сцены…

— Как не хотеть, когда театрик такой паршивый!

— Не скажи… Все-таки, если вдуматься — власть, практически неограниченная власть над миром!

— Власть над миром! — Татьяна презрительно хмыкнула. — Все это такая дребедень! Есть вещи поважнее.

— И что же?

— А то ты не знаешь! — Татьяна усмехнулась, подошла к окну, раздвинула портьеры. — Тогда посмотри.

На дальнем краю обширной лужайки перед домом возвращались с конной прогулки трое всадников. Впереди гарцевал румяный Нил-Нил, следом неспешно трусили Нил-старший и Джо Цорес. Нил что-то втолковывал собеседнику, Джо хмурился и теребил поводья.

— Вот они, наши самые важные, — сказала Татьяна.

(8)

В какой-то момент казалось, что сейчас все сорвется. Чары спадут. Кто-нибудь, может Макмиллан или Петти, выскочит на сцену с криком возмущения! Татьяна сжала кулаки, молясь. Она видела, как побледнел Джейкоб Цорес при виде воскресшего монарха, старый Петти схватился за респиратор и судорожно глотал кислород. Бедняга с некрозом суставов задергался в кресле, как видно, искренне жалея о том, что никто не предпринимал попыток подойти ближе… Капитул готов был капитулировать! Спустя полчаса не только все предложения, выдвинутые его покойным величеством, были приняты и утверждены, но и бракосочетание Ирэн и Джо Цореса было проведено согласно Великому Обряду, хотя и в несколько усеченном варианте. Растягивать удовольствие было опасно, действие наркотика скоро должно было ослабнуть.

Макмиллан огляделся. То, что происходило сейчас, напоминало театр абсурда. Воскрешение покойника, казалось, свело всех с ума. Или дело было в чем-то другом. Словно невидимые флюиды безумия наполнили зал, превратив самые светлые головы в ничего не соображающих баранов. Сейчас самое время было подать голос, но ему вдруг стало страшно. Происходило что-то, не поддающееся объяснению, и чем закончится его выступление, сейчас было трудно предсказать.

Он почувствовал себя так, как, вероятно, мог почувствовать себя обычный человек, оказавшийся случайно на футбольном матче, на трибунах болельщиков чужой команды.

Петти бросил на него странный взгляд — в нем сквозил верноподданнический восторг, не иначе. Черт знает что такое! Макмиллан вспомнил, что это за дом — перед приездом сюда он просмотрел материалы, посвященные замку. «Вот в чем, может быть, дело», — подумал он, но новый приступ зубной боли не дал ему развить эту перспективную мысль…

Финал программы способен был произвести впечатление и на неодурманенную голову. Неизвестно откуда, из скрытых динамиков, грянула загробная музыка. Латинский хор, от которого мурашки пошли по коже. И под эту музыку старый Король плавно выпятился за кулисы, где и исчез, оставив своих подданных на попечении Джозефа Цореса, на чью голову немногим ранее он торжественно водрузил корону. Коронованный Цорес мгновенно приобрел царственную осанку. Даже Ирэн Стеклер, казалось бы, менее всего расположенная воспринимать всерьез все это шоу, смотрела на него по-иному!

Глядя на разворачивающееся действо, Татьяна Захаржевская жалела лишь о том, что этого не видит ее покойный супруг. Что ни говорите, а лорд Морвен получил по заслугам! Оставалось надеяться, что его неприкаянная душа бродит где-то поблизости и бессильно сжимает кулаки.


Гейл Блитс вошел в кабинет, его физиономия просто светилась от счастья.

— Вы довольны, господин Блитс? — осведомилась Захаржевская.

Блитс открыл было рот, чтобы ответить, но тут же осекся.

— Я говорю с леди Морвен? — осведомился он, прежде чем начать.

— С которой из?.. — Татьяна рассмеялась. — Вижу, мы сумели даже вас сбить с толку! До сего дня леди Морвен была я.

— Да, я вижу! — Блитс вгляделся в ее лицо. — Все-таки стопроцентных двойников, пожалуй, не существует. Я бы узнал вас, да и остальных наверное долго не получилось бы водить за нос. Если бы не ваши чудеса с голограммами и наркотиком! Вы использовали технические ресурсы Ред-Рока?

— Нет, думаю, что чем меньше людей посвящено в это дело, тем лучше. Даже если речь идет о Ред-Роке.

— Здраво! — кивнул Блитс. — Кстати, я был там недавно. Знаете, забрать старые вещи и тому подобное. Господин Дубойс произвел на меня благоприятное впечатление. Думаю, там он на своем месте… Мне показалось, что он не оставляет вас в мыслях!

Блитс сказал это с самым невинным выражением лица, как старый знакомый, которому позволены любые замечания, вплоть до интимных.

Она снисходительно улыбнулась.

— Полагаю, это личное дело господина Дубойса, не правда ли?

— О, разумеется, ваше величество…

— Вы забываете, я больше не Королева!

— О, для меня вы всегда останетесь единственной! — сказал он с чувством.

Несмотря на то, что титул Королевы с благословения облапошенного Капитула перешел к Ирэн Стеклер, а Джо Цорес превратился в нового Короля иллюминатов, Гейл Блитс, получивший свой кусок орденского пирога, был доволен.

— Вас не смущает, что в результате ваша партия в целом потерпела поражение? — осведомилась Захаржевская.

— Как всякий разумный человек, я следую линии своей группы только когда она не противоречит моим собственным интересам.

— Вы циник, господин Блитс!

— Практик, мадам! — парировал он. — Должен заметить, я рад, что имею дело с таким же практиком в вашем лице. Впрочем…

Он осекся.

— Впрочем, в моем положении другие варианты исключаются! — закончила за него Захаржевская. — Бы это хотели сказать?

— Полагаю, что это не покажется вам оскорблением. Я знаю, что русские придают большое значение духовной стороне жизни и, как следствие, презирают практицизм…

— Я вас умоляю, господин Блитс! — недовольно нахмурилась Захаржевская. — Не рассказывайте мне про то, что презирают или любят русские. Я не люблю обобщений и нелепых выводов…

Блитс поклонился.

— Прошу прощения! Оставим эту тему. Да, кстати, — он огляделся, — вы знаете, что это за место?

Захаржевская непонимающе нахмурилась. Она не наводила специальные справки по поводу истории замка, это представлялось несущественным. Слишком много было дел перед собранием Капитула. А вот господин Блитс, судя по всему, не поленился. Впрочем, скорее это дело его секьюрити.

— Слова «Огненная палата» ни о чем вам не говорят? — спросил он многозначительно. — Во времена Людовика Четырнадцатого во Франции шел громкий процесс с участием высокопоставленных особ из королевской свиты. Выяснилось, что знатные дворянки обращались за содействием к профессиональным колдуньям. Одни из них надеялись обратить на себя внимание короля, другие заказывали яды для устранения неугодных мужей или соперниц. Черные мессы с убитыми младенцами, жуткие снадобья с менструальной кровью, которыми потчевали беднягу Людовика. Следствие длилось четыре года, Правда, в результате никто из благородных особ не пострадал, сжигали и пытали простолюдинов. Материалы по делу были преданы огню по указу короля, слишком много омерзительного в них содержалось. Но копии стенограмм и отчетов сохранились…

— А при чем здесь этот замок? — спросила Татьяна, насторожившись.

— Его владельцы были причастны к тем мрачным делам, и эти стены видели немало ужасного в свое время!

— Неприятная история, мягко говоря! — согласилась Захаржевская. — Но, думаю, любое, выражаясь казенным языком — историческое здание может похвастаться страшными преданиями.

Татьяна подумала о Берче, навязавшем ей это место и ни словом не обмолвившемся об этой истории. С другой стороны, Берч мог догадаться, что она вряд ли придет в восторг от услышанного. Как бы она отреагировала? Скорее всего — нашла бы другое место для проведения собрания.

Нашла бы, потому что есть обстоятельства, по которым она хочет как можно меньше соприкасаться с темными силами. Даже если речь идет всего лишь о предрассудках и суевериях. О давно забытой истории, сохранившейся в памяти людской лишь благодаря хронистам. Потому что кто знает, где грань между суевериями и реальностью и можно ли что-то считать забытым навсегда? Время — ненадежный страж.

И в любом случае, откуда господину Берчу знать о ее причинах? Так или иначе, осталось неприятное ощущение, что чего-то самого главного она не знает. Она привыкла доверять своей интуиции. Можно было начистоту спросить обо всем у Берча, но тот уже покинул замок. Кроме того, Татьяна не сомневалась, что он найдет что сказать. Выкрутится. На понт господина Берча не возьмешь. Не тот человек.

(9)

Господин Берч после памятного заседания не тревожил леди Морвен, иллюминаты медленно приходили в себя. Скоро начнется снова мышиная возня, но ее эти интриги уже не будут касаться. Джо и Ирэн обвенчаны под бдительным надзором старого Короля по принятому в Ордене Великому Обряду. За них можно не беспокоиться, старый Джейкоб Цорес положит жизнь, лишь бы сохранить положение сына, каким бы образом ни было оно достигнуто. Даже если до него дойдет истинная подоплека дела! Даже если он поймет, что потерял в результате больше, чем потерял бы, оставайся на троне Захаржевская в качестве супруги Нила Баренцева. Джейкоб Цорес будет смотреть в будущее и надеяться на перспективы. С другой стороны, Гейл Блитс получил все, что хотел, и на какое-то время успокоится. Нет, отсюда ждать неприятностей пока не приходится!

Глава 6. Танафос, Петербург и Шотландия

(1)

Море сегодня было необычно спокойным. Нил-Нил смотрел на волны, лизавшие черные камни. На мгновение вспомнил лицо Роберта — недавнего своего наставника, покушавшегося на него, и нахмурился, закусив губу. Тата не раз еще мучила его расспросами — не снятся ли ему кошмары, может, лучше ему пока не гулять там, где все это случилось. Смешная! Она, наверное, думает, что можно уберечься от страха, запершись в доме. Нет, Том прав, конечно, — женщины ничего не понимают в войне! Чтобы победить страх, нужно не отсиживаться в укрытии, а действовать. Только вот пока у него не было такой возможности, оставалось верить, что папа Нил справится и сам. Он обещал, а Нилу-первому можно было верить.

Солнечные лучи прорезали угрюмую завесу туч. Нил-Нил прикрыл глаза рукой. Вспомнил, как вспоминал каждый день, покойного деда. О том, как тот находил среди забот время следить за облаками.

— Смотри, Нил! — говорил он, показывая рукой. — Правда, похоже на парусник?..

И старик замолкал, словно видел что-то среди облаков, недоступное другим, что-то очень важное. Нил часто смотрел на облака, но не видел ничего. Пока не видел.


Она слышала его шаги, и ей не нужно было оборачиваться, чтобы узнать их. Баренцев подошел и взял ее за плечи. Когда он коснулся ее, Татьяна закрыла глаза и откинула голову ему на плечо.

— Я боюсь! — сказала она еле слышно.

— За него, — понял он и посмотрел на берег, где стоял маленький Нил.

— Да!

— Мы рядом… — сказал он.

— Да, — она мягко высвободилась, прошла от окна к столу. Письменный стол леди Морвен вполне соответствовал ее королевскому статусу. На столе можно было организовать банкет на сотню персон или танцевать кадриль.

— Бравые тюльпаны! — она улыбнулась.

— Тайпины!

— Я помню, — она улыбнулась, — мало мне тайных обществ!

— Прошу не сравнивай! Мы…

— Да, силушки у вас маловато! — согласилась она, хотя и не с тем, что он хотел сказать. — Я не хотела бы, чтобы Нил думал, что и в самом деле сможет противостоять опасности — эта уверенность может сыграть очень злую шутку с ним. И со мной.

— Он почти справился с Робертом! — возразил ей Нил. — Увернулся, несмотря на все его приемчики…

— Нилу просто повезло! — сказала она тоном, не Терпящим возражения. — Если бы рядом не оказалось тебя и Тома, он был бы у них в руках. Или… Или уже мертв. Помнишь, как говорят — «против лома нет приема»! Но я рада, что он не изменился после того случая…

— Ты полагаешь? — спросил Нил.

— Я имею в виду, что он не стал бояться новых людей.

— О, да! Вчера он о чем-то долго говорил с Берчем по телефону!

Позже она зашла проведать Нилушку. Его не оказалось в комнате. Видимо, Том придумал новое развлечение. Так получилось, что телохранитель стал ему верным другом, а это многого стоило, особенно здесь, где у мальчика не было друзей-сверстников. Захаржевская подумала, что Баренцев умеет подбирать людей. И какое счастье, что все подозрения ушли в прошлое. Она знала, что никогда не смогла бы стать счастливой без него. Никогда.

На столе в комнате Нилушки лежал небольшой томик в коричневом коленкоровом переплете. Татьяна взяла его в руки — любопытно, чем теперь интересуется мальчик. Он уже прошел увлечение Жюлем Верном и Дюма, проскочил без особого вдохновения через приключения юного чернокнижника, выпекаемые одной английской домохозяйкой. В распоряжении Нила была огромная библиотека Занаду, книжные новинки выписывались им по каталогу. Татьяну радовала его любовь к литературе. Сама она в последнее время не часто находила время для книг. Ее жизнь была увлекательнее любого романа, но теперь пришла пора остепениться. Ради обоих Нилов, большого и маленького.

Она взяла книгу в руки — золотое тиснение на черной коже. Фридрих Вильгельм Ницше. «Так говорил Заратустра». Она открыла книгу на фронтоне и прочла подзаголовок: «Книга для всех и ни для кого…»

Ницше. Провозвестник или, может, просто безумец. Безумец, как и все пророки, пытавшиеся воззвать к человечеству. Человек, закончивший дни в доме скорби, как в те времена называли больницы для душевнобольных. Объявленный затем идеологом нацизма.

«Не рано ли читать это Нилу? — подумала она. — Не опасно ли?» Впрочем, что за глупые мысли — книга не может быть опасна. Последнее место, где следует искать опасность — книжные страницы. Она открыла наугад, и взгляд упал на следующие строки: «Вместе с тобой разучилась я вере в слова, ценности и великие имена. Когда черт меняет кожу, не отпадает ли также и имя его? Ибо имя есть только кожа. И сам черт, быть может, — только кожа…»

Слова, с которыми тень обращается к Заратустре. Неприятный холодок пробежал по спине, словно со страниц старой книги посмотрел на нее кто-то чужой и враждебный. Дело было в этих строчках. Черт! Черт!

В детстве, помнится, гадали по книге — старинная забава. Забава ли вот только? Гадание зависит от способностей гадающего, тех способностей, что даются от Бога. И ежели их нет, никакой самый талантливый Макаренко тут не поможет.

Но вот от Бога ли?

И случайно ли открылась книга на этих строчках? Или кто-то с той стороны напоминает ей таким образом о назначенном часе? Она не забывала о нем никогда, ни на секунду… Стрелки неумолимо тикали, отмеряя отпущенное время. Теперь она понимала, что чувствуют приговоренные к смертной казни.

Где-то во тьме, по ту сторону бытия, там, куда не дано заглянуть никому из смертных, Вадим Ахметович, или вернее то, что Татьяна знала под этим именем, ждал своего времени. Точил коготки… И вновь повеяло холодом. А что там, по-за смертью? Там не холодно, там очень жарко… В аду всегда жарко.

Она не забывала о нем ни на миг. Да он и не позволял забыть — он явился ей на борту лайнера, он подбрасывал ей новые знаки. И эта книга могла быть знаком. Могла или на самом деле была? Ей на мгновение почудилось, что кто-то следит за ней. Следит за ее реакцией. Татьяна положила книгу обратно на стол и огляделась. В зеркале в углу — высокое, напольное, с позолоченной резной рамой — будто мелькнуло что-то. Татьяна вздрогнула. Опять, опять начинается… Она подошла, затаив дыхание, ближе. Чему быть, того не миновать. Она не вольна распоряжаться собой, и бежать бесполезно. Прав был Нил-Нил, на днях сказавший ей об этом. Не скроешься за замками, под кроватью не спрячешься. Нужно выйти и бороться. Только вот силы очень неравны!

(2)

Старинное поместье стояло в низине, сюда не добирались ветры, и деревья облетали позднее, чем на холмах вокруг. Но до осени было еще далеко. До осени должно было произойти очень многое.

Человек сидел за массивным столом вишневого дерева. Кабинет был отделан резными панелями. Прямо на него смотрели ангелочки. Лицо человека за столом было устремлено на фотографии. Мальчик.

На другом конце земли, в небольшой петербургской квартире, красивая молодая женщина смотрела на оригинал.


Надежда помнила все, что сказала ей Анна Давыдовна о будущем сыне. Мальчик никогда не будет болеть, он будет прекрасен и умен. Это обещанное совершенство немного пугало. Эрудированной Скавронской сразу вспоминалась история греческого тирана Поликрата, столь благополучного во всех отношениях, что это было сочтено за дурной знак. И Поликрат бросил в море золотой перстень, чтобы испытать хотя бы небольшое неудобство. Однако на другой день в брюхе рыбы, пойманной к обеду, был найден перстень и возвращен владельцу. И Поликрат понял, что судьбы не избежать. А потом сосед-завистник заманил его обманом к себе в гости и предал мучительной смерти.

— Судьбы не избежать! — подтвердила Анна Давыдовна, выслушав эту историю. — Но судьба Данилы не такова.

Ее уверенность передавалась и Наде. Ребенок подрастал и казался матери просто совершенством. Она понимала, что девяносто процентов матерей думают так же о своих чадах, но, рассуждая объективно, она не могла найти никакого изъяна. И думая об этом, она не забывала поплевать через плечо или постучать по дереву — чтобы не сглазить. Тем не менее теперь и она сама ощущала уверенность, что ее дитя — особенное и все беды ему будут нипочем. Ему исполнилось три года, предсказание о превосходном здоровье сбывалось. Кроме того, он поражал своей изумительной силой.

Нельзя сказать, чтобы у Надежды не было за все это время подходящих кандидатур. После родов ее фигура сохранила привлекательность, ей не приходилось прикладывать никаких усилий, чтобы выглядеть красивой, и она притягивала мужчин, несмотря на наличие ребенка. Однако среди них не было никого, кто мог бы заинтересовать Скавронскую настолько, чтобы она решилась вступить в брак. Робкие увещевания матери, не видевшей причин для отказа многим женихам, не оказали на нее никакого воздействия. Антон Адамович решительно отказался уговаривать дочь. Надя положилась на слова Анны Давыдовны: твоя любовь где-то ходит-бродит, и свидеться вам еще не скоро суждено.

Один из поклонников неожиданно для нее самой сумел привлечь ее внимание. Хотелось спросить Анну Давыдовну, тот ли это человек, но спросить было уже некого — Анна Давыдовна отбыла неожиданно для всех в далекую Англию. Ее поступок казался шуткой, чудачеством, до последнего момента Надя не верила, что эта пожилая женщина решится на переезд в чужую страну. Если старую ведунью и раньше не любили, то с ее отъездом неприязнь усилилась. Слухи расползлись сами собой, хотя Анна Давыдовна была меньше всего склонна афишировать свой отъезд.

В то время простое путешествие в мир капитала было сопряжено с множеством трудностей, а уж человек, выезжавший в капстрану на постоянное место жительства, должен был забыть о возвращении.

Антон не уставал удивляться способностям своего внука.

— Разумеется, ты ведь дед! — смеялась Надежда. — Для тебя всякий его лепет — откровение!

— Нет, нет! — возражал он. — Я совершенно объективен, милая! Я уж за свою жизнь насмотрелся на разных детей. И никто меня так не удивлял. Кроме тебя, разве что…

А сама Надежда, глядя на Данилу, думала об одном — где его отец и не передадутся ли Даниле его беспокойные гены, не погонят ли однажды из дома на поиски приключений? Тут же одергивала себя, вспоминая старую сказку про бабу, что расплакалась, представив, как будущий ребенок вырастет, пойдет в сарай и там ему что-то на голову упадет… Надо верить в лучшее, и тогда все будет хорошо. И потом была еще в ней уверенность, что ее сила преодолеет все прочие влияния. Она чувствовала, что эта странная сила, которой она сама только-только начинала учиться управлять, передается и сыну. Более того, в нем она становится чем-то большим… «Как вирус», — пришло ей в голову сравнение. Она только носитель, в Даниле эта сила должна была найти конечное воплощение…

А пока он почти ничем не выделялся среди сверстников. Разве что был вдумчивее и внимательнее. Его привлекали вещи, к которым дети обычно равнодушны, он замирал возле статуй и, казалось, пытался найти в их торжественной неподвижности признаки одному ему ведомой жизни. Деревце, окруженное мостовой, вызывало у него недоумение и сочувствие, и Надежда чувствовала это, как чувствует каждая любящая мать настроение своего ребенка.

— Он похож на снайпера! — сказал как-то Антон, видя, как сосредоточенно Данила изучает новые вещи. — Я читал, что у снайперов такая наблюдательность…

— Ну вот еще не хватало! — рассердилась Надежда.

Она-то знала, что Данила никогда не будет смотреть на кого-то в перекрестье прицела. Не для того он пришел в этот мир.

— Я знаю, — улыбнулся Антон, — он не убийцей вырастет. Напротив… Напротив…

И замолкал, не решаясь произнести слово. Чтобы не сглазить.

А ребенок смеялся, глядя на деда, и глазенки его лучились. Как, впрочем, у всех детей…

Нет уже давно деда, и теперь не юная несмышленая Надя, а Надежда Антоновна Скавронская смотрит на своего спящего сына.

— Мам, — пробурчал он, приоткрыв глаза. — Ты бы свет выключила!

(3)

Никита выехал вместе с Хэмишем, еще в салоне были двое его сыновей, Мэттью и Шон, первому было шестнадцать, Шону, старшему — почти двадцать. Дорога вилась по живописнейшим местам.

— Посмотрите, — сказал Мэттью, — на этом озере жил в свое время Алистер Кроули. Последний из великих оккультистов. Это он сказал, что магия — это искусство. Если бы не наркотики и алкоголь, неизвестно, чего бы он мог достичь…

— Сатанист, наркоман и пьяница! — возразил ему Шон. — К тому же вор и предатель, в начале войны перебрался в Штаты и пел дифирамбы Гитлеру. И в чем его заслуги? В том, что он якшался с демонами, и после его отъезда в доме стало невозможно жить из-за привидений. А большая часть его достижений и вовсе липа — шарлатан был почище Блаватской.

— Оставь Блаватскую в покое!

— Кроули называл себя Зверем… — пояснил младший, обращаясь к Никите, который несколько был смущен предлагавшейся ему ролью третейского судьи в споре о предметах, в которых он ровно ничего не смыслил. Он не понимал, почему Хэмиш спокойно относится ко всей этой чепухе, которую городят его сыновья. Они ведь уже далеко не дети. Ведьмак почувствовал на себе его взгляд и, повернувшись, пояснил:

— Мэттью сейчас на перепутье, в его возрасте типично увлечение темной стороной…

Никита кивнул, не зная, что сказать. Вот попал в компанию! Путешествие в Шотландию превратилось в вояж по стране сказок. Вместо точных сведений о предках Захаржевских он обогатился набором бессмысленных суеверий, которые несомненно порадовали бы ученого, изучающего влияние фольклора на современное общество или что-нибудь в этом роде. Никите пришел на память профессор Делох, с которым ему довелось повстречаться случайно в Лондоне.

Этот чудак, вероятно, заинтересовался бы приключениями Захаржевского!

По дороге они разминулись с серым «лендровером», направлявшимся в сторону деревни. Хэмиш проводил машину взглядом и заметил, что таких ни у кого здесь нет.

Никита забеспокоился. Хэмиш заметил это и покачал головой.

— Не волнуйтесь, все под контролем!

Через двадцать минут повстречавшаяся им машина уже пробиралась по деревенским улицам. Человек, сидевший за рулем, был собственной персоной детектив Родерик Бревер. С ним был один из агентов его конторы. На всякий случай. Бревер предпочитал подстраховаться. Однако в данном случае предосторожность оказалась излишней. Анна Давыдовна, дом которой он отыскал по подсказке одного из жителей, выслушала его молча и отвела за деревню. В машину сесть не захотела, несмотря на возраст, она казалась полной сил. Бревер зашагал вслед за ней. Обыватели почтительно здоровались со старухой и кланялись приезжему детективу. Было видно, что матушка Анна пользовалась здесь большим уважением, которое распространялось и на ее гостей. За деревней она свернула к морю. Кладбище было расположено на холме, овеваемом всеми ветрами. Не одно столетие оно служило последним прибежищем тем, кто жил по соседству. Среди старых могил, как подметил внимательный Бревер, было больше женских, нежели мужских. Мужчины тогда по большей части гибли в море, а море редко возвращает тела. «Отец твой спит на дне морском, кораллом стали кости в нем…»

«Шоэйн-Александр Лерман. Покойся с миром».

Простой деревянный крест и одинокий венок.

«Что ж, — Бревер покачал головой, — большего усопший был вряд ли достоин».

Детектив сделал несколько снимков, спросив предварительно разрешения у старухи. Исключительно из уважения. Анна Давыдовна кивнула. Бревер защелкал камерой и, задав еще несколько незначительных вопросов, пошел назад, к ожидавшему его у холма агенту. По пути обернулся. Анна Давыдовна деловито поправляла увядший венок. Казалось, у нее здесь есть еще какие-то дела, и она только ждет, когда гость удалится.

Бревер поежился — то ли от этой картины, то ли от ветра.

— Узнали что-нибудь? — поинтересовался агент.

— Все узнал! — сказал Бревер. — Поехали!

В его распоряжении, помимо снимков, была кассета с записью рассказа Анны Давыдовны об обстоятельствах смерти ее племянника Александра Лермана, его последних часах и его признании, которое расставило все точки над «i». Бревер, прокрутив запись, подивился еще раз старухе. После всего, что учинил этот человек, она готова была ухаживать за его могилой.

— Я его простила, а дальше пусть судят другие… — закончила она свой рассказ.

— Другие! Странные люди эти русские! — заметил Бревер.

— Русские? — теперь агент вел машину. — Я был уверен, что старушенция — коренная шотландка.

Бревер кивнул.

— Я бы тоже так подумал, если бы не располагал точными данными. Или плохо мы знаем шотландцев, или она прекрасно адаптировалась…

Он вытащил блокнот и принялся заполнять страницы, добавляя к собранной информации свои наблюдения, которые, как ему показалось, могли быть интересны его нанимателям.

(4)

Господин Берч сдержал обещание и отвез Нил-Нила в академию ФБР в Куантико.

Захаржевская до последнего момента сомневалась, стоит ли отпускать мальчика в далекое путешествие, пусть даже в компании директора Федерального бюро. Но Том вызвался сопровождать Нил-Нила в качестве телохранителя. Кроме того, сейчас, когда окончательно установлены личности покушавшихся на него, на леди Морвен, и выкравших Таниного родного братца, и доподлинно известно, что все они, включая идейного вдохновителя Александра Лермана, мертвы, опасаться было нечего. Захаржевская вместе с Нилом внимательно изучили отчет Бревера. То, что главой заговора оказался ее родственник, престарелый гомосексуалист, делало историю особенно неприятной. С другой стороны, все хорошо, что хорошо кончается, и сейчас она могла позволить себе взглянуть на всю историю с юмором.

— Подумать только, этот полудохлый педик вообразил себя звездой преступного мира. Просто Аль Капоне…

Вторым сюрпризом, и очень приятным, было известие о том, что в шотландской деревушке, вдали от суетного света вообще и от России в частности, обретается Анна Давыдовна. Это известие поразило Татьяну.

«Ты жива еще, моя старушка, жив и я. Привет тебе, привет!»

— Очень кстати! — пробормотала она про себя.

Если правда все, о чем говорила когда-то мать, то Анна Давыдовна должна помочь ей справиться с Вадимом Ахметовичем. Или же… Или же ей никто уже не поможет. Роль Анны Давыдовны в истории с Лерманом оставалась туманной, но, судя по докладу Бревера, он ей поверил. А Захаржевская, в свою очередь, поверила Бреверу.

Пригласить ее, пригласить сюда. Как докладывал Бревер, успевший в деревне побеседовать кое с кем, Анна Давыдовна была практикующей колдуньей. Какими судьбами старуха оказалась в Шотландии, Татьяна надеялась выяснить при встрече. Сейчас это было не особенно важно. Приглашение было направлено в Шотландию, Захаржевская лично написала письмо, понадеявшись, что старуха не станет артачиться. Письмо получилось немного более эмоциональным, чем ей хотелось, но она не стала переписывать. Конверт, запечатанный ее личной печатью, был вручен Джонатану Уоллеру, который должен был исполнить роль курьера. Помимо конверта ему был вручен чек с приличной суммой и просьба-приказ без Анны Давыдовны или, по крайней мере, без ответного письма не возвращаться. Секретарь отбыл, в его услугах сейчас необходимости не испытывали.

Нил и Татьяна наслаждались одиночеством. Сейчас в Занаду не осталось гостей, которые требовали бы внимания. Нил-Нил знакомился с владениями мистера Берча. Дубойс отправился хозяйничать в Ред-Роке, Делох вернулся в Лондон. Делами иллюминатов теперь занимались Джо Цорес и Ирэн. Вопрос с Павлом, ее первым мужем, решался положительно. Правда, процесс этот должен был занять немало времени. Механизм, в свое время сломавший жизнь Павла, превративший его из нормального человека и по-американски верного семьянина в растратчика и презренного соблазнителя малолетних, теперь был запущен в обратную сторону. Несмотря на то, что все складывалось удачно, у Нила не исчезало ощущение, что его жену что-то тревожит.

— С тобой все в порядке, милая? — спросил он.

— Я тебя умоляю, — сказала Татьяна. — Совсем обамериканился. Если что меня и раздражает в американцах, так это неизменное: «ты в порядке»? Вопрос всегда один и тот же, независимо от обстоятельств. Даже если речь идет о глобальной катастрофе.

— А у нас так далеко все зашло?

Она засмеялась.

— Царевна-несмеяна капитулировала! — констатировал Баренцев. — Итак, что же вас печалило?..

— Бее прошло! — заверила она его и закивала в такт донесшейся из коридора музыке. — Вот этого мне и не хватало!

— Чего именно?

Она не хотела расспросов. Нил пожал плечами.

— У тебя взволнованный вид.

— Правда?

— Что случилось? — спросил он, становясь серьезным.

— Что могло случиться?

— Я не знаю. Но ты явно чем-то расстроена.

— Просто устала. Мне надо поспать.

Она попыталась выдавить из себя улыбку, но у нее не получилось. Нил забеспокоился.

— С Нилом все в порядке?

— Да.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Если что-нибудь было не так… ты бы рассказала мне, правда?

Она ответила утвердительным кивком, но глаза ее говорили другое.

Нил провел ночь почти без сна. Долго ворочался, не в силах уснуть. Потом встал и прошел в кабинет. Включил лампу. Кабинет покойного Макса Рабе был старомоден и потому необычайно уютен. Нил не чувствовал себя в нем чужим. Напротив, ему казалось, что дед благословляет его. Он думал о том, что не знал этого человека… Он почувствовал, что становится сентиментальным. Он выкурил несколько сигарет, глядя в окно, за которым стояла ночь.

Вернулся в мыслях к Татьяне. Было ясно, что ее что-то тревожит. Что-то камнем лежало у нее на душе. Может быть, ее прошлое, в котором, как ни крути, хватало всего, в том числе и чужой крови. Фэрфакс, Максим Назаров, тот турок в автомобиле. И те, наверняка, не первые… Об этом они никогда не говорили. Нет, Нил чувствовал, что дело в чем-то другом. В чем?

Все вроде бы складывалось, как нельзя лучше. Татьяна распрощалась с опасным титулом, они вместе. Нил-Нил вечером говорил по телефону сначала с Захаржевской, потом с отцом, рассказывал возбужденно о том, что ему показывал мистер Берч. Еще раньше Том связался с ним, как было условлено, чтобы сообщить, что с ними все в порядке.

Он пошел в спальню. Наклонился над спящей Татьяной, слушая ее дыхание. Сейчас не нужно было ничего — все отошло на второй план, стало неважным. Только бы быть рядом… Захаржевская пробормотала что-то во сне и обняла подушку, как ребенок обнимает любимую куклу. Нил прислушался, может, сейчас она скажет, что тревожит ее… Тут же пристыдил себя за недостойное поведение. «Так ведь с благими намерениями, — сказал сам себе. — Исключительно с благими». А благими намерениями вымощена дорога в ад, ответила совесть, и дискуссия на этом прекратилась. «В ад», — повторил про себя Нил.

Нет, не надо будить спящих собак, пусть все идет своим чередом. Обретя дом и семью, превращаешься в обывателя, который не хочет никаких потрясений, никакой истины… пусть все идет своим чередом. Давайте тихонько, давайте вполголоса… Неделя-другая — и все успокоится, что было, то было — прошло!

И верно, все проходит. Как у Соломона на перстне было написано — «и это пройдет».

Так что расстанемся, смеясь, как и полагается, со споим прошлым, и впереди — «полная надежд людских дорога».

Он погрузился в мечты и, убаюканный ими, вскоре задремал.

Глава 7. Ницца — Монтре

(1)

Звезда Голливуда Таня Розен направлялась в Европу на Каннский кинофестиваль. Ехала в качестве приглашенной гостьи — фильм Фитцсиммонса хоть и вышел аккурат к предыдущему фестивалю, не попал на него, как уверял Колин — из-за интриг.

Павел поехал вместе с ней. Хотелось побыть вдали от Америки.

— Странно, — говорил он в самолете над Атлантикой, — вот я снова свободен. А на руках словно по-прежнему кандалы бренчат. Как там Ванина макулатура называлась? «Золото наших цепей». Очень точно!

Впрочем, ощущение несвободы притупилось, стоило оказаться в Париже. Здесь они планировали провести некоторое время перед началом фестиваля, наслаждаясь исключительно обществом друг друга. Прибыли инкогнито и первый вечер в самом деле были совершенно свободны от докучливых журналистов, которые в Америке действовали на нервы не только Павлу, но и привыкшей уже ко всему Татьяне Лариной.

— Похоже, у знаменитостей, как у шпионов, — сказал по этому поводу Розен, — никакой личной жизни!

— Не преувеличивай! — пожурила жена. — Сейчас приедем в отель, и будет личная жизнь!

Из окна номера открывался чудесный вид. Эйфелева башня на фоне облаков выглядела вызывающе. Почти как Вавилонская. Как говорил один из персонажей Раймона Кено в замечательном романе «Зази в метро»: «Не понимаю, почему Париж всегда сравнивают с женщиной. С такой-то штукой посередине. До того, как ее построили, наверное, можно было».

«И снова перед тобой весь мир, — сказал он себе, — но покорять его уже совсем не хочется. Хочется тихой гавани, даже если для этого придется работать на дядю Сэма, чтоб его!»

Здесь же, в Париже, обозначился первый тревожный признак того, что его история будоражит умы и по эту сторону океана. Правда, приезд супругов Розен вездесущая пресса проглядела, но шила в мешке не утаишь, и уже на следующий день работники пера и микрофона попытались наверстать упущенное. Целая дивизия репортеров атаковала известную актрису и ее мужа на ступенях отеля.

Павел держался позади, надеясь, что именно Татьяна является причиной этой суматохи, однако журналисты незаметно перегруппировались, окружая его, словно волки добычу, и тут же бросились в атаку.

— Мистер Розен, — по-английски спросил первый тонким голосом. — Правда, что ваш процесс был ловким рекламным трюком, который был призван привлечь дополнительное внимание к фильму «Красные рыцари Андреевского флага»?

Павел не сразу понял, что имелось в виду. Очень хотелось на мгновение забыть о воспитании и дать по-простому в морду. Тут только он разглядел, что спрашивающий — девушка.

«Лет восемнадцать, — прикинул он, — никакого соображения в голове».

На лице вопрошавшей не отражалось никаких неприязненных чувств — она улыбалась вполне дружелюбно. Мол, признайтесь, и ничего вам за это не будет. Мы же тут все свои, все понимаем… И неизвестно, что было хуже — полная обструкция, которой еще недавно грозил Татьяне Джоэл Голд, или это задушевное подмигивание. Мол, все мы понимаем, не лыком шиты.

Розен с достоинством прошел мимо. Уже в машине, к которой они пробились с помощью сотрудников отеля, Татьяна попробовала утешить его.

— В Каннах журналистам будет не до тебя! — сказала она убежденно.

— Дай-то бог, — сказал, Розен, не разделявший ее уверенности.

И, к сожалению, оказался совершенно прав. В Каннах было еще хуже, и этот оскорбительный намек юной писаки совершенно затерялся на фоне грязи, в которой увлеченно копались местные газеты. В местных публикациях развивалась та же тема, что не сходила со страниц парижских изданий: Татьяна отбила мужа у американской Фемиды.

В Европе тема преподносилась с двух сторон. Одни издания встали на сторону Розена, но довольно своеобразным образом. По их мнению, обвинение безусловно было сфабриковано ФБР в сообществе с ЦРУ — судя по всему, газетчики плохо разбирались в специфике взаимоотношений американских спецслужб. Но и эти наиболее миролюбиво настроенные к супругам СМИ — как-никак Таня Розен русская, а Штаты в последнее время в Европе непопулярны, — даже они считали, что освобождение ученого произошло исключительно благодаря его оскароносной супруге. Остальные предполагали, что и обвинения, предъявленные Павлу Розену, были небеспочвенны. На одной из карикатур Таня Розен под Андреевским флагом и в компании американских киносуперменов освобождала мужа из американских застенков. И дело было не только в газетах.

Как вскоре понял Павел, не только пресса, но и значительная часть тусовки, собравшейся в Каннах, искренне полагала, что его оправдание — всего лишь результат усилий супруги. Об это недвусмысленно давали понять те комментарии, которые ему случалось слышать от коллег Татьяны по киношному цеху. Поначалу он решил, что эта сплетня распространяется завистниками жены. А скорее всего — завистницами. И приготовился мужественно терпеть. В конце концов, артистическая среда славится своими сплетнями и ревностью. Однако, вскоре понял, что терпеть все это очень непросто.

Его старый школьный товарищ Витька Лазаревич в свое время казался ему сумасшедшим — тому постоянно мерещилось, что за его спиной шепчутся антисемиты.

— Ты не понимаешь, — объяснял он, — стоит только прислушаться!

Это была легкая форма паранойи. Никто не обижал милейшего Лазаревича, во всяком случае, в компаниях, где им вдвоем приходилось бывать. Однако сейчас Розен чувствовал, что сам становится параноиком. Положение усугублялось незнанием французского языка. Всякий человек, подходивший к нему, заставлял напрягаться. В результате Павел окопался в номере, чувствуя себя под домашним арестом. Татьяна из солидарности разделяла с ним заточение, отказываясь от приглашений на приемы и фуршеты. Правда, приезд Нюты из Женевы несколько поднял супругам настроение. Девушка выбила в деканате небольшой отпуск, чтобы встретиться с родителями на фестивале. Одна, Жиль поехать не смог. Нюта всецело поддерживала Павла, и ее нисколько не смущала газетная шумиха.

— Ты бы иск им вчинил! — сказала она только. — Представляешь, сколько можно замолотить на этих процессах бабок!

— Нет, нет и еще раз нет!

Танин адвокат уже предлагал подобный шаг. Достаточно одного-двух выигранных процессов, и остальные издания умерят пыл. Однако Павлу хватило уже судебных процессов, кроме того, он не сомневался, что пока суд да дело, пресса доведет его до нервного срыва.

На второй день он взбунтовался. Первый шок уже прошел, теперь ему казалось, что отсиживаться взаперти не выход. Немужественно как-то. Можно подумать, что он в самом деле в чем-то виноват. В тот же день они с Татьяной и Нютой выбрались в свет. Прошлись по набережной Круазетт, не обращая внимания на репортеров, а затем пошли в «Бункер», как в Каннах принято называть Дворец фестивалей и конгрессов.

В Каннах было и несколько русских режиссеров, привезших свои фильмы. Один, представитель высоколобого кино, представил картину, на премьерном показе которой к финалу от почти полного зала осталась одна десятая — критики и приглашенные гости.

— Это не кино «не для всех»! Это кино «ни для кого», — прошептал один из зрителей, пробираясь мимо супругов Розен к выходу.

Павел очень жалел, что не может последовать его примеру. Он не хотел оставлять Татьяну, которая, в свою очередь, желала поддержать своим присутствием соотечественника. Нюта, однако, не пожелала проявить солидарность ни с занудой-земляком, ни с родителями, и ретировалась в буфет.

Там ее Павел и отыскал после конца сеанса, поглощающую какое-то зеленое мороженое и мило беседующую с двумя молодыми французами.

— Что это за типчики? — спросил он подозрительно.

— Просто какие-то ребята! Французы!

— Очень смахивают на тех негодяев, что пристают к молоденьким девушкам, представляясь продюсерами…

— Совсем наоборот! — фыркнула она негодующе. — Это они меня приняли за звезду и просили автограф. Я дала, а потом уже объяснила, кто я на самом деле… А негодяй — это тот болван, который снял эту мутотень. Ему еще и приз, наверное, дадут какой-нибудь!

— Послушай, радость моя, — Павел решил быть объективным, хотя и ему картина пришлась не по душе. — То, что не нравится нам с тобой, может нравиться другим людям!

— Душевнобольным!

— Ну ладно, — конструктивный подход не принес результатов, — только не говори об этом автору. Вон он идет под ручку с мамой!

В самом деле на горизонте уже показался режиссер в мятом свитере и с рассеянным взглядом. Режиссер нервно шевелил пальцами и шарил по карманам, как видно, очень сожалея, что здесь, в храме культуры, запрещено курение.

— ..Да, это хорошо, что вы еще не приобрели акцента! — внушал он Тане. — Я общался недавно с Барышниковым, он уже не сможет сыграть русского в русском фильме.

Попрощались мило. Режиссер чмокнул руку примадонне, кивнул Павлу и поспешил на поиски места, где можно было бы безбоязненно зажечь сигарету.

— Говнюк! — коротко охарактеризовала его Ларина. — Дал понять, что как актриса я его не интересую! А я, между прочим, сниматься у него и не собиралась. Просто хотела поддержать. Ты бы слышал, каким тоном он говорил. Еще бы, он творит чистое искусство, а я продалась Западу…

— Почему ты мне сразу этого не сказала? — спросил Павел. — Я бы затеял драку. Лишняя реклама всем пошла бы на пользу. Кажется, теперь из всего можно сделать рекламу…

— Ладно, не кипятись! — сказала она примирительно. — Я же не виновата, что фильм такая фигня. Вечер еще не закончился!

После фильма супруги собирались на небольшой междусобойчик, организованный английскими кинематографистами. Был еще вариант с российскими коллегами, но после общения с новой русской прессой и заносчивым режиссером-авангардистом Татьяна предпочла общество британцев. Вечер в самом деле прошел удачно. Разговоры не касались ни политики, ни процесса Розена. Британцы представили в Каннах резкую политическую сатиру на США, чья злободневность могла поспорить разве что с ее художественной беспомощностью. Однако в свете политических веяний у них был шанс привлечь внимание зрителей и критиков. Постепенно и Розен втянулся в спор относительно того, кому на этот раз достанется Золотая ветвь.

— Вашим не дадут! — сказал продюсер ленты — рассудительный и флегматичный толстяк.

— Это которым нашим? — уточнил Розен.

— Американцам.

— А, понятно!

Собеседник по-своему расценил его скептическую ухмылку и принялся объяснять причины.

— Во-первых, — сказал он, — есть очередь. Ваши уже отхватили в свое время «ветку» за «Криминальное чтиво»! А до этого был «Бартон Финк»… Сейчас дадут азиатам, чтобы поощрить молодой кинематограф! Или арабам — в знак солидарности!

— Вы рассуждаете так, словно уже все заранее известно.

— Ну, кому-то точно известно. Или вы думаете, что это вопрос выбора жюри?

Павел уже был наслышан от Татьяны об истинной сути всех этих церемоний. Правда, она говорила об «Оскаре», но с какой стати в Европе должно быть иначе? А с другой стороны, Таня никак не рассчитывала на «Оскар». Но получила.

— Поживем — увидим! — буркнул он.

Всезнайство его раздражало, и теперь ему действительно хотелось, чтобы американцы получили эту чертову Золотую ветвь.

— А вы не думаете, что ее могут получить русские? — спросил он.

— Кто именно? — вопросом на вопрос ответил толстяк. — Сейчас ваш кинематограф мечется между гламурным патриотизмом и чернушной правдой жизни. А мода уже прошла, господин Розен. Теперь в моде — азиаты! Не обижайтесь, это ведь правда и потом — закон жизни. Сегодня на обложках одни физиономии, завтра — другие. Все течет, все не больше чем вода.

— Пыль на ветру!

— Пыль на ветру! — повторил толстяк с неожиданной грустью и добавил многозначительно: — Давайте выпьем по-русски, за то, что все пройдет! И стаканы об пол!

Тост Павел принял, но стакан бить «по-русски» отказался.

Вернувшись к себе в отель, он обнаружил под дверью порножурнал под названием «Лолита». Сначала хотел поговорить с портье, но потом отправился прямо к администратору.

Маленький господин мог принадлежать к его недоброжелателям, но, учитывая статус гостя, а вернее его супруги, разумеется, был предельно вежлив. И более того.

— Вы же понимаете, господин Розен, — затараторил он взволнованно, — что наш персонал к этому не может быть причастен. Вероятно, кто-то из гостей неудачно пошутил.

— Вам кажется, что это смешно? — оборвал француза Павел.

— Нет, разумеется! — тот размахивал короткими ручками так, будто собирался взлететь.

Комизм этого маленького человечка и его искренняя боязнь потерять известную постоялицу несколько смягчили Розена.

— Мы можем приставить к дверям номера одного из наших служащих! — поднял палец управляющий с таким видом, словно это была грандиозная идея.

Павел на миг представил себе швейцара, дежурящего в коридоре.

— Не стоит, — сказал он сдержанно. — Не хотелось бы привлекать дополнительное внимание. Мне и так его хватает с лихвой, поверьте…

— Вы полагаете, что здесь какой-то намек? — спросил директор. — У нас параллельно проходит фестиваль порнофильмов «Горячее золото». Может, это просто такая рекламная акция. Не принимайте на свой счет. нынешняя молодежь, знаете, без царя в голове. В мое время все было по-другому.

— Да, в ваше время… — сказал Розен. — Войны с полицией, Мао и Маркс!

— Ах, мсье Розен, — человечек мечтательно закатил глаза, видимо, вспоминая те блаженные годы. — Вы же русский, разве не так? Пусть было много глупости, но какой энтузиазм, борьба!

— Знаете, — сказал Розен, — именно потому, что я русский, я борьбой сыт по горло. Мне нужен покой, и если ваш отель не в состоянии его обеспечить, мы с женой поищем другое место!

— Нет, что вы! — всполошился коротышка, вернувшись из романтических воспоминаний в реальный мир с его рыночной экономикой. — Вы же понимаете, каким это станет ударом по нашему престижу! Конкуренты будут ликовать. Я у ваших дверей сам встану в почетном карауле.

— Это уже слишком, — сказал Розен, сразу вспомнив Мавзолей и желтый лик бальзамированного вождя. — Мы еще живы!


— Послушай, я так больше не могу! — откровенно сказал он Татьяне.

— В чем дело?

— Мне не нравится, когда на меня смотрят, словно я какой-то уродец на ярмарке. И еще эти сплетни… Ты читала газеты? — Павел показал на диван, где лежало несколько ярких глянцевых изданий. — Пьер мне кое-что перевел. Знаешь, если бы не все то, что мне пришлось пережить до сих пор, я бы, наверное, отправился громить редакцию! Удивительно, как привыкаешь к мерзости!

— Ну это ведь просто бульварная пресса.

— Ну да, — продолжил в тон Павел, — а люди, которые ее читают — всего лишь жалкие обыватели, которые радуются, услышав очередную гадость о своих кумирах!

— Вообще-то именно так, — сказала жестко Татьяна. — Мне самой это неприятно, но что делать, Паша? На всякий роток не накинешь платок. И я не Раневская — не умею выразиться кратко и по существу, даже когда надо.

— Очень жаль, кстати! — сказал Павел. — Нужно учиться у мастеров, между прочим! В первую очередь — у отечественных!

Он обнял ее, извиняясь за свой срыв.

— Я тут свихнусь, честное слово! Может, в твоем мире это все в порядке вещей, а для меня каждое слово в этой паршивой газетенке словно иголка под сердце! После всего, что нам довелось пережить, неужели мы еще должны мириться со всей этой мерзостью?!

— Ох, Паша! — горестно покачала она головой. — Мой мир, твой мир… Я не хочу жить в коммуналке, где все поделено на твое и мое. Мы вместе, хорошо?

— Может, подать на них в суд? — он показал на газеты.

— Лучше сделаем фильм и заткнем всем им рот!

— О тебе?

— О нас, — сказала она.

— Чудесно, пусть меня играет этот, ну тебе он еще нравится… В «Крестном отце» играл! Вспомнил, Марлон Брандо!

(2)

Утро Татьяна Ларина провела гримируясь. Павел еще видел сны. Профессиональный грим в Каннах раздобыть нетрудно. Как и профессионального гримера. Можно было даже выписать из «Мунлайт Пикчерз» кого-нибудь. Но сейчас был особенный случай. Она достала рыжий кудрявый паричок, привезенный Нюткой и благополучно забытый ею в родительском номере, положила на стол, поставила рядом с зеркалом журнал, купленный накануне. Журнал был напичкан светской хроникой. Разводы и свадьбы знаменитостей, скандалы, приобретения, заключенные контракты и судебные процессы. Статья, которая интересовала Ларину, была посвящена бракосочетанию леди Морвен и Джо Цореса, сына крупного финансового воротилы.

«Так, сейчас посмотрим, — сказала она себе, — что у нас получится!» Пальчиками, все пальчиками, и никаких компьютеров, как говорил один ее знакомый, специализировавшийся на гриме всяческой нечисти — живых мертвецов и вампиров. «Ну, нам бабу-ягу еще играть рано», — сказала Таня уверенно.

Фотографии — источник ненадежный, но в статье их было много. Корреспондент прямо-таки не отлипал от сиятельной невесты. Цорес на ее фоне выглядел довольно скромно. По прошествии часа увлеченной работы Татьяне удалось добиться кое-какого сходства. Как истинный художник, своей работой она была совершенно не удовлетворена. Но, с другой стороны, о работе должны судить зрители. И главный зритель уже ворочался в постели, намереваясь ее покинуть. Так что времени что-то улучшать не было. Как перед премьерой.

— Тебе подать кофе в постель, дорогой? — спросила она, не заходя в комнату.

— Нет, в чашку! — ответил Павел прочитанной где-то хохмой. — Где это видано, чтобы звезда экрана подавала кофе простому ученому? И вообще, к черту этот Домострой. Чай, не лаптем щи хлебаем!

Бодрое настроение Пашки не могло не радовать. Верно говорят: сон — лучшее лекарство, все вчерашние неприятности растаяли, как будто их и не было. И пожалуй, он прав — нужно сматываться отсюда, пока не вернулись грозовые облака. Нюта уехала еще вчера — Розены всерьез опасались, что девушку начнут доставать газетчики, которые еще не забыли скандала с Асуровым. Это было никому не нужно, в первую очередь, самой Нюте. Ларина рассталась с ней с огромным сожалением и, поскольку дальнейшее пребывание в Каннах было нежелательно, решение пришло само собой.

— Поедем в Женеву, — предложила она, переступив порог.

— С чего это вдруг?.. — Павел протер глаза и вдруг подскочил, как ужаленный: — Кто?! Как?!..

Таня отступила на полшага, любуясь произведенным эффектом, потом с жеманной улыбкой присела к нему на краешек кровати.

— Что скажешь об искусстве перевоплощаться?

— Черт побери! — Павел облегченно вздохнул. — Что ты сделала с собой?

Татьяна оттолкнула его.

— Спокойствие, только спокойствие! Руками не трогать! А не то все испортишь!

— Я не понимаю… Зачем?

— Я — леди Морвен!

— Кто?!.. Ах да, та богатая англичанка, которая финансировала «Красных рыцарей», ты говорила… Ну и зачем этот маскарад?

— Почему бы не подурачиться? И потом, так нам будет легче незаметненько сделать ноги, как ты предлагал давеча!

— Ты согласна? — искренне удивился Павел.

— Ну само собой, — сказала она. — Бог ты мой, Пашка! Ты в самом деле думаешь, что я буду смотреть, как тебе всякая сволочь треплет нервы, потому что хочу непременно покрасоваться на этом треклятом фестивале? Да провались он!

— Милая… Все, все! Не трогаю твой грим! Надеюсь, ты не собираешься весь день так расхаживать? Только учти, что я тоже не хочу быть эгоистом и жертвовать твоей карьерой…

— Больше ни слова! — она прижала палец к его губам. — Не беспокойся о моей карьере! Во-первых, она не стоит наших отношений, а кроме того, — добавила она, лукаво улыбаясь, — карьера делается не здесь! Фестиваль — это результат, а не средство. Бог нам поможет…

— Что-то ты часто стала поминать господа всуе!

— Зато ты все время чертыхаешься! — улыбнулась она. — Накликаешь, смотри!

— Знаешь, а мне на мгновение показалось, что явилась моя первая жена, Нюткина мама! — сказал Павел, прикрыв глаза рукой.

— Когда кажется — тогда крестятся! — неожиданно огрызнулась Таня и тут же, пытаясь смягчить невольную резкость, спросила ласково: — Они так похожи?

— Наверное. Татьяна как-то говорила, что у нее предки из Англии. Может, общие корни, а?


Выбраться из Канн не составило труда. И грим был не нужен в общем-то. В этот день в город прибыла очередная партия знаменитостей, среди которых был известный певец, претерпевший за жизнь миллиард пластических операций. Певец вот-вот должен был потерять нос, подобно майору Ковалеву. Плюс к этому стареющая дива, которая усилиями все тех же всемогущих пластических кудесников уже в …дцатый раз выходила замуж. И как обычно — за молодого и красивого.

— Будешь себя плохо вести, — сказала Ларина и бросила журнал на колени мужу, — сделаю пластическую операцию и уйду к Рикки Мартину!

— Кто такой, почему не знаю?

— Потому что ты, милый мой, и в центре Парижа все равно что в этом трижды проклятом Ред-Роке. Ничего не вижу, ничего не слышу!

— Бунт на корабле?! — спросил он, любуясь ею.

Он уже немного привык к гриму на ее лице, но все же вздохнул с облегчением, когда она сняла его в придорожном кафе уже в Савойе, где они остановились заправиться.

Хозяйка кафе, женским глазом сразу заметив произошедшие изменения, напротив, напряглась. Пришлось объяснить ей, что звезда скрывается от журналистов, и дать автограф. Розену показалось, что она и его разглядывает с любопытством. Вероятно, тоже что-то читала. Павел нахмурился, но новые посетители, подкатившие через несколько минут, заставили его забыть на время обо всех неприятностях. Они не успели определиться с выбором блюд, как вдруг Ларина задергала супруга за руку.

— Посмотри!

Павел поднял глаза. В кафе вошла импозантная пара. Взглянув на женщину, он вздрогнул. Точно так же, как утром, когда он увидел жену в гриме. Только предположить, что какая-то незнакомка сегодня из чистого каприза решила загримироваться под леди Морвен, было бы слишком невероятно.

— Это она сама! Видишь «ягуар» на стоянке? — кивнула Татьяна. — Я еще сквозь стекло заметила, но тоже не могла поверить! Жаль, что я грим уже смыла, а то вышло бы как у Хармса в анекдотах про литераторов. «Однажды переоделся Гоголь Пушкиным…»

Мужчина, который сопровождал леди Морвен, тоже показался Тане знакомым, а когда он, заметив обращенный на себя взгляд, быстро подошел к Розенам, морок окончательно рассеялся.

— Нил?! — с искренней радостью воскликнула Таня. — Паша, это тот самый Нил Баренцев, спаситель нашей Нюты, я тебе рассказывала…

— А мы были немного знакомы в прошлой жизни. Ленинград — город маленький, — сказал Нил, протягивая руку Павлу. — Здравствуйте, Павел Чернов!

— Добрый день! — Спутница Нила Баренцева подошла к Павлу. — А меня, Большой Брат, ты не узнаешь? Так изменилась?

— Татьяна?! Господи, не может быть! А мы поначалу приняли тебя за…

— За Кентервильское привидение? — со смехом предположила Захаржевская.

— За леди Морвен! — возразил Павел. — Сегодня утром Тане пришла фантазия загримироваться под эту особу, и я сразу вспомнил тебя!

— О, меня часто принимают за нее! — сказала Захаржевская. — Остается порадоваться, что леди Морвен — не кинозвезда!

— Зато ты всегда сможешь выступить на конкурсе двойников, если нужда заставит! — попробовал пошутить Павел.

— Надеюсь, что не придется! — сказала серьезно Татьяна. — Может выйти большой скандал!.. — Она посмотрела с улыбкой на Нила. — Да, кстати, должна предупредить, ныне я ношу гордое имя Ирэн Стеклер!

— Что-то вроде сценического псевдонима? — уточнил Павел.

— Jawohl! — Захаржевская щелкнула каблуками. — Мы с вами одинаково небрежны, доктор Розен.

— Угу… — Павел отвел глаза, сделав вид, что изучает меню.

Захаржевская улыбнулась. Странно, когда-то ей казалось, что она сможет прожить всю жизнь вместе с этим человеком. Да, он действительно один из самых достойных мужчин, которых она когда-либо встречала. Но совершенно не тот, с кем она должна быть рядом. Сейчас она особенно остро ощущала необходимость поддержки. А Павел не обладал достаточным запасом прочности. Кроме того, следовало признавать очевидное: Нил Баренцев располагал такими возможностями, каких у Розена никогда не было и скорее всего не будет.

«Жизнь все расставляет по местам, — подумала она. — И каждый получает то, что заслужил. Ну, или почти каждый».

Она перевела взгляд на Ларину.

— А ведь вы сейчас должны находиться на Каннском фестивале. Или пресса, как всегда, врет?

— Вот именно — как всегда! — подхватил Павел. — Не могу больше этого выносить! Долой буржуазную прессу! Да здравствует газета «Правда» с передовицей о трудовой династии хлеборобов, с байками про загнивающий Запад и светлое будущее развивающихся стран! Все эти бульварные газетенки — просто публичные анонимки, подметные письма какие-то! Так и указывают на тебя пальцем: «А ты знаешь, с кем переспала эта красотка? А ты в курсе, сколько стоит вилла этого жулика?»

— Мне кажется, — заметила Захаржевская, — людей, которые тратят время на эти бредни, следовало бы только пожалеть! Подумайте, как ограничен их мир!

— Ммм… — Павел покачал головой. — Не могу я их жалеть, Татьяна. Больше не могу. И знаешь почему? Потому что они никого не жалеют! Ну, кроме несчастных героев телесериалов.

— А ты не намереваешься сняться в какой-нибудь мыльной опере? — поинтересовался Нил.

— Это уже не мой уровень, — пояснила Ларина. — Нужно держать марку.

— И чем же вы занимаетесь? — спросил Павел.

Захаржевская улыбнулась:

— Домохозяйка!

— Нил?

— Бизнес. Большой бизнес, Павел… Мне посчастливилось в свое время, в Париже, познакомиться с одним замечательным человеком. Он завещал мне состояние, которым при жизни так и не успел воспользоваться. Это очень грустная история, и я потом ее как-нибудь расскажу. Ну и я, в свою очередь, нашел достойное применение этим деньгам. В самых разных отраслях. А недавно, — начал Нил загадочным тоном, — мне представился случай не только удачно разместить капитал, но и помочь одному человеку, талантливому ученому, которого по ложному обвинению хваленая американская Фемида упрятала за решетку…

Розен нахмурился, начиная догадываться.

— Подожди-ка! Так это ты — новый владелец Ред-Рока?!

— Он самый! — признался Нил. — Не буду скрывать, на самом деле я не был в курсе твоего бедственного положения. Более того, я вообще не знал о существовании этого центра, пока не получил предложение его приобрести… Ну, а когда стало известно, при каких обстоятельствах ты попал туда…

Розен вздохнул. Приятно, конечно, знать, что в этом мире есть люди, способные за тебя заступиться. Однако ему хотелось думать, что его освобождение было торжеством правосудия, даже если это было наивно. А теперь получалось, что журналистишки по-своему правы, виноват он или нет, а освобождением своим обязан большим связям. Неважно, что он об этих связях не подозревал до сих пор. Впрочем, ему ведь с самого начала вся эта история с освобождением казалась подозрительной. В добрые чудеса русский человек не верит. И правильно делает, получается. Впрочем, дареному коню в зубы-то не смотрят.

— Спасибо! — он вздохнул.

— Это я должен благодарить тебя! — сказал Баренцев. — Твоя работа очень важна!

— Для кого? Для Пентагона?

— Вам не кажется, — вмешалась с улыбкой Ларина, — что здесь не место для подобных разговоров?

— Ну, — возразил Нил, — мы с Павлом не являемся государственными служащими и вольны обсуждать свои дела где угодно. Кроме того, я не думаю, что здесь установлены жучки или что вон та пышная дамочка за кассой — агент Москвы. Но поскольку вопрос в самом деле важен, думаю, лучше поговорить об этом потом. Кстати, куда вы направляетесь?

— В Швейцарию, к Нюте в гости. Давно хотел побывать в этой стране! — сказал Павел. — Надеюсь, там будет поспокойнее. В смысле прессы.

Нил и Захаржевская переглянулись. Нил сжал ее руку под столом.

— Нам по пути. Мы едем в Монтре, — сказал Баренцев. — Хочу навестить родовое гнездо.

— У тебя есть предки в Швейцарии? — спросила Ларина.

— Здесь жил мой внучатый дядя Густав Бирнбаум. Его брат, мой родной дед, долго гастролировал по России, будучи известным гипнотизером, и даже пользовался успехом у самого товарища Сталина. Но потом предпочел перебраться на Запад… Думаю, нам стоит поехать вместе! Тем более что по дороге вы нам сможете помочь в одном сугубо важном деле. Это пока тайна, — пояснил он, в ответ на вопросительные взгляды.

У дверей кафе к Лариной подскочил маленький шустрый пацан и протянул журнал. На обложке было ее фото. Татьяна улыбнулась и поставила автограф.

— Как ваши младшие, кстати? — спросил Нил.

— Спасибо, все отлично! — кивнул Павел. — К счастью, безотцовщина им теперь не грозит. Твоими молитвами.


По дороге в Монтре Нил не только посвятил супругов Розен в подробности удивительной судьбы своего деда, но и пригласил к себе на остров.

— Для вас двери Занаду открыты в любой день, только дайте знать заранее. — сказал он.

— Но обязательно приезжайте к двадцать первому июня! — эмоционально добавила Захаржевская. — А лучше на день-другой раньше, надо подготовиться.

— К чему подготовиться? — удивился Павел.

— Летнее солнцестояние, — пояснила Захаржевская, но понятнее не стало.

— На этот день назначена наша свадьба, — сказал Нил. — Предстоит некий ритуал, в котором примут участие и гости…

Павел внутренне содрогнулся. Память услужливо подбросила в сознание странности их недолгого брака с Таней Захаржевской — ее «глючные» отварчики, пассы с алмазом на цепочке, после которых он едва не отдал концы, колдовская купальская ночь на латвийском хуторе… Как же назывался там этот день?..

— Лидо, — произнес он вслух.

Таня Ларина взглянула на него с недоумением, а Захаржевская рассмеялась.

— Вспомнил? Только у нас это зовется несколько иначе. Лита.

— У нас — это у кого? — чуть резковато спросила кинозвезда.

— Таня приняла викканство, — серьезно пояснил Нил.

— О-о, — протянула Ларина с нескрываемым разочарованием. — «Новая волна», всякие там Иоли и Бельтайны, коллективные камлания, танцы под луной в голом виде… Я думала, эта модно только в Нью-Йорке и еще у нас, в Калифорнии. Значит, и до Европы докатилось.

— Эта, как ты выражаешься, мода, между прочим, раз в пять подревнее вашей православной церкви, которая, кстати, и название свое украла у русских волхвов! Да если хочешь знать, мой род тридцать веков…

— Таня, не закипай, — поспешил вмешаться Нил. — А вас, ребята, хочу успокоить, никто голышом плясать не будет… во всяком случае, прилюдно. Кровавые жертвоприношения тоже отменяются, ни одно животное не пострадает…

— Кроме тех, что будут поданы к столу, — мгновенно сменив полемический тон на насмешливый, добавила Захаржевская. — До вегетарианства я еще не дошла.

— Простите, я не совсем понял, — сказал Розен. — Ваш брак будет, так сказать, освящен только этим самым викканским обрядом?

— Не совсем, — лукаво улыбнулась Захаржевская. — Хотя нам бы этого было достаточно!

Ларина интуитивно догадалась, в чем дело, и тоже улыбнулась.

— Что? Что такое? — забеспокоился притворно Павел, понимая, что речь идет не о мировом заговоре.

— Не волнуйся, скоро ты все узнаешь! — пообещала ему супруга.

Она посмотрела на Захаржевскую, и та кивнула ей, как старой подруге. Перед швейцарской границей они сделали небольшой крюк, остановившись возле мэрии городка Тонона, где мсье Баренцев и мадемуазель Стеклер официально вступили в брак согласно законам Французской Республики, завершив тем самым для себя историю с иллюминатами. По крайней мере, Татьяне тогда казалось, что все проблемы, так или иначе связанные с Орденом, должны уйти в прошлое после французского заседания Капитула. В самом деле, в Ордене ситуацию удалось разрулить, теперь его проблемами будут заниматься Ирэн с Цоресом, а мудрый и строгий дядюшка Берч проследит за тем, чтобы все было под контролем. Питер Дубойс получил пост администратора Ред-Рока, что, как она считала, было достойной наградой за все его страдания. По этой статье Вадим Ахметович к ней претензий иметь не мог. «Не вспоминай, иначе появится», — словно шепнул кто-то рядом, и она испуганно огляделась, словно окаянный черт в самом деле мог возникнуть в салоне «ягуара».

«А с него станется, — подумала Татьяна. — Что для этой твари пространство и время? В любой момент может появиться. Нет, нет…» Она сконцентрировалась, изгоняя из сознания и имя, и незабвенный образ нечистого. «Вот ведь, — подумала только, — послала судьба куратора из преисподней — не Вельзевула какого-нибудь или Асмодея, а нашего, родного. Аминь, аминь, расточись…» Может быть, вот оно спасение — обручиться с любимым человеком? Но для обручения мало расписаться в ведомости. Браки на небесах заключаются, а не в мэриях.

В дороге Павел не без злорадства прослушал радиопередачу, где, помимо прочего, обсуждалось отсутствие на фестивале в Каннах Тани Розен и ее скандально известного супруга. Похоже, папарацци переполошились, упустив добычу, однако в погоню за Лариной никто не бросился. В конце концов, Канны сейчас были наполнены звездами разных масштабов, и гоняться за неведомо где летающим журавлем, когда в руках столько синиц, просто невыгодно.

Был небольшой шанс, что кто-нибудь по дороге опознает ее и сообщит в местную прессу. Но то ли здешние газетчики были нелюбопытны, то ли жители нетрепливы — никто их ни разу не побеспокоил.


Нюту в Женеве они не застали. Заспанный Жиль, протирая глаза, сообщил, что Нюта, не заезжая домой, прямо в аэропорту взяла билет на Берлин и улетела. Когда вернется, не сказала, но обещала позвонить. Похоже, Жиль был этим поступком весьма раздосадован, но, как воспитанный молодой человек, виду не подал. А вот Захаржевская, как показалось Тане Лариной, вздохнула с облегчением.

«Ее можно понять, — подумала Таня. — Заглянуть в глаза двадцатилетней дочери, которую в последний раз видела грудным младенцем, — это не так просто».

Чуть ли не в первый день их совместной жизни Павел, ничего, похоже, не скрывая, рассказал ей, почему расстался с первой женой и почему оставил ребенка у себя. Тане было безумно жалко свою тезку и как-то заочно не-ловко перед ней: вовек не видать бы счастья ей, Татьяне Лариной, когда бы не несчастье другой Татьяны… Ей-богу, до чего же хорошо, что встретились они как раз тогда, когда и Захаржевская наладила, наконец, личную жизнь.

Просторное поместье Бирнбаума находилось под присмотром управляющего и полудюжины слуг. Нил, который нагрянул с женой и друзьями неожиданно, застал дом и сад в образцовом «швейцарском» порядке. Несколько дней ушло на знакомство с поместьем, которое кое в чем превосходило даже Занаду. А именно: обилием механических аппаратов, сооруженных Густавом Бирнбаумом при участии своего брата.

— Это просто музей какой-то! — восхищался Розен, разглядывая образцы, большая часть из которых находилась в рабочем состоянии.

Под причудливые механизмы была отведена целая галерея. Большинство из них были накрыты стеклянными колпаками, оберегавшими от пыли, самые большие хранились за прозрачным пластиком.

— Раньше их просто закрывали холстом! — пояснил Баренцев.

Большинство моделей работали с помощью пружинных механизмов, подобных часовым — они были созданы еще до войны. Позднее братья стали больше применять электрические приводы, работающие на аккумуляторах, а в некоторых случаях комбинировали старомодные пружины и электричество.

Особенно впечатлял искусственный театр, в котором маленькие куклы разыгрывали последний акт из «Гамлета».

— Дед вначале хотел, чтобы во время спектакля звучала речь актеров, записанная на фонограф — тогда еще не было магнитной записи, но потом решил что в беззвучном варианте эта сцена больше впечатляет! — пояснил Баренцев.

— Он был прав! — сказала Ларина, которая не могла оторвать глаз от игрушки. Фигурки двигались плавно, кружась. Лаэрт, Гамлет с обнаженными шпагами, лица кукол были сделаны настоящим художником. Маленькие шпаги звякнули друг о друга и, наклонив головы, механические актеры стали фехтовать. Баренцев ничего больше не говорил до самого последнего мгновения, когда сраженный Лаэрт опустился на колени. Королева умерла, король убит и Гамлет умирает.

— Боже мой! — сказала Ларина. — Для ребенка это слишком мрачно!

— Она предназначалась не для детей! — сказал Нил, бережно закрывая механизм. — Дед считал, что взрослым игрушки нужнее, чем детям. Это единственное, что может вернуть их к реальности! К сожалению, мало кто разделяет это мнение.

— Но у нас есть кино! — заметил Розен. — Сейчас ваш гениальный родственник нашел бы без труда призвание в кинематографе.

— Не уверен, — сказал Нил. — Он, правда, восхищался картинами Мельеса, в Занаду даже есть небольшая коллекция его фильмов, но мне кажется, что он всегда хотел работать не для толпы, а для кого-то, кто может оценить, почувствовать душу, которую он вкладывал в каждое из своих творений. Поэтому большинство из них не покидали никогда эти дома — здесь, в Монтре, и в Занаду.

В галерее также был большой механический ящер, предвосхищавший динозавров Спилберга. Он выглядел, пожалуй, еще более устрашающе — особенно когда управляемый Нилом тронулся с места, разевая зубастую пасть и поблескивая медной броней. Каждый его шаг, казалось, отзывался в самых удаленных уголках дома.

Нил не мог удержаться, чтобы не подурачиться. Он притворился, будто электрический пульт вышел из строя, и только когда ящер был в десятке шагов от зрителей, остановил его.

— Совершенно идиотская шутка! — заметила на это Захаржевская. — Это чудовище не на компьютере сделано и может легко покалечить кого-нибудь своими лапами.

— Все под контролем, — заверил ее Нил. — Говорят, что однажды какой-то бродяга забрался в дом к господину Бирнбауму и отдал концы от страха прямо здесь, в зале, наткнувшись на этого монстра, хотя тот, само собой, был выключен. Я, впрочем, не уверен, что это не легенда. Во все времена дом очень хорошо охранялся!

— Вообще-то у Спилберга в фильме были заняты не только компьютерные монстры, но я сомневаюсь, что где-нибудь в Голливуде есть подобная модель, — заметила Ларина. — Я сейчас подумала, Нил, что жизнь ваших предков и этот дом с его чудесами могут стать отличной основой для фильма!

— Не слушайте, Нил! — Розен несколько смутился. — Таня просто сейчас находится в творческом поиске!

Ларина показала мужу язык.

— Нет, почему же? — сказал Нил. — Это вполне возможно.

Осмотр оставшейся части коллекции отложили на следующий день. Хозяев и гостей ждал обед.

— Жаль, что из-за этой шумихи мы не можем посмотреть Шильонский замок! — заметила Ларина. — Хотя, по идее, я могу загримироваться, чтобы не привлекать внимания.

— Здесь, недалеко от Женевы, есть Европейский центр ядерных исследований, — сказал Павел. — Я бы с гораздо большим удовольствием заглянул туда!

— Никакой работы! — Татьяна была категорична. — Мы вроде бы решили, что посвятим это время друг другу, так что давай оставим твой драгоценный центр на потом.

Павел поднял руки, сдаваясь.

Захаржевская, глядя на них и Нила, подумала, что в последний раз чувствовала себя так же комфортно, когда в Занаду Питер и Делох вели спор с Баренцевым под грузди и икру. Впрочем, здешняя кухня была не хуже, и повар превзошел самого себя, стремясь угодить хозяину и гостям.

Когда перешли к десерту, разговор сам собой перескочил на драгоценности. Павел, впав было в велеречивость, именовал Монтре жемчужиной, Ларина на это посоветовала ему прекратить пошлить.

Захаржевская подняла вверх палец, прося внимания.

— Кстати, о птичках. Вы знаете, у меня есть серьги… Я хочу показать вам их, это настоящий раритет.

Розен изобразил любопытство, на самом деле его мысли снова витали вокруг находившегося поблизости ядерного центра.

А вот интерес Татьяны Лариной был совершенно неподдельным.

— Как странно! — сказала она, принимая бережно в ладони упомянутые серьги и внимательно их разглядывая.

— Что именно? — подняла брови Захаржевская, хотя догадывалась, о чем сейчас скажет ее тезка.

— У меня есть кое-что похожее. Кулон. Такая же огранка изумруда, такая же платиновая оплетка. Он мне очень дорог. Единственная память о матери. А ей он достался от отца. Моего отца.

Женщины одновременно посмотрели друг на друга. Словно видели друг друга впервые.

— Кем был твой отец? — спросила Захаржевская.

— Музыкант, — ответила Ларина. — Его звали Алексеем, и это почти все, что я о нем знаю. Он погиб еще до моего рождения…

— Как странно! — проговорила со вздохом Захаржевская.

— Странно… — словно эхо отозвалась Ларина.

— О чем, собственно, разговор? — поинтересовался Розен, вернувшийся из высших сфер на грешную землю.

— Ты помнишь, милый, как утром я тебя удивила, показавшись в гриме леди Морвен, — тебе почудилась Татьяна?

— Да, странная была шутка! Хотя и эффектная, признаю!

— Как известно, в любой шутке есть доля истины, — подхватил Нил, который внимательно следил за ходом беседы.

— У меня появилась идея. — Захаржевская встала. — Танюша, пойдем-ка, сварим нашим мужчинам настоящий пиратский грог. А они пока отдохнут от нас…

— Но мы не устали… — попытался возразить Павел. Нил же только усмехнулся — он понял, что его любимой понадобилось о чем-то посекретничать с Таней Розен.

— Присядем, — сказала Захаржевская, отпустив с кухни прислугу. — Ты, тезка, извини за вопрос, но ты действительно получила этот кулон от матери?

— Ну да, через Лизавету, сестру мою. Когда мама умерла, они с бабушкой Симой сберегли для меня. Я сама маленькая была, маму совсем не помню… А почему ты спрашиваешь?

— Потому что мне эти серьги брат мой презентовал, Никита. Грехи замаливал. Вот я и подумала — может, он и от тебя… отдарился? Я понимаю, ты не могла признаться в этом при Павле…

— Я правду сказала, — упрямо ответила Ларина. — И вообще, я не понимаю, почему это тебя так интересует.

— Объясню. Как-то я зашла в этих серьгах к матери — с ней чуть удар не случился. Я ничего не стала выспрашивать, не те у нас с Адочкой были отношения, но поняла, что у нее с этими серьгами связана тайна, причем имеющая какое-то отношение ко мне. Потом, много лет спустя, я увидела кулон явно из того же гарнитура на тебе…

— Когда? — быстро спросила Ларина. — Где?

— Неважно. Да я уже и не припомню, когда и где именно… Так что сегодня я отнюдь не случайно расхвасталась своими сережками… Вот что, давай-ка я займусь грогом, а ты пока рассказывай.

— О чем?

— О себе. О Павле. О Нюте.


— И когда, по-твоему, нам следует ждать результата в деле с импактитами? — спросил Нил, когда мужчины остались одни.

— Я делаю все от меня зависящее, — заверил Павел. — Несмотря на обстоятельства моего появления в Ред-Роке, эта работа очень важна для меня, Нил. Не уверен, что ты можешь это понять, для этого нужно быть ученым, — поспешил объяснить он последнюю фразу.

— Я понимаю, — серьезно сказал Нил. — И поверь, сделаю все, чтобы эти, как ты выразился, обстоятельства, остались в прошлом, а в настоящем были только работа и семья.

— Скажи, Нил… — не мог не удержаться от вопроса Павел. — Тебя не смущает моральная сторона этого дела? Мы обслуживаем американскую военщину, как принято было писать в журнале «Крокодил».

— Вот именно, — сказал Баренцев. — Это я насчет «Крокодила». Думаешь, у меня есть выбор? Кто, кроме этой самой военщины, в состоянии наладить промышленное производство твоих «идеальных гироскопов»? Хорошо, допустим, я напрягусь и запущу его сам. И кто будет в состоянии купить мою продукцию? Только та же военщина.

— И все равно, иногда я чувствую себя героем Воннегута, — сказал Павел после паузы. — Помнишь, тот профессор из «Колыбели для кошки»?

— Ну, импактиты — это не «лед-девять», не иприт и даже не ручная граната. Продукт двойного назначения. В конце концов, девяносто процентов всего современного «хайтека» сначала обкатывается военными. Как, по-твоему, с чего начались те же тефлоновые сковородки? Со временем и твои шарики будут широко применяться в мирной жизни…

— Но железо-никелевые капли — это всего лишь одна разновидность импактитных пород! — горячо сказал Павел. — Их великое множество, и каждая потенциально обладает уникальными свойствами. Взять те же памирские алмазы, с которых я когда-то начинал…

— Сверхпроводимость? — Баренцев улыбнулся собственной осведомленности. — Так это тоже были импактиты?

— Тогда я называл их «аэробластами». Но суть одна — это породы, образовавшиеся в результате метеоритного удара… И тот африканский метеорит… Ты ведь читал про него?

Павел замолчал. Нил Баренцев тоже не спешил нарушить молчание, внимательно глядя на собеседника.

— Хочешь в Африку? — спросил он наконец, не сомневаясь в ответе.

— Очень, — признался Павел.

— Это, конечно, не мое дело, но Таня? Мальчишки? Ты ведь воссоединился с семьей всего пару месяцев назад.

— Третий пошел… — еле слышно подтвердил Павел.

— И что, уже?.. — Нил тактично позволил кончику своего вопроса повиснуть в воздухе.

— Нет, конечно, все здорово, замечательно, только… Понимаешь, я так устроен, что не могу без дела. Без своего дела, без науки. А сейчас… У Тани вечно студия, съемки, встречи, дети в школе, а я… Да и потом, все эти намеки, косые взгляды, желтая пресса… Вот…

Павел закончил свои сбивчивые объяснения и растерянно посмотрел на Нила.

— А почему обязательно Африка? По-моему, Ред-Рок ничем не хуже. Как владелец, делаю тебе официальное предложение. Пост директора по науке, самостоятельный бюджет, полная свобода в подборе кадров, месячный оплачиваемый отпуск. Оклад… ну, не такой, конечно, как в пресловутом «Блю Спирит», так ведь и Ред-Рок — не «прачечная» для наркобаронов. На уик-энд будешь за счет фирмы летать к семье в Лос-Анджелес. А Таня сможет в свободные дни летать к тебе. И еще. Я считаю, что доля в предприятии компенсирует хотя бы в некоторой степени то, что тебе пришлось пережить… Возвращайся.

— Я не готов. Пока не готов.

— Понятно.

Падение метеорита в южной части африканского материка не породило большого резонанса в мировом сообществе. Но владелец Ред-Рока не мог не знать, что в его исследовательском центре этот случай вызвал ажиотаж. Собственно говоря, космического гостя здесь ждали с того самого момента, когда один из космических телескопов НАСА засек его на подлете к земле. К счастью, государство, на территории которого упал метеорит, принадлежало к числу друзей Соединенных Штатов. Такие режимы в Советском Союзе было принято называть марионеточными. И вот теперь, похоже, Нилу Баренцеву предстояло стать еще и кукловодом. К тому же, за время африканского вояжа Розена к месту падения метеорита страсти по поводу пересмотра его дела поутихнут, и он сможет спокойно вернуться к работе в Штатах.

— Что ж, возможно, это прозвучит немного цинично, но таковы законы бизнеса, и не нам их менять. Словом, я предлагаю тебе сделку. Я обеспечиваю твою африканскую экспедицию организационно и финансово, а по возвращении ты заключаешь трехгодичный контракт с Ред-Роком на условиях, которые я только что изложил.

Мужчины помолчали. В воздухе повисла напряженность.

— Полно, Павел! — сказал примирительно Баренцев. — Не мучай себя! Есть вещи, которые мы не в силах изменить, как бы нам этого ни хотелось.

Розен кивнул.

— Я понимаю… Но у меня есть еще одно условие. Баренцев взглянул на него внимательно.

— Клэр, — проговорил Павел. — Клэр тоже должна получить свободу.

— Тут я вряд ли смогу пойти тебе навстречу. Миссис Безансон, в отличие от тебя, действительно совершила уголовное преступление.

— Я в это не верю! — сказал Павел, вспомнив Клэр, нежную Клэр. Клэр с темными влажными глазами, Клэр, дрожащую в его руках. Нет, она не могла убить, точно так же, как он никогда бы не смог соблазнить эту маленькую мексиканку.

— И я не верил, — сказал Баренцев, который тоже на мгновение представил себе Клэр Безансон, не в столь фривольном виде, разумеется. Ему довелось встретиться с ней в Ред-Роке, и он был вынужден согласиться — не попасть под ее обаяние трудно, даже не будучи заточенным в четырех стенах. — Но факты… Факты… — продолжил он.

— Мы говорили о моральной компенсации, — сказал Павел. — Мне хотелось бы, чтобы Клэр была предоставлена возможность после окончания работы над проектом покинуть Ред-Рок. Я уверен, что это в твоих силах, Нил, а долю в предприятии оставьте себе!

— Это не связано между собой! — возразил Нил. — Ты получишь часть акций, независимо от того, удастся ли мне помочь миссис Безансон или нет.

— И еще, — добавил Павел, — мне бы не хотелось, чтобы Татьяна узнала о том, что я хлопотал за Клэр… И так слишком много совершено ошибок и глупостей!

Предупреждение было сделано как нельзя вовремя. На пороге появились две Татьяны. В руках Захаржевской была серебряная чаша для пунша. Ларина несла поднос с кружками.

— А вот и мы! — Захаржевская водрузила чашу в центр стола. — Танька, садись, пусть теперь наши мальчики за нами ухаживают.

— А почему у вас у каждой в ухе по одной серьге? — спросил наблюдательный Нил.

— Поделили по-братски, точней, по-сестрински, — отметила Захаржевская. — Завтра отдадим хорошему ювелиру, чтобы вплел камни в браслетики, будем носить как амулеты. А Танин кулон мы решили подарить Нютке. Паша, не против?

— Только за!

— А еще мы придумали, о чем будет следующий фильм Тани Розен.

(3)

А двумя днями раньше в Лондоне, в Кафедральном соборе Святого Павла, проходило другое бракосочетание. Здесь, напротив, все было торжественно, так, как это только могло быть. Старый Цорес мог позволить себе быть чуточку вульгарным в том, что касалось торжества. Но совместными усилиями сына и Ирэн оно не грозило превратиться в свадьбу какой-нибудь голливудской звездочки, с избытком алых роз и ленточек. Среди приглашенных было такое количество влиятельных лиц, что собор пришлось окружить кордоном полицейских. Движение на ближайшей улице ограничили. Полиция рекомендовала любопытствующим не задерживаться. Несколько репортеров из «Таймс» и «Би-Би-Си» вели репортаж о бракосочетании сына биржевого магната.

Прежде чем ответить на стандартный вопрос священника, Ирэн обернулась. На нее были устремлены сотни глаз. Одни из них выражали ликование, другие готовы были испепелить ее вместе с женихом. Она мгновенно отыскала в первых рядах того самого лорда — найти было легко благодаря его выдающемуся в буквальном смысле слова росту. Его милость, впрочем, был опытным дипломатом, и лицо его сейчас расплывалось в счастливой улыбке. Ирэн тоже улыбнулась ему. Он поймал ее взгляд, и улыбка сразу куда-то исчезла.

— Я согласна! — ответила она с таким чувством, что даже священнослужитель не мог не улыбнуться.

К сожалению, на бракосочетании не присутствовал Король Ордена, после представления, устроенного в замке, его величество предпочел удалиться назад, в Австралию, к своим кенгуру и спортивным машинам. Ирэн вынуждена была с этим смириться — дальнейшее пребывание в Европе могло быть чревато для престарелого Короля неприятными последствиями. Подданные уже пришли в себя, дурман рассеялся и настала пора вопросов. Того, что было сделано на памятном заседании Капитула, уже не вернешь. Историю, как известно, вспять не обратить! Но многие из иллюминатов были способны на месть. Так что охрана вокруг собора объяснялась не только желанием оградить высокопоставленных гостей от назойливых журналистов.

А в уголке скромно стоял Шон Уэйкомб, вознагражденный за свою помощь поистине по-королевски. Он теперь владел одной из крупнейших химических лабораторий в Европе. Единственным условием, поставленным перед ним Захаржевской, было не производить никаких ЛСД и прочих наркотиков. Уэйкомб, не колеблясь, согласился. Что думает по этому поводу покойный Тимоти Лири, осталось неизвестным.

Глава 8. Округ Колумбия — Мэриленд

(1)

Последнее время мысли Берча занимал Ричард Чивер. Возглавляемый им Девятый отдел Бюро медленно агонизировал, придавленный железной пятой нового начальства. Как вполне обоснованно полагал сам Ричард Чивер, его отдел не только собирались уничтожить, но и перед этим повесить на него всех собак. Кое-кто из сотрудников, предчувствуя неизбежный конец, поспешил подать просьбу об отставке.

«Крысы бегут с корабля», — мрачно думал Чивер, шагая к своему кабинету. Подчиненные, попадавшиеся навстречу, приветствовали его — одни хмуро, выражая всем видом полное понимание сложившейся ситуации и готовность идти до конца, другие улыбались так, что можно было подумать, что им и невдомек, что за тучи сгустились над Девяткой. «Идиоты! — раздраженно бормотал под нос Ричард Чивер. — Идиоты! И те и другие». Он отдал всю жизнь этой организации и хотя не мог бы поклясться на Библии, что всегда действовал исключительно в интересах Бюро и государства, сейчас у него было такое ощущение, будто его предали. Верный сторожевой пес, которого вышвырнули за дверь за ненадобностью — вот кем ощущал себя сейчас Ричард Чивер.

У него не было могущественных покровителей, на чью помощь он мог рассчитывать в этот трудный час. А следовательно оставалось только поджать лапки и покорно ждать своей участи. Берч — самец «альфа», он, Чивер — «бета».

До сих пор Чивер полагал, что опасаться следует Петти и Макмиллана. Проблемы с Хэмфри Ли Берчем казались второстепенными по сравнению с теми, что могли доставить эти два джентльмена. Но в его распоряжении были документы, которые подтверждали их причастность к делу Фэрфакса. Документы являлись гарантией его безопасности и спокойной старости. После того, как Питер Дубойс оказался в психиатрической лечебнице, Ричард Чивер перестал представлять интерес для этих двоих. Толку теперь от него не было никакого, а Девятый отдел дышал на ладан. Хэмфри Ли Берч продолжал грозить реорганизацией, заняться которой вплотную ему мешало, по-видимому, лишь обилие дел.

Только дела были не такого рода, в которых могла бы отличиться опальная Девятка, так что рассчитывать на то, что страшный Берч сменит гнев на милость, не приходилось. Сам Чивер не сомневался в грядущей отставке, следовало побеспокоиться о будущем.

Будет день, будет и доллар! — это уже не про него.

Оптимизм с годами излечивается, уверенным в завтрашнем дне можно быть, только имея гарантии. У Ричарда Чивера такие гарантии были. Если вести себя разумно, можно договориться. Чивер прекрасно ориентировался в сложившейся обстановке и понимал, что господа Петти и Макмиллан согласятся на его вполне скромные условия. Потому что это проще, нежели устранять его физически. Но напоследок он собирался, согласно неизвестной ему доселе русской поговорке, не ложку, а скорее целый ковш дегтя слить в бочку меда господина Берча.

Он вызвал по селекторной связи секретаршу и попросил разыскать двух своих сотрудников. Эти вроде еще не поджали хвост. Еще жива была в них корпоративная солидарность, та, о которой грезил порой сам Чивер и которой с грустью не обнаруживал у большинства своих коллег. Эти не должны предать!

— Итак, что там по объекту «единица», господа?

Сложив руки перед собой, он приготовился внимать. Кое-что ему было уже сообщено, однако собранные сведения не предназначались для посторонних ушей, а телефонам Чивер не доверял, будучи сам работником спецслужб. Одним из агентов был Джон Миллер, мускулистый и белобрысый, в нацистской форме он вполне сошел бы за штурмовика. Второй — полная противоположность, маленький и чернявый Тони Фарентино.

— Нам удалось кое-что выяснить, — сказал Миллер.

— У нас есть информация, — подхватил второй агент, — что Хэмфри Ли Берч некоторое время назад посетил поместье Занаду, принадлежащее известному бизнесмену Нилу Баррену. Там же и в то же время находилась леди Морвен.

Он выдержал паузу. Чивер кивнул:

— Давайте без драматических эффектов, — попросил он, — это очень интересно. Что он там делал?

— Вряд ли он допрашивал госпожу Морвен с пристрастием, — предположил Миллер.

— Вполне вероятно, что это она его допрашивала! — продолжил Фарентино.

— Наша милая леди приручила такого человека, как Берч? Верится с трудом, — сказал Чивер.

— И тем не менее, сэр, — Фарентино кашлянул. — Вы, вероятно, помните, что в фольклоре девственница легко укрощает единорога.

— Не помню! — отрезал Чивер. — Не понимаю, причем здесь вся эта сказочная муть. Единороги, девственницы… Чем у вас мозги забиты, черт побери?! Берч не единорог, а скорее чертов козел, а о девственности леди Морвен и говорить не приходится. Мне факты нужны, а не дурацкие легенды!

— Затем след мистера Берча ненадолго затерялся, — сказал Миллер и поспешил пояснить, видя, как нахмурился шеф: — Наблюдение было затруднено из-за бдительности его сопровождающих, к тому же с некоторых пор мы сильно ограничены в техническом плане. Мы ведь не можем просить поддержки у других отделов в этом вопросе. Тем не менее кое-что удалось выяснить. Берч долго околачивался возле одного из французских замков…

— Какие-нибудь развалины?

— Нет! — хихикнул Фарентино. — Роскошная хата. Мы не могли там светиться, но установили наблюдение, и вот что нам удалось выяснить…

Выслушав агентов, Чивер удовлетворенно потер руки. Теперь у него на руках было кое-кто. Теперь главное не сплоховать и выложить козыри так, чтобы добиться максимального эффекта. И о безопасности, само собой, не следует забывать. С этого момента начинается настоящая игра. Мистер Берч и не подозревает, с каким человеком связался.

Не прошло и часа, как он договорился о встрече с Макмилланом. Петти, само собой, тоже будет. Эти два неразлучника ходят парой, словно их связывает что-то большее, чем просто дружба. А кто их знает? Чивер осклабился. Разговор велся из таксофона на улице, и ни одного имени или места не было названо. Введенная ранее на крайний случай система паролей сейчас пригодилась как никогда. Уверенный, что предпринял все возможные меры предосторожности, Чивер сел в машину, серебристый «шевроле». Посмотрел в зеркальце заднего вида. Человек в плаще стоял и курил, глядя куда-то в сторону. Но Чивера было не обмануть.

Ему вдруг стало страшно. Никогда в жизни ему не было так страшно, если не считать того времени в детстве, когда он до смерти боялся капитана Крюка из сказки про Питера Пэна. Ричард Чивер уже тогда проявил способности к аналитическому мышлению. Маленький Ричи рассудил, что если Питер Пэн прилетает к нам с помощью волшебного порошка, то и проклятый капитан вполне на это способен. Ему достаточно поймать эту маленькую фею Чинь-Чинь. Родителям с трудом удалось убедить его, что опасности нет, и окна вполне можно держать открытыми. Лаже ночью.

Но это все было давно.

Черт возьми, сколько раз ему приходилось организовывать наблюдение за другими людьми. Следовало бы поподробнее изучить, как от этой слежки избавляться. Разумеется, ему были известны основные варианты — сбить со следа можно, используя прикрытие. Разумеется, если противник не обладает на этот случай резервом.

Но у Чивера не было прикрытия, и организовать его в сжатые сроки не представлялось возможным. Остается надеяться на собственные силы.

Подмывало подойти и спросить напрямик, что им нужно.

Он вырулил на дорогу и поехал, нервно посматривая в зеркальце заднего вида. Пока, кажется, его никто не преследовал. То есть, Чивер не видел ничего подозрительного. Но чувствовал, что они по-прежнему идут по пятам.

Он вытащил трубку и набрал номер Миллера. Тот не ответил. «Опять шляется по бабам!» — подумал раздраженно Чивер. Он всегда был против случайных связей, а Джон Миллер, по его же собственным признаниям, был изрядным ходоком. После двух неудачных попыток, Чивер позвонил второму верному «гвардейцу».

Можно было выскочить возле какого-нибудь супермаркета, затеряться там среди посетителей, потом взять такси…

Чем дальше он продвигался в потоке, тем разумнее казалась ему эта мысль. В самом деле, так он сможет оторваться. Встретиться с Макмилланом нужно во что бы то ни стало — тот не поймет, если Чивер не появится на месте в назначенное время, а главное — у него можно будет попросить защиты. Он не посмеет отказать, слишком много известно Ричарду Чиверу, чтобы выбрасывать его как мусор. Чивер притормозил возле одного из магазинов. Его преследователей это должно было застать врасплох. Его машина встала посреди улицы, раздались гудки, не обращая внимания, он проскочил сквозь ближайший к тротуару ряд и скрылся в дверях. Быстро, не задерживаясь нигде и петляя среди отделов, прошел магазин насквозь и вышел на соседнюю улицу, где схватил такси. Водитель — чернокожий, даже не взглянул на него и сразу сорвался с места, чтобы вписаться в поток. Вел хорошо. Чивер назвал ему адрес.

— Если мы через полчаса будем на месте, получишь сотню! — пообещал Чивер и задумался на мгновение — не выглядит ли это подозрительно.

А впрочем, эти таксисты всякого наверное насмотрелись. Да и нет здесь ничего странного — человек опаздывает, и все. Таксист только кивнул, не поворачивая головы — движение становилось все более плотным. Чертов город, огромная душегубка, вот что это такое!

Как там говорят — возвращение к природе и тому подобное. В этом есть здравый смысл. Сейчас ему казалось, что будь у него возможность выбирать, он, не задумываясь, осел бы в глуши.

Пристыдил себя — раскис, тряпка. А кто виноват? Хэмфри Ли Берч, паршивая сволочь!

Такси неожиданно свернуло в какой-то переулок.

— Эй! — завертел головой Чивер, словно птица. — Куда ты едешь?!

Негр поднял обе руки, ненадолго оставив руль, показывая, что все в порядке. Машина тем временем неслась по узкому проулку, заставленному мусорными баками.

— Здесь можно срезать! — пояснил водитель.

Чивер вздохнул с облегчением. Нервы стали ни к черту. Пора к психоаналитику. Вряд ли среди всех тех, кто убивает время и деньги на кушетках у этих знатоков душ, много людей, которым по-настоящему требуется помощь. Таких, как Ричард Чивер.

На Эл-Стрит Чивер неожиданно приказал водителю остановиться, швырнул ему мятую сотню, проворно, насколько позволяли возраст и габариты, выбрался из такси и смешался с толпой офисного люда, спешившего на ланч в ближайший «Макдоналдс». В отличие от них Чивер прошел мимо трехэтажной забегаловки и толкнул стеклянную дверь конторы «Херц».

— Черный «линкольн» на фамилию Джонс. Вам звонили… — одышливо просипел он в лицо улыбчивого служащего.

— Минуточку, сэр… Да, такой заказ поступил. Когда желаете взять автомобиль?

— Немедленно!

(2)

— Как твой зуб?

— Спасибо, все в порядке, — серьезно сказал Макмиллан. — Все-таки большая промашка со стороны Господа…

— Зубы? Полагаю, он хотел обеспечить работой свой народ. Кстати, мой стоматолог — вылитый Моисей!

— Неплохая шутка, можешь выступить с ней на следующем собрании Ордена.

— Мне кажется, на прошлом мы достаточно повеселились. В жизни не забуду!

— И все-таки меня мучает вопрос, что это было?

— Кажется, мистер Чивер имеет что-то сообщить нам на этот счет.

— Меня он беспокоит. Чивер, не зуб. В последнее время он начал юлить, наверняка хочет что-то выгадать!

— На его месте каждый постарался бы урвать побольше. Берч сольет его, как пить дать.

— Полагаешь, он и вправду может превратить Чивера в русского агента?

— А почему бы и нет? Правда, это не так просто, Как во время оно, но вполне возможно.

— Помнишь Дубойса? Теперь он сидит в Ред-Роке, побарахтавшись с леди Морвен — вот ведь как судьба играет людьми.

— Людьми, как правило, играют другие люди, и Дубойс прекрасный тому пример. Но я понимаю, о чем ты. Головокружительные взлеты и падения — это должно быть увлекательно. Начинаешь завидовать, собственная жизнь кажется такой пресной!

— Ну, после того, что мы видели на собрании Капитула… — Петти не закончил фразу и развел руками.

— Не верь глазам своим… — сказал задумчиво Макмиллан.

— Что это?

— Русский афоризм, автор некий Козьма Прутков, это псевдоним целой группы писателей. «Если на клетке слона увидишь надпись „буйвол“, то не верь глазам своим!»

— И целая группа писателей трудилась над этим?.. По-моему, мы проезжаем ту самую бензоколонку.

— Значит, если я ничего не напутал, рандеву через полмили, на въезде в рощицу… Да, вот и он, больше некому. Гордон, притормозите и посигнальте фарами тому черному «линкольну».

Но ответных знаков внимания из стоящего на обочине «линкольна» не последовало.

— Странно, заснул он, что ли? — Макмиллан был явно обескуражен. — Гордон, остановитесь. Выйдите и посмотрите, в чем там дело.

— Слушаюсь, сэр.

Шофера пришлось ждать недолго.

— В салоне один мистер Чивер, сэр. На водительском месте.

— Спит?

— Глаза открыты, сэр. Крови нет. Лицо посиневшее. Не дышит.

— Не надо… — предостерег Макмиллан, когда Петти потянулся к дверце кабриолета.

— У него могли остаться записи, пленки…

— Еще скажи, что он отдал богу душу в результате своей гипертонии.

— А разве это исключено?

— Пустынная дорога, черный «линкольн», за рулем мертвец без признаков насильственной смерти. Разве тебе это ничего не напоминает?

— Хочешь сказать, что это очередная шалость нашей неугомонной леди?

— Скорее, того, кто посвящен во все детали предыдущей шалости такого рода. Так что, если какие-то записи при нем и обнаружат, то разве что те, которые изобличают его как русского шпиона. Или северокорейского — для разнообразия.

Они помолчали, глядя на Ричарда Чивера сквозь тонированное стекло.

— Трогайте, Гордон… Знаешь старый анекдот? На дверях дома смертельно больного врач каждый день вешал бюллетень. С каждым днем состояние его пациента ухудшалось, что было соответствующим образом отражено в документе. Наконец, тот отдает душу Господу, и в бюллетене появляется надпись — «12 часов пополудни. Мистер Смит отправился на небеса». А какой-то шутник приписал ниже: «Час пополудни. Нa небесах обеспокоены. Мистер Смит все еще не прибыл!»

Глава 9. Петербург

(1)

Очнулся он от того, что кто-то пощекотал его за нос. Ничего еще не соображая, он выкинул вперед руку, кончиками пальцев ухватил что-то мягкое, пушистое, но это пушистое моментально выскользнуло, а палец ожгла острая боль.

Иван застонал и открыл глаза.

Он лежал на кухне, на мягком линолеуме, усеянном бумажными обрывками, у самого виска перекатывалась пустая бутылка, причем какой-то совершенно незнакомой породы. «Ивановская банановая». Откуда?

Из ванной доносилось тихое пение труб. В гостиной позвякивал хрустальными трубочками невидимый отсюда китайский колокольчик.

А под столом, забившись к самой батарее, шипел, выгибая спину, совершенно незнакомый черный кот.

Иван резко сел, опрокинув затылком табуретку, потер виски. Для этого мира картинка была слишком сюрреалистической и символичной, для мира иного — слишком вещественна, слишком осязаема. Снег, задуваемый в распахнутое окно, был холоден и мокр, свитер, непонятно как оказавшийся на теле, — колюч. А само тело — недвусмысленно и остро отравлено алкоголем.

Не в силах подняться на ноги, Иван на карачках дополз до ванной и завис над голубым финским унитазом.

Ему повезло: после мощного стартового проблева привычных с ранней юности повторных позывов не наблюдалось. С облегчением, переходящим в блаженство, Иван растянулся на полу, виском ощущая прохладу кафеля.

— Мур-р!

На пороге ванной материализовался любопытствующий кот.

— Бред… — пробормотал Иван Павлович. — Откуда он взялся здесь, да еще такой жирный?.. А может быть… может быть, я умер, и это начинаются те сорокадневные воздушные мытарства, о которых писал этот… как его… Петр Левин? Посмертные…

Такая возможность принесла некоторое успокоение. По крайней мере, более или менее ясной становилась линия поведения.

Иван Павлович приподнялся на локте и пристально посмотрел на кота.

Тот муркнул еще разик и утерся лапой.

— Прекратите прикидываться, Бегемот или как вас там! — отрывисто проговорил Иван. — Говорите по-русски!

Кот уселся поудобнее, задрал заднюю лапу и принялся нализывать приватные места.

— Ну, так у нас разговора не получится. Прошу вас выйти вон!

Иван дотянулся до валявшегося рядом полотенца, скрутил жгутом и попытался стегнуть кота. Зверь проворно отпрянул и убежал.

«В спальню… — грустно констатировал Иван, услышав характерный звон стекла, сбрасываемого на паркет. Уезжая, Алиска оставила на трюмо почти всю свою выдающуюся косметику, а Иван так и не выкинул ее, должно быть, в подсознательной надежде, что хозяйка когда-нибудь вернется за ней.

— Павиан! — в сердцах закричал он, вскочив, схватил швабру и ринулся в погоню.

Когда Иван вбежал в спальню, гадский кот благополучно валялся на широченной хозяйской кровати и коготками испытывал на прочность шелковое покрывало.

— Вот я тебя!..

Иван с силой обрушил швабру на кровать, но по коту промазал. Зато зацепил антикварный ночник, осыпав покрывало осколками расписных амурчиков. Кот взвился нетопырем, приземлился на туалетный столик, опрокинул любимую Алисину вазу с икебаной из сухих роз и виноградных листьев, и между ног Ивана юркнул в гостиную, где погром продолжился с новой силой.

Еще минут десять Иван гонялся за животным, в энергичных движениях и бурных эмоциях пережигая похмелье, пока яснеющее сознание не пробила мысль, в сущности, элементарная: пространство квартиры, хоть и не маленькое, но замкнутое, не считая, конечно, распахнутого окна на кухне, но ведь зловредный котяра, и отличие от некоторых, не самоубийца, и сигать с восьмого этажа не станет, так что деваться скотине при всем желании некуда. Следовательно, пространство нужно разомкнуть настоящим образом.

Так Иван и поступил — немного повозившись с замками, цепочками и шпингалетами, настежь распахнул тяжелые створки железной, замаскированной под мореный дуб входной двери и принялся выгонять кота в прихожую. Задуманное удалось наполовину — в прихожую кот отступил, но очень, зараза, ловко забился там под вешалку, куда швабра на длинной ручке никак не пролезала.

Иван остановился, подумал — и пошел за пылесосом.

Возвратился он, волоча красное шведское чудо на колесиках и грозно выставив перед собой гофрированный шланг с нацепленной щеткой.

— Сейчас ты у меня попляшешь!.. — начал Иван, перевел взгляд в направлении противника и зажмурился, надеясь растворить в темноте явившееся ему видение.

Но видение раствориться не пожелало, только ухмыльнулось и гадким голосом осведомилось:

— Ты на кого это катишь, чмо гороховое?

Леня Брюшной явился с двумя вопросами, которые казались Ивану Ларину столь же вечными и неразрешимыми, как и все остальные, мучающие по традиции русскую интеллигенцию.

Вопрос первый: где Алиса, вопрос второй: где деньги? «Какое небо голубое!» — рефреном прозвучало в мозгу: фраза была похожа на ту самую, из любимого в детстве фильма. Да и сейчас любимого. И произнесена была таким же задушевным голоском. Только вид у Брюшного был совсем не задушевный. И если по фильму Базилио с Алисой вели разговор после драки, то этот диалог, очевидно, должен предшествовать очередному избиению. Иван почувствовал это всем своим естеством и заранее стал прикидывать, куда надежнее было бы забиться во избежание новых травм.

— Слышь, литератор хренов? — продолжал допрос Брюшной. — Ты писать собираешься чего-нить?

Он присел к монитору. Летящие звездульки его в транс не вогнали. Потыкал наугад по клавишам и несколько минут, наверное, созерцал текст.

— Чтой-то за хрень? — спросил он, наконец, поворачиваясь в кресле. — Где братки, цепи, блин?! Что это за стихи? Да еще на английском! Ты что, блин, в Лондоне сидишь, Маяковский хренов?

Выросший в самой читающей стране на свете, Брюшной уважения к писательскому труду, тем не менее, не питал никакого. Первый удар отправил Ларина в угол, уже знакомый ему по предыдущей встрече. С каким счетом должна была бы закончиться нынешняя встреча Ивана Ларина с Брюшным, осталось неизвестным. Но, скорее всего, парой сломанных ребер дело бы не обошлось. Однако на этот раз вмешался ангел-хранитель. Ангел не спустился с небес, пройдя сквозь стены и двери, а предпочел более традиционный способ — вошел через дверь, которую Брюшной, как и Иван, не догадался запереть.

История повторяется дважды, пришло в голову последнему, — первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса.

Для спасителя ангел был одет весьма щеголевато: в черное длиннополое пальто с широкими лацканами, на голове — черное кепи а-ля Михаил Шемякин, на ногах — высокие черные ботинки на шнуровке. В руке, обтянутой черной перчаткой, незнакомец держал черный самсонитовый кейс. Обладатель такой упаковки должен был передвигаться на чем-то вроде «роллс-ройса». Возможно, поэтому Брюшной замешкался — если что и вызывало у него уважение, так это большие деньги. Лева попытался было выяснить, кто таков нежданный гость, бить, не спросив имени, было не в его правилах. Но нежданный гость придерживался иного мнения. Узрев распростертого на полу Ивана, он не стал выяснять имя и социальное положение обидчика, а, поставив кейс возле вешалки, применил боксерский хук в челюсть. Брюшной скривился и побагровел. Он понял, что допустил ошибку, явившись без своих друзей-братков. Справиться с Иваном Лариным, даже трезвым, для бандита труда не представляло, но тут пошел уже совсем другой коленкор… Пришелец быстро оценил результат и нанес новый удар, вложив в него куда больше силы. Бандит зашатался и отступил, глядя ошеломленно на гостя. По морде Брюшного не били очень давно.

— Ты че, сука? — ошеломленно произнес он. — Ты знаешь, кто я?!

— Нет, и не хочу знать! — вымолвил человек с таким презрением, что в другой раз Брюшной уже за один этот тон постарался бы стереть неизвестного господина с лица земли.

Но сейчас это было затруднительно. Загнанный в тот самый угол, где еще недавно комфортно располагался Иван Ларин, он не пытался сопротивляться. Особенно после того, как гость сунул ему под нос некое удостоверение. Корочки весьма походили на настоящие, а чутье подсказывало Брюшному, что даже если это и не так, то все равно — за этим фраером кто-то стоит. Кто-то, с кем ему не тягаться. Стиснув зубы, часть из которых уже находилась на полу прихожей, он стал отползать к дверям.

По пути подобрал один из зубов — не хотел оставлять врагу части тела. Как и многие представители опасных профессий, Брюшной был суеверен.

— Ну? — сказал незнакомец и уселся на освободившееся кресло.

Иван мрачно наблюдал за гостем. Радость от поражения ненавистного врага уже улетучилась. Во-первых, Брюшной не забудет навестить его снова, когда этот пижон уйдет. Может, сидит сейчас в своей машине и дожидается. И что тогда будет, мамочки!

Лучше сразу в ванную и бритвой по венам. Этот способ он приберегал напоследок. Как римский патриций. Да, можно еще успеть наговорить что-нибудь на диктофон, презентованный Алиской на его последние именины. Именины! Он и думать про них забыл, а она узнала и поздравила. Не без корысти — по такому поводу пришлось тащить ее по магазинам и ресторанам. А диктофон так и лежал без дела. Ларин предпочитал заносить собственные мысли сразу на бумагу или в память компьютера. Стоило ему нажать кнопку записи, как мысли, куда-то исчезали. Собственный голос на пленке казался чужим, а фразы, которые этот голос произносил, напыщенными и глупыми. Словом, диктофон появлялся на столе, только чтобы не огорчать Алиску, в качестве антуража, так сказать. А вот сейчас он очень пригодится. Так и представлял себе Иван мрачных милиционеров, слушающих с фуражками в руках его последнюю прощальную речь. Может, и Алиска приедет на похороны! Нет, побоится! Ну, взгрустнет хотя бы. Нам и то радость!

Кроме того, сам посетитель не внушал доверия. Неизвестно, что ему нужно. Может, лучше с Брюшным было остаться? Вон этот как молотит — еще чище. И что за корочки он ему показал? Комитетовские, может? Вполне возможно — из-за Алиски! Решили фирмачи, что от Брюшного толку мало, и обратились в органы…

— Честно говоря, не ожидал ничего подобного! — сказал посетитель. — Что за притон у тебя здесь?

Голос показался Ивану знакомым. Он прищурился, вглядываясь в лицо посетителя.

— Нил Баренцев! — представился тот, облегчив проблему идентификации.

— Точно! — признал его теперь Иван. — Ни фига себе!

От сердца сразу отлегло, ванна, бритва и диктофон отодвинулись куда-то не на второй даже, а на тридесятый план.

— «Золото наших цепей»! — Баренцев повертел в руках глянцевый томик, примостившийся в углу стола, и бросил назад, не открывая. — Полистал уже, была оказия. Ты сам-то перечитываешь это?

— Каждый зарабатывает, чем может! — буркнул Ларин.

Как бы ни рад он был видеть Баренцева, но выслушивать сейчас нотации не входило в его планы.

— Ты сам-то чем, интересно, занимался столько лет? — спросил он, разглядывая баренцевский прикид.

— Врать не буду — бывало всякое, — задумчиво проговорил Нил, ничего не объясняя. — Только разница между нами в том, что у тебя талант, Иван…

— Талант на хлеб не намажешь, — вздохнул Ларин. — Ты представляешь, что значит — жить на вольных хлебах литератору? Ждать год-два, пока твой бессмертный опус напечатают тиражом в десять тысяч экземпляров, половина которого будет лежать на полках в магазинах, дожидаясь уценки. Удостоиться упоминания в статье какого-нибудь критикана, который, может, не отыщет в нем недостатков, но постарается пнуть, просто потому что у него жизнь не сложилась, как и у меня… Нет, брат Нил, сыт по горло я искусством. Только проблема в том, что искусством-то сыт не будешь! А мне, как и всякому созданию из плоти и крови, требуется иногда жрать, а временами и пить… Кстати, ты не захватил с собой?

Он сделал жест рукой, показывая, что на самом деле это не столь уж важно. Не хотелось, очень не хотелось признаваться перед Нилом, перед Нилом — богачом, а может и миллионером, что он обыкновенный чертов алкоголик совкового розлива. Не хотелось признаваться, что его тошнит от всех братков, как реальных, так и вышедших из-под его пера. Сейчас он готов был грудью встать на защиту своих опусов. В конце концов, у советских собственная гордость.

— Захватил! — сообщил Баренцев. — Только на продолжительное застолье не рассчитывай!

— Уезжаешь?

— Уезжаем! Сейчас оклемаешься немного, и начнем собираться, документы, считай, уже сделаны. Я за тем, собственно, и явился, чтобы тебе предложить поработать на нас, а теперь вижу, что не предлагать нужно, а брать за шкирку и тащить! Пока ты не спился окончательно или тебя эти твои персонажи не замочили…

Он мотнул головой в сторону прихожей.

— У меня контракт! — сказал, подумав, Иван.

— У меня есть адвокат, уладим!

— На кого это «на нас»? — подозрительно спросил Ларин, следя за тем, как Нил вытаскивает из дипломата бутылку виски.

— Голливудская студия «Мунлайт Пикчерз» предлагает тебе написать сценарий!

Предложение показалось Ивану шуткой, и он недобро нахмурился, но, вспомнив, что Баренцев только что спас его от кулаков Брюшного, решил в драку не лезть.

— Я серьезно! — заверил его Баренцев. — Есть люди, коим это позарез нужно, и один из этих людей сейчас перед тобой.

Иван усмехнулся, обвел взглядом пришедшую за последние месяцы в невообразимый упадок квартирку и еще раз усмехнулся. Нам терять нечего, кроме своих цепей — вот так каламбур. И какая месть Алиске, пусть локти кусает, стерва. Как там говорится, успех — лучшая месть?

Сборы не заняли много времени. Нищему собраться — только перепоясаться. Иван Ларин нищим, разумеется, не был, но, хорошенько подумав, взял с собой только небольшой чемодан. Аванса, который обещал выплатить Баренцев, должно было хватить на новый гардероб. Несмотря на приличные гонорары, Иван большого значения одежде не придавал — Алиска занималась этим вопросом, что было справедливо, поскольку ее волновало, в каком виде появится Иван Ларин на публике.

Просмотрел быстро список работ, кое-что сбросил по Интернету на почтовый ящик, чтобы забрать потом.

Странно, думал Иван, стоя в аэропорту. Никакой щемящей тоски, никакого чувства утраты. Может быть, потому что он знает — всегда есть возможность вернуться.

(2)

Еще задолго до беловежских соглашений Таджикистан, как, впрочем, и большинство национальных республик «Союза нерушимого», оказался не самым уютным местом для «русскоязычного» населения. Нет, никаких открытых проявлений вражды со стороны аборигенов Скавронские не ощущали, наоборот, все было тихо, можно сказать, благостно. Давно уже забылись и быльем поросли грязные сплетни и пересуды, сопровождавшие Надину беременность и рождение Данилки. Надя закончила университет и готовилась к поступлению в аспирантуру, мама Наташа по-прежнему работала в школе, к шестидесятилетию Антона Адамовича железнодорожное начальство отвалило юбиляру приличную денежную премию и именные часы, ЦК Таджикистана представил его к правительственной награде, правда, с этим что-то не срослось, и ограничились почетной грамотой. Сразу две республиканские газеты напечатали очерки о славном трудовом пути инженера Скавронского.

— А ты, Пират, как, не подумываешь рвать когти? — спросил Антона за рюмочкой востоковед Шура Захаров, специально прилетевший на юбилей друга из Москвы, куда он перебрался еще в середине восьмидесятых, — под крылышко почти всесильного академика Примакова. — Поверь мне, рано или поздно это придется сделать, и чем раньше — тем лучше. Очень скоро здесь будет весьма хреновато!

— Да вы, батенька, пессимист! — Антон Адамович решил перевести все в шутку.

— Я-то как раз оптимист, только хорошо информированный! — в тон ему возразил Захаров и добавил уже серьезно: — Настоятельно советую. С трудоустройством помогу. Москву не обещаю, там все схвачено, а вот в Питер, на Октябрьскую дорогу — это реально. Там сейчас заправляет мой старый кореш Коля Аксененко, он мне кое-чем обязан, так что…

— Ага, очень я там нужен, прямо с руками оторвут! А то у них своих пенсионеров не хватает! — проворчал Скавронский для порядку, хотя для себя решение уже принял.

— Что-то рановато ты на пенсию засобирался, мы еще повоюем, черт возьми!… Рэпэтэ?

Захаров разлил по рюмкам остатки дефицитного коньяка.

И то ли накаркал, то ли в воду глядел московский гость.

Жизнь как-то резко, сразу дала сбой. Колючий ветер недобрых перемен рвал в клочья привычный жизненный уклад, нагонял на сердце тревожную волну. Продукты из магазинов исчезали столь же стремительно, как росли цены на базарах, к давно привычным перебоям с водой добавились перебои с газом, электричеством, выплатой пенсий и зарплат. В глазах людей появился голодный злой блеск, они, уже не таясь, во всем винили алчную Москву, до нитки обворовавшую всю Среднюю Азию. Совсем рядом, в Ферганской долине, шли масштабные вооруженные стычки, в самом городе эхом Карабаха прокатилась волна армянских погромов. Группа деятелей национальной культуры выступила с открытым письмом, требуя положить конец «культурному геноциду и принудительной русификации». На улицах, на базарах, в чайханах люди сбивались в кучки, о чем-то оживленно переговаривались — и замолкали, завидев европейское лицо… Соседи и знакомые вдруг засобирались на родину, историческую и не очень. Танеевы — в Казань, Магалашвили — в Москву, Шпомеры — в Мюнхен, Кованько — в Хайфу, Рабиновичи — в Филадельфию. А несколько старшеклассников заявили Наташе, что больше не намерены изучать язык и литературу «оккупантов».

— Вы с Шуркой правы, — сказала она мужу после этого случая. — Надо ехать.

Переезд прошел неожиданно легко. Надежда сама удивилась тому, с какой легкостью она сумела проститься с местом, где выросла. Словно что-то подсказывало — этот период жизни пройден, нужно подвести черту…

Ленинград конца девяностого года был совсем не тот, каким он запомнился Антону в конце пятидесятых, во времена такой уже далекой молодости. Сейчас здесь было грязновато, холодновато, голодновато, но при этом начисто отсутствовало то тягостное, нутряное напряжение, предощущение взрыва, чувство завтрашней войны, последнее время не покидавшее его в теплом и солнечном Душанбе. А одно это уже перевешивало весь «негатив» — очереди, пустые прилавки, обилие грязных, пьяных, неряшливо одетых и отвратительно пахнущих людей, тесную двухкомнатную квартирку в дальнем северном районе.

Устроились, в целом, неплохо. Антон, помимо зарплаты, приносил со службы отменные продуктовые наборы. Наташу в новой школе ценили, Данилу тоже больше похваливали. Надежда теперь работала в научной библиотеке и в свободное время там же набирала материал для диссертации. Перемену климата Скавронские перенесли хорошо, никто не болел.

А в прессе появлялись тревожные новости о националистических выступлениях в республиках СССР.

— Дело пахнет керосином! — приговаривал Антон, вертя в руках очередную газету.

— Может, все еще образуется! — горячилась в ответ мать. — Не может быть, чтобы все вот так, за секунду, прекратило существование!

— Нет, милая, коготок увяз — всей птичке пропасть. Сейчас все пойдет по нарастающей: Прибалтика, Грузия, Молдавия. Никто тут не удержит. Еще эта поганая история в Тбилиси!

— А здравый смысл? — возражала Наташа, цепляясь и последнюю возможность.

— Милая, милая… — качал он головой. — Здравый смысл в такие времена не котируется! Не будет больше здравого смысла ни с той, ни с другой стороны. И как надолго — знает, только Бог!

Когда споры приобретали политическую окраску, Антон морщился. Эпоха гласности и плюрализма не вселяла в него никаких надежд, не порождала никаких иллюзий. К старости он стал впадать в тот самый скептицизм, от которого, как ему раньше казалось, он застрахован. Сам с грустью подмечал, что превращается в брюзжащего старикана. Он смотрел на свою еще такую молодую, не изъеденную ржавчиной рефлексии жену и утешал себя лишь тем, что из них двоих он уйдет первым.

Но человек предполагает, а бог располагает. В декабре девяносто первого Наташу сбил пьяный водитель. Насмерть. Вот тогда Антон впервые проклял себя за то, что решил перевезти семью в Ленинград, теперь снова Петербург. Проклял, несмотря на то, что знал, какой силой обладает его слово. А, что там — разве змея может умереть от собственного яда? С мучительным трудом привыкал к тому, что ее больше нет.

«Бог располагает… Что ж ты меня наказываешь, Господи?!»

Он стал чаще заходить в храмы. Особенно любил Никольский собор, даже несмотря на затянувшийся ремонт, строительные леса рядом со стенами и внутри. Раздавал мелочь нищим попрошайкам, облепившим вход. В храме оставался недолго, сил выстоять службу уже не хватало. Антон Адамович выбирался наружу и устраивался на скамейке, любовался на золотые купола.

Там, на скамейке, Надежда и отыскала его в пасмурный вечер. Он и раньше запаздывал, но в этот раз ее захватило дурное предчувствие. Оставила Данилу и, быстро собравшись, отправилась к собору, знала, где он обычно отдыхает.

Ветер перебирал седые волосы, рядом лежали шляпа и зонтик. Никто не обратил внимания на пожилого человека, сидящего в сумерках. Глаза были устремлены куда-то вдаль, в небо.

Надежда присела рядом на скамейку, будто он еще был живой, и заплакала.

— Документики, гражданочка! — проходивший милиционер отреагировал на эти слезы по-своему.

— Человек умер! — сказала Надежда.


По дороге, ожидая рейса в Хитроу, Никита вздумал связаться со старым князем Новолуцким, благословившим его на розыски корней и снабдившим деньгами, без которых эти поиски окончились бы, так и не начавшись. Рассказать старику, что деньги его потрачены не напрасно, похвастаться, в конце концов. Ведь кое-какие результаты уже имеются. Отыскать его номер труда не составило, однако поговорить им было уже не суждено. Князь скончался неделю тому назад, причем сообщивший об этом молодой человек был крайне нелюбезен.

— Извините, у нас очень много дел… — он бросил трубку раньше, чем опешивший Захаржевский успел выразить соболезнование.

«Какой-нибудь внук или вообще внучатый племянник», — подумал он. Почему-то было очень жалко старого аристократа, с которым он, собственно говоря, и знаком-то не был, но который принял живое участие в его судьбе. А эти наследство, наверное, делят, решил он зло. Ответивший ему молокосос по-русски говорил без акцента. Наверняка приехал по такому случаю из России. Теперь еще княжеский титул на себя нацепит. А скорее — продаст. Да, вот уж кто не будет интересоваться корнями! Нынешнее поколение живет сегодняшним днем. Печально это, господа!

Отыскать Скавронских оказалось не так сложно, как сначала предполагал Никита. Руководствуясь интуицией, он предпочел справочному бюро первый попавшийся компьютерный клуб, где молодой и нахальный хакер без проблем нашел нужную информацию. К счастью, покинувшая в начале девяностых солнечный Таджикистан семья не осела в каком-нибудь Мухосранске, забытом Богом и электронными сетями. Лом, в котором теперь жили Скавронские, стоял на северной окраине Петербурга. Такое удачное начало Никита счел хорошей приметой. Он переписал адрес и телефонный номер. Прежде чем навестить Надежду Скавронскую, следовало позвонить. Он знал, что Анна Давыдовна уже предупредила Скавронскую о его визите и его ждут. Что за связь существовала между бабушкой и этой женщиной, он не знал и думать на эту тему отказывался категорически. Хватит с него чудес.

С проспекта Луначарского Никита свернул на нужную ему улицу Демьяна Бедного. Вспомнилась эпиграмма, написанная прославленным министром культуры на не менее прославленного пролетарского поэта: «Демьян, ты мнишь себя уже почти советским Беранже, ты правда „бэ“, ты правда „жэ“, но все же ты не Беранже!»

Само собой, подобные вирши не печатались в советских книгах, но ведь как-то сохранились. Что написано пером, как известно, не вырубишь ничем.

Ныне Демьян занимал при Луначарском скромную должность переулка, и оба были на отшибе. Отчего их не переименовали в эпоху перестройки, когда низвергались старые идолы? Забыли, или иного имени не нашлось? Как говорил один из его прокоммунистически настроенных знакомых по клубу: «они все хотели нам только добра»! Забывая, что при коммунистах его нетрадиционное увлечение вполне могло бы закончиться лесоповалом. А сейчас он сам торговал лесом, опровергая народное представление, будто «этим» занимаются чуть ли не исключительно представители артистических профессий. Никита обычно отвечал приятелю, что благими намерениями дорога в ад вымощена.

— Ад? — собеседник заглядывал под стол. — Где он ад, а?! Здесь не вижу, там не вижу! Не вижу, значит, нет!

— Мы и дна морского не видим, но оно есть! — возражал Захаржевский.

Не потому, что сам верил в преисподнюю, просто аргумент собеседника казался ему больно уж жлобским.

— А может, и нету! — отвечал тот.

На это Захаржевскому уже нечего было ответить. Тем более, что оба обычно бывали пьяны, когда начиналась метафизика.

По улицам слонялись какие-то подростки, каждый второй с бутылкой пива. «Возможно, они немногим отличаются от тех, какими когда-то были мы… — подумал Никита. — В конце концов, тогда тоже непременно какой-нибудь пень брел мимо и ворчал про себя на распущенную молодежь. Хотя… оставалась какая-то прямо-таки баснословная, по нынешним меркам, невинность». Или это только казалось? Тот же Демьян орал перед строем красноармейцев о том, что его мать была б…! Такая вот народная невинность и чистота, воспетая разными славянофилами. Все вранье! Вот отчего возвращаться в Россию оказывается не так сладко, как мнится там, за границей. Вместе с тобой возвращается чувство, что тебя вечно обманывали, обманывают и будут обманывать, неважно, кто там на троне — царь, генсек или президент. Сейчас, по крайней мере, можно вынуть фигу из кармана, как говаривал другой знакомый, абсолютно традиционной ориентации, хоть и слывший «голубым» среди непродвинутой публики из-за экстравагантного внешнего вида. И добавлял непременно: «Посмотреть на нее и положить обратно!»

«Интересно, — рассуждал Никита, пробираясь мимо каких-то пустых ящиков, раскисших под дождем, мимо старух, продававших яйца, — какими будут улицы через два-три поколения? Может, молодые пары начнут заниматься любовью прямо на тротуарах?»

Было неуютно, промозгло и сыро. Здесь, на питерской окраине, казалось, было еще неуютнее, чем в центре города. Собственно говоря, почему казалось? Так оно и было. Там, в центре, ветру негде было разгуляться, а здесь сплошной простор. Пришла на память шотландская деревушка и уютный огонек в печи. И ветер над шотландским берегом уже казался своим. Как в детстве, когда летом скучаешь по городу и школе, а зимой не можешь дождаться конца учебы, когда семья перебирается на дачу. Воистину, хорошо там, где нас нет.

Зашел в темный двор. Запах невывезенного мусора, кошка сидит на переполненном контейнере и смотрит на двух крыс, копошащихся в объедках. То ли не может выбрать, какая потолще, то ли не решается связываться. Грызуны здоровые.

Никита остановился возле двери с кодовым замком. Привычным взглядом окинул кнопки, отыскивая стертые. Замок был новый. К счастью, к двери подкатил шкет на роликах.

— Ты меня не впустишь, мальчик? — спросил Никита.

— Будь спок, папаша, счас пройдем! Только смотри, ничего не стырь! Я за тебя отвечать не собираюсь! — бойко выпалил малыш и, распахнув дверь, попрыгал наверх по крутым ступенькам.

Никита горестно покачал головой. Похоже, великому русскому языку с распадом советской империи пришел окончательный капут. «С другой стороны, — вспомнил он, — разве в наше время мальчишки изъяснялись высоким слогом? Может быть, я просто начинаю превращаться в старого брюзгу, для которого все раньше было лучше? И трава зеленее, и солнце ярче, и вода мокрее. Люди все же, и вправду, были другими. Добрее были. Или, может быть, только делали вид — иначе отчего так быстро переменились, стоило лишь испустить дух стране Советов? Колосс оказался на глиняных ногах».

Никита поднялся по лестнице на несколько этажей, перевел дух. Как там у Жванецкого, в юмореске про двух тараканов: «элементарная физическая культура, тем более — для интеллигенции»… Нет, бегать по спортзалам уже поздновато, да и терпения не хватит.

Вот и нужная дверь. Перевел дух еще раз и нажал на кнопку звонка.

До самого последнего момента, пока дверь не открылась и Никита не встретился взглядом с Надеждой Скавронской, его не оставляла мысль, что совершенно напрасно он поддался на уговоры сумасшедшей старухи. А возможно, напрасно вообще отправился в Шотландию отыскивать пресловутые корни.

Но в этот самый миг что-то неуловимо изменилось.

— Добрый день!.. — сказал он и запнулся, не зная, как продолжить.

Надежда молча смотрела на гостя, она видела, что он смущен, и вдруг улыбнулась. Лицо девушки сразу преобразилось, словно стало еще красивее. И теперь Никите почему-то было радостно. Он не помнил, чтобы кто-либо когда-нибудь так ему улыбался. Было чувство, будто он нашел сейчас что-то очень ценное. То, что искал все эти годы, причем и сам не подозревал о своих поисках, то, ради чего, наверное, только и стоит жить.

— Вы говорили с Анной Давыдовной по телефону? — спросил он скорее потому, что хотел скрыть смущение, нежели потому, что его это в самом деле волновало.

— И по телефону тоже, — загадочно ответила Надя.

Вспомнился сразу таинственный шепот Анны Давыдовны. Неужели между ними существует некая астральная связь, или как там это правильно называется? Нет, глупости, его просто мистифицируют. Только зачем?

Данилка вышел из комнаты и посмотрел на Никиту. Захаржевский поймал себя на мысли, что никогда еще не видел столь чистого взгляда. Или показалось?

— Здравствуйте, господин Захаржевский! — как-то неожиданно по-взрослому произнес Данила.

Так что Никита даже смутился. Этому поколению слово «господин» уже не кажется смешным… Ну и правильно, наверное.

— Называй меня Никита! — попросил он все же.

Данила кивнул и улыбнулся. Видимо, и ему этот официоз был не по душе.

— Мы едем? — спросил он.

— Да, — ответил Никита.

Надя Скавронская ждала этого момента все последние дни. Ждала, когда раздастся звонок, и на пороге появится посланник. А если начистоту, то ждала всю жизнь — с тех пор, как поняла, что получила в наследство дар, которому и сама не могла дать вразумительного объяснения. Зато Анна Давыдовна знала об этом больше, чем отец и кто-либо еще на белом свете. Поэтому не ослабевала между ними связь все эти годы. Даже когда старуха уехала в Англию. Уехала, несмотря на возраст и расстояние. Все это время она пристально следила за тем, как растет маленький Данилка. Мальчик, которому суждено было стать Избранным.


Данила уже спал. Никита стоял возле окна, чувствуя, что его охватывает непривычный трепет. Такое же чувство он испытал недавно в шотландской деревне. Каким-то непостижимым образом молодая шотландская ведьмочка и Надежда Скавронская слились на миг в темноте в единый образ, и он почувствовал возбуждение. Замотал головой, пытаясь прогнать и морок, и неуместное на его взгляд чувство. Сейчас он ощущал себя школьником на первом свидании.

— Мне что-то нехорошо, — солгал он и порадовался, что в комнате стоит полумрак и не видно краски, залившей его лицо.

Боже ты мой, в его-то годы! Наверное, лучше уйти. Убежать, как он смылся в Шотландии от красивой ведьмы. Пойти к морю!

Свет вспыхнул.

— Позвольте, — сказала она, подходя ближе. — Я умею снимать боль! Что у вас болит?..

«Да, верно, — почти испуганно подумал он, — она ведь тоже одна из них». Но тем не менее не отстранился, когда она приблизилась.

— Нет, нет! — сказал он. — Все уже хорошо! Давайте… Давайте, что ли, сходим куда-нибудь! Я не знаю, есть ли здесь поблизости приличные заведения!.. А поедем в центр, на Невский? В какой-нибудь клуб. Я вижу, что вы никуда не выходите!

И замер, ожидая ее реакции. Она улыбнулась несколько растерянно.

— Я не знаю, право! Может быть, в другой раз. Но мы можем просто посидеть, поговорить, — поспешила она добавить, видя, что он огорчился. — У меня есть пирог с клубникой. Я сама готовила.

Никита согласно закивал. Так было лучше, в самом деле. В клубах и не поговоришь толком, о чем можно говорить в клубах? И на старых знакомых можно случайно нарваться, а это совсем некстати.

— Я очень люблю пироги с клубникой! — сказал он, нисколько не покривив душой.

Этот вечер они провели за разговорами. Никита как-то сразу ощутил себя здесь своим. И эта кухня, и пирог с клубникой, оказавшийся в самом деле невероятно вкусным, — все было ему мило. Говорили обо всем, за исключением разве что политики. Бог с ней, с политикой! Никита о многом не стал распространяться, были в его жизни эпизоды, о которых не хотелось сейчас вспоминать. Больше всего он боялся оттолкнуть ее. «Что со мной происходит?» — спрашивал он себя снова и снова, следя за тем, как она разливает чай. Сердце немного успокоилось. «Седина в бороду, бес в ребро! — ехидно напоминал внутренний голос. — Размечтался, старый дурень. Бабка наша, может, и кудесница, а вернуть тебе годы не сможет. Так что успокойся, герой-любовник».

— Так, — он засуетился, взглянув на часы, — мне пора. Пока мосты не развели!

— Хотите, — предложила она уже по-свойски, — я вам постелю на диване в гостиной?

— Я даже не знаю… — он опять замялся, не понимая, как следует лучше отреагировать. — Не хотелось бы вас затруднять! Я не знаю, удобно ли это…

Она улыбнулась и встала.

— Сейчас я вам постелю.

Да, что бы на это сказала мама? Мама! Он ведь так и не заглянул к ней после приезда. Она даже не в курсе, что он вернулся. Не хотелось признавать очевидный факт, но появляться в ее квартире, слушать брюзжание по поводу того, как он позорит ее седины, не хотелось. Узнай она о том, где он провел эту ночь, нетрудно представить ее реакцию: «Знаю я эту развратную молодежь! Еще подцепишь какую-нибудь болезнь и опозоришь мою старость!» Рядом с матерью Никита ощущал себя свихнувшимся персонажем хичкоковского «Психоза». «Не смей приводить в мой дом этих развратных девиц, Норман!». Но в отличие от киношного маньяка его мать была не высушенной мумией и навестить ее было просто необходимо.

Большую часть ночи он проворочался на диване. Не потому, что было неудобно, мучили мысли. О матери, Надежде, Таньке, куда-то запропастившейся, и Анне Давыдовне, которая знала гораздо больше, чем говорила.

Ничего, рано или поздно он все узнает. Сейчас у Никиты было ощущение, что он двигается в нужном направлении. Пускай на ощупь, но туда, куда нужно. А это главное!

Уже на другой день он узнал о том, что вместо Шотландии им предстоит прибыть на греческий остров Танафос, в поместье Занаду, принадлежащее некоему Нилу Баренцеву и его жене, урожденной Татьяне Захаржевской. «Вот мы кое-что и выяснили насчет Таньки, — подумал Захаржевский — не с пустыми руками к матери явлюсь! Только вряд ли она порадуется, радоваться мама разучилась давно. Да и Танька хороша, ни разу весточки не передала, словно ножом отрезала. А может, и правда, что она вроде как прокляла свою мать. Или наоборот? Ох, ну и угораздило родиться в семейке. Ведьма на ведьме».

— А почему она мне ничего сразу не сказала? — спросил Никита.

— Она и сама не знала. Только сейчас все решилось окончательно.

— Что решилось?

— Скоро узнаете, — пообещала Надежда.

Никита недовольно нахмурился. Что за дурацкая конспирация? Можно подумать, будто за ними кто-то следит. С другой стороны, бабке виднее.

— Интересно, как там, в Занаду? — сказала Надежда задумчиво.

Никита пожал плечами.

— Не думаю, что там стоит дворец из золота. Хотя теперь кажется, я уже ничему не удивлюсь.

— Почему?

Никита посмотрел на нее.

— Потом как-нибудь объясню…

И в следующее мгновение, словно испугавшись, что все может закончиться, так и не начавшись, что кто-то, бабка или Таня, отберут у него Надежду, он прикоснулся к ее руке. Она не отдернула руку, посмотрела на него внимательно. А потом сама потянулась к его губам. Так по-женски, нежно. Этот робкий поцелуй вызвал у него целую бурю эмоций. Он чувствовал, что возвращается к чему-то настоящему, чему-то, что считал давно утерянным. Зарылся лицом в ее волосы, чувствуя тепло, исходящее от нее.

— Ну что ты? — Надежда даже немного испугалась, но не отстранилась, а наоборот, теснее прижалась к нему. — Я здесь, все хорошо. Ведь правда — хорошо?

Упустил, сколько времени упустил… Все эти годы бестолковых метаний. Или, может быть, так и должно было случиться? Все предначертано в одной книге, что лежит на коленях у Господа, или, может, в небесах, среди звезд. И не было ему пути-дороги никуда, кроме как к этой женщине. И тогда все складывается в одну удивительную картину, где нет хаоса и сумятицы, только один замысел…

«Опомнись, человече, — пытался он образумить себя в такие минуты, когда на него, как сказал бы он, находило. — Тоже мне — пуп земли!»

Но ведь все вело его сюда. Сначала старый знакомый, подкинувший халтуру на вечере у монархистов, потом старый князь, отправивший его в Шотландию на поиски предков, Джон Дервиш, похитивший его в Лондоне, Анна Давыдовна, железною рукой направившая на родину. А частью какого колоссального плана является он, Никита Захаржевский? Он пока не знал, но было похоже, что это известно Анне Давыдовне. А возможно, и Наде.

Тепло ее губ, тепло ее тела. Ощущение прикосновения к чему-то чистому, очищающему. Сколько раз он обрывал сам себя, пытаясь напомнить, урезонить. «Кто ты такой — старый дурак!» Но «старый» сейчас звучало неубедительно. Ему снова было двадцать. Черт возьми! В Занаду, значит — в Занаду! Да хоть на край света!

Он приехал к матери под вечер. Показалось, что она еще больше постарела — голосом, движениями, повадками, — так что ее моложавая внешность казалась чужой, взятой напрокат или украденной, как в «Сказке о потерянном времени». Никита передал привет от Анны Давыдовны. Она недоверчиво вскинула глаза — думала, наверное, что это шутка. И весь его краткий рассказ о встрече с бабушкой восприняла так спокойно, что он понял — не верит. Что ж, он был не слишком оскорблен этим. Во-первых, привык уже, что мать не воспринимает его всерьез, во-вторых, он и сам недавно не поверил бы ни во что из того, что рассказал. О колдовстве вообще не упоминал — интуитивно почувствовал, что не стоит. Ничего нового не узнает, а мать только разволнуется. Глядя на нее, Никита вдруг испытал жалость.

— Где ты там болтался? — спросила она. — Небось, по барам и шлюхам? Предки. Кому они нужны! У тебя что, дети есть, чтобы им про предков рассказывать?!

— Я как раз хотел… — начал он, задетый последним замечанием. — Хотел сказать тебе, что я, возможно, женюсь… Я встретил женщину…

Мать фыркнула так, словно он отпустил очень веселую шутку.

— Спасибо за уточнение, а то я уж подумала, что у нас тоже разрешили однополые браки. Хотя с этих демократов станется… У нее наверняка есть ребенок, — она не спрашивала, а утверждала.

— Вообще-то да! — признал Захаржевский.

— Не твой!

— Нет! — его тон становился вызывающим. Терпеть насмешки над собой он еще мог, но Надежда с Данилой были совсем другое дело.

— Оно и к лучшему! — сказала она. — Кто от тебя-то может родиться?

Никита хотел сказать, что, во всяком случае, ему не придется всю жизнь клясть себя за то, что он пообещал собственного ребенка черту. Но сдержался.

— Я скоро увижусь с нашими, — сказал он, — с бабушкой и Танькой. Что им передать?

Она подняла глаза, и он увидел, что в них блестят слезы.

— Тане ничего не говори! — сказала она. — Если совести у нее не осталось, то и не дочь она мне больше! Так, кстати, можешь и сказать. А бабке своей передай благодарность за то, что погубила она своими дьявольскими соблазнами и Таню, и меня, и душу свою. Все. Больше сказать мне им нечего.

— Мама…

Никита шагнул к ней, но Ариадна Сергеевна остановила его повелительным жестом.

— Иди, иди! Ничего мне больше не нужно! Ничего!

Он вздохнул и вышел, оставив ее наедине со своими горькими думами. «Может быть, показать ее врачам?» — думал он, шагая по улице. Есть ведь антидепрессанты. Только ведь не станет принимать. Насильно ее не госпитализируешь — хуже будет, он ведь ее знает!

Больше ни с кем в России ему прощаться не хотелось. Было ощущение, что он сюда не скоро вернется, если вернется вообще. Что ж, ничто не держит! Правда, был один неприятный вопрос. Финансовый. Продать комнату сразу не удастся. И потом, на эти деньги долго не протянешь. Однако Никита был уверен, что что-нибудь непременно подвернется. Его жизнь за последнее время столько раз делала такие удивительные повороты, что задумываться над будущим было, скорее всего, пустой тратой времени. Мы предполагаем, а Бог располагает. А может быть, и Анна Давыдовна. Да и не хотелось задумываться над этим самым будущим. Он был слишком счастлив. И грусть, овладевшая им после визита к матери, растаяла сразу, как только он переступил порог квартиры Скавронских.

— Я достал билеты, милая! Летайте самолетами Аэрофлота!

Глава 10. Москва

А в то же время в Москве еще один человек прощался с Родиной Причем навсегда. Бывший вице-премьер Российской Федерации намеревался, выражаясь по-простому, сделать ноги. Калиф на час. Жаль, что удалось сделать немного. Само собой, он сожалел не по поводу непостроенных больниц или невыплаченных пенсий и зарплат. Просто господин Барковский был, подобно одному персонажу Ильфа и Петрова, необычайно совестливым вором. Трудно невозмутимо тырить такие суммы.

Обидно, черт возьми. Добро бы еще его пытались взять за жабры кристально честные, неподкупные стражи закона. Но такие бывают разве что в кино — причем в американском. А в жизни — такие же хапуги. И чему народ радуется? Не поймет никак, что все будет, как в старой басне про жадного шаха, которого пришли свергать возмущенные поборами и несправедливостью трудящиеся. «Посмотрите, — сказал он, — у меня уже почти все сундуки полные! А тому, кто придет вместо меня, их заново наполнять придется!»

Одно радовало — дочь он сумел обеспечить. Дети — это святое! Он прогулялся в частном порядке по Красной площади. Напротив Мавзолея группа крикливых дам неопределенного возраста кружилась вокруг стайки ребятишек. На шеях и у тех, и у других были красные галстуки. «Как повяжешь галстук, затяни его, — услужливо подсказала память, — будешь с нашим знаменем цвета одного». Он подошел ближе, прислушался.

— Я, пионер Советского Союза… — на лице читавшей слова присяги малышки было написано воодушевление.

— Сумасшедший дом! — тихо сказал Барковский.

Не потому что боялся гнева странных дамочек. Пусть каждый сходит с ума по-своему. У нас плюрализм, и двух мнений по этому поводу быть не может, как говаривал первый и последний советский президент.

И если называть вещи своими именами, именно он, Вадим Барковский, и растит эту юную смену революционеров. Впрочем, это всего-навсего дети, успокоил он себя. Полагать, что перед ним будущие пламенные революционеры только потому, что сейчас у них на груди развевается красный галстук, так же наивно, как думать, что малыш, гоняющий мяч на детской площадке, станет новым Пеле.

Зашел в Мавзолей и постоял перед почившим вождем. Попрощался. Знакомый профиль. Человек, изменивший ход времени. Гений и злодейство — две вещи несовместные? Нетленные мощи. Советская власть, без устали разоблачавшая подделки с мощами, которыми морочили головы прихожанам недобросовестные священники, устроила цирк почище.

— Ну что, — спросил его кто-то на выходе, — посмотрел на тушку?

Барковский изумленно обернулся. Спрашивал милиционер, один из тех, кто следил за порядком на площади. Он явно не узнал экс-вицепремьера, и винить его было трудно. Они, эти самые вице-премьеры, в последнее время менялись часто. Сам доблестный страж порядка, очевидно, предпочел бы дежурить в более доходном месте. Барковский ничего не ответил и быстро зашагал прочь. А за спиной продолжали трепетать алые галстуки, занесенные шальным ветром из прошлого.

Какие-то туристы, кажется немцы, с рекламными улыбками смотрели на это действо. Наверное, полагают, что это театральное представление. Вроде тех красавиц в сарафанах и кокошниках, которыми любят потчевать западных любителей экзотики. На спуске Минин указывал Пожарскому на то, что творится на площади.

«Скажите, князь, какая мразь в стенах кремлевских завелась?» — вспомнил бывший вице-премьер и усмехнулся. Надо же, придумано в восемнадцатом году по случаю вселения в Кремль большевиков, а актуальности не утратило и по сей день. Да и вряд ли когда-нибудь утратит.

Последним делом, которое господин Барковский намеревался провернуть в России, была сравнительно безобидная по сравнению с шалостями остальных власть предержащих афера с остатками дальневосточного флота, соглашение с японцами, которые готовы были на все, чтобы получить дополнительный контроль над территориями. «Забирайте, государство не обеднеет», — повторял он про себя с интонациями Юрия Яковлева из знаменитой комедии. В конце концов, история с островами темная, а Россия вспоминает о них, только когда требуется показать Западу, вернее, в данном случае, Востоку, нашу патриотическую фигу. Тамошние аборигены со своими проблемами настроены совершенно иначе, нежели московские сытые обыватели. Сократить объемы промышленного лова на Дальнем Востоке в пользу плавающих там безбоязненно японцев или уступить часть морской территории было пока нереально. Но сокращение, так сказать, орудий производства в виде траулеров и сейнеров снизило бы этот самый улов в десятки раз. Разумеется, за это японцам пришлось бы выложить приличные бабки. Плюс кое-какие деньги принесла бы сама продажа. Вполне могло выгореть — несколько лет назад на Запад ушла великая армада, причем за сущие гроши: корабли списывали как идущие на слом.

Рафалович, сумевший сплавить за границу новешенький ракетный крейсер, мог выступить в этом деле в качестве посредника, а по совместительству — зиц-председателя Фунта. После того как Барковский выручил его в деле с моряками, Леонид оказался у него в должниках. Однако, как выяснилось позже, чувство благодарности этому человеку было абсолютно чуждо. Вникнув в детали предстоящей аферы, он начисто отказался в ней участвовать, несмотря на посуленные огромные дивиденды, которых в случае успеха хватило бы на легальную покупку не одного крейсера, а целой эскадры. Однако Рафалович после канадской тюрьмы стал вдвойне осторожен и рисковать не желал.

— Я не говорю уже о том, что дело, мягко говоря, неблагородное! — добавил он, поколебавшись. — С крейсером все было иначе, он бы сржавел к чертовой матери без горючки. А тут чистый грабеж и без того разворованной страны!

И ведь прав оказался, чертяка. Дело с рыболовным флотом приобрело нежелательную огласку. Готовилось расследование, но вице-премьеру дали небольшую фору по времени. Как раз для того, чтобы собрать вещички и дать деру. А сливки с его идеи с флотом будут снимать теперь другие!

Если бы не эта сорвавшаяся в последний момент сделка, господину Барковскому, возможно, и не пришлось бы срочно выезжать за рубеж. Ну сняли бы, а потом, глядишь и, несмотря на мелкие грешки, подвернулось бы новое теплое местечко. И можно продолжать «работать». Но ведь сказано — «жадность фраера погубит»!

— Миллионера из меня не вышло, придется переквалифицироваться в управдомы! — сказал Барковский и рассмеялся

Лукавил немного, миллионером он все-таки стал. И нищая старость ему не грозила. Не придется просить подаяние где-нибудь в Париже. Подайте бывшему депутату Государственной думы!

— Прочь из Москвы, сюда я больше не ездок! — продекламировал он другую классическую фразу и, провожаемый недоуменными взглядами интуристов, зашагал прочь.

Часть вторая. Обстоятельства непреодолимой силы

(весна-лето, 1997)

Глава 1. Нью-Йорк. Аризона. Калифорния

(1)

Аэропорт в Нью-Йорке. Иван Ларин вертел головой, осматривая доступный ему кусочек нового мира. Ждали рейса на Лос-Анджелес. Будущее казалось если не безоблачным, то, по крайней мере, перспективным. Надо же, вот и правда — не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Или это воздаяние за все предыдущие мытарства? Причем в этой жизни. Он улыбнулся проходившей мимо негритянке. Та возмущенно отвернулась. «Черт возьми, — вспомнил он, — это же Америка, страна контрастов! Здесь вам не тут, как выражаются армейские прапорщики. Свобода свободой, но не дай бог потащат в суд за сексуальные домогательства, или как там это здесь квалифицируется». Ларин настороженно посмотрел вслед красотке. Нет, она не торопилась к ближайшему копу с жалобой на коварного русского маньяка. И все же, нужно, пожалуй, быть поосторожнее. На первых порах, по крайней мере. А может, преувеличивают насчет этого жуткого феминизма и закона о сексуальном домогательстве? Ведь тогда бы половина Америки сидела бы на скамье подсудимых.

Тем не менее, когда к Ивану уверенным шагом направилась красивая незнакомка в дорогом пальто, он постарался придать лицу вежливо-нейтральное выражение.

— Добрый день, господин Ларин! — сказала она.

— День добрый! — ответствовал тот и задумался.

Хорошо говорит по-русски. Эмигрантка. Как и он. Эмигрант. Слово какое неприятное. Сразу встают перед глазами пароходы, отчаливающие из Крыма, давка на палубе, лошади, плывущие за своими хозяевами… Что делает кино с человеком! Все, что было не со мной, помню. Нет, нет… Он не эмигрант, граждане. Это словечко из советского прошлого. Он просто поехал поработать на чужбине. Захочет — вернется. Трудно усвоить, что можешь, как недоброй памяти товарищ Ульянов, разъезжать по заграницам. А если своего брата-литератора вспомнить, то Тургенев тоже вон из своего любимого Баден-Бадена не вылезал.

— Вы меня, кажется, не узнаете? — продолжила она с улыбкой.

Улыбка показалась ему знакомой, но насчет остального он не мог ничего сказать. То, что это не Татьяна Ларина, было определенно.

— З… Первая буква!

Ларин едва не подскочил на месте.

— Танька Захаржевская?

— Тише, тише! И что это за Таньки-Ваньки? Не тот статус! — но голос у нее был ласковый.

— Но… но ведь… Был такой слух… Тебя же похоронили! — проговорил он, заикаясь от волнения.

— Значит, долго жить буду! — подмигнула она.

Подошедший с другой стороны Баренцев нежно поцеловал ее. Похоже, он знал, что Захаржевская будет здесь сегодня, и отношения между этими двумя выходили за рамки дружеских.

— Нил, чертяка… — Иван нахмурился. — Что-то темнишь все время, ни слова не сказал, что и Таня здесь!

— Я не был уверен. Могли не пересечься, — сказал Баренцев. — Кстати, наша мадам теперь совладелица прославленной компании «Мунлайт Пикчерз», во славу которой тебе предстоит потрудиться!

— Что?! — Иван замотал головой, не веря. — А впрочем, кажется, пора разучиться удивляться!

— То ли еще будет, мальчики, — Захаржевская помахала им рукой. — Скоро увидимся!

На прощание она еще раз поцеловала Нила и по-дружески чмокнула Ларина.

— Чудеса в решете! — пробормотал тот, глядя ей вслед.

(2)

— Он тебя просто околдовал! — Клэр не скрывала раздражения. — По-моему, ничем хорошим это не кончится!

У Клэр Безансон были свои планы. Питер Дубойс пользовался доверием Баррена, следовательно, мог добиться ее освобождения. Поэтому меньше всего ее устраивало, если из-за интриг Делоха это самое доверие будет утрачено.

— Ты забыл, чем все закончилось в прошлый раз? Хочешь вернуться назад, в клинику? — спросила она и замолчала.

Поняла, что сказала лишнее. Питер помрачнел.

— Ну что ты? — попыталась она подластиться. — Я ведь просто хочу, чтобы эта мерзкая история не повторилась вновь. Твой замечательный Георг запросто может втравить тебя в новые неприятности, а ты идешь у него на поводу и даже не пытаешься сопротивляться.

— Я пытался… — сказал Питер. — Но он во многом прав! Есть вещи, с которыми нельзя мириться, Клэр, иначе жизнь становится бессмысленной.

— Ох, Питер, Питер… — покачала она головой, мысленно прощаясь со всеми надеждами. — Откуда в тебе это нелепое бунтарство? Русские корни заговорили? Есть вещи, с которыми приходится мириться, иначе жизнь не становится бессмысленной, а просто заканчивается, что, на мой взгляд, гораздо хуже. Я, разумеется, не претендую на многое. До твоего обожаемого… хотела сказать — уважаемого профессора мне ох как далеко, но я уверена, что кончится это плохо.

— Клэр, — сказал он серьезно, — я не могу выгнать Георга только потому, что он пришелся тебе не по душе. Он слишком много для меня сделал. Может быть, ты ревнуешь?

— Может быть! — не стала спорить Клэр. — Разве удивительно, что мне не нравится, что ты уделяешь мне меньше времени, чем этому старикану? Я не требую, чтобы ты выставил его за ворота с трехдневным запасом воды и пищи. Но я вижу, что ты всерьез воспринимаешь его бредовые фантазии, а вот это уже плохо. Сейчас под угрозой не только твоя репутация, но и мое будущее! Мы ведь теперь одна команда…

— Верно, — он кивнул, — поэтому, боюсь, милая, тебе придется играть по нашим правилам!

Клэр взглянула в его глаза и горестно покачала головой.

— Совсем не этого я ждала, Питер. Совсем не этого. — И добавила немного погодя, отчасти потому, что не могла сдержать раздражение, отчасти потому, что хотела, чтобы последнее слово осталось за ней. Маленькая, но победа, которая тешит женское тщеславие. — По-моему, этого сумасшедшего вообще нельзя было сюда пускать! Еще сломает что-нибудь к черту!

Питер ничего не сказал, но слова эти запомнил. Идеи, как давно известно, носятся в воздухе, остается их только оттуда вылавливать.

Тем же вечером, после трудового дня, возвращаясь вместе в административный корпус, они заметили фигуру Делоха, приплясывающего в окне на третьем этаже. Профессор махал им обеими руками и очевидно, если бы не стекло, слетел вниз навстречу друзьям.

— Боже мой, сколько эмоций! — заметила Клэр презрительно.

— Что-то он слишком взволнован! — озабоченно заметил Дубойс.

— Разве бывает иначе?

Питер не обратил внимания на ее насмешку.

— Готов поспорить, он опять собирается оседлать любимого конька, — пробормотал он.

Он чувствовал себя несколько виноватым перед Клэр. Утренняя перебранка оставила тягостное чувство. Клэр по-своему также была права. Клэр права, прав Делох… Спрятать голову в подушку. Достойно ли не сгибаться перед ударами судьбы…

— Бедняге уже никого другого не оседлать! — съехидничала Клэр. — В твое отсутствие я заметила, как он вертится вокруг да около, думала, начнет подъезжать. Оказалось, хуже — попытался промыть мне мозги насчет твоей исторической миссии. А я, выходит, отвлекаю тебя от революционной борьбы, разлагаю, так сказать!

Они поднимались в лифте.

— Послушай, — сказал примирительно Питер. — Георг — старый чудак, и тебе совершенно не обязательно слушать все, что он болтает. Зачем раздражаться понапрасну?

Вопреки ожиданиям госпожи Безансон, этот вечер, как и все предшествующие, Питер опять провел в обществе Георга Делоха. Более того, Делох на этот раз был красноречив как никогда.

Она предпочла удалиться в спальню, чтобы предаться грезам в компании героев одного из современных бестселлеров. Герои были как на подбор — спецагенты и шпионы. Время от времени Клэр бросала взгляд в сторону комнаты, надеясь, что Делох наконец выдохнется или Питер придет в себя и выставит надоедливого старикашку за дверь. Вежливо. Это ведь так просто. Но и то и другое казалось чудом. Клэр пробежала по страницам — книга не увлекала. Долгие описания закулисной политической игры, какие-то технические сведения по ядерным реакторам и картонные персонажи, каждый из которых был причастен к международному шпионажу.

— У нас здесь свой шпионаж, — подумала она и на цыпочках прокралась к дверям, подслушать разговор в гостиной.

У нее было подозрение, что сейчас там могут обсуждаться вещи, о которых не говорят при ней. И совсем не потому, что боятся смутить ее. Просто с некоторых пор Питер стал доверять этому старому козлу больше, чем ей. Это так несправедливо. Клэр сжала кулаки. Ведь в этой войне они на одной стороне — Клэр и Питер. Неужели он этого не понимает?

— Итак, Питер, мальчик мой, мы с вами вдвоем, как мифические герои против многоголовой гидры…

«Что же это за мифические герои?» — подумала Клэр, но, очевидно, эта метафора была чисто абстрактной, во всяком случае, на своего любимого конька в этот раз Делох не сел.

Она обхватила руками плечи и, задумавшись, подошла к окну. Может быть, в этой ситуации было бы разумнее всего сообщить Баррену, что привезенный им сюда чокнутый профессор замышляет неладное и втягивает в свои козни главного администратора. Только что это даст? Вряд ли донос откроет ей путь на свободу. Во-первых, она все еще нужна Ред-Року, да и Нил не производил впечатление излишне сентиментального человека. Она мало о нем знала, поэтому строить планы не могла. Возможно, он из тех, кто придерживается древнего правила — доносчику первый кнут. И еще… Клэр не притворялась рядом с Питером. Он в самом деле заменил в ее сердце Розена. Более того — она и сама не представляла, могло ли быть у них что-нибудь с Павлом в иных обстоятельствах. Дубойс же — другой случай. Питер был не просто заменой.

Его почти мистическое появление в ее жизни заставило пересмотреть многое.

И она не предала бы его ни за что на свете. Даже если завтра он захочет уничтожить весь мир, а бредятина, которую нес Делох, вполне могла привести именно к этому. Многоголовая гидра… Нет, она никогда не предаст его. Жаль, что Питер этого не понимает.

А Делох в гостиной продолжал давить ему на мозги:

— Вы сейчас главный козырь в нашей игре. Если хотите — избранный! Да! Только у вас есть ключи к этому осиному гнезду…

Делох, похоже, запутался в собственных метафорах.

— Я бы не сказал, что у меня есть все ключи. Многие эксперименты имеют высший уровень секретности, это то, что происходит в «подземельях». Думаю, только Баррен знает, над чем там работают. И еще несколько чинов в Пентагоне…

— Все это несущественные детали, Питер, не забывайте о главном — этот Карфаген должен быть разрушен! Вы продумали, как это сделать?

— В общих чертах, — мрачно ответил Дубойс. — Только…

— Что вас останавливает, мальчик мой? — Профессор Делох рассмеялся скрипучим смехом безумца. — Боитесь перешагнуть через кровь? Не бойтесь, мы с вами не убийцы, мы — орудие божественного гнева! А убийцы — это они, служители гидры. Все эти Блитсы, Баррены, Слайверы, Розены…

Услышав последнюю фамилию, Клэр напряглась.

— Ну, не знаю, — задумчиво проговорил Питер. — Розена вы зря включили в черный список. Он честный ученый, порядочный человек, которого попросту подставили…

— Ха! Ключевое слово — «честный ученый»! Самая опасная разновидность убийцы! Тот же Слайвер — это всего-навсего тупой служака, чьи запросы — эти запросы жвачного животного. Удвойте ему жалованье, пошлите торговать хот-догами в Диснейленде — и он будет счастлив и думать забудет о каком-то там Ред-Роке. Блитс или Баррен — существа другого уровня, но той же породы. Рабы Мамоны, у них в каждом зрачке светится по доллару. Думаете, им так уж важно, откуда течет золото в их сундуки? По большому счету, им все равно, что производить, чем торговать, — нефтью, памперсами, крылатыми ракетами, сахарной ватой — лишь бы не иссякал этот золотой поток. Отнимите у них Ред-Рок — они мигом обзаведутся другими игрушками… Но Розен — он не таков, он — честный ученый, рыцарь науки! Сытое брюхо, золотой унитаз, миллиарды на счетах — это не для него. Ему, как Платону, истину подавай, истину в последней инстанции… А вы подумайте, Питер, подумайте, дорогой мой, разве Слайвера мы должны благодарить за ядерную бомбу, за СПИД и лихорадку Эболи, за все «прелести» технотронной цивилизации, поставившие человечество на грань вымирания? Или, может быть, Баррена? Нет и еще раз нет! Ничего этого не было бы, если бы не ваши ученые — бессребреники и идеалисты! И чем больше таких Розенов мы погребем под руинами этой кузницы дьявола…

— Кстати, Розен-то как раз может и не вернуться в Ред-Рок. По моим сведениям, он собирается в небольшую экспедицию в Африку, а потом — Бог весть…

— Так сделайте же что-нибудь — вы знаете что! Сравнять с землей Ред-Рок, не уничтожив Розена — это, знаете ли, даже не полдела, а десятая часть.

— Послушайте, Георг, мне нужна свобода, и мне нужна Клэр! И ради этого я готов на все!

Клэр затрепетала, это было то, что она давно мечтала услышать, и поскольку сейчас он говорил об этом с Делохом, можно было быть уверенной — говорил искренне. Но одновременно ее охватил страх. Что они задумали, что они задумали?! Она горестно покачала головой — опять оказалась в западне, выстроенной собственными руками. Надо найти способ проинформировать Баррена — под угрозой само существование Ред-Рока и, возможно, жизнь ее Павла… Ее? С каких это пор? Павел никогда не принадлежал ей, даже когда их роман был на взлете, она занимала лишь второе место на пьедестале его любви, первое же всегда было зарезервировано за женой, этой русской артисткой… А Питер… Питер — это другое. Совсем другое — и единственное, что у нее есть. Нет, она не могла предать Дубойса, что бы они там с мерзавцем Делохом ни планировали. Клэр решила, что лучше покорно наблюдать, плыть по течению. Быть пассивной, любящей, нежной…


Он посмотрел на нее. Клэр лежала, прикрывшись едва-едва, с ловкостью профессиональной модели, одеяло почти ничего не скрывало.

Питер вздохнул:

— Если бы этот вечер никогда не кончался… Тебе приходилось так думать?

— Вечность в Ред-Роке? Шутишь? — она гневно изогнула брови.

— Милая, я тебе помогу, не сомневайся, — заверил он.

— Скоро сказка сказывается!

— Вот видишь, ты же все понимаешь…

Дубойс прекрасно понимал, что она ждет от него решительных действий. Его судьба была с юности сплетена с судьбой этой женщины, и все, что он делал в своей жизни, подводило его к ней, к этому моменту предельной близости, единения тел и душ. Сейчас он не испытывал никаких сожалений. Если бы что-нибудь было не так, не было бы ни этого вечера, ни Клэр Безансон, лежащей в его постели и ожидающей его, свою половинку. Ради нее он готов был на многое. Почти на все.

Питер Дубойс решил оставить философские размышления на утро. Теперь в нем говорил мужчина, самец. Он поймал Клэр за плечо и притянул к себе, чтобы поцеловать — жадно и долго, так, словно жизнь должна была закончиться вместе с этим поцелуем. Она повернулась к лампе, чтобы уменьшить свет, — Клэр нравился полумрак. За окном стояла ясная ночь.

Его руки проникли под блузку, ее кожа была горячей. Клэр быстро освободилась от одежды, серебряный кулон лежал между круглых небольших грудей. Питер откинул его, прежде чем спуститься к ним с поцелуями.

Она устроилась поудобнее, гладила и ласкала его, взъерошила волосы, ожидая главного.

Он посмотрел в ее глаза, в них было желание.

— Ты такой сильный, — она погладила его мускулы. — Ты можешь все…

(3)

— Ну, так ты готов? — спросила голливудская звезда Таня Розен, едва успев поздороваться. Иван посмотрел на нее восхищенно. Эту Танюшу тоже было не узнать. Энергичная, смелая, теперь это был ее мир, и ему очень хотелось влиться в него как можно скорее.

— Всегда готов! — отрапортовал он, по-пионерски подняв руку ко лбу. — Каковы будут указания?

— Сценарий о жизни некоей Татьяны Лариной! — рассмеялась она. — Я серьезно, но ты не думай, что я совсем здесь с ума сошла. Во-первых, идея не моя, а Нила и Танечки Захаржевской. А во-вторых, событий и в самом деле хватало. Будем ковать железо, не отходя от кассы. По горячим следам.

— О, ты стала настоящей деловой леди. Просто волчица.

— Так с волками жить — по-волчьи выть! Впрочем, — тут же поправилась она, — здесь не страшнее, чем на нашей с тобой родине. Глотки друг другу грызут редко и в специально отведенных для этого местах. Словом, освоишься быстро!

— Когда начинать? — спросил он серьезно.

— Ну вот, как освоишься на новом месте, так и начнем!

И на месяц упорхнула в Париж для участия в новом проекте самого Роберта Олтмана. Роль была небольшая, гонорар, по нынешним меркам Тани Розен, копеечным, но сниматься у Мастера было чрезвычайно престижно, и многие голливудские звезды еще и приплатили бы, лишь бы угодить в кадр. Но прославленный режиссер приглашал далеко не всех.

По просьбе Татьяны Фитцсиммонс организовал для русского гостя маленькую экскурсию по павильонам «Мунлайт Пикчерз». Ивану случалось бывать на Ленфильме, так что киношная атмосфера была ему не в новинку, однако голливудское производство отличалось размахом. Там, где в отечественных условиях обходились одним техником, здесь суетилась целая сотня.

— Страхуемся! — сказал Колин.

Ивану не терпелось попробовать силы в новом жанре. Надо же, как оно все упромыслилось, однако! Со случайного взгляда на телеэкран начался отсчет исступленного полета в его с Танькой общее прошлое. Тысячи слов, лихорадочно вбитых в компьютер, — все здесь, с дискеток, прихваченных в Питере, перекочевали на новый винчестер. Тысячи выкуренных папирос, декалитры крепчайшего кофе, гипертонический криз, «скоряк», Новый год в больнице. Потом — пустота, молчание музы, месячный запой. Лева, поломанные ребра. Опять запой, суицидные позывы. И вот теперь судьба недвусмысленно подталкивает его к продолжению задуманного, и не задуманного даже, а просто ударившего в голову, как обух Раскольникова. Только теперь все у него будет иначе — спокойно, планомерно, взвешенно, как и подобает профессионалу. Восемь страниц готового текста в день… Ну, шесть… Частично адаптировать написанное ранее, частично — воспользоваться пленками, записанными во время бесед… И это была только часть материала — краеугольный камень, который ляжет в основу кинобиографии. Самой впечатляющей в истории Голливуда. Он уже несколько раз советовался с Колином Фитцсиммонсом по отдельным деталям. Сначала стеснялся беспокоить кинозвезду, однако Татьяна была права — Колин оказался приятным парнем, без звездных замашек.

— Пишите, как пишется! — посоветовал он в очередном разговоре. — Потом посмотрим, что нужно исправить.

И он писал, не задумываясь над тем, как это будет выглядеть на экране. Перед глазами, как будто на кинопленке, проходила совместная жизнь. Это были, пожалуй, самые сочные куски в материале. Порой он замечал, увлекаясь, что начинает писать о самом себе. «Рановато, Иван, засел за мемуары, — говорил он, ухмыляясь. — Фильм о тебе мировую общественность вряд ли заинтересует». Если не считать, пожалуй, Брюшного, который, поди, диву дается, куда подевался Ванька! И как у него рожу перекосило, стоило Баренцеву сунуть свои фальшивые корочки. Иван потом долго допытывался — откуда и зачем у Нила эти документы, но Баренцев, обычно откровенный со старым товарищем, на это только отшучивался. Ладно, много будем знать, скоро состаримся, а стариться Иван теперь совершенно не желал. Мысли о смерти оставили его, похоже, навсегда.

На столике рядом с постелью лежала целая стопка журналов. Иван Ларин, полистав один из них, положил на место. Вот когда в этих самых журналах будет статья о его фильме, то само собой прочтет и перечитает. «Как немного, собственно, для счастья человеку надо, — думал Ларин. — Немного удачи!» Только, пожалуй, не стоит этими мыслями делиться со здешней публикой. Они не размышляют, они работают. Хотя кто их знает… А вот в сценарий вставить можно. Он повертелся в постели, потом встал. Бар был пуст. Чертов Баренцев позаботился. Возмутительно. С другой стороны, забота о его состоянии трогала.

Иван вытащил из холодильника банку колы и подсел к компьютеру. Весьма предусмотрительно со стороны Нила — все на русском, начиная с клавиатуры.

«Чувствую себя, как белый человек», — вспомнил он старую поговорку.

Чего еще не хватает? Живи и работай. Еще недавно ему казалось, что будет трудно сотрудничать с Татьяной. Но оказалось, что это не так. Словно он общался с другим человеком — знакомым, но не более того. «Что ж, люди меняются», — сказал он себе. Сегодня ты не тот, что был вчера!

Татьяна принадлежала Павлу. Иван был уже в курсе скандальной истории с его обвинением. Тема снова была актуальна — дело Павла приняли к повторному рассмотрению, а его самого отпустили до суда под поручительство влиятельных лиц. Решение суда легко было предугадать: теперь обвинения выдвигались в адрес маленькой мексиканки и ее матери. Обвинения в вымогательстве. Доктор Розен оказался невиновен в совращении малолетней, как он был невиновен и в растрате: расследование установило, что бывшие руководители «Блю Спирит» Колтонд и Гольдман попросту подставили своего сотрудника, свалив на него часть собственных грехов. Первый отбывал двадцатилетний срок за подлог и хищения, второй был мертв. Как и Крис Вилаи, исполнительный директор «Информеда», обанкротивший собственную компанию и сдавший Павла в «Блю Спирит», он спился и покончил с собой, оставив вдову с пятью детьми. Криса Иван помнил по встрече в «Прибалтийской», и сейчас, задним числом, подумал, что американец ему уже тогда не сильно понравился. Было в этом Крисе что-то крысиное…

Самого Пашку Иван в Лос-Анджелесе не застал — тот улетел в Африку, на место падения крупного метеорита. Об этом метеорите тоже писали в прессе, однако, поскольку это самое падение случилось в необитаемой местности и жертв и разрушений не последовало, заметки были скупы, а вскоре и вовсе исчезли со страниц, уступив место очередным скандалам из Мира политики и шоу-бизнеса.

(4)

— Радиация?

— Нет, здесь у нас нет радиоактивных материалов, но есть токсичные — одна из тем, над которой мы здесь трудимся — проблема переработки токсичных отходов. Химическое оружие мы не создаем — это вчерашний день. В будущем будет воевать электроника.

— Да, я кое-что читал об этом. Только мне кажется, что все эти новинки имеют смысл, когда противник обладает столь же высокоразвитыми технологиями. В противном случае, вашей электронике придется противостоять обычному оружию, а электроника — вещь хрупкая.

— Я понял, что вы имеете в виду, но на самом деле сейчас любая держава, способная представлять угрозу для Соединенных Штатов и мировой демократии, обладает этими технологиями. Мы вполне эффективно использовали их в Ираке и Югославии. Кроме того, в настоящее время мы активно разрабатываем системы, призванные оказывать влияние непосредственно на живую силу противника. Фактически, мы сможем управлять войсками, как если бы речь шла о компьютерной игре. Например, возможно послать импульс, заставляющий солдат врага впасть в беспричинную панику…

— И они побегут, как крысы! — задумчиво сказал Делох.

— Да, — оживился Слайвер, — вы можете посмотреть принцип действия на грызунах. Работы в этом направлении, вообще-то, ведутся очень давно, но только мы смогли продвинуться так далеко, что в ближайшем будущем можно будет говорить о применении в полевых условиях.

— Прекрасно, но вам не кажется, что война перестанет иметь героическое значение и, утратив эту свою составляющую, перестанет вдохновлять народ?

Слайвер посмотрел на Делоха несколько удивленно:

— Не ожидал подобного, честно признаюсь! Цель войны — спасти жизни граждан своей страны. И чем меньше врагов уничтожено, тем почетнее победа, разве не так? В древности войны вообще не были столь кровопролитны, как многие полагают. Что касается героики, то знаете, когда в английском флоте в начале двадцатого века стали появляться подводные лодки, возмущению старых адмиралов не было предела. Оружие бесчестное, тайное…

— Можно будет заставить солдат драться друг с другом, подобно тем воинам, что выросли из драконьих зубов, посеянных Кадмом! — предположил Дубойс.

— Это нетрудно, — подтвердил неохотно Слайвер.

— А голосовать за нужного кандидата?

— Мы держимся в стороне от политики! — запротестовал заместитель.

Питеру вспомнился рассказ, кажется, Уэллса. О террористе, который выкрал из лаборатории бациллы сибирской чумы, а те оказались всего лишь какой-то диковинной культурой, от которой кожа становится синей…

В ряде помещений были фальшивые окна, за которыми находился урбанистический пейзаж, менявшийся в полном соответствии со временем суток. Ходила басня, будто один из сотрудников, свихнувшись, пытался выброситься в одно из этих окон. На самом деле предназначение окон заключалось именно в том, чтобы улучшить психическое состояние работающих здесь людей. Окна заставляли их забыть, что они находятся в подземном бункере на глубине нескольких десятков метров.

Делох подошел и минуту всматривался в это фальшивое окно. Внизу даже можно было рассмотреть проезжающие автомобили.

— И насколько глубоко в землю уходит ваш замечательный Центр? — поинтересовался он.

— А вот это, профессор, уже военная тайна! — улыбнулся Слайвер. — А если честно, то я сам не в курсе, здесь есть много мест, в которые допускаются сотрудники лишь по специальным пропускам, выданным непосредственно владельцем Ред-Рока.

— Я таким не располагаю! — заметил Дубойс несколько удивленно.

— Если вы подадите запрос, то несомненно получите. При наличии веских оснований, — сказал Слайвер.

Дубойс покачал головой. В общем-то, следовало ожидать, что передав ему пост администратора, Баренцев вовсе не собирался посвящать его во все, что здесь творится.

— Говорят, — продолжил Слайвер, который счел, что обязанность гида позволяет ему немного пошутить, — говорят, что нижний сектор примыкает к верхним этажам преисподней, но я не могу это подтвердить или опровергнуть.

— Зато несомненно, что от сотрудничества с Люцифером вы бы не отказались, — задумчиво закончил Делох.

Электронные системы, следившие за атмосферой в «Подземельях», поддерживали влажность и температуру, наиболее комфортную для жизнедеятельности персонала. «Все для человека, все для блага человека» — смело можно было бы написать на входе в комплекс. Разумеется, в ряде секторов условия были такими, каких требовали хранившиеся в них материалы или проводимые эксперименты. Добраться до системы было непросто, но только не самому господину главному администратору. Здесь ему пришлось прибегнуть к помощи Клэр. Миссис Безансон затея, в которой ей предлагалось принять участие, совсем не понравилась. Не обошлось без шантажа. Питер просто поставил подругу перед фактом — ее помощь в обмен на поездку на Танафос, куда он планировал смыться во время катастрофы. По двум причинам — алиби безусловное, кроме того, ему очень хотелось подпортить праздник Захаржевской. Делох, который всецело поддерживал эту идею, кажется, планировал развить во время визита наступление на позиции иллюминатов. Правда, трудно было понять — каким именно образом. Дубойс очень сомневался, что Георг начнет активные боевые действия. Все-таки возраст, да и неразумно совсем.

— Безумие… Вы мне напоминаете тех кавалеристов, что отчаянно шли в атаку на танки во время Второй мировой.

— Смелость города берет!

— Только у вас нет коня, а вместо шашки в лучшем случае перочинный ножик! Дохлый номер!

— Конь есть, дорогой Питер. Прекрасный троянский конь. Не волнуйтесь, я не собираюсь бросаться на нашу милейшую миссис Баррен-Захаржевскую ни с шашкой, ни с ножиком. Мы пойдем другим путем! — закончил он серьезно.

Русист Делох не знал тем не менее, что повторяет фразу незабвенного вождя, также не знал об этом и Дубойс. Он посмотрел в глаза Делоху и кивнул.

— Итак, могу я узнать, что именно вы тут затеяли? — спросил Делох весело, словно речь шла о готовящемся празднике, а не о диверсии, которая должна была повлечь за собой человеческие жертвы.

Дубойс задержался с ответом. Он подумал о том, что намеревался всю свою жизнь посвятить борьбе с такими вот людьми, а вышло так, что оказался незаметно на их стороне.

Георг посмотрел на него.

— В принципе, — Питер отбросил раздумья, — при всей тщательной охране, Центр весьма уязвим. Здесь сосредоточено огромное количество опасных материалов. Если прибегнуть к метафоре, Ред-Рок — это большая пороховая бочка.

— А мы с вами держим в руках фитиль! — закончил Делох.

— Верно! — Дубойс кивнул.

— Вы полагаете, что сможете спровоцировать серьезную катастрофу?

— Я не берусь прогнозировать точно! — Дубойс был осторожен. — Но полагаю, что при благоприятных условиях можно вывести из строя большую часть комплекса. Возможно, он даже станет непригоден для дальнейших исследований.

— Вы полагаете, что сможете это сделать?

— Технически все проще, чем вы, вероятно, думаете после нашей экскурсии со Слайвером. Разумеется, в Ред-Роке предусмотрены различные меры по устранению последствий катастроф, но поскольку здесь никогда не происходило крупных аварий, этой стороне уделено мало внимания. Кроме того, компьютерная сеть Центра совершенно изолирована от внешней, во избежание утечки информации, и возможность внешнего воздействия сведена к нулю. Однако, в случае если одновременно произойдет несколько неполадок на разных уровнях, система неизбежно даст сбой. Предположим, что мы организуем, — Питер воодушевился, — одновременно несколько аварийных ситуаций, из которых лишь одна будет представлять реальную угрозу для Центра.

— Так что вы конкретно думаете учинить?

— В нашем распоряжении сейчас находятся токсичные соединения. В Центре решают проблему их утилизации, либо дальнейшего использования. Помните закон относительности? Один волос на голове — это немного, зато один волос в супе… Так вот — для аризонской пустыни у нас немного токсикатов, однако для того, чтобы отравить Ред-Рок, их более чем достаточно. Это субпродукт переработки токсичных отходов.

В лаборатории со склада материалы перемещаются по заявкам, передающимся по локальной сети. Сертификатов и паролей здесь не требуется, а там, где они нужны, поработает Клэр. В нужное время мы перебросим часть токсинов в нужное нам место.

Нам не нужно подкладывать бомбы или перекусывать какие-нибудь проводки. Простые манипуляции с клавишами, и в назначенный час все начнется само собой. Мы поднимем температуру в лаборатории до опасного предела, система безопасности подаст сигнал тревоги. Одновременно сработает система, запирающая уровни в случае чрезвычайной ситуации.

Мы запустим в сеть наш маленький вирус, который сымитирует угрозу биологического заражения. В таком случае этажи автоматически блокируются, как отсеки на подводной лодке. После этого система оказывается безраздельным хозяином на всех уровнях, и вот тут-то мы повышаем температуру в лабораториях до опасного максимума и превращаем их в своеобразный гриль.

— И все, кто там находится, поджарятся живьем? — потирая руки, спросил профессор.

— Нет, такая участь едва ли кому-то грозит, но произойдет разгерметизация и утечка материалов, и вступят в дело наши ядовитые друзья…

— Вот тут-то им всем и хана! — Делох мерзко хихикнул.

— Георг, мне не нравится ваша кровожадность! — Питер нахмурился. — Жертвы будут, они неизбежны. Но, обрекая на смерть десятки, мы тем самым спасаем миллионы жизней! Разве не вы, профессор, без конца твердите мне об этом?

(5)

Этот звонок был подобен грому среди ясного неба. Падению метеорита. Алиска звонила Ивану, разыскав его в Америке.

— Это я! — вздохнула она, ожидая реакции.

Знала, само собой, что не бросит трубку.

— Ад… — сказал он и стал ждать продолжения.

— У меня неприятности, — сказала она.

— Я в курсе, — ответил Иван и вдохнул сигарный дым.

Чуть глубже, чем следовало бы. Закашлялся и, погасив сигару, поклялся себе никогда больше не брать в рот эту гадость.

— …Пугают меня… — из-за кашля Иван прослушал большую часть монолога.

— Ты денежки свистнула, лиса Алиса?! — он считал себя вправе быть ироничным.

— Они лгут! Обычная разводка! — сказала она, помолчав.

Иван понял, что лжет она.

— Они меня нашли!

— Ну и?.. А я-то здесь при чем?

— Ты ведь меня любил!

Вот дура! Он раздраженно прошелся по комнате. Даже спрятаться ненадежнее с этими чертовыми бабками, и то ума не хватило. А ведь и правда — любил он ее когда-то! Только сейчас не испытывал ничего, кроме жалости. Позвонить, что ли, одному из экранных суперменов? Все эти ребята — друзья Татьяны. Представил себе сцену. Выходит Сильвио Ступпоне — один на один с русской мафией, и те, побросав кастеты и ножи, сразу молят его об… автографе. Кстати, отличный сюжетец для комедии.

А может быть, она врет?! Узнала, что он снова на коне, и решила вместе со своим поганым португальцем раскрутить его на денежки. Или Брюшной в самом деле до нее дотянулся?

В таком случае он, Иван, бандита и навел, получается. Он ведь сказал, что Алиса в Португалии. А прочесать Португалию много времени не надо. Черт! Он раздраженно закурил — на этот раз привычный беломор. Беломор в Америке достать сложно, но можно… Иван сам не любил хлопот и нагружать ими никого не хотел. Да попроси он, и студия предоставит ему секретаря, а может, даже секретаршу. Он представил себе сразу такой точеный стан, фигурка в неглиже или даже совсем без всего. Получилась, кстати, Алиска. Тьфу, заколдованный он, что ли?!

Да, как ни жалко было тратить дефицитные папиросы, а пришлось. Пока не перешел на сигареты, к чему его безуспешно пыталась приучить опять-таки Алиска. Считала, что это не подходит современному культурному человеку, а тем паче писателю — дымить дешевым пролетарским куревом. Он на это отвечал обычно, что на этом самом Беломорканале уйма народа полегла вполне культурного, в том числе и писатели. А канал оказался несудоходным. Так что он должен покупать эти проклятые папиросы хотя бы из уважения к пропавшему втуне труду российской интеллигенции.

Иван сел и сложил руки в молитвенном жесте. Работа застопорилась. Все, аминь. Он выругался про себя. Алиска своим звонком выбила у него из-под ног почву. Он посмотрел на дисплей супер-пупер жидкокристаллического монитора со злостью. Словно заколдован.

Оставалось только сидеть и долбить одну фразу, как Джек Николсон в «Сиянии» у Кубрика. Redrum. Слово «убийство» наоборот. Кажется, это Стивена Кинга экранизация. Может, спросить у него совета, как у специалиста по катастрофическим, стрессовым, так сказать, ситуациям? Идиотка чертова! Все зло от женщин. Ну и что теперь прикажете делать?

Как там поется в народной песне? «И в запой отправился парень молодой!»

Нет, пить ему было никак нельзя. Вот ведь незадача, когда можно — нечего. Когда есть, да еще всех сортов, какие только пожелай, — нельзя. Баренцев путешествовал по Европам, а может, и еще где. Отыскать его было не то чтобы совсем невозможно, но Иван по некоторым соображениям решил оставить его на самый крайний случай. Почему-то ему казалось, что рассудительный Нил не одобрит его намерения лезть в историю, из которой он его сам же и вытащил.

Что ж, «из двух бед выбираю обед!» Иван как раз собирался обедать с Фитцсиммонсом и еще каким-то голливудским хмырем. Ларин полагал, что чем быстрее он освоится на чужбине, тем скорее станет самостоятельным. Глядишь, и потекут в самом деле миллионы. И уже безо всякой протекции. Вон, этому халтурщику Джо Эстерхазу сколько отвалили за «Основной инстинкт». А сюжет-то тьфу, если разобраться. У него в «Золоте наших цепей» таких сюжетов было по двадцать на книгу. Но сначала надо было закончить Танькину биографию.

За обедом разговор, как ни странно, долго не касался кинематографа. Говорили сначала о бейсболе, причем Иван, которому этот самый бейсбол был до лампочки, разумеется, не мог вставить ни слова, даже для вида. Наконец, разговор сдвинулся к профессиональной теме. Фитцсиммонс оценил синопсис и несколько первых эпизодов сценария, которые Иван передал ему накануне по электронной почте. Оценка была положительной.

— Но я получил на днях несколько сообщений от Татьяны! — сказал Ларин. — Кажется, в сценарии предполагаются какие-то изменения. Я должен приостановить работу?

— Я думаю, что пока миссис Розен не определилась с тем, что она хочет, — сказал третий участник встречи, Джоэл Голд, — мы могли бы поработать вместе над новым проектом. Фитцсиммонс рекомендовал вас, а я ему верю. Полагаю, вы слышали про всемирно известного героя комиксов Человека-блоху?..


— Я поговорю с Татьяной! — заверил Ивана Фитцсиммонс, когда они остались вдвоем. — И объясню ситуацию. Если она будет и дальше менять планы, мы еще долго не сдвинемся с мертвой точки. А вам нужно зарабатывать репутацию. Но вы поступили правильно, что не согласились сразу. Во-первых, Голд ценит преданность. Во-вторых, наверняка поднимет гонорар, чтобы вы не артачились. Полагаю, он надеется, что вы затащите в проект и Татьяну. Джоэл из породы людей, которым нравится думать, что они могут все купить. Сегодня вы его заинтриговали.

— Послушайте, Колин! — Иван был сейчас больше озабочен проблемами Алисы, нежели Джоэла Голда, Человека-блохи и всех прочих суперменов и бизнесменов, вместе взятых. — Простите, что я загружаю вас проблемой, далекой от кинематографа, но мне сейчас очень нужен совет!

Выслушав его, Колин потер подбородок.

— Bay! Русская мафия, красавица бежит на Запад, спасаясь от негодяев, которые пытались лишить ее наследства, доставшегося от бабушки — русской княгини. Ее любовник бросается за ней, чтобы защитить! Успешно, конечно!

— Подождите! — оторопел Ларин. — Все совсем не так!

— Да, да, я помню! — успокоил его Фитцсиммонс. — Простите, профессиональная привычка. Просто мне показалось, что из этого можно сделать приличный блокбастер с бюджетом миллионов так восемьдесят-сто! И забить баки Голду с его идиотской блохой. А то он мне уши уже ею прожужжал. Я как слышу про этот его проект, так сразу начинаю чесаться! А если серьезно, то у вашей подружки большие проблемы. Наши правоохранительные структуры, как и европейские, не слишком эффективно борются с вашими бандитами. К тому же у них, как правило, сильные покровители, как в ваших, так и в наших правительственных кругах. Вот и Бжезинский недавно заявлял, что мы стоим перед реальной угрозой всепроникающей коррупции со стороны русских мафиози.

— Господин Бжезинский столько мечтал о гибели Советского Союза, — парировал Ларин, — но почему-то оказался неспособен предвидеть, чем это чревато для Америки!

— Ладно, к черту его! — махнул рукой Колин. — Факт остается фактом — история пахнет скверно. Я бы сказал даже — дерьмово! Вот если бы она была ни в чем не виновата! Тогда дело другое. А так, боюсь, эти подонки ее не оставят в покое. И даже деньги не помогут! Крутые ребята не любят, когда их кидают. Ни у вас, ни у нас!

— Вообще-то я не думаю, что Брюшной так уж крут! — сказал задумчиво Иван, припомнив его визиты к себе на квартиру. Делиться подробностями он, понятное дело, с американцем не стал. Кому приятно рассказывать, что тебя молотили, словно боксерскую грушу!

Но в больших шишках преступного мира Брюшной не числился, это факт. И как его Баренцев вздул! Только как бы бандит это теперь еще дополнительно в счет Алиске не поставил! Как тут от нее отступишься? Да-с, тесно связаны людские пути-дороги, раз сошлись, и теперь не разбежаться, как ни стараемся! Жаль, что Баренцева к ней не приставить для отпугивания всяких там Брюшных!

— Тогда стоит попытаться отдать деньги! — сказал Колин. — Проще!

С этой мыслью Иван свыкался постепенно. Фитцсиммонс отложил какую-то малозначащую встречу, чтобы сводить русского гостя в один из голливудских ресторанов — развеяться.

— Выясни, сколько она им должна! — наставлял он Ивана. — И сколько они хотят. Потому что это не одно и то же! Сколько, ты сам думаешь, она свистнула? Миллион, два?

— Нет! — замотал категорично головой Ларин. — Иначе они бы по-другому и со мной разговаривали! Ад и не взяла бы она миллион — кишка тонка.

— Тогда о чем речь?! — недоумевал Фитцсиммонс. Ларин пожал плечами.

— Извини, пожалуйста! — сказал он. — Но пока что я не заработал в солнечной Калифорнии ни цента. Живу за счет Нила… мистера Баррена и «Мунлайт Пикчерз»!..

— Можешь не продолжать! — сказал Колин. — Все понял! Проблема решается элементарно. Возьмешь в банке кредит либо одолжишь у меня сколько потребуется! Не имеет значения — если с фильмом Татьяны дело застопорится, а это, вообще, обычное дело, то в любом случае за сценарий студия заплатит. Потом, есть этот человек-блоха и твоя собственная история, которую я тебе уже переложил в сюжет. Русские мафиози, красавица. В роли тебя буду я. Ну и сюжет тоже мой. Story by Colin Fitzsimmons. О’кей?

— О’кей! — пробормотал несколько ошарашенный Иван.

Остаток вечера был посвящен обсуждению вопроса, мучившего Ларина уже давно. А именно, почему американцы помешаны на своих супергероях, при очевидной наивности и нелепости самой идеи?

— Всем хочется чуда! — пожимал плечами Фитцсиммонс. — Кто-то верит в доброго царя или президента, кто-то предпочитает верить в возможность существования Бэтмена! В каждой избушке свои погремушки!


Тем же вечером Иван перезвонил Алисе по оставленному ею номеру. Боялся, что уже не застанет глупышку в живых. Но она была на месте и, кажется, еще более пьяна, чем он сам.

— Сколько ты взяла? — спросил он вместо приветствия.

— Это не имеет значения, милый! — ответила она томно. — Все уже исчезло. Вор у вора…

Иван не мог сдержать ехидной улыбки. Португальский Ромео не стал ждать русского бандита, а предпочел смыться вместе с экспроприированными Алисой деньгами! Блеск. Не ожидал. Отметил про себя, что это пригодится для сценария, если Фитцсиммонс говорил серьезно.

— И вот я лежу, жду смерти! — сказала Алиса. — Они меня, наверное, будут пытать! Я думаю, лучше, пожалуй, мне утопиться в ванне! С шампанским!

История повторяется, заметил про себя Иван. Правда, ему экстравагантная мысль насчет шампанского в голову не приходила.

— Значит так, — сказал он, — ванна отменяется! Выкладывай, сколько должна, и я тебе помогу.

Хмель слетел с Алиски моментально.

— Ванечка, милый! — она едва не захлебывалась в слезах и соплях. Ларин явственно представил себе ее лицо с размазанной тушью. Впрочем, сейчас, кажется, есть какая-то водостойкая косметика, а Алиса всегда шла в ногу со временем.

— Прекрати потоп! — Он сунул в рот беломорину: такой момент следовало отметить!

Сумма, названная Алисой, приближалась к тремстам тысячам. Иван приплюсовал еще пару сотен, которые подонок Брюшной может накинуть в качестве комиссионных. Еще недавно подобными суммами он оперировал только в собственных романах, где наряду с питерской братвой появлялись иногда опереточные фигуры мультимиллионеров, арабские шейхи и тому подобные очень обеспеченные валютой персонажи. Они подписывали чеки, бесконечное количество нулей на которых должно было произвести эффект на читателя, который такие большие цифры видел только на школьной доске.

— Я заплачу! — пообещал он тоном, которого Алиса до сих пор никогда не слышала. Тоном человека, для которого эти самые чеки — самая что ни на есть реальность. — Только, думаю, назад тебе дороги не будет. Я помогу тебе на первых порах, хотя ты этого и не заслужила!

Алиса всхлипнула.

— Не пускай пузыри, меня ты этим не разжалобишь! — продолжил Ларин, наслаждаясь моментом. — Я, если хочешь знать, не тебе сейчас помогаю, а той Алисе, которую я когда-то любил! Той, для которой писал стихи! А ты лишь только тень ее! Слышишь?

— Слышу! — согласилась она со словами, которые в прежние времена вызвали бы у нее непременно приступ гомерического хохота. — Я только тень, как скажешь! Только спаси — я очень, очень боюсь!

Ларин тряхнул головой, пытаясь прогнать из головы хмельной дурман.

— Значит так! Выезжай сюда!

— У меня денег нет на билет! — сказала она грустно.

— Будут! — пообещал он. — Но от Брюшного не прячься. Нужно решать эту проблему. Когда он снова объявится, позвонит — дай ему мой телефон!

Он проверил, правильно ли Алиса записала номер, и повесил трубку.

«Ох, Иван, — сказал он самому себе, — не так ли давно тебя самого вытащили из такого дерьма, что лучше и не вспоминать. А теперь, не успев встать на ноги, пытаешься разыгрывать из себя спасителя. По Сеньке ли шапка? Как бы эта лиса Алиса тебя не затянула назад, в то самое дерьмо!»

Хотя, если подумать, Брюшной должен пойти на мировую. Ради своего шкурного бандитского интереса. Это в его, Ивана, книгах благородные братки плевали на деньги, когда речь шля о том, чтобы отомстить за правое дело. Но в реальной жизни, как он понимал, дело обстояло несколько иначе.

— И это есть хорошо, — сказал он с акцентом, каким обычно в российской телерекламе наделяют немецких бюргеров.

Встреча с Брюшным, организованная при посредничестве неудачницы Алиски, прошла на удивление гладко. Бандит, лично прибывший на «стрелку» в аэропорту Лос-Анджелеса, не скрывал своего удивления.

— Чегой-то я не пойму! — чесал он бритую репу. — То ты у нас с комитетом дела делаешь, теперь вот тут окопался! Что ты за человек такой?

Иван погасил сигарету в пепельнице и передал Брюшному небольшой дипломат.

— Твои деньги, как договаривались!

Иван вполне мог просто перевести их на счет Брюшному, но знал, что так оно будет лучше. Эффектнее. Бандит приоткрыл крышку и тут же захлопнул. Посмотрел на Ларина с восхищением, которое последнему, что скрывать, было приятно.

— Слышь, — Брюшной сглотнул, — расскажи, а!

— О чем?

— Ну… Как это все понимать!

Ларин вздохнул.

— Тебе, мой друг, понимать ничего не нужно. Кроме одного. Второе твое появление в моей жизни или жизни Алисы будет стоить жизни тебе. Вон посмотри!

Брюшной обернулся. В двух десятках шагов от них за столиком со скучающим видом сидел человек в плаще. Второй, точная его копия, стоял у стойки, потягивая кофе.

— Твои ребята? — осведомился он недоверчиво.

— Ну что ты! — Иван покачал головой. — Я ведь не бандит, а простой честный американский, — он подчеркнул это слово, — гражданин! От всех возможных неприятностей меня охраняет Федеральное бюро расследований!

Брюшной закивал, хотя происходящее совершенно не укладывалось в его бедной на серое вещество голове.

— Я могу идти? — осторожно спросил он.

— Идите, гражданин Брюшной! — закончил самым наглым образом Ларин. Бандит был морально раздавлен, но Иван не мог упустить случая еще раз продемонстрировать свое превосходство.

Он выждал несколько минут после ухода Брюшного, прежде чем покинуть здание аэропорта. «Специальные агенты», нанятые по совету Фитцсиммонса среди безработных актеров, проследовали за ним, образовав небольшой, но эффектный эскорт. Иван вытер со лба пот. Хорошо, что при Брюшном удалось сохранить лицо. Алиска, которая еще не врубилась в суть спектакля и принимала все за чистую монету, подбежала к нему, драматически заламывая руки. Во время встречи она сидела в машине под наблюдением самого настоящего телохранителя, также одолженного Колином.

«Можно пристроить ее в какую-нибудь мыльную оперу?» — подумал Иван. Хотя этого добра, в смысле плохих актрис, здесь и своих хватает. Но подвинулся же Голливуд ради русского сценариста, автора дешевого чтива. Почему бы и еще чуток не потесниться?

— Ваня! Ты правда им заплатил?! — она всматривалась в его лицо.

Очевидно, не верила, что такое возможно. В самом деле, он бы и сам еще недавно не поверил, что есть дураки, способные совать голову в пасть тигру ради женщины, которая предала его и подставила.

— Слушай! — продолжила она, семеня рядом. — Может быть, мы теперь найдем этого урода португальского и заберем мои деньги? Я догадываюсь, где он может быть!

Иван остановился и посмотрел на нее.

А потом со всего размаха влепил настоящую, не киношную пощечину.

Глава 2. Маконго

(1)

На высоте десяти тысяч метров над Атлантическим океаном летел «боинг». Поднявшись из аэропорта в Майами, он направлялся в Южную Африку. На борту самолета в числе прочих пассажиров находились Павел Розен и Нюта. Авантюристские наклонности последней, по мнению Баренцева, следовало направить в мирное русло, пока не случилось чего-нибудь похуже, чем история с Асуровым. Нюта летела в качестве медицинской сестры, хотя было весьма маловероятно, что ее помощь понадобится. Тем не менее девушка чувствовала ответственность за возложенную на нее миссию, в салоне она несколько раз вытаскивала свое удостоверение, украшенное разноцветными печатями.

— Документы есть! — сказала она Павлу, делая ударение, как почтальон Печкин, на букве «у». — Вам поставить банку, больной?

— Банки, Нюта, а не банку. Ты русский забыла, или тебя в Женеве и этому не успели выучить?

— Фи! — Нюта сопела сердито. — Это же шутка, каламбур… поставить банку. Па, до тебя как до жирафа, честное слово, доходит!

— Но-но, барышня, не забывайтесь! — улыбнулся Павел. — Хорошо, что здесь по-русски не понимают, а то твое поведение может кого-нибудь вогнать в шок…

— Я понимаю по-русски! — обернулась к ним малышка лет десяти, сидевшая в кресле перед Анютой.

— Вот, пожалуйста! — развел руками Павел.

— Шок — это по-нашему! — продолжила девочка.

— Шокируешь их! — улыбнулась Анюта. — Другое поколение.

В Африку она напросилась, возвратившись из Берлина — и снова ни с чем. Чертов Северин как сквозь землю провалился — вместе с ее денежками. Она продолжала надеяться, что он появится, что его куда-то позвали дела, старалась не думать о том, что у него никогда не могло быть никаких дел. Может, он ввязался в какую-нибудь нехорошую историю со своей травкой. Но он всегда держался вдали от любых неприятностей. Собственно, никогда еще Нюта, наверное, не встречала такого осторожного человека. И если бы последовала тогда его совету и не пошла на вокзал, то избежала бы множества потрясений.

И вот теперь его не было. Наконец, мелькнула мысль, что у него могли возникнуть неприятности из-за денег. Его могли выследить. Как и, главное, кто — она себе не представляла, но это ведь не означало, что этого не могло произойти. Она многого себе не могла представить до сих пор.

Неужели из-за нее пострадал… Черт!

Нил не поднимал вопрос о своих деньгах, как будто их никогда и не было. Нюте и самой теперь казалось иногда, что вся эта безумная авантюра с колье, приключения с чеченцами, были лишь сном. Казалось невероятным, что она не только позволила втравить себя в эту историю, но и принимала в ней активнейшее участие. «Начинаю взрослеть», — мудро рассуждала она.

А сумку все же хотелось бы вернуть — такая прорва «зелени»! Подключать к этому Жиля она не хотела. Самой соваться — может выйти дороже. Баренцева было непросто найти, она подозревала, что он просто избегает ее. Нил не хотел осложнений — ее влюбленность, должно быть, напугала его. В конце концов, с ее характером можно было ожидать чего угодно.

— Здравствуй! — Нюта почувствовала, как он напрягся, услышав ее голос в трубке.

Нил Баренцев по-прежнему казался ей превосходным мужчиной, именно так — превосходным, в смысле — превосходящем всех ее знакомых. Особенно после того, как он так ловко вытащил ее из лап подлеца Асурова.

И сумел обелить ее честное или, скажем так, почти честное имя в глазах европейской общественности. Но тем не менее его светлый образ несколько померк после того, как ей стало известно, что Нил стал супругом Татьяны Захаржевской. Соперничать с собственной биологической матерью Нюта не собиралась. И все-таки по-женски было немного обидно.

Однако сейчас без помощи Нила было не обойтись.

— Готов поспорить, — сказал он, выслушав ее, — твой товарищ давно сидит с денежками на каком-нибудь солнечном пляже. Багамы, Карибы, Гавайи!

— Он не такой! — сказала она убежденно.

Нюта и в самом деле не допускала мысли, что он банально ограбил ее. Не тот человек! Он казался ей воплощением тех хиппи легендарных шестидесятых, что хотели жить в мире со всеми и с самими собой. Теми, что были так далеки от корысти. И потом, разве он сам не настаивал, чтобы она взяла деньги и уматывала, не встречаясь в поезде с товарищем, который оказался предателем и сволочью?

Может быть, уже потом, оставшись с деньгами, он не смог удержаться от соблазна?

А может, все его уговоры были только психологическим трюком, потому что он уже знал и так, что она непременно пойдет! И что пропадет там, может быть, навсегда! «В любом случае, — сказала она себе, — ты сама виновата! Нужно было думать!» Каждый сам виноват в своих несчастьях, разве не так? Во всяком случае, она виновата.

Однако были в этой запуганной истории безусловно и светлые моменты. В первую очередь — Жиль. Год, который она провела с ним в Женеве, многое изменил в ее жизни. Она поняла, что впервые по-настоящему влюбилась.

Он позвонил еще раз, когда они уже летели над Атлантикой. Говорил недолго, экономя денежки. «Он не жадный, он хозяйственный», — подумала Анюта. Бережливость бельгийца не вызывала у нее никаких отрицательных эмоций, все правильно. Ведь именно так и строилось хозяйство его родителей. Кажется, сам он так и не поверил в африканскую поездку, возможно, решил, что она не хочет говорить правду.

— Я пришлю тебе открытку! — пообещала она.

— Кто это был? — поинтересовался Павел.

— Жиль! — сказала она.

В свое время ей было ох как непросто убедить Павла в том, что среди разного сорта проходимцев, с которыми ей довелось пообщаться в Европе, затесался вполне приличный человек из большой и дружной семьи.

Розен кивнул и открыл одну из газет. Держаться в курсе новостей в последнее время стало почти невозможно. Дела отнимали большую часть времени, но он старался каждый вечер читать хотя бы понемножку, не обращая внимания ни на усталость, ни на что-либо другое.

Нюта посмотрела на отца с восхищением. Павел напрасно опасался, что дочь будет разочарована тем, что он превратился из делового человека в ученого червя. Но вышло наоборот. Теперь она относилась к нему с особенным уважением, что не могло не радовать. Впрочем, самой Нюте имевшаяся в наличии пресса не показалась интересной, она поболтала по телефону с какой-то женевской подружкой, благо переговоры оплачивал Ред-Рок, а затем снова принялась тормошить Павла. Совсем как ребенок. Он даже предложил попросить для нее у стюардессы раскраску или конфеты.

— Ну папа! — она замотала головой. — Это же Африка. Неужели ты сам не волнуешься! Тамтамы, гориллы, папуасы… Помнишь, как я зачитывалась Дарреллом?

— Никаких животных мы с собой не повезем! — сказал он категорически. — Если ты полагаешь, что я прихвачу с собой слоненка или жирафенка…

— Круто было бы! — на мгновение она задумалась над такой перспективой. — И мелкота наша была бы в отпаде!

— Что это за слог! — поморщился он. — В Европе нахваталась? Авантюристка! Ты хотя бы в музеях бывала?

— Угу! — нахмурилась Нюта.

Лачуга Северина была почище всякого музея. Мои университеты. Как все-таки обидно, если он и правда оказался предателем. Никому нельзя верить. Конечно, она сама виновата, такая прорва денег — соблазн. Интересно, устояла бы она на его месте? Наверное, нет. Во всяком случае та, прежняя Нюта. А что касается нынешней, то она еще сама себя не успела толком изучить. Знала только, что время безумных авантюр осталось позади. Словно кто-то свыше шепнул — хватит! Хватит испытывать судьбу, девочка!

А-а, в Африке горы вот такой вышины!

(2)

Этот человек прибыл предыдущим рейсом. Самолеты в недавно перестроенном аэропорту республики приземлялись несколько раз за сутки. Туристический сезон заканчивался, тем не менее после посадки здесь было порядком народа. Разного рода служащие обоих цветов кожи, какие-то модели с детской наивностью озирающиеся по сторонам и щебечущие, словно птички. Или идиотки. Человек, заметив камеру сопровождавшего их фотографа, напрягся. Впрочем, вряд ли дадут ему здесь снимать. В подобных местах очень ревностно относятся к проблемам безопасности. Он хорошо знал это по своему опыту — чем захолустнее местечко, тем свирепее полицейские. Один из них расхаживал неподалеку. Рубашка с короткими рукавами, мускулистые руки, кобура и блестящие наручники. Девицы-модели, заметив его, принялись шушукаться с таким видом, словно все, что они говорили, было непристойно. Негр улыбнулся, обнажив ряд белоснежных, как в рекламе, зубов.

Человек с презрением посмотрел и на него, и на восхищенных девиц.

— Господин Пабло Васкес!

Он снял темные очки, чтобы таможенник мог сравнить его лицо с фотографией в документах. Документы были фальшивыми, но лицо настоящим. Он трепетно относился к собственной внешности и решился бы на пластическую операцию только в случае крайней необходимости. И имя. Человек менял фамилии, как перчатки, но имя оставалось неизменным. Это тоже было принципиально. Отойдя от стойки, он сразу нацепил очки, однако его лицо успело привлечь внимание.

Васкес нравился женщинам. И сразу по прибытии в страну он имел возможность лишний раз в этом убедиться. Уже в аэропорту к нему приблизилась молодая женщина из тех, кого легче уложить в постель, чем настоящую проститутку.

— Простите, — обратилась она к нему с неопределенным акцентом, возможно, скандинавским. — Мне кажется, вы тоже впервые в Африке!

Васкес ничего не ответил, но это ее не смутило. Она слышала, как он разговаривал на английском с таможенником — значит, должен ее понимать.

— Меня должны были встретить, — продолжала женщина, и Васкес машинально отметил, что она лжет. — Возможно, вы поможете мне добраться до гостиницы! Вы не могли бы снять очки, я заметила, у вас очень красивые глаза!

Она улыбнулась. Он представил себе гостиничный номер, смятые простыни, сплетенные тела, пот, женские стоны. Было жарко.

— Я недавно перенес операцию и должен ходить так весь реабилитационный период, — сказал он, не ответив на улыбку. — Извините, но меня ждут дела!

Собеседница презрительно скривилась. Васкес не сомневался, что она записала его в гомосексуалисты, но ему это было до лампочки. Дамочка просто не знала, как ей повезло. Кое-кому из его случайных партнерш пришлось отправиться на тот свет — Васкес был профессионалом и свидетелей не оставлял.

(3)

В аэропорту Павел первым делом огляделся, опасаясь, что кто-нибудь из местных корреспондентов американских изданий, прознав о его приезде, уже поджидает их с Нютой. Нет, видимо, американские издания не держали здесь корреспондентов, а всех прочих они не интересовали. Температура была не такой уж и высокой. Возле здания аэропорта в тени их поджидал одинокий джип, за рулем которого сидел солдат. Он был вооружен помповым дробовиком внушительных габаритов, однако Розен получил подробные сведения накануне поездки и вид оружия его не обеспокоил.

— Господин Розен? — солдат отдал честь и скользнул глазами по спутнице Павла.

На Нюте были брюки — из-за которых между ней и Павлом вышла небольшая перебранка, скорее шуточная, чем серьезная. Девушке хотелось надеть шорты. Павлу не хотелось, чтобы солдатня пялилась на ее ноги.

— Боишься, что они забудут о субординации? — спросила она.

— Главное, чтобы ты о ней не забывала. Позволь напомнить, — сказал он, нахмурившись, — у тебя есть кое-какие обязанности!

— Да, сэр! — она приложила руку к голове.

— К пустой-то голове! — сказал он.

— Не такой уж и пустой! — надула губы Нюта.

— Ты не поняла, пустой — значит, без головного убора. В советской, а теперь российской армии честь не отдают с непокрытой головой. Если только речь не о голливудских фильмах, хотя в мамином фильме с этим вроде все в порядке…

— Клевая киношка вышла, правда? Жаль, что нас с тобой на премьере не было… Ну, поскольку мы работаем не на Советы, — сказала она, — то я буду прикладывать руку к своей пустой, как ты выразился, голове. А вдруг на этой самой базе больные солдаты? Я ведь должна буду оказать им профессиональную помощь!

— Не сомневаюсь, что тогда все там примутся симулировать! — сказал Павел. — У них наверняка есть штатный врач!

В споре поколений молодость уступила. Нюта, ворча, что так ей нипочем будет не загореть, облачилась в джинсы. Павел постарался также, чтобы она не забыла о головном уборе. В этой стране он был жизненно необходим.

Поездка заняла много времени. Сержант, сидевший за рулем, оказался на редкость немногословен. Впрочем, отвлекаться ему было нельзя. На улицах города приходилось следить за аборигенами. Дети, перебегавшие дорогу, заставляли Нюту вскрикивать от волнения. Движение здесь никем не регулировалось, как на заре автомобилизации в Европе. Как и тогда, основу движения составлял гужевой транспорт — повозки, запряженные волами. Также наблюдались велосипеды.

На выезде они пропустили автобус, перегруженный африканцами настолько, что казалось — еще немного, и он перевернется. Павел заметил, что сержант был рад убраться из города. Впрочем, здесь их подстерегала иная опасность. Желая как можно быстрее добраться до места, сержант прибавил газу, не обращая внимания на раздолбанную дорогу. Павел постучал водителя по плечу, тот кивнул и сбросил скорость. За городом началась пыльная саванна, слонов или леопардов нигде не наблюдалось. «Унылый край», — подумал Павел.

Через полчаса они добрались до ворот базы, обнесенной забором из гофрированного железа. У ворот их встретили охранник и большой ободранный пес, лежавший в тени у будки. Пес время от времени встряхивал головой, отгонял назойливых мух. Сама база представляла собой несколько казарм, окруженных складскими ангарами. Здесь находилось имущество и техника американского военного контингента. Сам контингент страну покинул, как только закончилась заваруха и власть была передана законному с точки зрения Соединенных Штатов правительству. Здесь остался только батальон, в чью задачу входило поддержание порядка, обучение военному делу правительственной армии и охрана излишков, лежащих мертвым грузом в этих самых ангарах. Судьба железяк пока была не определена. Работа, прямо скажем, не самая тяжелая, но начальник базы Джон Нейдер, которого перебросили сюда из-под Кейптауна, не по-христиански роптал на судьбу всякий раз, как только представлялась возможность. За те несколько лет, что он провел здесь, оживление на базе наступило лишь раз, когда упал этот самый метеорит. Джон Нейдер даже дал несколько интервью, прочитав которые можно было подумать, что падение этого самого метеорита, «малыша», как его иронически окрестили в прессе — его личная заслуга. Статья с фотографией Нейдера висела на стене у входа в его бунгало, рядом с графиком дежурств. По другую сторону от графика можно было видеть постер с обнаженной красоткой, позирующей на фоне пластиковых пальм. В руках у модели была автоматическая винтовка M16. Подпись под фотографией гласила: «Я люблю военных!» Рядом кто-то, возможно сам Нейдер, приписал маркером: «Так приезжай сюда, крошка!»

Джон Нейдер не скрывал своего скепсиса по поводу прибытия американского специалиста — в его глазах русский Павел Розен был американцем, точно так же, как себя Нейдер считал африканцем, несмотря на белобрысость и светло-серые глаза.

Узнав, что Нюта — дочь Розена, Нейдер тут же поскучнел. Перспектива флирта отпадала категорически — начальник базы не хотел проблем с американцами, не хотел проблем со своим африканским начальством. Он вообще не хотел никаких проблем. Только покоя и некоторых удовольствий, насколько они еще оставались ему доступны.

Над его ремнем нависало приличное брюшко, от которого он втайне мечтал избавиться, однако давняя эта мечта была давно погребена. Павел Розен недовольно посмотрел на Нейдера. Круглая благодушная физиономия и остатки белесой шевелюры. «Тебе бы, парень, рясу, и сошел бы за монаха — того самого хрестоматийного средневекового европейского монаxa — лицемера, выпивохи и бабника». Но вслух делиться своими мыслями с Нейдером он не стал.

— Камень был доставлен на базу сразу после обнаружения! — доложил тот расположившемуся по другую сторону стола Розену.

Бунгало было окружено складскими помещениями, в одном из которых и находился сейчас космический гость. Розен предпочел бы перейти прямо к осмотру, но решил быть дипломатичным. Судя по физиономии, Нейдер был из числа несостоявшихся честолюбцев. Павел Розен, как и Нейдер, не хотел никаких проблем.

— Вы имеете в виду — метеорит, — уточнил Розен и машинально прикрыл валявшийся на столе журнал с пикантными картинками пластиковой папкой — дабы Нюта не углядела.

Нейдер спрятал неприличное издание в ящик стола.

— Ага, вы ведь из-за него прибыли! Место падения до сих пор контролируется нашими людьми, хотя на кой черт это нужно, хоть убей — не понимаю! Там ничего нет, кроме огромной воронки. Я не круглый идиот! Допустим, для вас оно представляет интерес. О’кэй! Но от кого его охранять? Там на несколько миль вокруг никакого жилья. Впрочем, мое дело маленькое… — закончил он с видом человека, который надеется услышать разъяснения.

Разъяснения получить ему было не суждено. Розен попросил проводить его к «камню», и Нейдер встал. Ему было скучно, и сбрасывать гостей на ординарца он не захотел.

Парень возле склада ничем не отличался внешне от русского деревенского паренька. Не хватало только семечек. Вместо семечек он жевал жвачку, которую не вытащил, даже когда Нейдер с гостями остановился перед ним.

— Открывай!

Парень смерил взглядом Нюту и провел их внутрь.

Розен отметил про себя, что охрана поставлена из рук вон плохо. Чтобы проникнуть сюда, не нужно быть Рэмбо, уровень подготовки людей Нейдера, судя по всему, оставлял желать лучшего.

— Да, — командир базы заметил его скептический взгляд. — У меня нет людей, чтобы пасти ваш космический камушек и еще охранять дыру, которую он проделал в пустыне. Знаете, о чем я больше всего жалею? Что он не упал на голову кое-кому в Вашингтоне!

По пути к ангару к ним присоединился тот ободранный пес, что лежал раньше у ворот.

— Эту псину мои ребята подобрали из жалости! — сказал Нейдер. — Только зверь все равно дикий — не рекомендую ласкать, иначе за последствия не отвечаю.

Собака заметила Нютин ласковый взгляд и подошла ближе, низко пригнув голову. Нюта протянула руку.

— Осторожнее! — сказал Нейдер. — Я предупредил: если что — отвечать будете сами!

Пес подставил голову под ласку, даже заскулил от удовольствия.

— Черт! — Нейдер в самом деле был удивлен и этого не скрывал. — Эта тварь обычно никого близко не подпускает, кроме медика и повара! Надо же!

— Просто он тоже давно не видел женщин, — тихо прокомментировал сержант за его спиной.

В ангаре было прохладно, выходить обратно, под палящее солнце, не хотелось. Камень хранился на тяжелой колесной платформе, на которой и был доставлен на базу. Розен, взобравшись на нее, осмотрел поверхность космического гостя. Ему были известны результаты предварительных исследований, сделанных африканской группой. К сожалению, никого из ее участников на базе уже не было. То ли сочли, что их миссия выполнена, то ли просто сбежали от гостеприимного Нейдера.

С первого взгляда метеорит Нюту разочаровал — обломок темного камня, накрытый обычной мешковиной Рядом в специальном контейнере лежали осколки, собранные на месте падения. В отличие от нее Павел с благоговением прикоснулся к поверхности метеорита.

— Подумать только, — сказал он, — преодолеть такие расстояния!

Вдохновленная этой речью, Нюта тоже погладила камень и замерла ненадолго. Словно воочию увидела темные глубины космоса, где ему довелось побывать, тусклый свет далеких звезд, дыхание космического ветра и ослепительное пламя, охватившее его, когда метеорит вошел в земную атмосферу…

«Сила воображения», — подумала она, отняв руку. Или искусства — все это она, наверняка, видела в каком-то фильме.

— Хорошо, — тем временем говорил Розен Нейдеру. — Давайте посмотрим на место падения!

— Сегодня?! — Нейдер покосился на часы. — Можно подумать, что вы куда-то торопитесь! Этот булыжник уже никуда не полетит, и дыра завтра не зарастет…

Он хихикнул, посчитав, что пошутил вполне удачно.

— Вы же сами жаловались на то, что приходится держать там охрану! — напомнил Розен. — Сможете заодно снять с поста ваших людей, сколько бы их там ни было…

— Один, — сказал Нейдер. — Только неужели вы думаете, что это так просто делается? Сначала мы пошлем запрос в министерство, подкрепленный вашим заключением, потом дождемся ответа и дай бог, чтобы в течение недели…

— О, — сочувственно кивнул Павел, — бюрократия почище советской!

Тем не менее, поездка все же состоялась. Погрузившись в уже знакомый джип, один из солдат занял место за рулем. Вскоре они уже оставили базу далеко за спиной. Местность казалась безжизненной, тент над машиной защищал людей внутри от солнца, но не от пыли. Вокруг дороги расстилалась серая земля с редкими деревьями, где-то высоко в безоблачном небе парили птицы. Какой же русский не любит быстрой езды! Павел однако предпочел бы сейчас сбавить скорость, но не хотел показаться слабаком перед Нейдером. Тем временем впереди показалось что-то вроде небольшой рощи. Вскоре они уже передвигались под сенью деревьев.

— Терпеть не могу этот район! — заметил Нейдер. Он сидел напротив Розена. — Местные верят, что здесь живет какой-то злобный дух.

— Зао-Нео! — сообщил водитель.

— Ага… Думаю, что врут. Не один дух не станет торчать в таком поганом месте! Но люди здесь в самом деле иногда пропадают!

— Каннибалы?!

Нейдер покосился на него с улыбкой.

— Сэр, простите, но в наших краях никогда не ели людей, по крайней мере, на моей памяти. Хотя на этом континенте до сих пор кое-где человеческое мясо в почете. Только белых они все же предпочитают не трогать, как я знаю, хлопот потом с нами не оберешься. Видимо, черные желудки плохо переваривают белое мясо!

Водитель усмехнулся.

— Откровенно говоря, — продолжил его начальник, — я совершенно не понимаю, как можно сотрудничать с людьми, чьи папаши и мамаши еще не забыли вкус человечины. Давать этим ребятам здесь распоряжаться — большая ошибка, на мой взгляд.

— Вы рассуждаете, как расист, — заметила Нюта.

В машине воцарилось молчание, потом Нейдер хихикнул вполне дружелюбно.

— А я и есть расист, черт меня дери! Поживите здесь с мое, и посмотрим, как вы станете рассуждать. Нет, я не дикий человек и вполне допускаю, что из этих ребят лет через пятьсот может выйти что-нибудь толковое. Но поскольку я этого уже не увижу, то думаю, будет разумно относиться к ним сейчас адекватно их нынешнему состоянию! Хотите исторический пример? Бокасса, президент Центрально-Африканской Республики, лопал своих подданных. Коммунисты с ним дружбу водили в то время, такие же людоеды, черт возьми!

Павел нахмурился, но промолчал.

«А кто виноват? — подумал он. — Принимали каннибала, как близкого друга советского народа. Помнится, он еще обеды давал, когда гостил, а потом оказалось, как признался его личный повар, ветчинка да колбаска, которую они с собой возили, была тоже из человечины. Так что Нейдер, в общем-то, прав насчет каннибалов. Во имя солидарности мы и не на то способны».

Нюта, однако, была настроена продолжить дискуссию.

— Почему же вы не уедете? — спросила она, едва сдерживая негодование.

— Почему? Потому что Африка — это мой дом, милочка! В конце концов, от добра добра не ищут! Вам, полагаю, в Америке тоже не все по душе, но вы ведь не собираетесь из-за этого уезжать на край света. И совершенно правы — везде одно и то же дерьмо, извините за выражение. Правда, развлечений тут у мае маловато. Лет пятнадцать тому назад, когда я перебрался сюда, вернее, когда меня сюда перебросили из-за штабных интриг, здесь еще было на что поохотиться. Все эти организации по охране окружающей среды понятия не имеют, что здесь происходит, ну а я… Я, как все! — добавил он, оправдываясь. — Если несчастную тварь все равно прикончат, то почему бы это не сделать мне — профессионалу? Вам когда-нибудь случалось встретиться с леопардом один на один? Первое желание — бежать! Бежать, пока ноги несут! Но это и есть ошибка, господа! — вещал Нейдер, которому явно нравилось изображать из себя Большого Белого Охотника.

Сейчас, возможно, он представлял себя кем-то из персонажей Хемингуэя. Его пальцы задвигались, заряжая воображаемое ружье.

— Пока вы держите зверя на мушке, он ваш! Неважно, что у вас в руках — дробовик или пистолет, даже такой дрянной, как я заметил в вашей сумочке, мэм, — заметил он, обращаясь к Нюте. — Должен сказать, что если это не зажигалка, — я ведь мог и ошибиться, — то там ему не место, совсем не место… А вот дадите деру и можете считать, что ваша песенка спета!

Нюта презрительно поджала губы. На великого специалиста по африканской охоте Нейдер мало походил, скорее, на тех, тоже хрестоматийных, пьянчуг, что протирали штаны в здешних барах с начала освоения Африки, заливая доверчивым приезжим о своих великих подвигах.

Место падения метеорита, как и обещал Нейдер, охранялось. По периметру были протянуты красные ленты, почему-то напомнившие Павлу советский Первомай. Въелось красное в память — архетип сознания, не выбьешь ничем. Ленты трепетали на ветру, за лентами в палатке обнаружился солдат. Последние несколько часов он провел в объятиях Морфея, и только шум подъезжающего джипа заставил его вылезти наружу. Это было ясно и по его помятой форме, и по не менее помятой физиономии. Впрочем, упрекать его было особенно не за что. На яму, оставшуюся от падения, никто не претендовал. Павел про себя досадовал, что местные власти проявили столь усердное рвение Это могло привлечь дополнительное внимание конкурентов. Того же ГРУ. Забавно судьба играет людьми, вот и «родное отечественное» ведомство, распростершее крылья над всей планетой, — крылышки летучей мыши, — кстати, на гербе их эта тварь, — стало его противником.

Павел огляделся. Агентов ГРУ поблизости не наблюдалось, местность вообще была безжизненной и просматривалась на несколько километров во все стороны.

Солдат доложил, что за смену никаких происшествий не было, покосился на Нюту.

— Прилетел оттуда, — счел нужным пояснить Нейдер и ткнул пальцем куда-то на северо-восток.

Павел подошел к краю кратера с той стороны, где спуск был более пологим, и стал осторожно спускаться по осыпающейся стенке. В том, что касалось его проекта, это место представляло мало интереса. Песок, кое-где спекшийся в черную остекленевшую лаву, едва ли приобрел какие-то уникальные свойства в результате метеоритного удара, тем не менее, следовало взять образцы для последующих лабораторных анализов. Павел сделал знак — и Нюта заскользила вслед за отцом. Нейдер остался на краю, сняв шлем, он вытер капли пота — солнце еще не пекло по-настоящему, но тучному капитану уже было жарко.

— Дыра, и больше ничего! Извините, — сказал он Нюте, прикинув, что американка может что-нибудь не так понять.

Они же там все нервные в своей Америке. Нейдер много об этом читал. Стоит подать даме руку или уступить место, вот вам уже и причина для судебного процесса по поводу половой дискриминации. Нет, ребята, Джон Нейдер не поедет в Америку. Здесь и умрет. Нельзя, впрочем, сказать, чтобы капитана отличала какая-то особенная галантность. Тем не менее, он подал руку Нюте, помогая выбраться из кратера. Она поблагодарила и поправила ремни фотокамеры — снимки, сделанные ею, должны были присоединиться к обширной коллекции, уже полученной в Ред-Роке, ну и себе кое-что на память, конечно.

Павел еще немного побродил внизу, всматриваясь в землю, словно в ней могло скрываться что-то действительно важное. Сокровища древних царств, стертых временем с лица земли. Он вздохнул, улыбнулся и поспешил присоединиться к дочери. Оставлять ее одну в компании этих солдафонов не хотелось. У Джона Нейдера был вид человека, который способен и на сальности.

— Ну-с, ваше заключение, док? — крикнул капитан. — Можно эту лавочку сворачивать? У меня и так дел по горло!

— Это не мне решать! — Павлу пришлось его разочаровать. — Но не думаю, что здесь осталось что-нибудь интересное…

— Сомневаюсь, что здесь оно когда-нибудь было! — сказал Нейдер. — Ну, поехали, док, пока солнце не припекло. Здесь вам не Майами, честное слово. Черным проще, они привыкли, на них не смотрите!

Павел увидел, как Нюта нагнулась, чтобы поднять какой-то заинтересовавший ее предмет, потом поднялась и улыбнулась ему через плечо. С каким-то восхищенным удивлением он подумал о том, что дочь превратилась в настоящую красавицу.

Нюта показала ему бутылочный осколок.

— Суровая рука цивилизации добралась и сюда…

— Вы бы поосторожнее, — заметил Нейдер, — порежетесь, заражение… А я окажусь в результате виноват!

(4)

Стрелок стоял среди деревьев на холме. Деревья были словно поражены какой-то болезнью, их стволы были перекручены самым немыслимым образом. На самом деле так и было задумано матушкой-природой. На стволах прятались маленькие изумрудные ящерицы, которые попрятались при его приближении. Помимо ящериц имелось множество насекомых — место было не ахти с точки зрения комфорта. Однако стрелок искал не комфорта. Это место идеально подходило ему, потому что с этой точки просматривалась дорога, в то время, как он сам оставался недосягаемым для чьих-либо взглядов. Он внимательно осмотрелся, чтобы убедиться, что среди гадов нет ядовитых и, не обнаружив таковых, устроился поудобнее, ожидая свои жертвы. У него не возникало никаких романтических ассоциаций — хищник, поджидающий жертву, и тому подобное. Он просто делал свою работу. На его счету было немало жертв, но он был профессионалом и не страдал угрызениями совести и ночными кошмарами. И психоаналитик ему понадобится еще не скоро. Совесть его была спокойна — если бы не эта работа, ему пришлось бы влачить довольно жалкое существование. Он умел только убивать. Делал это чисто и красиво. Любой из его выстрелов был достоин отдельного фильма. Выбор пал на него, потому что он был не только превосходным убийцей, но и обладал прекрасной способностью к мимикрии. Почти как те ящерицы, что были вспугнуты им сейчас. Только прикрываться ему приходилось не листьями и ветками — обычно он работал в городе. Там от него требовалось выглядеть мирным обывателем.

Сейчас он предпочел обойтись без маскировки — никаких листьев на каске, камуфляже. Высокие сапоги, которые должны были защитить его от укусов змей или насекомых. Плащ был свернут и упакован в сумку — он знал, что ничего нельзя оставлять просто так, в сверток могут заползти скорпионы. Стрелок предпочел экипировку обычного охотника. Такие попадались здесь, несмотря на отсутствие потенциальной добычи. Наносить на лицо краску ему не требовалось — он был черным, почти таким же черным, как местные, только родился и вырос на другом континенте и здешние жители были ему столь .же чужими, как эскимосы или австралийские аборигены.

Несмотря на близость военных, стрелок не опасался, что они помешают. Он уже хорошо изучил распорядок, которого придерживаются на базе.

В его распоряжении была швейцарская винтовка. Швейцарское оружие надежно так же, как швейцарские часы. И лицензия на охоту. Лицензии давали без проблем, поскольку редких животных в этих краях давно уже не осталось. Он прикрепил к винтовке оптику. Осмотрел окрестности. С этой штукой можно было запросто подстрелить муху на придорожном камне, вон там, на повороте дороги.

Были и сошки, но он предпочел пристроить ствол на одну из веток, в том месте, где она сходилась со стволом. Ветка не пружинила, обзор был великолепный.

Глубокий вдох. Кровь наполняется кислородом, дрожание оружия в руках на несколько мгновений прекращается совершенно. Впереди на дороге показалась машина — та самая. Движение здесь было не слишком оживленным, — стрелок улыбнулся, — за все время, пока он здесь, никто не проехал и не прошел мимо. В прицел можно было разглядеть головы людей, сидевших впереди.

Их инструктор вместо мишеней использовал тыквы, в которые вставлял пакеты с бычьей кровью. От выстрела тыквы разлетались, кровь брызгала во все стороны. Новобранцев иногда тошнило. Зато потом они были готовы ко всему. К тому, что их мишени — живые люди, а не деревянные силуэты… Они были готовы убивать. Ради этого все и делалось.


Павлу показалось, что его стегнули раскаленным прутом. Пуля задела плечо. Кровь потекла по руке, пропитала рубашку. Водитель повалился на колени Нейдера, заливая его своей кровью. Машину повело в сторону. Павел действовал инстинктивно — перегнулся через сиденье водителя и, схватив забрызганный кровью руль, повернул его в сторону, пытаясь вывести машину назад, на дорогу. Лес впереди неумолимо надвигался на них. Окровавленный руль выскользнул из его пальцев, когда машина налетела на какое-то препятствие, должно быть, камень.

В следующее мгновение она врубилась в зеленый кустарник и понеслась вниз по склону, каждую секунду грозя перевернуться вверх колесами. Это и случилось, но уже когда они были в самом низу. «Лендровер» завалился на бок, выбросив живых и мертвых на землю. Розен метнулся к Нюте и выхватил ее из-под кузова, который едва не придавил девушку. Нейдер лежал мешком на земле, Павел прикоснулся к его шее, хотя и так уже было ясно, что она сломана.

— Бежим! — Он подхватил Нюту под руку и потащил прочь. Он не знал, куда им сейчас лучше бежать, но уходить было нужно немедленно. Убийцы наверняка захотят проверить, живы их жертвы или нет.

— О Господи, ты ранен! — В первое мгновение ей показалось, что он вот-вот истечет кровью.

Но останавливаться было нельзя — следующий выстрел мог быть куда удачнее.

— Бежим! — повторил он.

— Подожди! — Нюта соображала, похоже, лучше его. В ее руке оказалась зажигалка.

— Скорее!

Она открутила крышку топливного бака, бензин тут же стал хлестать на землю. Метнула в сторону машины открытую зажигалку — ту самую, в виде маленького изящного пистолета. Взрыв прозвучал за их спинами. Пламя взвилось за деревьями.

Это было разумно. Так они собьют со следа возможную погоню. Пройдя несколько метров, Нюта беспомощно огляделась. В городских джунглях она ориентировалась куда лучше. Там, даже в незнакомом городе, чужой стране она смогла бы найти убежище. Однако здесь ее интуиция, приобретенная во время бродяжничества, оказывалась совершенно бесполезной. Лес выглядел одинаковым. К счастью, он не был непроходимым — здесь не нужно было продираться сквозь кустарник с помощью мачете, как это любят показывать в голливудских боевиках. Она двинулась дальше наугад, уводя за собой Павла. Пока что за ними не было слышно ни криков, ни выстрелов, а впереди тем временем послышалось журчание.

— Туда! — она показала на спуск к воде. Берег был покрыт густым кустарником, они пробрались сквозь него.

Течение было быстрым, а дно глубоким — ветка, которой Анюта попыталась нащупать дно, ушла в вязкий ил, и девушка едва не кувыркнулась в воду. Выругавшись, она бросила палку и повела Павла по берегу. Здесь не было тропинок.

— Смотри! — зашептала она и схватила его за здоровую руку, показывая вперед.

То, что виднелось впереди на воде, сначала показалось Павлу похожим на гребенчатую спину крокодила. «Чему радоваться, — подумал он, — не время наблюдать за фауной…» Или Нюта полагает, что сейчас у них есть шанс положить конец всем мучениям разом?

— Это лодка! — пояснила она.

Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, но, тем не менее, это действительно оказалась лодка, привязанная к одному из деревьев на берегу. Довольно беспечно было со стороны владельца оставлять ее здесь без присмотра. Перебраться в нее оказалось не так просто. Наконец Павел устроился в раскачивающейся посудине, которая едва не черпала воду бортами.

«Я точно не выплыву, — подумал он, — а если и удастся, то в этой водице полно микробов. А вот крокодилы здесь не живут…»

В лодке было по лодыжки воды, в ней бесцельно блуждала длинная тонкая пиявка вроде родного русского волосатика. Нюта брезгливо попыталась придавить мерзость, но не сумела. Какие еще твари живут в этой мутной водице, лучше было и не думать.

— Осторожнее, — попросил он Нюту, — если ты будешь вертеться, мы пойдем ко дну…

Она наложила повязку из собственной рубашки: медицинская сумка осталась в машине. «Рану надо прижечь, — подумал Павел, — разжечь костер и… Только, может быть, уже поздно». В этой душной влажной атмосфере промедление было губительно, но лодка не могла двигаться быстрее.

Они плыли медленно, словно не по воде, а по густой патоке. Какая-то птица методично повторяла один и тот же звук, сидя над ними в ветвях. Казалось, они будут вечно так плыть и конца-края не будет этой чертовой реке. Чем дальше, тем больше Павла охватывало странное чувство, будто все это уже случалось с ним раньше. Была эта река, Нюта, сосредоточенно орудующая веслом, словно заправский гондольер.

«Где я это мог видеть? В прошлой жизни? Дежа-вю, вот что это такое… Может быть, старик Харон…» Он не продолжил мысль, чувствуя, что начинает впадать в забытье. Нужно было держать себя в руках и не сползать ни в коем случае набок. Крушение «Титаника»… Павел Розен в роли Леонардо Ли Каприо, Нюта — Кейт Уинслет… Он, естественно, идет ко дну. Таня будет гордиться мужем-актером… Это бред начинается, вот что… Плохо дело.

— Как ты? — спросила Нюта обеспокоено.

В это время в зеленом своде над ними появился просвет. Лучи ослепительно яркого африканского солнца осветили ее, словно софитами. Яркий ореол, похожий на нимб…

— Прекрасно! — сказал он, улыбнувшись, и вцепился в края лодки, сползая в мутную жижу на ее дне.

«Только бы не перевернуть лодку!» — мелькнуло в мозгу.

Этот первый обморок был непродолжителен. Солнце по-прежнему стояло в зените, когда он снова открыл глаза. Над ним склонилось испуганное лицо Анюты.

В памяти возникли какие-то сцены из прочитанного или виденного когда-то в кино, какие-то партизаны в лесу, немцы по следам идут с овчарками.

— За нами гонятся? — спросил он.

— Нет… — сказала Нюта.

Она постоянно прислушивалась к лесу, понимая, однако, что когда они услышат погоню, будет уже поздно. Здесь, на этой речке, они — прекрасная мишень. Однако, птицы беспечно тараторили в листве. Если кто-нибудь двигался бы по лесу — они первые предупредили бы криками. Во всяком случае, так должно было произойти согласно приключенческим романам. Нюта понадеялась, что в этом случае авторы говорили правду. А что, если здесь другие птицы, те, что и глазом не моргнут, даже если мимо протопает пехотная дивизия? Но делать нечего. Не было в ее распоряжении волшебного инвентаря из русских сказок — махнешь платком, и разольется за тобой море глубокое, бросишь гребень, и вырастет лес дремучий. Ощущение беспомощности и беззащитности… Одно хорошо — каннибалов, по уверениям покойного Нейдера, в этих лесах не водилось. Как говорится — пустячок, а приятно.

— Прости! — сказал он.

— За что? — она и в самом деле не понимала.

— Уверен, что эти люди — кем бы они не были, охотятся за мной. Если бы ты осталась дома, то была бы в безопасности…

— Не говори глупости! — сказала она категорично, словно была старшей из них двоих. — Ты здесь не при чем — ты ведь не мог знать, что произойдет! А влипнуть в дерьмо я могла где угодно — у меня это неплохо получается!

— Нюта, не выражайся! — сказал он полушутя.

— Думаешь, это из-за метеорита? — спросила она.

— Не знаю… — сказал он.

Он подумал, что, возможно, дело в его мнимом преступлении — вспомнились мексиканцы, о которых ему говорил сосед по камере. Да, конечно, его запугивали тогда, но кто-то из этих горячих мексиканских парней мог и в самом деле посчитать его совратителем малолетних.

Голд, который предупреждал Татьяну, был в сущности прав — его реабилитация была весьма условна. Даже если ангел спустится с небес и объявит на все Соединенные Штаты, а также Мексику о его невиновности, все равно останется тень сомнения. «Не он первый, не он последний… — говорил Голд. — Взять, к примеру, Романа Поланского, который тоже был фактически подставлен маленькой стервой. Он вовремя сбежал в Европу, чтобы не оказаться в лапах правосудия, и до сих пор не может появиться на территории Соединенных Штатов. А эта маленькая стервочка, которая давно уже превратилась в большую взрослую стерву, заявляет, что готова встретиться с ним для обсуждения финансовых вопросов…»

Они оставили лодку возле тропы, которую заметила Нюта. Есть тропа, значит, где-то поблизости люди.

Выбраться из лодки оказалось куда сложнее, чем влезть в нее. Но он с этим справился.

Тропа вывела их из леса. Девушку и раненого мужчину, который уже еле переставлял ноги.

(5)

Воздух был наполнен густым запахом пыли. Солнце припекало. Гудели мухи, несколько липучек под потолком были облеплены крупными насекомыми. Некоторые из них шевелились. Глядя на них, Васкес испытал чувство гадливости. Какая мерзость! Следовало бы убрать эту дрянь, но он не рискнул бы прикоснуться к этим лентам. Кроме того, тогда от мух не стало бы совсем житья.

Солнечные лучи освещали длинную улицу, уходившую в никуда. Вдоль улицы стояли дома под крышами из гофрированного железа. Если бы ему сказали, что остаток жизни он проведет здесь, он тут же, не раздумывая, застрелился бы. Впрочем, и здесь люди живут. По улице прошла темнокожая девушка. Васкес проводил ее взглядом, удивляясь, отчего некоторые находят африканок сексуальными. Лично он не испытывал ничего, похожего на возбуждение.

Васкес подошел к распахнутому настежь окну и выплеснул в серую пыль кофе из чашки. Кофе был неплохим, но за те несколько секунд, которые он провел, бреясь, в него успела плюхнуться жирная африканская муха.

— Жалкая смерть! — заметил он мухе.

Васкес был в приподнятом настроении и такие мелочи, как испорченный кофе, не могли его, это самое настроение, испортить.

Правда, в этом занюханном африканском городишке многого не хватало. Он с наслаждением выпил бы бутылку холодного пива, а не баночной гнуcи, которую здесь можно было купить. Но подобные лишения — всего лишь почти обязательная составляющая его работы. Они придают ей необходимую пикантность, без них жизнь стала бы пресной, а Васкес, несмотря на возраст и весьма специфическую профессию, все еще оставался романтиком.

Темные волосы, короткая стрижка. В тропиках чем короче волосы, тем лучше — пот быстрее стекает, и насекомым некуда забраться. Правда, господин Васкес в джунгли не собирался, но кто знает, как обернется дело. Не всегда удается таскать каштаны из огня чужими руками.

В его карих глазах порой вспыхивали хищные огоньки. Пабло умел произвести впечатление на клиентов, которые предпочитали иметь дело с суровым профессионалом. Боже, он не сомневался, будь у него на физиономии несколько шрамов, они бы валялись у него в ногах, как у звезды экрана. Эти люди ничего не понимали в его деле. Самый лучший убийца — тот, кто не выделяется из толпы. И расставаясь с заказчиками, он спешил смешаться с толпой. А что касается шрамов, то они были. Пластические операции встали ему в кругленькую сумму. Зато теперь у него не было особых примет. Обычное, ничем не примечательное лицо.

Он расправил плечи, красуясь. Подумал, как это глупо должно выглядеть со стороны. Но рядом не было никого. Как правило, он держался скромно, даже при женщинах, которые, инстинктивно угадывая в нем хищника, ожидали агрессивного поведения. Это раздражало Васкеса. Впрочем, связывать судьбу с какой-нибудь дамочкой он не намеревался. Разве что под старость, если ему дадут дожить до старости. А почему бы и нет? Шакал до сих пор гуляет на свободе. Вот тогда он обзаведется молодой и красивой женой, которая родит ему ребенка, а он будет заливать им про свою жизнь, ибо о том, чем он на самом деле занимался, он не расскажет даже на исповеди в свой последний час. Подумав об исповеди, он вытащил нательный крест и истово поцеловал его.

Он напряг мускулы на животе, они проступили рельефно. Женщинам это нравилось. И за это он их тоже презирал. Что тело? Тело только орудие, ему ли не знать, как легко оно умирает. Что остается потом, вот вопрос!

Несмотря на крайний практицизм, Васкес был склонен к метафизическим размышлениям. Интересно было знать, куда отправились его жертвы? Не встретят ли они его у ворот вечности, чтобы отомстить? А ему будет все равно, он будет бесплотен! Он не боялся их.

Посмотрел в окно. Окно выходило на улицу поселка с одноэтажными низкими домиками. Кирпич, листовое железо — это самое лучшее. А так — по большей части глинобитные домики. Еще недавно здесь, очевидно, крыли их соломой.

В пыли копошились ребятишки.

Комната была почти пустая, если не считать древнего гардероба, в котором, должно быть, держали свои макинтоши знаменитые охотники прошлого. Также здесь находилась железная кровать и неожиданно изящный столик на резных ножках. Столик порадовал человека. Пабло Васкес мог найти местечко получше в гостинице, но не хотел светиться… Кроме того, он хорошо знал, что за люди будут его соседями.

Большой белый человек в Африке. Он всегда мечтал побывать здесь, но никогда не полагал, что придется сделать это в связи с таким делом.

Этот парень был его тезкой, его звали Пол. Точнее, Павел. Изощрились родители или славянские корни? Дополнительной информации по объекту предоставлено не было. Возможно, заказчик ею не располагал, возможно, просто не желал давать больше, чем нужно. Васкеса это не удивляло, а совпадение имен не вызвало ни на мгновение душевного трепета. Мало ли в Бразилии Педро?

Он занимался этим делом уже не первый год. Все очень просто. Многим людям приходится решать проблемы, связанные с применением силы. Вполне обычным, зачастую даже респектабельным людям. Вот тут и появляется он. В этом случае, правда, пришлось прибегнуть к помощи напарника. Напарник был из черномазых, но отличный стрелок, прошедший несколько локальных конфликтов. Здесь он был незаменим, опыт работы в тропиках, черная физиономия. Сам Пабло заметил, что становится с каждым разом все осторожнее. Он уже не раз испытывал удачу, но везение может кончиться! Он становится суеверен и чаще молится, чем прежде!

Он включил приемник, прокрутил настройку, пытаясь уловить в какофонии смешанных звуков что-то близкое его теперешнему настроению. Темнело. Васкес отследил американца до того момента, как тот вместе с девицей покинул город. Со вчерашнего дня снайпер находился недалеко от базы Нейдера, ожидая приезда Розена. Васкес предупредил его по мобильному, но стрелять было нельзя: на базе американца уже ждали. Пришлось ждать. Если бы Розен решил заночевать в гостях у Нейдера, а не отправился сразу к метеориту, то прожил бы на день дольше. Снайпер доложил своему нанимателю о том, что намерен перехватить их на обратном пути. Васкес был уверен, что вопрос можно считать решенным. Он уже не один раз сотрудничал с этим человеком, прибегая к его помощи в тех случаях, когда приходилось действовать в таких условиях, как здесь. Васкес плохо ориентировался в лесах и, кроме того, был изрядным чистоплюем. Месить пыль и грязь он предоставлял другим — пыли ему хватало и здесь. Он хорошо представлял себе то, что должно сейчас произойти там, на дороге. Один выстрел — и, если повезет, можно убить двоих в машине. Оставшимся просто будет некуда деться на открытом пространстве. Может быть, он напрасно решил не участвовать в этом. Охота на человека — кто один раз участвовал в ней, уже никогда не станет охотиться на иную дичь.

Васкес посмотрел на часы. Неизвестно, сколько времени проведет Розен на месте падения. Скажем, час — максимум. Васкес плохо представлял себе, что может искать американец на этом месте. А вдруг он там останется до вечера — кто его знает? Придется отложить операцию до следующего дня. Наниматель Пабло Васкеса не ставил жестких ограничений по времени. Его единственным условием было: Павел Розен не должен вернуться в Штаты.

Подождав еще немного, он решил связаться с молчащим напарником.

— Как у нас дела? — спросил он.

— У нас небольшая проблема! — сказал спокойно снайпер. — Две небольших проблемы!

— Что случилось? — поинтересовался Васкес после небольшой паузы и почувствовал, как кровь приливает к лицу от гнева.

— Не беспокойтесь, я все улажу, — сказал снайпер. — К вечеру дело будет закончено.

Снайпер обращался к нему, как к вышестоящему. Никакого боевого братства и тому подобной фамильярности. Васкес выступал в роли нанимателя и требовал соответствующего отношения. Кроме того, ему не нравилось, что чернокожий может обращаться к нему, как к равному. Снайпер почувствовал это и нисколько не обиделся. Ему было все равно.

— Машина слетела с дороги и загорелась. Крайне неудачно вышло, — сказал он.

— И?!

— Я не мог осмотреть ее — пламя очень сильное. Но кто-то уцелел — скорее всего сам американец и девушка.

— Почему ты так думаешь?

— Я ранил его. А рядом с машиной, на листьях, следы крови. Кроме того, я нашел следы. Мужские ботинки и женские. Я иду за ними, но, кажется, они нашли лодку. Только далеко им не уйти. Я хорошо изучил местность, эта река впадает в болото и вокруг нет никаких поселений. Они сдохнут, даже если я не найду их раньше. Кроме того, американец сильно ранен. До базы им пешком не добраться и я их скоро найду!

Специалист хренов!

— Очень надеюсь, что так! — сказал Васкес. — Только я все-таки не могу понять, как это могло произойти.

— Вы помните парня, который стрелял в Кеннеди? — спросил снайпер.

— Помню! — сказал Васкес, сдерживая негодование — вопрос подразумевал какой-то логический фортель, который, по его мнению, сейчас был менее всего уместен.

— Эксперты, работавшие над этим делом, пришли к выводу, что версия убийцы-одиночки невероятна, учитывая полученные ранения. Пуля должна была летать, как птичка, по машине президента, чтобы нанести те ранения, которые получили Кеннеди и его спутники!

— Ну и что?

— А то, господин Васкес, что у меня таких волшебных пуль нет, и я не знаю, где их достать, честное слово! Говорят, что в Европе в прежние времена можно было договориться с дьяволом на этот счет!

Васкес вздохнул. Он еще балагурит, вы только послушайте! Очень жаль, что нельзя превратить этого парня в кусок мяса, как он того заслуживает. Во-первых, он сейчас вне зоны досягаемости. А во-вторых, это означало бы пришить курицу, несущую золотые яйца, из-за того, что одно из них оказалось не той пробы.

Отключив связь, он несколько секунд смотрел на приемник, словно не понимая, что это такое. Потом одним ударом сбил его на пол. Из динамика продолжала литься старая мелодия: «Don’t worry! Be happy!»

Сейчас это звучало как издевательство. Он отправил его ударом ноги в угол, вилка вылетела из розетки, и музыка, наконец, прекратилась. В комнату заглянул с удивленным, но не более того, видом Деннис. Казалось, на физиономии слуги написано раздражение из-за того, что пришлось отвлечься от каких-то своих дел. И зло на нем срывать было нельзя — не те времена.

— Упал и разбился! — пояснил Васкес.

Деннис поднял разбитый приемник, подобрал несколько отлетевших в сторону деталей и вышел. Приемник, кстати, вполне можно было починить и он, разумеется, не бросил его в мусорный бак.

Васкес остановился перед зеркалом. В зеркале отражалось искаженное бешенством лицо. Времени оставалось мало. Если им удалось выжить, если они не подохли в этих джунглях, то начнутся проблемы. Они могли уже связаться с кем угодно. Век мобильной связи, будь она неладна.

(6)

Дом казался пустым. Вокруг не было ничего, кроме остатков ветхой изгороди, ржавых бочек и примостившегося на одной из них черного ворона. Ворон не двигался, глядел внимательно на приближавшихся людей.

— Странно, — сказала Нюта. — Я думала, в Африке они не живут. Может, он на зимовку прилетел?.. Нет, сейчас ведь не зима, правильно, и вороны, кажется, не летают зимовать, а, папа?

Павлу птица показалось огромной. Когда она взмахнула крыльями, поднимаясь в воздух, свет словно померк. Далеко не улетела — села на крышу, рассматривая оттуда пришельцев.

«Правильно, — думал он. — Чует смерть».

В голове начинало кружиться. «Ранение-то пустяковое», — сказал он себе. Черт возьми, после и не таких травм люди выживают. Сколько было случаев на войне, когда солдаты собирали собственные кишки, вывалившиеся из распоротых животов. Их зашивали, и они жили дальше. Возможности человеческого организма в экстремальных ситуациях поистине беспредельны. Только вот есть один нюанс — мы в Африке, и здесь очень легко подхватить инфекцию. Похоже, именно это и произошло. Что теперь делать? Возвращаться в поселок нельзя — наверняка, их там уже ждут. Долго он не протянет, это тоже очевидный факт. Что ж, кто-то говорил, что во всем нужно видеть хорошую сторону. Вот он, в прошлом советский ученый, загибается от заражения крови в африканских джунглях… Ну, что ж, наверное, это лучше чем…


— Что за страна?

— Народно-Демократическая Республика Маконго, бывшая Восточная Родезия! В пятидесятых освободилась от протектората Великобритании, с тех пор там произошло порядка семи переворотов, пока ее маленький, но гордый народ не призвал на помощь нашу страну…

— Все понятно! — усмехнулся Розен. — Очевидно Нюте там не место!

— Напротив, — возразил Баренцев. — Я говорил совершенно серьезно. С тех пор, как янки поставили страну под контроль — там тишь да гладь. Революционеры перебрались в соседние страны, как тараканы из квартиры, где поработали дезинсекторы. Никому не хочется разделить участь Че Гевары!

— Черт возьми! — не мог удержаться Павел. — Вас послушать, Нил, так можно подумать, что вас радует эта всемирная американская экспансия!

— Я радуюсь тому, что вы и Нюта будете в безопасности, — парировал тот.


— Тебе плохо? — Нюта посмотрела отцу в лицо.

— Послушай, — сказал он, — главное — оторваться от них. Если задержимся, погибнем оба…

— Нет, нет! — она замотала головой. — Ты не можешь умереть.

— Они…

— Не говори ничего! — попросила она, и он действительно замолчал, пораженный тем, как это было сказано.

В ее голосе была уверенность. Та уверенность, для которой, как ему казалось, не было никаких причин. «Может быть, — подумал Павел, — она немного не в себе от случившегося». Но лицо Нюты было спокойным, и когда она заметила его испытующий взгляд, то добавила:

— Со мной все в порядке, не бойся…

Она наклонилась к нему совсем близко, так близко, что он почувствовал ее дыхание на своем лице. В этом было что-то глубоко интимное, так что Павел на мгновение испугался…

— Я не дам тебе умереть! — слышал он уже сквозь дымку, в которую проваливался…

«Спасения нет», — повторял он перед тем, как провалиться в забытье, и эти слова продолжали звучать снова и снова в его мозгу. О чем они — о спасении жизни или души? С жизнью ему придется расстаться. И чем короче будет агония, тем лучше. Лучше для всех — для него, потому что нет смысла продлевать мучения, раз надежды нет. И для Нюты, потому что тогда у нее остается небольшой, но все-таки шанс-Время остановилось, он не мог сказать даже приблизительно, сколько времени прошло, прежде чем он снова открыл глаза, но свет, который он увидел, не был тем светом, который встречает нас на другой стороне. Это был свет африканского утра. Нюта сидела рядом, привалившись спиной к стене. Она спала, рот был слегка приоткрыт. Возле руки лежал нож с темными пятнами на лезвии. Павел протянул руку и взял его. Это была ржавчина — не кровь. Никто не побеспокоил их в этом сомнительном убежище.

Интересно, сколько времени прошло? И что с ним? Он ощущал слабость, голова кружилась, когда он откинулся на подушку. Но это была слабость выздоравливающего. Он понимал, что все позади, что он не умрет от заражения. Там, снаружи, их могли подстерегать снайперы, вороны, гиены… Но это был уже другой вопрос.

Он почувствовал, что снова проваливается в забытье, но теперь он засыпал умиротворенный. Откуда-то возникла уверенность, что все будет хорошо. Теперь все будет хорошо.

Хозяин дома вернулся к полудню вместе с женой. Это был рослый туземец — те, что попадались до сих пор на глаза Нюте, отличались низким ростом. «Может быть, он из другого племени», — подумала она, но выяснять не стала. Объяснялись на английском, негр сказал, что его зовут Ату. Это было сокращение длинного имени, которое Нюта при всем желании вряд ли смогла бы повторить. Диалоги с Ату были более чем лаконичны — его словарный запас был, мягко говоря, ограничен.

Его жена, похоже, была той же породы, что и остальные аборигены — маленькая, щупленькая женщина с большими глазами. Нюта невольно подумала о том, как она уживается со своим гигантским супругом. В интимном плане. И тут же устыдилась неуместных мыслей.

В руках у хозяина была винтовка, под стать ему самому, огромная — какой-то раритет столетней давности.

Он прошел в дом и, ничего не говоря, осмотрел Павла. Покачал головой. Было ясно, что он считает — часы раненого сочтены.

— Он не умрет, — выдохнула Анюта.

Он посмотрел на нее пристально, потом на дверь, словно высматривая предполагаемых преследователей. «Конечно, — подумала она, — он сразу обо всем догадался. Он же охотник или что-то вроде того и сразу понял, что это за рана. А раз мы не обращаемся в юрод, значит, у нас проблемы».

Вопреки ее опасениям, договориться удалось легко. Хотя она ни слова не сказала о преследователях, Ату все понял. Нюта показала деньги. Вопрос был решен.

— Нюта, — повторила несколько раз его жена и улыбнулась. Имя ей явно понравилось.

«Теперь в африканской саванне будут бегать маленькие Анюты, — подумала девушка. — Если только им позволят традиции».

Женщина принесла воду для кипячения и, кивнув, оставила ее вдвоем с Павлом.

Когда-то в детстве Нюта восхищалась Ливингстоном. Но попасть в конце двадцатого века в подобную переделку — оказывается, романтики в этом немного.

Она осмотрела окрестности. Дом стоял недалеко от края леса, вокруг расстилалась классическая саванна — редкие деревья. Если кто-нибудь нагрянет, его можно будет заметить издалека. Только следить нужно все время.

«Ату пугающе догадливый — словно мысли читает, — подумала Нюта, — взял на себя наблюдение».

Когда хозяина не было, она сама выходила на порог регулярно, чтобы осмотреть окрестности. За сутки это превратилось в привычку. Но что они, в самом деле, будут делать, если возникнет угроза — об этом она предпочитала не думать. Павел был совсем слаб, порой он не понимал, где находится. Нюта была счастлива уже только оттого, что он узнает ее. В конце концов, она оставила бесцельное наблюдение, понадеявшись, что все как-нибудь решится само собой. Правда! до сих пор ей не слишком везло — неудачная афера с проклятым колье, Асуров, чеченцы… И вот сейчас у нее на руках умирает близкий человек. С другой стороны, из всех неприятностей она вышла, как говорится, не замочив ног. И Павел еще жив.

И она возвращалась к нему, склонившись, вглядывалась тревожно в лицо, клала ладонь на горячий лоб. И демоны, мучившие его, начинали отступать. В подкатывавшей дреме она воочию видела их, пришедших из джунглей. Худых африканских чертей с выступающими ребрами, как у голодной собаки, которую она увидела сразу по приезде сюда, в Африку. Странно было видеть — люди вокруг сытые, а собака голодная…

Маленькая туземка смотрела на нее широко открытыми глазами. Каким-то непостижимым образом она понимала почти все, что говорила Нюта.

«Я уже как-то начал понимать по-индийски», — вспомнила Нюта фразу великого комбинатора.

Да, Остап Бендер, вероятно, нашел бы способ выбраться отсюда. А вот Нюте пока ничего в голову не приходило. За домом под навесом стоял джип. Но вспыхнувшая было надежда тут же исчезла — машина была старой и ржавой. Не нужно было заглядывать под капот, чтобы понять — с места она никогда не сдвинется. В доме Ату было много таких вещей, которые никогда уже не будут работать. Тем не менее, они занимали положенные им по статусу места. Можно было подумать, что хозяев совершенно не интересует, для чего предназначен тот или иной предмет. Главное форма. Словно дети… Часы висели на стене. Стрелки замерли на полуночи. Глядя на них, Нюта вспомнила одну загадку: какие часы лучше — те, что стоят, или те, что отстают на минуту. Ответ — первые, потому что они, по крайней мере, два раза в сутки показывают точное время. С ее часами все было в порядке, но она перестала следить за временем так же, как перестала наблюдать за окрестностями. Сейчас все ее силы и мысли были направлены на Павла. И она чувствовала, как бы удивительно это ни казалось, что воля ее действует подобно лекарству. Сначала она не могла поверить, все думала, что это быстрое улучшение — то, что часто наступает перед концом, когда словно кто-то, природа или, может быть, бог дает человеку немного времени, чтобы подвести итог и проститься. А когда поняла, что главная опасность миновала и Павел стремительно идет на поправку, то быстро привыкла к этому.

На смену тревоге за жизнь отца пришла тупая, безнадежная тоска. Одни, одни, одни. В чужой стране, посреди бескрайней пыльной саванны. Если самим никак не выбраться, то как связаться с теми, кто мог бы им в этом помочь?

Ее мобильный был вместе с сумочкой потерян во время бегства. В телефоне Павла сел аккумулятор. Ату и его супруга ни мобильной, ни какой-либо другой связью не располагали. Нюте удалось объяснить туземцу, что ей нужен новый заряженный аккумулятор, но по его реакции она поняла, что достать его будет непросто. В самом деле, до города черт знает сколько, а в окрестных деревнях, даже если они вообще существуют, вряд ли найдутся свободные аккумуляторы. Она выгребла из бумажника все деньги, но Ату снова покачал головой, давая понять, что не в них дело. Да, подумала девушка, вот когда начинаешь понимать, что не в деньгах счастье! И даже не в их количестве!

(7)

В распоряжении снайпера был небольшой русский джип марки «УАЗ», арендованный за символическую плату у одного из местных жителей. Потрепанный ветеран выглядел так, словно преодолел пустыню Сахара. Жаловаться, однако, не приходилось. Двигатель работал прекрасно. Снайпер вернулся к нему и, включив радиостанцию, несколько минут прощупывал эфир.

Судя по тишине, на базе пока не обратили внимания на пропажу Нейдера и его гостей. Никто не прочесывал окрестности. Вероятно, капитан нередко отлучается по своим делам — девочки, то-се. Это нам на руку! Только времени все равно в обрез. Если не хватятся офицера, то отсутствие американца обнаружат очень скоро. Этим вечером он не позвонит жене, и завтра утром… Из Штатов начнут давить на ленивое, как ему и полагается, местное начальство. Когда станет ясно, что Павел Розен с сопровождающими исчез, начнут серьезные поиски.


Питьевой воды было немного. Ее приносили из какого-то колодца. Ату показал рукой, но Нюта ничего не различила на горизонте. Какой смысл селиться так далеко от колодца? Видимо, были на то причины. Вода из реки не годилась для питья. Ее наполнял мутный ил. Впрочем, и колодезная вода вызывала у Нюты обоснованные подозрения. Спастись от убийц, чтобы загнуться от какой-нибудь инфекции, не улыбалось. Выхода не было. Если бы у Ату была машина, — настоящая машина, а не ржавый ни на что непригодный хлам, — все проблемы были бы решены сразу.

А Павел бредил. То просил отогнать каких-то собак, которых видел стоящими на пороге. Ату не мог понять его слов, но понял по знакам, о чем говорит больной.

— Это демоны, — сказал он уверенно. — Они приходят оттуда, — Ату показал на темный лес, — когда человек болен, и ждут его смерти. Нужно дать им крови, тогда они напьются и успокоятся. Обмануть их, они решат, что он умер. Они слепые и глупые.

Кровь? Не тратя время на дополнительные разъяснения, Ату принес из сарая пеструю курицу, и не успела Нюта возразить, отрубил пеструшке голову своим тесаком. Нюта закрыла рот, так и не успев ничего сказать. Все равно курицу уже не воскресишь.

Кровью он обрызгал порог и окна.

Может, демоны и в самом деле были обмануты жертвенной кровью, — «ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад!» — но Павлу полегчало, он больше не видел никаких собак и к наступлению темноты заснул спокойно.

Ату отрубил курице голову совершенно обыденно, без каких-нибудь шаманских завываний. Для него демоны были такой же реальностью, как все, что его окружало.

«Может быть, в этом и состоит великая сермяжная правда, — подумала Нюта. — Может быть, здесь все эти суеверия обретают плоть благодаря вере в них. Каждому по вере».

Буду ведь тоже из Африки. Анюта вспоминала одну свою женевскую знакомую — подругу по кампусу, всерьез увлекавшуюся этим колдовством. Вместо постеров с изображениями разнообразных певцов и звезд кино, у нее по стенкам висели злобные деревянные идолы с оскаленными зубами. Анюта всегда почему-то чувствовала себя неуютно в ее комнате и радовалась тому, что ее соседкой оказалась простая девчонка из Брюсселя, балдевшая от Бритни Спирс. Тем не менее, Анжелика постоянно пыталась затянуть ее к себе. Уверяла, что чувствует у нее способности. Однако даже начальные знания, которые она усердно пыталась вдолбить Нюте, та не смогла усвоить. Все эти вудуистские божества, сотканные из африканских божков и христианских святых, оставались в ее представлении фольклорными персонажами вроде русской бабы-яги. Анжелика досадовала, но потом быстренько отыскала себе другую жертву — робкую девицу из Руана, которой она начала жужжать в уши про свое вуду-шмуду.

Из всего, что Нюта узнала от этой чудачки, она хорошо помнила лишь про ритуал, запирающий дороги для человека. Бедняга, на которого наслано подобное проклятие, уже может не ждать ничего от жизни — ему везде не будет прохода.

Сейчас бы это пригодилось — закрыть подступы к дому так, чтобы никто не мог подойти!

Желтый диск луны, казавшейся такой близкой, заставил вспомнить старую мелодию.

«I’ve got a ticket to the moon…»

Она промурлыкала несколько строк. Ату беспокойно шевельнулся, может, подумал, что она читает заклинания. Он стоял на пороге, настороженно вглядываясь в ночь. Снова покачал головой, и песня была тут не при чем.

— Что, что такое? — всполошилась Нюта.

Тревожное чувство захватило ее. Высокий туземец и девушка стояли рядом. Сейчас они жили в одном измерении, недоступном никому из обычных людей. Вероятно, даже супруга Ату, не смогла бы присоединиться к ним. Маленькая туземка возилась в глубине дома у плиты. Зато на столбе, на месте несуществующего забора, уселся, несмотря на поздний вечер, черный ворон и посматривал по сторонам. Словно арбитр, приготовившийся наблюдать за схваткой.

Нюта посмотрела на охотника и кивнула. Не говоря ни слова, тот направился в сторону зарослей.

В какой-то момент ей хотелось ринуться вслед за ним. Лес, казавшийся до сих пор спокойным и тихим местом, вдруг словно превратился в грозное чудовище, которое могло поглотить Ату.

Но она сдержалась, потому что почувствовала: должна быть здесь!

Как он пробирается среди темных ветвей? У него ведь даже фонаря с собой не было! Правильно, тут же сообразила она. К чему себя выдавать? Почему-то она была уверена, что сейчас им угрожают не неведомые звери и уж тем более не демоны, о которых говорил охотник, а вполне реальные люди. Луна плыла за деревьями, проглядывала временами сквозь облака, потом снова исчезала.

Нюта закрыла глаза, представив себе темный лес. Она была листом и каплей росы на листе, и муравьем, ползущим к этой капле. И лунным светом, и тенью, рожденной этим светом. Пауком с раздувшимся от яда брюшком и мухой, трепещущей в паутине. Она почувствовала, как ее сознание растворяется в мире. Все, что относилось к прошлой жизни, вдруг показалось мелким и неважным. «Так, наверное, выглядит смерть, — подумала она. — И если это так, то ее не нужно бояться. Я никогда не буду бояться».

Она не помнила уроков сокурсницы, но сейчас не было времени на эти церемонии. Она знала, что может справиться. Та сила, которая помогла ей с Павлом, должна помочь и сейчас. Иначе все усилия окажутся напрасными!

Закрыть дорогу, запутать… Если бы она могла уничтожить неведомого врага, то сделала бы это, не задумываясь. Но понимала, что не для того сила дана.

Она посмотрела на дом, где спал безмятежно, как младенец, Павел, и закрыла глаза. Все, что нужно, даже душу готова отдать, только знала, что сейчас такая жертва не потребуется.

(8)

Луна плыла над деревьями, выскальзывала из облаков и снова скрывалась, словно устыдившись своей наготы. Снайпер иногда бывал романтиком. Рискуя часто жизнью, начинаешь ценить вещи, на которые раньше не обращал внимания. Иногда способность радоваться красоте заката или луне кажется единственным, что тебя объединяет с остальным человечеством.

Сегодня, однако, он шептал про себя лишь проклятия. Все предыдущие ночи стояла ясная погода. До сих пор ему казалось, что в Африке вообще не бывает плохой погоды. Не считая какого-нибудь сезона дождей. Но сезон дождей еще не скоро, и к его началу он уберется отсюда к черту. Но сначала нужно было закончить это дело. Он облажался, это факт, но у него есть все шансы исправить ситуацию. Африканский лес был знаком ему еще по тем временам, когда снайпер работал на правительство. Кроме того, он обладал интуицией, что гораздо важнее. Обнаружив, что беглецы исчезли, он не стал обшаривать все кусты и ямы в округе, а пошел вдоль берега, где обнаружил дерево у воды с сорванной корой — здесь была привязана лодка. Судя по следу от веревки, ее привязывали здесь и раньше, а это значит, что хозяин бывает здесь регулярно. Это могло осложнить задание, но ненамного. Одним телом меньше, одним больше — не имело значения.

Он двинулся вниз по течению, вряд ли американец сейчас может грести, а девушка слишком слаба, они поплывут вниз, чтобы скорее убраться отсюда. И это большая ошибка — по берегу он сумеет их нагнать.

Джунгли, которые представлялись никогда не бывавшим в них европейцам сплошными непроходимыми зарослями, на деле были вполне пригодны для передвижения. Редкий подлесок и папоротник. Правда, приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о поваленное дерево или… змею.

То ли он недооценил скорость течения, то ли девица оказалась лучше подготовленной физически, но лодка не появилась в поле зрения ни через десять, ни через пятнадцать минут, как он того ожидал. Снайпер продвигался вдоль берега, никаких протоков, в которые американцы могли свернуть, здесь не было. Идти стало трудно — берег понижался, становился болотистым. Он перебрался вброд на другую сторону и продолжил путь.

Через несколько часов ему пришлось признать неприятный, но очевидный факт. Американцев он потерял. Может быть, они просто потонули вместе с лодкой, но скорее всего, сумели его обхитрить. Придется вернуться — впереди согласно карте и его интуиции было то самое чертово болото. Над лесом уже сгущались сумерки.

Наутро он вернулся, рассчитывая уже к вечеру нагнать беглецов и закончить дело. Но весь день пришлось потратить на то, чтобы обогнуть проклятое болото, которое, как оказалось, тянулось и по ту сторону реки, хотя на карте обозначено не было. Только к исходу второго дня пути болото, наконец, осталось позади, и он вылез на сухое, поросшее лесом плато.

Не нужно быть специалистом по войне в тропиках, чтобы знать — солдат, как и охотник, должен передвигаться по лесу предельно осторожно, иначе лесные обитатели, в первую очередь, птицы, выдадут вас своими тревожными криками. Снайпер двигался легко и незаметно, подобно пантере, выслеживающей жертву. Ему нравилось сравнивать себя с этим зверем, черным, как и он сам, ловким и смертельно опасным. Пантера нападает внезапно, не предупреждая жертву заранее. В животном мире не в чести благородство. Здесь главенствует инстинкт выживания. Как и в его случае.

Тем не менее, несмотря на все меры предосторожности, где-то впереди раздалось хриплое карканье.

«Ворон не станет селиться в лесу, — подумал он, — значит, лес здесь заканчивается. Возможно, ворон пирует на останках американцев. Хотя, наверное, это слишком хорошо, а значит, неправда».

Темнело, как ему показалось, быстро. Слишком быстро. Он чувствовал, что нервы его на пределе, и это тоже было ненормально. Обычно он гордился собственным хладнокровием, но сейчас оно куда-то испарилось.

«Так немудрено и ошибок наделать, — подумал он. — И очень просто».

Плотные кроны деревьев не пропускали последний дневной свет. Он посмотрел в просвет между листьями и увидел высоко над деревьями, над лесом, в облаках, птицу. Ее крылья светились багровым пламенем.

«Ангел божий, — подумал он вдруг. — Все видит, все знает».

В стремительно наступавшей темноте оживали тени, изогнутые ветви казались лапами каких-то животных. Всплыли в памяти какие-то басни, которыми пугали путешественников еще сто лет назад. Деревья-каннибалы, убийцы-гориллы, живые динозавры! Впереди показалось что-то, похоже на человеческую фигуру.

Снайпер остановился и снял с предохранителя свое оружие, приготовившись дать достойный отпор всему, что создано из плоти и крови. Однако оно не понадобилось.

Над густым покровом папоротника возвышался небрежно обструганный столбик. К его вершине была привязана бечевкой убитая маленькая птица с длинным острым клювом.

«Зимородок!» — определил снайпер. Интересно, что это за чертовщина. Вероятно, какое-нибудь колдовство. Скорее всего, оберег выставлен на границе владений, чтобы защитить хозяина от злых духов.

— Хорошо, — сказал он тихо вслух, — значит, мы уже на его владениях!

Снайпер прошел в сторону и отыскал еще один похожий оберег. На этот раз дохлый зимородок был привязан к низко свисавшей ветке.

Этот чокнутый, видимо, решил извести всех этих красивых пичуг! Здорово наверное, боится лесных духов. Только бояться ему надо было бы совсем другого. А вместо мертвых птичек расставить растяжки с гранатами.

Снайпер перешагнул через невидимую черту, отделявшую владения охотника от остального леса. Вскоре он уже стоял на краю леса, рассматривая в бинокль дом и стоящих на пороге высокого аборигена и тонкую белую девушку.

Потом он связался с Васкесом и доложил обстановку.

— Может, просто договориться с ним? — предложил тот, имея в виду негра.

— О, нет! Эти лесные отшельники — странные люди. За бусы вряд ли продаются… — сказал снайпер, не отводя глаз от своих жертв.

Васкес отметил про себя, что чувство юмора напарника с каждой секундой нравится ему все меньше.

Кто знает, что на уме у этого черномазого. Васкес не доверял ему до конца. В условиях настоящей войны это считается залогом поражения — любая группа, особенно такая маленькая, должна действовать как единый организм. Однако в его случае условия были несколько другими. Никому не верь!

— Хорошо, просто сделай то, что должен, и возвращайся! — буркнул он.

Снайпер не успел ответить, за его спиной, совсем рядом хрустнула ветка и он развернулся, схватив оружие. Никого. Лес жил своей жизнью, но здесь не было ни гигантских питонов, ни легендарных людей-леопардов, ищущих человеческой плоти.

Он снова взял в руки бинокль, но на пороге дома уже никого не было. Он выругался про себя. Кажется, он теряет сноровку, или бог отвернулся от него. А может быть, здесь, на африканской земле, несмотря на все усилия миссионеров, действуют исключительно африканские боги, и они гневаются на него, отступника-христианина?

Посмотрим! Впереди были заросли кустарников, которые можно было вполне использовать в качестве укрытия. Он подойдет вплотную к дому, а дальше — дело техники в буквальном смысле слова. Главное, устранить этого громилу с винтовкой. Первая фаза — перебраться к кустарникам, — представлялась снайперу наиболее элементарной частью операции, но, как оказалось, он ошибался.

Начинать продвижение с той точки, где он сейчас находился, было неудобно — требовалось пересечь открытое пространство, на котором его могли засечь. Луна-предательница на этот раз вышла из-за облаков. Надо было вернуться в лес и пройти немного в сторону под его прикрытием. Снайпер вздрогнул, внезапно ему показалось, что на него кто-то пристально смотрит. Он вскинул винтовку к плечу и осмотрел окрестности в прицел. Соглядатай обнаружился почти сразу. На одиноком столбе рядом с домом сидел ворон. Живой. Снайпер усмехнулся. Птица его напугала — чего ей не спится? Ждет пищи? Будет тебе сегодня ужин!

Он шагнул в лес и несколько минут передвигался осторожно вдоль его края. Снова что-то захрустело за спиной, совсем рядом. Снайпер замер, звук повторился в стороне. Он подумал, что хозяин дома мог что-либо заподозрить и пойти в обход. Вытащил пистолет — здесь он был полезнее винтовки — и снова прислушался. Тишина. Ситуация кардинально менялась. Теперь он рисковал оставить врага в тылу. С максимальной осторожностью он прополз на карачках к тому месту, где раздавался шорох. Подумал о том, что неплохо бы здесь оказаться мистеру Васкесу, чтобы убедиться, что его деньги заплачены не зря. К тому же, сейчас совсем не помешало бы прикрытие.

Звук больше не повторялся. Снайпер потратил еще десять драгоценных минут, чтобы убедиться что поблизости нет никого, кто мог бы нанести ему удар в спину. За это время исчезла не только луна, но и свет в доме. Снайпер выругался, в его распоряжении были очки ночного видения, но двигаться в них по лесу было слишком неудобно. Он подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и стал двигаться в обратном направлении. Сейчас его никто не увидит, даже если он начнет плясать перед домом. Во всем можно найти хорошую сторону.

Лес не кончался. Он посмотрел на компас. Снайпер сверялся с ним регулярно, дабы не заблудиться в трех соснах, что вполне возможно, когда находишься ночью в незнакомой местности. Согласно компасу, он должен был уже выбраться из чертова леса. Он постучал по нему, стрелка задрожала и вертелась, словно сумасшедшая, несколько секунд, прежде чем замереть. На этот раз она указывала в противоположную сторону.

Вот это уже совсем ему не понравилось. Буквально минуту назад рассматривать своих противников в прицел, а теперь оказаться неизвестно где из-за взбесившегося прибора. Подумал о вороне — его крик мог бы послужить ориентиром, но проклятая птица, как назло, молчала. «Как бы не стать самому его добычей!» — подумал снайпер. Если дело будет загублено, пощады от Васкеса ждать не стоит. А значит, придется убрать его первым. Это будет тоже непросто, зато куда приятнее.

Сейчас это показалось ему неплохой идеей. В конце концов, конспирация Пабло может сыграть с ним плохую шутку. Никто не станет разыскивать его убийцу — о существовании у господина Васкеса подручных вряд ли кто подозревает. Конечно, в таком случае снайпер лишался многих перспектив — своих выходов на заказчиков у него не было. Но, снявши голову, по волосам не плачут…

Васкес не звонил ему — во время операции это было бы просто идиотизмом. А сам он звонить дону Пабло не станет, просто разыщет в городе и отправит к праотцам. Разумное решение. В высшей степени.

Но сначала стоило еще раз попытать счастья. На компас надежды не было. Оставалось положиться на интуицию. Рано или поздно выглянет луна и поможет ему сориентироваться. Где-то недалеко захихикал кто-то, словно потешаясь над его планами. Снайпер стиснул зубы. Здесь немудрено поверить во всех духов и демонов, каких только ни выдумало человечество. Недаром этот придурок понавешал птиц вокруг дома. А может, это и работает сейчас.

Впереди треснул сук, словно обломившись под огромным зверем. Снайпер вскинул оружие, нащупывая в то же время левой рукой инфракрасные очки. Они не понадобились, луна взошла и ее лучи пронизали листья и ветки. Лес перед ним был пуст. Снайпер вздохнул и оглянулся.

Прямо за ним стоял темный и молчаливый, как истукан, охотник. Он был почти на голову выше снайпера. Тот не успел отреагировать, гигант взмахнул винтовкой. Так же легко, как взмахивает конферансье своей тросточкой. И приклад опустился на голову снайпера, размозжив ее словно орех.

(9)

Сон был тяжелым. Виной тому было лишнее одеяло, которым заботливо накрыла его Нюта, или болезнь, которая все еще цеплялась, не хотела отпускать.

Павлу снилось, будто он снова в Ред-Роке, снова рядом дышит, страстно извиваясь, Клэр, но в этот раз она не вызывала у него ничего, кроме страха. Он оставил ее и выскочил на залитую лунным светом площадку, вокруг стояла тишина. Под ногами у него оказалась зеркальная поверхность, и она была вязкой, он стал проваливаться все глубже в ее зеркальную глубину, где плавала тень, черная тень… Он подумал, что это акула, и забился, но движения его ни к чему не приводили. Над ним на зеркальной поверхности появилась чья-то фигура — может быть, Тани… Он начал задыхаться.

Тень приблизилась, он ощутил на себе изучающий взгляд. Это была не акула, Павел боялся посмотреть в ее сторону. Он попытался вспомнить молитву, но все они вылетели из головы… Несколько долгих мгновений он висел так в пустоте. Потом тень, словно передумав, стала опускаться на дно, все глубже и глубже, пока совсем не исчезла из вида.

Павел проснулся, судорожно ловил ртом теплый воздух. Одна мысль билась у него в голове: он будет жить — еще не пришло ему время умирать. Еще не время.

Проснулась чуткая Нюта, услышав его движение.

— Я здесь, я с тобой!

— Где они? — спросил он, сглотнув.

Имел в виду тех, кто охотился за ними.

Нюта поняла.

— Никого здесь нет! Ату караулит…

«Ату… Собака наверное, — подумал Павел. — Собака их не остановит…» И снова провалился в сон, успев проглотить немного воды.

Ату вернулся. Он осматривал окрестности. «Что он видит там, в кромешной темноте? — думала Нюта. — Похоже, у него глаза, как у кошки». Тяжелая винтовка лежала у него на коленях, поблескивая. Нюта не любила оружие, но эта винтовка вызывала невольное уважение. Старая и, видимо, вечная как немецкие машинки «Зингер». Винтовка тоже была немецкой, фирмы «Маузер». Нюта об этом не знала.

Вспомнила старый роман Луи Буссенара «Капитан Сорвиголова». В детстве ей казалось, что этот самый неугомонный капитан, судя по прозвищу, должен срывать с людей головы, и была жутко разочарована, не обнаружив ничего подобного.

А потом она заснула, и грезы незаметно перешли в настоящий сон, где перемешалось прошлое и настоящее. То она видела себя в Бельгии, рядом с гостеприимным Жилем! То в Берлине, в компании Северина. Северин подмигивал, пересчитывая ее деньги. Во сне ей очень хотелось, чтобы его скрутила лихорадка или зубы повыскакивали, но потом она вспомнила, что и сама не без греха, и потому Северина простила. Тот в ответ поклонился и исчез. А вот Асурову, чеченцу и предателю Линку никаких поблажек. В огонь вечный, анафема! Во сне она готова была устроить страшный суд для всех своих врагов, словно опьяненная своим небывалым могуществом.

Но пришло утро, Ату потряс ее за плечо. Павел опять метался в бреду, и она, еще сонная, вернулась к нему. Пока она спала, маленькая туземка сменила холодную тряпку на лбу Розена. Нюта взглянула на нее с благодарностью. День провела рядом с Павлом, меняла повязку и напевала что-то. Попурри из разных мелодий, которые помогали ей почувствовать ритм. Ритм его сердца, его дыхания. Сейчас она словно стала одним целым с ним.

К вечеру Павел снова забылся беспокойным сном. Нюта сидела с ним еще несколько часов, пока не почувствовала себя совершенно обессиленной. Что-то подсказывало ей, что эти часы были решающими. Если ей удастся… Удастся что? Спрашивала она сама себя, но не знала ответа. На что она надеется? На чудо? Пора бы перестать верить в чудеса, взрослая уже. А может, подумала она, в этом и состоит наша ошибка, взрослея мы перестаем верить в чудо, приравнивая его к детской сказке? Нюта поправила одеяло и вышла из хижины. Ату сидел спокойно, глядя на звезды, ружье лежало рядом. Верный часовой. Глядя на него, Нюта начинала верить, что новый знакомый и в самом деле способен защитить их от всех врагов. Словно этот гигант тоже обладал какой-то загадочной силой. Может быть, это и в самом деле было так. Может быть, поэтому они так быстро нашли общий язык.

Отмечен не только ростом, но и силой. «Это его страна», — подумала Нюта. Есть люди, которые умеют черпать силу из своей земли, как мифический Антей. Подходящее имя для Ату с его-то ростом.

Нюта закрыла глаза и окунулась с головой в африканскую ночь, черпая в ней силы. Ату молча сидел на пороге. В ночи не было ничего враждебного, Нюта почему-то была уверена, что почувствует угрозу, если она снова возникнет.

Она закрывала глаза и погружалась в ночь с головой, черпала в ней силы, в стрекотании цикад, в лунном свете, в порхании летучих мышей над деревьями. Она чувствовала ритм ночи и каждый шорох, и каждую мелкую тварь, копошащуюся в темном лесу. Она взглянула на Ату — чувствует ли он то же самое? Может быть, нет, но он, во всяком случае, понимал ее состояние. Как люди, которые сами не причастны к искусству, но способны чувствовать его и понимать.


После неожиданно быстрого исцелений Павла в главах маленькой африканки появилось что-то вроде суеверного восхищения. Она не понимала того, что делала белая девушка, но инстинктивно чувствовала, что та не просто выхаживает своего раненного. Нюта обращалась к каким-то непонятным силам, тем, к которым умели обращаться и их колдуны, но не белые. Она немного побаивалась оставаться вместе с Нютой, но деньги, которые та дала ее мужу, решали все.

Ату принес заряженный аккумулятор для мобильного телефона. Это было нелегко, как сказал он, и было видно, что он не набивает себе цену. Не такой человек был этот гигант. Не похож на тех аборигенов, какими Нюта себе их до сих пор представляла. И уж тем более на тех несчастных негров, которых с пренебрежением описывал покойный Джон Нейдер. Скорее на отшельника. Такие чудаки есть, видимо, в любой стране, в любом обществе, даже здесь. Без него пришлось бы нелегко. Без него их шансы выжить были бы минимальными.

Она набрала номер. Помолилась про себя, ища глазами машинально что-нибудь… Но в доме Ату не было даже амулетов. Похоже, этот человек полагался только на собственные силы и не верил ни во что, чего не мог бы потрогать руками. Супруга ничего не рассказывала ему о Нюте, а если бы и рассказала, он не стал бы слушать. Эти белые, у них много всяких хитрых штук — взять хотя бы эти телефоны. По своей привычке он не стал описывать все препятствия, что ему пришлось преодолеть, прежде чем долгожданная батарея оказалась в его руках. В устах какого-нибудь одесского балагура это могло превратиться в захватывающую эпопею, но Ату не видел смысла обсуждать то, что уже закончилось. Он жил исключительно сегодняшним днем, а правильнее сказать, наверное — текущим часом, минутой, мгновением.

«Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь. Это про него песня», — думала Нюта, оглядываясь на хозяина, усевшегося на пороге своего дома. Ей показалось, что она поняла его, насколько это было возможно.

— Бог ты мой! — повторяла про себя Лизавета. Рассказ Нюты перепугал ее до смерти. Дальше она не столько слушала, сколько охала, ужасаясь. «Словно совсем старая бабка», — рассердилась про себя Нюта, но терпеливо повторила все, что, по ее мнению, тетка Лиза могла пропустить мимо ушей.

— Я все поняла, — та не дала девушке договорить, и Нюта услышала, как она зовет Джоша, а не дозвавшись, просит секретаря разыскать супруга.

— Я спать не лягу, пока ты не окажешься здесь, цела и невредима! — сказала она, снова взяв в руки трубку. — Где ты сейчас находишься?

— Трудно сказать! — Нюта огляделась — дом, ограда, лес на горизонте. — Адреса здесь нет!

Несмотря на отсутствие адреса, посланный Джошем эскорт уже на следующее утро без труда отыскал дом Ату по описанию, данному Нютой. Павла, все еще слабого после перенесенной болезни, перевели в машину. Через несколько минут они уже неслись прочь. Нюта высунулась из окна, чтобы помахать рукой Ату. Ей все еще не верилось, что все закончилось. Что позади оставшиеся неизвестными убийцы, тяжелая рана Павла!

— Мы выбрались, выбрались! — твердила она как заклинание.

Павлу стало немного страшно от этого ритма, напоминавшего бой тамтамов. «Странно, — подумал он вдруг, — Африка, а нигде не слышно тамтамов». Может, их и не было, или были, но не такие, какими их описывают во всех этих приключенческих романах. Берроуз, Купер… Американские индейцы и африканские сорвиголовы путались у него в сознании, откуда-то прискакал всадник без головы. Очевидно, это было олицетворение его собственного «я». Головы нет. Бот что странно, голова пошла погулять!..

Он встряхнулся.

Нет, голова на месте, это просто последствия болезни. Это нормально, это пройдет.

— Подожди, милая, — сказал он, — а то сглазишь! Мы еще не дома!

— Хочешь, поспорим? — бросила Нюта с вызовом. — На что?

— Ты же знаешь, я не азартный человек! — возразил он и собрал силы, чтобы улыбнуться.

Вырвался из когтей смерти — точнее не скажешь. Костлявая, должно быть, страшно разочарована. «Как бы это не аукнулось потом», — подумал он.

Они больше не говорили ни о чем. Водитель выжимал все из двигателя, словно за ними черти гнались. У него были четкие указания доставить Нюту с Павлом как можно скорее, и он старался. Пыль стелилась по дороге за ними.


В Найроби, в гостях у Джоша, они не задержались. Сейчас Павлу меньше всего нужно было снова привлекать внимание общественности к своей скромной персоне, кроме того, ему казалось, что он будет чувствовать себя в безопасности только дома. В Америке.

В интересах Америки, а точнее Ред-Рока и Пентагона, заветный метеорит, вместе со всеми его фрагментами и результатами предварительных исследований был все же изъят у африканских друзей. После случившегося африканская сторона не стала возражать.

Лабы уладить все формальности, Павлу надо было вернуться в Маконго и посетить американского консула, что ему не терпелось сделать и по личной причине. Как ему казалось, расследование покушения велось из рук вон плохо. Создавалось впечатление, что власти вкупе с американским представительством больше озабочены тем, чтобы замять последствия инцидента, нежели выяснить его причины.

(10)

Пабло Васкес не спешил покидать эту страну. Его причастность к покушению на Павла Розена была недоказуема. Он понимал, что добраться теперь до американца практически невозможно, и последние несколько дней провел в переговорах с заказчиком, которого постарался убедить в том же. Ему был дан еще один шанс, был даже набросан предварительный план. Устранить Розена удастся в Америке, где охрана будет наверняка снята. Васкес уже понял, что заказчик полностью в курсе планов господина Розена. Так же он понял, что тот не успокоится, пока Розен не исчезнет с лица земли. Причины этого его не волновали. Главное, что удалось разрулить ситуацию после провала. Ожидая сообщения о том, что Павел Розен покидает страну, он провел несколько дней в блаженной праздности. Климат располагал. В этот день Васкес успел побродить по городу, прежде чем устроиться в небольшом кафе на главной улице. Здесь располагались наиболее приличные по здешним меркам заведения. Он заказал кофе. Жизнь казалась не такой уж и плохой штукой. Несмотря на все пережитые здесь огорчения. Сейчас он был бы не прочь даже найти женщину, может быть, ту горячую штучку, что клеилась к нему в аэропорту. Если она не отыскала себе раньше кого-нибудь среди местных жеребцов. Похоже, дамочка ехала сюда за сексуальными приключениями. Однако в следующее мгновение его планы резко изменились. На улице показалась машина с открытым верхом — большая американская машина. Ее пассажиры, мужчина средних лет и юная девушка, оглядывались, как обычно оглядываются впервые попавшие в незнакомое место туристы.

Васкес разглядел лицо мужчины и замер. Это лицо ему было знакомо почти так же хорошо, как собственное. И еще он заметил, что левая рука мужчина перебинтована.

— Вам нехорошо? — осведомился хозяин. — Тут у нас многим приезжим бывает нехорошо. Обвыкнетесь, если задержитесь…

— Не думаю, — сказал Васкес, и заставил себя улыбнутся. — У меня очень много дел.

Он хорошо видел, что машина притормозила возле почтамта. Нужно было торопиться. Не желая больше мозолить глаза хозяину кафе, он быстро попрощался и вышел, надвинув на глаза шляпу, как в старых детективах. Здесь и в самом деле было слишком жарко.

— А сейчас кое для кого станет еще жарче! — пробормотал он.

На выбор позиции времени не было. Они долго о чем-то спорили у почтамта, потом зашли в него и вышли через несколько минут. Их машина снова тронулась в путь и остановилась уже у здания консульства. Он сел в машину и последовал за джипом, держась на расстоянии. Машин было немного, тем не менее, он был уверен, что его не обнаружили. Во всяком случае, Розен и его дочь не казались обеспокоенными. Васкес проехал мимо, бросив косой взгляд из-под солнечных очков. Он даже мог уловить аромат духов девушки. Женщины, они будут душиться даже в преисподней. Он посмотрел на часы — начало четвертого. До заката они выйдут, оставалось решить — где их перехватить. У ворот консульства дежурили два морпеха с M16. Однако, если расположиться в конце улицы, можно решить проблему. Охрана не оставит свой пост, что бы ни случилось. Если позволить Розену отправиться в отель, а Васкес не сомневался, что именно туда он и поедет после визита к послу, то наверняка этим же вечером к нему приставят охрану. И из номера он не выйдет. Улицы были пустынны, только невысоко над домами порхали воробьи. Перед консульством была небольшая площадь, на другой ее стороне колоритным противовесом официальному зданию расположился небольшой базарчик, который в это время уже закрывался. Однако прилавки под навесами, повозки и прицепы оставались на своих местах. Какие-то полуголые люди лежали на мешках со своим товаром, оберегая его. «Очаровательно», — подумал Васкес. Он обошел базар, стараясь не глядеть в лица торговцев — иначе к нему непременно привязались бы с предложением купить что-нибудь. За базарчиком на площади в ряд стояли двухэтажные дома. В одном из них была гостиница, но Васкес не хотел светиться. Он прошел дальше по улице, внимательно оглядываясь. Чувствовал какой-то мальчишеский азарт. Упускать этот шанс было нельзя.


На улице, прилегавшей к площади, под тентом у маленького кафе сидел чернокожий полицейский. В тридцать пять он имел чин лейтенанта. У него была молодая жена, красотка, способная дать фору любой кинозвезде, хоть белой, хоть черной. Пятнадцать лет беспорочной службы и в перспективе капитанское звание. Достойная награда за эту самую службу, в самом начале которой ему пришлось охотиться на браконьеров в национальном заповеднике. Маленький самолетик, для которого пуля из старой винтовки, а ими здесь предпочитали пользоваться охотники на носорогов, могла оказаться фатальной, и никакой ощутимой поддержки властей. Это было захватывающе и очень опасно.

Теперь он был сыт по горло опасностью. Когда у тебя появляется молодая красивая жена и реальная перспектива продвижения по службе, начинаешь смотреть на жизнь по-иному. Одни называют это утратой идеалов, ну что ж, утрата идеалов — неизбежный жизненный этап. Сидя под тентом у кафе он полистал журнал с американской звездой Таней Розен на обложке. Прочитал интервью с ней без особого интереса, обратив внимание только на то, что актриса из России. Из России, где зимой идет снег.

Лейтенант не был дикарем и прекрасно знал, что по Москве и Петербургу не разгуливают медведи и развесистая клюква там не растет. Его младший брат вернулся не так давно из России. Рассказывал о многом. И о том, как учился, и о стычках с тамошними молодыми подонками… Везде одно и то же.

Он сидел за столиком в глубине кафе и потягивал кока-колу, только что покинувшую холодильник. Бутылка прохладная, ее было приятно держать в руках.


Консул — сама галантность. Он был настроен на мирную и продолжительную беседу. В свои тридцать пять оказаться в таком занюханном местечке он считал непростительной ошибкой судьбы. Визит американцев был самым значительным событием за последние два года, поэтому он собирался насладиться своей ролью до конца. Слишком редко предоставлялась ему такая возможность.

— Вам следовало бы заглянуть к нам сразу по прибытии! — проговорил он. — Кто знает, возможно, тогда и не случилось бы никаких инцидентов…

— Несколько странно слышать, — заметил на это Павел, — что вы называете инцидентом охоту на граждан Соединенных Штатов, а также гибель нескольких американских военнослужащих. И что вы хотите сказать, утверждая, что все это могло быть предотвращено визитом к вам?

Консул смешался.

— Простите, если я задел ваши чувства, — сказал он, наконец. — Что касается визита, то думаю, я просто мог бы дать вам несколько советов по поводу пребывания в этой стране.

Розен предпочел не выяснять, что консул имел в виду на сей раз. Похоже, он был законченным идиотом. «Вероятно, политики везде одинаковы, — подумал он про себя, — что в Советском Союзе, что в демократической России, что в Штатах. Особая порода. Инопланетяне».

— К сожалению, — продолжал консул тоном, совершенно не вязавшимся с продекларированным сожалением, — нам не удалось обнаружить тех, кто покушался на вас. Собственно говоря, выражаясь языком полицейских протоколов, в этом деле отсутствуют какие-либо улики. Мертвый водитель и ваша рана таковыми не являются. Если бы эксперты могли осмотреть все сразу после покушения — другое дело. Но сейчас… Вы уверены, что в вас стреляли? Возможно, машина слетела с дороги из-за ошибки водителя, взрыв изуродовал его голову — там все так обгорело, и потом эти падальщики… Вы тоже могли получить ранение уже во время взрыва. Когда случаются такие вещи, человек иногда не может правильно воспроизвести потом ситуацию в памяти. А возможно, — оживился он, — возможно, Нейдер был неосторожен с оружием! Он не показывал вам перед аварией свой пистолет? Этот капитан любил заложить за воротник, по моим сведениям, и вполне мог забыть поставить оружие на предохранитель…

— Нет, — сказал Павел, — он ничего нам не показывал. Будьте добры, разъясните лучше прямо — к чему вы клоните?

Консул отвесил галантный поклон.

«Если он еще раз поклонится, — подумала Нюта, — я вцеплюсь ему в глаза, как бешеная кошка».

Должно быть, все это было ясно написано у нее на лице, потому что консул тут же перешел на более официальный и современный стиль.

— Хорошо, буду с вами откровенен. Нам сейчас меньше всего нужен дипломатический скандал. Неделю назад на одном из наших предприятий произошла небольшая утечка опасных материалов, пострадали люди… Нам с трудом удалось скрыть этот инцидент, и раздувать историю с покушением не стоит — если ею заинтересуется пресса, есть риск, что всплывет и эта катастрофа, и тогда можно ожидать новой волны возмущения в африканском обществе.

— Этих людей убили! — сказала она упрямо.

— Вполне вероятно, — примирительно сказал консул, сказал таким тоном, что было совершенно ясно: правда ему до лампочки. — Но у нас нет никаких доказательств…

В здании работали кондиционеры, но, несмотря на все их усилия, здесь все равно ощущалась тяжелая жара, висевшая над городом, над страной, над всем континентом.

«В жаркой-жаркой Африке, в центральной ее части, — прозвучало рефреном в мозгу Павла, — как-то вдруг вне графика случилося несчастье».

— Но тела…

— Я вас прошу, — консул поднял руки, словно сдавался в плен, — тела сгорели в пламени, а то, что осталось, было растащено дикими зверями или разложилось. Официальная версия такова — водитель не справился с управлением. Такое вполне могло случиться — в это время много дождей, плохое покрытие, африканские дороги похуже российских. Я бывал в вашей стране…

— В тот день не было дождей! — Нюта не собиралась выслушивать его воспоминания о России.

Павел взял ее за руку. Он уже понял, что спорить и доказывать что-либо бесполезно. И ему не хотелось затягивать процедуру. Жизнь подсказывала ему как всегда: уйди в сторону, — а вот Нюта, жизнью еще не напуганная, даже африканскими приключениями, все еще не усвоила этот нехитрый урок. «Да, она американка», — подумал Павел. А в нем осталась советская закваска, заставляющая заранее отказаться от любой борьбы. Впрочем, его американский опыт также подтверждал мудрость подобной тактики. Да и сейчас ясно ведь было, чем все закончится. К чему копья ломать?

Нюта вышла из здания вместе с ним, Павел просто не мог позволить ей задержаться ни на секунду одной, хотя строгих ограничений здесь не было. Консульство не боялось террористов, здесь, как и в остальной части страны, время словно застыло в некой точке.

Вторжение вооруженных людей в этот тихий мирок и последовавшая бойня были случайностью, чудовищной, но случайностью, такой же, как падение этого проклятого метеорита. Скоро обо всем этом забудут, потому что никому нет дела ни до Нейдера, ни до американцев.

Едва они спустились мимо меланхоличных часовых, которые словно только играли эту роль, из глаз Нюты брызнули слезы. Именно брызнули, так что она сама растерялась. Так редко ей до сих пор приходилось плакать, несмотря на то, что жизнь давала немало поводов. Но всегда ей удавалось подавить в себе слабость и двигаться дальше, до конца. Именно потому она и выжила, несмотря на все напасти. Но сейчас она почувствовала свое бессилие. И эти слезы были слезами гнева — того самого, что никогда не будет выражен иначе.

«Впрочем, — подумал Павел, успевший вытащить платок раньше, чем это сделала сама Нюта, — впрочем, еще неизвестно, на что способна наша ведьмочка».

Может быть, вальяжного консула уже разбил паралич, может, через мгновение он споткнется и разобьет себе голову.

Кто обладает даром целительства, тот может и навредить. В русских деревнях колдунов терпели ради их способности лечить, но в случае несчастий первое же подозрение падало именно на них. Были еще знахари — своего рода белые маги, лечившие травами да заговорами, взывавшие к помощи Господа. Кто же Нюта?.. Он пытался всеми силами уловить исходящие от нее токи. После того, как она спасла его там, в джунглях, ему стало казаться, что он может чувствовать ее состояние. Иногда угадывал, когда она хотела обратиться к нему — возможно, это было совпадение. Он не успел изучить это состояние, подвергнуть его, как и полагалось человеку науки, всестороннему анализу, чтобы окончательно отбросить всю сверхъестественную шелуху. Не успел, потому что связь стала быстро слабеть, так что нетрудно было убедить себя, что ему это все показалось — простое совпадение, неуловимые признаки…

Но его исцеление не было случайностью и сейчас ему как никогда хотелось понять — что это такое и что он должен делать, радоваться ее способностям или бояться их.

— Что это за место? Базар? — спросил Павел, рассматривая площадь. Ему хотелось отвлечь Нюту.

Место казалось знакомым — по многочисленным программам Национального географического общества. Розен помнил и «Клуб путешественников», или «Клуб путешественника», как называли передачу в Советском Союзе. Намек был на Сенкевича, которому одному из немногих в стране тогда было позволено колесить по миру. Для простых смертных поездка в капиталистическую или даже развивающуюся страну оказывалась сопряжена с трудностями, преодолеть которые дано было немногим.

И Павел был одним из этих простых смертных, которому суждено было любоваться африканскими пейзажами лишь на экране телевизора. Вспомнился еще старый «Тарзан», тот самый, с Вайсмюллером. Видел его уже в шестидесятые, когда на советские экраны прорвалась «Великолепная семерка» с великолепными Стивом Маккуином и Юлом Бриннером. И старый фильм, неуклюжие павильонные съемки на фоне старой хроники выглядели безнадежно устаревшими в сравнении с залихватским вестерном. Пусть и перепев Куросавы, но как здорово снято, он до сих пор с ностальгией вспоминал те времена.

Имена переделывались под американские: Боб, Гарри, Пол — Павел и сам превратился в Пола. Но ненадолго. Не прижилось, хотя один из его друзей так и ходит Бобом до сих пор…

И странно были слушать, с каким восторгом отец отзывался об этой поделке с Тарзаном. Хотя в его время картина, наверное, смотрелась здорово… Он уже собирался пройти поближе к замирающему базару. Нюта вдруг схватила его за руку и задрожала.

— В чем дело? — спросил он.

— Там кто-то есть! — сказала она медленно, словно в трансе. — Кто-то очень опасный!


Лейтенант посмотрел на часы, можно было провести здесь еще минут пятнадцать. На самом деле, в его распоряжении был весь остаток дня, но он не позволял себе засиживаться. Нехорошо, если его будут считать завсегдатаем. Он был твердо намерен соблюдать субординацию. Власть тогда пользуется уважением, когда дистанцируется от своего народа. Он проводил взглядом девушку, вынесшую ему колу. Интересно, что они в свое пойло намешали, чертовы янки! Девушка была хороша, не так хороша, как его жена, но все-таки. Она улыбнулась ему смущенно. «Субординация!» — напомнил он себе. И все-таки приятно видеть эту улыбку. Пожалуй, стоит вернуться пораньше домой.

Он криво улыбнулся. Да, ему еще не скоро придется прибегать к чудодейственным снадобьям из носорожьих рогов — тех самых, из-за которых он в свое время рисковал получить пулю в саванне.

Ощущение опасности пришло неожиданно. Он давно не испытывал этого чувства — со времени, когда оставил охоту на браконьеров. Тогда он быстро научился чувствовать их так, как настоящий охотник чувствует приближение добычи. И вот теперь полузабытое ощущение снова посетило его.

Он встал и огляделся. Все вокруг было спокойно, но в голове продолжал настойчиво звенеть сигнал тревоги. Лейтенант двинулся в сторону площади, следуя своему предчувствию. Словно его вела невидимая рука. Он не пытался проанализировать то, что с ним сейчас происходило, поскольку хорошо знал, что сейчас нужно действовать. Иначе кто-то заплатит жизнью. Он почему-то чувствовал, что сейчас угрожают не ему, но это не имело значения. Те браконьеры тоже предпочитали избегать стычек с полицией — их мишенями были беззащитные животные.

Он прошел в переулок, расстегивая кобуру с револьвером. «Кольт» довоенного образца. Лейтенант предпочитал эту старую модель, сорок пятый калибр — большому мужчине большое оружие, верно? Хромированная сталь с несколькими глубокими царапинами, придававшими револьверу вид оружия не парадного, а боевого, побывавшего в настоящих переделках. А это внушает уважение к владельцу. Рукоятка деревянная, полированная древесина с клеймом. Настоящее оружие. Такое достаточно просто показать…


Перекрестье оптического прицела остановилось на белом, как мел, лице девушки. «Она совсем не загорела», — подумал Васкес. Ему вдруг показалось, что она видит его. Это было невозможно, но ему стало не по себе. В следующее мгновение он услышал за спиной быстрые шаги и повернулся.

Здоровый негр с револьвером в руке смотрел на него. Он держал его дулом кверху, как держат такие пушки пижоны в американских фильмах про полицейских. Негр и был полицейским, в серой форменной рубашке со значком. Шериф против плохого парня. Жалко, но в старую ковбойскую забаву — кто быстрее вытащит пистолет, — им не сыграть.

Если бы Пабло выпустил винтовку из рук секундой раньше, то вполне мог остаться в живых. Но он промешкал, а полицейский очень не хотел умирать. Ствол опустился, револьвер прогрохотал, и наемника отбросило к стене.

Он успел подумать, что смерть совсем не так страшна. Наверное, дальше будет совсем просто, раз самое главное он уже прошел. Он вцепился в ствол винтовки, словно желая забрать ее с собой. На всякий случай, Господи… Нужно было уехать, не задерживаясь здесь ни на минуту. Прихлопнули как муху. Здоровый черный ниггер с блестящим револьвером. Он широко открыл глаза навстречу ослепительному африканскому солнцу, которое заполнило все, опускаясь к нему.

Глава 3. Аризона. Нью-Джерси

(1)

Выходя из административного корпуса, Дубойс внимательно посмотрел на дежурного охранника и заметил в его глазах трепет. Настроение Питера заметно улучшилось. Теперь и он начал ощущать удовольствие от обладания властью, пусть даже такой, в общем-то, условной. Новости из Африки не радовали. Павел Розен остался цел и невредим. Его словно ангел хранит. Или, может быть, черти? Питера Дубойса ситуация не слишком беспокоила — он знал, что даже если Васкес попадется в руки полиции, на заказчика им не выйти. Идея устранить Розена принадлежала Делоху, и, честно говоря, узнав, что покушение не удалось, Питер испытал нечто вроде облегчения. Старый профессор проводил дни в апартаментах Дубойса, планируя дальнейшие действия по борьбе с Орденом. Впрочем, послушав Делоха, молено было прийти к выводу, что профессор поставил своей целью войну со всем человечеством. Предыдущим вечером Георг совершенно серьезно доказывал, что смертоносные разработки лорда Морвена, о которых в свое время узнал Дубойс, могли бы сослужить хорошую службу «их» делу.

— Поймите, Питер! — говорил он. — Человечество само по себе не способно осознать наличие постоянного контроля. Необходима встряска, дабы люди задумались и стали искать причины. Тут мы и сможем выступить с нашими разоблачениями, не опасаясь быть осмеянными, словно параноики. А гарантией всеобщего внимания послужит хорошенькая техногенная катастрофа! Полной гарантией. Мир должен узнать о том, что здесь творится! Уверен, что ваша подруга не откажется нам помочь. Это ведь и в ее интересах, разве не так?

Дубойс покачал головой:

— Я не знаю, Георг…

— Вы просто не хотите знать! — профессор нервно хрумкал печеньем. — Кстати, вам не приходило в голову, что присутствие здесь миссис Безансон — далеко не случайность?

— Конечно, не случайность. Она была осуждена, но, как высококлассный специалист, попала под специальную программу министерства юстиции…

— А других возможностей вы, опытный оперативник, совсем не допускаете?

— Вы хотите сказать… — Дубойс задумался.

— Я хочу сказать, дорогой Питер, что вы не должны позволять морочить вам голову, каким бы приятным ни был морок, который на вас напускают! Зрите в корень! Мы столкнулись с сильным противником, мой дорогой друг, и у него множество средств. Это древнее и опытное зло. Хуже дьявола. Потому что оно реально! Но мы с вами тоже не лыком шиты и будем бить врага его же оружием! И эта ваша красавица нам послужит! Я вас не оставлю, Питер! Я не дам вам дремать…

Дубойс и сам уже это давно понял. Он признавал правоту профессора, и его непримиримость нравилась ему, потому что напоминала, каким сам Дубойс был до недавних пор. И встреча с Клэр Безансон теперь не казалась ему замечательным совпадением. Понемногу яд, который вливал Делох, оказывал свое действие. Правда, подозревать Клэр в двурушничестве Питер отказывался. Но Баррен вполне мог использовать ее в своих целях, как до него успешно делал это Гейл Блитс.

Так что участие в их проекте должно было стать для Клэр своеобразной проверкой на вшивость. И она поняла это сразу.


Мышка бегала по кошке, попирая тем самым достоинство всего кошачьего рода, со времен древнего Египта боровшегося с грызунами. Впрочем, мышка была компьютерной, а кошка нарисована на коврике, по которому она скользила, направляемая уверенной рукой Клэр Безансон. Мышка была оптической, и если в темноте перевернуть ее вверх брюшком, она светилась красным огоньком. Глаза Клэр были прикованы к экрану монитора. В соседней комнате спал Дубойс, утомленный вечерним спором с Делохом.

«Старик — настоящий энергетический вампир, — думала раздраженно Клэр, — неудивительно, что он полон энергии, хотя, кажется, почти не ест. Зато у моего Питера сил не остается даже на секс».

Однако как бы она ни была раздражена, а приходилось работать на общее дело. Кровожадный план по уничтожению комплекса ей был не по душе. Клэр была уверена, что за этой идеей стоял опять-таки чертов Делох. И в этот раз в ее силах было внести некоторые коррективы.

— Нет, ребятки, — шептала она самой себе, — вы меня с ума не сведете, не дождетесь…

За окном стояла ночь, достойная пера поэта. Луна висела над аризонской пустыней. Где-то далеко от Ред-Рока упрямо шли изможденные мексиканские нелегалы, мечтающие о лучшей жизни в сытых Штатах, где-то возились спецы из НАСА, «Пустынные крысы» — испытывали технику, которой предстояло отправиться на Марс. Бегали ящерицы. И кости коня, что когда-то нес Клэр к свободе, белели в лунном свете, давно обглоданные другими крысами — настоящими.

Все было как всегда. И Ред-Рок жил своей обычной жизнью. В этот поздний час его ученые продолжали трудиться во славу Америки, не подозревая, что скоро этому маленькому научному раю придет конец. Клэр кусала губы, просчитывая всевозможные варианты диверсии. Сейчас она снова ненадолго ощутила себя хозяйкой ситуации. Делох и Питер не могли контролировать ее в этом деле.

(2)

— Господин Лоусон, к вам посетитель…

Господин Лоусон не слышал. Он не понял, что обращаются к нему, к человеку, занимавшему высочайший титул правителя всемирной империи! Фамильярность его раздражала. Вот уже несколько месяцев Лоусон находился в стенах заведения, где недавно содержался Дубойс. Но, в отличие от последнего, состояние господина Лоусона в самом деле требовало вмешательства врачей.

Человек вошел в тускло освещенный тронный зал и медленно приблизился, как и подобает подходить к коронованным особам. Этим он заслужил благосклонную улыбку монарха, однако напрасно расценил ее как свидетельство того, что Лоусон узнал его. Достигнув высот власти, о друзьях и тем более — старых покровителях забывают, и господин Лоусон не был исключением. Человек наклонился над ним и взглянул преданно и ласково на своего повелителя. Лоусон предположил, что он пришел испросить себе титул.

— Вакансий нет! — сказал он быстро. — Я давно велел сказать всем…

Человек обнял его за плечи. Бывший секретарь леди Морвен вскинул недоуменно глаза. В этих объятиях было что-то дружеское, он не мог не почувствовать этого, несмотря на туман, застилавший его сознание. Он замолк смущенно. Возможно, посетитель был столь нее знатен, как и он сам. Это было логично. С тех пор, как он обрел корону императора, ему ни разу не пришлось общаться с равными себе. Рано или поздно они должны были придти к нему. Сейчас его окружали равнодушные придворные, он чувствовал себя одиноким.

— Кто сделал это с тобой? — прозвучал голос у его уха.

Лоусон, горделиво молчавший в кабинете директора психиатрической клиники, не мог не ответить равному себе.

— Фея озера вручила мне меч, — сказал он, — и я слышу ее голос: зачем ты преследуешь меня?

Он посмотрел с надеждой на визитера. Последние дни Лоусона посещали сомнения. Чары леди Морвен понемногу слабели, ибо нет ничего вечного на земле, а препараты, которыми его пичкали в клинике, хоть и не могли вправить ему мозги, но приглушали действие гипноза. Лоусон чувствовал, что заточен в золотую клетку, что за почтительным молчанием окружающих скрывается какая-то страшная тайна. Что-то, к чему, может быть, лучше не прикасаться. Может быть, родовое проклятье!

Ему показалось, что этот человек пришел ему помочь, и он выслушал все, что тот сказал ему. Его собственная речь становилась осмысленнее, он даже отвечал на вопросы. После того, как за загадочным пришельцем закрылась дверь, Лоусон погрузился в мрачное молчание. Санитар, пришедший через полчаса отвести его на процедуры, был поражен, встретив осмысленный взгляд.

— Знаете, — директор «Санди Плейграунд» надел маску сострадания, приличествующую случаю, — любому студенту-медику уже известно, что мания величия встречается в той форме, которую принято описывать в литературе, крайне редко. Больные не воображают себя Наполеонами — современные психозы разнообразны, но, как правило, не принимают столь изощренных форм. Поэтому меня очень заинтересовал этот случай.

Он тактично умолчал о готовящейся монографии, в основу которой был положен случай Лоусона.

Посетитель молча кивнул в ответ и встал, чтобы откланяться. Делать ему здесь было больше нечего.

Глава 4. Танафос

(1)

Поместье Западу готовилось к приему гостей. Прислуга суетилась, но у Татьяны Захаржевской было впечатление, будто они не успевают. Будь жив Макс Рабе, может, он соорудил бы несколько десятков хитроумных аппаратов, которые быстренько навели бы здесь порядок, не тратя время на пустые разговоры.

Ревизии подверглось все, от подвала до высоких башен, которыми заканчивались оба крыла поместья. Захаржевская даже посетила вертолетную площадку. Баренцев, который прибрел туда же с Нил-Нилом, попрыгал с серьезным видом по покрытию и предположил, что оно продержится до конца праздника.

— А вот травку можно покрасить! — добавил он серьезно. — А то она какая-то невзрачная, глаз не радует!

Нил-Нил нахмурился, не понимая шутки.

— Это старая русская боевая традиция! — пояснил Нил. — Перед прибытием высоких чинов траву близ военной части принято красить в зеленый цвет. Правда, это обычно делают осенью, но мы пойдем дальше…

— Прекрати! — негодовала Татьяна. — Не нужно учить ребенка маразму!

— А ты не бойся! — он нежно обнял супругу. — Все будет хорошо!

Здравый совет, но последовать ему она не могла. Нил вряд ли был способен понять, насколько важна была для нее эта свадьба. И не только потому, что здесь будет Нюта, которую она увидит впервые после… В общем, впервые. То, что случилось в Африке с ней и с ее отцом, показалось Захаржевской предупреждением. Словно кто-то напоминал ей о том, как она уязвима, что ей есть что терять. И снова она получила подтверждение невидимой связи между ней и дочерью. В час, когда далеко, в забытой богом африканской республике, в Нюту и Павла стреляли, она почувствовала приступ необъяснимой паники. Через несколько дней пришло сообщение о происшествии в Маконго, и Татьяна готова была вылететь туда сама, если бы не знала, что все равно не успеет застать дочь.

Нюте не удалось в этот раз погостить вволю у Лизы с Джошем. Баренцев считал, что безопаснее будет, если Павел и она вернутся в Штаты. Он постарался внушить эту мысль Розену, устроив по просьбе последнего ту самую бесполезную встречу с консулом. Как и Розен, Нил был возмущен фактическим бездействием африканских властей, однако предпринять что-либо был бессилен. Труп Пабло Васкеса был переправлен в Соединенные Штаты, несколько десятков детективов, нанятых Баренцевым, денно и нощно шныряли по Бенвиллю, пытаясь нащупать какие-нибудь ниточки. Ежедневно, вместо утренних газет, Нил просматривал отчеты. Детективы сумели найти слугу, нанятого Васкесом, — согласно его показаниям, Пабло Васкес никак не мог стрелять в доктора Розена. Следовательно, был кто-то еще… Это соображение и послужило причиной быстрого отъезда Павла из Африки. О том, что второй стрелок покоится на дне мутной речки близ дома Ату, осталось тайной для всех, включая даже Нюту. Охотник не хотел неприятностей с властями.

Учитывая обстоятельства, даже в Штатах Павел и Нюта находились под усиленной охраной. По одной из версий, причиной покушения могло стать дело Розена. Кто-нибудь из богатых мексиканцев, оскорбленных оправдательным приговором, вполне мог нанять убийцу. Однако, ни эта, ни другая версия не были ничем подтверждены. Оставалось радоваться, что история не просочилась в прессу. Нетрудно было представить себе, каким лакомым кусочком могла она стать для акул пера.

С другой стороны, Баренцев предполагал, что заказчиками покушения могли быть конкуренты на научном фронте.

— Я думал, у нас все засекречено до предела, — говорил Розен. — Как они могли узнать, что я буду там?

— Секретность — понятие относительное, — отвечал на это Нил. — Утечка информации могла произойти даже из Пентагона.

Татьяна не могла дождаться встречи с Нютой. Но первой в Занаду прибыла другая гостья. Уоллер сообщил, что он и Анна Давыдовна уже в Лондоне. Оттуда авиарейсом они переправились в Грецию, где их ждал один из вертолетов Нила Баренцева. Второй раз Уоллер связался с хозяйкой, когда машина уже приближалась к острову. Анна Давыдовна, поддерживаемая с двух сторон Татьяной Захаржевской и Нилом Баренцевым, спустилась на землю. За старухой выглянул барашек-Уоллер, явно довольный тем, что миссия успешно окончена.

— Ну, здравствуй, Таня! — просто сказала Анна Давыдовна, разглядывая внучку. — Вот ведь где довелось свидеться! И ко времени подоспели, к самому времени… А у кого-то его мало осталось!

Татьяна вздрогнула, но выдержала ее взгляд.

— Не горюй! Долго жить должна, коли похоронили тебя загодя! — продолжила весело Анна Давыдовна. — Я как увидела тебя по телевизору — едва сама богу душу не отдала. Впрочем, чувствовала давно — не умерла ты, и под камнем тем на кладбище нет никого. Где ты маешься — скитаешься, было только неведомо. Искала тебя, звала, но голос мой ты не слышала!

Захаржевская кивнула.

— Слышала бы, откликнулась, — продолжала старуха, которая сейчас говорила, словно сама с собой. — Где Нюта?

— Они скоро будут здесь! — сказал Нил.

— Пойдемте, — Татьяна предложила Анне Давыдовне руку.

Прежде чем принять ее, старуха еще раз посмотрела на море, серебрившееся в лучах яркого солнца.

— Здесь красиво, — сказала она задумчиво. — Море всегда красиво, и везде оно разное. Я так рада, что успела…

Она не договорила и, неожиданно крепко ухватив Татьяну повыше локтя, распорядилась:

— Иди, показывай свои владения!


Розены прибыли немного позже, на специально нанятом самолетике, в котором помимо супругов и Нюты поместились еще двое мужчин — Иван Ларин и Леонид Рафалович. Рафалович оказался в курсе африканских приключений Павла — Татьяна Ларина, ожидавшая мужа из Африки, успела кое-что ему рассказать.

Не взять Леонида с собой было невозможно, тем более, что он имел какое-никакое отношение к студии «Мунлайт Пикчерз». Иван Ларин получил персональное приглашение от Нила Баренцева, но предпочитал путешествовать в компании, поэтому с удовольствием присоединился к Розенам. Заодно избавился от всех хлопот — поездку организовал секретарь Лариной, а Иван, как и многие творческие люди, не любил обременять себя хлопотами. Правда, была еще одна проблема, с которой ему пришлось разбираться перед самым отъездом. И у проблемы было имя — Алиса.

К счастью, Алиску удалось пристроить. Некоторое время она пыталась снова закрепиться при Иване. Словно рыба-прилипала на огромной и сильной акуле, которой он уже начинал чувствовать себя. Встреча с Брюшным, закончившаяся с сухим счетом в пользу Ларина, резко повысила его самооценку, восстановив статус-кво. Кроме того, воодушевлял нешуточный интерес к его персоне со стороны голливудских заправил. Голд, который вряд ли прочел хотя бы строчку из написанного Иваном, продолжал приглашать в свой блошиный цирк.

Алискино фиаско с португальцем и последовавшее за ним обращение к нему, великому русскому писателю, с просьбой о помощи тоже было приятно! Ларин укорял себя, слушая по автоответчику ее униженное щебетание — стыдно все-таки самоутверждаться за счет глупой девчонки. Однако стыдно почему-то не было. Верно говорят — нет ничего слаще мести! Еще говорят, кажется — французы, что лучшая месть — это успех. Тоже верно, Иван Ларин готов был под этим подписаться!

Надо сказать, что кое-какие шансы на успех у Алиски имелись. Дело в том, что, несмотря на весь энтузиазм неофита, Иван пока что ощущал себя в Голливуде чужим, Алиска же была не просто своей, русской, а бывшей любовницей, к тому же весьма эффектной. С такой и в свете появиться можно. Надо думать, на это она и рассчитывала. Роскошный лимузин прибывает на очередной светский раут, и вот она, под ручку с Лариным выходит, ослепительно улыбаясь репортерам.

Только Иван Ларин второй раз на те же грабли наступать не собирался. К тому же, в Голливуде такая прорва если не португальцев, то испанцев и мексиканцев. Следить за каждым из них некогда.

А Алиска не отставала, несмотря на оплеуху у аэропорта. Прежняя Алиска таких штучек, кстати, не прощала. Но люди меняются. «Уж не португалец ли сбил с нее спесь?» — удивлялся Иван. Или просто боится упустить очень денежного мужичка? Дошло до того, что она всерьез предлагала ему заняться его финансовыми делами, ссылаясь на свой опыт работы в Петербурге.

— Твой опыт мне хорошо известен! — безжалостно говорил Иван, имея в виду ее побег с деньгами. — Разыскивать тебя потом по всему миру я не собираюсь!

— Ну что ты? — горестно вздыхала она и заламывала руки.

Мол, все в прошлом, милый. Прости и поверь — перед тобой другой человек. Однако Иван Ларин был изрядным пессимистом и в перемены не верил.

— Что мне делать?! — задавала она вопрос по телефону.

Тот же вопрос задавал себе сам Ларин. Алиска с каждым днем все больше ассоциировалась у него с подобранной на улице собачкой, которую и выгнать нельзя — совесть не позволяет, и дома держать невозможно — замучила совсем, и отдать вроде некому. Правда, в собственные апартаменты Иван ее не допустил, слишком много чести. Ведь тогда бы непременно дошло до постели. А Ларин понимал, что потом может дать слабину. И очень просто. Встреча в аэропорту была пределом его человеческих возможностей. И то, если бы он не был уверен, что «его ребята» в случае чего тут же бросятся за полицией.

И аэропорт он выбрал не случайно. Из-за угрозы террористических актов все крупные общественные здания сейчас находились под особенной охраной.

Нет, от Алиски нужно было избавляться. И он ее пристроил. Не в публичный дом и не в какую-нибудь забегаловку в мексиканском квартале — мыть посуду и отбиваться от похотливых посетителей. Хотя эта мысль казалась ему весьма заманчивой. Месть в старинном духе. Однако не для того он спас ее от Брюшного.

Пришлось обратиться к Колину. От идеи написать совместно с Алисой сценарий о русской принцессе и коварных бандитах Иван отказался категорически. Колин предложил пристроить Алису в штат компании младшим клерком. Ивану не очень улыбалось, что он может столкнуться с Алиской в «Мунлайт Пикчерз», но, подумав, он решил, что это единственно возможный выход. Оставались кое-какие проблемы с видом на жительство, но он был уверен — Баренцев поможет с этим справиться.

Последняя встреча с любимой закончилась банальной попыткой соблазнения. Иван устоял.

Алиска сопела обиженно и была близка к тому, чтобы заподозрить его в смене половой ориентации. Что-то такое было написано на ее лице. Ну, само собой — в Голливуде других и не держат. Но у нее хватило ума придержать свое оригинальное суждение при себе. Как ни крути, а ее судьба по-прежнему зависела от этого человека. А Алиса в колодец не плевала, по крайней мере, пока в пределах видимости не было другого. После получасового стриптиза она собрала шмотки и, сверкая яростно очами, ушла. Кое-что оставила. Купит другое, Иван подивился на затейливое белье и отправил его в корзину для бумаг. Если Алиска думала, что будет повод для возвращения, то напрасно. Будем все отрицать. Оставшись в одиночестве, Иван отдышался, вытер пот со лба, выкурил еще одну беломорину и позвонил в службу эскорта.

Некоторое время барышни из специализирующихся на этом агентств занимали его досуг. Встречались среди из них, кстати, и уроженки бывшего Эсэсэсэр. Периодически заглядывал в гости к Розенам. После того, как Павел едва не отдал богу душу в Африке, он получил солидную компенсацию от Баренцева и сейчас прокучивал ее, считая шальными деньгами. Поначалу он всерьез собирался отказаться от них.

— Ты не понимаешь! — говорил серьезно Нил. — Это ведь и моя вина, как руководителя. Я должен был снабдить тебя и Нюту охраной. Слышал бы ты, что по этому поводу сказала мне Таня, Повторять тебе этого не буду.

Ларин, бывая в гостях у своей бывшей жены, чувствовал поначалу некую неловкость. Ведь своим нынешним положением в Голливуде он во многом был обязан именно ей. Собственных заслуг на чужбине пока за ним не числилось. Только прожекты, один другого круче.

— Я к вам пришел навеки поселиться! — с порога цитировал он Васисуалия Лоханкина. — Надеюсь я найти у вас приют!

— Не прибедняйся! — отвечала Татьяна. — Ты теперь и сам можешь приют дать!

— Колин наябедничал? — спрашивал Ларин, полагая, что речь об Алисе.

— Нет. А о чем мог наябедничать Колин?

Ларин выругал себя за то, что едва не проговорился — выносить сор из собственной избы ему не хотелось. Поэтому он рассказал о проекте Голда.

— Слушай, Ваня, — сказала Татьяна. — Я рада, что ты у янки теперь нарасхват, но лучше не распыляйся! Тебе поручен важный проект, и это не какая-нибудь очередная сопливая мелодрама, это моя жизнь, понимаешь. И твоя отчасти тоже, так что будь добр, постарайся не опозориться перед потомством!

И она была права. Постепенно проект Татьяны Лариной приобретал очертания, трансформировавшись из простой душещипательной повести о судьбе русской актрисы в Голливуде в сложное повествование, где переплетались несколько женских судеб. Иван потирал руки, материала хватило бы на целый сериал. Этак лет на двадцать, вроде «Центрального госпиталя». И с сожалением думал о том, что из написанного им большая часть пойдет в корзину, а оставшееся будет безжалостно кроиться и перекраиваться. Еще думал о том, что стоит подпустить к материалу Татьяну Ларину, как начнутся поправки и улучшения в том, что касается ее жизни. «Глазки побольше, ротик поменьше». А потом еще и Захаржевская присоединится на правах совладельца студии — и, между прочим, прототипа одного из персонажей. Мама родная! Иван вздыхал, но писал дальше. А там пусть будет, что будет.

В перерывах между работой смотрел классические фильмы. «Гражданин Кейн» просмотрел три раза. Настоящее искусство не стареет. Кто сказал, что кино не искусство? Посадить его в кинозале и прокрутить все лучшее, что было снято по обе стороны океана за сто лет! Имеющий глаза да увидит! А вот Владимир Ильич был не дурак. Важнейшим из искусств для нас является кино. Правда, обычно опускают часть фразы — «при тотальной безграмотности населения». Население стало грамотным, а кино осталось если не важнейшим, то одним из главных.

Вдохновленной шедеврами Орсона Уэллса, Хичкока и Козинцева — последний тоже был в американских фильмотеках — Ларин возвращался к своему нелегкому труду.

Однако вскоре пришлось взять небольшой тайм-аут. Приглашение в Западу прислали обычной, не электронной почтой, на карточке почерком Нила Баренцева было приписано: «Быть непременно». Иван и не думал отказываться. Встреча с Захаржевской в аэропорту заинтриговала его. Вытягивать из Нила детали, несмотря на товарищеские отношения, казалось не очень красиво, а сам Баренцев говорил мало, но давал понять, что скоро он все узнает. Похоже, момент этот наступил.

Из Штатов летели инкогнито, в обстановке строжайшей секретности. Ларина готова была даже снова прибегнуть к гриму. Опытный Фитцсиммонс посоветовал сбросить через пресс-службу студии информацию о якобы готовящемся визите звезды в Австралию. Это должно было охладить пыл бульварных писак — бюджеты желтых листков не позволяли преследовать Таню Розен на далеком континенте.

— Теперь в самом деле придется съездить туда! — сказала Ларина. — А не то австралийцы обидятся, да и Голд настоятельно рекомендовал.

— Посмотрим на кенгуру! — прокомментировал Иван.

— Боже мой, Ваня, ты как те иностранцы, которые приезжают в Россию, ожидая увидеть медведей на улицах! — сказала на это Татьяна и добавила: — Впрочем, на кенгуру хотелось бы в самом деле посмотреть!


Нюта ступила на землю Занаду со смешанным чувством радости и тревоги. Радости, потому что африканский вояж со всеми его ужасами наконец-то остался позади. Потому что сейчас она увидит мать. Это так ее разволновало, что она не могла сосредоточиться на болтовне Рафаловича, который всю дорогу рассказывал о своем пребывании в канадской тюрьме. Судя по его рассказу, можно было решить, что канадская тюрьма — самое веселое место на свете.

— Мой сосед был осужден за торговлю наркотиками, — рассказывал он. — У него была прекрасная идея — прикрепить капсулы с кокаином к ручным крысам. Он высаживал их возле границы, а потом забирал на другой стороне. Крысы — чертовски умные твари, кое в чем даже умнее собаки, так что дело вначале шло неплохо. Но потом они стали исчезать. Оказалось, что на заставе канадская горная полиция — та, что в красных мундирах и круглых шляпах — жарит стейки. Крысы успевали здорово проголодаться по дороге и сворачивали к заставе, вместо того, чтобы тащить кокаин к месту назначения. А на заставе были и кошки, и крысоловки. Словом, блюстители закона отловили сначала его грызунов, а потом самого контрабандиста. Причем судили по двум статьям — контрабанда наркотиков и издевательство над животными!

Ларина смеялась.

— Сдается мне, что кто-то большой выдумщик — или ты, или твой тюремный знакомый!

— Ничего подобного, — возражал Леонид, — об этом деле даже писали в газетах! Кстати, вы знаете, что по канадским законам каждому, кто покидает стены тюрьмы, ее дирекция обязана предоставить коня и заряженный револьвер? Какой-то древний пункт в законодательстве, который до сих пор не отменен. У меня была идея — потребовать коня и револьвер после всего, что мне пришлось пережить!

— Слушаю и начинаю завидовать! — заметил Павел. — Мои переживания ни во что не идут рядом с твоими.

Спустившись по трапу, Нюта с интересом огляделась, но тревожное чувство не покидало ее. Тревога была растворена в атмосфере острова. Странно, что никто не ощущает этого. Ее способностей не хватало, чтобы определить причину. Она вообще была до сих пор не уверена, что они у нее есть — эти самые способности. После возвращения из Африки они с отцом никогда не говорили о том, что случилось тогда — об этом странном исцелении.

Словно на эту тему было наложено нерушимое табу. И сейчас она решила никому ничего не говорить. Возможно, дело в том, что она просто утомлена перелетом, волнуется перед встречей с матерью.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она у отца.

Татьяна Ларина смутилась — это была ее реплика. Но состояние мужа не внушало никаких опасений — сейчас рядом с ней шел здоровый сильный человек, которому под силу совершить вместе с Конюховым кругосветное путешествие в лодке.

— Все хорошо! — сказал Павел и вдохнул полной грудью воздух Западу. — Здесь легко дышится, легко думается…

— Я понимаю, что ты хочешь сказать! — к ним подошел человек, держащий за руку мальчика. — Есть много мест, где, кажется, все сковывает и мысли и чувства и хочется бежать, только не всегда есть такая возможность. А Занаду — это рукотворный рай на земле, в таких местах нужно селиться художникам! Мой дед, Вальтер Францевич Бирнбаум, волей обстоятельств ставший Максом Рабе, был тоже художником.

— Привет, Нил! — Павел протянул руку.

Нил поцеловал руку Нюте, взглянув ей в глаза.

— Тебя, я вижу, никуда пускать нельзя, ни в Европу, ни в Африку. У тебя изумительный талант находить неприятности!

Нюта улыбнулась. Ощущение грядущей катастрофы не оставляло ее. Подумала, что хорошо, что дети Розенов остались в Штатах под присмотром няньки Но что здесь может случиться? Мы не в море и не в воздухе, остров не уйдет под воду, аки Атлантида. А кругом одни друзья, Нил просто не мог бы допустить сюда чужака! Ад он и позаботился об охране. Том, его личный секьюрити, маячил где-то в отдалении, но Нюта сразу поняла, кто этот человек. Нил кого-то боится или это обычная мера предосторожности… Она передернула плечами — как жаль, такое торжество, а в голову лезут мысли — одна мрачнее другой. Может, это расплата за открывшийся… Нет, она не хотела произносить это слово. Даже про себя. «Дар?! Нет, чушь. Просто неизученные способности организма», — убеждала она себя с настойчивостью советского материалиста. В экстремальных ситуациях у человека могут открыться способности, о которых он не подозревал. Она боялась, что ее предположения окажутся правдой. Что она станет одной из тех, кто отмечен рукой, может, дьявола, а может, бога. «Неважно — пусть минует меня чаша сия. Не хочу стать похожей на одну из этих толстых вещуний, которые продают свои колдовские услуги через бульварные газеты». Почему-то ей сейчас казалось, что это то, к чему она неизбежно должна придти. Но и забыть сказочное чувство единения с миром, благодаря которому она сумела спасти Павла, забыть шепот африканской ночи и колдовской свет луны, благословивший ее и давший силы, — забыть все это было невозможно.

Сделав несколько шагов, она остановилась, увидев женщину, о которой думала всю дорогу сюда.

Захаржевская ждала их у взлетной площадки, нервничая не меньше дочери. Многое им нужно было сказать друг другу, но слова куда-то исчезли. Розены тактично оставили их, отправившись вместе с Баренцевым к поместью. Несколько долгих мгновений мать и дочь смотрели друг на друга. В конце концов, Татьяна просто обняла Нюту.

— Пойдем, мама! — сказала Нюта, чувствуя, что еще немного, и она заплачет.

— Добрый день! — поздоровался с ней подбежавший Нил-Нил.

— Привет! — она наклонилась к мальчику. — Ты Нил?

— Нил! — подтвердил он. — А ты Нюта — мне папа сказал, когда вы еще только садились!

— Да, у меня есть два брата. Только они маленькие, и остались дома.

— Ммм… — Нил не стал притворяться, будто очень огорчен этим обстоятельством.

Общество малышни его не интересовало, а вот с русским мальчиком Данилой, который должен был прибыть в Занаду, он хотел бы встретиться, хотел услышать что-нибудь о России, где Нил еще никогда не был.


Следующими в Занаду прибыли Питер Дубойс и профессор Делох. Питер Дубойс не получал официального приглашения на бракосочетания Татьяны Захаржевской и Нила Баренцева. Правда, у Нила не было сейчас никаких оснований сомневаться в высоких моральных качествах Дубойса. Роль Питера в африканских злоключениях Павла Розена была ему неизвестна, но видеть сейчас этого человека ему не хотелось. Кроме того, он полагал, что Дубойс может расценить приглашение, как злорадную шутку победившего соперника.

Оказавшись в кабинете, Нил опустился в удобное кресло, словно созданное для того, чтобы в нем дремать. В последние несколько дней он спал урывками и сейчас, едва сомкнув глаза, погрузился в сон. Питер и Павел. Петр и Павел… Петр с ключами от рая, Павел с мечом. Но в этом сновидении они поменялись атрибутами. В руках у Павла оказались ключи, только вряд ли от рая, зато Петр приобрел меч и рассматривал его с интересом заядлого знатока оружия. Потом оба апостола растворились во мраке, оставив Нила в легком недоумении. Вместо них явилась Татьяна Захаржевская и немилосердно стала трясти его за плечо.

— Что ты так расшумелась, милая? — спросил Баренцев.

Татьяна стояла над ним — вполне реальная, и вид у нее, как и во сне, был далек от благодушного.

— Что здесь делает Дубойс?

— Милая, он узнал о нашем бракосочетании и по-американски ненавязчиво напросился! — сказал Баренцев, растирая виски. — Я забыл тебе сказать, это было сегодня утром. Разве это так уж существенно?

— Не хотелось бы мне видеть никого из этой братии… Достаточно Джо и Ирэн.

— Их как раз не будет. Дела Ордена! Да и мне кажется, что лучше не привлекать сейчас внимания твоих бывших подданных, а они, можешь не сомневаться, внимательно наблюдают за Цоресом.

— Я полагала, что у нас будет скромное домашнее торжество!

Нил покосился по сторонам.

— Радость моя, для скромного домашнего торжества следует вернуться в Россию и поселиться в хрущовке! У таких, как мы, не бывает скромных домашних торжеств!

— К тому же он притащил сюда эту дамочку, Безансон!

— Клэр Безансон? — Баренцев нахмурился.

Он еще не занимался вплотную ее делом. Мысль о том, что в угоду Питеру Дубойсу придется выпускать на свободу расчетливую убийцу, ему не очень нравилась. Возможно, он отказался бы этим заниматься вообще, если бы не один нюанс.

В последнем разговоре с Питером, когда тот снова затронул тему Клэр Безансон, Баренцев попытался пойти на попятную, ссылаясь на моральную сторону вопроса.

— Вы ведь сами работали в правоохранительной системе, Питер, — начал он, — и должны хорошо понимать…

— Благодарю за то, что напомнили, — прервал его обычно деликатный Дубойс, — но позвольте и мне освежить вашу память! Работу в Бюро мне пришлось сменить на палату в психиатрической лечебнице после того, как я слишком вплотную подошел к другой расчетливой убийце…

Баренцев посмотрел ему в глаза, но ничего не ответил. Питер был прав.

Однако, несмотря на этот разговор, к делу Безансон он пока не обращался — времени не было. И то, что Питер вытащил девушку в Занаду, показалось ему тревожным признаком.

Он вышел к вновь прибывшим. Клэр была ослепительна.

— Мне хотелось услышать ваше мнение по поводу Клэр, — начал Дубойс. — По-моему, она вполне заслужила отпуск в Европе…

— Я вижу, вы уже приняли решение! — сказал Нил. — И более того, воплотили его в жизнь!

Из-за плеча Дубойса он видел, как Клэр поздоровалась с Павлом Розеном. Поздоровалась с таким видом, словно они были едва знакомы. Хотя Нил не мог видеть выражения ее лица, но со стороны все выглядело пристойно.

— Мне казалось, что вы с ним согласны.

— И все же вам следовало дождаться моего разрешения! — заметил Нил раздраженно.

— Я знал, что у вас сейчас хватает хлопот, — сказал Дубойс. — И решил вас не беспокоить лишний раз. Кроме того, говоря по правде, эта история слишком затянулась… Я думаю, Нил, вам просто не понять, что значит потерять свободу!

Последние слова были произнесены с некоторым вызовом. Баренцев счел за лучшее это проигнорировать.

— Меня в любой момент можно было найти по телефону, — ответил он. — Вы хороший человек, Питер, но прошу вас, никогда не забывайте, чья это компания! Однако теперь уже поздно что-либо менять! Я рад видеть вас и госпожу Безансон в Занаду, — добавил он дежурно.

Питер улыбнулся. Так же дежурно.

— Госпожа Безансон… — Баренцев приветствовал подошедшую девушку.

Клэр непонимающе нахмурилась:

— Питер не сказал вам?

— Не сказал что?

— Мы поженились!

— Вот как? — Баренцев был в самом деле удивлен.

Мелькнула мысль, что следовало все-таки оставить кое-какой контроль над господином администратором. А то Дубойс, подобно сумасшедшему защитнику природы, выпускающему из лаборатории зараженных крыс, распахнет двери Ред-Рока, и весь его ученый контингент разбредется по пустыне, где неминуемо погибнет.

«А они ведь такие хрупкие!» — всплыла в памяти фраза пьяного тюремщика из «Летучей мыши».

Нил поборол порыв броситься к телефону и выяснить обстановку в Ред-Роке. В конце концов, если бы там и в самом деле что-нибудь произошло, ему должны были сообщить так или иначе.

— Что ж, — сказал Нил, — от души поздравляю!

— Теперь вы понимаете, Нил, что я не мог оставить Клэр в этой клетке…

— Мне следовало бы рассердиться на вас, господин Баррен, — подхватила она, — вы слишком затянули с моим освобождением. Но, по случаю вашей свадьбы, я вас прощаю!

Нил поклонился. Он давно уже знал, что Питер нашел в Ред-Роке любовь в лице Клэр Безансон, бывшей подруги Павла Розена. До сегодняшнего дня это его не могло беспокоить. Он полагал, что Питер теперь счастлив и не должен держать фиги в кармане. Но теперь все они оказались здесь, в Занаду. Розен, Питер Дубойс и Клэр. И Делох. Коктейль Молотова. «Как бы не рвануло», — подумал он. С другой стороны, Павел в свое время тоже был спутником жизни его Татьяны, но не спешит бросаться на Нила с мясницким ножом, Любовь смягчает сердца. В любом случае, Нил Баренцев оставался гостеприимным хозяином и, приняв незваных гостей как можно радушнее, приказал подготовить комнаты.

Чуть позже Питер и Клэр повстречались в гостиной Занаду с Павлом Розеном. Питер уверенно пожал ему руку, глядя в глаза. Подумать только, еще недавно он ждал известия о смерти этого человека, как самого дорогого подарка в своей жизни. Хотя до сих пор они даже не были друг другу представлены. Неужели Клэр права, и Делох сумел заразить его своим безумием? Павел поздоровался с Клэр Безансон, как со своей старой знакомой и представил ее супруге. Дубойс на мгновение снова ощутил укол ревности.


Вечерело. Над берегом Танафоса кружили с печальными криками светлые птицы.

— Это гордый буревестник реет гордо и свободно, — пробурчал Нил, уткнувшись в плечо Захаржевской.

— Это не буревестники, — сказала она. — Это всего лишь чайки.

— Ты различаешь их на таком расстоянии?

— По крику! Словно потерянные души кричат…

— О, как это романтично!

— Да, знаешь, я иногда думаю, что страшнее всего не адское пламя… Страшнее всего затеряться в море, навсегда.

— И носиться по волнам вечно, подобно Летучему Голландцу, — Баренцев посмотрел на нее с удивлением. — Я и не подозревал, что тебя одолевают подобные мысли. Откуда такая мрачность?

В самом деле, жизнь Татьяны Захаржевской вступала в новую фазу. Со стороны ее волнение было непонятно, но в последнее время слишком часто она вспоминала о Вадиме Ахметовиче. Проклятом чертяке. Вспоминала со злорадной улыбкой его беспомощное недоумение, когда в авиалайнере она дала ему решительный отпор. Слава богу и Георгу Делоху, подсказавшему ей правильный ход. Но в следующий раз на такое везение рассчитывать не приходится. И Делох не поможет, хотя и под рукой сейчас. Профессор шнырял по Занаду с утра до вечера. В предыдущий визит подобной активности за ним не наблюдалось. Если бы речь шла о ребенке, то диагноз «гиперактивность» верно отразил бы суть вещей.

Вечером пили чай. С Делохом. Питер Дубойс и Клэр предпочли уединение. Профессор проводил Питера взглядом, в котором явно читалась ревность. «Бедняга Делох, — подумалось Захаржевской, — теперь он остался один. Следовало бы подыскать ему пару. Только вот трудно представить себе женщину, которая смогла бы выдержать такой причудливый характер». И для роли свахи у Татьяны сейчас не было времени. Впрочем, чем больше она наблюдала за чудаковатым профессором, тем больше убеждалась, что в нем произошла некая перемена. И перемена не к лучшему.

Этот вечер сильно напоминал безумное чаепитие из «Алисы в стране чудес». Разговор прыгал с темы на тему, следуя прихотливым ассоциациям, рождавшимся в мозгу Делоха. Нил поначалу пытался вставлять свои комментарии, но потом сдался и только молча слушал. Да и Рафалович, который присоединился к ним сначала с какими-то цветастыми речами, тоже быстро сник. С профессором Делохом в самый раз было бы появиться на привозе в Одессе. Стал бы новой звездой.

— Профессор, а вы не планируете обзавестись семьей? — спросила Захаржевская, решив перевести разговор на другие рельсы.

Делох нахмурился.

— Я прекрасно понимаю, что вы намереваетесь наслаждаться супружеским счастьем, однако сейчас, мне кажется, как никогда остро встала проблема…

Он осекся и посмотрел на Рафаловича. Как бы ни был возбужден Делох, он понимал, что затрагивать при посторонних тему Ордена не стоит.

Рафалович воспользовался паузой, чтобы вставить слово.

— Вот это чай! — сказал он. — Настоящий. Вы знаете, в американском общепите совершенно не умеют его готовить. Попробуйте заказать чай в американском кафе и получите теплую водичку цвета кошачьей мочи!

— В детстве у меня была красивая чашка. Дрезденский фарфор. На ней была изображена чайная роза, — сказала задумчиво Захаржевская. — И я думала, что чай добывают из чайных роз…

Профессор Делох потряс головой, негодуя, видимо, из-за того, что беседа принимает столь легкомысленный оборот.

— Я все же хотел напомнить, — сказал он, — что есть вещи, которые требуют вашего внимания.

— Я прекрасно понимаю, профессор, о чем вы говорите! — сказала Захаржевская. — И, поверьте, ценю вашу заботу, но ситуация, как говорится, под контролем!

— Так же думали и царские власти в России перед революцией…

— Революция! — оживился Рафалович. — Давайте споем вместе что-нибудь вроде «Смело, товарищи, в ногу»!

Делох помолчал, неодобрительно глядя на него.

— Вы знаете, — сказал он, — а мне иногда жаль, что в наше время нет пламенных борцов, готовых отдать свою жизнь за идею, пусть даже весьма спорную!

— В таком случае, дорогой профессор, — заметил Нил, — поезжайте в Россию и посмотрите, сколько там сейчас пламенных революционеров всех возрастов снова грезят о революции, если не всемирной, то, по крайней мере, в масштабе страны. Идолы прошлого снова в фаворе у толпы. Эти люди считают героями убийц и грабителей… Разумеется, масоны, управляющие миром, им ненавистны, однако строй, созданный при их участии, они считают справедливым. Потому как простому человеку при нем было хорошо. Мне доводилось читать в современной русской прессе статьи, оправдывающие не только сталинские лагеря, но и культурную революцию в Китае!

— Эти люди не виноваты в том, что мечтают о стабильности! Они не могут отличить свет от тьмы, но надо выводить их к свету.

— Разве? — спросил с удивлением Нил. — Простите, но сейчас не девятнадцатый век, когда было принято разделять народ и верхушку, включая дворянство и интеллигенцию. Как ни крути, но революция или, если вам угодно, — переворот в семнадцатом году дал равные права всем, и если, несмотря на восемьдесят лет советской власти, народ остался неспособным отличить добро от зла и готов продать душу за стабильность, то, боюсь, этим людям уже не помочь. Тем более, что они полагают себя вполне вправе…

— Что-то вы разгорячились, — заметила Захаржевская, подходя к дискутирующей паре.

— Господин Делох готов поднять знамя революционной борьбы! — Нил сразу изменил тон. — Если его услышат слуги, нам останется только сдаться. Социалистическая республика Занаду.

— Какой ужас! — сказала Татьяна. — Надеюсь, меня не гильотинируют?

— Перевоспитают!

— Смейтесь, смейтесь! — сказал Делох с достоинством.

Он, в самом деле, казался задетым.

— По-моему, сейчас не время для политических дискуссий! — попеняла Захаржевская жениху.

— Полагаешь, я ее начал, эту дискуссию? — спросил Нил.

— Я… — начал было Делох.

— Я так рада снова видеть вас здесь, дорогой профессор, — сказала искренне Татьяна.

— Взаимно, взаимно! — он хмыкнул.

Нил посмотрел на него внимательно. Профессор Делох, безусловно, изменился — раньше в его речах не было столько желчи. Он напомнил Баренцеву тех странных стариков, которых он иногда видел в телепередачах из России. Тех, кто по-прежнему хранил верность революционным идеям, не замечая перемен в обществе. Таким же одержимым выглядел Делох. Правда, профессор не сыпал революционными лозунгами, но, судя по всему — по выражению его лица и интонациям — до этого было недалеко. Не припас ли господин Делох за пазухой булыжник — старое, проверенное временем оружие пролетариата? Нил улыбнулся, но на душе стало неспокойно — неприятности ему были не нужны.

Улучив момент, он отозвал в сторону Питера Дубойса и попросил его приглядеть за Делохом.

— Не беспокойтесь! — пообещал тот. — Георг немного перевозбужден в последнее время..

Глядя на Делоха и Дубойса, Нил почувствовал, что ему уже никогда не восстановить с ними прежние отношения. Никаких дружеских посиделок и споров о судьбах мира. Слишком многое теперь их разделяет. Тем не менее, он действительно хотел помочь Питеру в вопросе с Клэр Безансон. Если бы тот подождал немного…

Что ж, наверное, это естественно. Люди сходятся и расстаются, это касается не только любовников: весь мир — сплошное броуновское движение.

(2)

Шансы погибнуть в вертолете, летящем над бурным морем, весьма велики. Особенно сейчас, когда в мире неспокойно. Сколько людей заинтересовано в том, чтобы Хэмфри Ли Берч исчез с лица земли. Эти мысли проносились в голове директора Федерального бюро, пока винтокрылая машина рассекала воздух. Надо бы подняться повыше — обидно погибнуть накануне таких великих событий. Волны, казалось, неслись в нескольких десятках метров под ними. На горизонте мелькнул приземистый силуэт — может быть, танкер или военный корабль. В Средиземном море проходили маневры…

Впрочем, пилот знал свое дело, а Хэмфри Ли Берч знал, что ему не суждено погибнуть в морских волнах Впереди уже показались очертания Танафоса. Зеленый одинокий остров. Волны разбивались о скалы. Внизу мелькнула тихая уютная пристань, где, не страшась стихии, за волноломом покачивалась яхта Нила Баренцева.

Пилот заложил крутой вираж, прежде чем опуститься на площадку. «Он лихач», — подумал Берч. Он часто летал на вертолетах, и давно привык к этим ощущениям, но сегодняшний перелет возбудил его. Два дня назад он получил важное известие.

— Знаете, что было написано в конце одной из школьных тетрадок Наполеона? — обратился он к Гейлу Блитсу, сидевшему напротив с неизменным ноутбуком на коленях. — «Святая Елена, маленький остров…» Это заставляет задуматься о совпадениях и о роли случайности. Вам никогда не приходило в голову, что мы сами создаем нашу судьбу?

Блитс задумался, потом согласно кивнул. Он принадлежал именно к тем людям, что сделали сами себя.

Уже темнело, когда вертолет коснулся посадочной площадки на Танафосе.

Глядя на открывшийся внизу чудесный пейзаж, Берч вспомнил другое место. То место, где он начал свой долгий путь, подходивший теперь к логическому концу.


Поместье рода Менассе, выстроенное в колониальном стиле, выглядело очень респектабельно. Дорога ведущая к нему, вилась между сосновых лесов, казавшихся мрачными и сказочными. Бароны испокон века предпочитали уединение. В конце двадцатого века их каббалистические изыскания в худшем случае могли привести к скандальной публикации. Однако и это было бы крайне нежелательно.

Судя по портретам в галерее, представители рода всегда несли на себе печать отрешенности от суетного мира. В числе предков числились несколько именитых каббалистов, предававшихся своим занятиям еще во времена арабского владычества над Испанией. Потом арабы покинули полуостров, оставив после себя великолепные дворцы, подобно волне, выбросившей на песчаный берег прекрасные драгоценности. Но стены этих дворцов уже не оглашались звуками каббалистических формул, рождавших невероятные слухи среди простонародья.

Менассе, как и многие адепты оккультных знаний, предпочли оставить страну вместе с изгнанными завоевателями. Воинов среди них не было — парадные доспехи и оружие остались новым наследникам, на чужбину было вывезено только то, что представляло истинную ценность, — книги и рукописи.

Берч задержался перед одним из портретов. Галерея особняка была пустынна. Никто не мешал ему.

— Я искал тебя, — промолвил он.

Портрет не мог ничего на это ответить, но в этот момент Хэмфри Ли Берч почувствовал как бы легкое призрачное прикосновение и счел это добрым знаком.

У баронессы был взгляд, просящий покровительства. Это успокоило Берча, внушив ему чувство уверенности, которого он давно не испытывал.

— Вы не передумали, мой… друг? — казалось, баронесса хотела сказать «милый», но в последний момент испугалась.

Ее страх тоже придал ему решимости.

— Никогда!

Ребекка Менассе была не очень красива, но обладала статью манекенщицы. А в ее больших карих глазах светилась чувственность. Берч прижал к губам ее прохладную руку. Магия этой женщины была сродни магии вампира. Хэмфри Ли Берч искал Ребекку давно и с вполне конкретной целью. И вот он оказался под ее обаянием, даже почувствовал животную тягу. У ее лица были хищные черты. Дом был всегда погружен в полутьму, баронесса не любила яркого света. И здесь было очень тихо.

За окном сиял осенний полдень. Бесшумно осыпались листья с деревьев за окнами. Солнце щедро дарило им, уже лишенным жизненной силы, свое тепло. В комнате было темно. Берч чувствовал это неслышное движение мертвой листвы, оно могло свести с ума… Чувства его обострились до предела. По обнаженной коже стекал пот.

Она тоже была обнажена, но в их уединении не было ничего сексуального. Сейчас не было. Берч подумал, глядя на свою невесту, что никогда не мог себе представить, что отсутствие полового влечения может так обрадовать его. В таком возрасте. Но сейчас это было именно так.

Это было ощущение свободы.

— Не будет клятвы на крови и страшных жертвоприношений… Все просто и почти буднично.

Особняк господина Менассе в георгианском стиле, стены, помнящие времена, когда эта земля принадлежала Британии… Берч никогда не отличался сентиментальностью, но здесь все было пронизано особыми флюидами, заставлявшими его острее воспринимать происходящее.

Здесь, в этом доме, он почувствовал себя в ином мире. И дело было не в обстановке или истории дома. Хэмфри Ли Берчу доводилось бывать в куда более старых постройках.

Атмосфера, окутывающая дом — та, к которой он хотел быть причастным, должен был стать причастным.

Ибо в руках прелестной, но такой холодной баронессы были ключи не только от его карьеры, но и от гораздо большего. Того, ради чего только и стоит жить.

Бракосочетание было лишь частью ритуала, который должен был связать их воедино.

То, что Берч видел сейчас, напоминало ему что-то, оставленное в глубоком прошлом. Может быть, в предыдущей жизни. Забытый сон. Двустворчатая дверь под кирпичной аркой, над аркой старый свечной фонарь, впрочем, не горевший давно. Над аркой и фонарем барельеф с двумя фигурами. Лиц не было видно под капюшонами, одна из фигур поднимала вверх палец, призывая к молчанию. Вторая указывала рукой на дверь, предлагая открыть ее.

— Ты готов? — раздался голос за его спиной. Голос, который заколдовывал сам по себе, независимо от того, что он произносил. Баронесса могла читать телевизионную программу, словно сонет.

— Ты знаешь… — сказал тот, к кому она обращалась.

— Знаю, но ты должен ответить. Так полагается!

— Я готов, — сказал Хэмфри Ли Берч.

Двери были из дуба, снабжены толстыми стальными кольцами, служащими и ручками, и молотком. Как в старинных замках. Берч поднял одно из них, кольцо ответило скрипом — он отметил про себя, оставаясь аналитиком, что кольцом пользовались редко, а значит, редко открывали дверь.

«Ну-с, мистер Холмс, мастер дедукции, а что вас ждет внутри, вы в состоянии предсказать? Кажется, нет!»

Он постучал три раза — негромко, но эхо за дверью ответило гулко… Не услышать его было невозможно.

А внутри его ждало совсем не то, что он ожидал увидеть.

Узкий коридор уходил вглубь, слегка освещенный горящими под потолком лампами. До последнего момента воображение Берча рисовало хрестоматийную картину масонского посвящения. Ряды адептов, закутанных в черные плащи, с обнаженными шпагами, приветствуют того, кто готов вступить в их ряды. Неофит.

Нет, коридор был пуст, и что-то подсказывало ему, что больше никого он не увидит на своем пути. Так и должно было быть — то, что он хотел получить, не предназначено для многих, только для одного.

В темноте переливались кровавым цветом странные светочи. Берч подошел к одному из них и протянул руку — свет погас, и пальцы его ничего не нащупали — пустота! Все еще не в состоянии поверить до конца в реальность происходящего, он был склонен думать, что здесь какая-то мистификация, трюк.

Совсем рядом послышался чей-то смех, топот ног. Берч на мгновение застыл на месте и тут же кто-то мягко толкнул его в спину, заставляя продолжить путь. Он бросил взгляд через плечо — никого. Не оглядываться, не оглядываться… Вспомни Орфея, выходившего из преисподней. Только сейчас было чувство, что он наоборот — спускается в ад.

Впереди его ждали. Он почувствовал это. Что-то ждало его во тьме, и это был не человек. Берч напрягал зрение, но ничего не мог разглядеть, хотя глаза уже привыкли к полумраку.

А потом он услышал голос. И голос назвал его по имени…


Директор Федерального бюро расследований Хэмфри Ли Берч родился под созвездием Рака. Его отличительной чертой всегда была настойчивость. И настойчивость эта вознаграждалась, а это случается не так часто.

За что бы он ни брался — все у него получалось как нельзя лучше. А после вступления в брак с баронессой Менассе его возможности стали практически безграничны. Это окрыляло и давало право взирать свысока на простых смертных, с определенного момента ставших для него не более чем инструментами для достижения выбранной цели. Цели, которой он все еще не достиг. Цель лежала за пределом воображения рядового обывателя, чьи фантазии не простираются дальше уютного дома, дорогой машины и престижного колледжа для ребенка. В особых случаях — кресло сенатора или президента, яхта. Все это господин Берч мог получить — стоило ему только пожелать. Но он пока остановил выбор на кресле директора ФБР, но отнюдь не потому что с малых лет мечтал бороться с преступностью. Знакомство с Гувером, чью фотографию он держал в кабинете, не оставило у него ничего, кроме ощущения легкой брезгливости. Это ощущение возникало у Берча всегда, стоило ему соприкоснуться с фанатиками. Да, он и сам был таким — одержимым, но его одержимость касалась высоких сфер, это была одержимость богоборца или святого — Берч не смущался подобными сравнениями.

И люди, карабкавшиеся вслед за ним по служебной лестнице, не вызывали у него ни малейшего сочувствия. Короче говоря, из господина Берча мог бы получиться прекрасный диктатор.

Ребекка забеременела сразу же после свадьбы, отпразднованной в узком семейном кругу. Грядущее материнство преобразило баронессу, она стала настоящей красавицей. Берч получил в качестве приятного презента пост в бюро с перспективой быстрого роста. Люди, которые могли бы ему помешать, исчезали еще до того, как он появлялся в поле их зрения. Речь, как правило, не шла о физическом устранении — просто у каждого из проклятых конкурентов имелся маленький «скелет в шкафу» или даже несколько.

Неожиданный выкидыш, случившийся у госпожи Берч, не очень огорчил супруга. Этому роду суждено было угаснуть, подтвердилась истинность предсказания. Супруги усыновили мальчика из приюта, это было полезно для репутации будущего директора ФБР, которому, несмотря на высоких и могущественных покровителей, все же приходилось считаться с мнением общества, в которое вошел. А в этом обществе семейность была хорошим тоном и одной из лучших рекомендаций.

Берч метил очень высоко. В перспективе можно было добраться до президентского поста, если бы это его по-прежнему интересовало. Однако Берч был достаточно умен, чтобы понимать — не президенты и короли правят этим миром. Есть тайные механизмы, почти столь же недоступные обычным смертным, как и высшая магия. Ребенок обучался сейчас в одном из лучших колледжей страны. Ребекка следила за его успехами, у Берча на это не оставалось времени. Его мысли занимал другой ребенок, тот, чье рождение ожидали три поколения Менассе. Тот, что уже явился на свет, и Берчу было даже известно место, где это произошло — Ребекка преуспела в постижении астрологии. Россия в то время казалась недосягаемой.

Империя зла! Правда, Берч не был рядовым обывателем и не думал, что страна Советов — это земля, где тьма властвует над душами людей, где вой голодных волков перекрывает вой ветра… Кроме того, он знал, что дни этой империи сочтены — и ее давно предсказанный финал совпадет по времени с юностью мальчика.

К моменту, когда Берч остановил свой выбор на кресле директора Федерального бюро, наиболее реальным претендентом на это место был некий Уильям Баркер. Человек безукоризненной честности, настолько, что это выглядело уже подозрительно. Однако в его скучноватой биографии и в самом деле нельзя было обнаружить ничего, что могло бы послужить зацепкой. Шантажировать или просто опорочить Баркера было просто невозможно. Он шел по жизни, минуя обходные пути и умудряясь почти не оставлять врагов. Однако его полету к вершинам власти было суждено прерваться. Безупречный господин Баркер был уязвим, как и любой другой человек. Несколько несчастий, свалившихся на его уже убеленную сединами голову, подкосили его физически и морально. Сначала в автокатастрофе погиб его сын, затем у жены обнаружили раковую опухоль. Занятый теперь исключительно семейными делами, Баркер освободил дорогу Хэмфри Ли Берчу. Правда, спустя десять лет, с приходом в Белый Дом саксофониста из Арканзаса, Берч, как того требовал политес, подал прошение об отставке — и неожиданно получил ее. В Бюро пришел новый хозяин. Берч не сомневался, что это ненадолго, до первого серьезного провала. И таковой последовал на третий год — убийство Фэрфакса, помощника сенатора США Собственно, сам по себе этот продажный ублюдок с манерами святоши ничего собой не представлял и ничего не значил, но этого нельзя было сказать об информации, обнаруженной в бумагах и в компьютере убитого… В общем, получилось, что своим вторым карьерным рождением Берч был более всего обязан леди Морвен. «Бывшей леди Морвен», — поправил он себя.


Гейл Блитс потянулся и, зевнув, взглянул на часы. Было начало девятого.

Он чувствовал себя виноватым перед Баренцевым из-за Ред-Рока. Центр на момент передачи новому владельцу мог похвастаться только, пользуясь советской терминологией, взятыми на себя обязательствами. Импактиты оставались темной лошадкой, несмотря на удачные результаты невадских испытаний. Блитс был рад, что вовремя вышел из игры. С другой стороны, его стараниями Нил сошелся с леди Морвен, она же Татьяна Захаржевская. Следовательно — квиты. Он искренне полагал, что без его сватовства этот брак мог бы и не состояться. Ему было известно, разумеется, о существовании таких вещей, как любовь и привязанность, но он полагал, что в их кругу при принятии важных решений руководствоваться следует отнюдь не эмоциями. Как известно, монархи себе не принадлежат, и если бы Блитс знал советскую эстраду, то наверняка бы вспомнил ту песенку про «все могут короли», кроме как жениться по любви. Впрочем, был ведь какой-то Эдуард, кажется — Восьмой, который отказался от трона ради женщины. Вот псих!

Он посмотрел на своего спутника, увидел, как по лицу Хэмфри Ли Берча словно пробежала тень. На какое-то мгновение директора ФБР охватило сомнение. Не напрасно ли он пролетел тысячу миль — и все из-за какого-то русского мальчишки, который, возможно, ничем не отличается от миллионов своих сверстников в Штатах. Он должен был увидеть его сам, должен был почувствовать… Нет, конечно, от Данилы не будет исходить ослепительный свет, но если он в самом деле потомок Александра Гифта, Хэмфри Ли Берч поймет это сразу.

— Что-то вы хмуры! — сказал Блитс и почесал щеку. — Можно подумать, что в вашем дипломате спрятана бомба.

— Попрошу подобные шутки оставить для кого-нибудь другого! — сказал Берч. — Я принадлежу к поколению, которое не привыкло к остротам на тему смерти, и террористические акты, с которыми я по долгу службы имею дело — не повод для веселья.

Блитс передернул плечами. Он предпочел бы путешествовать в обществе своего ноутбука, однако директор ФБР не оставил ему выбора.


— Черт возьми! — Нил разглядел из окна, кто пожаловал в гости — символ «Свитчкрафт» было невозможно ни с чем спутать. — Этого еще здесь не хватало! Сначала Дубойс со всей своей компанией, теперь этот пижон!

Татьяна состроила недовольную гримаску:

— Я не помню, чтобы посылала ему приглашение!

— Милая, у нас нет зенитной артиллерии, — напомнил Нил. — Придется принять. Как-никак он был моим сватом!

Захаржевская опять состроила гримасу:

— Лучше не вспоминай об этом нелепом эпизоде!

— Да, помнится, вышло довольно коряво. Но все хорошо, что хорошо кончается, и Нил-Нил будет очень рад.

Гейл Блитс выпрыгнул из приземлившегося вертолета с юношеской резвостью. Он был похож на моряка, соскучившегося по земле и дому. Во всяком случае, на его лице подошедший Баренцев уловил нечто, похожее на радость. Вслед за Блитсом показался еще один знакомый персонаж. Хэмфри Ли Берч, великий и ужасный.

— Ваше величество! — входя в кабинет Захаржевской, сказал Блитс, изогнувшись в неожиданно изящном поклоне.

«Вероятно, репетировал перед зеркалом», — почему-то подумала Татьяна.

— Не называйте меня так, — попросила она вслух, — тем более, что этот титул мне больше не принадлежит. Слава Богу!

— Бремя власти было так тяжело? — с улыбкой осведомился Блитс.

— Бремя было! Власти, как вы знаете — малая толика, — сказала Татьяна. — Да еще подданные все время норовили поднять бунт. Боюсь, что еще немного, и мне пришлось бы разделить судьбу Марии-Антуанетты…

— Мне кажется, вы сгущаете краски. Мисс Стеклер… простите, миссис Цорес прекрасно справляется со своей ролью, но для меня вы останетесь единственной королевой!

— Благодарю. Этот комплимент — экспромт?

— Нет, мне его подготовили в специальном отделе «Свитчкрафт», — сказал Блитс с серьезным выражением. — Мы разрабатываем особую программу, которая будет подсказывать владельцу нужные фразы в различных ситуациях. Перспективная разработка, особенно нужна стеснительным влюбленным!

— Я бы не удивилась, если бы это оказалось правдой, — сказала Татьяна, и ее недовольство растаяло.

В конце концов, Блитс был на ее стороне, какими бы корыстными целями он ни руководствовался. То, что он прибыл в компании с Берчем, могло насторожить, но Захаржевская сразу заметила, что владельца «Свитчкрафт» эта компания не слишком радует. В тот же вечер она приперла Гейла Блитса к стенке и узнала от него, что именно Берч сообщил ему о готовящемся бракосочетании и настоял на том, чтобы Блитс на нем присутствовал. Ситуация становилась совсем непонятной, но повода для прямого разговора с Хэмфри Ли Берчем пока не было. Его желание контролировать все и вся, причем лично, было, в общем-то, понятно. Несмотря на заключенное соглашение, доверять на сто процентов Захаржевской у него не было никаких причин, а равно и считать, что она в самом деле полностью отошла от дел Ордена и не ведет двойную игру. С другой стороны, вряд ли он мог надеяться поймать Татьяну с поличным. А значит, этот визит — проявление элементарной вежливости. Но что-то ей подсказывало, что все не так просто.

— Откуда Хэмфри Ли Берч узнал о нашей свадьбе? — задумчиво спросила Татьяна, когда осталась наедине с Нилом.

— Слухами земля полнится, и у стен есть уши, — сказал Баренцев. — Может, он насажал жучков в прошлый визит? Не все ли равно? Тебе неприятно его присутствие?

— Нет, но я все еще не поняла, что это за человек!

(3)

Надежда Скавронская с сыном, чьему визиту Анна Давыдовна придавала особое значение, прибыла на следующее утро. Вместе с ними в Занаду прилетел Никита Захаржевский. Встречать их вышли Нил Баренцев и Иван Ларин. Ларин сразу узнал Захаржевского, едва его физиономия показалась из салона вертолета. Вспомнил, как не подошел к нему в агентстве у Алиски. Было неловко. Сейчас он первым приблизился, чтобы пожать Никите руку.

— Привет! — он кивнул в сторону Скавронской. — Кажется, ты тоже обрел семейное счастье.

Вопрос был излишним. Это и так было написано на лице Никиты.

— Надя! — представил он свою невесту. — Мы еще не успели пожениться…

С Татьяной Захаржевской он встретился уже в холле поместья.

— Здравствуй, сестра! — сказал он. — Мама передавала тебе привет…

Подумал, что не стоило, наверное, так начинать, но что сказано, то сказано, слово не воробей. Захаржевская нахмурилась.

— Как она? — спросила Татьяна, не глядя ему в лицо.

— Здорова, — сказал Никита.

Что он мог еще сказать? Она все поняла по выражению его лица и кивнула. В этот момент они, хотя бы ненадолго, снова стали сестрой и братом.

— Неплохая дачка! — сказал Никита, оглядываясь. — Вероятно, здесь следует пользоваться мобильным телефоном, чтобы поговорить с человеком в другом конце дома!

Захаржевская кивнула.

— Как это ни чудовищно звучит, но иногда мобильник — действительно самый удобный способ. Впрочем, тут есть внутренний телефон.

Он кивнул.

— А это профессор Георг Делох… Профессор, позвольте вам представить моего брата!

— Мы знакомы!

Еще удивительнее было встретить в Занаду профессора Делоха. Никита сразу узнал чудака, с которым встретился случайно в Лондоне, в Британском музее. Незадолго перед тем, как его похитили. Мысль о том, что Георг мог напрямую или косвенно послужить причиной этого похищения, Никите и в голову не приходила. Но он заметил, что с профессором произошли определенные перемены. Делох по-прежнему был предельно эксцентричен, но теперь эксцентричность эта приобрела какой-то мрачный оттенок. Казалось, его мучает что-то, что он не может высказать. И отношение его к Никите изменилось, тогда в Лондоне они проговорили всю ночь, а сейчас Делох, казалось, едва помнит его. Захаржевский был немного уязвлен. Впрочем, вскоре он понял, что дело не в нем — просто с Георгом Делохом что-то неладное.

— Не обращай внимания! — посоветовала Захаржевская, заметив выражение его лица.

Делох уже отполз в сторону мрачный — ни дать, ни взять — Ленин в октябре.

— У профессора в последнее время неважное настроение.

— Анна Давыдовна могла бы помочь! — усмехнулся Никита. — Она уже здесь!

— Кажется, тебя здесь уже никем не удивишь.

— Верно! Я, сестрица, повидал за последнее время столько всего, что впору роман писать, как Ивану.

— Ладно, — кивнула Татьяна, и все то, что она хотела высказать ему, стало вдруг смешным и неважным. — Пошли! Познакомился с мужем?

— Нил Баренцев! — сказал Никита, словно все еще не мог в это поверить.

— Он самый. Кстати, это его поместье! — пояснила Захаржевская.

Никита покачал головой. Мир не только очень странен, но и весьма тесен. Его родная бабка колдует в Шотландии, Нил Баренцев владеет греческим островом и женится на его сестре. По викканскому обряду. А его, Никиты, родная племянница Анна как две капли воды похожа на то чудное видение, что явилось ему в пещере на берегу Северного моря…


— Мне здесь нравится, — сказал восхищенно Данила. Здорово, наверное, иметь целый остров в своем распоряжении — в Робинзона можно играть…

В его словах не было ни капли зависти, только интерес. Нил-Нилу это понравилось, и он потащил гостя дальше — осматривать поместье. На ходу он рассказывал ему о Максе Рабе, своем деде.

— У меня тоже был дед! — сказал Данила. — Его звали Антон. Он был замечательный.

Входя в гостиную, мальчики едва не налетели на человека, вышедшего к ним навстречу.

— Это мистер Берч! — представил шефа Федерального бюро Нил-Нил. — Здравствуйте, мистер Берч, я не знал, что вы приедете. Очень рад вас видеть… Это Данила, мой друг.

— Даниил! — Берч протянул мальчику руку, как взрослому. — Я рад знакомству.

Он пристально посмотрел Даниле в глаза и добавил, не выпуская его руку:

— Ты готов войти в клетку ко львам, Даниил?

— Теперь у нас никого не бросают львам! — сказал Блитс. — Этот обычай отошел в прошлое вместе с гладиаторскими боями и прочими увеселениями развращенных язычников…

— Господин Блитс, кажется, считает себя истинным христианином, — не могла не заметить Ларина. — Однако бросать человека акуле…

— Черт возьми! — Блитс покраснел. — Это была не моя идея. Администратор действовал без санкции с моей стороны. Власть, знаете ли, развращает! Мне бы и в голову такое не пришло. Можно было обойтись компьютерными эффектами. Кстати, не забывайте, что человек, о котором вы говорите, был убийцей и предателем. Неужели вы думаете, что мы могли пожертвовать ценным специалистом, чтобы произвести эффект на вашего супруга?

Тут Нил-Нил счел нужным поделиться своими познаниями и рассказал о библейском пророке, оставшемся невредимым и в клетке со львами.

Данила не остался в долгу и поведал историю о рыцаре Делорме, который, исполняя каприз взбалмошной красотки, спустился на сцену к кровожадным львам, но отказался потом принять в награду поцелуй.

— Ага, — сказал Нил-Нил, — мне Тата читала в переводе Жуковского, это старая французская легенда… А он молодец был — этот рыцарь!

— Точно!

И странный вопрос мистера Берча был тут же забыт.

— Приятно видеть такую эрудицию! — заметил Рафалович. — Меня только всегда смущал один момент этой истории с Даниилом. Если вы помните, после его чудесного спасения ко львам побросали не только его недругов, но и их жен и детей.

— Основательный подход! — сказал Берч и снова пристально посмотрел на Данилу. — А тебе не случалось усмирять животных?

— Они любят меня, господин…

— Берч, — подсказал с улыбкой Хэмфри Ли Берч. — Можешь называть меня Хэмфри или, если тебе трудно выговорить имя, — Хэм, так называли Хемингуэя… Надеюсь, мы познакомимся с тобой поближе, — продолжил Берч, он посмотрел на Нил-Нила, с некоторым недоумением слушавшего их разговор, и улыбнулся ему: — Вижу, вы нашли общий язык! Это хорошо!

Данила вдруг почувствовал, что смущается в его присутствии. Этот человек был определенно странным, но Данила не ощущал в нем ничего враждебного. Он всегда чувствовал, какие эмоции испытывают к нему люди, эта способность казалась ему естественной, он никогда не обсуждал ее с остальными… Господин Берч не желал ему зла, он был искренне рад знакомству. Странный человек, но разве мало странных людей? Вот взять, например, Никиту, который явился к ним сердитый, давно не битый, как сказала бы Надежда, умей она разбираться в настроениях так же, как Данила. Но не прошло и нескольких дней, как он уже с мамы глаз не сводил. Данила не ревновал. Чувствовал, что и мать рада Никите. Вероятно, это и называется любовь. Даниле пока не доводилось влюбляться.

Берч кивнул, соглашаясь с какой-то своей невысказанной мыслью.

— Наступает великое время. Ты должен был почувствовать его приближение! Ты чувствуешь…

Он посмотрел пытливо в глаза мальчику. Тот никак не мог понять, в чем здесь дело. И, несмотря на все расположение к нему Берча и его ласковые слова, предпочел бы сейчас быть рядом с матерью.

— Вы не хотите прокатиться с нами, мистер Берч? — спросил Нил-Нил, чтобы разрядить обстановку. — У нас отличная конюшня!

— О, нет! — Хэмфри Ли Берч с сожалением покачал головой. — Рад бы составить компанию, но меня, к сожалению, животные не любят…

Это была правда, господина Берна животные не любили.


Захаржевская была свидетелем этой беседы, и она ее встревожила. Директор ФБР оставался неразгаданной тайной, и она чувствовала, что было бы лучше разобраться в этом человеке как можно скорее. Берч, как и во время памятного французского заседания Капитула иллюминатов, не часто попадался ей на глаза, но периодически напоминал о своем присутствии. Она видела, как он говорил о чем-то с Нилом, видимо, о визите в Куантико. Второй раз она застала его стоящим в гордом одиночестве на балконе и рассматривающим предзакатное небо. У директора ФБР был серьезный, сосредоточенный вид, словно он читал среди розовых облаков какие-то знаки. Странный человек. Если подумать, то каждый из собравшихся здесь, в Занаду, был по-своему необычен, и директор ФБР прекрасно дополнял собой общую картину. Захаржевская вспомнила, что так и не имела случая спросить у Берча — почему он предложил собрать Капитул в том замке. Замке со страшным прошлым. Впрочем, вряд ли господина Берча волновало прошлое этого места и все его легенды. Человек, занимавший кресло директора ФБР, по определению должен быть лишен суеверных страхов.

Тем удивительнее было видеть Хэмфри Ли Берча рядом с Анной Давыдовной. Захаржевская подумала, что он беседует с ее бабушкой из чистой галантности. Что могло быть общего у пожилой русской женщины и фэбээровца? Тем не менее, судя по выражению их лиц — оба были крайне заинтересованы друг другом.

«Как мало я, в сущности, знаю об этом человеке», — подумала Татьяна.

— Что там происходит? — спросила она, когда Нил вернулся к ней, сбросив неугомонного Блитса в компанию детей.

— О чем ты? — Нил окинул гостиную хозяйским взглядом.

— Бабушка и Берч, они уже полчаса беседуют…

— Тебя это беспокоит?

— Меня беспокоит то, что мы толком ничего не знаем о мистере Берче! — сказала она. — Он появился и сразу всех очаровал. Чист как белый лист…

— О! — Нил нахмурился. — Отрубить ему голову! Ты лучше скажи, что собирается делать с нами эта милая старушка?

— Не шути! — попросила она. — Это все очень серьезно… если бы ты знал!

— Знал что?

— Как тесно переплетены эти миры… Я никогда не думала об этом, но теперь знаю, что это так, и мне есть чего бояться, Нил, поверь. Или просто сделай это ради меня. Потому что я верю, мне это очень нужно! — горячо проговорила она, словно опасалась, что он в самом деле может счесть ее слова просто шуткой и отказаться.

— Я уже околдован и сделаю все для тебя, королева фей!

— Не шути так!

— И над феями нельзя пошутить?

— Над их королевой! — улыбнулась она.

— Я должен сказать вам кое-что!

— Профессор Делох, как вы меня напугали! — Захаржевская вздохнула с облегчением, потому что в появившейся во мраке фигуре ей сначала почудился совсем другой человек. Точнее, не то, чтобы человек… Тот, кто мог прийти в любой момент. По воде, аки посуху. Или принестись вместе с темными облаками.

«А может, — мелькнула у нее мысль, — он все время рядом?»

В сумерках силуэт Делоха, словно вырезанный из черной бумаги, с всклокоченными завитушками над ушами, очень напоминал дьявола.

— Вы меня боитесь? — спросил он серьезно.

— Разумеется, нет! — ответила она.

Бумажных чертиков она не боялась.

— Я вот о чем намеревался спросить… — продолжил он. — Вы всерьез полагаете, что ваши друзья из Ордена позволят вам уйти спокойно?

— Бог не выдаст, свинья не съест! — ответила она русской поговоркой.

— Ой ли, леди Морвен! — ответил Делох. — Помните про волка в овечьей шкуре? Этот волчок мог и свиную шкурку нацепить с тем же успехом!

— Вы думаете?

— Думаю, что сейчас вы в большей опасности, чем когда бы то ни было! — закончил он. — Эти люди растерялись, когда вы представили им нового Короля, но они не занимали бы своих постов, если бы не умели быстро оправляться от ударов. Почему же вы так спокойны на этот счет?

Он пытливо вглядывался в ее глаза.

— Может быть, потому, что у меня есть другие причины для беспокойства! — сказала Захаржевская несколько раздраженно.


Упомянутое беспокойство заставило ее разыскивать Нил-Нила, который вот уже полчаса как должен был быть в своей спальне. Да, она прекрасно понимала, что никто не может угрожать ему в Занаду, но инстинкт сильнее разума. Поэтому Захаржевская вздохнула с облегчением, обнаружив мальчика в библиотеке, в обществе Данилы и Хэмфри Ли Берча.

Все трое склонились над альбомом, посвященными древним культам. Приблизившись, Захаржевская услышала, как они обсуждают одну из фотографий. На фотографии был шумерский рельеф, поражавший совершенством исполнения. Молодая женщина на рельефе была красива, и красота ее была отнюдь не условна. Правда, портили впечатление когтистые лапы. За спиной угадывались очертания крыльев. Рядом с женщиной два зверя, один вытянул лапы рядом, голова второго небрежно повернута. Трудно поверить, что изображению не одно тысячелетие.

— Это Лилит, мать демонов! — пояснил Берч и положил руку на плечо мальчика — Жуткая красавица, правда? Притягивает и отталкивает одновременно. Воплощение страха примитивного сознания перед тьмой и чувственностью.

— Разве это не естественно — бояться темноты? — спросила Татьяна.

— Для ребенка — да! — сказал Берч, обернувшись к ней. — Но взрослый человек знает, что некоторые вещи в темноте…

— Мне кажется, мальчики, вам пора спать!

Нил-Нил насупился, но спорить не стал. Директор ФБР остался в гордом одиночестве среди книг. Хэмфри Ли Берч никуда не торопился. Все теперь было в его руках. Здесь, в Занаду, завершался его земной путь в прежнем качестве. Он марафонец, за его спиной дорога, пройденная вместе с несколькими поколениями, ждавшими этого момента. За его спиной сошедшие с дистанции противники — те, кто искал истину с незапамятных времен. В религии и ереси, в отрицании и слепой, бессмысленной вере. Берч бережно вернул книгу на полку, взгляд, которым он окинул позолоченные корешки, был взглядом истинного библиофила. Макс Рабе не был коллекционером книжных редкостей, но здесь попадались редкие издания.

Взгляд Берча остановился на одном из томов, без названия. Он провел пальцем по корешку, потом вытащил книгу, словно она позвала его. Под черной обложкой скрывались «Unaussprechlichen Kulten» фон Юнцта. Берч прищелкнул языком от удовольствия, подобно гурману, предвкушающему изысканный деликатес. Старому фолианту предстояло скрасить время до нужного часа.


Делох пробирался по коридору к покоям Дубойса. Этим вечером поместье внушало ему какой-то необъяснимый ужас. Ужас, которого он не испытывал в течение прошлого визита. Словно что-то за это время поселилось в Занаду. По углам слышались шорохи. «В гостях у Дракулы», — подумал Делох. Он прошел мимо двери, за которой должен был находиться Хэмфри Ли Берч, задержавшись около нее на мгновение. За дверью раздавались шаги, потом послышался голос. Судя по всему, господин Берч с кем-то беседовал по телефону. Потом Делох расслышал другой голос — женский и тихий, так что слов было не разобрать. Профессор нахмурился, быстро перебрал в уме всех женщин в Занаду… Шаги приблизились к двери, в замке повернулся ключ, и он едва успел покинуть коридор. Дверь распахнулась, Хэмфри Ли Берч окинул взглядом коридор и снова закрылся. На замок.

— Чертовщина! — сказал Делох и перекрестился.

Дубойс открыл не сразу. Вид у администратора Ред-Рока был не очень довольный. Где-то в глубине его спальни мурлыкала Клэр, подпевая лившейся из магнитофона мелодии.

— Я говорил с леди Морвен… — начал Делох, называя Захаржевскую привычным именем.

— Боже мой, Георг, — вздохнул Питер, — неужели все это не может немного подождать! Сегодня там — ну, вы знаете…

Голос его был совершенно спокоен, на губах плясала заговорщицкая улыбка.

— Да, да! Это все очень хорошо! — сказал Делох. — Но этого мало. Я уже говорил вам, нужно довести дело до логического конца.

— Что вы предлагаете? — поинтересовался Дубойс. — Хотите, чтобы я сейчас пошел в халате в спальню к нашей хозяйке и расстрелял ее на месте? Или мне лучше взять на кухне разделочный нож, как в фильмах ужасов? Чтобы шума не поднимать? Почему бы вам не пойти и не поспать немного… Утро вечера мудренее.

Делох замотал головой, не зная, что на это ответить. За последнюю неделю Георг Делох превзошел все пределы человеческой выносливости. Ел очень мало и почти не спал, поддерживаемый только огнем, пылающим в его сердце. Профессор испытывал неописуемую радость от мысли, что на его плечи выпала ответственная миссия по уничтожению Зла. Он был избран — мысль об этом пришла ему в голову в тот дождливый день в кафе. Об этом толковал оставшийся неизвестным посетитель. Возможно, посланный свыше. Делох не исключал такой возможности. После того памятного дня он постоянно размышлял о мировом зле и людях, что воплощают его, размышлял так упорно, что забывал даже поесть. Трудно сказать, что ждало бы Делоха, если бы Баренцев не доставил его в Ред-Рок, где была недурная кухня…

Если бы Нил узнал, что за мысли сейчас одолевают Георга Делоха, то, очевидно, тут же добился бы его изоляции.

Сам профессор не раз задумывался над тем, как причудлива судьба человека. Случайная встреча в аэропорту с Захаржевской, Дубойс… И вот Делох оказался допущен в узкий круг посвященных. Клэр Безансон, не питавшая особо теплых чувств к старому клоуну, как она называла его за глаза, в свою очередь вызывала у Делоха раздражение, которое он, как воспитанный человек, разумеется, не демонстрировал. Он полагал, не без оснований, что девушка отвлекает Питера от стоящей перед ними задачи. Поначалу он считал, что она вполне может работать на их врагов. Дубойс развеял эти сомнения. Однако симпатии к миссис Безансон у Делоха не прибавилось.

— Уголовница, — объяснял он Дубойсу наедине. — По заданию Блитса обольстила Розена, а теперь вот взялась за вас. Не позволяйте, мой друг, чтобы половой инстинкт руководил вашими действиями…

— Сердцу не прикажешь, профессор!

— Сердце, Питер, — это мышца, перегоняющая кровь по артериям. Все, что выдумано на этот счет поэтами, — от лукавого. Человек должен руководствоваться разумом, а не чувством. Во всяком случае — мужчина.

Слушая его, Дубойс ухмылялся, вспоминая, как Клэр недавно в постели советовала ему поскорее спровадить «старого импотента» назад к цивилизации или сбросить к акулам.

— Я чувствую, что он меня ненавидит! — говорила она, демонстрируя незаурядную проницательность.

Сейчас Питер лишний раз убеждался, что она была права. «Этого еще не хватало, — подумал он, тоже раздражаясь. — Как там у русских — бог троицу любит? Наша троица ему явно чем-то не приглянулась!»

Дубойс почувствовал, что и его охватывает тот же болезненный пыл. Верно говорят, что безумие заразительно. Он закрыл дверь и вернулся к Клэр, думая в то же время о профессоре Делохе. Тот все-таки сумел вселить в его душу беспокойство, хотя и не совсем того плана, на которое сейчас рассчитывал. Питера Дубойса тревожило его состояние — сейчас от Делоха можно было ожидать чего угодно. Питер уже был не рад, что позволил втянуть себя в эту авантюру.

Присутствие Берча его смущало — все равно, как если бы Папа Римский заявился на черную мессу. Хотя, как известно, многие из понтификов не чурались занятий черной магией. А господин Берч далеко не ангел… В Занаду они были подчеркнуто вежливы друг с другом. Ох уж эта дипломатия, приходится расшаркиваться с человеком, которому он с удовольствием съездил бы по морде. За лицемерие и подлость.

«Ничего, — зло думал Питер, — и ты заплатишь за все, старый ублюдок».

Клэр забралась на постель в шерстяных носках. Куталась в халат. Питер посмотрел на нее — совершенство. И еще долго будет оставаться такой. Внезапно он понял, что не хочет видеть, как Клэр, его Клэр, состарится. Эта мысль его напугала.

— Не слишком ли ты тепло одета? — он поцеловал ее колено.

— Здесь по полу тянет холодом, ты не заметил разве? Странно, такой шикарный дом, и такие сквозняки! А на улице тепло, — закончила она задумчиво.

— Это все из-за того, что дом каменный! — сказал он. — Иди ко мне, я тебя согрею!


Делох не мог заснуть. Он и не пытался, в его воспаленном мозгу пробегали какие-то сцены из минувшей жизни. Он чувствовал, что в этом доме есть что-то, что не дает ему покоя. Георгу Делоху хотелось сейчас выскочить голышом из поместья и проскакать по берегу с диким воплем. Пытаясь избавиться от того, что терзало его.

— Это Греция! — пробормотал он. — Климат особенный.

Нет, Греция была здесь не при чем. И Делох сам понимал это.


А вот господин Берч, напротив, не страдал бессонницей. Он обладал поразительным контролем над своим организмом, и индийский факир мог бы позавидовать такому искусству. Отложив в сторону книгу фон Юнтца, он взбил подушку, устраиваясь поудобнее. И едва глаза его закрылись, как он уснул покойным безмятежным сном, каким спят младенцы и праведники — те, кого не тревожит совесть. Совесть господина Берча была покойна и смирна.

(4)

Два дня назад Питер Дубойс отбыл из Ред-Рока в сопровождении Клэр Безансон, дабы присутствовать на бракосочетании Нила Баренцева и Татьяны Захаржевской. Вместе с ними уехал и профессор Делох. Слайвер не стал спорить по поводу миссис Безансон, ответственность ложилась целиком на плечи нового администратора. В отсутствие оного Слайвер становился хозяином Ред-Рока. И сейчас он намеревался проинспектировать одно из отделений центра, располагавшееся в нескольких подземных ярусах, которые сотрудники называли между собой подземельями.

Подземелья и драконы… Старая добрая игра. Каких драконов выводили в здешних подземельях, оставалось только догадываться. Дубойс в качестве администратора Ред-Рока имел доступ во все лаборатории Ред-Рока, но его функции были чисто управленческими, и в подробности разрабатываемых проектов его не посвящали, а ряд документов был недоступен даже ему. Основную информацию по работе Розена с импактитами ему все же сообщили, а Клэр в частном порядке дополнила картину своими сведениями. Что касается Джона Слайвера, то в его обязанности входил контроль за работниками центра.

Слайвер вошел в лифт и нажал кнопку. Ему предстояло подняться на первый этаж корпуса. Однако на полпути — между третьим и вторым этажом подземелий — лифт внезапно застопорило. Сначала он решил, что речь идет о простой поломке, от которых не был избавлен и Ред-Рок с его высокими технологиями. Но в следующую секунду над дверью загорелось красное табло, предупреждавшее об экстренной ситуации, возникшей в подземельях.

Слайвер выругался. В таких случаях помещения автоматически блокировались, а лифт должен был остановиться на уровне ноль. Однако сейчас этого не произошло. По всей видимости, авария нарушила проводку. «Конец двадцатого века, — подумал Слайвер, — а мы по-прежнему зависим от проводков, тросов, шестеренок…» К счастью, в его распоряжении был мобильный телефон, — который отвечал требованиям времени, так как прекрасно работал и безо всяких проводов. Он попытался связаться с кем-нибудь на ближайших уровнях, чтобы выяснить — что произошло.

— Подождите, мистер Слайвер, — попросил дежурный, до которого удалось дозвониться, — сейчас мы найдем кого-нибудь, кто сможет вас выпустить отсюда…

Спустя некоторое время в щель между дверями над ним просунулся конец ломика, и двери немного разошлись.

Выглянувший в пролом охранник был румян — то ли от усилий, то ли от природы — и радостно сообщил, что лифт привести в порядок не удастся.

— Давайте, мистер Слайвер, мы вам поможем выбраться! — он предложил руку.

Перед глазами Слайвера сразу встала страшная картина — вот он выбирается из лифта и не успевает вытащить ноги, как стальная тяжелая коробка приходит в движение…

— Нет, спасибо! — отказался он решительно. — Я не хочу остаться инвалидом.

— Может, вам принести что-нибудь поесть?! — предложил неунывающий охранник.

Если бы господин Слайвер смотрел «Карнавальную ночь» Рязанова, то, вероятно, нашел бы в этой ситуации нечто похожее на ту, в которую попал Огурцов Ильинского. Но Джон Слайвер не смотрел советского кино и ничего смешного в данной ситуации не усматривал. Все фильмы, которые могли прийти ему в голову, рисовали ужасные картины. К счастью, клаустрофобией он не страдал.

Он потыкал пальцами во все кнопки, с одинаковым результатом.

По уверениям охранника, причина аварии была пустяковой — вроде чашки кофе, пролившейся на чей-то пульт, и Слайвер поклялся про себя, что эта чашечка кофе кому-то очень дорого обойдется.

Через несколько минут на этаже ниже раздался грохот, стены лифта содрогнулись. А вот это уже совсем никуда не годится, подумал Слайвер. Он позвал охранника, но тот, услышав взрыв, бросился к лестнице, ведущей вниз.

Еще спустя полминуты Слайвер услышал сигнал сирены, запоздало включенный кем-то из охраны, а потом воздух наполнил удушливый аромат. «Воняет, как парфюм дешевой шлюхи», — успел подумать Слайвер. Но поскольку Ред-Рок не занимался производством парфюмерии, запах должен был источать какой-нибудь химикат из числа тех, что используются в экспериментах или наоборот являются конечным результатом этих самых экспериментов.

«Что за мерзость мы здесь варим?» — спросил сам себя Слайвер и в следующее мгновение провалился в небытие.

(5)

— Какое сегодня число?

— Двадцать второе июня! — сказал Нил. — Ты, милая, кажется, потеряла счет времени…

— Счастливые, как известно, часов не наблюдают!

— А ты счастлива?

— Да, — сказала Татьяна, но тень пробежала по ее лицу. — Двадцать второе кажется мне неподходящим днем. Может, стоит перенести свадьбу хотя бы на день, а?

— Потому что в этот день началась война?

Анна Давыдовна, присутствовавшая при этом разговоре, посчитала нужным вмешаться:

— Глупости, чему быть, тому не миновать, а день самый благоприятный. Лита, к тому же. Кота за хвост тянуть не будем!

Вид у Анны Давыдовны был праздничный. И дело было не в платке, выглядевшем несколько экзотично, и не в расшитом платье, надетом по такому случаю.

В лице ее светилось торжество.

— О, да! Берч тоже утром обмолвился, что денек сегодня благоприятный!

— Мистер Берч? — задумчиво повторила Захаржевская. — Никогда не думала, что в академии ФБР занимаются астрологией. Или он имел в виду погоду?

— Ну, — сказал Баренцев, — на самом деле, у них в ФБР должны быть в штате астрологи, они есть в любой крупной организации. И если они добиваются успехов, почему бы мистеру Берчу не заинтересоваться, так сказать, методикой… Он производит впечатление неглупого человека.


Татьяна зашла к Нил-Нилу и из любопытства бросила взгляд на столик у кровати. Ницше исчез, его место занял другой том.

— Ну и что мы читаем? — спросила она.

— Пушкин! — гордо сказал Нил-Нил. — Сегодня бал у сатаны, на вечеринку мы званы…

— Прекрати, пожалуйста! — неожиданно резко попросила Татьяна.

— Что ты, Тата? — не обиделся, а удивился Нил-Нил. — Это же Пушкин…

— Да, да, милый. Пушкин! Извини! — она присела перед ним на корточки, глядя теперь снизу вверх.

А ведь еще так недавно они смотрели друг другу в глаза. Время бежит, нужно помнить об этом.

— Ты волнуешься, потому что выходишь замуж! — сказал мальчик и прикоснулся рукой к ее щеке. — Но ты ведь была уже замужем за этим лордом, а Нил куда лучше его.

— Я знаю, милый, — сказала она, — но давай не будем о мертвых плохо!

— Хочешь сказать, что он стал лучше, когда умер?

— Боже мой, — она всплеснула руками, — у меня здесь, оказывается, растет маленький софист. Вот оно, тлетворное влияние античной культуры — я знала, что близость к Греции не пройдет даром!

— Ты это серьезно говоришь? — Нил-Нил сдвинул брови.

— Конечно, нет! Ты у меня такой умный, что я иногда просто пугаюсь! Хотя бояться следовало бы совсем другого! — закончила она.


Хотя Никита Захаржевский и усвоил многое, пообщавшись с бабушкой, смысл викканского обряда бракосочетания остался ему непонятен.

Все было пристойно, вопреки тому, что он успел прочитать в одной книжонке, купленной по пути в Россию. В России теперь тоже было много поклонников ведовства, в основном, восторженные девочки, ищущие волшебства, и решившие пойти немного дальше, чем их сверстники, надевавшие плащи из занавески и бегающие по лесам с деревянными мечами, изображая эльфов профессора Толкиена. И еще ведовством промышляли разного рода безразмерные дамочки, имевшие со своего «эксклюзивного» занятия неплохой доход.

Стоило открыть любую из российских газет с рекламой, чтобы убедиться — колдунов в России теперь не меньше, чем было во времена Даля, когда этих самых магов в каждой уважающей себя деревне имелось порой аж два — если деревня большая. А вдобавок еще знахарь, который, по мнению народа, с дьяволом дела не имел, лечил исключительно с божьей помощью, да корешками. И потому помогал не во всех случаях. От чьего имени выступали новоявленные целители, понять было сложно. Дабы не пугать народ, всякий объявлял себя наследником древних традиций, едва ли не благословленным церковью. Однако страху старались нагнать. Люди шли. Впрочем, даже в советские времена оставалась эта порода. Вот только не знал до поры до времени Никита, что и в его роду такие колдуньи. Как бы скептически он ни относился к возможностям Анны Давыдовны, но не мог не признать — за время его пребывания в ее доме с ним что-то произошло. О старых друзьях вспоминать не хотелось. «Словно заново родился, — думал он. — Странно, очень странно. Может, не в колдовстве дело? А в чем тогда? В изумительном шотландском воздухе? Черта с два! И Яков, этот их король, был, кстати, н