Book: Темное солнце



Темное солнце

Валерия Вербинина


Темное солнце

Часть первая

Глава первая,

в которой рассказывается о некоем необыкновенном дрозде с желтым клювом

Мая десятого дня 1421 года младшая дочь благородного шляхтича Соболевского, нареченная при крещении Магдаленой Марией, а для близких и друзей — просто Мадленка, навсегда покинула отчий дом.

Путь ее лежал в далекий монастырь святой Клары, где должна она была принять постриг согласно воле своей матери.

Несколько месяцев назад на госпожу Анну напал тяжелый недуг и мучил ее все дни напролет, не отпуская; тогда дала она в костеле торжественный обет: если бог сжалится над ней и пошлет ей исцеление, она в смирении своем пожертвует ему нечто цены не имеющее, чего никто другой ему точно дать не сможет -да вот хотя бы дочь Мадленку рыжую.

Через некоторое время — то ли потому, что дар и впрямь показался столь заманчивым, а может, оттого, что последний лекарь оказался удачливее двух предыдущих, — необъяснимую хворь госпожи Анны как рукою сняло, и пришлось тогда вспомнить об исполнении данного слова.

Мадленке шел как раз шестнадцатый год; и когда начали подыскивать для нее обитель, очень скоро выяснилось, что лучше места, чем монастырь святой Клары, во всем Польском королевстве не сыскать. Настоятельницей монастыря была мать Евлалия, особа весьма примечательная, из очень хорошей семьи и притом родственница самой покойной королевы Ядвиги; мало того, оказалось, что она сама частенько гостит в этих местах и в настоящее время остановилась как раз у соседей Соболевских, собираясь вскоре вернуться в монастырь.

Госпожа Анна припала к стопам святейшей особы и поведала ей о причине, побудившей к ней обратиться; вначале настоятельница держалась до вольно сдержанно, как и подобает ее сану, но, узнав, что Мадленка не замешана ни в каком неприличном деле, требующем ее удаления от мира, — проще говоря, не родила ребенка до брака, не беременна и не имеет скандальной репутации, а также, что она лишена явных физических недостатков и не придет к ним бедной сиротой и обузой для обители, — немного оттаяла и сообщила, что должна увидеться с будущей послушницей, дабы принять окончательное решение.

На следующий же день Мадленку представили матери Евлалии, которую приятно удивили располагающие к себе манеры и обширные знания ее новой подопечной. Мадленка говорила по-польски, по-латыни, по-немецки и даже по-флорентийски — так именовался в те времена наиболее популярный диалект сладкозвучного итальянского языка; она отличалась набожностью, хотя ее знание Священного Писания оставляло желать лучшего, была прилежна и любознательна — однако, несмотря на это, мать Евлалию мучили сомнения.

Очень уж далека казалась ей смешная девчонка с оттопыренными ушками от образа благочинной послушницы, слишком была восторженна и наивна, а непоседливостью и вовсе напоминала настоятельнице умильную обезьянку. С другой стороны, сердце у Мадленки было доброе, и проницательная мать Евлалия не сомневалась, что при надлежащем подходе из нее многое может получиться. Чем неподатливее материал, тем благороднее выходит творение, и поэтому настоятельница не стала долго медлить с согласием.

Госпожа Анна ликовала; благородный шляхтич Соболевский радовался, ибо ему приятно было в кои-то веки видеть свою жену довольной, о мнении же Мадленки касательно того, как родители распорядились ее судьбой, мы не имеем решительно никаких достоверных сведений, ибо подобные мелочи в те времена никого не интересовали.

Как только стало известно, что Мадленка едет в монастырь, служанки стали укладывать ее вещи; тогда было принято отрекаться от мира, не забывая, однако же, о том, что платья и драгоценности, облекающие тело, нисколько не вредят душе и что презренный металл — деньги — уходит на поддержание того же тела в приличном состоянии, от чего душа опять-таки только выигрывает.

Мадленка, однако, мало участвовала в этих сборах; она сидела нахохлившись и думала, что если был бы жив старый дед (он умер прошлой весной в возрасте восьмидесяти четырех лет), он бы не позволил, чтобы его драгоценную внучку, в которой он души не чаял, вверили какой-то благообразной выдре с холодными руками, будь она хоть сама королева и жена короля.

Надо сказать, что Мадленка почти боготворила деда; она была самой верной слушательницей его бесконечных историй и самой рьяной почитательницей его многообразных ратных талантов. Дед много путешествовал по всему свету и бывал в таких местах, о которых другие отродясь не слыхали; один раз его занесло даже в Париж, во владения короля французского, до которых в то время было отнюдь не рукой подать. Дед был для Мадленки образцом всех мыслимых и немыслимых добродетелей: умный, честный, гордый, независимый и храбрый.

Об отваге его и вовсе ходили легенды; всю свою долгую жизнь он воевал — с крестоносцами, с татарами, с литовцами, со своими же поляками и опять с крестоносцами — и не сложил оружия даже тогда, когда иные, более слабые духом, помышляют о покое. И то сказать, уже в преклонном возрасте, за семьдесят, дед участвовал в знаменитой Грюнвальдской битве, где было наголову разбито войско немецких рыцарей, и хвастался, что в тот день собственноручно уложил четверых крестоносцев, не меньше.

Он умер, поперхнувшись молоком, которое его заставили пить — его, всю жизнь не признававшего ничего, кроме крепкого меда, и Мадленка искренне тосковала по нему и никогда не забывала помянуть его в своих молитвах.

Утром десятого числа она простилась с родителями; отец благословил ее, мать дала последние наставления; потом настал черед слуг. Некоторые девушки плакали в голос, так что пану Соболевскому пришлось призвать их к порядку; но даже госпожа Анна расчувствовалась при расставании с дочерью, которую едва замечала прежде.

Так получилось, что рождение Мадленки едва не стоило ее матери жизни, и, быть может, поэтому, госпожа Анна жаловала рыжую егозу куда меньше остальных детей. Больше всего она гордилась Михалом, бывшим старше Мадленки на один год. Он, единственный из сыновей, дожил до отроческого возраста и со временем должен быть унаследовать отеческую вотчину, имение Каменки, и прилегающие к нему земли.

Это был длинноногий, как журавль, темнокудрый юноша с ломающимся голосом и намечающимися над верхней губой усиками, которыми он гордился чрезвычайно. В детстве он и Мадленка были не разлей вода, и поэтому он предложил проводить ее до развилки.

Только не задерживайся! — наказала ему мать. — Проводишь сестру и сразу же возвращайся.

Мадленка села в возок с матерью-настоятельницей и молодой застенчивой монашкой, невнятно представившейся как сестра Урсула. Вещи будущей послушницы заняли еще две повозки, и Михал, увидев это, протяжно присвистнул.

Так как земли ненавистных крестоносцев находились совсем близко, караван на всякий случай сопровождало около десятка вооруженных слуг настоятельницы, да пан Соболевский выделил еще четверых человек для охраны. Мадленка вертела головой, ей все казалось непривычно и любопытно, и она даже толком не заметила, как тронулись с места.

От скрипучих колес вздымалась пыль, возницы понукали волов, лошади верховых фыркали. Собаки в усадьбе, встревоженные непонятной суматохой, подняли лай, а одна, которую Мадленка особенно любила, бежала за возком, пока они не выехали на дорогу, но потом отстала и понуро побрела обратно. Михал на своем чалом коньке ехал со стороны Мадленки, развлекая ее разговором о всяких пустяках.

Они миновали первую развилку, затем вторую, а Михал и не думал возвращаться. Мадленка была в глубине души рада этому; больше всего она боялась того момента, когда брат поймет, что ему пора возвращаться, и она останется одна, совсем одна среди чужих и чуждых людей. Она уже заметила, что мать-настоятельница и монахиня пристально изучают ее, так сказать, приглядываются к ней; и Мадленка не сумела бы объяснить почему, но в их. присутствии ей становилось почти что не по себе.

Сестра Урсула, совсем молодая — не старше двадцати, — безотчетно не нравилась ей; «подлиза», как ее определила про себя Мадленка, хоть и очень робкая и незаметная — или, может быть, она просто была запугана. Каждое ее слово было проникнуто стремлением угодить собеседнику, ну, а когда ей приходилось отвечать настоятельнице, в лице и манерах этой ничем не примечательной девушки появлялась такая подобострастность, что вольнолюбивая Мадленка даже немного ежилась от неловкости.

Сама мать-настоятельница с виду казалась доброй и кроткой женщиной, сущим ангелом милосердия, но чуткая Мадленка подозревала, что внутри у нее стальной стержень, — слишком уж много почтительности окружало эту немногословную пани, всегда говорившую негромко, уверенно и спокойно, слишком уж были вышколены ее слуги и слишком безупречно держалась она сама.

Ее распоряжения выполнялись быстрее, чем были высказаны, ее приказы не подлежали обсуждению. Очевидно, она никогда не заблуждалась и вообще выглядела так, словно никогда не сомневалась в своей правоте, — а для Мадленки, постоянно метавшейся из крайности в крайность, это было хуже всего.

Вместе с тем она не могла не признать, что настоятельница довольно симпатична и явно настроена заботиться о ней; но чего-то ей все же не хватало, скорее всего — обыкновенной человеческой теплоты. «Интересно, — подумала Мадленка, — чем целыми днями занимаются монашки в монастыре? Наверное, только и делают что молятся и поют, поют и молятся, а у меня, как назло, совершенно нет голоса».

Дед уверял, что она только может скулить не хуже их собаки Белоножки. Мадленка поймала себя на том, что не слушает брата, и сердито потерла кончик носа.

— Да ты не горюй, — говорил меж тем Михал. — Монахиней быть очень даже хорошо, это все равно, что быть ближе к богу. И потом, я буду тебя навещать, когда смогу.

— Правда? — обрадовалась Мадленка.

— Вот те крест, буду.

— Посещения мужчин у нас не поощряются, — вмешалась мать Евлалия, и по ее тону Мадленка поняла, что Михалу, который таскал ее на спине, изображая коня, когда она была совсем маленькая, после чего они радостно валились на землю и устраивали возню, уж точно не дадут ее видеть.

— Но ведь Михал мой брат! — возмутилась она. Мать Евлалия поглядела на нее ласковыми бархатными глазами. Этого взгляда оказалось достаточно, чтобы Мадленка присмирела — хотя она и сама не понимала, почему.

— Тем более, — загадочно молвила настоятельница в ответ на ее замечание.

Мадленка насупилась. Она не любила, когда ей перечили, особенно если отказ был таким бессмысленным и жестоким, как этот.

Ты у нас теперь послушница, — продолжала мать Евлалия. — Тебе придется отрешиться от всего мирского, дитя мое. От всего, — подчеркнула она бесстрастно. Михал сочувственно ухмыльнулся сестре и подкрутил намечающийся, но покамест более воображаемый, чем реальный, ус.

— Сестра Урсула тебе поможет, — ровным тоном добавила настоятельница. — Она одна из самых примерных монахинь.

Молодая монашка при этих словах потупилась и покраснела пятнами. Она явно не привыкла, чтобы о ней так отзывались. Будущая послушница смотрела на нее с отвращением. Неужели и она, Мадленка Соболевская, станет такой же, как эта подлиза? Дух противоречия взыграл в Мадленке.

— Сестра Урсула, — вкрадчиво шепнула она. — А?

— У вас платье задралось, — и Мадленка ущипнула ее за ногу, чтобы не задавалась. Сестра Урсула возмущенно выпучила глаза от такой неслыханной выходки, но Мадленка уже забыла о ее присутствии. Она отвернулась и вдыхала полной грудью весенний воздух.

— Господи, как хорошо! — вырвалось у нее. Небо было так изумительно сине, как может быть только небо в мае. Солнышко светило вовсю, и Мадленка блаженствовала в его золотых лучах. Дождь, ветер, хмурые сивобрюхие тучи, толпящиеся до самого горизонта, — все это было не для нее, она обожала тепло, обожала видеть, как расцветает обновленная природа.

Путешествовать тоже было чудесно, — так восхитительно это постоянное перемещение под надежной охраной, когда знаешь, что с тобой не может случиться ничего неприятного и, даже если соскочит ось, ее мигом починят. Мадленка не замечала ни ухабов, ни рытвин; когда возок подскочил на каком-то повороте и Мадленку бросило на двух женщин, она лишь засмеялась. За всю свою жизнь она только два раза покидала пределы родных Каменок, и сегодня как раз был тот самый второй раз.

Давным-давно, когда ей было лет десять, дед свозил ее в Краков, столицу Польского королевства. Ах, Краков! Столько домов, и всюду, куда ни кинь взор, красные черепичные крыши, крыши, крыши, — а людей там еще больше, чем домов, и даже есть самая настоящая мостовая. Увидит ли она Краков когда-нибудь еще? При одной мысли о прекрасном городе у Мадленки начинало щемить в сердце, словно он был принцем ее мечты, и она шумно вздохнула.

— Что вздыхаешь, как больная корова? — спросил ее брат.

Мадленка хотела было ответить ему подобающим образом, но тут ее внимание в который раз отвлеклось.

— Смотрите, дрозд! — взвизгнула она.

И впрямь, на придорожном дереве сидел черный дрозд с желтым клювом, выглядевший сущим щеголем. Мадленка радостно засмеялась и захлопала в ладоши. Настоятельница посмотрела на птицу, слегка приподняв левый угол рта и вскинув одну бровь, сестра Урсула озадаченно озиралась, не понимая, что тут такого особенного. Дрозд неодобрительно покосился на Мадленку глазом-бусинкой, фыркнул на своем дроздином языке: «Дурочка де-вочка!» — и, вспорхнув, растворился в солнечном свете.

— Улетел, — объявила Мадленка. — Как жаль!

— Значит, ты любишь птиц? — спросила мать Евлалия.

Мадленка застенчиво потупилась: в словах настоятельницы не было ничего особенного, но снисходительный тон вопроса неприятно задел девочку.

— Да, — выдавила она из себя, неожиданно утратив интерес к окружающему.

— Вот и прекрасно, — одобрила ее настоятельница. — Определим тебя на птичник, — и подобие улыбки тронуло ее узкие бледные губы.

Мадленка позеленела. Ее, дочь шляхтича — на птичник! Она кинула быстрый взгляд на Урсулу, и ей почудилось, что ненавистная монашка ухмыляется. Вот мерзкая проныра! И Мадленка, воспользовавшись очередным ухабом, изловчилась пнуть ее носком туфли по щиколотке. Так ей и надо, нечего радоваться, когда другим плохо.

— Из дроздов Марыся такие пироги готовит — пальчики оближешь, — прогудел Михал мечтательно, и Мадленка сердито засопела.

Настоятельница, сложив на коленях руки и полуприкрыв глаза (мешал бивший в них солнечный свет), внимательно наблюдала за своей новой подопечной. «Слишком живая девочка, но со временем это пройдет. Трудно с ней будет справиться, конечно, зато с такими одно хорошо: разок приструнишь их, и дальше все идет как по маслу».

Настоятельница про себя улыбнулась своим мыслям. Ей было пятьдесят три года, и у нее имелся обширный опыт укрощения человеческих душ. Она всегда знала, когда следует действовать таской, а когда — лаской, и умела безошибочно применять оба метода. Мадленка забавляла ее, и она позволяла покамест этой глупышке резвиться, отлично зная, что вскоре от этой бездумной веселости не останется и следа, — по крайней мере она, мать Евлалия, об этом позаботится.

Впрочем, ей было даже немного жаль девочку — ведь совсем не красавица, попросту дурнушка, хотя определенно не сознает этого; и понятно, почему родители захотели от нее избавиться. Волосы у Мадлен-ки были рыжие и жидкие; курносый нос задорно торчал кверху, в золотистых глазах, обрамленных светлыми ресницами, прыгали чертики, а зубы росли куда им вздумается.

Непонятно почему, но Урсула тоже улыбалась, прикрыв рот рукой (ей удалось вернуть Мадленке ее пинок на предыдущем буераке, что привело последнюю в совершенный восторг); и мать-настоятельница послала монашке строгий взгляд. Еще не хватало, чтобы эта неотесанная девчонка перепортила ее вышколенных послушниц.

— Ты сегодня читала библию? — осведомилась мать Евлалия у егозы.

Мадленка недовольно наморщила нос. Она как раз обсуждала с Михалом животрепещущий вопрос, на которой из их знакомых он женится, когда придет срок.

— Нет.

Тогда читай, — приказала мать-настоятельница, подавая ей свой собственный томик.

Мадленка с отчаянием покосилась на брата. Повозки медленно двигались по лесу, огибая бесконечный овраг, владения Соболевских остались позади. Михал приосанился и оглянулся, и Мадленка прекрасно поняла, что это значит. Господи, ведь она никогда его больше не увидит. За что, за что такое наказание?

— Наверное, мне пора, — неловко сказал Михал. Мадленка умоляюще посмотрела на мать Евлалию, и столько было в этом взгляде тоски, что сердце суровой настоятельницы смягчилось. Она сделала знак остановиться.

— Можете проститься, — сказала она. — А потом твой брат должен возвращаться.

Путаясь ногами в подоле, Мадленка кое-как выбралась из возка. Михал смотрел на нее с высоты своего чалого и молчал. Мадленка прошла несколько шагов, по-прежнему сжимая в руках библию. В горле у нее стоял ком, она не знала, что сказать и с чего вообще начать.



— Ну, вот… — начала она.

— Да, — обрадованно подхватил брат.

— Да. — Надо было решиться. — Ну, прощай, Михал, братец. Господь с тобой, береги себя.

— Пусть он тебя тоже хранит, сестрица.

Она хотела его обнять на прощание, и он даже наклонился к ней с седла, и в этот-то момент все и произошло. Крики людей смешались с конским ржанием, лес ожил и наполнился незнакомыми всадниками, и они неслись на караван с непостижимой быстротой, потрясая обнаженными клинками. Мадленка видела, как настоятельница привстала на месте с перекошенным не то от гнева, не то от изумления лицом, но тут плохо объезженный конь Михала, испугавшись, взметнулся на дыбы и заслонил возок. Мадленка проворно отскочила в сторону, но конь все же задел ее грудью; она замерла на краю оврага, неловко взмахнула руками, однако не удержала равновесия и кубарем покатилась вниз по откосу, выронив книгу.

Все быстрее и быстрее, все ниже и ниже — огромное поваленное дерево на дне оврага неслось на нее, и когда она наконец достигла его, с размаху ударившись о ствол, прекратилось это нелепое кувыркание и вокруг Мадленки, лежащей навзничь с раскинутыми руками, воцарилась гулкая, ничем не потревоженная тишина.

Глава вторая,

в которой Мадленка остается совсем одна

День прошел, и в лесу сгустились сумерки, а Мадленка все лежала на том же месте, не подавая признаков жизни.

Большая красивая коричневая бабочка села на неподвижную руку, зябко затрепетала крылышками с голубыми глазками, взмыла в воздух, покружила и вновь опустилась, на этот раз на щеку Мадленки. Тогда девушка впервые пошевелилась, издав невнятный стон.

Бабочка бесшумно вспорхнула и улетела прочь. Мадленка открыла глаза и почувствовала, что ей неудобно лежать, что ей холодно, она озябла, устала, совершенно разбита и… и… и, кстати говоря, что вообще она тут делает?

Глаза Мадленки ощупывали ветви дерева, нависшего над оврагом. Почему-то она сразу же сообразила, что это клен, и, по правде говоря, это ее успокоило. Мадленка любила клены, их звездчатые листья и зеленоватые цветы, не похожие ни на какие другие.

Повернув голову, Мадленка увидела рядом с собой ствол упавшего дерева. По коре его весело бежали черные муравьи.

Мадленка охнула и приподнялась. В ушах зазвенело, но она пересилила себя и кое-как села на землю. Лицо было мокрое, Мадленка поднесла пальцы ко лбу и, отдернув руку, обнаружила на ладони кровь.

Тут ее зашатало так сильно, что она едва не рухнула. Сидя, она попыталась опереться левой ладонью о землю, но от этого простого движения Мадленку пронзила такая боль, что она закричала. Разодрав рукав зубами и ногтями, девушка осмотрела руку и пришла к выводу, что та либо сломана, либо вывихнута. Рыжеватые пряди волос в беспорядке свешивались Мадленке на лицо, и она не успевала отводить их назад.

— Боже… Боже… — простонала она несколько раз. Клен зашумел листвой. Муравьи все так же деловито сновали по старому стволу.

Мадленка рывком вскочила на ноги и, шатаясь, простояла так несколько мгновений. В шее, когда она резко дернула головой, что-то хрустнуло, но в целом девушка чувствовала себя не худшим образом. Ноги, похоже, были целы, позвоночник — тоже, но ребра с правой стороны сильно ныли, и каждый вдох давался Мадленке с болью. Вдобавок ее мутило, и перед глазами то и дело повисала траурная пелена.

— Михал! — слабо крикнула Мадленка. — Кто-нибудь!

В десятке шагов от нее показался здоровенный — с пол-локтя величиной — серый еж. Сопя, он полз на Мадленку, тыкаясь носом в землю.

— Христиане! — крикнула Мадленка, на этот раз громче и увереннее. — Мать Евлалия! Эй!

Еж фыркнул, с опаской поглядел на огромную растрепанную фигуру и пустился наутек — только шуршали под лапками прошлогодние палые листья.

— Ежик, милый, — простонала Мадленка. Но он уже скрылся, и леденящее душу одиночество со всех сторон обступило ее.

Мадленке хотелось плакать, но она стиснула зубы, тыльной стороной руки стерла кровь с лица и на неверных ногах, зигзагами пошла вперед. В глазах порой становилось совсем темно, хотя ночь еще не наступила. Высоко в кронах деревьев переговаривались птицы.

Мадленка наконец сообразила, что движется не туда, куда надо. Следовало прежде всего выбраться на дорогу, и она, высмотрев местечко поудобнее, стала карабкаться по откосу вверх. Ноги разъезжались, раз или два она чуть не упала, но все же усердие ее было вознаграждено — она выбралась-таки наверх и смогла наконец перевести дух.

Оставались сущие пустяки. Мадленка отыскала глазами тот самый клен, решительно двинулась к нему и, как учил дедушка, со всего маху врезалась в дерево вывихнутым плечом.

Мадленка истошно взвыла и, обессилев, сползла по стволу на землю. Пот обильно оросил виски, но своей цели она все же достигла: рука встала на место — в этом она убедилась, подвигав ею туда и сюда. Однако сердце колотилось так ожесточенно, так яростно, что на мгновение Мадленка даже испугалась, закрыла глаза и некоторое время дышала, прислушиваясь к глухому стуку в своей груди. Ветерок овевал ее лицо, и ей стало немного легче. Она разлепила веки и с усилием поднялась на ноги.

На дороге никого не было. Ни матери-настоятельницы, ни слуг, ни возниц, ни Михала. Никого. Никого.

Ей пришло в голову, что они забыли ее здесь, и тогда ей стало страшно, так страшно, как, наверное, не было еще никогда в жизни, даже когда она в возрасте четырех лет упала в колодец. Но страх скоро прошел; ведь Мадленка знала, что она — хорошая, что Богу это отлично известно и что именно по-этому он не допустит, чтобы с нею обошлись несправедливо. Значит…

Мадленка не успела ни до чего додуматься. Она увидела в траве что-то знакомое — коричневый переплет небольшой книжки — и узнала библию матери-настоятельницы. Это немного подбодрило Мадленку. Она подняла книжку, бережно отряхнула ее и, прижав к груди, шагнула на дорогу.

Как и все дороги того времени, это была простая утоптанная колея, и Мадленка, хоть и мало была искушена в подобных делах, без труда узнала следы повозок, груженных ее вещами — обод колеса глубже вдавливался в почву — и следы возка, более узкого в оси. Земля вокруг была изрыта копытами коней, и неожиданно перед глазами Мадленки предстало видение — клинки, на лезвиях которых играло солнце, и рвущиеся отовсюду всадники.

Она совсем забыла, что на ее спутников напали, а раз так… Возможно, что их люди сумели постоять за себя, но в пылу схватки забыли о ней. Это ничего; они вернутся, обязательно вернутся, ведь она, Магдалена Мария Соболевская — не какая-нибудь там простая барышня, нет, ее отец — шляхтич, и принадлежит она к благородному и всеми уважаемому роду. Мадленка надменно вскинула голову, так, что даже шея вновь напомнила о себе болью, и, охнув, схватилась за затылок. Ничего, главное — не терять достоинства, что бы ни произошло.

Главное — сохранять присутствие духа, даже если увидишь такое пятно — красное? рыжее? бурое? — на траве по ту сторону дороги. И в самом деле, пятно, не игра теней в летних сумерках; более того, оно влажное и даже немного поблескивает. Мадленка поколебалась, потом пересекла колею и присела на корточки перед пятном.

Нет, она не обманывалась по поводу того, что бы это могло быть; но хорошо бы только знать наверняка, чья это кровь, врага или, может быть, кого-то из своих. Выяснить это можно было только одним способом. Мадленка закусила губу, вскочила и, вернувшись на колею, зашагала по следам, оставленным их караваном.

Шагов через шестьдесят повозки съехали с дороги и углубились в лес. Мадленка озабоченно нахмурила лоб, но подобрала юбку и пошла по примятой граве. Конечно же, они хотели скрыться от погони, а как же иначе? Правда, дедушка всегда учил, что, когда враг дышит в затылок, первое правило — повозки бросить и пересесть на коней, ибо тут уж надо выбирать — либо добро, либо жизнь, ничего не попишешь. Дед Мадленки был самым мудрым человеком, которого она знала, и вряд ли он стал бы говорить зря.

Ветки рябины свешивались почти до самой земли; Мадленка отодвинула их и вышла на небольшую поляну. Заходящее солнце светило сквозь листву, а Мадленка смотрела, смотрела и боялась вдохнуть. Дятел сухо и звонко затрещал клювом по дереву — она не слышала его. Впрочем, если бы даже над ухом у Мадленки выстрелили из пушки, она бы и тогда, быть может, ничего не услышала.

Небольшая поляна была полна людей, но на ней никого не было. Не было, потому что все эти люди были мертвы, и солнечный свет не слепил их раскрытые остекленевшие глаза.

Мадленка хотела что-то сказать, но обнаружила, что бесцельно двигает губами. Голос покинул ее, горло выдавало только какие-то сдавленные невнятные звуки. Она подошла ближе, хотела удостовериться, что это — не сон, не бред; но они были там по-прежнему, и по-прежнему, неестественно изогнувшись всем телом, лежал ближе всех к ней возница Тадеуш с раскроенным надвое черепом, таращась на Мадленку своим единственным уцелевшим глазом.

А другие? Боже, неужели эта растрепанная старуха, которой перерезали горло — мать Евлалия; и волосы у нее, оказывается, были совсем седые… а вот и Урсула, и ни к чему теперь ее ужимки, вечно опушенные глаза, показное смирение — три раза проткнули Урсулу мечами, и на лице ее застыло выражение детского удивления. Мадленка судорожно всхлипнула, поднесла ладонь ко рту, удерживая готовый вырваться наружу стон. Урсула, Урсула — а ведь я так обидела ее тогда, ущипнула, посмеялась над ней… Ничего теперь не надо сестре Урсуле.

Ни повозок, ни лошадей, ни волов на поляне не оказалось. Следы указывали, что нападавшие, свершив свое черное дело, разъехались в разные стороны, прихватив добычу. Рыдания душили Мад-ленку. Из-за трех сундуков с платьями, да одного, с деньгами, посудой и безделушками… и еще одного, где были вещи матери-настоятельницы… да каких-то коней…

— Господи! Господи, за что же?

Она и не заметила, как вновь обрела голос. Ее трясло. Ей подумалось, что надо позвать кого-нибудь на помощь, сказать, что здесь произошло, и, не помня себя, она бросилась через кусты обратно на дорогу, золотившуюся в лучах заходящего солнца. По ней удалялись какие-то всадники, и хотя они уже отошли на приличное расстояние, Мад-ленка бросилась за ними, крича, но споткнулась и упала. Когда она поднялась, всадники уже скрылись из виду.

Мадленка постояла на дороге с выражением крайнего отчаяния на лице, запыленная, окровавленная, грязная. Она ждала, что проедет еще кто-нибудь, всматривалась в оба конца, тянула шею, но никого не видела. Багровое, как в крови, солнце садилось за окоем, и Мадленка, сухо всхлипнув, побрела обратно, к тем, кто оставался на поляне, под сенью вязов и рябин.

Мадленка перешагивала через тела, всматривалась в лица, закрывала глаза покойникам и складывала им руки на груди, как велит христианский обычай; некоторых приходилось переворачивать, и поначалу было боязно, а потом — уже не очень. Все те, с кем поутру она отправилась в путь, лежали здесь; и Збышек, слуга Соболевских, таскавший ей когда-то птенцов из гнезд, сам веселый и задорный, как воробышек; плечо разрублено, рука почти отсечена от тела. Немногословный Болеслав из второй повозки; силен, был, как бык, но смерть оказалась сильнее. Шестеро детей остались у Болеслава, страшно подумать, что с ними будет теперь; ну да пан Соболевский — человек добрый, не оставит он сирот своей заботой. Слеза скатилась по щеке Мадленки, и жестом, ставшим привычным, она закрыла преданному Болеславу глаза, уже не видевшие ее.

Перед последним телом Мадленка задержалась; но одежде она уже сообразила, что это не Михал, и все же боялась сглазить. Однако это оказался Янек — так, кажется, его звали, слуга настоятельницы; изо рта у него стекали две ровные струйки кро-ви. Его, как и прочих, изрубили мечами, но Мадленка закрыла ему глаза с чувством, похожим на облегчение; теперь она точно знала, что Михала не убили, раз его не было среди погибших. Наверное, его увели, чтобы потребовать за него выкуп, и мысленно Мадленка воздала хвалу богу за то, что он пощадил хотя бы ее брата.

Всего было семнадцать убитых: настоятельница — мать Евлалия, сестра Урсула, четверо слуг Соболевских, трое возничих и восемь людей настоятельницы, не сумевших ее уберечь; большинство даже не успело обнажить свои мечи. Ноги не держали Мадленку, и она опустилась на траву; злодеяние, свидетелем которого ей довелось стать, оказалось выше ее сил. — Езус, Мария, — прошептала она.

Мысли ее скакали и путались; то она вспоминала отцовское благословение, то — почему-то — беззаботную фразу Михала о пирогах с дроздами и то, как смешно он пощипывал свой редкие усики. Мысль о брате придала ей мужества. «Михал. Я должна найти его».

Она подняла голову и увидела на другом конце поляны огромный дуб, на который раньше не обратила внимания. В этом угрюмом и величавом дереве было что-то странное, но Мадленка, у которой до сих пор все плыло перед глазами, никак не могла сообразить, что же именно. Когда пелена, застилавшая взор, на мгновение спала, Мадленка в каком-то озарении сообразила, что к дубу привязан человек.

Сделав над собой огромное усилие, она поднялась и побрела к нему. Ее заносило из стороны в сторону, но она упорно двигалась вперед, и с каждым шагом ей становилось все яснее и яснее, что это не человек, а всего лишь тело, бессильно обвисшее на держащих его веревках. Она твердила себе: «Этого не может быть», но она должна была убедиться, даже если бы это стоило ей вечного блаженства. Мадленка добралась до привязанного и, как подкошенная, рухнула у его ног.

Михал, — прошептала она. — Михал…

И слезы полились рекой. Она трогала его лицо, уже похолодевшее, гладила его руки, звала по имени, зная, что он уже не услышит ее. Его привязали к дереву и использовали, как живую мишень; в его теле застряло не меньше дюжины стрел, и еще две или три, пущенные мимо цели, остались торчать в стволе.

Стоя на коленях, Мадленка, путаясь в узлах, развязала веревки, и Михал, окровавленный, мертвый и тяжелый, упал на землю. Она пробовала поднять его, тянула за куртку, хлопала по щекам, все еще веря, что бог сотворит чудо и вернет ей ее брата; потом поняла, что все бесполезно, и тихо заплакала, вновь и вновь повторяя низким, глухим, изменившимся голосом:

— Ох, Михал, Михал… Что же ты?

Но не стало и слез, и долго Мадленка сидела, скорчившись, рядом с телом. Дважды она протягивала руку, чтобы закрыть любимому брату глаза, и дважды отводила ее, но на третий раз решилась. После этого Мадленке стало так плохо, что она думала, что умрет на месте; но она не могла себе позволить этого, ибо оставалось сделать самое главное.

В лесу, покинутом солнцем, стремительно темнело, но Мадленка знала, что не уйдет отсюда, пока не похоронит по-христиански всех погибших, ибо негоже было оставлять их тела на растерзание диким зверям. Потом она приведет сюда ксендза с людьми, чтобы они перенесли останки в другое место, но это будет потом.

Мадленка взяла меч у одного из убитых и стала ковырять им землю — та была жесткая и не поддавалась. Тогда Мадленке пришла в голову другая мысль. Она подумала о какой-нибудь небольшой ложбине, достаточно широкой, чтобы поместить туда восемнадцать тел и присыпать их землей, а сверху положить еще камней, и, прихватив с собой меч, отправилась на поиски. Нечто подобное нашлось уже где-то в полусотне шагов от поляны; это было русло высохшего ручья, и земля там была мягкая — не земля, а сплошной песок. Мадленка воспрянула духом и вернулась на поляну.

Тут в глаза ей бросились стрелы, торчащие из тела Михала, и она невольно призадумалась. Что, если в день Страшного суда, когда все мертвые воскреснут в своем человеческом обличье, он воспрянет с этими стрелами в груди, которые убили его? Что он тогда подумает о ней? И Мадленке живо представилось, как он корит ее за то, что она не вытащила треклятые стрелы, и, грустно качая головою, говорит: «Ах, мало же ты дорожила мною, сестра моя Магдалена!»

Мадленка опустилась на колени возле тела и взялась рукой за древко стрелы. Крепко ухватив его, она выдернула стрелу из раны; но оставалось еще много, гак много, и она боялась, что у нее не хватит сил извлечь все.

— Святой Иоанн, — прошептала Мадленка, просто чтобы что-то сказать.

— Святой Петр, — сказала она, когда была вынута вторая стрела.

— Святой Матфей… Святой Лука… — Тут она обнаружила, что начисто забыла имена всех остальных апостолов, и храбро продолжала: — Святая Екатерина… — В лицо ей из раны брызнула кровь, но она не остановилась. — Святая Анна… Богородица, храни нас.

Мадленка заплакала.

— Святая Варвара великомученица… Святая Елизавета… Апостол Андрей… — Оставалась последняя стрела. — Святой Себастьян, — закончила Мадленка решительно и вырвала стрелу из раны.

Ей казалось, она никогда больше не поднимется с места — так она была разбита. Но Мадленка по природе была упряма, и если она что-то задумывала, то непременно добивалась своего.



Следующие три или четыре часа Мадленка перетаскивала тела к высохшему ручью. То мечом, то руками, обломав все ногти и ободрав до крови пальцы, она немного углубила русло в выбранном месте и стала укладывать тела друг на друга, — но сначала сняла с Михала рубашку, покрытую еще не засохшей кровью, и отложила ее в сторону. На рубашку она положила веревку, которой он был привязан к дереву, и одну из тяжелых стрел с четырехгранными наконечниками, поразивших его.

Прежде чем уложить в могилу мать-настоятельницу, Мадленка долго искала в траве ее четки, и найдя их, вложила в руку умершей и не забыла поправить ей волосы, как умела. У одного из слуг Мадленка позаимствовала штаны, у другого — сапоги, у Збышека — шапку, а с Болеслава сняла куртку, на которой почти не было пятен крови. Все это Мадленка делала потому, что у нее сложился некий план, которому она намерена была следовать.

Поскольку женщине разгуливать в одиночестве по лесам, кишащим разбойниками, было отнюдь небезопасно, а ее собственное платье, разодранное и окровавленное, пришло к тому же в полнейшую негодность, Мадленка решила переодеться мальчиком, вернуться домой и потребовать справедливого возмездия для тех, кто убил настоятельницу и так жестоко казнил ее родного брата.

При свете луны Мадленка засыпала тела песком, а сверху набросала камней и навалила сломанных веток. Чего-то, однако, не хватало, и Мадленку осенило: она подобрала две толстые ветки, перевязала их лоскутком от своего платья так, что образовался крест, и водрузила его над могилой.

Совы, сидя на ветках, тревожно ухали, глядя на дивное зрелище — холм, выросший посреди песчаного русла. Мадленка, стоя с непокрытой головой, подумала, что надо бы прочитать молитву, только она не знала, какую. После небольшой заминки она стала читать «Отче наш»:

— Отче наш, иже еси на небеси… С каждым словом на нее нисходили мир и отдох-новсние; но когда она дошла до фразы «и отпусти нам долги наши, яко же и мы отпускаем должникам нашим», голос ее упал до шепота, она запнулась и умол-кла. Спазм горя стиснул горло тугой петлей, и волна гнева обожгла ей лицо.

Должники! Это враги, это те, кто напал на них посреди леса, должники — это те, кто безвинно убил на-стоятельницу и расстрелял стрелами потехи ради ее брата. И таких врагов надо прощать? Никогда! И, запрокинув голову, Мадленка дико закричала, глядя в потемневшее небо:

— Нет! Пусть бог простит их, если сможет, но я… я не смогу! Пусть они умрут, и тогда я прощу их! Пусть они все падут от моей руки! Пусть я буду вечно проклята, если забуду то, что они сделали! Никогда! Никогда! Никогда!

Она умолкла и, вызывающе выставив острый подбородок, постояла, ожидая, что за такие слова всевышний неминуемо поразит ее молнией; однако ничего такого не случилось. Только по листьям деревьев тихо зашелестели первые капли дождя, да где-то очень далеко прожурчал гром.

Мадленка опомнилась, когда холодные струйки потекли по ее лицу. Она забрала ворох одежды, веревку, библию, стрелу и меч и, отойдя под дерево, быстро переоделась. На тело она надела рубашку Михала, чтобы помнить, что его кровь взывает к отмщению, и опоясалась веревкой; кое-как влезла в штаны, которые оказались ей велики, натянула куртку и сапоги. На голову нахлобучила шапку, меч прицепила слева, как учил дедушка, библию сунула за пазуху, после чего легла на мох там, где капало меньше всего, и, накрывшись платьем Магдалены Соболевской, моментально уснула.

Глава третья,

в которой происходят всякие невероятные события

Пробудившись на следующее утро, Мадленка обнаружила, что ей очень хочется есть.

Кожа на содранных ладонях болезненно ныла, ныли ушибленные ребра, голова кружилась, желудок сжимался от голода, а сердце — от печали. Вдобавок ночь, проведенная на свежем воздухе, не пошла Мадленке на пользу; она простыла и теперь начала чихать и кашлять.

После дождя все посвежело, и всюду — на листьях, на стеблях, на ветвях — дрожали переливчатые капли. Мадленка потянулась, отошла в сторонку справить нужду, мимоходом удивилась тому, до чего неудобно это делать в мужском платье, после чего воздала хвалу Богу, что она еще цела и невредима, села на камень и стала размышлять.

Вчера их караван успел отъехать довольно далеко от дома, однако не настолько, чтобы невозможно было вернуться туда пешком. Соображение это чрезвычайно подбодрило Мадленку. Правда, она не была уверена в том, что ей известна обратная дорога — ведь они все же ехали не менее часа и вдобавок несколько раз сворачивали, но Мадленке так сильно хотелось вернуться, что она с ходу отмела это возражение как несущественное.

К тому же, раз Михал вчера не пришел обратно, родители наверняка должны были послать на его поиски людей, так что не исключено, что она вскоре встретит кого-то из своих, Тут Мадленка похолодела, потому что в голову ей пришло нечто совершенно убийственное.

Хорошо, однако, если это окажутся именно свои; ну а, допустим, ежели она, не приведи бог, наткнется на тех? Она ведь даже не знает, как выглядят ее враги. Дед рассказывал, что разбойники часто притворяются купцами и другими честными людьми. Попробуй-ка раскуси их, окаянных нехристей!

— Да ведь я знаю их! — вскричала Мадленка в возбуждении, широко распахнув глаза. — Это не разбойники! Это крестоносцы!

Ну конечно же! Разве обыкновенные грабители, какими бы жадными до добычи они ни были, стали им убивать всех, да впридачу привязывать мальчишку к дубу и расстреливать его с такой жестокостью? На такое способны только крестоносцы, а ведь совсем недалеко, в каком-то дне пути отсюда, их замок Торн, а еще выше по течению Вислы ощетинилась башнями в небо их главная резиденция, кровавый замок Мариенбург, он же в просторечии Мальборк.

Ведь хоть одиннадцать лет назад и разгромили их несметные полчища при Грюнвальде, псы-рыцари до сих пор держатся здесь, вгрызлись зубами в эту землю и не отпускают ее. Когда-то были они грозные и несгибаемые, а теперь стали кроткие и уступчивые и не лают повода напасть на себя. Коварны же эти крестоносцы, рыцари ордена Тевтонского! И ничего, кроме плохого, ни один поляк от них не видел.

— Ничего, — решила Мадленка, — главное — не попадаться им на глаза. А еще лучше — вообще никому; ведь в наше время не знаешь, кто тебе друг, а кто враг.

Последнее выражение принадлежало деду, который частенько повторял его, но Мадленка возгордилась этими словами так, словно они были придуманы ею одной. Тут взгляд ее упал на курган, вокруг которого крутилось маленькое животное вроде енота, и Мадленка помрачнела.

Она шикнула на зверька, который немедленно исчез, нарвала простенький букетик цветов и положила его к подножию креста, потом, не удержавшись, коснулась камней рукою.

— Прощай, Михал, — сказала она негромко. -И вы все тоже… прощайте и простите меня.

Она сняла шапку и постояла у могильного холма, после чего решительно нахлобучила ее на волосы, подобрала платье, в котором вчера щеголяла и от которого оставались одни лохмотья, отошла в сторону

и зарыла его в мягком песке. Честно говоря, когда она делала это, ее не отпускал тайный страх, как если бы она хоронила саму себя, — но, в конце концов, она не могла себе позволить разгуливать с девчачьими обносками под мышкой.

— Проклятые крестоносцы! — вырвалось у нее, когда она зашагала мимо кустов рябины обратно на дорогу.

Несмотря на все, что произошло с нею вчера и сегодня, Мадленка была спокойна, ибо знала, что ей надо делать. Кроме того, в прежние времена страдания и лишения не удивляли никого. Смерть и всевозможные бедствия подстерегали человека всюду, и люди смирились с этим. Чума опустошала города, войны длились почти без передышки, и никто, как бы высоко он ни стоял, не мог ручаться за свой завтрашний день. Люди тех времен обладали стойкостью духа, мало нам понятной; они не боялись погибнуть, ибо твердо верили в бессмертие души и уповали на милосердие бога, от которого ничто не укроется — ни дурное, ни хорошее.

Жизнь была коротка, и поэтому выходили замуж и женились с тринадцати-четырнадцати лет, пировали допоздна и сражались до старости. Младшие обязаны были повиноваться старшим, низшие — высшим. Живи Мадленка в наше время, она бы, может статься, повредилась в уме от того, что ей довелось пережить; но в те далекие времена безумие было непозволительной роскошью. Бремя испытаний, выпавшее на его долю, человек должен был переносить с мудростью и кротостью, ибо такова воля всевышнего. Дальше этого люди не стремились заглядывать, не стремилась к этому и Мадленка. Она только обещала себе, что сделает все, чтобы убийцы брата были наказаны, а в те времена обещания были не пустым звуком.

Пока ей ужасно хотелось есть — и, пройдя немного по дороге в том направлении, где, по ее расчетам, должна была находиться усадьба Соболевских, она вновь нырнула в лес, надеясь отыскать там что-нибудь съедобное. Съедобного было сколько угодно,

только оно упорно не желало быть съеденным. Звери при приближении Мадленки прятались или удирали, и птицы ехидно посматривали на нее с верхушек деревьев, а ягоды и орехи еще не созрели. Мадленка удовольствовалась тем, что попила воды из какой-то лужи (всякое представление о гигиене тогда начисто отсутствовало) и, не найдя ничего лучшего, разорила гнездо не то зяблика, не то жаворонка.

Мадленка выпила одно яйцо, но тут вернулись птицы и стали метаться над деревом с такими жалобными криками, что Мадленке стало совестно, и она вернула второе яйцо на место и слезла с дерева. Это конечно, было глупо, но она просто не могла поступить иначе.

Немного подкрепившись, Мадленка вернулась на дорогу и пошла по ней, вертя головой по сторонам, чтобы не быть застигнутой врасплох. Чем дальше она шла, тем сильнее кололо ее какое-то тревожное чувство. Мадленка хорошо знала, что это такое: это покалывание означает, что вы сделали что-то не то, забыли о чем-то важном или допустили непростительную оплошность. Примерно через два часа она обнаружила, что, скорее всего, движется в направлении, противоположном тому, куда ей, собственно, надо идти.

Тут Мадленка сделала то, от чего я краснею. A именно, она замысловато выругалась, помянув не менее десятка святых, и только собралась повернуть обратно, как заметила внизу холма какие-то знамена и всадников в кирасах. Мадленка нырнула в кусты и затаилась там.

Это был польский отряд, ехавший в резиденцию князя Доминика Диковского. Пока Мадленка раздумывала, показаться им на глаза или нет, отряд уже уехал.

Мадленка, чихая от поднявшейся столбом пыли, вылезла из кустов, поглядела на дорогу и решила, что, пожалуй, сэкономит время, если пойдет напрямик через лес. Кроме того, и это было самым существенным доводом в пользу принятого решения, в лесу, если хорошенько поискать, наверняка найдется что поесть.

И Мадленку понесло сквозь чащи, где было так темно от сомкнувшихся над головой крон деревьев, что она почти ничего не видела. Потом она перешла вброд узкий ручеек, не забыв утолить жажду, и пошла через тихие и светлые поляны, где росли березы и еще какие-то деревья, названий которых она не знала.

Ветви кустов цеплялись за ее одежду, мох проваливался под ногами, Мадленка фыркала и сопела, как разъяренная мышь, но все же неуклонно продвигалась вперед. Лес упорно не желал кончаться, проклятая дорога как сквозь землю провалилась, и еще через некоторое время Мадленка потеряла всякое представление о том, где находится.

Она жалела о том мгновении, когда ей пришло в голову вернуться в лес, и была близка к тому, чтобы пожалеть, что вообще родилась на свет. В одном месте ей попались два лежащих на земле человеческих скелета, от которых не осталось ничего, кроме желтоватых костей и обрывков одежды. Мадленка. как положено, перекрестилась, но обошла их с содроганием. Смерть от голода или усталости ей вовсе не улыбалась, она должна была жить, чтобы отомстить за брата и своих спутников. Впереди замаячили кусты, увешанные ягодами, и Мадленка подошла поближе, не веря своим глазам.

Малина! Настоящая малина, почти спелая, а не волчья ягода или какая-нибудь еще несъедобная дрянь. Душа Мадленки возликовала. Она побежала к кустам — и неожиданно замерла на одной ноге, боясь дохнуть.

В малиннике был медведь — огромный, матерый, и от него невыносимо воняло. Неторопливо поворачиваясь на своих мощных лапах, он с чавканьем объедал ветки. Медведь не видел Мадленку — на ее счастье, он стоял к ней спиной, — но она-то отлично его видела, и этого было достаточно, чтобы все колокола тревоги взвыли в набат в ее голове. Мадленка часто ходила со старшими на охоту и отлично знала, какой медведь непредсказуемый зверь и какой у него тонкий нюх. Стоит ветру подуть с ее стороны, и она пропала, причем пропала навсегда.

Мадленка судорожно сглотнула слюну и, мысленно послав горячую молитву святым угодникам, сделала таг назад. Медведь не обращал на нее ни малейше-го внимания, по-прежнему с урчанием объедая ветки. Мадленка сделала еще шаг. Сучок под ногой преда-тельски треснул, но медведь и ухом не повел. Он хрюкнул, прихлопнул лапой назойливую муху и продолжал свою трапезу. Тут Мадленка услышала совсем близко от себя чье-то сопение — и, оглянувшись, увидела большого лобастого медвежонка. Встав на задние лапы, он с любопытством оглядывал ее.

Мадленка зажмурилась. Медведь обернулся медведицей, и все приключение выходило так, что хуже не придумаешь. А медвежонок, негодник, опустился на все четыре лапы, подскочил к Мадленке и боднул ее головой в ляжку.

Мадленка рухнула задом на траву и, шипя на зве-реныша, стала на руках отползать от него. Медвежонок обрадовался — игра ему явно нравилась — и, подскочив к Мадленке, боднул ее снова. Мадленка прижалась спиной к дереву и почувствовала, что рубашка на ее теле стала мокрой от пота.

Конечно, при ней был меч и она могла бы запрос-то прирезать неугомонного детеныша; только вот как потом уйти от разъяренной медведицы — вот в чем вопрос. И Мадленка не шевелилась, только хрюкнула по-медвежьи.

Медведица в малиннике проревела что-то неразборчивое, но этого оказалось достаточно, чтобы медвежонок развернулся и побежал к ней. Когда он исчез за кустом, Мадленка вскочила на ноги и что есть духу побежала прочь.

Она мчалась, не разбирая дороги, перепрыгивая через ямы. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди, дыхание со свистом вырывалось изо рта, по она бежала, пока не почувствовала, что находится вне опасности.

Прислонившись к тополю, Мадленка пыталась отдышаться и никак не могла. Почти без сил она повалилась на мох и неожиданно увидела за деревьями узкую полосу дороги.

Мадленка понятия не имела, что это за дорога и куда она ее выведет, но одно ее появление показалось Мадленке чудом. Она встала и побрела, держась одной рукой за бок, а другую предусмотрительно положив на рукоять меча.

«Если меня спросят, то я — Михал, — решила она. — Михал, а не Мадленка. Так и скажу».

Спросить, однако, было решительно некому, ибо дорога была пуста, как казна нерадивого короля.

Всякому, кто ступал на эту грешную землю, отлично известно, что любая дорога хороша тем, что по ней можно двигаться в обе стороны. Хочешь — иди в одном направлении, а хочешь — совсем в противоположном. Для Мадленки же это представляло определенное неудобство, ибо она совершенно не имела понятия, куда именно ей следует идти. То есть она, конечно, знала, куда хотела попасть, но, согласитесь, хотеть и знать, как этого достигнуть — совершенно разные вещи.

Мадленка поглядела налево — там дорога сбегала с холма и терялась из виду, поглядела направо — то же самое, разве что склон был более пологим, но справа росла красивая яблоня с нежно-розовыми лепестками. Мадленка любила яблоки, поэтому она пошла направо.

Подчеркиваю: Мадленка пошла направо, потому что там была яблоня. Ей и в голову не могло прийти то, что произойдет через каких-то несколько минут, и свой выбор она сделала чисто машинально.

Через несколько минут…

(Ну что, благосклонный читатель, вы больше не дремлете? Вы уже не зеваете и не говорите себе, что автор мог бы быстрее управиться, если бы не заставил свою героиню на протяжении целой главы без толку мотаться по лесу, где валяются какие-то скелеты; что он, то есть автор, попросту тянет время, самым бесцеремонным образом испытывая ваше терпение — ведь вы уже купили книжку и было бы жалко теперь так просто от нее отделаться. Однако стоит автору подпустить многозначительный намек, и вы, благосклонный читатель, уже изнываете от нетерпения. Вы гадаете, что ждет Мадленку на следующей странице: отряд недругов? Два медведя? Королевич неописуемой красы? Что ж, не буду вас томить…)

Итак, через несколько минут Мадленка вышла на перекресток, откуда расходились четыре дороги. Немного в стороне от них стоял большой грубо сработанный деревянный крест, врытый в землю, а под ним сидели двое: мужчина и женщина.

На женщине было любимое платье Мадленки из синего аксамита — да, вы не ошиблись, то самое, из заветного сундука.

Глава четвертая,

в которой происходят события еще более невероятные

Сказать, что Мадленка удивилась, значит ничего не сказать.

Она потеряла дар речи, приросла к месту, остолбенела, окаменела, оторопела. От ярости, гнева, возмущения у нее перехватило дух, в глазах запрыгали кровавые бесенята. Мысленно она уже изрубила двух разбойников в окрошку, и они, хрипя, ползали у ее ног, вымаливая прощение. Нет, какова наглость, крещеные христиане! Убить — убить подло, жестоко, вероломно восемнадцать человек — посредь бела дня щеголять в ворованной одежде! Этому не было названия ни в одном из языков, которые знала Мадленка.

Те двое у креста, похоже, ничуть не смутились, завидев ее, а мужчина даже сделал рукой что-то вроде приглашающего жеста. Стиснув зубы, Мадленка приблизилась. Ее мучил вопрос, начать ли убивать сразу или сначала все-таки задать несколько вопросов.

Но у мужчины поперек колен лежал короткий меч, и Мадленка решила пока с казнью обождать.

Во-первых, ее ждало разочарование, ибо ее предположения не подтвердились. Мужчина перед ней вовсе не был рыцарем-крестоносцем; достаточно было взглянуть на его одежду, чтобы безошибочно определить, кто он такой. Это был обыкновенный бродяга, с виду лет сорока или около того. Нос бродяги был перебит, спереди не хватало половины зубов, и все же, несмотря на это, он постоянно ухмылялся. Мадленка настороженно посмотрела ему в глаза — глаза как глаза, темные и блестящие, словом, ничего особенного. Женщина, напялившая на себя мадленкино платье, отчего оно разошлось по швам, тоже была немолодая, грузная, с опухшим лицом. Рядом с ней стоял пузатый кувшин с вином.

«Убью обоих супостатов», — решила Мадленка, сопя носом. Любимого платья было до слез жалко, но людей, которым она своими руками вырыла вчера могилу, — еще жальче.

— Эй, хлопец! — крикнул щербатый. — Ты куда идешь? Заворачивай сюда!

Мадленка растянула губы, изображая улыбку. Меч на коленях супостата ей не нравился — но ведь, в конце концов, она тоже была вооружена.

— День добрый, христиане, — просипела она. В горле что-то словно застряло, и оттого слова выходили с трудом.

— Это уж точно, — подтвердил бродяга. А, Марта?

Он толкнул свою спутницу плечом, и женщина визгливо засмеялась. Она схватила кувшин вина, запрокинула голову, припала к горлышку и сделала большой глоток. (Мадленка все не отрывала глаз от платья.)

Ты кто таков? — деловито осведомился бродяга.

— Я — Михал, — сообщила Мадленка. Бродяга вопросительно вздернул брови, показывая, что это ему ни о чем не говорит. — Я из монастыря сбежал, — вдохновенно соврала Мадленка. Взгляд у бродяги был цепкий и очень пронзительный, — он, пожалуй, поправился ей еще меньше, чем обоюдоострый меч.

Что, плохо кормили? — посочувствовал бродяга.

— Голодом морили, — тут же нашлась Мадленка. А вы кто?

Прикусила язык, да было поздно. Однако бродяга ничего особенного в вопросе не усмотрел.

— Известно кто — нищие, — горько сказал он. — Это вот Марта, женка моя. Невенчанная, — зачем-то гордо сообщил он.

— А, — пробормотала Мадленка.

Ты садись, чего стоять, — сказал бродяга. — Пешком небось весь путь шел?

Мадленка села на камень и почесала нос. Разговор принимал какой-то совершенно будничный оборот, и это ей до жути не нравилось.

— А вы откуда знаете? — спросила она с сомнением.

— Я ведь тоже монах беглый, Михал. А звать меня брат Иоанн.

Мадленка криво улыбнулась. Ну-ну. Знаю я, как тебя зовут, тать несчастный. И жизнь твоя на острие моего клинка будет.

— И хорошо нынче подают? — спросила она, косясь на платье. (Женщина сделала еще глоток, пролила вино, и на нежной ткани появились темные пятнышки.) — Экая материя-то хорошая.

— А с платьем вообще смешно вышло, братец, — оживился бродяга. (Мадленка так вся и позеленела от его обращения.) — Представляешь, вон в той ложбине я повозку нашел. Разбитая вся, опрокинутая, да и, видно, наши там уже похозяйничали. Только и остаюсь, что это барахло. Но все равно, Марте радость. Там на самом дне еще два платья лежали, и она их забрала, не пропадать же добру.

— П…повозка? — заикаясь, пробормотала Мадленка. — Где?

— Да вон там, — сказал бродяга, пожимая плечами, и рукой махнул. — Чудно, а? А обновы знатные, прямо княжеские. Дорогие платья, в таких у нас в монастырь к обедне знатные дамочки, — он грязно выругался, — шастали. У меня глаз наметанный, я дешевку за версту чую.

Мадленка побледнела. Дело оборачивалось совсем иначе, чем она думала вначале. Разумеется, этот человек — бродяга, нищий, возможно, что и вор, но предположить, что он был одним из тех организованных и хорошо вооруженных всадников, что окружили давеча их караван — нет, немыслимо. Все-таки, значит, крестоносцы нагадили. Но повозка тут при чем? Как она-то здесь очутилась?

— А чьи это владения? — спросила она внезапно. — Я имею в виду, земля. Чья она?

Бродяга усмехнулся, откинулся назад, привалился головой к кресту, поглаживая рукоять меча.

— Чья? А пес его знает. Может, князя Доминика, а может, немцев этих бешеных. Выпить не хочешь?

Мадленка поднялась.

— Нет, спасибо, — сказала она. И, поколебавшись, добавила: — Ты не против, если я взгляну на повозку? Просто любопытно.

— Да сколько хочешь, — равнодушно ответил бродяга.

Все было в точности как он сказал: опрокинутая и разбитая повозка лежала в стороне от дороги. На этой, как хорошо помнила Мадленка, везли два сундука, набитые платьями, а в одном еще была и серебряная посуда. Сундуки были открыты и зияли пустотой. Мадленка обратила внимание, что там, где сидел возница, темнеет пятно крови.

Она зажмурилась, чтобы легче было сосредоточиться, и сжала руками виски. Итак. Отряд всадников — человек двадцать, не меньше — нападает на…

И тут Мадленка вздрогнула. Нет, эти не просто напали. Они сидели в засаде, выбрав достаточно удобное и уединенное место, и ждали, ждали именно их. Когда караван остановился, чтобы Мадленка могла без помех проститься с братом, они нанесли удар. Это — первое.

Они перебили людей — часть прямо на месте, ибо Мадленка видела там кровь, а часть на той поляне, и убрали с дороги тела. Возможно, Михал пытался ускользнуть или отчаянно сопротивлялся — Мадленка знала, что он никогда не сдался бы без боя — и враги поймали его и расстреляли, привязав к дубу. Так, потехи ради.

После чего нападающие делят добычу и расходятся. После чего бросают добычу и… Нет, тут что-то не так.

Платье, которое нацепила на себя грязная толстая попрошайка, было расшито мелким жемчугом и стоило целое состояние. Ни один уважающий себя разбойник не оставил бы его, особенно если учесть, что из-за него было загублено столько христианских душ. Допустить же, что разбойники были настолько глупы, что догадались устроить засаду по всем правилам воинского искусства, но не распознали ценности награбленного, Мадленка отказывалась категорически.

Возможно, впрочем, что бродяга соврал. Что он был заодно с татями и что они отдали ему часть добычи в награду, скажем, за прошлые услуги. Тогда он просто морочил Мадленке голову.

Да, но рассказ его был вполне правдоподобным, и повозка стояла именно там, где он указал. Однако стоп, барышня Соболевская. Ну и что, что повозка здесь — зачем, в конце концов, разбойникам какая-то повозка? Он мог сам помочь столкнуть ее с дороги, оттого и знал, где она.

Однако зачем он вообще упомянул про повозку? Наверху пронзительно заверещала какая-то птица, и Мадленка недовольно дернулась и открыла глаза. Может, он догадался, что Мадленка его подозревает?

Мадленка наморщила нос. Нет, в его поведении и облике не было ничего фальшивого, ничего настороженного. Мадленка и сама не знала как, однако она еще в детстве могла безошибочно определить по интонации голоса, лжет человек или говорит правду. Мадленка была убеждена, что никто в целом свете не умеет лгать — все либо переигрывают, либо недоигрывают, и ей, например, ничего не стоило уличить воровку-служанку в том, что именно она украла ее гребень. Бродяга, сидевший у креста, был побит жизнью и, скорее всего, не отличался особой добродетелью, однако, когда он рассказывал о своей находке, в его голосе звучали искренняя радость и гордость своей удачливостью. Все это определенно ставило Мадленку в тупик.

Если разбойники напали на них из-за добычи (а из-за чего же еще?), то почему они ее бросили? Или им помешали? Скажем, тот польский отряд, при появлении которого она вчера спряталась в кусты на обочине. Потом волы, тащившие повозку, где они? Кто их увел — разбойники или те, кто разбойников обнаружил? Были ли разбойники крестоносцами или кем-то еще? Ох, как все сложно, как все запутано.

Надо вернуться и порасспрашивать бродягу, решила Мадленка. Похоже, он человек неглупый и в своем роде толковый, может, сообщит ей еще что-нибудь полезное или просто заслуживающее внимания. Надо будет выведать у него побольше о его находке, только осторожно — не надо, чтобы он что-нибудь стал подозревать.

Мадленка в последний раз поглядела на повозку, вздохнула и выбралась на дорогу. Тут-то уж точно не заблудишься. Вон крест, а вон и две фигуры под ним. Хорошо, что эти бродяги никуда не ушли.

Мадленка махнула им рукой, но никто из бродяг не пошевельнулся. Лже-Михал ускорил шаг, подыскивая слова, чтобы завязать нужный разговор, — но, когда он подошел к кресту ближе, все слова вылетели у него из головы. Впрочем, вряд ли он жалел об этом.

Бродяга полулежал у подножия креста, упершись затылком в камень. Горло его было перерезано, и кровь вытекала толчками. Женщина, страшно выкатив глаза, стояла неподвижно в шаге от него. Стрела пробила ей шею насквозь, пригвоздив несчастную к горизонтальному столбу. У ее ног лежал разбитый кувшин, а по дороге удалялось облачко пыли.

Глава пятая,

в которой не происходит почти ничего

К вечеру этого дня Мадленка решила, что она проклята.

Доказательства? Извольте: стоило матери-настоятельнице, добрейшей женщине, прокатиться с ней, и мать-настоятельница умерла, равно как и все, кто их сопровождал, сама же она, Мадленка окаянная, цела и невредима. Встретила двух бродяг, которые, похоже, что-то знали о случившемся, только поговорила с ними — и нет уже бродяг, отлетели их души.

Относительно бродяг, впрочем, дело несколько прояснилось, когда Мадленка удосужилась взглянуть на следы, оставшиеся на дороге. Мимо проезжали два всадника, один из них секанул бродягу, другой убил женщину из самострела, и убийцы ускакали. Мадленка даже бросилась бежать за ними, но куда ей было угнаться за двумя лошадьми! Единственное, что ей удалось разглядеть — что одна лошадь серая, другая, кажется, караковая, а на всадниках широкие плащи.

Мадленка вернулась на перекресток, придерживая рукой бок, в котором бешено кололо, и задумалась. Четыре дороги расстилались перед ней, и все четыре были открыты. Можно было двинуться туда, куда ускакали всадники, и, может статься, это что-нибудь дало бы. Можно было идти обратно к яблоне, при одной мысли о которой у Мадленки становилось отчего-то горько во рту, а можно было послать яблоню к черту и выбрать прямо противоположное направление.

Больше всего Мадленке хотелось домой, но она вовсе не была уверена в том, что хоть одна из этих дорог приведет ее в Каменки. Однако надо же было куда-то идти.

Мадленка отвергла направление, в котором ускакали всадники, по соображениям безопасности, а яблоню — из личной антипатии. Однако ей стало любо-

пытно, откуда эти всадники вообще взялись, и, подумав немного, она решила двигаться туда, откуда они прибыли.

Путь вышел, прямо скажем, довольно невразумительный. Примерно через полтора часа проклятая дорога разделилась надвое, и пришлось снова думать, что с ней делать, а когда Мадленка созрела для принятия решения, ее едва не раздавила какая-то богато украшенная карета, промчавшаяся в окружении верховых с алебардами.

Мадленка показала карете язык и назло ей двинулась налево, но через некоторое время опять оказалась на развилке. От себя добавлю, что, если бы она проследовала за каретой и у дерева, сожженного молнией, свернула бы вправо, то она вскоре наткнулась бы на одного из слуг, посланных на поиски ее брата, и к вечеру была бы уже дома. К сожалению, Мадленка ничего этого не знала.

Отказавшись от дальнейшей борьбы с проклятой дорогой, моя героиня свернула в лес, нашла ручей, напилась воды, поела земляники и забралась в дупло, где собралась переночевать. В дупле было темно и остро пахло гнилью, а желудок урчал, бунтовал и всячески выказывал неповиновение. Именно тогда Мадленку осенило, что она проклята. Она немножко поплакала, помолилась, полистала библию, испещренную пометками покойной матери Евлалии, но разобрать что-либо в таком освещении было невозможно, и наконец она попросту заснула.

Спала Мадленка плохо и помнила, что ночью к ней в дупло заглянула летучая мышь, почему-то висевшая в воздухе вниз головой. Мадленка ничуть не испугалась, шикнула на мышь, прогоняя ее, устроилась поудобнее (стрела, взятая на память, царапала бок) и снова уснула.

Проснулась Мадленка оттого, что у нее ломило все тело. Охая и кряхтя, она выбралась из дупла, вознесла положенные молитвы и отправилась на поиски пищи.

Скажем сразу же, что Мадленка ничего не нашла, и поэтому, когда она вернулась на дорогу, все ее мысли вертелись вокруг сочного куска мяса на вертеле (да простят нам читатели этот каламбур). Если бы в этот миг к Мадленке явился старый шутник дьявол и предложил моей героине отдать душу взамен хорошего обеда, я не уверена, что она бы послала его туда, где ему положено быть.

Бедная Мадленка до того оголодала, что даже мирно зеленеющая трава напоминала ей о пище. «Боже, отчего я не лошадь! — сетовала она. — Пощипала бы травки — и все, брюхо наполнено. Господи, как хочется есть! Аж сердце замирает».

Оттого, что Мадленка была поглощена своими мыслями (какими именно — мы уже сказали), она не сразу заметила разбитый отряд крестоносцев.

Сначала Мадленка увидела воина в белом плаще, неподвижно лежавшего поперек дороги в луже крови, потом — мертвую лошадь, чьи внутренности в живописном беспорядке вывалились в пыль, и другую, вороную, с хребтом, перебитым ударом палицы. Теперь Мадленка точно уверилась в том, что ей не везет. Всюду, куда бы она ни шла, ей попадались только трупы, хотя в последнем случае это, пожалуй, было только к лучшему, ибо, будь крестоносцы живы, Мадленка бы с ними нипочем не справилась. Поэтому она в душе поблагодарила бога за то, что он хранит ее, как прежде, и не дает ей погибнуть среди опасностей этого странного и страшного мира.

Отряд крестоносцев был небольшой — человек семь или восемь; эти, впрочем, не дали застигнуть себя врасплох и сражались храбро, ибо на их мечах еще не застыла кровь врагов. Земля вокруг была вся изрыта, и Мадленка решила, что нападавших было больше, по крайней мере, раза в два, а то и в три, что определенно не делало им чести.

Трое или четверо рыцарей остались на дороге, где они упали, еще один в темных доспехах лежал, привалившись к старому дереву, чьи гигантские корни, как змеи, вылезали из земли, двое были сражены на обочине. На груди у одного из павших сидела ворона, но при появлении Мадленки птица хрипло каркнула, снялась с места и улетела.

— Езус, Мария, — пробормотала Мадленка, инстинктивно снимая шапку.

Она перевела взор и заметила у своих ног какую-то пеструю тряпку на древке. Мадленка сообразила, что это, должно быть, знамя, и ее охватило любопытство. Она никогда не видела, как выглядит хоругвь крестоносцев, а тут представился такой случай, перед которым трудно было устоять. Мадленка обошла полотнище и расправила его, чтобы удобнее было смотреть. Вороная лошадь с перебитым хребтом жалобно заржала, и Мадленка шарахнулась, споткнулась о труп рыцаря и неловко свалилась назад.

— Господи! — выкрикнула она вне себя. Лошадь снова заржала, косясь на нее глазом, полным безумной, невыносимой боли. Это было великолепное, с лоснящейся шерстью животное, с маленьким ромбовидным пятнышком на лбу. Она не могла двигаться, только бессильно перебирала передними ногами, лежа на боку, и из глаз ее катились крупные слезы.

— О, бедная, — пролепетала Мадленка, в которой страдания бессловесных зверей всегда пробуждали невыразимо тягостное чувство, — бедная лошадь! Но ничего, ничего… погоди, сейчас.

Она оглянулась, ища самострел или лук, чтобы прекратить муку безвинного животного. Лошадь тяжело дышала, бока ее раздувались. Мадленка вытащила из руки мертвого солдата самострел, вложила стрелу, повернулась к лошади, прицелилась и выстрелила.

Великолепное животное всхрапнуло и забилось в агонии, которая вскоре прекратилась. Мадленке, однако, стало так тошно, так плохо, что она отшвырнула самострел, упала на колени, уткнулась лицом в морду убитой лошади и разрыдалась.

Но устыдившись своего порыва, она поднялась и, вспомнив, что хотела взглянуть на знамя, вернулась к нему.

Это было довольно необычное знамя — голубое, с черным равноконечным крестом Тевтонского ордена слева, желтым кругом справа и горделивой надписью затейливыми алыми буквами, вьющимися понизу: «Оmnia radis meis соllustrо».

У Мадленки даже слезы высохли, когда она увидела этот высокомерный, хвастливый девиз.

— Ничего себе! — возмутилась она. — «Все озаряю своими лучами»! Ну и наглость!

Тут она помрачнела. А ну как именно эти рыцари, равняющие себя с солнцем, и были теми, кто напал на них в лесу? Разумеется, поскольку крестоносцы были мертвы, это не имело принципиального значения, разве что для Мадленки. Она просто обязана была знать наверняка.

Пересилив себя, Мадленка стала осматривать рыцарей, обращая особое внимание на находившееся при них оружие. Было бы так естественно, если бы именно крестоносцы, и так запятнавшие себя всевозможными темными делами, оказались виною ее несчастий и сами подпали под удар, однако торжество Мадленки оказалось преждевременным. Увы, в самом главном пункте ее ждало разочарование: ни одна стрела даже отдаленно не походила на ту, что принесла смерть ее брату, более того — ни один арбалет не подходил для тяжелой стрелы вроде той, которую Мадленка, как мы помним, на всякий случай прихватила с собой. Зато ее терпение было вознаграждено совершенно необычным образом: в сумке, притороченной к седлу одной из убитых лошадей, Мадленка обнаружила каравай хлеба, испеченного, судя по всему, этим утром, и флягу с вином. Мадленка аж засмеялась от восторга и потерла руки. Вид пищи возбудил в ней самые приятные мысли. Оставалось осмотреть только одного воина — того, что лежал у дерева, — и Мадленка, отбросив всякие сомнения, направилась к нему. Впрочем, она и так видела, что ни стрел, ни арбалета при нем не было, меч же лежал примерно в шаге от него. Непокрытая голова рыцаря свесилась на грудь, на ко-

торой зияли две раны; чрезвычайно светлые, почти белые, коротко стриженые волосы покраснели и слиплись от крови, роскошный шлем валялся в пыли. В боку у крестоносца торчала стрела, насквозь пробившая латы с выгравированным на них солнцем. Судя по всему, это был командир отряда и, конечно же, он был мертв; ни один человек не мог выжить после таких ранений. Стоя над ним, Мадленка повела такую речь, обращаясь, разумеется, не к нему, а к себе самой:

— Ничего не понимаю. Как ни крути, но все равно получается, что стрелы не те, а если не те, то что это значит? Значит, ты тут ни при чем и твои люди тоже. Но это мог быть и другой отряд крестоносцев, вот в чем штука. И зачем они побросали эти платья? Загадка! Одно аксамитовое с жемчугами целого состояния стоит. — Тут Мадленка малость приврала, хотя в общем она была права. — И при чем тут бродяги? За что их убивать? Или…

Мадленка остолбенела. Рыцарь неторопливо разлепил черные ресницы, поднял голову и взглянул ей прямо в лицо снизу вверх, спокойным и слегка отчужденным взором. У него были синие глаза, такие синие, — Мадленка даже не подозревала, что такие глаза могут быть у человека. В них словно заблудилось небо, и Мадленка, открыв рот, засмотрелась в них. На мгновение она совершенно забылась, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы рыцарь извернулся всем телом, как змея, и с непостижимой для умирающего резвостью потянулся к своему мечу.

Однако отдадим должное Мадленке: ее не так-то просто было выбить из колеи, даже глазами ярче небесной лазури. Мадленка наступила рыцарю каблуком на руку, а другой ногой отшвырнула меч подальше, однако крестоносец, похоже, не собирался сдаваться. Он выдернул руку и выхватил из-за пояса узкий длинный кинжал — мизерикордию, которым обычно добивали раненых; но и для того, чтобы просто убить человека, это было достаточно грозное оружие, а уж на клинок этой мизерикордии можно было нанизать по меньшей мере три Мадленки. Прежде, однако, чем крестоносец успел воспользоваться ею, Мадленка извернулась и без особого ожесточения ткнула его кулаком в рану на груди. Рыцарь захлебнулся в безмолвном крике и обмяк. Мадленка подобрала мизерикордию, отметила про себя, что на рукояти тоже выгравировано солнце, окруженное лучами, спрятала ее за пояс и, убедившись, что другого оружия поблизости не имеется, осуждающе поглядела на рыцаря. Синеглазый молчал и не подавал признаков жизни. Мадленка осторожно толкнула его носком сапога — он не шевелился.

— Вот нечестивец! — сказала Мадленка, отчего-то чувствуя себя совершенно несчастной. Абсолютно не к месту ей вспомнилось выражение древнего поэта Горация: «Варваров синеокая орда» из его «Эподов». Мадленка сердито фыркнула. Какие варвары, какой Гораций? Желудок сводит от голода.

Мадленка подобрала сумку с едой и, убедившись, что прочие покойники не проявляют пагубных стремлений восстать из мертвых, уселась на камень напротив синеглазого, чтобы не пропустить момент, когда он очнется, и с жадностью запустила зубы в хлеб. От него исходил запах, который Мадленка любила больше всего на свете — запах свежей выпечки.

— Экий знатный хлеб, — рассуждала Мадленка с набитым ртом, — сразу видать, что немецкий. Наш мельник, подлец, какой только дряни в муку не сует. — Она выпила глоток вина из фляги и скривилась. — А вот винцо дрянное! Неважнецкое, прямо скажем, вино. Не вино, а кислятина. — Она перехватила взгляд рыцаря, пришедшего в себя, и едва не поперхнулась. — Э… э… Добрый день, любезный господин, — продолжала она уже по-немецки, не переставая есть. — Хотя для кого-то он не был таким добрым, как я погляжу.

… Больше всего на свете он боялся этого мгновения — когда останется беззащитным и беспомощным перед лицом дерзкого и уверенного в себе врага, которого придется просить о последней милости, и вот этот момент наступил. Крестоносец не проронил ни слова, оглядывая диковинно одетого юношу, с завидным аппетитом истребляющего припасы оруженосца Генриха.

Так вот он, оказывается, каков — человек, которого небо послало восторжествовать над ним, бывшим когда-то лучшим из лучших. Мальчишка, зубоскал, рыжий, невзрачный, уши оттопыриваются, космы свисают ниже плеч, а глаза жалкие. Воровские глаза, бегающие, — и при мысли, что такому ничтожному созданию суждено покончить с ним, Боэмундом фон Мейссеном, крестоносец почувствовал, как гнев и обида закипают в его груди.

Он прикрыл глаза, но слушать это торжествующее чавканье было еще невыносимее, и тогда он снова поднял сумрачный взор на своего противника. Мадленка сделала судорожное движение, чтобы проглотить все, что было у нее во рту, и это удалось ей не сразу.

— Хочешь есть? — без обиняков спросила она. От такого пристального взгляда немудрено начать ежиться, подумалось ей. — Ну, не хочешь, как хочешь.

— Верни мне кинжал, — неожиданно сказал рыцарь.

— Чтобы ты меня зарезал? — фыркнула Мадленка. — Благодарю покорно, я не такой глупец.

Рыцарь закусил губу и прислонился затылком к дереву. Надо же, думала Мадленка, волосы светлые-светлые, а брови черные, и небольшая бородка, окаймляющая овал лица, — тоже. Линия яркого рта красивая, как у нашего причетника, года три назад помершего от чумы, и нос прямой, греческий. Ладный молодец, но наверняка негодяй, потому как крестоносец, а хуже крестоносца и вообразить себе трудно.

— Вор, — холодно сказал рыцарь.

— Может быть, — неожиданно легко согласилась Мадленка, подумав. — А ты, если я не ошибаюсь, солнце? Не чересчур ли для тебя?

— Я — комтур Боэмунд фон Мейссен, — спокойно проговорил синеглазый. — Это был мой отряд.

— Вижу, — отозвалась Мадленка, делая еще глоток из фляги. — Спасибо за хлеб и вино.

— Я тот, кто сжег Белый замок, — сказал рыцарь, и глаза его при этом сверкнули.

Мадленка скривилась и поковыряла ногтем указательного пальца в зубах. Хлеб и впрямь был чудо как хорош.

— Меня это не волнует, — заявила она. — Скажи, это случаем не твои люди третьего дня напали на настоятельницу монастыря святой Клары, мать Евлалию?

— На мать Евлалию? — удивился рыцарь. — Кузину покойной королевы Ядвиги?

Настал черед Мадленки удивиться.

— Даже так? А я и не знал. Скажи, это был не ты?

— Нет, — сказал рыцарь, подумав, — не я.

— Я так и думал, — мрачно заметила Мадленка. — Скажи, куда ведет эта дорога?

— Эта дорога, — усмехнувшись, заговорил рыцарь, — ведет в славную крепость Мариенбург, которую вы, жалкие люди, называете Мальборком.

— А, дьявол! — вырвалось у Мадленки. Для любого поляка той поры слова «Мальборк» и «смерть» значили примерно одно и то же. — Ты не врешь? А на другом конце что?

— Замок князя Доминика Диковского, — нехотя ответил рыцарь.

— И что ты там забыл? — спросила Мадленка неприязненно.

— Я вез выкуп за брата Филибера де Ланже, — объяснил рыцарь, — но подлые поляки напали на нас из засады. Лучше мне было умереть, чем снести такой позор.

От подобной наглости у Мадленки захватило дух. Всем полякам было отлично известно, что именно крестоносцы всегда норовят ударить в спину, не то что благородные польские шляхтичи; и нате вам, какой-то недобитый немецкий рыцарь осмеливается утверждать обратное! Но, поглядев в синие глаза, Мадленка немного смягчилась.

— Да, не повезло тебе, — осторожно сказала она. — И другу твоему не повезло.

— Верно. Я должен тебя поблагодарить. Мадленка наморщила нос. Тон ее собеседника безотчетно не нравился ей.

— За что? — сердито спросила она.

— Ведь это ты избавил мою лошадь от страданий. Я хотел сам добить ее, но не смог.

— А… — Мадленка мотнула головой и почесала за ухом. — Так это была твоя лошадь?

— Да.

— Мне очень жаль, — искренне сказала Мадленка. — Такое прекрасное животное было, просто чудо!

Впервые за то время, что они разговаривали, рыцарь позволил себе подобие улыбки.

— Рад, что ты это оценил, юноша. А теперь тебе придется добить меня.

Кожа на скулах Мадленки натянулась, и она метнула на раненого косой взгляд. От деда она усвоила, что добивать раненого врага — постыдно и бесчестно, а безоружного — тем более.

— Нет, — коротко сказала Мадленка. — Я не могу. Прости.

— А обворовывать умирающего можешь? — резко спросил рыцарь, и глаза его потемнели.

— Клинок — всего лишь железо, — нехотя молвила Мадленка и, подумав, добавила: — А жизнь дается от Бога. Как я могу?..

Наступило долгое молчание.

— Пожалуйста, убей меня, — тихо попросил рыцарь. — Ты только избавишь меня от ненужных мучений. — И добавил с жесткой усмешкой: — Я бы наверняка оказал тебе эту услугу.

Мадленка вспыхнула, вскочила с камня, схватив самострел, и замерла. Потом отшвырнула оружие и снова опустилась на камень.

— Не искушай меня, рыцарь, — хрипло сказала она. — Недавно я своими руками вырыл могилу самому близкому мне человеку, и теперь меня не так легко испугать.

— Хорошо, — спокойно сказал крестоносец, — если ты такой трус, — он голосом презрительно подчеркнул слово «трус», — вытащи стрелу, что застряла у меня в боку, чтобы я мог умереть. Поверь, я буду вечно тебе благодарен за это, юноша.

Мадленка побледнела. Ей живо вспомнилось, как она извлекала стрелы из тела своего брата, — однако в глазах рыцаря застыла такая мольба, перед которой она не могла устоять. И, в конце концов, он был прав: лучше всего было бы ему умереть.

— Хорошо, — сказала Мадленка и подошла к нему. — Я выдерну стрелу, только не надо меня благодарить. И убери руку.

Губы рыцаря шевельнулись. Он прошептал что-то вроде «господь мой…» и умолк. Мадленка, нахмурив брови, села на землю, упершись ногами, и схватилась за древко стрелы. Оно было мокрое от крови, и Мадленка определила, что острие глубоко застряло в теле.

— Что ж, рыцарь, — сказала она, — я сделаю это, но только потому, что ты сам захотел. Так что не обессудь.

— Вытащи стрелу, — сказал крестоносец одними губами.

— Хорошо, — спокойно сказала Мадленка. — Как тебе будет угодно.

И с силой рванула древко.

Кровь ручьем хлынула из раны, рыцарь как-то странно всхлипнул и откинулся назад. Струйка крови побежала из его рта. Он закрыл глаза и стал валиться на бок.

Мадленка поднялась, совершенно ошеломленная. В руках она держала в точности такую же стрелу, как те, что убили ее брата.

Глава шестая,

в которой происходит еще меньше

Это был ключ к отгадке, и он наконец-то оказался у нее в руках. Впрочем, для пущей ясности этому ключу кое-чего недоставало, а точнее того, кто в настоящий момент корчился у ее ног.

Мадленка приняла решение моментально. Она бросилась к остаткам хлеба, выдрала мякиш и стала озираться вокруг, ища какое-нибудь целебное растение. Поблизости не оказалось ничего, кроме самого обыкновенного подорожника, но Мадленке и этого было достаточно. Она в спешке накрошила листьев подорожника, смешала их с мякишем и, перевернув синеглазого на спину, стала быстро залеплять его раны. Увы, таков был уровень современной ей медицины. (Кто читал «Огнем и мечом» Сенкевича, наверняка вспомнит, как раны тамошнего витязя лечили, заталкивая в них хлеб, намятый и вовсе с паутиною.)

— Эй, — говорила она, исполняя свою нелегкую работу, — ты, как тебя там, звезда морей, воин солнца, не смей умирать! Мне еще порасспросить тебя надо.

Кровь перестала течь, однако рыцарь не двигался. Мадленка подождала немного, приложила ухо к груди крестоносца, но сквозь доспехи трудно было разобрать, бьется под ними что-нибудь или нет. Мадленка потрогала рыцаря за щеку — щека была теплая, даже горячая. Она встряхнула его руку, уловила у запястья слабое биение и обрадовалась.

— Я молодец! — объявила она, ибо больше похвалить ее было некому.

Но прошло немало времени, прежде чем рыцарь открыл глаза и посмотрел вокруг себя безучастным взором. Когда же он увидел возле себя ненавистного рыжего отрока, весело скалившего торчащие в разные стороны зубы, на лице рыцаря отразилось такое бешенство, смешанное с отчаянием, что Мадленка испугалась. Он приподнял голову и посмотрел на рану на боку, забитую мякишем, после чего негромко и выразительно стал ругать своего благодетеля и спасителя последними словами, которые одинаковы во все решительно эпохи.

— И ни к чему так отчаиваться, — заявила Мадленка, когда рыцарь умолк и, подавившись кровью, закашлялся. — Смерть твоя у тебя еще впереди, и, может статься, ты до заката не доживешь, так что зря убиваешься, поверь мне.

— Значит, ты решил взять выкуп! — процедил сквозь зубы синеглазый, когда перестал кашлять.

— Выкуп? — растерялась Мадленка. — Какой к дьяволу выкуп?

— Я же сказал, я уничтожил Белый замок, — угрюмо сказал крестоносец.

— И что мне с этого? — вне себя вскричала Мадленка. — Что ты этим хочешь сказать?

— Я истребил всех его жителей, — продолжал рыцарь ровно. — Всех, — подчеркнул он, — даже детей и стариков.

— Да? — сухо сказала Мадленка. — Не хотел бы я иметь тебя своим врагом.

— О, — отозвался рыцарь, — смотри-ка, а ты не так уж глуп. Тем не менее многие мечтают сжечь меня живьем, например воевода Лисневский, ведь жена владельца замка была его сестрой. Так что же — ты решил доставить меня ему?

— Чтоб тебе пусто было!.. — разозлилась Мадленка, уразумев, куда он клонит. — Мне от тебя ничего не нужно! Ни Белый замок, ни воевода Лисневский! Я даже отпущу тебя на все четыре стороны, если ты пожелаешь. Я слышу, тут где-то поблизости бродит лошадь, наверное, одна из ваших. Я ее поймаю, посажу тебя в седло, и скачи в свой Мальборк или хоть к самому дьяволу в лапы.

— А ты бы мог получить за меня много денег, — бесстрастно заметил синеглазый. — Очень много.

— Ну да, и будет мне великая честь, что я раненого сдал его врагам! — огрызнулась Мадленка. — Бессовестные вы, рыцари, право, бессовестные, если можете предположить такое!

Так что тебе от меня нужно? — спросил рыцарь после недолгого молчания.

— Мне нужно знать, — заговорила Мадленка, волнуясь, — кто напал на вас.

— И это все? — презрительно спросил рыцарь, скривив красный от крови рот. Он сплюнул в сторону и продолжал: — Могу я узнать, отрок, зачем тебе это надо?

— Нет, ну с тобой потеряешь всякое терпение! — вспылила Мадленка. — Какая тебе разница, в конце концов? Я пытаюсь спасти тебе жизнь, между прочим!

Однако на синеглазого этот довод не произвел ровным счетом никакого впечатления.

— Я вассал господа, — сказал он хладнокровно, — и более ничей. Я не приемлю благодеяний ни от врагов, ни от друзей.

— Ха! — фыркнула Мадленка. — Плохой же ты друг, однако, если товарища своего готов в беде бросить, когда он ждет, что ты выкуп за него привезешь. Ведь если ты умрешь, умрет и он, разве не так? Ты что, бусурман несчастный, этого хочешь?

Щеки рыцаря немного порозовели. Он закрыл глаза, а когда вновь открыл их, Мадленка подивилась сквозившей в них решимости.

— А знаешь, как ни странно, ты прав, — признался он. — Я ведь совсем забыл о нем.

— Ну вот! — обрадовалась Мадленка. — Толку от тебя не добьешься. Говори, кто давеча напал на вас, и ты больше меня не увидишь, обещаю. Захочешь умереть — можешь расковырять рану, я не стану тебе мешать, и бог тебе судья. Ну?

Синеглазый вздохнул.

— Утром на нас напали поляки, — сказал он без особого выражения.

— Я уже слышала, — нетерпеливо отозвалась Мадленка. — А кто именно, ты не разглядел? Чей это был отряд?

— Еще как разглядел, — отвечал рыцарь, — это были люди князя Августа Яворского.

— Князя Августа? — переспросила Мадленка оторопело. — А кто это?

— Племянник князя Доминика, сын его сводной сестры Гизелы… кажется. Мы защищались, но их было слишком много.

Мадленка ударила себя ладонью по лбу. Князь Август. Племянник князя Доминика. Польский шляхтич — однако же, судя по всему, не счел ниже своей чести ограбить крестоносцев. Нет, не будем торопиться, не будем. Попробуем все начать сначала. Так. Крестоносцы — лжецы, это всем известно. Но этому-то какой смысл лгать? Не мог же он сам в себя всадить стрелу для разнообразия, — а стрела была точь-в-точь такая, как те, ну, те самые, она сама видела.

— Что это за дрянь ты засунул в хлеб? — спросил синеглазый, осторожно трогая свою рану.

— Это? А, это подорожник, — рассеянно ответила Мадленка. — Очень хорошо заживляет раны.

Нет, крестоносец всей правды никогда не скажет, и на слова его полагаться нельзя. Надо идти к князю Августу, надо разыскать кузнеца, который делает такие чудные наконечники. Мадленка взяла в руки стрелу, извлеченную из тела крестоносца, и стала ее разглядывать. Синеглазый смотрел на странного отрока с любопытством, но без прежней ненависти.

— Где князь Август теперь? — спросила сквозь зубы Мадленка.

— У дяди своего Доминика гостит, а где же еще? Интересно, отметила про себя Мадленка. Очень интересно. И то, что у дяди, и то, что рыцарям ордена это отлично известно. Ох, не зря дед говорил, что крестоносцы — лучшие на свете воины и что сражаться на их стороне он почел бы великой честью, кабы сердце не говорило ему обратного.

— А своей вотчины у него что, нет?

— Была, — сказал синеглазый коротко. — Но мы ее отвоевали.

Мадленка скользнула по нему взглядом и подумала, что это более чем возможно. Она подобрала окровавленную стрелу и стала вертеть ее в руках.

— Странная стрела, — заметила она.

— Саrrеаu, — пробормотал рыцарь.

— Что? — болезненно вскрикнула Мадленка.

— Это французское слово, — пояснил синеглазый. — Четырехгранная арбалетная стрела, которая пробивает доспехи. Ты и впрямь намерен меня отпустить?

— Угу, — рассеянно подтвердила Мадленка. — А стрелой тебя кто ранил? Ты не видел?

— Графский кнехт Доброслав, — ответил рыцарь и прибавил по адресу оного кнехта, сиречь оруженосца, несколько нехороших выражений.

Мадленка наморщила нос. То, что говорил синеглазый, ей не нравилось, ох как не нравилось. Получалось, что в лесу на них напали свои и свои же, поляки, убили Михала. Не обязательно князь Август, но кто-то из его окружения, пользующийся такими же стрелами. Как-то нехорошо и нескладно выходило все это.

— А ты не мог ошибиться? — спросила Мадленка. — Может, это и не князь Август был вовсе, а кто-то другой?

Боэмунд фон Мейссен усмехнулся такой неприятной улыбкой, что Мадленка осеклась.

— Нет, — твердо сказал он, — это был молодой Август. Я своих врагов хорошо знаю и ни с кем бы его не спутал.

Значит, все-таки придется начать с князя Августа. Если стрелы и впрямь его и если он и в самом деле не побоялся ради денег напасть на крестоносцев, более чем вероятно, что именно он позавчера подстерег их караван, польстившись на богатства Мадленки. И тогда… Бог да хранит князя Августа, потому что она убьет его, и пусть с ней делают потом, что хотят. Только бы знать наверняка, он ли это был или кто-то другой.

— Ладно, это я выясню, — сказала Мадленка, не замечая, что говорит вслух. — Ты мне все сказал? — обратилась он к крестоносцу. — Ничего не утаил?

— Ничего.

— Поклянись.

— Не буду, — совершенно отчетливо ответил крестоносец и поглядел Мадленке в глаза.

— Ну и пес с тобой, — легко согласилась Мадленка. — Сиди здесь, я коня приведу.

— Это конь брата Герхарда, он тебе не дастся, — заметил синеглазый, морщась от боли в боку. Мадленка выпрямилась и снисходительно поглядела на него сверху вниз.

— Не хочется мне тебя разочаровывать, рыцарь, но умом ты совсем не вышел. Меня все лошади любят.

Крестоносец ничего не ответил и закрыл глаза. Мадленка свистнула по-особому и нырнула в кусты, на слух определив, где именно рядом бродит отбившаяся лошадь.

Рыцарь, оставшись в одиночестве, выжидал некоторое время, собираясь с силами, а потом попробовал дотянуться до своего меча, который поблескивал в траве метрах в четырех от лежащего. Стиснув зубы, рыцарь пополз туда и почти ухватился за острие, расположенное ближе к нему, когда вернулась Мадленка, ведя в поводу великолепного серого в яблоках коня. Она укоризненно посмотрела на рыцаря, прищелкнула языком и покачала головой. Синеглазый смирился и лег, прижавшись щекой к протянутой к мечу руке.

— Не-ет, правду говорят наши: нельзя доверять крестоносцам, — заявила Мадленка. — Вот твоя лошадь.

Рыцарь повернулся, оперся о валун и сел. Лицо его было очень бледно, пот градом катился по лбу.

— И ты меня отпустишь? — недоверчиво спросил он. — Просто так?

— А почто ты мне дался? — довольно вежливо спросила Мадленка.

— Может быть, однажды ты пожалеешь об этом, — заметил рыцарь задумчиво.

— Пф, — фыркнула Мадленка. — Не хочу тебя обижать, потому что грех обижать умирающего, но для вассала господа в тебе слишком мало смирения. — На скулах рыцаря проступили желваки. Он сглотнул слюну, но ничего не сказал. — Я же не прошу вечно поминать меня в твоих молитвах, комтур! — ехидно добавила она.

Мадленке пришлось помочь раненому подняться с земли, однако тяжелее всего оказалось для Боэмунда фон Мейссена попасть в стремя. Ему удалось сделать это только с третьей попытки, — но когда Мадленка увидела его в седле, она сразу же почувствовала облегчение. Зла на него она не держала и не видела причин, почему бы ему желать ей зла. В конце концов, она даже оставила ему лошадь, хотя ноги у нее самой дьявольски болели.

— Мое знамя, — потребовал рыцарь. — И меч. И верни мне мой кинжал.

— Ни меча, ни кинжала не получишь, — уперлась Мадленка, — сам знаешь почему. — Она подобрала хоругвь и отвязала ее от древка. — А знамя держи.

— До Торна далеко, — настаивал синеглазый, — Меня могут убить в дороге. — Он даже унизился до мольбы: — Я крестоносец, юноша, я не могу без меча.

Мадленка пожала плечами.

— Если тебя убьют, рыцарь, значит, такова твоя судьба, и, кроме того, я не думаю, что тебе при твоих ранах дадут воспользоваться мечом. Послушай лучше моего совета, сними свой никчемный белый плащ с черным крестом и надень его подкладкой кверху, никто тебя и не тронет.

Из последующих слов рыцаря, весьма энергичных, Мадленка заключила, что он очень хотел бы видеть ее там, где она желала бы оказаться в последнюю очередь. Не слушая больше крестоносца, Мадленка спрятала стрелу, подобрала сумку с остатками еды и зашагала по дороге туда, где должны были располагаться владения князя Доминика.

Мадленка не успела сделать и десяти шагов, когда услышала окрик:

— Эй!

Обернувшись, она увидела все того же раненого рыцаря, сидевшего на своей серой в яблоках лошади.

Надо признать, что на боевом скакуне он смотрелся гораздо выигрышнее, чем в луже крови на земле. Мадленке показалось даже, что он внял ее совету и перевернул плащ изнанкой кверху.

— Я же сказал, я не приемлю благодеяний! — крикнул рыцарь.

— И что это значит?

— Чтоб тебе сдохнуть от чумы! — выкрикнул синеглазый. — Знай, что если ты когда-нибудь мне попадешься, я велю повесить тебя за горло!

Замечу, что это было весьма существенное уточнение, ибо в описываемую эпоху были распространены также способы подвешивания за ноги, за волосы и даже, пардон — ну да, вы, конечно же, сообразительней меня — за половые органы.

Поскольку синеглазый успел порядком надоесть Мадленке своей мелочностью и она уже узнала от него все, что хотела знать, моя героиня ни секунды не колебалась с ответом.

— Чтоб тебе сдохнуть от проказы! — заорала она но всю силу своих легких. — Если ты мне попадешься, то я не стану даже тратить время на то, чтобы плюнуть тебе в лицо!

И, повернувшись спиной к Боэмунду фон Мейссену, пошла прочь.

Глава седьмая,

в которой приводятся весьма любопытные соображения насчет истинного и ложного богатства

Дорога становилась все шире и шире, другие дороги вливались в нее, и Мадленка, убежденная в правильности избранного ею направления, шла прямо, никуда не сворачивая. Мало-помалу стали попадаться люди; двое стариков-нищих, к которым она обратилась, подтвердили, что этот путь точно приведет ее в замок князя Доминика Диковского. Нищие, видимо, принявшие шустрого рыжего мальчишку за своего, посоветовали ему изобразить увечье или измазаться грязью, если он и впрямь хочет поживиться в замке, ибо князь, хоть и богат несметно, денег за так не подает.

Мадленка учтиво поблагодарила за ценные сведения и отправилась дальше. Отнюдь не все, кто ей повстречался, были так просты в обращении, как эти убеленные сединами, все потерявшие в набег татар кроткие старики; однажды Мадленку едва не прибили пьяные крестьяне, а другой раз какие-то бродяги попытались отнять у нее сумку с едой, но Мадленка выхватила из рукава мизерикордию и рукоятью ударила обидчика — маленького кривоногого человечка — в глаз. Бродяга взвыл, а Мадленка пустилась бежать со всех ног и с той поры на всех, кто приближался к ней, глядела исподлобья -дескать, не тронь, а то зарежу.

Когда к ней обращались с расспросами, она коротко отвечала, что ее имя — Михал и что она бежала из монастыря от жестокого обращения, что почему-то никого не удивляло. Словом, Мадленка не сомневалась, что ей удастся без особых приключений добраться до князя и поведать ему всю правду без утайки, если бы не ноги, которые невыносимо ныли. Не раз и не два она проклинала свое легкомыслие и последними словами честила крестоносца за то, что в порыве жалости отдала ему лошадь, которая могла бы ей самой пригодиться, а рыцарю теперь все равно без надобности, ибо он наверняка уже преставился от ран и лежит где-то на дороге добычей для воронья.

Что такое, в сущности, человек без лошади? Да ничто. Пешими разгуливали только нищие да убогие; у любого крестьянина, даже самого захудалого, была своя кляча, а она, Магдалена Соболевская, единственно по неразумию осталась на своих двух. А ведь как помогла бы ей эта лошадь!

«Ну да ладно, — сурово обратилась к самой себе Мадленка, — плачь не плачь, сказал палач, теперь все едино. Да и нечего жалеть о добром деле — так обычно дедушка говорил, а дедушка всегда прав».

Пурпурное солнце половиной своего диска завалилось за окоем, окрасив облака розоватым багрянцем. Мадленка, сидя на обочине (никакой не было возможности двинуться дальше), допила вино и решила, что умрет здесь, но не сойдет с места. В полной безысходности она помолилась всевышнему, чтобы он дал ей мужества ради Михала, убиенного безвинно, и престарелых родителей, пребывающих в Каменках. Солнце зашло, и почти, сразу же стало совсем темно. Мадленка вздохнула, сунула пустую сумку под голову, проверила мизерикордию (с нею было куда легче управляться, чем с громоздким мечом), свернулась калачиком и заснула.

Проснулась она оттого, что, во-первых, было уже совсем светло, и, во-вторых, что-то неприятно щекотало в носу. Мадленка чихнула, перевернулась на бок и смутно услышала чей-то громкий хохот.

Первым побуждением Мадленки было немедленно подняться и навесить шутникам затрещин, но по ряду причин она остереглась это сделать. Муж благоразумный, вычитала Мадленка в какой-то старинной затрепанной книжке, действует по велению рассудка, а чувства оставляет на потом. Судя по хохоту, ее обступило никак не менее пяти-шести человек, а Мадленка вовсе не считала себя Голиафом.

Чуть приоткрыв один глаз, она увидела щегольские сапоги и, чуть выше, польские мечи в ножнах, что ее насторожило и успокоило одновременно. Однако то, что над ней смеялись, пришлось ей так не но душе, что она решила отбить у шутников охоту скалить зубы. Поэтому Мадленка притворилась, что спит, и, когда рука с травинкой, давеча щекотавшей ее, приблизилась снова, резво вскочила на ноги, крепко вцепилась в своего оскорбителя и замахнулась на него кинжалом.

— Кровь Христова! — взвыл оскорбитель, пытаясь вырваться.

Это был светловолосый, совсем молодой парень довольно приятной наружности, с вздернутым носом, усыпанным веснушками, широко расставленными светлыми глазами и щеками, покрытыми пушком. Его спутники отпрянули, кое-кто даже схватился за оружие, но Мадленка, довольная произведенным эффектом, уже опустила кинжал и разжала руку, державшую обидчика.

— Кто таков? — сурово спросила она.

— А ты кто? — рассердился юноша. — Какое ты имеешь право…

Мадленка не успела ответить, потому что двое или трое человек ринулись на нее со всех сторон, норовя отобрать кинжал. Выходило как-то совсем нечестно, поэтому Мадленка решила дать себе волю — одного полоснула ниже уха, другого боднула головой в лицо, а третьему, оказавшемуся сильнее и упорнее прочих — он перехватил ее запястье с мизерикордией и стал выворачивать его, — от души вцепилась зубами в руку.

— Полно, Каролек, оставь его! — велел веснушчатый, надрываясь от смеха. — Оставь его, говорю тебе!

Каролек отцепился от Мадленки и, бурча нечто невнятное и оскорбительное для слуха, отошел зализывать раны. Мадленка сплюнула — во рту появился противный солоноватый привкус, но она была горда, что сумела постоять за себя.

Ты с ума сошел! — обратился веснушчатый к Мадленке. — Зачем ты укусил моего слугу?

— А зачем он на меня полез? — возмутилась Мадленка. — Я, между прочим, польский шляхтич, а не какой-нибудь там оборванец.

— Оно и видно, — проворчал тот, у кого из уха хлестала кровь.

— Видно, что тебя произвели в кардиналы, — хихикнула Мадленка, — то-то ты весь в красном! Не суди по одежде, и не судим будешь!

Веснушчатый рассмеялся.

Так как тебя зовут, храбрый отрок? — спросил он важно, хотя вряд ли был много старше Мадленки.

— Михал, — отозвалась Мадленка не моргнув глазом, — Михал мое имя.

— А дальше как?

— Краковский, — мгновенно сориентировалась Мадленка. Как наверняка помнит благосклонный читатель, Краковом звался любимый город Мадленки.

— И что же ты делаешь на землях благородного князя Доминика? — пытливо продолжал веснушчатый.

— Дело у меня до него, — без малейших обиняков заявила Мадленка. — Очень важное, о котором князю знать потребно, а кроме меня, сообщить ему некому.

— Де-ело? — недоверчиво протянул тот, кого Мадленка цапнула за руку, как собачонка. — Да ты совсем наглец, юноша, как я погляжу. Неужели ты думаешь, у князя найдется время для того, чтобы принимать всех голодранцев, которые являются к нему со своими жалобами?

Мадленка растерянно захлопала глазами, но тотчас оправилась.

— Что ж, может быть, если судить по-твоему, ты прав. Мое богатство — честное имя и чистая совесть; ну-ка, скажи, можешь ли ты похвастаться этим, а?

Укушенный потемнел лицом, что косвенно указывало на отсутствие как имени, так и совести.

— А князя я увижу так или иначе, — спокойно добавила Мадленка. — Ему все равно придется узнать, что творится на его землях.

На это укушенный уже ничего не сказал.

— Ладно, поехали с нами, — великодушно разрешил веснушчатый. — Мы как раз возвращаемся и княжеский замок,

Мадленка вся просияла.

— Это очень мудрое решение, ваша милость. Век проживу, не забуду вашей доброты!

— А ты и впрямь шляхтич? — полюбопытствовал юноша, когда они вернулись на дорогу, где их ждали оседланные лошади, которых стерегли несколько верховых. — Не обессудь, но ты не очень-то похож.

Мадленка выпятила колесом грудь.

— Меч ношу, по-латыни, по-немецки и флорентийски разумею. Какие тебе еще нужны доказательства?

— Даже по-флорентийски? — хмыкнул светловолосый и поглядел на рыжего спутника не без почтения.

— А то как же! — уверенно сказала Мадленка.

— А я латыни не люблю, — признался ее собеседник. — Не дается она мне, проклятая. Как услышу какой-нибудь ablativus, творительный падеж, так прямо скулы сводит.

— Ну ты и неуч! — засмеялась Мадленка и хлопнула юношу по плечу, от чего он даже на месте подскочил. — Но знаешь что я тебе скажу: не всем дано к языкам разумение, зато есть и другие, ничем не хуже этого. Может, в тебе великий ратный талант скрывается — как знать? У всякого человека свое предназначение есть.

Тут подоспели их спутники, и разгорелся спор по поводу того, куда Мадленке деваться. Лишней лошади у разъезда, а Мадленка уже поняла, что это разъезд князя Доминика, не было, а уступить свою никто не желал, Мадленка же уперлась и заявила, что пешком не пойдет ни за какие коврижки. Вмешался недоросль, велел укушенному Каролеку освободить лошадь для «знатного шляхтича». Каролек повиновался с хмурым видом.

— Чтоб ты свернул себе шею, — сказал он тихо и отчетливо, когда Мадленка поднималась в седло.

— А тебе всего, что ты ближним своим желаешь! — ответствовала Мадленка, и кавалькада, за которой следовал пеший слуга, некрупной рысью поскакала к замку князей Диковских.

Глава восьмая,

в которой Мадленка оказывается в затруднительном положении

Дорогой Мадленка разговаривала со своим новым знакомым. Хоть он и был моложе своих сопровождающих, по почтению, какое ему оказывалось, было видно, что он над ними главный, и поэтому Мадленка решила, что для ее целей будет полезнее, если именно он введет ее к князю, а никто другой.

Она узнала, что князь Доминик хотя и не первой молодости (тридцати двух лет всего), но весьма любим своими подданными, уважаем шляхтой, крестоносцам внушает трепет, строг, но справедлив чрезвычайно. Последнее обстоятельство в особенности внушило Мадленке надежду. Три года назад князь овдовел — жена его умерла в родах; недавно он собрался было жениться снова и даже сватов послал, да тут скончалась его мать, высокородная княгиня Эльжбета. Случилось это в самом начале марта, и двор до сих пор соблюдает траур.

К матери князь был привязан чрезвычайно, ведь отец его давно умер и княгине пришлось растить сына одной. Женщины краше и благочестивее ее было не сыскать в целом свете; и слыша, каковскими словами ее расписывает недоросль, Мадленка даже тихо вздохнула от зависти. Интересно, что будут говорить о ней самой, когда она умрет? Точно что не красавица; пожалуй, что благочестива, добра к людям и животным — ну, про последнее вряд ли кто упомянет. И сгинет она бесследно, и только всевидящий Бог один будет помнить, что когда-то существовала такая рыжая Мадленка на белом свете.

— А про что ты хочешь с князем говорить? — полюбопытствовал Мадленкин спутник, когда про самого Доминика уже все было сказано.

Мадленка метнула на юношу короткий взгляд. — Есть дело, — сказала она. — Не обижайся, но я только князю одному имею право сказать, и никому более. Так уж получилось.

— Если это про нападение крестоносцев, то ты опоздал, — заметил собеседник лже-Михала.

— Нападение? Крестоносцев? — поразилась Мадленка. — Ты это про что?

— Да страшное дело, — вмешался один из верховых. — Князь из-за него сон и покой потерял. Убили настоятельницу монастыря святой Клары, мать Евлалию, и много другого народу, добро похитили и сбежали. Теперь они почитай что в Торне, а то и самом Мальборке укрылись. Звери, не люди.

В голове у Мадленки происходило нечто неописуемое.

— Мать Евлалию? Крестоносцы? — заикаясь, пролепетала она. — А откуда это известно?

— А они не всех убили, — отвечал все тот же усатый верховой с подвижным лицом. — Уцелела одна девушка, бог ее спас. Помочь она другим не смогла, зато все видела. Она-то явилась вчера к князю и все ему рассказала. Князь отослал повсюду дозоры, проверить, не появятся ли где крестоносцы, — тут верховой припечатал их выразительным словом, — псы поганые. Ну вот, мы и отправились, а на обратном пути тебя у дороги увидели, ты чисто как мертвый лежал. ан нет, оказалось, живехонек.

Верховой продолжал говорить, но Мадленка уже не слушала его. «Уцелела одна девушка. Одна девушка… Урсула? Господи, не может быть. Я же сама, своими руками похоронила ее. Не может быть».

— А как ее звали, эту девушку? — быстро спросила Мадленка. — Ну, ту, что все видела? Верховой наморщил лоб.

— Звали? А, чудное такое имя. Мадленка Соболевская, вот как. Она должна была вступить в монастырь, ну, настоятельница и забрала ее с собой. Только она одна и уцелела.

Все поплыло перед глазами Мадленки. Она посерела лицом и крепко вцепилась в луку седла.

— Магдалена Соболевская! — вырвалось у нее в отчаянии.

Точно так, — отозвался верховой. — Вчера она добралась до нас еле живая. Двор гудит, шляхта негодует, все вверх дном. Хотят в Краков к самому королю послать, просить, чтобы разрешил воевать с немцами. Неслыханное дело!

Да уж, это было точно.

«А может, они шутят? — мелькнула в мозгу Мадленки спасительная мысль. — Узнали, что я не я — что я Мадленка — шутят — это шутка — это…» Но она поглядела в лицо верховому, поглядела на серьезный профиль юноши, ехавшего бок о бок с ней. Нет, эти не шутили. Тогда что? Что? Что? «Господи, дай мне сил».

— А хлопец-то побледнел даже, — молвил участливо верховой, поглядев в лицо сникшей Мадленке.

— Ужасное злодеяние, — молвила Мадленка, еле ворочая языком. — Мать Евлалия… я слышал о ней…

— Да, — подхватил другой (тот, кого Мадленка боднула лбом в лицо), — мы тоже хорошо ее знали. Она же совсем недавно гостила у князя, с матерью его была, когда та умирала. Упокой, господи, ее душу, — и всадник набожно перекрестился.

«Но я? Мне-то что делать? — думала бедная Мадленка. — Кто я? Где я?»

От таких мыслей в пору было сойти с ума.

— Значит, это все крестоносцы, — пробормотала она.

— Да. Панна Соболевская их очень хорошо разглядела. Налетели тучей, перебили всех и умчались.

— А князь что говорит?

— Что? Что крестоносцам плохо будет. Попался нам тут недавно один, без пропускного свидетельства ехал. Князь за него выкуп затребовал, да, видно, зря. Казнить его надо было прилюдно, чтобы прочим неповадно было, — так я считаю.

«Но крестоносцы-то тут ни при чем».

Мадленка встряхнулась. Они подъезжали к замку, и она внезапно ощутила прилив сил.

«Все это ложь. Паутина лжи, детище лукавого. Но я разорву ее. Во имя всего, что мне дорого; и бог не оставит меня. Не для того он провел меня через кровь близких и смертельные опасности к этому месту».

Мадленка спешилась во дворе, и подбежавший слуга вмиг принял лошадь.

— Эй, Михал! — крикнул веснушчатый. — Далеко не уходи, я доложу о тебе князю и скажу, когда он сможет тебя видеть.

— Благодарствую, — чинно ответствовала Мадленка. Потом, спохватившись, продолжала: — Простите великодушно, запамятовал ваше имя, любезный господин.

В светлых глазах юноша мелькнули искорки.

— А ты его и не спрашивал, — отозвался он весело. — Я Август, князь Август Яворский, племянник Доминика.

Это было уже слишком. Бедной Мадленке почудилось, что земля уходит у нее из-под ног. Она всплеснула руками и стремительно бросилась бежать, пока не скрылась за углом.

— Эк живот-то схватило у бедняги, — посочувствовал усатый верховой.

Глава девятая,

в которой Мадленка лакомится пирогом

Верховой не ошибся: целью Мадленки был именно нужник.

Нос (то есть запах) привел лже-Михала к укромной будке, лепившейся на некотором отдалении от жилых строений. Оттуда как раз выходил какой-то паж с физиономией, на которой большими буквами было написано невиданное блаженство. Мадленка юркнула мимо него в заветное убежище и прикрыла дверь.

Сам нужник, то есть, так сказать, его сердце, представлял из себя длинную яму, поперек которой были зачем-то проложены доски. О том, как здесь пахло, наверное, лучше умолчать. Впрочем, в данную минуту нужник Мадленку не интересовал.

Девушка распустила веревку, поддерживающую штаны вместо пояса, поглядела внутрь и для верности даже пощупала. Она подозревала, что бог сыграл с ней скверную шутку и в отместку за то, что она вопреки естеству переоделась в мужскую одежду, превратил ее в мальчика. Тогда бы хоть как-то объяснилось появление второй панночки Соболевской, которой первая, то есть подлинная Мадленка, попросту перестала быть. Мадленка знала, что в воле божией совершать и не такие чудеса.

К своему неимоверному облегчению, она обнаружила, что со вчерашнего дня ничего не переменилось, что она по-прежнему девочка, а не мальчик, хоть и зовет себя Михалом. Тут Мадленка напоролась на острие одной из двух стрел, которые по-прежнему таскала под курткой, и чуть не вскрикнула. Вдобавок она внезапно почувствовала, что в будке темно, неуютно и амбре как-то не того-с, так что лучше убраться отсюда, да поскорее. В дверь уже ломились страждущие, и Мадленка, наскоро заправившись, уступила им место.

«Я — это я. Я — это Мадленка Соболевская. А та, другая — самозванка, и я ее разоблачу».

С такими мыслями Мадленка отправилась в прогулку по замку князя Доминика. Сам замок оказался огромен, хотя более раскинулся вширь, чем ввысь. Две стены укреплений и ров, заполненный зеленоватой водой, делали его, на взгляд Мадленки, совершенно неприступным.

«Ого! Немудрено, что князь Доминик не боится крестоносцев».

Особенно восхитил Мадленку огромный «огнеплюй» — тяжелая чугунная пушка, выставившая свое рыло в небо. Мадленка поцокала языком и обошла махину кругом. От деда она слышала о таких диковинах, посылающих ядра с порохом на огромное расстояние. Правда, огнеплюи пока очень несовершенны и все норовят взорваться при первом выстреле. Дед говорил, что тут нужна тонкая наука, чтобы разобраться что к чему, а покамест придется обходиться старыми добрыми баллистами и катапультами.

— Ваша милость! — настойчиво произнес чей-то голос не то в третий, не то в тринадцатый раз над ухом у Мадленки.

Мадленка подпрыгнула на месте и резко повернулась к говорившему. Им оказался аккуратный юноша, чистый лицом, с виноватыми добрыми глазами и впалой грудью.

— Вы Михал Краковский? Князь Август велел мне позаботиться о вас. Я Дезидерий, слуга его княжеской милости.

Ага, подумала Мадленка. Знаем мы вашу милость. Разбойник, и ничего более. Надо быть осторожной и держаться начеку; кто его знает, с какой целью он подослал этого Дезидерия. Человек с такой честной физиономией наверняка не может не быть злодеем.

— Дезидерий, — сказал «Михал» вслух, — я давно в дороге.

Намек был понят мгновенно, и минут десять спустя в одной из многочисленных комнат замка Мадленка уписывала превосходный обед. Дезидерий стоял рядом и по знаку Мадленки подносил все новые и новые блюда, дивясь про себя прожорливости княжеского протеже.

— Вы откуда изволили прибыть — из Кракова? — спросил Дезидерий между уткой с яблоками и мясным пирогом.

Вопрос не понравился Мадленке, тем более что она сама не знала, как на него ответить, чтобы не возбудить подозрений.

— Я из монастыря, — коротко сказала она. — А где князь Август?

— Занят.

Мадленка вздохнула и отпила вина, мучительно соображая. Во-первых, следовало отбить у Дезидерия охоту к расспросам; во-вторых, неплохо бы его самого порасспрашивать. В-третьих, в замке происходит непонятно что, и поэтому следовало действовать особенно осмотрительно. Верить же никому нельзя. Взять хотя бы Августа: такой симпатичный отрок, и лицо открытое, располагающее, а вот поди ж ты — напал на крестоносцев, и не исключено, что засада в лесу тоже его рук дело. Откуда только взялась эта самая лже-Мадленка (тут лже-Михал яростно закашлялся), совершенно непонятно.

— Он известит вас, когда вы сможете увидеть князя Доминика, — подал голос верный Дезидерий.

Мадленка решилась.

— Хороший ты человек, Дезидерий, и хозяин твой тоже (Дезидерий согласно наклонил голову), дай ему Бог здоровья и всяческого благополучия, и тебе тоже. Но, наверное, после того, что произошло с матерью Евлалией, и вся эта суматоха, и вот та девушка… Как бишь ее?

— Магдалена Соболевская, — подсказал хлопец услужливо.

— Вот-вот, — поддакнула. Мадленка, дернув щекой, — и эти крестоносцы, которые бесчинствуют, презирая христиан… — Тут Мадленка икнула и прикрыла рот ладонью. — А что произошло все-таки? — спросила она внезапно с преувеличенным любопытством, снижая голос до шепота. — Что, богатство настоятельница с собой везла огромное? Садись, Де-шдерий, да расскажи мне, а то я, признаться, ничегошеньки не понял.

В глазах Дезидерия мелькнуло уважение. «Этот, хоть и с князем, говорят, запанибрата, перед нашим братом не ломается, не чинится», — подумал он и, не заставляя долго себя упрашивать, сел на предложенное место.

Мадленке пришлось вторично выслушать хвалу матери Евлалии, ее благочестию и святости. По слонам Дезидерия, на обратном пути настоятельница обещала заглянуть в замок, чтобы проведать князя Августа, своего крестного сына. Впрочем, никому не было точно известно, когда именно настоятельница должна прибыть, поэтому никто особенно и не беспокоился. Вечером одиннадцатого числа в замок мнился некто Яромир, которого настоятельница послала вперед, собираясь в дорогу. Яромир заготовил па постоялом дворе все для ночлега, но настоятельница так и не появилась. Десятого числа она должна была выехать из Каменок, имения Соболевских, и Яромир, боясь, не случилось ли чего, сел на татарского коня и поскакал кратчайшей дорогой в Каменки. Там ему стало известно, что настоятельница давно уехала, но сын Соболевских, сопровождавший часть дороги свою сестру, которая должна была вступить в монастырь, все еще не вернулся, и родители ужасно волновались. (Мадленка закусила губу.) Яромир напоил и накормил в Каменках коня, после чего во весь опор помчался в замок и дал знать князю, что происходит нечто неладное. Князь Доминик заволновался, — настоятельница была близкой подругой его матери, и он хорошо знал и глубоко почитал ее.

Вчера он послал в разные стороны разъезды с приказом известить его, если они что-нибудь обнаружат. Разъезды обследовали все дороги, но никого не нашли, а ближе к ночи в замке появилась рыдающая девушка, назвавшаяся Мадленкой Соболевской. Оказалось, что в лесу на их караван напали крестоносцы, всех перебили, лошадей и волов увели (Мадленка почувствовала, как у нее пересохло в горле), а все, что дали Мадленке с собой родители, забрали и скрылись.

Дело совершенно ясное, только вот доказать вину вероломных немцев будет трудно — они, поди, уже далеко, и не догонишь их. Князь тем не менее отечески отнесся к бедной потерпевшей, обезумевшей от горя (Мадленка тяжело засопела носом), и дал ей приют, хотя мог бы не делать этого. Ведь как-никак ее отец в свое время отказался от присяги князю Доминику, не признавая его более своим господином и повелителем, и присягнул на верность непосредственно самому королю Владиславу, а ведь именно отец нынешнего князя даровал Каменки отцу пана Соболевского за его заслуги. (Мадленка открыла рот, но тотчас закрыла его. Почему-то ей всегда казалось, что Каменки принадлежали их семье вечно, а тут, поди ж ты, разыгралась такая драма.) Это неповиновение произошло еще в малолетство князя Доминика, прибавил всезнающий Дезидерий, когда многие шляхтичи и поблагородней Соболевских начали, пользуясь юностью князя, поднимать голову и заявлять о своих правах. Хорошо, что княгиня Эльжбета, мудрая женщина, не потакала этим проходимцам и твердой рукой осуществляла регентство, не то Бог знает, что могло бы произойти.

Теперь Мадленка поняла, отчего имя князей Диковских всегда упоминалось в их доме с легким оттенком пренебрежения. Мол, князья и князья, а мы, Соболевские, сами по себе и своей судьбы хозяева. Чудно все-таки устроены люди, размышляла Мадленка. Ведь князь Доминик — вассал короля, и разве не все равно, королю присягать или ему самому? Но по всему выходило, что нет.

— И что же теперь будет? — спросила Мадленка, когда Дезидерий закончил свой рассказ.

Дезидерий потупился. Юнец не заносился, не важничал и в нем, бедном шляхтиче, признавал старшего, а это, как ни крути, было чертовски приятно. Поколебавшись, верный слуга неохотно молвил:

— А что будет? Я так думаю, ничего не будет. — Он придвинулся к Мадленке и зашептал ей в ухо: — Немцы — они сильные, и ничего с этим не поделаешь. Ну, побили их при Грюнвальде, а Мальборк как стоял, так и стоит. Так что ничего им за их вероломство не будет, и никто даже не посмотрит, что убита двоюродная сестра покойной королевы.

Что ничего не будет, это точно, подумала Мадленка. Потому что не их рук это дело. Если уж кому-то понадобилось вводить в игру (а в том, что кто-то ведет тонкую и чрезвычайно нечистоплотную игру, Мадленка более не сомневалась) самозваную Магдалену Соболевскую, рискуя, что ее разоблачат, это значит… значит… Эх, знать бы наверняка, что все это значит. Ясно только одно: крестоносцы здесь ни при чем, а вот юный Август, похоже, очень даже при чем, но никто, кроме Мадленки, об этом даже не подозревает.

— Вот что, Дезидерий, — сказала она, придав своему лицу выражение брата Михала, когда он изображал из себя взрослого. — Давай-ка выпьем за твое здоровье. И не отказывай мне, иначе я до смерти обижусь.

Восхищение Дезидерия росло с каждым мгновением. Они чокнулись кружками, выпили за здоровье слуги, потом за здоровье Михала Краковского, а еще — за здоровье светлейшего князя Доминика Диковского, да хранит его бог. Потом Мадленка вспомнила о настоящем Михале, и ей захотелось плакать.

Вошел паж, сказал что-то вполголоса Дезидерию. Тот поднялся, встала и Мадленка. — Князь готов принять вас.

«Пора, — подумала Мадленка и похолодела. — Господи, что же я скажу князю? С чего начну?»

Глава десятая,

в которой Мадленка встречается с самой собой, не страдая при этом раздвоением личности, сиречь schisophrenia

— Всемилостивейший князь, я — настоящая Мадленка Соболевская. Та, что пришла к тебе вчера, лгунья и бесстыжая самозванка. Запри ее покрепче, князь, и вели хорошенько пытать, чтобы она выдала своих сообщников, а именно тех, кто на самом деле предал лютой смерти мать-настоятельницу и семнадцать других человек. Ибо, хотя вышеназванная самозванка, не являясь Мадленкой Соболевской, не могла быть на месте преступления, ей все же слишком хорошо известно то, что там произошло, а значит, ей поведал об этом тот, кто там был и все видел, а именно один из убийц. Ты хочешь знать, кто он? Хочешь знать, кто мог совершить подобную гнусность? Посмотри на этого человека, на своего племянника Августа. На щеках его румянец, на губах его улыбка, но я не сомневаюсь, что это он утром 10 мая напал на караван, и я докажу это. У меня остались две стрелы, у меня осталась веревка, несомненно принадлежащая ему. Смотри, ясновельможный пане, как он побледнел, твой дорогой племянник! Одна из стрел извлечена из тела крестоносца, который поведал мне перед смертью, что она пущена оруженосцем князя Августа. Ты спросишь меня, что это за крестоносец? Отвечаю: он вез тебе выкуп за члена их ордена, который является твоим пленником. Ради денег Август, этот волк, прикидывающийся овцой, напал на крестоносцев, ради денег истребил мать Евлалию и ее людей. Молю тебя, князь, не дай свершиться беззаконию! Покарай его так, как он заслужил!»

«Ну да, так я тебе и поверил, — развязно возражал князь, принимая то облик ксендза Соболевских Белецкого (старого и угрюмого), то некоего сурового вида господина с высоким бледным челом и печатью утомленности на породистом княжеском лице. — Ты, сударыня моя, вообще кто такая есть? Как я проверю, что ты именно Мадленка Соболевская, а не какая-нибудь Марыся Голопемпковская? Будь ты даже дочерью Великого князя Литовского, все равно — как ты смеешь вообще, сударыня моя, возводить поклеп и напраслину на моего дорогого племянника, сына моей обожаемой сестры?»

«Действительно, — восклицает розовощекий племянник, — как она смеет! После того как я сам привел ее в этот замок и сделал ей столько добра, между прочим накормив отменным мясным пирогом! Эй, стража, кто там есть, посадить ее на кол!»

«Уберите ее отсюда!» — заключает князь и вальяжно машет ручкой.

«Но как же, — кричит Мадленка, упираясь, — я же все знаю! Я была там! Вы не можете со мной так поступить!»

«Еще как можем, — ухмыляется омерзительный Август, и дюжие стражники вытаскивают несчастную жертву произвола во двор, где у нужника сидит не кто иной, как Дезидерий, и с умным видом, который у него всегда наготове, затачивает под кол одну из загаженных досок».

У Мадленки от волнения вспотели ладони. Битые полчаса, что она наравне с другими провела в большом зале в ожидании князя, она прикидывала и так и эдак, перебирая разные варианты, но ни один не кончался так плохо, как этот. Мадленка даже представила себя на колу и зажмурилась. Нет, не годится, решительно не годится высказывать свои подозрения в такой форме. Более того, следует помнить, что любое неосторожное слово может и впрямь стоить ей жизни. Если эти люди не пощадили двоюродную сестру королевы, то вряд ли будут церемониться с каким-то беглым послушником, если заподозрят, что он знает больше положенного.

Но что она знает?

Ничего. Что она видела? Пока ее спутников убивали, она в глубоком обмороке лежала на дне оврага. Правда, она сохранила стрелы и веревку. Стрелы явно польские, крестоносцы такими не пользуются. Тут все ясно.

Теперь о причинах. И опять-таки Мадленке не давали покоя те двое нищих. За что их убили? Если они сказали ей правду и если убийцы даже не озаботились хорошенько рассмотреть награбленное, то какова была их истинная цель? Чего они добивались, чего хотели, почему не оставили в живых никого, зачем, наконец, направили к князю эту странную самозванку? Взгляд Мадленки обратился на Августа, стоявшего у самого трона. А этот юноша, такой открытый и с виду неиспорченный — он-то зачем напал на крестоносцев?

Мадленка закусила губу. Князь Август ей нравился, и, видит бог, она бы дорого дала, чтобы он никоим образом не был замешан в этом деле. Настоятельница была его крестной матерью. Что это доказывает? Ничего. У него точь-в-точь такие стрелы, как те, что поразили Михала. И опять: что это доказывает? Ничего.

Мадленка встрепенулась.

«Надо выяснить, где он и его люди были утром десятого числа», — внезапно подумала она. Бог мой, как все просто!

Надо найти, кто еще пользуется стрелами, как их назвал крестоносец, каро с тяжелым наконечником. И опять же: подпадут под подозрение только те, кто отлучался утром десятого или немного раньше.

От собственной сообразительности Мадленка повеселела, и на душе у нее сделалось тепло.

Но для. того чтобы вычислить истинного убийцу, надо остаться при дворе. И еще: хорошо бы найти эту Мадленку Соболевскую и втереться к ней в доверие. Дед говорил, что не родилась еще та женщина, которая умеет держать язык за зубами, а дед, что ни говори, разбирался в таких вещах.

Толпа придворных ожила, зашевелилась.

— Князь идет! — послышались голоса.

Мадленка обернулась к дверям. Ей стало любопытно, как же на самом деле выглядит всесильный князь Диковский, которому когда-то отказался присягать ее отец.

Князь появился не один, а в сопровождении маленького чинно семенящего человека, лысого, кругленького, с крючковатым носом и в духовном облачении.

— Епископ Флориан, — дохнул кто-то в ухо Мадленке.

Но не епископ Флориан привлек ее внимание. Мадленка привстала на цыпочки и даже рот раскрыла от изумления. Так вот он, оказывается, каков, князь Доминик!

Угрюмый ксендз, говорите? Господин с постной физией? Ничуть не бывало! На полголовы выше всех присутствующих, широкий в плечах, видный молодец с черными кудрями до плеч, высоким крутым лбом и соболиными бровями, из-под которых весело смотрели искрящиеся зеленые глаза.

Князь рассек толпу (епископ еле-еле поспевал за ним), рассеянно кинул взгляд куда-то вбок, на пустующее место (наверное, здесь всегда стояла мать, догадалась чуткая Мадленка), и сел. На князе было что-то черное поверх чего-то алого, на груди висела массивная золотая цепь, на пальце сверкал, подмигивая, драгоценный перстень. Мадленка оглянулась и увидела, как некоторые сановные паны подтянулись, как по команде, выпятили грудь и втянули животы. Женщины тоже оживились, но несколько иначе: улыбались украдкой, вздыхали и бросали нежные томные взоры на князя. Мадленку это почему-то рассердило. Князь о чем-то вполголоса заговорил с племянником, но тут их прервали: двери неожиданно распахнулись, и в зал вбежала невысокая русоволосая девушка в платье из серого алтабаса. Она обвела придворных отчаянным взором, подбежала к князю и кинулась перед ним на колени.

— Яви милость, ясновельможный князь! — выкрикнула она душераздирающим голосом, — Пожалей несчастную!

Толпа заволновалась, придворные недоуменно переглядывались. «Кто это, кто это?» — перелетало из уст в уста.

Князь Доминик повелительно простер правую руку, и шум тотчас стих.

— Любезные господа, — негромко отчеканил он, — вы видите перед собой Магдалену Соболевскую, единственную, кто уцелел после страшной резни, учиненной крестоносцами. Многие из вас уже слышали о ней.

Девушка в сером рыдала, распростершись на полу. Несколько дам подошли, чтобы поднять ее; но она решительно оттолкнула их.

— На моих глазах, — рыдала она, — их всех… на моих глазах… убили… не щадили никого… Мать Евлалия… она только успела сказать: «Что творите, ироды?» и этот… этот рыцарь…

Мадленка ощущала в душе странную пустоту. Она думала: это я, я должна быть на этом месте… все эти воспоминания должны принадлежать мне… но она не чувствовала ничего, только жгучий и вместе с тем холодный интерес. Ах, какая лицедейка, какая талантливая лицедейка; речь обрывается на полуслове… лицедейка захлебывается рыданьями… и неудивительно, что на всех лицах можно прочесть негодование, что высокий пан напротив с жидкой бородой покраснел, как вареный рак, а вон та немолодая дама в безвкусном коричневом платье утирает слезы уголком вышитого платка.

— Они убили всех! — истошно, в голос завыла самозванка. — Никого не пощадили, никого, даже моего брата, моего… единственного брата! Покарай их!

— Покарай их! — повторило несколько голосов. Мадленка вздрогнула: не мечтала ли она только что о чем-то подобном? И вот ее мечта сбывается, сбывается на глазах — но каким чудовищным, уродливым образом.

Кое-как девушку оторвали от пола, подняли, повели. Она всхлипывала, валилась на бок, голова ее бессильно клонилась вперед, и когда глаза ее случайно на миг встретились с глазами Мадленки, та готова была поклясться, что в очах самозванки застыло выражение самого искреннего горя, а на лице проступила обреченность затравленного зверя.

«Ничего, — в внезапном приступе боговдохновенной ярости подумала Мадленка, — я тебя раскушу, даст бог… И не таких раскусывали».

Прием закончился, не начавшись. Часть придворных отправилась вслед за страдалицей, засвидетельствовать ей свое почтение и предложить свои услуги, часть потянулась вслед за ними из чистого любопытства. В зале осталось не более полутора десятка человек — чернокудрый князь Доминик, его племянник, епископ, писец, Мадленка и несколько дам и благородных шляхтичей. Мадленка поколебалась, отправиться ли ей вслед за самозванкой, чтобы попытаться с ней подружиться, или остаться и все же рискнуть рассказать князю правду о происходящем, но тут она вспомнила о возможном коле, и ей сразу же расхотелось откровенничать с кем бы то ни было.

— Это неразумно, князь, — говорил епископ Флориан, укоризненно качая головою. — Нам не с руки воевать сейчас с крестоносцами.

— Ваше преподобие, — твердо отвечал князь, потирая подбородок рукою, поставленной на подлокотник, — произошло чудовищное преступление, и я обязан разобраться в нем. Вы же слышали, что говорила эта несчастная, вы были вчера, когда она появилась, и сегодня. Настоятельница исчезла, а эта девушка — единственная ниточка, что у нас есть. Что я скажу королю, если он спросит меня, что случилось с его родственницей?

— Королева Ядвига преставилась двадцать один год тому назад, — заметил епископ, как показалось Мадленке, не слишком вежливо.

Князь метнул на прелата огненный взгляд.

— На вашем месте, — упорствовал епископ, — я бы не доверял этой Мадленке, тем более что она из Соболевских, а вам отлично известно, что это за народ и как на него можно положиться. — Мадленка почувствовала, что у нее даже уши загорелись. — Между нами, — епископ понизил голос, — она показалась мне немного не в себе, почти как безумная Эдита.

— Святой отец! — с возмущением воскликнул Август. — Не забываетесь ли вы?

— Ничуть, — осадил юного вельможу Флориан. — Все, что у вас есть, это слова одной девицы. Король, может быть, и поверит вам, но крестоносцы, если вы явитесь к ним с ее рассказом, поднимут вас на смех. Пусть панна Соболевская укажет, где именно произошло это ужасное несчастье. Она все кивает на какой-то лес — так вот, обыщите его, найдите тела, пусть их опознают и похоронят по-человечески. Это ваш долг. Потом уже можно будет говорить о мести, возмездии и прочем, смущать народ и призывать к бунту.

— Кажется, вы не верите этой молодой панне, — мрачно заметил какой-то вельможа в шитом тусклым золотом жупане. — Вы что же, решили, что она выдумала эту историю ради собственного удовольствия?

Епископ протестующе потряс пухлыми руками.

— О, ничего подобного. Но наша панна и впрямь немного не в себе. Сегодня утром, когда она малость оправилась, я счел своим долгом побеседовать с ней.

Она не смогла мне точно сказать, сколько с ней было вещей и какие они, она не помнит, как зовут ее деда, более того, утверждает, что он давно умер, хотя мне доподлинно известно, что он скончался лишь в прошлом году. И еще: сначала она сказала, что у нее три сестры, мать и отец, а потом заявила, что сестер четыре. Что-то тут неладно, и лично я, пока не увижу тело благородной матери-настоятельницы, не поверю ни единому слову этой так называемой очевидицы.

«А ты не так уж глуп, — думала Мадленка, с нескрываемым удовольствием слушая рассуждения епископа. — Вот именно, откуда у меня взялось четыре сестры, когда их пять? И откуда ей знать, что за вещи были при мне, если убийцы разъехались, бросив повозки на дороге, и она их в глаза не видела? Да, теперь все сходится. Нищий не лгал. Ограбление было просто для отвода глаз».

— Преподобный отец, — прервал его Август, — мы не выслушали еще одного свидетеля.

Флориан слегка нахмурился, но тотчас же согнал с чела проступившую на нем досаду. — Да? Кто же это?

— Вон тот юноша. Михал из Кракова. — И, выступив вперед, Август указал на Мадленку.

Глава одиннадцатая,

в которой князя Августа выводят на чистую воду

Глаза всех присутствующих обратились на диковинно одетого юношу с морковными кудрями, и Мадленке, столь неожиданно оказавшейся в центре всеобщего внимания, стало, мягко говоря, малость неуютно. Она застенчиво кашлянула, сняла шапку и поклонилась так низко, как только умела.

— Он сказал, что ему известно нечто о том, что произошло на твоих землях, — донес подлый Август, Брови князя Доминика взметнулись вверх.

— Что ж, юноша, говори. Как тебя зовут?

— Михал, ваша милость.

Вблизи князь гляделся еще краше, чем издали, и на мгновение Мадленка даже ощутила легкий укол ревности. Э-эх, и повезло же покойной жене князя Доминика! Не в том смысле, конечно, что покойная, а в том, что была его женой. Такое счастье выпадает далеко не каждой женщине, ох, не каждой! Вот ее, Мадленку, и вовсе хотели упрятать в монастырь, за птицами приглядывать. Тоже мне, нашли занятие для благородной панны.

— Говори, — велел князь, удивленный странным молчанием рыжего отрока.

Мадленка опомнилась.

— Наверное, ваша милость, я не скажу вам ничего особенного, — Мадленка замялась. — Это не о том, о чем вы думаете. Не о нападении на мать-настоятельницу, упокой господь ее душу, — Мадленка набожно перекрестилась.

— Аминь, — счел нужным вставить епископ Флориан.

— По дороге сюда, — сказала Мадленка, — я видел отряд крестоносцев.

На лице Флориана изобразилось величайшее замешательство. Мадленка же подняла голову и впилась глазами в Августа.

— О, ваша княжеская милость, это был особенный отряд. Они все лежали на дороге мертвые.

Август дернулся, сглотнул слюну и багрово покраснел. «Выдал себя, негодник», — злорадно подумала Мадленка.

Кто-то из вельмож тяжело вздохнул. Мадленка поймала взгляд одной из дам — спокойный и сосредоточенный, ждущий продолжения.

— Я подумал, — спокойно продолжала Мадленка, — что, раз это произошло на вашей земле, князю следует знать об этом, и поспешил сюда. Я не очень много жил на этом свете, но мне хорошо известно, что крестоносцы не из тех людей, что прощают оскорбления. — «И благодеяния тоже», — подумалось ей.

— Это был совсем небольшой отряд, человек восемь-десять, и я не знаю, что им могло понадобиться в этих краях. Я набрел на них по дороге сюда. У них особое знамя — голубое с черным крестом их ордена и изображением солнца. — Теперь Август был бел как полотно. Мадленка развела руками и невинно улыбнулась. — Я совсем не умею рассказывать, милостивые господа. Если вам угодно что-то знать, спрашивайте меня. Я даже не знаю, не зря ли я отнимаю ваше драгоценное время. Я…

— Крест и солнце, — пробормотал епископ. -Господи боже, это комтур фон Мейссен!

— Этот бешеный? — изумился князь Доминик. — Тот, что разорил Белый замок?

— О боже, боже, — повторил епископ. — О, боже! Крестоносцы любят его, они никогда нам не простят его гибели.

— Про него ходит недобрая слава, — с мрачной усмешкой заметил вельможа в жупане. — Говорят, будто сама смерть его боится. Он мертв? Ты и впрямь видел его мертвым? Это очень важно, юноша.

Мадленка съежилась. Сказать: «Нет, я залепил ему раны и впридачу помог сесть в седло», она не могла. Но, в конце концов, вряд ли рыцарь дотянул до Торна, так что ответ «конечно, умер» в данных обстоятельствах вполне уместен. Только надо быть осторожной, а то как бы не попасться на вранье, как эта глупая самозванка. А ну как Августу точно известно, что Боэмунд фон Мейссен живехонек? Мадленка вспомнила бледность рыцаря, пот, катившийся градом по его лицу. «Да нет… он уже мертв. Три раны, две колотые и одна от стрелы…»

— Я не знаю, как он выглядит, — пробормотала Мадленка.

Князь Доминик взглянул на вельмож, которые смущенно потупились. Похоже, никто из них не имел случая взглянуть фон Мейссену в лицо и остаться в живых после этой встречи. Василиск, настоящий василиск, хоть и синеглазый. Забавно, но Мадленка поймала себя на том, что улыбается.

— Он носит темные доспехи с изображением солнца, — нерешительно сказал кто-то из панов — молодой человек с длинным лошадиным лицом и безвольной линией рта. — Ездит на вороном коне, насколько мне известно.

— А-а, — протянула Мадленка, — тогда он точно мертв. Конь еще лежал с перебитым хребтом, и я добил его.

Вельможи заговорили разом.

— Не может быть.

— Надо же!

— Он же неуязвим, я знаю. Он заговорен!

— Однако же умер, как видите.

Тихо! — крикнул князь Доминик. — Но он точно был мертв? Ты уверен в этом, юноша? Иногда раненый кажется мертвым или нарочно притворяется.

— Да как ему притворяться! — фыркнула Мадленка. — Если это тот рыцарь в темных доспехах, у него из бока торчала стрела и вороны уже ему глаза выклевали. Я еще у него кинжал позаимствовал.

Князь властно протянул руку.

— Покажи!

— Это — мое, — проворчала Мадленка упрямо.

— Дай его мне, юноша.

Мадленка, глядя исподлобья, достала из-за отворота куртки мизерикордию и положила ее на ладонь князю. На мгновение она коснулась прохладных пальцев Доминика, и ее вдруг пробила дрожь, но скорее приятная. Это было совсем непонятно, и Мадленка решила, что ей все равно нечего бояться, а раз так, то и дрожать не стоит. Доминик внимательно осмотрел клинок, протянул его Августу — тот не взял. Вельможи придвинулись к трону, чтобы взглянуть на трофей, и даже дамы, до того державшиеся в некотором отдалении, подошли ближе.

— Да, это наверняка его, — заявил тот, что в жупане. — Ей-богу, по такому случаю я напьюсь.

— И я тоже! — подхватил его сосед.

Клинок переходил из рук в руки. Дамы ахали, а одна, скудоумная, даже попробовала сталь пальцем и порезалась, после чего немедленно упала в обморок.

— Панна Анджелика! — метнулся к ней Август. — Вам дурно?

Все-таки на нем лица не было, когда он слушал Мадленку. Она опустила глаза и закусила губу.

— Я могу забрать нож? — сухо спросил лже-Михал у князя.

Князь Доминик метнул на нее быстрый взгляд.

— Можешь, — подтвердил он. — Только это не нож, а мизерикордия. Им врагам глотки режут, чтобы не мучились.

— Я запомню, — вежливо сказала Мадленка и поклонилась в пояс.

Она уже собралась спрятать мизерикордию, когда к ней подскочил тот самый, с длинным лицом, что описал ей доспехи крестоносца.

— Слушай, юноша, — заговорил он, волнуясь. — Сколько ты хочешь за этот нож? Я богат, я хорошо за него заплачу.

— Нисколько, — сказала Мадленка, недоуменно пожимая плечами. — Он не продается.

— Десять золотых флоринов! — крикнул пан. — А? Мадленка поглядела на него укоризненно.

— Говорят тебе, пан, не продается.

— Двадцать флоринов! Тридцать! Хорошо, пятьдесят. Пятьдесят, и кончено. По рукам, да?

Длиннолицый прямо трясся от возбуждения. Мадленке даже стало жаль его.

— Эк тебя лихоманка-то схватила, — сказала она, прицокнув языком. — Да на что тебе этот нож? Я им, слава богу, никого резать не собираюсь.

— Двух моих братьев, — зашептал шляхтич, окончательно потерявший голову, — двух братьев моих окаянный Мейссен этим кинжалом порешил. Как они сошлись с ним в битве, так и разошлись. У них, у братьев моих, мечи были, а у Мейссена меч сломался. Так что ты думаешь — он мизерикордию с боку хвать и на них кинулся. Убил, обоих убил, и броня не помогла. Зверь он, а не человек, и сердце у него было звериное, а я этот ножик хочу перед глазами всегда иметь, чтобы помнить, что и на него нашлась божественная управа. Слава богу, слава святым, он умер. Да будет благословен тот, кто поразил этого треклятого рыцаря!

Шляхтич закрыл лицо руками и разрыдался. Мадленке стало неловко. Она подняла голову и увидела Августа.

— Это я, — молвил он спокойно.

— Что? — живо спросил епископ, оборачиваясь к нему. — Что ты сказал?

— Это я убил его, — повторил Август. — Я сделал это.

Глава двенадцатая,

в которой появляется невиданный зверек

Все заговорили разом, и, как всегда бывает в подобных случаях, возникла полная неразбериха. Епископ Флориан издавал бессвязные восклицания; князь требовал объяснений; восторг, недоумение, изумление выражались в речах шляхтичей, а тот, что торговал только что у Мадленки мизерикордию, в порыве благодарности бросился перед юным воителем на колени и стал целовать его руки, орошая их слезами.

Август стоял с горделиво вскинутой головой и плотно сжатыми губами; рук у ошалевшего шляхтича, невнятно клявшегося в своей вечной преданности, не отнимал, и вообще всем своим видом словно бросал вызов присутствующим, в том числе и Мадленке. Она жадно впилась взором в его лицо, но ничего, кроме упоения собственной удалью, на нем не видела. Даже если Август и впрямь напал на крестоносцев из засады, как утверждал рыцарь с солнцем на доспехах, совесть его была совершенно ничем не замутнена.

— Быть беде! — вскричал Флориан, воздевая руки. — Верно, это те самые рыцари, что должны были доставить выкуп за анжуйца; и ты сам выписал им охранное свидетельство, князь!

— Да, с ними и впрямь был сундук с деньгами, — подтвердил Август, блестя глазами, — и я думаю, что это была хорошая мысль — дать им пропуск и выманить зверя из его берлоги.

Вмешался князь Доминик, заявив, что будет говорить с племянником наедине, и попросил всех, кроме Августа и епископа, удалиться. На виске у статного князя дергалась жилка.

— Потому что, — добавил он, — это дело слишком важное, и мы должны обсудить его без помех. — Взгляд, которым он наградил Августа, не сулил последнему ничего хорошего. — Оставьте нас.

Слово князя Диковского было законом, и вскоре зала опустела. Мадленка хотела было остаться и послушать, о чем будет разговор, но епископ с неудовольствием воззрился на нее, и она была вынуждена поклониться и проследовать к дверям, как прочие.

Предоставленная самой себе, Мадленка отправилась полюбоваться на огнеплюй, который ей чрезвычайно приглянулся. Никто не обращал на нее внимания, и, присев в тени пушки и обхватив колени руками, она предалась нелегким размышлениям.

В части, касающейся Боэмунда фон Мейссена, загадку можно было считать разгаданной. Крестоносец не нападал на караван матери Евлалии. У него было дело гораздо важнее: он вез выкуп за собрата, томящегося в замке, и имел охранное свидетельство на проезд по землям князя (которое, однако, его не охранило, мысленно скаламбурила Мадленка).

Князь Август со своими людьми подстерег его, разбил отряд наголову и отобрал выкуп. Мадленка затруднялась определить, был ли Август прав или нет. Разумеется, неблагородно нападать так на неприятеля, который не ожидает твоего появления и вдобавок имеет грамоту от самого князя Доминика, но, с другой стороны, о грамоте Август мог и не знать, и потом, противником его были крестоносцы, а с ними особо церемониться нечего. Гораздо больше Мадленку занимал вопрос, мог ли Август быть тем, кто истребил в лесу ее спутников и приказал убить Михала.

«Но зачем? — думала она, напряженно наморщив лоб. — Зачем? Ведь настоятельница была его крестной матерью. Или он позарился на добро, которое Мадленка везла с собой? Если так, то отчего же бросил его у дороги, где его нашли нищие?»

Да, но ведь кому-то надо было для отвода глаз посылать лже-Мадленку, которая без запинки показала, что нападавшими были именно крестоносцы. И этот кто-то наверняка знал, что же в действительности произошло в лесу. Либо он был виновным, либо покрывал его, что в данном случае одно и то же.

Первое: надо хорошенько приглядеться к этой самой Магдалене Соболевской. Хорошо бы втереться к ней в доверие, чтобы побольше разузнать о ней. Рано или поздно она себя выдаст.

Второе: глаз не спускать с князя Августа. Третье: отыскать кузнеца, который кует те самые чудодейственные наконечники. Глядишь, может, от него узнается что-нибудь полезное.

Четвертое: скрываться ото всех, сколько возможно. Никто не должен знать, зачем она здесь и кто она на самом деле… по крайней мере пока.

Мадленка воспрянула духом. Сама себе в тот момент она казалась ужасно умной, ужасно храброй и невероятно находчивой. Сознание собственной правоты вдохновляло ее, побуждало к немедленным действиям. Мадленка разрывалась между желанием найти самозванку и свернуть ей шею, дождаться, когда князь отпустит Августа, чтобы попытаться что-нибудь вытянуть из него, или немедленно отправиться на поиски мастера, выковавшего смерть для ее брата. Мадленка уже почти решилась заняться шеей самозванки, когда перед ней неожиданно предстал Дезидерий.

— Госпожа Анджелика просит пожаловать вас к себе, — церемонно объявил он.

Мадленка насупилась. Она знать не знала никакой госпожи Анджелики и не собиралась идти к ней.

— А кто это? — на всякий случай спросила она.

В глазах Дезидерия мелькнуло удивление, тут же, впрочем, сменившееся пониманием.

— Ах да, ведь ваша милость недавно при нашем дворе. Панна Анджелика сирота.

— И? — поторопила слугу Мадленка, чувствуя, что тот чего-то недоговаривает.

— Она из Литвы, — пояснил Дезидерий, явно испытывая неловкость. — И… очень хорошо принята князем Домиником.

— Его невеста? — загорелась любопытством Мадленка. Дезидерий покосился через плечо — не слушает ли кто, потом наклонился к рыжему отроку и доверительно шепнул:

— Некоторые говорят, что да, а некоторые — что этого никогда не будет. Панна Анджелика, спору нет, не лишена достоинств, но князю Диковскому все равно не чета.

— Еще бы! — выдохнула Мадленка, — А сам-то князь, что он думает об этом?

На этот раз Дезидерий озирался гораздо дольше.

— Неравнодушен, — еле различимо пробормотал он. — Но мать искала для него княжну из рода Мазовецких, а он весьма чтил волю покойной госпожи Эльжбеты, так что вряд ли панна Анджелика когда-нибудь станет нашей повелительницей.

— Я, пожалуй, погляжу на нее, — объявила Мадленка, но на прощанье оглянулась на огнеплюй. — Что за пушка у вас — чудо! А она стреляет?

— Пока нет, — отозвался Дезидерий, видимо, испытывая облегчение от того, что не надо больше объяснять про таинственную панну Анджелику, — но наш мастер, Даниил из Галича, говорит, что скоро уж се можно будет испытать.

— А кто этот Даниил? — полюбопытствовала Мадленка.

— Главный кузнец их милости. Правда, епископ Флориан утверждает, что огнеплюй этот — суета сует и нам вовсе ни к чему, но князь Доминик так не думает.

«Ага! — значительно подумала Мадленка. — Кузнец!»

— А что он еще делает, кроме огнеплюя? — допытывалась она. — Мечи кует?

— О, — Дезидерий закатил глаза, — мечи у него — заглядение, и легкие, и не ломаются. Князь наш Даниилом очень дорожит, не смотрит, что тот православной веры, хоть епископ на него и ворчит за это.

— А-а, — протянула Мадленка. — Так Даниил -русин? А стрелы он тоже делает?

— Он, все он, — подтвердил Дезидерий. — Я же говорю: кузнец, каких мало. И стрелы-то у него не простые, а такие, что с двадцати шагов доспехи насквозь бьют.

Мадленка побледнела, наморщила нос. «И человека тоже», — не удержавшись, подумала она.

— Что ж, дело хорошее, — степенно заметила она на слова Дезидерия.

Они пересекли двор, прошли череду полутемных зал, где толкалось множество самого разнообразного люда, поднялись по лестнице и оказались на женской половине замка, где сновали ловкие, уверенные, сдобные горничные и тонко пахло какими-то восточными благовониями. Мадленка чихнула.

У дверей им встретилась довольно молодая еще — лет двадцати четырех — дама в безвкусном платье из желтой парчи.

— А, привел, — протянула она и, взяв Мадленку за подбородок, развернула ее лицо к свету. — Экий заморыш! — весело воскликнула она. — Как птенец ощипанный.

— На себя лучше погляди, сударыня, — огрызнулась Мадленка, которой такое обращение очень не понравилось.

Дама тяжело задышала и покрылась свекольными пятнами.

— Что? — просипела она, разом утратив голос. — Да как ты смеешь, невежа!

— Я — шляхтич, — отрезала Мадленка, — и, слава богу, могу отличить благолепную внешность от образины, которую ныне имею несчастье лицезреть.

Дезидерий со смущенным видом кашлянул в кулак. У дамы же, теперь и вовсе малиновой, было в точности такое выражение лица, какое покойный дед Мадленки имел обыкновение называть «адским».

— Мария! — донесся из покоев ленивый голос. — Что там?

Дама повернулась к двери и тихим от бешенства голосом выдавила из себя несколько слов по-литовски, которые Мадленка не поняла, ибо вовсе не знала этого языка. Из покоев донесся серебристый смех.

— Все равно, веди его сюда, — велел голос. И Мадленка, не дожидаясь приглашения, шагнула через порог.

Ее обдала волна жара. В небольшой комнате вовсю горел камин, дрова полыхали и весело потрескивали, и отблески яркого пламени плясали на стенах, увешанных коврами. В деревянном кресле полулежала женщина, лицо которой показалось Мадленке знакомым. Узкие руки вытянуты вдоль подлокотников, алое платье распустилось диковинным цветком, глаза полузакрыты. Ах да, — это же та самая, что давеча у князя Доминика порезалась мизерикордией, которую «Михал» предъявил в качестве трофея.

Мадленка почувствовала разочарование: мало того, что любовь князя оказалась неловка, она еще и некрасива. Лицо худое, губы тонкие, брови выщипаны в ниточку, светлые, соломенного оттенка волосы заплетены в несколько кос и уложены на затылке в сложную прическу, — словом, ничего, решительно ничего особенного. На коленях у панны Анджелики сидел, зевая, какой-то диковинный пепельно-сизый зверек навроде ласки, лобастый, с хмурой мордочкой и черной точечкой на самом кончике хвоста.

Завидев незнакомца, зверек вскочил и насторожился. Глаза панны Анджелики медленно отворились, так же медленно скользнули по Мадленке, и последняя окончательно уверилась в том, кого ей напоминает литвинка. «Похожа на вялую рыбу», — неприязненно подумала Мадленка.

— А, это ты, мальчик, — протянула Анджелика. — Подойди ближе.

Мадленка спохватилась, что не приветствовала знатную даму, как должно, неловко сняла шапку и отвесила запоздалый поклон. Зверек яростно фыркнул. Левая рука литвинки — та, что не была перевязана — соскользнула с подлокотника, и длинные, острые пальцы стали чесать у зверька за ушком.

— Так, так, — сказала литвинка после томительной паузы, во время которой она пристально разглядывала рыжего мальчика. — Значит, ты — Михал?

— Да, ваша милость.

— Хорошо. Садись.

Мадленка села. Из-за занавеси, за которой, очевидно, скрывались внутренние покои, выглянула вторая служанка — помоложе, чем зануда в желтом, и посимпатичнее. Она вполголоса осведомилась у госпожи о чем-то по-литовски, получила короткий ответ и исчезла.

— Это правда, что ты сказал Марии? — спросила Анджелика.

— О чем? — удивилась Мадленка.

— Что она… э… не слишком хороша собой. Это правда?

— Она сама напросилась, — заметила Мадленка, пожимая плечами. По правде говоря, в присутствии Анджелики она чувствовала себя не слишком уверенно. Может быть, дело заключалось в пытливом взоре литвинки, в ее глазах — они были черные, такие черные, что зрачок сливался с радужкой. В них поблескивали странные огоньки, и это тоже не слишком успокаивало. Речь у Анджелики была размеренная, плавная, с медлительными интонациями, и безжалостно резала слух Мадленке, привыкшей к стремительному говору своих соотечественников.

— Ты дурно воспитан, — бесстрастно заметила Анджелика. Мадленка вспыхнула, но ничего не сказала. — Откуда ты?

Мадленка немного подумала.

— Я расскажу вам, если вы обещаете, что никому не скажете об этом. Хорошо?

— Почему я не должна ничего говорить? Разве ты преступник? — склонив голову набок, лениво осведомилась Анджелика.

Мадленка и сама не понимала, почему у нее руки чешутся схватить свою собеседницу за волосы и потрепать ее с наслаждением, как кошку.

— Нет, я не преступник, — сказала Мадленка. -А что это за зверь у вас такой?

— Просто зверь, — отвечала Анджелика. — Хочешь подержать его?

— Хочу.

Мадленка взяла зверька на руки. Он был пушистый и теплый, с черными, как у Анджелики, бусинками глаз.

— Я знаю, кто это, — объявил «Михал». — Это горностай.

Панна Анджелика тихо засмеялась. Мадленка скосила на нее глаза, пытаясь понять, что тут смешного, — и в это мгновение умильный ручной зверек лениво повернул голову и что было сил вцепился зубами в ее руку.

Боль была такая, что Мадленка взвыла, а на глазах у нее выступили слезы. Панна Анджелика, закинув голову, хохотала. Мадленка вскочила с места и тряхнула рукой, на которой повисло треклятое животное, однако зверек не ослабил хватки. Тогда Мадленка стиснула зубы, свободной рукой нашарила глотку у горностая и сдавила ее. Зверек стал хрипеть и извиваться. Мадленка сжала пальцы сильнее — но в голове у нее внезапно зашумело, комната отчего-то накренилась и полетала вверх тормашками, и Мадленка неожиданно для себя обнаружила, что лежит на полу.

Когда она стала душить окаянное животное, Анджелика вскочила с места и, схватив со стола подсвечник, бросилась своему любимцу на выручку. Падая, Мадленка задела головой об угол камина, но, по счастью, несильно. Горностай (если только это был он), целый и невредимый, облизнулся и проворно вскочил на колени к Анджелике, которая снова спокойно уселась на свое место.

— Это будет тебе уроком, — заявила литвинка как ни в чем не бывало. — Никто не смеет трогать моего зверя.

Мадленка, лежа на полу, потрогала волосы в том месте, где саднило. Укушенная рука болела, голова раскалывалась от удара подсвечником. Анджелика смотрела на поверженного рыжего мальчишку сверху вниз и, казалось, не испытывала ни капли раскаяния. Мадленка кое-как поднялась, держась рукой за стену. От бешенства, горечи, унижения и боли темнело в глазах.

— Почему ты стоишь? — осведомилась Анджелика с издевкой. — Я же сказала, ты можешь сесть.

Мадленка убила бы ее, если бы могла. Ручной зверек блаженно потягивался и, казалось, напрочь забыл о ее существовании. Мадленка прикусила губу и медленно пошла к своему месту, стараясь делать как можно меньше движений. Убивать литовскую змею, конечно, неблагоразумно; благоразумнее всего удалиться, и как можно скорее, ибо одному богу ведомо, что еще таится на уме у этой ведьмы.

Но Мадленка не привыкла спускать обиды. Когда между нею и Анджеликой был всего один шаг, она внезапно прянула вперед, схватила за шкирку омерзительное животное и с размаху швырнула его об стену. Раздался пронзительный визг. Горностай перекувырнулся в воздухе и упал на пол, где остался лежать без движения. Анджелика вскочила с места, вся дрожа; она побелела, как полотно.

— Да, совсем забыл сказать, — прохрипел рыжий юноша ей прямо в лицо. — Я из Кракова.

После чего сел и, оторвав зубами лоскут от рубашки, стал перевязывать укушенную руку, не обращая на литвинку никакого внимания.

— Ты ответишь за это! — закричала вялая рыба вне себя от гнева. — Богом клянусь!

Она метнулась к комку серой шерсти, неподвижно застывшему на полу, со слезами схватила его и прижала к груди, шепча по-литовски разные ласковые слова. Горностай был жив; его бока мерно раздувались и опадали, но большой пушистый хвост свисал неподвижно.

— Посмотри, что ты наделал! — закричала Анджелика, и Мадленка с удивлением увидела в ее глазах слезы. Горностай дернулся и жалобно пискнул. В дверь протиснулось тревожное лицо дамы в желтом.

— Госпожа, что случилось? Мы слышали…

— Не ваше дело! — отрезала Анджелика, и дама тотчас спряталась. Литвинка обернулась к «Михалу»: — А ты… ты… Прочь с моих глаз!

Мадленка поднялась с места.

— Как вам будет угодно, — сказала она подчеркнуто вежливо и, не кланяясь, пошла к дверям.

— Стой! — крикнула Анджелика. — Подожди, юноша. «Юноша» наморщил нос и взялся за ручку двери.

Анджелика догнала его и положила ладонь на его руку, которую рыжий отрок тотчас же отдернул и даже на шаг отступил.

— Прости меня, — сказала литвинка кротко. — Я просто хотела пошутить. Я не знала, что он так сильно тебя укусит. — Повязка выше запястья Мадленки стала совсем красной. Мадленка хмуро поглядела на нее, затем перевела взгляд на «вялую рыбу». — Я не думала, что ты так рассердишься. Пожалуйста, не держи на меня зла, я вовсе не хотела ничего дурного.

— Я тоже, — сказал «Михал», изобразив кривую улыбку. — Я случайно его ударил о стену. Я…

Он умолк и осекся. Горностай, целый и невредимый, лежал на кресле и как ни в чем не бывало вылизывал шерсть на боку. Уловив на себе взгляд Мадленки, он, однако, злобно тявкнул и отвернулся.

— Вот видишь, — сказала литвинка. — С ним все хорошо. Дай мне теперь взглянуть на твою рану.

Глава тринадцатая,

в которой Мадленка недоумевает

— И не подумаю перед ней унижаться! — говорил рыжий взъерошенный отрок Дезидерию часа полтора спустя. — Шляхтич я или нет, в конце концов? А шляхтич никому не позволит измываться над собой!

Мадленка была сердита, и, надо признать, было от чего. После того, что произошло с горностаем, панна Анджелика сделалась до того сахарна и медоречива, что Мадленке даже подумалось, уж не вселился ли бес в ее новую знакомую. Панна Анджелика винила себя в излишней резкости, кротко просила прощения и обещала, что больше так не будет. Она даже унизилась до того, что собственноручно стерла кровь с Мадленкиной головы и заботливо перевязала укушенную руку, почти не причинив раненому боли.

Потом они разговаривали о Кракове, о том, как трудно жить в монастыре, и о крестоносцах, которых Мадленка видела на дороге. «Михал» терпеливо повторил все, что давеча рассказывал князю Доминику, не забыв и о вороне, который будто бы выклевал графу Мейссену глаза; деталь эта казалась Мадленке особенно яркой, и в глубине души она немало гордилась ею.

Отделавшись наконец от панны Анджелики с ее неуместным любопытством, Мадленка отправилась было восвояси, но во второй зале, которую она пересекла, ее поймал Дезидерий и стал пытать ее, о чем у них шла речь. Выслушав сбивчивый отчет о происшедшем, он посуровел лицом, схватился за голову и объявил, что дела Михала Краковского плохи.

— Э, да что она мне сделает! — пробурчал «Михал», пренебрежительно махнув рукой.

— За серую крысу? — ужаснулся Дезидерий. — Ты что! Ты же не знаешь, как панна Анджелика ею дорожит — словно невесть каким сокровищем! Это сатанинское животное никого к себе не подпускает и кусает всех без разбору, но ты — первый, кто сумел его проучить. Берегись, Михал, здесь к панне Анджелике очень многие благоволят. Никакой из меня советчик, сам понимаешь, но тебе я говорю, как другу: лучше бы ты не делал этого. Может, пока не поздно, образумишься и покаешься перед нею? А то ведь со свету сживет, недаром наши про нее шепчутся — ведьма.

Тут-то Мадленка и высказала все, что думала по этому поводу, и не только.

— Я не холоп какой-нибудь, чтобы во прахе перед ней валяться! — закончила она.

Дезидерий только рукой махнул.

— Ладно, может быть, бог милует, тем более что крысе ничего не сделалось. Смелый ты парень, Михал, дай бог всякому, как ты, быть.

— Я только одного не пойму, — проворчала Мадленка. — Что в этой литвинке такого, что сам князь к ней неравнодушен?

— И не говори! — горячо зашептал Дезидерий. — Я и сам дивлюсь порою! И добро бы он один оказался так слеп, — нет, ведь и князь Август к ней неравнодушен, да и многие другие тоже ясновельможные паны, я знаю. Самое странное, что ведь и особенного в ней ничего нету, и рождения она не столь уж высокого, и лицом не вышла, а вот поди ж ты.

— Приворожила она их, не иначе, — вздохнула Мадленка, с тоскою вспоминая зеленые очи князя Доминика.

— Это-то очень может статься, — подтвердил Дезидерий, переходя на самый неразличимый шепот, — только, заклинаю тебя, вслух об этом ни-ни, иначе несдобровать тебе. Состоит при ней одна особа, этакая невеличка, космы седые, из себя вся страшная такая. Тоже литвинка, и креста на себе не имеет, и в церковь никогда не ходит. Язычница, одним словом. — Дезидерий умолк и пытливо поглядел на «Михала», но лицо у юноши было такое честное, открытое, что слуга решился. -Была у меня возлюбленная сердца, именем Изабелла, из служанок госпожи княгини, так эта ведьма ей нагадала, что после свадьбы со мной она и года не проживет. Все уже было у нас с Изабеллой сговорено, и вдруг — отказ. Бился я, бился, и таки вызнал у нее, почему. Была бы моя воля, я бы этой… ведьме литовской шею свернул, — Дезидерий сжал руку в кулак так, что побелели костяшки пальцев. — Подневольный я человек, Михал, убоялся господского гнева. А ведь стоило, Михал, стоило.

— Ничего, — сказала Мадленка мягко, коснувшись его плеча, — ты на бога уповай, и он пошлет тебе утешение. А козни дьявольские сами собой захлебнутся, не могут они долго длиться, Дезидерий. Ты уж поверь мне, я точно знаю.

Лицо Дезидерия просветлело, он опустил руку.

— Вот видишь, — сказал он уже спокойнее, — мудрый ты человек, сразу видать — из образованных, и слово у тебя веское, как у нашего епископа. Поговорил с тобой — и на душе полегчало, право слово. -Дезидерий поглядел куда-то поверх плеча Мадленки, и она, одернувшись, увидела приближающегося князя Августа. — Ну, с богом, а если понадоблюсь, ты всегда меня найдешь, если что.

— Хорошо, — сказала Мадленка покорно. — Эй! — крикнул Август. — Ты, как тебя там, Михал? Это ты чуть не зашиб насмерть любимое животное светлейшей панны Анджелики?

Хотя Мадленка была не из пугливых, по позвоночнику ее прошел озноб. «Вот, начинается, — подумала она обеспокоенно. — Неужели уже натравила его на меня?»

— Ну ты и молодец! — промолвил Август в восхищении. — А по виду — такой монастырский разиня! -Он кинулся к Мадленке, растопырив руки. — Дай же я обниму тебя за то, что ты сделал!

— Я? — испуганно пискнула Мадленка, которую стиснули крепкие княжеские объятия.

— Ну да, ты! — подтвердил счастливый Август. -Ведь я давно мечтал прикончить это зловредное создание, а ты, выходит, едва не исполнил мою мечту. Молодец! — Он отстранился от «Михала» и вгляделся в него. — Ты давно ел? Пошли перехватим чего-нибудь, я умираю от голода.

Вспомнив вторую часть своего замысла — втереться в доверие к князю Августу как к наиболее вероятному подозреваемому, — Мадленка не сказала ни слова и покорно пошла за ним.

— А что твой дядя? — осмелилась она спросить, когда они устроились за столом в небольшом зале, чьи стены были сплошь увешаны дурно вышитыми гобеленами. — Небось бранил? Жаль, меня там не было.

— Бранил, еще как бранил, — промычал Август, вгрызаясь в холодную баранью ногу, которую ему принесли. — На чем свет стоит, Михал. И епископ, каналья, туда же. Даже отлучением от церкви пригрозил. Отлучением — мне! — Август свирепо фыркнул. — Предки мои пять костелов в Кракове выстроили да еще четыре — на своих землях, во славу божьей церкви, и меня от нее отлучать? Ха!

Мадленка приняла задумчивый вид.

— Это моя вина, Август, — сказала она смиренно. — Не стоило мне болтать про того крестоносца. Глупец я, олух монастырский, ничего не соображаю. Ты уж прости меня, горемычного.

Август великодушно рукой махнул.

— Нечего мне тебе прощать, — заявил он. — Во-первых, люди мои, те, что со мной были, тоже хвастуны предостаточные, и потом, только что я видел купцов из Смоленска. Они ехали той же дорогой, что и ты, и тоже наткнулись на мертвых рыцарей. Будь здоров.-Они чокнулись кубками и выпили: Мадленка -для виду, Август — до дна. Опрокинув кубок, он заметно помрачнел.

— Ненавижу их, псов поганых, — тяжело сказал он. — И не жалею, что напал на них, хоть у них и была та грамота от дяди моего. Не жалею и жалеть не буду. — Он стукнул кулаком по столу. — Никогда!

— Кто же их любит, — ввернула Мадленка, пристально наблюдая за ним.

Август покосился на нее.

— Они отца моего убили, Михал, и троих братьев моих. Земли мои отняли. Вот за это я их и ненавижу и поклялся, где бы они ни были, истреблять их. До последнего вздоха. И богу моя клятва угодна, я знаю.

Мадленка была потрясена. Этот человек буквально дышал ненавистью — и все же, непонятно почему, ей странным образом было жаль его. Но не крестоносцы ее интересовали, а совсем другое, и поэтому, сделав над собой усилие, она спросила:

— Да уж, рыцари эти… Ты о матери Евлалии слыхал? Думаешь, это они ее?

— Да что тут думать, — пробурчал Август, — коли свидетельница есть. Магдалена эта Соболевская, из Каменок. Да ты ее видел небось у князя утром. Это она и была.

«Не она», — подумала Мадленка, но головой все же кивнула.

— Князь меня еще спрашивал, не мог ли тот отряд, который я разбил, быть тем самым, что днем раньше напал на крестную, — безжалостно продолжал Август, не подозревая, насколько внимательно его слушает рыжий востроглазый отрок — даже дыхание затаил. — Я ему честно сказал, что вряд ли это они, потому как ехали они из Мальборка через Торн, а Каменки совсем в другой стороне. Да мне все едино, Михал. Будь они хоть от самого Папы Римского, я бы все равно их не пощадил.

Он продолжал говорить, но Мадленка не слушала его, чувствуя, как тяжесть, давившая на ее сердце, мало-помалу рассасывается. Если бы князь Август по каким-то причинам расправился с матерью Евлалией, он ни за что не стал бы выгораживать крестоносцев, наоборот — постарался бы убедить всех в их виновности, как это делал тот, кто подослал самозванку.

Значит, князь Август — не убийца. Да, он напал из засады на рыцарский отряд, но тому были личные причины, — а Мадленка, как и все люди ее эпохи, уважала месть и право на нее свободнорожденного человека.

— Эй, Михал, о чем задумался? — окликнул собеседника Август, заметив наконец, что его не слушают.

— О панне Магдалене, — объявил рыжий отрок, потупясь.

— Что, послушник, приглянулась она тебе? А? — развеселился Август. — Да ты не робей, не так уж велика птица, чтоб этого стыдиться.

«Глупец», — подумала Мадленка оскорбленно.

А вслух сказала:

— Мне бы одним глазочком на нее поглядеть. Разве этого нельзя?

— Можно, наверное, — согласился князь Август, — только она не оправилась еще, сам видишь. Но я тебя к ней свожу, с ней мать моя сидит и еще другие дамы. Понравилась, значит, да?

Услышав, что мать Августа пребывает при самозванке, Мадленка ощутила, как подозрения ее вспыхнули с новой силой. С чего бы это со стороны княгини Гизелы такое внимание, а? Да и сам князь Август — так ли уж он прост, как кажется?

— Ей еще повезло, — продолжал меж тем Август, беззаботно щурясь куда-то в угол, — она хоть разум свой в целости сохранила, когда при ней спутников ее убивали. — Мадленка крепко сжала зубы, но ничего не сказала. — Бог миловал, можно сказать, а то тут, при дворе, живет одна помешанная — Эдитой Безумной зовется. Ты еще ее увидишь, она иногда выходит погулять на рассвете, когда никого нет. Очень она солдат боится и вообще всякого, кто в доспехах ходит. Сам епископ Флориан бился с ней, бился, да не смог бедную в разум привести, а жаль: такая хорошая была девушка, и красивая, и добрая, и все при ней. А теперь — тень одна. Все в воле божией, Михал, только в ней одной.

— А что с ней сталось? — спросила Мадленка с жалостью в голосе. — Отчего же она… помешалась? — последнее слово она произнесла совсем тихо, словно боялась, что оно может повредить ей самой, сорвавшись с ее губ.

Август нахмурился. Когда он хмурился, две морщинки пролегали на переносице и юноша казался совсем взрослым.

— Это одна из причин, почему я рад, что убил того крестоносца, — нехотя сказал он. — Ты слышал о том, что произошло с Белым замком? — Мадленка несмело кивнула; еще бы, ведь об этом ей рассказал сам Боэмунд фон Мейссен, только тогда она не обра-

тила на его слова никакого внимания. — Они взяли его и никого не пощадили, ни одного человека. Одной Эдите удалось спрятаться, и ее не нашли, но от того, что ей довелось увидеть — а на ее глазах резали родных, детей, старых слуг, — разум ее помутился. С тех пор она и стала такая. Мадленка перекрестилась.

— Сохрани господи.

— Это ты верно сказал, — подтвердил князь Август.

Мадленка подумала, что к сказанному больше нечего добавить, но один вопрос жег ей губы, и она, не удержавшись, выпалила:

— И все это сотворил тот, с солнцем на знамени? — Он, — устало подтвердил юноша, — он самый.

Теперь-то он точно в аду, где ему самое место.

Мадленка вовсе не была в этом уверена, однако же задала следующий вопрос:

— А зачем он это сделал? Зачем взял замок и истребил всех его жителей?

— Не знаю, — проворчал Август, поднимаясь с места. — Довольно и того, что этот замок мешал крестоносцам. Вот они и разрушили его. Много ли нужно бешеной собаке, чтобы лишний раз взбеситься? Кстати, завтра мы отправляемся на поиски тел. Епископ настоял. Панна Соболевская поведет нас туда, где убили настоятельницу, а мы с тобой — туда, где валяются наши рыцари. Скажешь Дезидерию, чтобы он определил тебе хорошего коня. В седле-то держаться умеешь?

— Я? — обиделась Мадленка. — Да я кого хочешь на лошади обскачу!

— И слава богу. Сразу видно, в своем монастыре ты не только молитвы читал!

Князь Август удалился, а Мадленка осталась сидеть за столом. Неожиданно она схватила кубок, припала к нему и, допив вино, вытерла рот рукавом.

Так-так. Держись, самозванка! Ну, явишься ты на место, а тел-то там больше нету. Все под курганом лежат, честь по чести. Мадленка прищелкнула пальцами и рассмеялась. И что ты будешь делать, дерзкая рожа, похитительница чужого имени? Что? Что?

Не-ет, такое зрелище нельзя пропустить. И тут на чело Мадленки набежал туман.

Синеглазый! Вот уж не везет так не везет. Ведь когда они заявятся туда, никакого рыцаря с выклеванными глазами там не окажется, потому как Мадленка сама помогла ему убраться восвояси. Лже-Михал даже поежился.

А! Она скажет, что не все крестоносцы были убиты. Скажем, двум кнехтам удалось бежать. Потом им стало стыдно, они вернулись и забрали тело своего командира, и не только тело, но и знамя впридачу. Негоже терять знамя на поле битвы, это всякий знает. Вот так, и попробуйте уличить во лжи Михала Краковского, что из монастыря святого Евстахия.

Надвигался вечер. Три фигуры в засыпающем замке склонились над потухающими угольями.

Шипящий старческий голос выводил:

— Живой придет из страны мертвых… Живой уйдет к живому мертвецу — но не отступится. Вижу опасность, великую опасность… Горе нам, горе! Неуязвим наш враг, не страшны ему ни вода, ни меч, ни веревка, ни козни человеческие. От всех ушел, к себе на похороны пришел. Горе нам, горе!

— Он умрет? — прошелестел второй голос. Настойчивый, тихий, западающий в душу.

— Ничего не вижу… Ничего не слышу. А! Вот! Берегись тех, кто тебе ближе всего! Берегись тех, за кого и душу не жаль положить! Предательство вижу. Двое сплотятся против нас: живой мертвец и мертвый живой.

— Вздор, — твердо сказал третий голос. И еще раз повторил: — Вздор.

— Будь осторожен… Вот они, вот они! Я вижу их. Они смеются, взгляни… Они смеются над нами! Я слышу смех победивших богов.

Глава четырнадцатая,

в которой все идет наперекосяк

На следующее утро Дезидерий ни свет ни заря поднял Мадленку, с трудом отыскавшую себе место для ночлега в какой-то каморке с хламом. В замках того времени размещалось одновременно столько народу, что места на всех постоянно не хватало, и в некоторых средневековых рассказах можно прочесть, как люди запросто укладывались спать по три-четыре человека в одну кровать, не видя в этом ничего зазорного. По вполне понятным причинам Мадленка, однако же, предпочитала оставаться одна и устроила себе вполне приличное ложе из груды старого тряпья. Спала она не раздеваясь, а меч на всякий случай держала поблизости, чтобы он был под рукой.

Ночью, впрочем, ничего особенного не произошло; возможно, что где-то в других местах покушались на чужую жизнь, разбойничали и злоумышляли, однако здесь Мадленка, похоже, никого не интересовала, что ее порядком обрадовало. Утром она едва успела перекусить, когда князь Доминик приказал садиться в седло. Лошадь у Мадленки оказалась вполне сносная — гнедая, спокойная нравом и уже порядочно отмахавшая на своем веку.

Весь отряд, отправлявшийся на поиски тел матери Евлалии и убитых крестоносцев, насчитывал около двадцати человек, не считая слуг. Все были вооружены — не потому, что напрашивались на стычку, а потому, что в описываемое время каждый старался своими силами обеспечить собственную безопасность.

Возглавляли отряд князь Доминик и его человек по имени Петр из Познани. Это был суровый, замкнутый мужчина уже не первой молодости с черными волосами, серебрящимися у висков, и плохо зарубцевавшимся шрамом наискось через всю левую щеку, полученным в какой-то из многочисленных битв. Среди шляхтичей он слыл одним из самых искусных воинов и, судя по бытовавшим о нем рассказам, вполне заслужил свою репутацию. Твердая рука и золотое сердце — так определил его всезнающий Дезидерий; господину своему, князю Доминику, он был предан безгранично. Говорил Петр резко и отрывисто и, видимо, принадлежал к тем людям, которые не любят повторять свои слова дважды.

Князь захватил с собой священника, отца Домбровского, довольно робкого человека, плохо державшегося в седле, а слугам приказал заготовить повозки на тот случай, если тела придется перевозить в княжеский замок. Лже-Мадленка Соболевская ехала на белой лошади рядом с князем и уверенно показывала дорогу. Лже-Михал Краковский старался не отставать от князя Августа, ибо было решено, что сначала займутся поисками матери-настоятельницы, а уже потом позаботятся о павших рыцарях.

Очевидно, Августу было не по себе от роли, которую его заставили играть, или же вчера ему досталось от князя больше, чем он согласен был вынести; по крайней мере, весь путь он держался вызывающе и даже мурлыкал себе под нос легкомысленные песенки.

Впереди показался знакомый крест, обозначающий перекресток; Мадленка привстала в стременах, и сердце ее учащенно забилось. Неподалеку от креста валялись двое давешних бродяг, только теперь они были раздеты догола, и солнце бросало свой безжалостный свет на их бледные и грязные тела. Отряд проехал мимо, не останавливаясь, только ксендз Домб-ровский перекрестился и пробормотал себе что-то под нос, но что — никто не разобрал. Один поворот, другой — теперь они ехали совершенно незнакомой дорогой, и Мадленка терялась в догадках, что бы это могло значить. Время от времени до нее доносился плачущий голос самозванки:

— И они привязали его к дереву и стали стрелять по нему из своих окаянных луков, а он все пытался вырваться, но первая стрела попала ему в сердце, и он…

Мадленке хотелось выть в голос. Глумление над памятью брата оказалось выше ее сил. Она мечтала оглохнуть, чтобы не слышать этот лицемерный голос, и ослепнуть, чтобы не видеть полных сочувствия взглядов, обращенных на похитительницу ее имени. То она призывала все кары небесные на захватчицу, то представляла себе, как та умрет, пораженная неведомой и ужасной болезнью.

Мадленка сделалась сосудом ненависти, и успокаивало ее только одно — то, что презренная не восторжествует. Мадленка представляла себе замешательство соперницы при виде кургана, креста и цветов, которых там не должно быть. И тогда она, истинная Магдалена Мария Соболевская, выйдет вперед и скажет: она — это я. Не верьте ей, она лгала вам, — и в доказательство представит закопанное платье, она ведь отлично помнит, где его спрятала.

Мадленка устала от неопределенности, она жаждала, чтобы ее подозрения наконец подтвердились или, наоборот, были опровергнуты. Будь убийцей хоть Август, хоть сам князь Доминик, в присутствии стольких людей и ксендза он ничего не посмеет ей сделать. Мадленка отвлеклась от своих мыслей и поглядела вокруг себя. Да, так оно и есть: они въехали в тот самый лес.

Мадленка так и впилась глазами в лицо Августа. Он или не он? Ни один убийца не любит возвращаться на место своего преступления. Но на подвижной физиономии Августа застыла неприкрытая гримаса скуки. Он уже не напевал себе под нос, и Мадленка показалось, что он чем-то озабочен. Она даже вздрогнула, когда он обратился к ней.

— Слушай, Михал, ты бы не мог оказать мне услугу? Покажешь им место, где я напал на крестоносцев, а то мне тошно становится от мысли, что я должен снова туда ехать.

— Я плохо знаю здешние дороги, — отвечала Мадленка, косясь на него исподлобья.

Август безнадежно махнул рукой.

— Ладно. Считай, что я ни о чем тебя не просил.

Мадленка не выдержала.

— Да чего ты боишься? Все честные люди гордятся тобой, да, гордятся! Разве тот рыцарь не заслуживал смерти за то, что он сотворил? Поверь мне, ты совершил благое дело, что бы там ни говорили епископ и остальные.

На современном языке такое поведение именуется провокацией, тогда же оно, наверное, считалось бы обычной хитростью, чтобы заставить собеседника разговориться. Уловка подействовала: Август заметно смягчился.

— Я ничего не боюсь, — отозвался он, — и, во всяком случае, не жалею, что бог уготовил этому мерзавцу пасть от моей руки. Плохо то, что наши верят, будто я сделал это из-за денег, а мне они не нужны. Я даже предложил отпустить того рыцаря, раз выкуп все равно оказался у нас. Дядя Доминик, похоже, не против, но епископ колеблется. Дело в том, что этот крестоносец тоже участвовал в штурме Белого замка, а там погибли родичи епископа, которые просто были в гостях у хозяев.

Мадленка сочувственно вздохнула, а про себя подумала, как ей повезло, что она встретила Боэмунда фон Мейссена, когда он был при смерти, а то еще неизвестно, как бы он с ней обошелся, пребывай он в добром здравии. Но все мысли о Боэмунде вмиг вылетели у нее из головы, когда она увидела, что они находятся как раз над оврагом.

— Это здесь! — закричала самозванка. — Здесь! Петр из Познани поднял руку, и отряд остановился. Мадленка боялась дохнуть. Вот и клен, о который она вправляла руку. Август озирался с беспокойным любопытством.

— Я ничего не вижу, — заявил он. Прошедшие дожди смыли все следы крови. Мадленка перевела взгляд на молодую женщину.

— Следуйте за мной, — велела она. — Они здесь, на поляне!

Петр из Познани пожал плечами и двинулся за ней в чащу, рукоятью хлыста отводя ветки, задевавшие его по лицу. Мадленка, которая от возбуждения не могла усидеть в седле, спешилась, и некоторые последовали ее примеру.

Ты ей веришь? — спросила она Августа. — Лично я не заметил ничего подозрительного. Август поморщился.

— Для засады это хорошее место, — сказал он. — С этой стороны овраг, с той чаща. Людям, которые находятся здесь, просто некуда деться.

Мадленка метнула на него быстрый взгляд. Стал бы он так раскрываться, если бы и впрямь задумал убийство своей крестной матери? Но зачем? Зачем убивать старуху настоятельницу, никому не причинившую никакого вреда? Эта мысль больше всех мучила Мадленку.

— Смотрите! — пронзительно закричала она. Впереди, шагах в двадцати от них, показалась большая, красивая кошка с кисточками на ушах. Это была рысь, и в зубах она тащила нечто, до странности напоминающее кусок человеческой руки.

Кто-то из слуг закричал, какая-то лошадь взвилась на дыбы. Август схватил самострел, но рысь ощерилась, бросила свою добычу и одним прыжком скрылась среди деревьев.

— Езус, Мария, — вымолвила Мадленка побелевшими губами.

Вот и рябиновые кусты. Она раздвинула ветви и поспешила на поляну, на которой уже столпились люди. Мадленка не понимала, отчего у шляхтичей такие скорбные, торжественные лица. Многие сняли шапки. Князь Доминик спешился и, сложив руки, шептал молитву. Потом Мадленка увидела куски человеческих тел, валяющиеся на земле, и ей стало так плохо, так горько, что она зашаталась.

Все трупы были изгрызены зверями и изуродованы почти до неузнаваемости, но Мадленка знала, что даже если бы зверям и было под силу раскопать тот курган, ни один из них не стал бы волочить тела обратно на поляну, где они находились до того. Это сделали люди, те же самые, что убили мать Евлалию и ее спутников, те же, что хотели свалить вину на крестоносцев, те же, что подослали лже-Мадленку князю Диковскому. Все это было делом рук людей.

Мадленка отвернулась и увидела лицо князя Августа Яворского. Оно было бледно мертвенной бледностью. Князь не сводил взгляда с женской головы в седых космах — единственного, что осталось от матери Евлалии. Потом он всхлипнул, опустился одним коленом на землю и заплакал.

«Нет, — решила Мадленка, — это не он».

— Я узнаю ее, — тихо молвил князь Доминик. — Это воистину мать-настоятельница Евлалия. — Он перекрестился. — Упокой господи ее душу. Она приняла мученическую смерть… Я должен немедленно отписать королю об этом злодеянии. Это неслыханно, это… это совершенно чудовищно. Но король должен узнать правду.

Ксендз Домбровский, которого трясло от увиденного, прочитал молитву, путаясь в словах, после чего позвали слуг, чтобы те собрали бренные останки в заготовленные повозки. Многие из шляхты поспешили удалиться, не в силах выдержать страшного зрелища, — многие, но не Мадленка. Тело Михала сохранилось лучше прочих, не хватало только руки, и Мадленка решила, что, наверное, эту руку в зубах тащила рысь, которую они встретили.

Мадленка побежала к опушке, у которой увидела рысь, но руки там больше не было; наверное, коварное животное после их ухода уволокло добычу к себе. После этого Мадленка почувствовала себя такой слабой, бесполезной и жалкой, что на глазах у нее выступили слезы бессилия. Воля, которая противостояла ей, оказалась слишком могущественна, и Мадленка сомневалась, хватит ли у нее мужества долго сопротивляться козням своих врагов.

Слуги накрыли повозки с кусками тел холстиной, Петр из Познани выделил им вооруженную охрану и наказал не останавливаться, пока они не доберутся до замка. Ксендз Домбровский тоже хотел уехать, но ему напомнили о его долге перед павшими крестоносцами — ведь они тоже как-никак были христианами, — и он скрепя сердце согласился с необходимостью своего пребывания здесь. Кроме того, при отряде осталась шаткая телега — одна на всех мертвых рыцарей.

— Едем, — сказал Август Мадленке, проходя мимо нее. — Пора с этим покончить.

Мадленка поспешила за ним. Она смутно подумала, что давеча заготовила какое-то замысловатое объяснение по поводу исчезновения главного супостата фон Мейссена, но хоть убей, не могла его припомнить. Впрочем, теперь ей это было совершенно безразлично.

Глава пятнадцатая,

в которой люди князя узнают о себе много нелицеприятного

Обуреваемая дурными предчувствиями, Мадленка ехала вслед за князем Августом во главе отряда. До поры до времени моя героиня жила, как птичка, ни о чем особенно не заботясь. Она знала, что люди умирают, страдают, мучают друг друга, но таков был господствовавший порядок вещей, к которому она все-таки имела мало отношения.

Характер Мадленки, сотканный из беззаботности, упрямства и детской открытости, панцирем защищал ее от серьезных невзгод и помогал оставаться самой собой в ситуациях, казалось бы, совершенно безнадежных. В каком-то смысле она все еще была ребенком, но из тех детей, которые точно знают, что хорошо, а что плохо, и которых не переубедить никакими мудреными рассуждениями.

Теперь Мадленка находилась в положении ребенка, впервые открывшего для себя существование зла, и размеры его, жестокость и бессмысленность потрясали ее, пугали и заставляли задуматься. Она ненавидела зло всей душой, но при этом ни капли не обольщалась насчет своих собственных возможностей. Она никому не могла довериться, она даже не могла произнести вслух свое настоящее имя, ибо его присвоили чужие, а она сама назвалась измененным именем брата. Она была слаба, беззащитна и вдобавок успела натворить множество поступков, о которых охотно предпочла бы забыть, — например, великодушно пощадила того крестоносца, хотя все, кого она знала, единодушно сходились во мнении, что он был мерзавцем, какого свет не видел. (Ну, может, и видел, но не слишком много.)

И все-таки, когда Мадленка попыталась себе представить, сумела бы она добить его, если бы знала побольше о его прошлом, она вынуждена была признать, что нет, не смогла бы. Во-первых, у него были такие потрясающие синие глаза, а во-вторых… Тут Мадленка сама разозлилась на себя, поняв, какой чепухой полна ее голова.

«Ах, если бы тут был мой дедушка! — думала она с отчаянием. — Уж он-то наверняка бы сразу догадался что к чему, а я — я не могу, нет, не могу! У меня до сих пор перед глазами стоит бедный Михал и эта проклятая рысь. У-у, сатанинское животное! (Мадленка злобно дернула за узду, и конь недовольно мотнул головой.) И я даже не могу его оплакать, потому что не знаю, кто мои враги».

Врагом и в самом деле мог оказаться кто угодно. То и дело Мадленка косилась на Августа, размышляя, можно ли ему верить. Она помнила, как он был потрясен, увидев останки своей крестной матери, но это ничего не значило — ведь лже-Мадленка изображала потрясение ничуть не хуже. А что если он в лицедействе не уступает ей?

«Интересно, откуда она могла взяться? — мучительно размышляла Мадленка. — При дворе князя ее никто не знает, иначе она бы не могла так свободно изображать меня. Значит, она не из здешних мест. Но откуда? Откуда же?»

И взорам Мадленки представился огромный, необъятный мир, кишевший ее врагами, и в каждом уголке затаился возможный убийца.

«Ясно одно — им во что бы то ни стало надо убедить князя Доминика, что это дело рук крестоносцев, иначе им самим несдобровать. Только вот стрелы они используют особенные, а раз так — надо познакомиться с этим Даниилом из Галича».

Покамест из числа подозреваемых можно было исключить самого князя Доминика, ибо становилось очевидно, что он сам был обманут. Кроме того, свою роль сыграло другое, весьма существенное соображение: как-то не верилось, чтобы такой красавец, богач и вообще один из первых вельмож королевства занимался столь гнусными делами.

Мадленка закусила губу. Соображения соображениями, да и князь, спору нет, красавец хоть куда, только вот те люди, что напали на них десятого мая, были очень уж хорошо организованы. Дружина у князя Диковского отменная, а раз так, пренебрегать им ни в коем случае нельзя.

Но самое главное — мотив и подоплека этого странного и страшного дела — по-прежнему скрывались в густейшем тумане, а ведь еще дедушка Мадленки говорил: «Ничего, рыжее мое солнышко, на свете не бывает просто так».

«Завещание! — озарило Мадленку. — Деньги, богатства! Настоятельница наверняка была далеко не бедной женщиной. Что если она отписала все состояние крестнику Августу? Или князю, с чьей матерью была так дружна?»

Определенно, тут есть над чем подумать, заключила Мадленка и немного приободрилась.

«В самом деле, зачем им какие-то жалкие платья и серебро, — рассуждала девушка, — когда они знают, что получат все?»

Но кто были эти они, оставалось загадкой. Мадленке до ужаса не хотелось, чтобы за всем этим стоял князь Доминик, который ей нравился. С другой стороны, его племянник Август тоже хороший парень, и лично против него Мадленка ничего не имела. В сущности, все, кого Мадленка видела при дворе князя Диковского, оказались вполне приличными людьми, за исключением поганой литвинки с ее ручным зверем. Но литвинка не могла организовать военный отряд и командовать нападением, вот в чем дело.

И все же Мадленка нутром чуяла, что где-то среди этих приличных людей затаился ее недруг, тот, кто глумился над Михалом, кто подослал самозванку и приказал разрыть захоронение. Более того: раз она едва не разрушила его замыслы, он наверняка догадывается, что где-то, в какой-то части своего хитроумного плана допустил просчет. Наверняка он, этот неведомый и коварный враг, уже ищет ее, чтобы заставить замолчать.

По спине Мадленки забегали мурашки. Она поежилась. Петр из Познани оглянулся на нее, и ей показалось, что у него странный взгляд. Князь Август в молчании ехал немного впереди, и это тоже было странно. Князь Доминик беседовал с ксендзом Домбровским, едва державшимся в седле. По лицу градом катился пот, и он утирал его дрожащей рукой.

Да, но если она не знает, кто ее враги, то и они тоже, скорее всего, не знают, кто она. Переодевание ее спасло. Бог хранит ее и будет хранить и впредь, потому что ее дело — правое, а бог не может быть на стороне неправого. Так, во всяком случае, ее учили.

Мадленка осмотрелась по сторонам и поняла, что они приближаются к тому месту, где остались лежать мертвые рыцари и где она разговаривала с Боэмундом фон Мейссеном. Дорога огибала купу деревьев. Вот передние всадники выехали на прямую, и скоро,

скоро…

— Стой! — взревел Петр из Познани. — Стой! К оружию!

— К оружию! — вторили ему десятки голосов. Ибо глазам всех присутствующих предстал не десяток тел, над которым кружило жадное до падали воронье и прочие нечистые птицы, а хорошо вооруженный и готовый к бою отряд крестоносцев в белых плащах с черными крестами. В стороне стояли две или три повозки, на которые кнехты бережно переносили павших рыцарей, а два священника ордена читали заупокойные молитвы. Таким образом, князь Диковский, явившийся сюда с самыми лучшими побуждениями, натолкнулся на своих исконных врагов, которые мало того что опередили его, но и не побоялись нарушить мир и ступить на его земли, чтобы только забрать тела своих товарищей.

Появление поляков не прошло незамеченным. Первым их увидел оруженосец одного из рыцарей и пронзительно засвистел. Вслед за тем человек в сером плаще, стоявший между двух священников с непокрытой головой, отбежал к своей лошади и без посторонней помощи вскочил в седло, даром что был в полном вооружении.

Хриплым голосом он выкрикнул короткие команды, которые его товарищи выполнили с удивительной быстротой и четкостью: всадники выстроились в неровное каре, оставив в середине повозки с телами, невооруженных священников и слуг. Рыцари опустили забрала шлемов и, готовые ко всему, выставили копья. Положение становилось, прямо скажем, довольно-таки угрожающим.

Пока крестоносцы построились для обороны, но их явно было больше, чем поляков, и кто знает, чем могла бы обернуться их схватка, если бы разъяренные рыцари перешли в наступление. Князь Доминик, очевидно, понял это и обменялся коротким выразительным взглядом с Петром из Познани. Тот только кивнул и указал движением подбородка на ксендза Домбровского. Князь шепнул что-то ксендзу на ухо, и тот, белее белого, выехал вперед. Лошадь под ним танцевала и не слушалась всадника.

— Во имя господа, стойте! — пронзительно закричал ксендз, выставив руку с распятием. — Князь Доминик хочет говорить с вашим командиром.

— Пусть говорит, — проорал человек в сером плаще, не надевший шлема и с презрением глядевший на польскую дружину из-под лохматых пшеничных бровей, — коли не лишился языка от страха!

Рыцари загоготали. Ксендз с отчаянием в лице обернулся к своему господину.

— Спроси их, что они здесь делают, — велел ему князь Доминик, и жилка на его виске, обращенном к Мадленке, тонко затрепетала.

— Князь хочет знать, что вы делаете на его землях! — крикнул ксендз.

— Ах он это хочет знать? — азартно крикнул человек в сером плаще. — А я хочу знать, как он смеет смотреть людям в глаза, этот лжец, клятвопреступник и грязный выродок! Он дал охранную грамоту за своей подписью брату фон Мейссену и восьми другим, и теперь все умерли, все убиты на его земле, с его ведома, а тот, кто это сотворил, зовется князем Августом и приходится ему племянником! Ну! Что на это скажет благородный князь?

И человек в сером уперся кулаком в бок и с вызовом поглядел на польских шляхтичей. Звали его Гот-фрид фон Ансбах, он командовал гарнизоном замка Торн, лежащего на границе земель королевства и крестоносцев, и слыл человеком неуживчивым, вспыльчивым и отменно храбрым. Почти всю жизнь он провел в этой земле и поэтому изъяснялся по-польски ничуть не хуже, чем на родном нижненемецком диалекте, — что, как мы вскоре увидим, обернулось великим посрамлением для князя и его придворных.

— Ваши рыцари первые напали на моего племянника! — крикнул князь Доминик, и Мадленка удивленно воззрилась на него: ей, как и всем присутствующим, было отлично известно, что князь лжет, однако никто даже бровью не повел.

— Неправда! — воскликнул фон Ансбах в ответ. — Если бы они напали первыми, твой недоношенный племянник не унес бы ног и сам валялся здесь, разрубленный на части, как последняя свинья!

Мадленка вспомнила повадки синеглазого и вынуждена была признать, что в словах фон Ансбаха есть определенная доля истины.

— Вы поплатитесь за то, что убили благородного фон Мейссена и других братьев! — вопил фон Ансбах. — Вам это дорого обойдется! И за удержание брата Филибера де Ланже вы тоже заплатите!

«Ага, значит, синеглазый все-таки умер от ран, — соображала Мадленка. — Но перед смертью успел рассказать им, кто на него напал — ведь они точно знают, что это был именно Август».

— А мы обвиняем вас в том, что вы злодейски умертвили настоятельницу монастыря святой Клары, мать Евлалию! — крикнул в ответ князь Доминик. — Вам придется держать ответ перед королем за это!

— Да? — заорал немец, очевидно, совершенно выведенный из себя упоминанием о короле Владиславе, иначе Ягайло, бывшем литовском язычнике и умнейшем политике, которого крестоносцы люто ненавидели. — А за то, что твоя мать была грязная шлюха, мне тоже придется держать ответ? А? Шлюхин сын! Незаконнорожденный ублюдок!

Крестоносцы разразились дружным хохотом. Пальцы князя Диковского, державшие узду, почти побелели.

— Не смей оскорблять память княгини, ты, немецкая нечисть! — крикнул он, не сдержавшись.

Рыцари ответили новым взрывом смеха.

— Прошу вас! — надрывался ксендз Домбровский. — Мы же все-таки христиане!

Но никто не внял его призыву, и вскоре ругательства с обеих сторон уже потоком полились через его голову — ибо ксендз, чья лошадь заупрямилась, намертво застрял как раз посередине между отрядом крестоносцев и дружиной князя.

Поляки кричали, что все крестоносцы — содомиты, дьяволопоклонники, развратники, каких мало подлупой, тупицы, варвары и мерзавцы, которым самое место на виселице или на колу.

Впрочем, что бы они ни твердили, им все равно было далеко до меднорожего фон Ансбаха с его зычной глоткой, который к тому же знал почти всех присутствующих врагов поименно и о каждом сообщал что-нибудь чрезвычайно оскорбительное и неуместное. Так, он обозвал князя Августа трусом, сопляком, бестолочью и маменькиным сынком, присовокупив к оному, что его мать, княгиня Гизела, не чает, как бы ей поскорее избавиться от своего вдовьего состояния и выскочить за какого-нибудь смазливого юнца. Пану с лошадиным лицом, тому самому, который выклянчивал у Мадленки кинжал фон Мейссена, рыцарь заявил, что жена вышеупомянутого пана, госпожа Ядвига, больна нехорошей болезнью, которую получила в дар от одного монаха, а может, даже от дюжины, ибо пани Ядвига в своей набожности превзошла все мыслимые пределы и муж ее, наверное, уже устал стукаться рогами обо все встречные препятствия.

Петра из Познани неугомонный рыцарь обозвал возвысившимся холуем, предателем, плевком сатаны и уродом, которого больше всего красит его шрам, после чего клятвенно пообещал помочиться на его труп, когда тот околеет.

Меньше всех досталось ксендзу Домбровскому — ему крестоносец посулил гореть в заднице у дьявола до скончания веков. По части ругани фон Ансбаху воистину не было равных; на каждое оскорбление противоположной стороны он придумывал по десять новых, которые совершенно затмевали польское красноречие, и его товарищи вторили ему радостным хохотом, от которого с окрестных деревьев в испуге снимались птицы.

Всем присутствующим вообще без различения пола и звания фон Ансбах пожелал поскорее оказаться в аду, ибо там их уже заждались, и выразил надежду, что сам препроводит их туда. Он проклял их родителей, ничтожных во всех отношениях, которые умудрились произвести на свет столь жалких недоумков, и родителей родителей, которые, по его словам, были еще хуже.

Более того, он замахнулся даже на потомство аж до десятого колена, огорошив поляков заявлением, что их дети будут хилые, убогие, рогатые и дружно презираемые всем христианским миром, что по тогдашним меркам было едва ли не худшим из всех возможных оскорблений. Не успокоившись, однако, на достигнутом, он дошел до того, что пообещал осчастливить жен польских шляхтичей и их дочерей, которые в своей распущенности наверняка только и мечтают об этом.

— А теперь, — заорал он, — попробуйте напасть на нас, и тех из вас, кто останется в живых после этого, я с превеликим удовольствием повешу на их собственных кишках!

Князь Доминик колебался. После всего, что было сказано, бой казался неизбежным; но крестоносцев было больше, и если бы он потерпел от них поражение на собственной земле, это покрыло бы его несмываемым позором. Отступление тоже было позором, но меньшим. Князь оглянулся на верного Петра, ища у него поддержки.

— Их много, и они разъярены, — — тихо сказал Петр. — Мы не сможем биться с ними. Надо вернуться в замок и отписать королю обо всем, что случилось.

Князь кивнул и обернулся к фон Ансбаху.

— Мы еще встретимся! — крикнул он немцу и, развернув лошадь, поскакал обратно.

— Скатертью дорога! — крикнул фон Ансбах и замысловато выбранился по-немецки.

За князем двинулась вся польская дружина, немало удрученная происшедшим, а последним скакал ксендз Домбровский, конь которого так и норовил сбросить его с седла.

Глава шестнадцатая,

в которой Мадленка расставляет силки

Отряд князя Доминика вернулся в замок, куда еще раньше успели добраться повозки со скорбным грузом. Тела — вернее то, что от них оставалось — отнесли в часовню, в которую вскоре явился епископ Флориан. Князь Диковский подробно доложил ему о столкновении с крестоносцами.

— Ну что ж, — заключил он, — и теперь мы должны не верить ей?

«Она» была, конечно, Магдалена Соболевская, стоявшая всего в нескольких шагах с потерянным выражением лица. Тут же вертелся и юркий «Михал Краковский», не отстававший от потерпевшей ни на шаг. Еще во дворе он первым бросился к ней и помог сойти с лошади, за что был удостоен рассеянно-благодарного взгляда, и беспрепятственно проследовал за самозванкой в часовню.

От него не укрылось ни жалкое состояние молодой женщины, ни то, что она все время оглядывалась, словно ища кого-то, кто должен был научить ее, как вести себя дальше. Впрочем, только «Михал» знал истинную подоплеку этих взглядов, прочие же объясняли волнение панны Магдалены потрясением, которое ей довелось испытать.

— Да, — тихо сказал епископ, — теперь мы не можем не верить.

Он смотрел на голову матери Евлалии, и Мадленке — настоящей, рыжей Мадленке — почудилось, что он вот-вот расплачется.

— Это мать Евлалия, — тяжело промолвил епископ Флориан. Он подошел к телу Михала Соболевского. — Этого юношу я не знаю. Кто он?

Лжесестра порывалась что-то сказать, но голос изменил ей. Она закатила глаза и упала в обморок.

«Ловко, ничего не скажешь, — кипела настоящая Мадленка, наблюдая этот трагический фарс. — Ясное дело, если даже она и знает Михала, то остальных ей нипочем не опознать».

Тем не менее она помогла донести бесчувственную самозванку до покоев княгини Гизелы. Княгиня — сухая, ничем не напоминающая своего красивого сводного брата женщина средних лет с пальцами, густо унизанными драгоценными перстнями, — сама вышла к ним навстречу и помогла уложить «бедную барышню» в постель. Мадленке страсть как хотелось остаться и понаблюдать, что будет дальше, но ее ждало разочарование: княгиня заявила ей, что мальчикам здесь не место, и выгнала настырного «Михала Краковского» из покоев.

Мадленка повиновалась, тая в душе злобу. Она понимала, что в ее положении было неразумно напрашиваться на ссору, однако ее подозрения против Августа Яворского вспыхнули с новой силой. Они готовы были обратиться в уверенность, когда пронесся слух, что самозванка тяжело больна.

«Ну-ну, — сказала себе Мадленка, — знаем мы эти болезни!».

Епископ Флориан сам служил заупокойную мессу по убитым, и Мадленка, успевшая подружиться с Августом, отвоевала себе местечко в его свите, недалеко от алтаря. Епископ говорил, что бог все видит и что он покарает вероломных убийц. Мадленка так и впилась взором в лицо Августа, но не смогла ничего на нем прочесть.

«Нет, наверное, он все-таки ни при чем. Иначе не держался бы так спокойно…»

«А его мать, княгиня Гизела? Чего ради она отказывает себе в отдыхе, так самоотверженно ухаживая за больной? Нет, тут определенно что-то нечисто».

И на следующее утро Мадленка отправилась на поиски кузнеца Даниила из Галича, того самого, который делал такие чудодейственные стрелы. Даниил, в самом деле, мог многое прояснить.

Кузнец оказался совершенно обыкновенного вида человеком, не высоким и не низким, с сильными, жилистыми руками. Волосы у него были светлые, как и борода, и лицо — чистое, приятное. Вокруг головы шла небольшая тесемка, чтобы пряди во время работы не лезли в глаза, ибо кузнечное дело — наука тонкая. Он так и заявил Мадленке на своем чудовищно исковерканном польском, который она едва понимала.

Кузнец Даниил был русин и придерживался греческой веры, которую католики дружно презирали, считая богомерзкой византийской ересью. Впрочем, люди, как известно, всегда найдут повод для взаимной ненависти. Князь Диковский, очень ценивший кузнеца, препятствий в вере ему не чинил и предоставлял жить, как тому заблагорассудится, лишь бы работа ладилась. Мадленка покрутилась по кузнице, где было жарко, дышали горны, звенели молотки, которыми помощники кузнеца отбивали железо, и шипела вода, в которой охлаждали готовые изделия.

— А стрелы ты тоже делаешь? — спросила она у Даниила напрямик.

Тот кивнул и начал долго и нудно объяснять, что хорошая стрела должна быть и легкой, чтобы далеко летела, и иметь прочный наконечник, чтобы ее не остановил никакой доспех, но тут возникают всякие проблемы, с которыми он, Даниил, все равно справляется.

— Потому что я лучше всех в своем деле, — объявил он Мадленке с обезоруживающей «скромностью».

— Надо же! — выдохнула она зачарованно, наблюдая, как кусок железа под его руками превращается в узкий смертоносный клинок. — Наверное, твоими стрелами все в округе пользуются.

Только князь Доминик и его люди, — был ответ. — Я не продаю своих секретов.

Мадленка, не удовлетворенная таким ответом, ибо он нисколько не сужал круг ее поисков, стала расспрашивать про Августа, про Петра из Познани и остальных, пока Даниил ее не выгнал. Разговор, однако, еще больше укрепил ее в подозрении, что убийц надо искать именно здесь, при дворе князя Доминика.

Мадленка шныряла среди придворных, задавала окольным путем всякие вопросы про то, кто где был десятого числа, пока не убедилась в их бесполезности. Никто не помнил, уезжал ли в тот день Август с утра или оставался в княжеском замке. Правда, в тот день, кажется, была охота, ничего особенного. Или это было девятого? Князь Доминик затравил дикого кабана, но кабан Мадленке был совершенно ни к чему. Люди при дворе Диковских находились в таком движении — то прибывали гости из Кракова, то заезжали родственники, то, наоборот, отправляли какое-то посольство, — что никто не обращал особого внимания на перемещение целых толп народа.

«Нет, так я ничего не выясню, — думала отчаявшаяся Мадленка, пялясь со своего ложа непроглядной ночью на потолок каморки. — Может быть, открыться все-таки кому-нибудь? Взять хотя бы епископа Флориана: он духовное лицо и к тому же, кажется, хороший человек».

Чем больше думала над этим Мадленка, тем больше склонялась в пользу своего решения, но стоило ей после мучительных колебаний подойти к епископу, как тот воззрился на нее и довольно сухо спросил: «Что тебе надо, сын мой?»

Мадленка с детства не выносила, когда к ней обращались снисходительно. Она в сердцах подумала, что пастырю надо быть все-таки мягче к своим ближним, и, довольно невежливо ответив: «Ничего», повернулась и убежала.

Через некоторое время она узнала, что покойная настоятельница оставила почти все свое имущество крестнику Августу, а епископу отписала пятьдесят золотых на нужды бедных. Разболтал эту новость, конечно же, всеведущий Дезидерий, и Мадленка, устав гадать, стал бы кто-то убивать восемнадцать христианских душ ради каких-то пятидесяти золотых, порешила, что неприветливый епископ все-таки устроил бы ее в качестве виновника. Потому что к главному подозреваемому, Августу, она успела серьезно и искренне привязаться.

Август был добрый, щедрый, вспыльчивый, порою поступал необдуманно, но впоследствии всегда жалел об этом. Вдобавок он оказался открытым и прямодушным человеком. Мадленка хорошо его изучила, состоя у него на службе, и ей как-то не верилось, что такой примерный юноша мог приказать убить свою крестную мать, даже завещай она ему луну со звездами и небо в придачу.

Она упросила его разрешить ей взглянуть на самозванку. Август решил, что «Михал» не на шутку влюблен, и стал поддразнивать его. На это Мадленка клятвенно (и вполне искренне) заверила своего друга, что скорее удавится, чем влюбится в женщину.

— Эх ты, монашек! — засмеялся Август. — И кто только не говорил до тебя этих слов!

«Магдалена Соболевская» полулежала в постели, опираясь на подушки. Выглядела она, по мнению настоящей Мадленки, вполне здоровой, хотя в замке и поговаривали, что она пребывает чуть ли не при смерти.

— А, монастырский беглец, — слабым голосом сказала самозванка и протянула князю Августу руку для поцелуя.

Мадленка кашлянула и осведомилась о самочувствии ее милости.

Тяжко мне, — вздохнула самозванка кротко. — Так ты меня проведать пришел?

— Да, — сказала Мадленка, потупясь, и добавила: — Хочу быть пажом вашей милости.

Август пихнул Мадленку локтем в бок.

— Полно тебе, госпожа, тебе не один шляхтич будет рад пажом служить, а этого обормота оставь мне.

«Обормот» ответил взглядом, исполненным красноречивой ярости.

— Я подумаю, — милостиво сказала самозванка и откинулась на подушки, прикрыв глаза. Мадленка поняла, что аудиенция окончена.

На другой день один из людей князя послал прыткого Михала принести веревку, которая зачем-то понадобилась Августу. Мадленка слетала за требуемым, но при виде веревки похолодела: та была точь-в-точь так же сплетена, как и та, которой привязали к дереву ее брата.

Это оказалось последней каплей. Мадленка доставила веревку по назначению, ушла в свою каморку и крепко призадумалась. В голову ей пришла одна мысль, но она не была уверена, сработает ли ее план так, как надо.

Ночью Мадленка раздобыла чернил, вырвала часть страницы из библии настоятельницы и корявыми буквами написала следующее: «Я знаю, что ты лжешь. Ты не Мадленка Соболевская, которую я видел. Если ты не хочешь, чтобы я разоблачил тебя, приготовь сто золотых и жди меня в полночь возле замковых часов, иначе твоему обману конец».

Мадленка перечитала записку. Послание показалось ей ясным и довольно угрожающим. Оставалось

найти человека, который его передаст и не будет при этом задавать лишних вопросов. Мадленка долго думала, но ровным счетом ничего не придумала и разозлилась.

«Я сама и передам. В замке всегда полно паломников, странников и прочих, а завтра как раз большое празднество. Скажу: от неизвестного человека. То-то она удивится».

В каморке было душно, и Мадленка, которой внезапно ее ложе показалось жестким и неудобным, поднялась и вышла на воздух. Вдоль стены кралась какая-то фигура, двигавшаяся прямо на Мадленку, и моя героиня внезапно почувствовала, как сердце захолонуло у нее в груди.

— Спаси и сохрани, — только и успела пискнуть Мадленка.

Она подняла дрожащую руку, чтобы перекреститься, как увидела прямо перед собой лишенные выражения глаза, волосы, свешивающиеся в беспорядке на молодое и красивое, но дикое и отталкивающее лицо. Женщина — ибо это была именно она — испустила дикий вопль и скрылась в ночи, а Мадленке захотелось немедленно вернуться в каморку, в тесноту и духоту.

«Фу, — сказала она себе, — это же просто Эдита Безумная. Господи, как она меня напугала!»

Глава семнадцатая,

заканчивающаяся не так, как начиналась

Наступило утро большого празднества. В княжеский замок стекались богато одетые гости с женами, чадами и домочадцами, и так как слуг на всех не хватало, Михала Краковского тоже приставили к делу. Мадленка показывала дорогим гостям их покои, помогала разгружать поклажу, подносила свечи, простыни, подогретую воду, ругалась с челядью приезжих и к трем часам пополудни так запыхалась, что не могла уже вымолвить ни слова. Оказалось, что принимать такое большое количество народу не столь простое дело, как думалось. То и дело вспыхивали перебранки: кому-то чудилось, что его комнату продувают сквозняки, кто-то ворчал, что его не по заслугам нарочно запихнули в какой-то жалкий закуток, третий, едва прибыв, громким голосом требовал вина, да не какого-нибудь, а непременно мальвазию, а слуги порою вели себя еще более вызывающе, чем хозяева.

Наконец Мадленка, уставшая и измотанная, заявила Дезидерию, что ее требует к себе Август, и, прихватив на кухне ломоть жареного гуся, сбежала на чердак, где могла спокойно отдышаться и перекусить, не боясь, что ее потревожат. Покончив с гусем, Мадленка ногтем выковырнула из зубов застрявшие в них кусочки мяса (что поделаешь — зубочистка еще не была изобретена), после чего вновь обдумала своей план разоблачения и перечла записку.

Тут нашей героине, однако, пришла в голову одна мысль, от которой ее сердце прямо-таки запрыгало: а что если самозванка, упорствуя в своей мнимой болезни, останется в покоях княгини Гизелы и на пир не явится? В пору было прибегать к крайним средствам. — Господи! — с жаром воскликнула Мадленка. — Ты все знаешь, все видишь, сделай же так, чтобы эта… — она прикусила язык, ибо в разговоре с таким собеседником ругаться все-таки не пристало, — чтобы эта злодейка пришла, и я обещаю тебе, смерть твоей служительницы, — Мадленка имела в виду покойную настоятельницу, — не останется неотмщенной.

Мадленка вздохнула и, сложив драгоценную записку, от которой зависело ее будущее, от нечего делать стала листать библию, которую постоянно носила с собой. Стрелы и веревку, оставшиеся от брата Михала, Мадленка надежно припрятала в своей каморке, ибо стрелы оказались дьявольски острые и даже сквозь одежду кололи кожу, а над слугой князя, перепоясанным веревкой, потешались прочие челядинцы, одетые не в пример лучше его.

Мадленка смирилась и убрала драгоценные улики, заложив их в груду заплесневелого хлама, но ножик покойного крестоносца, добытый с таким трудом, и душеспасительную книгу оставила при себе.

Библия матери Евлалии была небольшой, с ладонь величиною, и, как водилось в то время, когда печатный станок представлялся несбыточной мечтой, рукописной. Буквицы были красиво выделены красным, а в тексте разбросано около десятка довольно безжизненных миниатюрных рисунков. Мать Евлалия была весьма благочестива; на полях книги сохранились пометки, сделанные ее почерком.

Так, напротив рассказа об Авеле и Каине было помечено: «Алчность и гордыня ведут к братоубийственной розни», а история о том, как царь Давид весьма остроумно избавился от своего полководца Урии, послав его на верную смерть, чтобы только завладеть его женой, удостоилась следующего примечания: «Помнить, что в жизни часто случается и наоборот: простолюдины подымают взоры на жен своих господ, коих им надлежит почитать». Исав, продавший свои права за чечевичную похлебку, был заклеймен как «недостойный».

Мадленка хотела посмотреть, что будет дальше, однако ее прервали: на чердак явилась целая орава чужих слуг, которым не нашлось иного места для ночлега, и Дезидерий, приведший их, весьма неодобрительно уставился на рыжего бездельника «Михала Краковского». Сразу видно — монашек, ни к чему не пригодный: когда честные люди работают в поте лица своего, он, вместо того чтобы трудиться, читает священное писание.

Мадленка поспешила убраться от греха подальше в свою каморку и была неприятно удивлена, обнаружив там какого-то развязного парня, объявившего, что это его законное место и он его никому не уступит. Парень вел себя в высшей степени странно и, хихикая, предлагал рыжему юноше разделить с ним постель, уверяя, что в ней хватит места на двоих, но так как Мадленка отлично знала, что он врет (она одна едва умещалась на этом ложе), то вежливо поблагодарила парня за заботу и удалилась в часовню, где все еще стояли дощатые гробы людей, которых она знала и любила.

Останки матери-настоятельницы и сестры Урсулы накануне уже увезли для захоронения в их монастыре. Остальных, очевидно, должны были отправить в Каменки, но епископ ждал распоряжений самозванки, а она, ясное дело, не торопилась с ними. Мадленка, вспомнив об этом, сдвинула брови.

— Ничего, братец, — сказала она, обращаясь к гробу Михала, — потерпи, еще немного осталось…

В часовню вошли ксендз Домбровский и епископ Флориан, и Мадленка юркнула в угол, съежилась там и не дышала. Разговор, который вели ксендз и духовный пастырь, однако, заинтересовал ее до чрезвычайности, и она уже не жалела, что вынуждена была

прийти сюда.

— А я против этого! — резко сказал епископ. — Нам ни к чему портить отношения с крестоносцами. Князь Доминик представил действия своего племянника как месть за мать Евлалию, — епископ значительно воздел указательный палец. Левое веко его

дергалось.

— Месть — не христианское дело, — проблеял ксендз Домбровский.

— Я предложил отправить посла в Мальборк, — продолжал епископ Флориан, очевидно, не слушая его и разговаривая больше с самим собой, чем со своим собеседником. — И освободить рыцаря, который сидит в подземелье. Они расправились с матерью Евлалией, а пан Август разбил их рыцарей, и на этом надо остановиться. Я высказал все это князю Доминику, но он и его племянник подняли меня на смех. — Епископ промолчал, а затем добавил: — Вы не хуже меня знаете, какие у нас отношения с королем Владиславом, да хранит его бог. — Ксендз перекрестился. — Если крестоносцы нападут на нас, нам неоткуда будет ждать помощи.

— Бог не допустит, — пискнул ксендз.

— Может быть, — сухо сказал Флориан, потирая подбородок холеной рукой. — И мне кажется, я знаю, что в этом случае будет делать наш милостивый король. Он подождет, пока крестоносцы не перебьют всех нас, после чего выступит из Кракова, прогонит их обратно за Торн и заберет наши земли себе.

— Как можно! — ксендз побагровел. Казалось, ему тяжело дышать.

— О, — епископ печально улыбнулся. — Вы не имели с ним дела, а я имел. Поверьте моему слову, надо быть трижды безумцем, чтобы идти поперек его воли.

Мадленка застыла, предвкушая продолжение, но явившийся паж доложил, что князь Диковский просит епископа к себе, и Флориан ушел. Ксендз тоже удалился, и Мадленка, выбравшись из своего укрытия, смогла беспрепятственно пробраться к выходу. Только что она до конца постигла, какое бремя возложено на нее.

«Выходит, из-за того, что я молчу и позволяю этой самозванке говорить всякий вздор, может начаться война, — думалось ей. — Но что же мне теперь делать? Открыться Флориану?»

В таких мыслях ее застиг недремлющий Дезидерий. Он распек «Михала» в подобающих случаю выражениях и послал его устраивать пожилого пана, явившегося из какой-то Варшавы. На пане была траченная молью одежда, но, если верить его речам, он происходил от самого Карла Великого и ни один европейский король ему в подметки не годился.

«Если человек так кичится своими предками, значит, самому ему похвастаться нечем», — злобно подумала Мадленка.

Развязавшись со старым паном, Мадленка стала бродить возле покоев княгини Гизелы, надеясь вызнать что-нибудь о самозванке. Мадленке почему-то верилось, что ее лжетезка не сумеет устоять перед соблазном посетить такое торжество, к которому один кузнец Даниил отчеканил две сотни серебряных кубков. На кухне, где Мадленка уже побывала, вовсю кипела работа, и огромный, как гора, с пузом, которое одно было весом с человека, повар Амбросий надрывал глотку, гонял подручных, смешивал, пробовал, раздавал тумаки, воздевал свои лапищи с толстыми, как сардельки, пальцами и одобрительно кряхтел, когда дело шло на лад, и богохульствовал, когда оно не ладилось. Мадленка только сунула нос в царство Амбросия и убралась восвояси, ибо когда княжеский повар священнодействовал, попадаться ему на глаза было опасно. В замке вообще царило радостное оживление; дамы белились и румянились, украшали себя драгоценностями и надевали лучшие платья.

Служанки сбились с ног, выполняя поручения капризных польских красавиц; и у Мадленки защемило в груди, когда она подумала, что и она могла бы быть среди приглашенных в одежде, более подобающей ее природе, чем эти обноски, и, как знать, — — может быть, даже сам князь Доминик удостоил бы ее танца. Ведь она ничем не хуже полудохлой рыбы панны Анджелики, по которой почему-то все сходят с ума, да и прочие барышни, по правде говоря, не представляют из себя ничего выдающегося. Подумать только, она бы могла…

— Опять это рыжее чучело здесь! Чего тебе надобно, мальчик?

Никогда еще человека не низвергали с небес на землю столь бесцеремонным образом. Мадленка вздрогнула и широко раскрытыми глазами посмотрела на княгиню Гизелу, только что вышедшую из своих покоев. Княгиня в нетерпении постукивала кончиком туфли по полу, и Мадленка почувствовала, как в ней закипает глухая обида. «Рыжее чучело!» И еще смеет попрекать ее, Мадленку Соболевскую, цветом ее волос!

Да все лучшие люди на земле были рыжими, потому что из вялых блондинов и угрюмых брюнетов никогда не выходит ничего путного, а рыжий — самый яркий, самый солнечный, самый веселый цвет. Ее, Мадленки, дедушка был рыжий, а он был самым мудрым человеком, которого она знала; мало того, и король Ричард Львиное Сердце, образец рыцаря, о котором она читала в какой-то книжке, тоже был рыжий, а это что-нибудь да значит. Мадленка открыла было рот для того, чтобы дать достойный отпор, но тут же захлопнула его. Бледное лицо лже-Мадленки улыбнулось ей из-за плеча княгини, и моя героиня обомлела. Ах, какое платье было на самозванке! Платье, перед которым меркло даже то, аксамитовое, расшитое жемчугами. Боже, до чего несправедлива эта жизнь — всякие проходимцы разгуливают в золотой парче, а честные люди почитают за счастье спать на грязной соломе. Мадленка была готова плакать.

— Это мой рыцарь, — сказала лже-Мадленка раздраженной княгине, видя, что рыжий мальчик не в силах вымолвить ни слова и только часто-часто моргает длинными светлыми ресницами.

Княгиня Гизела смерила «Михала» взглядом так, как будто пред ней было какое-то докучное насекомое, и прошелестела платьем мимо. За ней проследовали самозванка, сочувственно улыбнувшаяся незадачливому поклоннику, и многочисленная свита княгини Яворской.

Мадленка, опомнившись, бросилась за ними и едва успела протолкнуться в большой зал, гудевший, как улей. Для слуг за столами не было места, и она примостилась в углу, за спинами музыкантов. Вошел князь Доминик, одетый во все винно-алое (сердце Мадленки затрепетало), и пир начался.

Мадленка не замечала смены блюд, не слушала заздравных речей. Вытянув длинную тоненькую шею, она мучительно прикидывала, когда уместнее подойти к самозванке и передать ей роковую записку. Слуги вносили все новые и новые кушанья — лебедей, которых приготовили и вновь одели в перья, так что птицы выглядели как живые; тушу кабана, из которой, когда ее разрезали, вылетели живые жаворонки, и прочие шедевры тогдашнего кулинарного искусства, которые на наш непросвещенный вкус показались бы обыкновенными извращениями. Панна Анджелика сидела за столом ниже князя; ее полуопущенные, как всегда, веки трепетали, на губах блуждала загадочная улыбка, и движения ее казались Мадленке неестественными, нарочито замедленными. С горечью Мадленка вынуждена была констатировать, что князь, несмотря ни на что, уделял вялой литовской рыбе больше внимания, чем остальным дамам, и ревность начала терзать ее маленькое храброе сердечко. «Ну и что, — думала она, — он, может, и любит ее, но я все равно лучше нее. Когда он это поймет…»

Мадленка не успела додумать свою мысль, не успела сообразить, что же, собственно, произойдет, когда князь Доминик поймет это. Музыканты заиграли громче, и панна Ивинская, статная красавица с черными вразлет бровями, которую кое-кто даже прочил в невесты князю Доминику, вышла на середину зала, собираясь танцевать. Однако ей не суждено было одной покрасоваться перед князем, потому что к ней, обменявшись улыбками с хозяином пира, тотчас присоединилась ненавистная литвинка и они стали двигаться друг против друга, с вызовом в глазах стараясь перещеголять друг друга изяществом движений.

Все, затаив дыхание, наблюдали за этой необычной дуэлью, а награда победительнице — зеленоглазый князь Доминик — сидел тут же, и по тому, как он смотрел на них, Мадленке стало ясно, чти панне Ивинской ничего не светит, хоть она и красивее, и станом тоньше, и танцует более обдуманно и верно. Мадленка тихонько скользнула с места и, достав из-за пазухи записку, приблизилась к самозванке, которая, сидя неподалеку от княгини, хлопала в ладоши в такт музыке. Мадленке пришлось застенчиво кашлянуть, чтобы ее присутствие заметили.

— Панна…

— А? — Мадленка была готова поклясться, что на лице самозванки появился испуг, — однако, узнав «Михала», она тотчас успокоилась. — Это ты! Что тебе?

— Там просили передать послание для вас, — промямлила Мадленка, которой ее план внезапно стал казаться несусветной глупостью, и подала самозванке узкую полоску. — Любовное, надо полагать, — рискнула предположить она. — «Господи, что я говорю!»

— Не твоего ума дело, — сразу став ледяной, отозвалась самозванка. — От кого записка?

— От пана, — объявила Мадленка, неопределенно махнув рукой, — вон там.

Самозванка развернула записку и стала читать. Мадленка оскалила зубы и впилась глазами в ее лицо. На нем отразилось именно то, что она ожидала: недоумение, замешательство, а затем — самый неприкрытый страх. Самозванка медленно сложила записку и оперлась рукою о стол. Все ее тело поникло, она словно постарела разом на много лет.

— Так от кого записка? — сквозь зубы спросила она.

— Да вот… — поспешно начала Мадленка, обернулась и изобразила на лице недоумение. — Надо же, он уже ушел!

— Хорошо. Ступай, — прошелестел в ответ тихий голос. — Ступай! — в ярости крикнула самозванка, видя, что Мадленка все еще стоит около нее, и даже княгиня Гизела обернулась на этот крик.

Панна Ивинская и Анджелика кончили танцевать и остановились, вскинув голову, уперев руки в боки и тяжело дыша. Гости разразились громкими рукоплесканиями и криками восторга.

Мадленка отошла в сторону, выжидая, когда самозванка, потеряв голову, побежит искать того, кто надоумил ее играть чужую роль, и тем самым выдаст себя. Княгиня Гизела о чем-то спросила у «панны — Соболевской», но та ничего не ответила. Она поднялась из-за стола и стала пробираться к выходу. Лицо ее было так бледно, что люди смотрели на нее с сочувствием.

— Эк наша госпожа Ивинскую-то обошла! — произнес голос над самым ухом Мадленки.

Моя героиня резко обернулась, на мгновение выпустив из поля зрения ненавистную самозванку. Впрочем, Мадленка вряд ли пожалела об этом, ибо то, что она увидела, явно заслуживало ее внимания.

В шаге от нее стояла Мария, служанка Анджелики. Ничего особенного не было ни в Марии, ни в том, что она находилась здесь. Особенным был тот предмет, который украшал правое запястье служанки, и Мадленка почувствовала, как крик застревает у нее в горле. Она с усилием сглотнула, отвела взор и вновь посмотрела на предмет. Когда-то прежде она видела его, — прежде, когда он принадлежал матери-настоятельнице Евлалии.

Мадленка еще помнила, как, опуская настоятельницу в могилу, отыскала эти четки в траве и положила ей на грудь. Они были бирюзовые, из красивых, гладко обточенных бусин, но Мария, очевидно, не понявшая их истинного назначения, надела их как браслет. Одна из бусин была с выщербинкой, и цепкий взгляд Мадленки тотчас отыскал ее. Сомнений больше не оставалось: это были те самые четки, но как они могли попасть к служанке? Только через того, кто раскопал курган в русле высохшего ручья. Если только эти четки не нашли уже тогда, когда князь Доминик и его дружина обнаружили изуродованные тела, что тоже вероятно, хотя Мадленка ничего подобного не помнила.

Когда Мадленка наконец заставила себя взглянуть на то место, где только что была самозванка, той уже и след простыл.

— Какой красивый у тебя браслет, Мария! — умильным голосом пропел рыжий отрок, и глаза его при этом горели каким-то странным, возбужденным огнем.

Мария удивленно повернула голову, всматриваясь в юношу. Прежде, надо сказать, он ее вовсе не жаловал.

— Да, — самодовольно подтвердила она, — правда, чудо?

— Прелесть, и особенно идет к твоим глазам. А откуда он у тебя?

— Это подарок, — отвечала польщенная Мария.

— И кто же даритель? — настойчиво спросила Мадленка.

Впопыхах она упустила из виду, что все женщины страсть как не любят прямых вопросов, и Мария тотчас опомнилась.

— Мальчик, да ты слишком много хочешь знать! — засмеялась она. — Какая тебе разница?

— Вдруг я тебе тоже что-нибудь захочу подарить, — заметил «Михал». — Как знать?

— Ах, шалун! — засмеялась служанка. — А еще бывший послушник!

И, смеясь, удалилась к подозвавшей ее панне Анджелике.

Не было таких нехороших слов, какими Мадленка не обругала про себя бедную Марию, гордячку и ломаку, виноватую лишь в том, что не сказала имя таинственного дарителя.

«Дезидерий! — внезапно озарило Мадленку. — Он все обо всех знает, надо будет спросить у него, кто кавалер Марии».

Дезидерий, однако, был занят: он руководил подачей блюд на стол и не мог отвлечься. Мадленка решила отложить расспросы до другого раза, а пока отправилась на поиски самозванки, вспугнутой неожиданной угрозой разоблачения; но та как сквозь землю провалилась. Досадуя, что упустила свою добычу, Мадленка обегала весь замок и в одном из дальних покоев вновь нарвалась на Эдиту Безумную. Та лежала, укрывшись с головой одеялом, и клацала зубами. Мадленка недоумевала: в комнате вовсе не было холодно.

— День добрый, госпожа, — сказала Мадленка как умела вежливо. — Не могли бы вы…

Эдита Безумная поглядела на нее своими огромными глазами, и Мадленка поразилась страшной худобе ее лица. Было в нем что-то такое, отчего девушка неожиданно осеклась. Слова не шли у нее с языка.

— Он идет, — почти беззвучно прошептала бедная сумасшедшая.

— Кто — он? — спросила Мадленка, на всякий случай отступая к двери.

— Он найдет меня, — горько вымолвила Эдита Безумная. — Я последняя, он не может уйти без меня. Ты — ты не мог бы спасти меня, мальчик? Пожалуйста, у тебя доброе лицо.

— Я попытаюсь, — пролепетала Мадленка. — Я закрою дверь, и он не сумеет войти.

— Да, — сказала Эдита, подумав и печально кивнув, — дверь — это хорошо. Крепкие засовы, много засовов! — Она приподнялась на постели, глаза ее лихорадочно горели, уставившись куда-то за окно. -Солнце в крови! — пронзительно закричала она, так что Мадленка заткнула уши. — Темное солнце! Господи, охрани нас, грешных!

Дикий вой несчастной перешел в судорожные рыдания, — и, не помня себя, Мадленка опрометью выскочила за дверь. Она не остановилась, пока не отбежала от покоев Эдиты Безумной достаточно далеко, и только тогда отважилась посмотреть, что же так напугало бедную страдалицу. Красное солнце в дымке зависло над окоемом, и Мадленка невольно вздрогнула, вспомнив синеглазого рыцаря, простертого у ее ног. Даже мертвый он имел власть над помутившимся рассудком своей жертвы; Мадленка не забыла ни его девиз, ни изображение на его доспехах, которое и имела в виду Эдита, говоря о «темном солнце».

«Впрочем, раз он умер, — решила Мадленка, — простим ему его прегрешения. Слава богу, я не Эдита, и меня не так легко сломать».

Самозванка как сквозь землю провалилась. До полночи — времени, назначенного для встречи — осталось чуть больше часа, и Мадленка, рассерженная своей неудачей, в которой ей было некого винить, кроме самой себя, говорила себе, что туда-то ее лжетезка наверняка придет. Мадленка повернулась и зашагала по направлению к часовой башне.

Мадленка не успела уйти далеко. Чья-то тень накрыла ее; Мадленка хотела было отпрыгнуть в сторону, но не успела. От удара по голове зазвенело в ушах, и она потеряла сознание.

Первым, что увидела Мадленка, придя в себя, было старое, почерневшее от времени деревянное распятие, висевшее на стене. Оно качалось, то приближаясь к глазам Мадленки, то отодвигаясь от них, и девушка, сообразив, что это следствие ее плачевного состояния, прикрыла глаза и постаралась дышать глубоко и ровно.

Когда она вновь разлепила веки, распятие на стене уже не раскачивалось и потолок не проявлял пагубного стремления упасть ей на голову. Мадленка приподнялась и увидела, что лежит на полу в незнакомой комнате. Ощупав затылок, Мадленка обнаружила на нем порядочную шишку, и тут ее охватил внезапный страх. Она поспешно оглядела свои руки и ноги — нет, они не были связаны. Никого, кроме нее, в комнате не было.

«Неужели это Эдита Безумная так огрела меня? — окончательно рассердившись, думала Мадленка. — Но зачем? Я же не сделала ей ничего плохого!»

Охнув, Мадленка поднялась на ноги и осмотрелась. Чистенькая светлица напоминала комнату служанок: просто, опрятно и без излишеств. Мадленка попыталась сообразить, как она могла сюда попасть, но так и не сообразила.

«Пожалуй, пора уходить отсюда, а то обо мне невесть что подумают».

Единственная дверь открывалась в соседнюю комнату. Мадленка толкнула створку плечом — и замерла на пороге.

Эту комнату она видела прежде, когда приходила с Августом навестить самозванку. Это были покои лже-Магдалены Соболевской. Сама Магдалена…

Мадленка на негнущихся ногах подошла туда, где лежал бесформенная груда, которую она признала только по золотопарчовому платью. Лицом самозванка уткнулась в пол, ее руки были раскинуты в стороны, как у сломанной куклы. Мадленка закусила губу, затем осторожно перевернула тело. В том, что это тело, она уже не сомневалась, но при виде лица, исколотого, изрезанного, искромсанного каким-то острым предметом, ее охватил ужас.

— Господи Иисусе! — едва выговорила Мадленка побелевшими губами.

Мозг ее лихорадочно работал. Бежать, бежать отсюда, бежать немедленно. Если «Михала Краковского» обнаружат рядом с изуродованным телом мертвой самозванки, не помогут «Михалу Краковскому» никакие святые угодники. Какое счастье, что она, Мадленка, пришла в себя так вовремя. Мадленка медленно распрямилась — и только тогда увидела второе тело, лежащее на постели.

Мадленка попятилась боком, как-то всхлипнула и зажала рот ладонью, затем обеими. Ужас, который она испытывала, возрос до размеров безграничных и заполнил собою все ее существо. Мадленка сделала шаг к двери, но вернулась и приблизилась к кровати. На ней вечным сном заснула мать Августа, княгиня Гизела. Голова княгини была повернута к двери, и остекленевшие глаза не выражали ничего. Из тонкого надменного рта стекала на покрывало узкая струйка крови. В груди у княгини, погруженная в тело по рукоять, торчала мизерикордия славного рыцаря Боэмунда фон Мейссена, о которой все решительно при дворе знали, что с недавних пор она принадлежит «Михалу Краковскому». Никак нельзя было бросить здесь такое доказательство своей вины.

Забрать мизерикордию и бежать! Скорее, скорее!

Но только Мадленка взялась за рукоять, намереваясь извлечь проклятый клинок, как растворилась дверь, ведущая в коридор, и на пороге показался князь Август.

— Я пришел к вам… — начал он.

Слова замерли у него на губах. В одно мгновение он охватил взглядом все: мертвую мать, подлого труса, коварно всадившего ей в грудь клинок, лежащую в обмороке — или, может быть, тоже убитую? — панну Соболевскую. Издав дикий крик, Август бросился на Мадленку, выхватив меч.

— Молись! Молись, мерзавец, пришел твой последний час!

У Мадленки не было никакого оружия: короткий меч, который она носила при себе, исчез бесследно. Она метнулась прочь от разъяренного Яворского, споткнулась о резную скамью и растянулась на полу. Подбежавший Август взмахнул мечом, готовый отсечь ей голову. В отчаянии, не соображая, что она делает, Мадленка выбросила руку, защищаясь от слепящего клинка.

— Господи, прими мою душу, — закричала она, -ты знаешь, я не делал этого!

Клинок задел за подсвечник, который с грохотом опрокинулся. Мадленка отползла назад и прислонилась спиной к стене.

— Мерзавец! — закричал Август и вторично замахнулся мечом.

— Не надо, Август! — взвизгнула Мадленка.

В двери вбежали люди; кто-то закричал, кто-то требовал звать священника. Август хотел опустить меч, но, видно, не смог убить безоружного; тогда он размахнулся и рукоятью ударил Мадленку по лицу, после чего бросился на нее и стал бить ногами. Мадленка не сопротивлялась: она только закрыла руками голову, молясь, чтобы все кончилось как можно скорее. Удары прекратились; Августа оттащили, Мадленку грубо подняли на ноги. Ребра у нее болели, из рассеченной губы текла кровь, нос, похоже, был сломан, — рукоять оказалась дьявольски тяжелая.

— Это твоих рук дело? — спросил Петр из Познани спокойно, указывая на мертвую княгиню.

Мадленка с ужасом затрясла головой. Только теперь она осознала, какая ловушка была ей расставлена.

— Нет! Нет! — отчаянно прорыдала она.

— Увидим, — со зловещим хладнокровием промолвил Петр из Познани. — А пока — бросьте его в подземелье! Как только пир кончится, я сам им займусь.

— Я отдам тебя на растерзание собакам! — закричал Август. — Живьем отдам!

Он умолк, упал на колени возле тела матери и закрыл лицо руками.

Так я и знал, что это добром не кончится, -вполголоса промолвил один из слуг, когда Мадленку увели. — Помните, как он бросился на князя Августа с кинжалом, когда мы его только нашли на дороге? Наверное, он уже тогда его убить хотел, а когда его удержали, даже укусил Каролека.

— Может, это лазутчик крестоносцев? — предположил второй слуга.

— Все может быть, — желчно сказал Петр из Познани, и шрам на его щеке ожил, задергался. — Ничего. Завтра он у меня заговорит, клянусь христовыми ранами!

— Вот что бывает, когда господа приближают к себе неведомо кого, — подытожил первый слуга.

Мадленка не слышала этих слов. По выщербленным осклизлым ступенькам ее волокли в подземелье, угощая по пути пинками и щедро осыпая проклятьями. Страж грубо втолкнул ее в темницу, дверь со скрежетом затворилась, и Мадленку обступила кромешная тьма.

Глава девятнадцатая,

в которой проводится тонкое различие между ароматом, запахом и вонью, а также между этой последней и вонью невыносимой

Все авторы, сочиняющие исторические романы, любят время от времени описывать в них тюрьму, без коей не обходится ни одно мало-мальски приличное повествование.

Если благосклонному читателю когда-нибудь попадались на глаза бессмертные романы бессмертного Дюма (прежде всего, разумеется, «Граф Монте-Кристо»), добротно-занудные книжки сэра Вальтера Скотта, творения непревзойденного Стивенсона или патетического месье Гюго, он без труда вспомнит, что я имею в виду.

Тюрьма — это, как правило, такое место, куда герой попадает против своей воли и где ему — хотите верьте, хотите нет — ужасно не нравится находиться, но так как у проныры-автора всегда имеется свое мнение на этот счет, то он держит героя в темнице ровно столько, сколько это необходимо для того, чтобы повествование окончательно не выдохлось.

Обыкновенно узилище несчастного героя, вынужденного выполнять все прихоти своего бесчеловечного создателя, находится в недрах какого-нибудь грозного замка и поражает воображение своей мрачностью. С отсыревших стен капает вода, ни один луч света не проникает в подземелье, а под ногами шныряют необыкновенно жирные и наглые крысы, нагоняющие на жертву писательского произвола невыразимую тоску.

Все тюремщики сплошь и рядом бесчувственные животные, грубые, неотесанные, беспрестанно возящиеся с огромными связками ключей и притесняющие пленника в меру своих сил и способностей. Вдобавок они неисправимо тупы и всегда поворачиваются к узнику спиной, когда ему — после примерно пяти-шести глав непрерывных мучений, метаний и философских размышлений о том, что в неволе лучше познается ценность простых радостей бытия, таких, как лучи солнца, ласкающие лицо, или просто вид красивой девушки, ласкающий душу — так вот, дубина-тюремщик оказывается тут как тут, когда герою наконец-то приходит в голову спасительная мысль стукнуть его по затылку чем-нибудь тяжелым, переодеться в его обноски и преспокойно выйти из своего подземелья.

Дальнейшее зависит от фантазии автора, распоряжающегося действом. Арсенал его средств неисчерпаем, а правило, коего он обязан неукоснительно придерживаться, только одно: герой должен до самого конца оставаться в живых, несмотря ни на что, а там хоть потоп, хоть двести разъяренных критиков, заостривших брызжущие ядом критические перья, — ничто автору не страшно.

Он довел своего героя до последней страницы повествования, освободил свой мозг для новых замыслов, а до всего остального ему и дела нет. Он исполнил свою миссию, и, если ему очень-очень повезет, у него будет много-много благосклонных читателей, которые понесут его имя сквозь время и пространство, из века в век и продлят его бессмертную жизнь после того, как завершится его скучный и неприметный земной путь.

Подземелье, в котором очутилась моя Мадленка, мало чем отличалось от других темниц той поры. Это был глухой каменный мешок, темный, душный и пугающий. Единственным освещением была узкая полоска света от факела, сочившаяся из-под тяжелой дубовой двери. Стражи, притащившие Мадленку в это земное подобие (или преддверие?) ада, грубо швырнули ее внутрь, как мешок с чем-то нехорошим, и удалились. Впрочем, Мадленке было так плохо, что они не сделали ей больнее, чем было.

Мадленка, хлюпая разбитым в кровь носом, некоторое время лежала без движения, но потом все же повернулась на бок и ощупала пол вокруг себя. Он оказался обычной хорошо утоптанной землей. Оперевшись на одну руку, Мадленка водила второй во-

круг себя, пытаясь нащупать стену. Крыса пробежала мимо нее в темноте, почти задев за лицо холодными лапами. Мадленка не испугалась — ведь крыса как-никак тоже божье создание и поэтому бояться ее было просто глупо. Правда, бог, когда создавал крыс, был, наверное, в плохом настроении, но и у деда Мадленки, которым она по привычке мерила весь окружающий мир, тоже случались периоды дурного расположения духа. Что-то, однако, смутно беспокоило Мадленку, но она все никак не могла понять, что. Она снова хлюпнула носом, с шумом втягивая в себя воздух, и закашлялась от ужаса.

— Господи, что это? — простонала Мадленка, теряя голову и даже забывая о своих измочаленных ребрах и сломанном носе.

Ибо в подземелье стоял какой-то ужасный запах. Замечу, это был не аромат духов — ни в коем случае; не был это и запах из числа тех, что коллекционировал великолепный господин Гренуй из романа Патрика Зюскинда — о нет! То была вонь, стойкая, невыносимая, лишь усугублявшаяся спертой атмосферой подземелья, вонь, от которой делалось прямо-таки дурно. Мадленка разинула рот, жадно, как рыба, глотая воздух. Сначала ей пришло в голову, что наступил ее последний час, затем — что он еще не наступил, к несчастью.

Собрав все свои силы, Мадленка ухитрилась подняться. Сделав два шага влево, она нащупала-таки стену и в полной темноте двинулась по ней в глубь подземелья туда, где, очевидно, находился источник столь своеобразного амбре. (Сообразительный читатель уже, наверное, догадался, чем оно было вызвано, но так как перед вами как-никак детективный роман, то у меня к вам огромная просьба: не сообщать о своей догадке другим. Ручаюсь, впрочем, в одном: ни у Дюма, ни у Вальтера Скотта, ни даже у Генрика Сенкевича вы такого не встретите.)

Сопя, Мадленка продвигалась вдоль стены, левую руку держа у болезненно ноющих ребер. Так как она была образованна и весьма — для своего времени — начитанна, в голову ей лезли всякие неприятные мысли о сере, которой воняет в преисподней, и чертях, в ней обитающих. Через каждые два или три шага она поспешно крестилась, но вонь от этого ничуть не убывала, вони было хоть бы хны, стало быть, черти тут определенно ни при чем. Мадленка немного приободрилась — и совершенно неожиданно для себя наступила ногой на что-то мягкое.

— А-а-а! — дико завопила Мадленка, с проворством серны отпрыгивая назад.

— А-а-а! — завопило мягкое, гремя цепями. Мадленка рухнула на колени и зажала руками уши, уверенная, что сейчас на нее обрушится весь замок Диковских или произойдет что-то еще, столь же ужасное. Тому, на что она наступила, видимо, надоело орать, и оно разразилось потоком весьма энергических слов на совершенно непонятном языке, куда неведомо как закралась и пара ругательств наподобие тех, которыми фон Ансбах угощал поляков. Услышав знакомую речь, Мадленка малость осмелела.

Ты кто? — спросила она по-польски. То, на что она наступила, запнулось, звякнуло цепями и умолкло. Мадленка поскребла подбородок. Похоже, ее собеседник не понимал по-польски.

— Loquerisne linguam latinam? [1] — спросила она наконец.

Наступила тишина, и Мадленка слышала только, как стучит сердце в ее груди да тяжело дышит закованный в цепи напротив нее.

— Loquor [2], — проворчал наконец из темноты обладатель цепей. Он хмыкнул и гордо добавил: — Рах vobiscum! [3]

— Похоже, ты не очень силен в латыни, а? — проницательно заметила Мадленка. — А как насчет немецкого? Эй, герр, как вас там?

— Филибер де Ланже, — донеслось из темноты.

— Фили-бер де Ланже? — недоверчиво повторила Мадленка, пытаясь вспомнить, о чем ей это напоминает. — Какое смешное имя! Слушай, а ты не знаешь случаем, что здесь такое воняет?

— Воняет? — удивился ее собеседник. — По-моему, здесь ничем не воняет.

— Э, бедняга, да ты, должно быть, уже привык, — сочувственно заметила Мадленка. Она наморщила свой маленький нос и тут же вскочила с места, горя возмущением. — Слушай, да ведь это от тебя так несет! Это же черт знает что такое!

— Я не виноват! — огрызнулся пленник. — Все время, пока я здесь, мне подают одну вонючую гнилую капусту, будь она неладна! Я не привык к этой проклятой польской пище! Принесите мне молочного поросенка, черт возьми, жареного гуся и наше доброе вино! Ох, господи, с каким удовольствием я бы прикончил того, кто придумал капусту! Я бы самого его в капусту изрубил, честное слово, — сладострастно продолжал он. — И еще этот Боэмунд все мешкает! Когда, наконец, он привезет за меня выкуп? Я устал торчать здесь!

— Боэмунд? — подпрыгнула Мадленка, внезапно все поняв. — Ты хочешь сказать, Боэмунд фон Мейссен?

— А ты его знаешь? — заволновался де Ланже, гремя цепями.

— Знал, — проворчала Мадленка. — Похоже, тебе не повезло, рыцарь. Товарищ твой умер. Он вез за тебя выкуп но по дороге сюда на него напали.

— Чего еще хорошего ждать от этих отродий сатаны! — вскричал крестоносец и в немногих весьма емких словах выразил все, что он думал о князе Диковском, ублюдке из ублюдков, короле Владиславе, еретике и литовском отродье, о Польше, положительно худшей из всех стран, где ему довелось побывать, и опять же о капусте, которую в недобрый час вывел какой-то негодяй, поклявшийся извести недержанием кишечника весь славный род де Ланже.

— Господи, как меня несет от этой капусты! — стонал крестоносец. — Какие только молитвы я не читал, ничего не помогает. Так, значит, Боэмунд погиб? Ох, упокой, господи, его душу! Лучший рыцарь был и товарищ — вернее не сыскать. Он бы точно меня выручил, я знаю. Как он умер?

Мадленка рассказала о своей встрече с Боэмундом, опустив подробности, по ее мнению, не относящиеся к делу, и, не удержавшись, поведала о том, как фон Ансбах явился из Торна за телами павших и что из этого вышло.

— Фон Ансбах — молодец, но Боэмунд был лучше, — заявил Филибер. — Веришь ли, сама смерть его сторонилась, ни разу не был он ранен, и никто не мог его одолеть в схватке. Я однажды видел, как он с одной мизерикордией — меч сломался — шутя разделался с тремя поляками. Честное слово!

Мадленка вздрогнула, вспомнив одновременно причитающего пана с лошадиным лицом и место, где она в последний раз видела мизерикордию. Господи, кто же мог решиться на такое, поднять руку на саму высокородную княгиню Гизелу Яворскую?

Ты чего дрожишь? — спросил рыцарь. — Ничего, — сказала Мадленка. — Ты что, меня видишь? — с внезапно пробудившимся любопытством спросила она. — Но как?

— Я сорок три дня уже торчу здесь, — горько промолвил рыцарь и зазвенел цепями. — Привык к темноте и вижу почти как днем. Как тебя звать, юноша?

— Михал Краковский. А за что ты здесь? Филибер хмыкнул.

— Попался на глаза людям князя, когда возвращался из родного Анжу в Малъборк.

— Это плохо, — посочувствовала Мадленка. — У тебя что, охранной грамоты не было?

— Была, — признался рыцарь, — но, похоже, я ее потерял.

— А Анжу — это где? — спросила Мадленка. — Далеко?

— Далеко, — вздохнул рыцарь.

— Ближе Парижа или дальше? Географические представления той поры были примерно таковы: если встать лицом к северу, то Иерусалим, град спасителя, будет примерно справа, а Париж, Мадрид, Лондон, Лиссабон — примерно слева. Земля плоская, и в ней три части: Европа, Азия и Африка.

— Дальше, — ответил рыцарь на вопрос Мадленки.

— И как же ты здесь очутился? — спросила Мадленка с легким укором.

Рыцарь вздохнул, и цепи протяжно зазвенели.

— Это долгая история, — сказал он. — Я вообще-то пятый сын в семье. Спервоначала определили меня в монахи, но тут я повздорил с настоятелем, толкнул его легонечко, а он возьми да помри. Старый был совсем.

— Да, — пробормотала Мадленка, — меня тоже хотели в монахи определить.

— Словом, не вышло из меня монаха, и пошел я в крестоносцы, — заключил Филибер. — Служу богу, искореняя ересь. А ты кто таков будешь?

— Похоже, что теперь уже никто, — вздохнула Мадленка.

— И за что же ты здесь сидишь? Поколебавшись, Мадленка начала рассказывать,

что с ней произошло с того дня, как мать-настоятельница покинула Каменки. Рыцарь заинтересовался, засыпал ее вопросами, и ей пришлось признаться, что она тоже была в караване.

— Вообще-то я не Михал Краковский, — сказала она. — Мое имя Михал Соболевский.

— Ну и ну! — воскликнул рыцарь, прицокнув языком.

Мадленка описала, как ее оглушили и, придя в себя, она обнаружила тело княгини Гизелы с кинжалом в груди и самозванку с искромсанным лицом. Филибер волновался, перебивал Мадленку, требовал уточнений, ругательски ругал Августа и Петра из Познани, затем умолк. Казалось, он крепко призадумался.

— Значит, — подытожил он, — тебя нашли там, возле двух трупов, и в сердце у княгини был твой нож. Так?

— Так, — подтвердила Мадленка, затаив дыхание.

— Эх, сюда бы Боэмунда, он бы мигом подсказал тебе, что делать, — вздохнул рыцарь. — Видишь ли, Мишель, не хочу хвастать, но в драке мне равных нет. А вот совет подать тебе дельный я вряд ли могу, не мыслитель я.

— И все-таки, что ты думаешь обо всем этом?

Цепи загремели во мраке.

— Думаю, — жалостливо сказал рыцарь, — что хорошо будет, если тебя сразу повесят.

Мускулы Мадленки напряглись, лоб и корни волос противно вспотели.

— Повесят? — пролепетала она.

— Да, — серьезно подтвердил рыцарь, — а то еще могут пытать — а Петр из Познани, я слышал, в этом деле мастер — или на кол посадят, как моего друга Ульриха из Наумбурга. Слыхал о таком?

— Нет, — призналась Мадленка, чувствуя в горле ком.

— Ульрйх, — продолжал рыцарь, — был двоюродный брат Боэмунда и его опекун. Боэмунд, надо тебе сказать, круглый сирота, и Ульрих был его единственным близким родственником, лет на десять старше или около того. Мы все трое были очень дружны. В Грюнвальдскую битву — ты о ней наверняка слышал — Боэмунд попал в плен, и долгое время мы даже не знали, жив он или мертв. Благодарение богу, мы отыскали его и заплатили за него выкуп, но для этого понадобилось несколько лет. Потом однажды отряд Улъриха в чистом поле встретился с поляками и вступил с ними в бой. В тот день удача отвернулась от нас. Ульриха схватили и привезли в Белый замок. Хозяин замка был самодур, без царя в голове, и он сказал, чтобы пленник целовал его сапоги, если хочет остаться в живых. Ульрих плюнул ему в лицо, и тогда его казнили. — Филибер тяжко вздохнул. — Боэмунд, когда узнал о его смерти, не сказал ни слова, но я-то лучше других знал, что это значит. — Мадленка затрепетала. — Он напал на замок, окружил его и предложил всем, кто захочет, беспрепятственно выйти за ворота до заката солнца, потому что после заката он возьмет замок приступом и не пощадит никого. Он дал рыцарское слово, что тех, кто пожелает уйти, он не тронет, в противном случае, сказал он, он клянется господом, что они все заплатят за то, что смотрели на смерть такого доблестного рыцаря и смеялись над ним, когда он умирал. Они и впрямь смеялись и бросали в него грязью, когда он в корчах испускал дух… Белый замок был хорошо укреплен, и его хозяева решили, что могут пренебречь угрозами Боэмунда. Никто не вышел из ворот, и ночью мы взяли замок и перебили всех, кого там нашли. Боэмунд приказал никого не щадить, мы и не щадили. Теперь и Боэмунда больше нет, значит, скоро наступит и мой черед.

Мадленка слушала рассказ, затаив дыхание. Теперь ей стало ясно, каковы были истинные причины жестокости, проявленной крестоносцами при взятии Белого замка; ведь никто из поляков и словом не упомянул об Ульрихе из Наумбурга и его страшной смерти. Жестокость и решимость Боэмунда одновременно испугали и восхитили ее; если бы она могла, она бы точно так же расправилась с теми, кто убил Михала и ныне стремился избавиться от нее. Но чтобы отомстить за него и за себя, она не имеет права умереть. А Петр из Познани обещал уже на следующий день приняться за нее… Нет, так нельзя, надо опередить его во что бы то ни стало и выйти отсюда.

— Послушай, рыцарь, — сказала Мадленка, — ведь ты же не хочешь околеть здесь в дерьме, а?

Филибер проворчал нечто нечленораздельное, что можно было при желании истолковать как согласие.

— И я тоже не хочу на кол, — продолжала Мадленка. — Надо нам подумать, как бы выбраться отсюда.

— Думаешь, я уже не думал? — насмешливо спросил крестоносец. — Двух тюремщиков задушил голыми руками, да меня все равно поймали и, видишь, даже в цепи заковали.

— А снять их нельзя? — спросила Мадленка.

— Я пробовал, — признался рыцарь. — Ничего не получается. Похоже, это миланское железо, черт бы его побрал. — Миланское оружие, броня и железные изделия славились по всей Европе.

— Значит, не получится? — горестно заключила Мадленка.

— Похоже, что так.

Мадленка села на полу, подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и задумалась. Нечаянно она хлюпнула носом.

— О, боже, — простонала она по-польски. — Как же здесь все-таки воняет!

Глава двадцатая,

в которой хитрость одерживает верх над силой

Главного стража подземелья Диковских звали Адамом. Это был невысокий, спокойный, медлительный и чрезвычайно опасный человек с пытливым взглядом холодных серых глаз и ухом без мочки. Подобно Петру из Познани, он не любил тратить слов попусту и ненавидел, когда его прерывали, особенно во время партии в кости с ксендзом Домбровским, и поэтому, когда их потревожил младший тюремщик, Адам уставился на него с плохо скрываемым раздражением.

— Убийца княгини буянит, — сообщил младший тюремщик. — Никак не можем с ним сладить.

— Иду, — проворчал Адам. — Не мухлюй без меня, отче! — И, опоясавшись на всякий случай мечом, пошел вслед за младшим тюремщиком и стражником, несущим дышащий жаром факел.

Они спустились по ступеням в подземелье, и, еще не войдя в него, Адам своим изощренным слухом уловил удары кулака по двери и брань, которой осыпал их узник.

— Эй, ты! — заорал Адам. — Чего тебе? Удары тотчас прекратились.

— Он мертвый! — взвизгнул мальчишка по другую сторону двери. Адам хорошо помнил его: щуплый юркий звереныш со сломанным носом и рыжими патлами, которому он собственно… ножно (так, кажется?) отвесил несколько хороших пинков, пока нового пленника волокли вниз.

— Кто мертвый? — крикнул Адам, досадливо морщась.

— Рыцарь! — завопил мальчишка. — Он воняет, он совсем протух! Уберите его отсюда!

— Это крестоносец? — в недоумении спросил Адам у своего подручного. — Ты его видел сегодня?

Младший тюремщик наморщил лоб, вспоминая..

— Я отнес ему суп из капусты утром. Кажется, он и впрямь не шевелился.

— Возись теперь с этой падалью, — буркнул Адам и злобно плюнул себе под ноги. — Ладно, ксендз как раз у меня. Чем скорее уберем мертвеца отсюда, тем лучше… Отпирай дверь.

Загремели засовы, дверь сладко зевнула и подалась. Мерцание факела осветило неприглядную внутренность подземелья, стены, покрытые плесенью, и бледное лицо мальчишки. Он молча отступил перед входящими.

— Господи, ну и вонища! — прошипел Адам.

Он, младший тюремщик и стражник с факелом подошли к неподвижной груде, лежавшей в углу, и тут Мадленка впервые разглядела Филибера. Здоровенный малый, заросший до середины щек жидкой курчавой бородой, в плечах — косая сажень, молчал и не подавал признаков жизни.

Адам брезгливо пнул его ногой и зажал нос.

— Протух, а? — радостно загоготал стражник.

— Однажды мы все протухнем, — одернул его Адам. Как и персонаж некоего французского фильма, он тоже считал, что юмор должен идти сверху вниз, а не наоборот. — Ладно. Забираем его.

Мадленка присела на корточки и зачерпнула с пола гореть вонючей жижи. Младший тюремщик возился с цепями. Вот левая рука Филибера де Ланже освободилась, вот спали цепи с правой. Теперь или никогда.

— А-а-а! — заорала Мадленка и метнула горсть дерьма в лицо Адаму.

Видавший виды страж не был готов к такому нападению. Он вскрикнул и попятился, и в это мгновение чудесным образом оживший рыцарь что было силы хватил кулаком в висок младшего тюремщика, и тот свалился замертво. Мадленка бросилась на стражника, выхватила у него факел и ткнула огнем в волосы врага. Стражник загорелся и с дикими криками заметался по подземелью. Адам, протерев глаза, выхватил меч и бросился на Мадленку, но железные пальцы крестоносца стиснули его запястье. Обернувшись на противный хруст, Мадленка впервые в жизни увидела, как один человек только с помощью собственной силы ломает другому кости. Мучения Адама длились недолго: Филибер де Ланже отобрал у него меч.

Воя от боли, Адам упал на колени, и Филибер ударил его мечом по голове с такой силой, что до половины рассек череп. Похоже, гнилая капуста только пошла богатырю-крестоносцу на пользу. Меч застрял в черепе Адама и не желал выниматься, тогда крестоносец поставил одну ногу на плечо тюремщику и с силой оттолкнул его, высвободив лезвие.

— Скорее, Филибер, бежим! — крикнула Мадленка.

Она несла факел, отбрасывавший на ступени причудливые тени, Филибер шел следом. Перед уходом он все-таки не удержался и проткнул насквозь горевшего стражника. — Сюда!

Навстречу им бежало трое или четверо вооруженных людей. Мадленка метнулась к стене. Пот тек ей в глаза и щипал их, но она видела, как Филибер положил двоих противников с первого удара. Последний резво отскочил назад и, сорвав с пояса кошкодер — страшное оружие: шар на палке, весь утыканный острыми шипами, — молодецки взмахнул им. В следующее мгновение он, получив удар мечом в живот, рухнул наземь, а Филибер, выхватив у него кошкодер, раздробил им врагу череп.

— Скорее, Филибер!

Они преодолели еще несколько ступеней, распахнули дверь и оказались во дворе, где слуги, заметив их, подняли крик. Филибер бросился обратно, заложил дверь засовами, и они побежали снова. Два или три раза им по пути попадались люди, и тогда Мадленка предоставляла действовать своему спутнику. Он убивал, как бык, полагаясь только на силу; то бил кошкодером, то разил мечом, и все это с каким-то недюжинным хладнокровием, за которое Мадленка невольно его зауважала. Бросившись к очередному выходу, они оказались на стене замковых укреплений. Внизу, во дворе, бегали и суетились люди князя, иные показывали пальцем на две маленькие фигурки, стоявшие высоко на замковой стене.

— Делать нечего, — сказал Филибер, — придется прыгать в ров. — Он обернулся к Мадленке и без предисловий прижал ее к груди с такой силой, что у нее затрещали кости и она охнула. — Что бы ни случилось, Мишель, я тебе вечно буду благодарен за то, что ты вытащил меня из этого каменного мешка. С богом!

Он швырнул вниз меч, метнул кошкодер и с места прыгнул в ров. Мадленка разбежалась и, отбросив в сторону факел, кинулась за ним, когда дверь уже подавалась под ударами.

Вода во рву была холодная и отдавала нечистотами. Мадленка кое-как выбралась на берег, отряхнулась по-собачьи и огляделась в поисках своего спутника. Мимо ее лица пролетела стрела. Лапища Филибера рванула ее в сторону: еще две стрелы легли в землю.

— Рано останавливаться! — простонал Филибер, подхватывая с земли кошкодер. Меч утонул во рву. — Если мы доберемся до леса раньше их и если они не догадаются взять собак, мы спасены.

— Но куда же мы пойдем? — прокричала Мадленка, бросаясь за ним.

— Как куда? — удивился рыцарь. — В Мальборк! Шевелись, Мишель, еще рано заказывать по нам поминки!

Мадленка обернулась и увидела всадника, мчащегося на них во весь опор.

— Берегись! — закричала она.

Филибер откатился в сторону, едва не угодив под копыта лошади, взмахнул кошкодером и метнул его во всадника, как ядро. Шар, усеянный шипами, угодил человеку прямо в грудь, он покачнулся и стал сползать с седла. Лошадь взвилась на дыбы и стала танцевать на месте. Филибер бросился к ней, вытащил тело противника из стремян, легко вскочил в седло и подал руку Мадленке, помогая ей запрыгнуть.

— Сегодня наш день, Мишель!

И лошадь, понукаемая двумя всадниками, галопом поскакала по направлению к лесу и свободе.

Леса они достигли благополучно, но до свободы было далеко и через четыре дня после описываемых событий. Дело в том, что, свернув с дороги из боязни быть узнанными, Филибер и «Мишель» попросту заблудились.

На третий день лошадь стала хромать, и они убили ее, зажарили мясо и поели. Дальше приходилось идти пешком. Они взяли с собой сколько могли унести конины и отправились в путь, рассчитывая каким-то образом добраться до замка Торн, первой пограничной крепости крестоносцев. Впрочем, Мадленка не оставляла надежды вернуться в Каменки — единственное место на целом свете, где она бы чувствовала себя в безопасности.

Мадленке было не привыкать ходить на своих двоих, но вот анжуйский рыцарь ходоком оказался не таким хорошим, как бойцом. И то сказать: на ногах у него после темницы были сплошные волдыри, и спутникам то и дело приходилось останавливаться, чтобы дать Филиберу отдохнуть. Вдобавок характер у рыцаря оказался вздорный, заносчивый и гордый, и Мадленке с ее строптивым нравом было нелегко с ним ужиться. По словам рыцаря, лучшие люди на свете живут в Анжу и ничто под луной не сравнится с тамошним вином.

Когда Мадленка вполне резонно спрашивала его, какого черта тогда он оставил край лучших людей и приволокся в земли, где даже не растет виноград, Филибер искренне обижался. Он имел привычку в пути распевать во все горло песни своей родины — похвальное свидетельство патриотизма, но совсем неуместное тогда, когда тебя повсюду ищут, чтобы убить.

Про себя Мадленка прозвала своего спутника Вонючкой, ибо даже купание во рву не пошло ему на пользу, и Лягушонком — за прозрачные глаза навыкате, до странности напоминавшие лягушачьи. Все в Филибере было подогнано по размеру его роста: длинные руки, длинные ноги, резкие черты лица, огромный орлиный нос и большой ярко-алый рот, растягивающийся до ушей.

Острый подбородок то и дело выпячивался вперед, светлые глаза надменно глядели из-под выпуклых век, а каштановые волосы и борода сами собой вились мелким бесом, наполняя Мадленку с ее прямыми обвисшими прядями тихой завистью. Анжуец был громадный, как скала, могучий и в доспехах, должно быть, смотрелся совершенно устрашающе, но вот разумом он явно не вышел.

Когда Мадленка замечала, что они, судя по всему, идут не туда, он безропотно соглашался поменять направление, в результате чего они на следующее утро оказывались там же, откуда пришли. При этом анжуец считал себя несравненным поводырем, и дошло до того, что Мадленку начало тошнить от его бахвальства.

Он был по-детски беспечен и, если бы ей пришло в голову одолжить у него кошкодер, чтобы врезать ему между глаз, он дал бы ей его не задумываясь; но с другой стороны, Мадленка и мысли не допускала о том, чтобы бросить его одного и искать дорогу самой, хотя порой он бывал просто невыносим. Утром пятого дня они сидели под большим дубом, обсуждая дальнейшие действия.

— Ты же говорил, что знаешь эти места, — отчаявшись, сказала Мадленка.

— Да? — Анжуец задумался, затем высморкался, зажав одну ноздрю, да так, что чуть не зашиб ее содержимым бедную Мадленку насмерть. — Я три года здесь не был. Говорю же тебе, я возвращался…

— Слышал уже, — прошипел «Мишель», не менее сорока раз вынужденный ранее прослушать историю странствий Филибера де Ланже в различных вариациях. Филибер получил наследство после того, как четверо его старших братьев умерли, не оставив после себя потомства, и совершенно не знал, что делать с этим внезапно свалившимся на него богатством.

— Я еще не рассказывал тебе о корабле, — радостно встрепенулся Филибер. — Я говорил тебе, что у меня морская болезнь?

Мадленка, обхватив руками голову, злобно взглянула на него исподлобья.

— Так ты не знаешь, как нам добраться до Торна? — спросила она напрямик.

— Ну, я этого не говорил, — важно промолвил Лягушонок, глянул на ладонь и приготовился что-то добавить, но неожиданно умолк. На запястье виднелась кровоточащая царапина, и Мадленка сначала даже не поняла, отчего ее спутник вдруг запнулся и побледнел.

— Что такое? — спросила Мадленка.

— Кровь, — слабым голосом промолвил рыцарь. — Я ранен!

— Ты? — удивилась Мадленка. — Да ведь это царапина. Наверное, порезался, когда веток набирал для костра… Эй, Филибер!

— Что-то мне нехорошо, — пролепетал рыцарь.

— Да что с тобой? — вскричала Мадленка. — Это же всего лишь царапина!

— Надо мной всегда смеялись, — стонал рыцарь, чье лицо на глазах становилось пепельным, — все братья, потому что я… я… не выношу вида своей крови… Ох, как мне дурно.

Мадленка заметалась.

— Филибер! — сказала она. — Да ведь ты самый храбрый, самый сильный человек из всех, кого я знаю! — Она говорила совершенно искренне. — Вспомни, как ты изрубил этих мерзавцев! А тут какая-то царапина, подумаешь, ну, немножко крови вытекло, ну и что?

— Так ведь это моя кровь, — простонал бедный анжуец. — Моя!

Мадленка замерла на месте. Она отказывалась верить своим глазам, отказывалась верить своим ушам, но не признать очевидное было невозможно. Ее спутник, такой большой, такой сильный, — такой мужественный, на поверку оказался обыкновенным трусом. Ум Мадленки не мог примириться с этим, но, что бы она ни сделала, факт оставался фактом. Рыцарь лежал на траве с несчастным видом, слабо моргая глазами. Он походил на поверженного Самсона, правда, еще волосатого, и Мадленке неожиданно стало его жаль. — Ладно, — сказала она. — Я иду за водой.

Она взяла флягу, оставшуюся от убитого кошкодером всадника, и через кусты двинулась к ручью, журчавшему в нескольких десятках шагов от их поляны.

Мадленка не дошла до ручья. Сначала она обнаружила, что лежит, зачем-то уткнувшись лицом в землю, потом чьи-то грубые руки схватили ее за шиворот и поволокли. Она сопротивлялась, царапалась, но все было бесполезно. Наконец ее отпустили, и Мадленка кубарем покатилась по траве. Краем глаза она увидела лошадиные копыта, множество копыт, и сообразила, что, пока они с Филибером прохлаждались под дубом, забыв об осторожности, их окружили. Медленно, очень медленно Мадленка подняла голову — и увидела на светлой в яблоках лошади, впереди всех, синеглазого Боэмунда фон Мейссена в белом плаще с черным крестом.

Глава двадцать первая,

содержащая весьма занимательное рассуждение о веревках

Вид крестоносца не предвещал ничего хорошего, и Мадленка сразу же это поняла. Глаза Боэмунда потемнели: он явно узнал ее — вернее, его, ибо Мадленка до сих пор была в мужском платье. Оставалось уповать только на то, что славный рыцарь не будет в обиде на человека, как-никак спасшего ему жизнь.

— А, — только и сказал крестоносец. — Рыжий мальчик!

— Это я его нашел, — бодро отрапортовал круглолицый упитанный оруженосец, тот самый, что приволок Мадленку за шиворот, как собачонку.

— Очень хорошо, Рупрехт, — одобрил Боэмунд фон Мейссен. — Помнишь меня? — обратился он к Мадленке.

Она хотела ответить: «Вашу милость забыть невозможно», и это, разумеется, было чистейшей правдой, но на Мадленку, бог весть отчего, напала ужасная икота. Под беспощадным взглядом этих глаз, сделавшихся почти изумрудными, Мадленка чувствовала себя невыносимо беззащитной. Разом вспомнились ей и ее неуместно запанибратское, в общем-то, обращение с раненым, и обещание Боэмунда, который никогда не бросал слов на ветер, что она еще раскается в помощи ему. Мадленка убеждала себя в том, что она не сделала крестоносцу ничего плохого, но он, похоже, так не думал. Надо было во что бы то ни стало оправдаться, сказать что-то в свою защиту, причем немедленно.

— Ик, — выдавила из себя Мадленка. — Ик, ик, ик!

— Что с ним делать, ваша милость? — осведомился кнехт Рупрехт.

— Повесить, — коротко сказал Боэмунд. Нет слов, синеглазый оказался закоренелым негодяем, то есть именно тем, кем он, судя по рассказам, и должен был быть. Мадленка в ужасе затрясла головой, желая доказать, что ее нельзя вешать, потому что она, во-первых, все-таки помогла крестоносцу, а во-вторых, без нее бы его друг и товарищ по оружию наверняка сидел бы в темнице до второго пришествия; но Боэмунд не обратил на ее отчаянные жесты никакого внимания.

— А может, просто перерезать ему горло? — предложил Рупрехт, видимо, отличавшийся от природы особой сердобольностью.

— Нет уж, — глумливо сказал Боэмунд, — я дал этому юноше рыцарское слово повесить его, если он мне попадется, и от клятвы своей отступать не намерен… Веревку сюда.

Мадленка только икнула и в страхе вытаращила глаза. Второй оруженосец, повинуясь приказу господина, уже доставал веревку. Она была белая и длиннющая, и при желании — так показалось Мадленке — на ней можно было перевешать весь Краков. Мадленка представила себе, как на конце этой веревки она прямиком отправится в рай, не отомстив за Михала, и закоченела. Она умоляюще скосила глаза на рыцаря (Рупрехт крепко держал ее за волосы, не давая пошевелиться), однако Боэмунд и ухом не вел. Прочие крестоносцы спокойно наблюдали за происходящим. И подумать только, что на расстоянии полета стрелы от нее сидит Вонючка, он же Лягушонок, со своей дурацкой царапиной, и… Второй оруженосец подобрал щепотку земли и сунул ее Мадленке.

— Это для защиты от ада, — объявил он; ведь ее вешали, не позвав к ней священника.

Мадленке сделалось совсем нехорошо от такой заботы. Рупрехт поднял ее и потащил к веревке, болтающейся на суку дерева. И в этот момент у бедной Мадленки наконец прорезался голос.

— Анжу, ко мне! — заверещала она, вырываясь из рук цепкого Рупрехта. — Спаси меня скорее, меня убивают! На помощь, друг, на помощь!

— Убивают! — пискнула она еще раз после того, как Рупрехт огрел ее по шее и у нее аж потемнело в глазах.

— Вот проклятое отродье, — проворчал кнехт, затягивая петлю на ее шее. Другой конец веревки был перекинут через сук и приторочен к седлу лошади, на которую сел второй оруженосец; и, едва он дал бы шпоры благородному животному, бренной жизни Мадленки пришел бы конец. Рупрехт взглянул на своего подручного и хотел уже поднять руку, приказывая ему сняться с места, но не успел сделать этого. В кустах послышался такой треск, словно сквозь них ломилось стадо диких быков, и весь исцарапанный, с налитыми кровью глазами, Филибер де Данже выскочил на поляну, держа в руке кошкодер. Первым ударом он отправил к праотцам подлизу Рупрехта, вторым уложил лошадь, тащившую веревку, так что всадник, охнув, вылетел из седла и в беспамятстве сполз на землю. Сук с треском сломался, и Мадленка рухнула к подножию дерева, синея, хрипя и тщетно силясь снять с шеи почти затянувшуюся петлю.

— Убью! — зарычал Филибер и бросился на Боэмунда, который уже выхватил меч, но внезапно Лягушонок остановился и, увлекаемый кошкодером, сделал пол-оборота вокруг себя.

— Это же брат Филибер! — крикнул кто-то из крестоносцев. — Анжу, ей-богу! Это он!

— Черт возьми! — проревел Филибер, опуская кошкодер. — Что здесь происходит? Я думал, моего друга убивают!

Боэмунд перевел взор на Мадленку, которая никак не могла ослабить петлю.

— Это твой друг? — спросил он с расстановкой и голосом, не сулившим добра решительно всем друзьям Филибера.

— Ну да! — подтвердил счастливый Лягушонок. — Мишель помог мне бежать из этого чертова подземелья. Если бы не он, я бы пропал, ей-богу! Постой, да ты что, хотел его повесить? За что?

Мадленка наконец стащила с шеи поганую веревку и с клекотом втягивала в себя воздух, не в силах вымолвить ни слова.

— Ни за что! — прохрипела она, так как Боэмунд не торопился с ответом. — В него бесы вселились! — тыча пальцем в крестоносца, добавила она, что на современном языке означает: «У него крыша поехала».

— Ну-ну, — примирительно сказал Филибер, потрепав ее по плечу. — Бывает. Брат Боэмунд погорячился.

— Я ему ничего плохого не сделал! — огрызнулась Мадленка. Если бы взгляды обладали способностью убивать, храбрый рыцарь Боэмунд фон Мейссен давно бы уже лежал мертвым; но на него, похоже, такие вещи не действовали.

— Я рад, что ты вырвался оттуда, — спокойно сказал он, обращаясь к Филиберу, — но какого дьявола ты уложил моего оруженосца?

— А это был твой оруженосец? — искренне удивился Филибер. — Прости, брат, я не знал. Я решил, что Мишеля нашли люди князя, ну, и поспешил сюда.

Крестоносцы окружили Филибера; некоторые спешивались, чтобы обнять его и выразить ему свою радость по поводу того, что он снова с ними. Оказалось, они направлялись в резиденцию князя Диковского, чтобы силой или иным способом отбить своего товарища.

— А я думал, ты мертв! — сказал Филибер Боэмунду. — Мальчишка мне рассказал, как он встретил тебя на дороге.

— Я и сам не чаял увидеть тебя живым, — коротко отвечал Боэмунд, но при этом метнул на Мадленку такой взгляд, что она от греха подальше поспешила укрыться за широкой спиной Филибера. — Однако, раз уж мы нашли тебя, можно ехать обратно в Мариенбург. Аренвальд, коня брату Филиберу!

— И коня моему другу Мишелю! — рявкнул Филибер.

На лице Боэмунда отразилось удивление, смешанное с замешательством.

Ты собираешься взять этого юношу с собой? — вежливо поинтересовался он. — Скажи,

для чего?

— Потом объясню, — отмахнулся Филибер. — Скажи, это ведь нас обвиняют в том, что мы убили мать Евлалию?

— Да, это так, — помолчав подтвердил Боэмунд.

— А мальчишка видел, что это были другие.

— Кто? — быстро спросил крестоносец.

— Он почти нашел их, да с ним приключилась неприятность. Это долгая история, и, я думаю, магистр и комтуры должны выслушать его. Кстати, его зовут Мишель Соболевский.

— Хорошо, — после недолгого молчания сказал Боэмунд и, подъехав к Мадленке, вгляделся в нее своими загадочными лазоревыми глазами. — Можешь взять лошадь оруженосца Рупрехта, она ему больше не понадобится. Адальберт, ты погрузишь бренные останки кнехта Рупрехта на своего коня… Вальтер может держаться в седле? — Вальтер был второй оруженосец, только пришедший в себя от удара.

— Может, да вот лошади у него больше нет, — бойко отозвался кто-то. — Что за удар, бог мой! Брат Филибер, как всегда, показал себя.

— Ладно, — сказал синеглазый, — ничего не поделаешь, пусть Вальтер едет на лошади с Иоганном. В путь, братья.

— В путь! — заорал Филибер и, засвистев по-разбойничьи, поскакал вслед за свои другом. Мадленка, надувшись, ехала в хвосте отряда крестоносцев, с тоской понимая, что деться ей некуда.

К вечерне они уже расположились на ночлег в Торне, где их поджидал фон Ансбах. Узнав, что анжуец вернулся целым и невредимым, он на радостях выкатил из подвалов бочку вина.

Едва Мадленка подкрепилась, ее вызвал к себе Филибер де Ланже и учинил ей допрос с пристрастием, допытываясь, что такого она сделала фон Мейссену, за что он ее так ненавидит. Мадленка честно рассказала, как она позаимствовала у раненого мизерикордию и какими словами они обменялись в сердцах, — мелочи, которые она за ненадобностью опустила, повествуя в подземелье о своих приключениях.

— Почему он так. взъелся на меня? — закончив свой рассказ, спросила она.

Филибер де Ланже рассеянно барабанил пальцами по столу.

— Потому что ты видел его слабым, и он не скоро это забудет. — Он положил руку на плечо «Михалу», смотревшему на него жалобными круглыми глазами. — Послушай моего совета, Мишель: держись от брата Мейссена подальше. Если Боэмунд кого невзлюбит, этому человеку не жить.

У Мадленки душа ушла в пятки — так серьезно и торжественно ее новый друг произнес эти слова; да и, по правде говоря, сам Боэмунд отнюдь не производил впечатления человека, с которым можно шутить.

— Я еще не поблагодарил тебя за то, что ты спас меня, — неловко сказала Мадленка.

Лягушачьи глаза засветились радостью.

— Это пустое. Я ничего особенного не сделал, Мишель. Жаль, конечно, кнехта Рупрехта, — «И вовсе не жаль: поделом ему», подумалось Мадленке, — но он сам виноват. Упокой, господи, его душу, — Филибер перекрестился и нечаянно рыгнул, отчего Мадленка подскочила на месте. — И никого здесь не бойся. Помни: ты мой друг, и я тебя в обиду не дам. — Он смущенно улыбнулся. — И никому не рассказывай, ну, про царапину, хорошо? Я и сам понимаю, что это глупо, но поделать ничего не могу.

Мадленка поклялась Лягушонку, что ничего никому не скажет, и с легкой душой отправилась спать.

Глава двадцать вторая,

в которой Мадленка прибывает в Мальборк

Через два дня отряд Боэмунда сушей вернулся в Мариенбург, среди поляков более известный под названием Мальборк. Когда Мадленка впервые увидела бурые башни неприступной крепости, вырисовывающиеся вдали, ею овладело напряженное любопытство. От деда она слышала, что Мальборк — твердыня, не имеющая себе равных; одиннадцать лет тому назад после Грюнвальдской битвы король Владислав попытался взять ее приступом, но потерпел неудачу и вынужден был снять осаду. Мальборк расположен на берегу реки Ногата, притоке Вислы; по существу, это не один замок, а три, встроенные друг в друга и окруженные мощными стенами укреплений. Вблизи крепость выглядела еще внушительнее, чем издали; она подавляла своими размерами, и город, лепившийся к ее изножию, совсем терялся в ее тени.

Мадленка уже знала, что вход в замок женщинам строго-настрого запрещен, и сердце ее радостно трепетало, когда она предвкушала свое появление среди этих стен. Никакого кощунства Мадленка в этом не усматривала — ведь в конце концов крепость носила священное для крестоносцев имя Марии, а Мария было вторым именем Мадленки, и святая же Мария была небесной ее покровительницей. И раз уж судьба сама занесла ее сюда, было бы грех этим не воспользоваться.

Отряд рыцарей миновал посад и стал подниматься к замку. По дороге им попадались по большей части солдаты и священники — сразу же было видно, что поблизости расположено сердце ордена, основные его казармы. Замок, выстроенный из алого кирпича, к удивлению Мадленки, производил скорее радостное, чем тягостное впечатление. Копыта лошадей прогрохотали по спущенному подъемному мосту. Во дворе рыцари спешились, и подбежавшие конюхи приняли лошадей. Мадленка огляделась. Вокруг было множество народу; фон Мейссен и Филибер, в Торне переодевшийся в подобающую его званию одежду, попали в гущу любопытствующих рыцарей, жадных до новостей. Мадленку в мужском платье тоже не обошли вниманием; многие недоумевали, что тут делает этот никому не известный рыжий юноша, но решили, что это, должно быть, либо пленник, либо шпион крестоносцев, оказавший им важные услуги. Мадленка недолго пробыла во дворе: Филибер де Ланже (теперь у нее язык не повернулся бы назвать его Лягушонком и тем более Вонючкой), переговорив о чем-то с Боэмундом, подошел к ней и повелительно бросил:

— Следуй за мной!

Мадленку отвели в маленькую, но опрятную комнату, где не было ничего, кроме кровати, распятия на стене и простой деревянной скамьи.

— Великий магистр в отъезде, — сказал Филибер на прощание, — его замещает великий комтур Конрад фон Эрлингер. Мой слуга принесет тебе приличную одежду и все, что ты захочешь; комтур наверняка пожелает побеседовать с тобой. Веди себя прилично и, бога ради, — Филибер понизил голос, — не попадайся Боэмунду на глаза, не то не оберешься хлопот.

— Хорошо, — сказала Мадленка со вздохом.

Когда Филибер ушел, Мадленка побродила немного по комнате. Единственное окно выходило на реку, в которой отражались фантастической красоты башни замка. Мадленка вздохнула; в это мгновение она бы отдала всю эту красоту за то только, чтобы оказаться дома, в Каменках, где нет реки, а есть только один колодец, да и сама усадьба может лишь с натяжкой считаться замком.

Помолившись деве Марии и попросив охранять ее впредь, Мадленка села на кровать. Перина оказалась мягкой, и тощий зад Мадленки прямо-таки тонул в ее великолепии. Не помня себя от восторга (Еще бы! Наконец-то у нее есть своя кровать, не пучок грязной соломы, а именно кровать со всеми причиндалами!), Мадленка попрыгала на перине, пощупала ее, помяла руками и пришла к выводу, что эти чертовы немцы

недурно устроились. Она была права: орден имел монополию на торговлю на своей территории, из каковой торговли извлекал огромные прибыли. В тогдашней Европе он был единственным среди рыцарских орденов, вообще не имевшим никаких долгов.

Вдоволь налюбовавшись роскошной постелью, которую ей отвели, Мадленка еще раз обошла комнату, заглянула даже под кровать и обнаружила под нею в дальнем углу мышиную нору. После чего Мадленке стало скучно, и она совсем уже собиралась отправиться на поиски кого-нибудь, но тут дверь растворилась, и вошел невзрачный детина с птичьим носом, крошечными глазками и остриженными в кружок волосами. В руках он тащил ворох одежды. Детина стал перед Мадленкой навытяжку и воззрился на нее сверху вниз.

— Одежа тут для вашей милости, — хриплым голосом объявил детина.

Мадленка таращилась на него, и ужас все глубже проникал в ее существо, когда она сообразила, что детина послан, чтобы помочь ей переодеться, что он не уйдет, пока она не облачится в это дорогое, но совершенно бесполезное в ее положении тряпье, ибо, как только он увидит — увидит — увидит, что она не мальчик, а женщинам в замок вход запрещен — а помощи ей ждать совершенно неоткуда — то, пожалуй, в нынешних обстоятельствах она еще пожалеет, что Боэмунд не успел ее повесить. Мадленке тут же захотелось выскочить в окно, но оно было, во-первых, высоко, а во-вторых, забрано частым переплетом. Ах, святая Мария, небесная покровительница, где ты?

— Если ты думаешь, — проворчал детина, — что я буду помогать тебе с одежей, будто ты какой граф или рыцарь, ты здорово ошибаешься, сударь. На, разберешься сам, — и он бросил одежду на постель. — Есть хочешь?

— Хочу, — пролепетала Мадленка, у которой в голове не укладывалось, что она спасена.

— Ну, то-то же, — заключил детина и оглядел ее,

но без прежней неприязни. — Это правда, что ты брату Филиберу из плена бежать помог?

— П-правда, — икнула Мадленка.

— Ну, добро, — заключил парень, и, когда он скрылся за дверью, в комнате сделалось намного светлее.

Мадленка поспешно переоделась в предложенную ей одежду, судя по всему, рассчитанную на пажа или трубача. Кафтан был лиловый, как и штаны, и украшенный золотыми кистями. Мадленка ощупала свою старую одежду, отложила библию матери-настоятельницы, — пергамент почти не пострадал от воды, когда она прыгнула в ров, а рубашку, принадлежавшую брату, спрятала между подушками постели. Вскоре явился детина, таща поднос с кушаньями, которыми можно было накормить дюжину солдат.

— Лопай, — милостиво разрешил он, — пока Конрад тебя к себе не потребовал.

Брезгливо покривившись, он сгреб старую одежду Мадленки и исчез.

Мадленка поела, выпила вина, полюбовалась из окна на реку, после чего захотела выйти прогуляться, но не тут-то было: дверь оказалась заперта снаружи. Помянув всех крестоносцев нехорошим словом, Мадленка в унынии села на постели и, уперев локти в колени, обхватила ладонями виски. Солнце на четверть опустилось в прозрачную воду Ногаты, когда дверь наконец открылась и детина появился на пороге. Он застал дивную картину: Мадленка в тоске подкармливала мышь хлебными крошками. Завидев большого человека, мышь удрала под кровать и забилась в нору.

— Эй, рыжий, — хрипло сказал детина, — великий комтур ждет тебя.

Мадленка сердито почесала нос, на котором начала образовываться горбинка, и нехотя двинулась за детиной. Их шаги отдавались гулким эхом под сводами замковых переходов. «Я — Михал Краковский, тьфу, Соболевский. Я не сделала ничего плохого. Я только расскажу им то, что со мной произошло, и на этом все закончится. Филибер обещал, что защитит меня. — Тут в ее душе шевельнулось неприятное воспоминание о синеглазом, который тоже обещал, но совсем другое. — Нет, лучше ни на кого не рассчитывать. Только на себя… Святая Мария, помоги мне!»

Детина обогнал Мадленку и теперь ждал ее у входа в зал.

— Дальше сам, — прохрипел он и, прежде чем раствориться во мраке, добавил: — Смотри великому комтуру прямо в глаза и не перечь ему, он этого страсть как не любит!

Мадленка вошла в зал, сделала несколько шагов — и обомлела. Первым ее побуждением было броситься обратно, туда, откуда она явилась, вторым — стать невидимой, но она поборола себя и храбро двинулась вперед, пока не дошла до середины зала. Он был огромен, и высокие его своды терялись в полумраке. Заходящее солнце, соперничая со светом масляных ламп и свечей, ломилось в окна, озаряя пугающе неподвижные фигуры сидящих рыцарей, которых здесь собралось, пожалуй, не менее сотни. Мадленка обежала взглядом лица, задерживаясь на знакомых. Филибер… Фон Ансбах… Комтур Боэмунд фон Мейссен… Филибера, в роскошной одежде и чисто выбритого, она едва узнала. Фон Ансбах показался ей багровее, чем обычно, а статный, светловолосый, синеглазый, с черными ресницами Боэмунд в белом, шитом серебром, был хорош — глаз не отвести. Среди всех присутствующих рыцарей он, пожалуй, был самым красивым, а Мадленка при виде своего врага ощутила некоторое — не то покалывание, не то стеснение… — словом, непривычное волнение где-то у сердца, а может, и в нем самом, пес его разберет. С усилием оторвав взгляд от Боэмунда, она уставилась на человека, сидевшего прямо против него. Лицо человека избороздили уродливые шрамы, пытливые глаза глубоко сидели в глазницах, очень коротко стриженные черные с проседью волосы почти не скрывали кожу черепа. Черты скорее правильные, но в угрюмом выражении лица было нечто, наводящее оторопь. Человек был одет в темное платье, под горлом блестела дорогая пряжка полукафтанья. На левой руке неизвестного не хватало двух пальцев, и Мадленка, не отрывая глаз от нелепо торчащих обрубков, неловко поклонилась. Первым заговорил неизвестный.

— Это он? — отнесся он к Филиберу. Анжуец подался вперед и прочистил горло.

— Да, брат Конрад.

Черные глаза впились в лицо Мадленки, и она заметила, что ей сразу же стало как-то трудно дышать. Она догадалась, что перед нею был великий комтур, и, не зная, что делать с руками, заложила их за спину.

— Мы выслушали братьев Боэмунда и Филибера, — сказал Конрад фон Эрлингер удивительно мягким, спокойным голосом, который тем не менее отчетливо разносился по всей зале, — и вызвали тебя, чтобы послушать, что ты можешь нам сообщить, мальчик. Это правда, что ты видел людей, которые убили мать-настоятельницу Евлалию?

— Нет, — сказала Мадленка, — не совсем. Но я… Ты знаешь, что в этом преступлении обвиняют наших братьев?

— Да, мне это известно.

Так что же? Это были они или нет? Говори правду.

— Нет, — пробормотала Мадленка, теряясь, — дело в том, что я…

Она замялась. Как им объяснить, что она видела нападающих лишь издали и на долю мгновения и ни в чем не уверена? А если великий комтур подумает, что она лжет, что с ней будет? От такого человека можно ожидать чего угодно.

— Не забудьте про двести флоринов, — ввязался зачем-то фон Ансбах, хотя его никто об этом не просил.

Великий комтур раздвинул в стороны губы и оскалился. Очевидно, это была его улыбка.

— Ты знаешь, юноша, что за твою голову объявлена награда? Князь Август Яворский, — это имя он произнес с легким презрением, — пообещал двести флоринов тому, кто приведет тебя живого или мертвого.

Мадленка, наморщив лоб, подумала, что за двести флоринов можно было бы купить еще одни Каменки. Надо сказать, что она была скорее польщена, чем обеспокоена.

— Князь Август погорячился, — заметила она. — Я столько не стою.

«А гораздо больше, — добавила она про себя, — и не ему судить об этом».

Кое-кто из рыцарей позволил себе улыбнуться. Великий комтур недовольно оглянулся.

— Кто ты, юноша, и как тебя зовут? Мадленка глубоко вздохнула. Вот оно, начинается.

— Я — Михал Соболевский, — заявила она. Великий комтур безмятежно изучал ее лицо своими черными глазами, но Мадленка даже бровью не повела.

— Знакома ли тебе некая Мадленка Соболевская?

— А как же! — весело сказала Мадленка. — Само собой, знакома, знакомее не бывает!

— За что же ты убил ее?

— Это никак невозможно, ваша милость, — рассудительно отвечала Мадленка. — Мадленка Соболевская — самый близкий и дорогой мне человек во всем белом свете, и я ни в коем случае не стал бы брать на душу такой страшный грех.

— Однако, — желчно продолжал комтур, подавшись вперед, — ты все-таки убил ее.

— Это не Мадленка Соболевская, это самозванка, принявшая ее имя. Уж я-то ни с кем Мадленку спутать не могу, ваша милость. Слишком уж хорошо я ее знаю.

Комтур откинулся назад и поглядел в упор на Боэмунда фон Мейссена. Синеглазый в ответ только улыбнулся, не разжимая губ.

— Хорошо, юноша, — велел Конрад фон Эрлингер. — Рассказывай, что с тобой произошло, с самого начала, ничего не упуская; и горе тебе, если я уличу тебя во лжи!

Глава двадцать третья,

в которой мышь становится очевидцем прелюбопытного происшествия

Мадленка начала с самого начала — с того утра 10 мая, когда жизнь казалась такой простой и надежной и ничто еще не предвещало трагедии. Она рассказала о сестре Урсуле и о матери Евлалии, вспомнила даже дрозда с желтым клювом. Ей приходилось все время следить за собой, чтобы не проговориться и не обронить нечаянно «я» вместо «она»; но, раз уж сам великий Юлий Цезарь сумел сочинить записки о себе, любимом, от третьего лица, то она, Мадленка, и подавно справится с такой задачей.

— Когда мы были над оврагом, я решил, что пора возвращаться, — рассказывала Мадленка. — Я спешился, чтобы в последний раз обнять сестру, и тут на нас напали.

Она поведала про то, как похоронила убитых, опустив эпизод с телом брата, привязанным к дубу, только сказала, что вытащила стрелу из тела «сестры» и сохранила ее. Описала бродяг, которые погибли, свою встречу с Боэмундом, выпустив большую часть фраз, которыми они обменялись; рассказала про вторую стрелу, которая ее поразила, почему она и решила во что бы то ни стало отыскать князя Августа.

Далее последовало описание встречи с Августом, появление самозванки и ее обличительные речи (в этом месте у комтура задергалась щека), раскопанное погребение и встреча с людьми из Торна. Мадленка, ничего не скрывая, поведала и о разговоре с кузнецом Даниилом из Галича, упомянула о четках настоятельницы, неизвестно как оказавшихся у служанки литовской панны, и о том, как она решила расставить самозванке ловушку и чем все это закончилось.

Глянув на зарумянившееся лицо Филибера, Мадленка пощадила его самолюбие и не стала живописать вонь в подземелье, только вкратце объяснила, как им удалось бежать оттуда и как неподалеку от границы их нашел отряд фон Мейссена, тактично обойдя при этом также момент со смертельной царапиной. Анжуец с облегчением перевел дыхание и гордо выпятил подбородок.

Красавец фон Мейссен безучастно смотрел куда-то в сторону, словно происходящее нисколечко его не касалось, и при взгляде на него Мадленка вновь ощутила то незнакомое и непривычное волнение — не то в сердце, не то под ложечкой, — заставившее ее теперь даже подумать, уж не съела ли она давеча за обедом чего нехорошего.

— Ты все нам рассказал, мальчик? — спросил великий комтур, когда Мадленка наконец замолчала.

— Все, — не колеблясь солгала она.

Конрад фон Эрлингер усмехнулся и, не скрываясь, посмотрел в упор на Боэмунда. Взгляды рыцарей скрестились, как клинки, но хотя Конрад и был значительно старше синеглазого, ему все-таки первому пришлось отвести глаза.

— Так ли уж все? — в голосе великого комтура звучало сомнение.

— Конечно. А зачем мне лгать? Я же не глуп и понимаю все-таки, где нахожусь и кто передо мной.

— Любопытно, — пробормотал комтур, болезненно морщась. — И ты, и Боэмунд, и Филибер что-то скрываете. Что скрывает Боэмунд, мне ясно. — Мадленка похолодела и съежилась. — Свою гордыню! — значительно сказал комтур. — Брату Филиберу тоже наверняка есть о чем промолчать, не так ли, брат Филибер? И ты, конечно, тоже не сказал всей правды. Хотя меня это мало заботит, поскольку в главном ваши рассказы все же совпадают.

Тут только Мадленка смекнула, что ее история уже была известна анжуйцу и частично — синеглазому и что они, конечно же, поделились своими знаниями с братьями по ордену. Так, значит, ее просто проверяли! Мадленку охватила обида, словно ей снова было девять лет и она должна была доказывать, что не она, а сестра Марта съела клубничное варенье. Как все-таки мелочны люди — мелочны и ничтожны.

— И ты клянешься, что не делал того, в чем тебя обвиняют, — не злоумышлял ни на ту, которую ты называешь самозванкой, ни на высокородную княгиню Гизелу? — продолжал великий комтур испытующе.

— Клянусь всем, что мне дорого. Я невиновен!

— Что скажешь, брат Киприан? — обратился Конрад фон Эрлингер к бледному черноволосому молодому человеку в священническом облачении, сидевшему несколько поодаль. — Ты когда-нибудь слыхал что-либо подобное?

— Нет, — признался молодой человек, подумав.

— Ты очень смелый юноша, — сказал великий комтур, обращаясь к «Михалу». — Если это правда, что ты не ушел, пока не похоронил всех, кто погиб в том лесу…

— Я говорю правду! — вскинулась Мадленка. Но по лицам рыцарей она заметила, что они смотрят на нее с большим уважением, чем вначале, и это удивило ее.

— От имени всех братьев я должен также поблагодарить тебя за то, что ты сделал для наших товарищей, брата Боэмунда и брата Филибера. Правда, брат Боэмунд принял твое участие слишком близко к сердцу, — великий комтур желчно усмехнулся, однако Мадленка почему-то вовсе не прониклась к нему симпатией за то, что он явно на дух не выносил синеглазого, — но тебе не стоит на него обижаться.

Мадленка подумала, что раз уж она осталась в живых, обижаться было бы и в самом деле глупо.

— Однако обвинения, выдвинутые против тебя, вынуждают нас быть осторожными. — Мадленка затрепетала, уловив в голосе великого комтура новые, лязгающие нотки. — Это не значит, разумеется, что мы не верим тебе. Ты единственный, кто может подтвердить, если понадобится, что крестоносцы не совершали того чудовищного преступления, в котором их обвиняют.

— Если он тот, за кого себя выдает, — тихо вставил рыцарь в серой одежде. Это был Вальтер фон Арним, комтур крепости Кенигсберг.

— Да. — Великий комтур нахмурился. — Есть ли кто-либо, кто может подтвердить, что ты действительно Михал Соболевский?

— Да кто угодно может это сделать, — сказала Мадленка, пожимая плечами. — Моя мать, мой отец, сестры, ксендз Белецкий…

«Охотно вам подтвердят, что я вовсе не Михал», — мелькнуло у нее в голове. Мадленка отогнала прочь эту неуместную мысль и смело улыбнулась в лицо великому комтуру.

— Что ж, покамест я тебе верю, — заключил Конрад фон Эрлингер. — Брат Боэмунд! — неожиданно сказал он.

Синеглазый поднял голову.

— Да, брат Конрад?

— Как, по-твоему, способен ли этот отрок зарезать двух женщин? Брат Филибер уже говорил, что не верит в это, но вот что думаешь ты? Тебе ведь довелось тоже с ним столкнуться, и ты далеко не так расположен к нему, как брат Филибер.

— Он и раненого добить не сможет, — холодно уронил Боэмунд, сжигая лже-Михала бирюзовым взглядом. — Нет, только не он.

— То есть ты считаешь, что он невиновен? — В этом — нет.

Ты считаешь, мы можем без урона для нашей чести дать ему убежище, чтобы он мог в случае необходимости защитить нас перед королем? — осведомился великий комтур.

Боэмунд фон Мейссен откинулся на спинку скамьи.

— Это глупо, брат Конрад. Его свидетельству никто не поверит.

— Это почему же? — вскинулся Вальтер из Кенигсберга.

— Потому, — невозмутимо продолжал Боэмунд, — что княгиню и эту лже-Мадленку убили моей мизерикордией и потому, что брат Филибер помог этому бесценному свидетелю бежать в Мариенбург. Отсюда всякий сделает вывод, что он был подослан нами и, следовательно, убийство матери Евлалии тоже наших рук дело. Король Владислав не поверит ни единому слову этого юноши, и я на его месте поступил бы точно так же.

— Но мы не убивали настоятельницу монастыря святой Клары! — горячо возразил фон Ансбах из Торна. — Это ложь, ложь, ложь!

Мадленка устала переминаться с ноги на ногу, ожидая, когда рыцари закончат препираться и обратят на нее внимание.

— Стрела и четки, не забывайте, — вмешался до того молчавший брат Киприан. — Это что-то да значит!

— Что вы думаете об этом, братья? Кто мог решиться на убийство матери Евлалии?

— Может, князь Доминик? — выпалил фон Ансбах. — Убийство как-никак совершено на его землях.

— Да, но смысл?

Тогда Август. Он ведь ее наследник, верно?

— Сам мальчик в этом сомневается. И потом, я знаю Августа: он бы никогда не поднял руку на собственную мать. Нет, тут что-то не то.

— Постойте, братья. Кто настолько ненавидит нас, что пренебрег угрозой разоблачения и подослал самозванку, во всем обвинившую нас?

— Не обольщайтесь, брат Вальтер: все поляки нас ненавидят.

— И литовцы, особенно они. Почему четки оказались у литовской служанки?

Все заговорили разом, перебивая друг друга, пока великий комтур не ударил ладонью по столу. Жилы на его шее вздулись.

— Тихо! — рявкнул он, и тут уж Мадленка не узнала его вкрадчивого мягкого голоса.

Шум сразу же стих, как по волшебству.

— Братья, — продолжал великий комтур, — во всем происшедшем есть какая-то тайна, но теперь, когда мы благодаря этому юноше узнали так много, мы в ней непременно разберемся. Я позабочусь о том, чтобы послать ко двору князя надежных людей, которые доложат нам, что и как. Ты, юноша, — обратился комтур к «Михалу», не знающему, куда деться, — покамест побудешь нашим гостем. Как-никак твоя голова очень дорого стоит, и мне не хочется, чтобы ты потерял ее раньше времени.

— Я бесконечно благодарен вашей милости, — пролепетала Мадленка, кланяясь в пояс.

— Ступай, юноша, — велел Конрад фон Эрлингер, — и не забывай почаще молиться, как то предписывает святая наша матерь церковь. Возможно, тебе придется задержаться у нас дольше, чем ты думаешь.

Мадленка, кланяясь, вышла из зала и поспешила к себе. Она не обманывалась расположением комтура и прекрасно понимала, что значат его слова.

«Значит, теперь я пленница крестоносцев, то есть пленник. — Мадленка весело хмыкнула. — Двести флоринов! А мой дед еще говорил, что я его сокровище и что мне цены нет. Одно утешение: Мальборк — хорошая крепость и так просто они меня не отдадут. Даже если князь Диковский будет три года под стенами стоять, ничего он не добьется».

И найдя утешение в этой мысли, Мадленка добралась до своей комнаты, не раздеваясь, рухнула на мягкую постель и мгновенно заснула.

На следующий день Мадленка начала обживать замок. Поскольку она теперь считалась под покровительством крестоносцев, ей разрешили бродить где вздумается, с условием, что она не попытается скрыться из Мариенбурга. Мадленка, впрочем, и сама не рвалась отсюда, отлично понимая, что ее ожидает, попадись она на глаза кому-нибудь из свиты князя Доминика или Августа Яворского.

Правда, кое-кто из крестоносцев, а именно синеглазый, тоже ее не жаловал, но он обязан был уважать решение великого комтура, а значит, с этой стороны ей ничего не угрожало.

Мадленка облазила всю территорию крепости, побывала на укреплениях, у складов, заглянула в часовню, где были похоронены почившие в бозе великие магистры и в их числе отважный Ульрих фон Юнгинген, убитый в Грюнвальдскую битву.

Твердыня Мальборка стояла уже около полутора веков и за это время успела значительно разрастись. Самым старым был Высокий замок, затем появился Средний замок, куда перебрались великие магистры, а в Нижнем замке были сосредоточены в основном склады, хозяйственные постройки и арсеналы.

В Мальборке жило и кормилось множество народу; Мадленка вначале пыталась сосчитать его жителей, но затем бросила это занятие, решив, что их тут точно не меньше, чем в Кракове. Все обитатели крепости были заняты делом: солдаты под руководством рыцарей беспрерывно тренировались, готовые в любой момент выступить в любую точку государства крестоносцев, священники служили мессы и ухаживали за больными и ранеными.

В отсутствие великого магистра великий комтур принимал послов, заслушивал донесения шпионов и распоряжался отправкой войск. Был в Мальборке и свой хронист, брат Киприан из Кельна — тот самый, кого Мадленка видела на совете, на котором обсуждалась ее дальнейшая судьба.

Заметив, что рыжий отрок бесцельно слоняется по крепости, пялясь на изображенных повсюду пеликанов, символизирующих Христа, брат Киприан сурово отчитал его, заметив, что господь не велел своим чадам лениться, и, обнаружив, что «Михал» кое-что смыслит в латыни, засадил его за переписывание своей хроники. Когда Мадленке осточертело, высунув язык, красиво перечерчивать на пергамент сведения о том, что, когда и почему случилось в замке, она посадила на текст жирную кляксу и сбежала к брату Маврикию в Нижний замок.

Брат Маврикий в своей особой пристройке, где стояли ящики, набитые землей, и всегда было жарко, как в пустыне, занимался совершенно неслыханным делом, а именно: выращивал виноград, дыни и всяческие диковинные фрукты, клянясь своей бородой, что если дело и дальше пойдет так успешно, то он на следующий год попробует посадить оливки.

Пока он возился с какими-то бледно-желтыми штуками в толстой кожуре, выглядевшими чрезвычайно аппетитно; но когда Мадленка набралась смелости и куснула один из сочных плодов, он оказался таким кислым и богомерзким, что из глаз у нее брызнули слезы. Назывался сей диковинный фрукт лимоном, и брат Маврикий, которому Мадленка пожаловалась на то, что эти лимоны, верно, выдуманы на погибель рода человеческого, долго смеялся кудахтающим смехом и никак не мог остановиться.

Про растения, почвы и насекомых-вредителей брат Маврикий знал решительно все, но вид оружия приводил его в паническое состояние, и к ратному делу он был совершенно непригоден. Глядя, как он мечется над маленькими дынями, бормоча себе что-то под нос на своем малопонятном диалекте и укутывая их, будто маленьких детей, Мадленка пришла к выводу, что если уж он не чародей, то точно одержимый, однако его одержимость была ей по вкусу. Все, что связано с землей, было близко ее сердцу, и в обществе брата Маврикия, никогда не обращавшего на нее внимания и не заставлявшего ее помогать ему, Мадленка отдыхала душой.

Вскоре, однако, ее затребовал к себе неугомонный Филибер. У него пока не было оруженосца, и однажды вечером он объявил, что Мишель должен помочь ему переодеться, ибо он идет исповедоваться.

К исповеди анжуйский рыцарь готовился на совесть: надел бархатную куртку, тонкую рубашку, нацепил все кольца, какие у него были, и вдобавок побрызгал на себя какой-то вонявшей мускусом водой, от которой Мадленка начала немилосердно чихать. Чихая, она натянула на анжуйца сверкающие сапоги, после чего Филибер зачем-то покрутился перед зеркалом, которое пришлось держать опять же ей, взбил рукою вьющиеся мелким бесом волосы и удалился.

Исповедь длилась, очевидно, довольно долго, ибо в замок Лягушонок вернулся только под утро и с чрезвычайно довольной физиономией.

— Ну что, исповедовался? — спросила, зевая, Мадленка.

— Целых восемь раз! — гордо ответил рыцарь. Мадленка открыла рот, прикидывая, сколько же это надо нагрешить, чтобы так долго исповедоваться, и так и не отыскав ответа на этот вопрос, рассказала о случившемся брату Киприану. Хронист, который обычно никогда не улыбался, выслушав Мадленку, хохотал до колик, а нахохотавшись, объяснил, что на их языке «исповедоваться» — значит сходить к женщине или, проще говоря, навестить любовницу. Сердитая Мадленка осведомилась, а как же тогда пресловутый обет бедности, послушания и, между прочим, целомудрия, который приносит каждый крестоносец, вступая в орден.

— Любой рыцарь желает этого всей душой, — серьезно отвечал Киприан, — но, ты знаешь, юноша: душа летит на крыльях к небесам, а телу никогда за ним не угнаться. Тело и радо стараться, оно пыхтит, бежит из последних сил, спотыкается, кричит: «Постой! Погоди, любезная!», а душе некогда, она его не слышит. Вот так и получается, что душа идет своей дорогой, а тело — своей, и только у святых их пути всегда едины.

Мадленка нехотя приняла это объяснение, но по зрелом размышлении решила, что хронист все же прав: например, когда очень хочется кушать, ясно, что этого требует бренное тело, а не бессмертная душа, и глупо было бы не есть вовсе на том только основании, что душе этого не нужно.

Все или почти все крестоносцы время от времени ходили «на исповедь», но, очевидно, храбрый анжуец обладал в этом смысле отменным аппетитом, ибо вскоре он, войдя во вкус, повадился каяться каждый день, а то и по два раза на дню, причем всякий раз норовил заглянуть к разным исповедницам. Мадленку он порой брал с собой, чтобы она караулила, ибо у одной его подружки, жены булочника, был до страсти ревнивый муж, который поклялся нарезать крестоносца на облатки, если еще раз застанет его в своей постели; и однажды он едва не выполнил свою угрозу, да, предупрежденный свистом Мадленки, Филибер успел выскочить в окно. Булочница выбросила туда же его штаны, которых он успел лишиться в процессе покаяния, Филибер кое-как натянул их, и они с Мадленкой бок о бок зашагали обратно в замок.

— Второй раз, Мишель, ты мне спасаешь жизнь, — с чувством объявил Лягушонок. — Хуже нет для рыцаря, чем сцепиться с мужланом из-за его суженой, которую он вздумал осчастливить!

Во дворе среднего замка они встретились с фон Ансбахом и Боэмундом фон Мейссеном, которые уезжали с важными поручениями от великого комтура и только что вернулись.

— Гляди-ка, вот и Анжу! — заорал фон Ансбах так, что его было слышно, наверное, аж на самом балтийском побережье. — Небось с очередной исповеди! И это рыжее отродье тоже с ним! Ой, смотри, влетит тебе от Конрада, когда он узнает.

— Оставь Мишеля в покое, — рявкнул Лягушонок. — Он хороший парень, и если бы я мог, я бы сей же час взял его себе в оруженосцы!

— Да хоть в задние дружки! — хмыкнул фон Мейссен презрительно.

Мадленка не поняла, о чем., собственно, идет речь, зато анжуец, похоже, все отлично понял и разразился страшными ругательствами на родном анжуйском наречии.

— Какой из него оруженосец! — глумился красномордый фон Ансбах, держась за живот. — Курам на смех!

— Он и меч небось как следует держать не умеет, — подлил масла в огонь синеглазый.

— Умею, умею, еще как умею! — разозлилась Мадленка. И ведь сама сказала, никто за язык не тянул.

— Ну так покажи, — зловеще пропел фон Мейссен и вытянул из ножен сверкнувший на солнце клинок.

Филибер с укором взглянул на Мадленку, и она поняла, что пропала, причем пропала на этот раз окончательно и бесповоротно.

— Боэмунд, друг мой, что это ты вздумал! — Филибер двинулся на синеглазого, искусно оттирая его от притихшей Мадленки. — Он же совсем еще мальчишка!

— Да уж, — пробормотал комтур Торна, тоже недовольный тем, как повернулось дело.

— Я в его возрасте уже воевал. Заодно посмотрим, годится он в оруженосцы или нет, этот твой мальчишка, — несколько раз секанув воздух мечом для тренировки, отвечал синеглазый; и в его взоре было что-то такое, отчего Филибер как-то сник и сразу перестал настаивать. Мадленка, ни жива ни мертва, следила за ним, когда он вернулся к ней и подал свой меч, тяжелый и совершенно не приспособленный для ее руки.

— Если бросишь меч сразу, он тебя не убьет, — дохнул ей в ухо Филибер, чем отнюдь ее не обрадовал. — Он же все-таки рыцарь и не может убить безоружного.

Мадленка с ненавистью поглядела на «рыцаря», стиснула рукоять и стала против Боэмунда. Она не успела даже шевельнуться, когда крестоносец, как змея, скользнул вперед и клинок, который только что держала Мадленка, отлетел в сторону и с лязгом ударился о стену. Рыцари и солдаты, собравшиеся во дворе, ответили дружным смехом.

— Черт! — вскрикнул Филибер, в отчаянии вцепляясь обеими руками в свои кудряшки. Поражение своего друга «Мишеля» он воспринимал как свое собственное.

Боэмунд сделал шаг вперед, и Мадленка почувствовала, как острие клинка коснулось ее шеи. Ощущение было не из приятных. Глаза Мадленки вспыхнули, она закусила губу, но не сдвинулась с места. Боэмунд тоже не двигался.

— Какой из него оруженосец, — сказал он спокойно. — Он же трус.

— Я не трус, — упрямо проскрипела Мадленка, не узнавая своего голоса.

— Ах так? — подчеркнуто вежливо сказал крестоносец. — Поднимай меч, я тебя научу, как с ним обращаться.

— Боэмунд, не смей! — завопил Филибер вне себя. — Черт, черт, черт!

И во второй раз меч почти сразу же улетел из рук Мадленки далеко-далеко. Собравшиеся вокруг необычных противников надрывались от смеха. Фон Ансбах удалился быстрым шагом, бросив, что не желает присутствовать при этом.

— Ни на что он не годен, — объявил Боэмунд.

— Оставь его, — простонал Филибер. — Мишель, пошли отсюда!

— Ну уж нет, — прошипела Мадленка.

— Мишель! — завопил Филибер. Но Мадленка, увернувшись от клинка Боэмунда, снова побежала за мечом и подхватила его с земли. В детстве, когда дед учил ее брата Михала приемам фехтования, Мадленка частенько присутствовала на уроках, не зная тогда, как они ей пригодятся.

— Похоже, что он мало получил, — заметил Боэмунд отрешенно, пожимая плечами.

Клинки вспыхнули и погасли, сшиблись, разлетелись — и в следующее мгновение, никто не понял как, Боэмунд фон Мейссен лежал на земле. Он увернулся и перекатился к мечу, который у него выбила Мадленка дедовским приемом, но она с размаху двинула его рукоятью по лицу и отсекла бы его протянутую к мечу руку, если бы Боэмунд не оказался проворнее и не успел отдернуть ее.

Он отпрянул; его меч лежал теперь вне пределов досягаемости, и грозная Мадленка нависала над ним, подобно рассвирепевшей фурии. Из разбитой губы рыцаря текла кровь, и он утер ее тыльной стороной руки.

По лицу Боэмунда Мадленка поняла, что он настолько переживает свое унижение на глазах у всех, что смерть была бы для него избавлением; но она ограничилась тем, что острием клинка несильно полоснула его поперек шеи, только поцарапав кожу, чтобы он на себе почувствовал, каково это — чувствовать смертоносное железо у своего горла. Боэмунд отшатнулся, схватившись рукой за рану; когда он увидел на пальцах всего лишь несколько капель крови и понял, что сделала с ним Мадленка, в его глазах появилась такая ярость, что они стали почти черными. Никто из зрителей уже не смеялся. Мадленка отдала Филиберу его меч и ушла к себе. Но незадолго до этого один из рыцарей ворвался в зал, где сидел великий комтур, с криком:

— Мессер! Мессер, клянусь.всеми чертями ада, вы должны это видеть! Мальчишка уложил Боэмунда фон Мейссена!

Великий комтур подошел к окну и, увидев поднимающегося с земли Боэмунда и его перекошенное гневом лицо, вяло усмехнулся. Рыцарь подробно рассказал о случившемся. Великий комтур возвел глаза к распятию и перекрестился.

— Бедный мальчик, — сказал он спокойно. — Боюсь, теперь он уже не жилец.

После вечерни Филибер, крайне чем-то встревоженный, зашел к Мадленке и, понизив голос, сказал «Мишелю», чтобы он держался молодцом и был готов ко всему. Филибер отдал ей короткий меч и посоветовал всегда держать его под рукой.

— Ты же сам сказал: он рыцарь, — проворчала Мадленка, — а рыцарь должен уметь как побеждать, так и проигрывать.

Филибер замялся и дал понять, что Боэмунд рыцарь, это точно, но что он зол, это тоже точно, а когда он в ярости, с ним сам черт не сладит.

— Ты очень его унизил, Мишель. Он привык считать себя во всем первым, а ты!..

— Горделив он очень, — проворчала Мадленка. — Надо бы ему на исповедь сходить.

Филибер расхохотался, потрепал «Мишеля» по плечу и, посоветовав покрепче запереться на ночь, ушел.

Мадленка заперлась, как он велел, и до половины ночи читала библию матери Евлалии, время от времени поглядывая на лежащий у изголовья меч, но потом ей все надоело, она задула свечу, убрала меч, спрятала книгу и легла спать.

С наступлением темноты мышь выходила из своей норки и отправлялась на поиски съестного. Мальборк был ее миром, и жилось ей в нем отнюдь не плохо. Населявшие этот мир огромные неповоротливые чудовища ни в чем себе не отказывали, ели много и неряшливо, и при случае всегда можно было перехватить ломтик хлеба, край окорока, а то и кусочек желтоглазого сыра. Иные из чудовищ даже сами подкармливали мышей, как, например, рыжее чудовище, обитавшее в этой большой норке; но лучше все-таки было не показываться этим опасным и непредсказуемым великанам на глаза.

Мышь еще помнила, как в разгар пира одна из ее подружек, осмелев, забралась на стол и как один из великанов пригвоздил ее к поверхности ножом. Даже сейчас у мыши начинали дрожать усики, когда она вспоминала о том кошмарном случае.

Рыжее чудовище, похоже, преспокойно спало; во всяком случае, до мыши доносилось его мерное (и ужасно громкое, ведь у пугливых мышей такой чуткий слух) сопение. Мышь побегала по холодному гладкому полу, принюхиваясь, но в комнате не было ни намека на что-либо съестное. Разочарованная мышь собралась уже вернуться к себе в нору, как вдруг по полу потянуло ужасным сквозняком. Мышь испуганно пискнула и поспешно нырнула под кровать, успев, однако, заметить, как часть стены напротив кровати отъехала в сторону. Как и все замки того времени, Мальборк был пронизан системой тайных ходов, о существовании которых знали, однако, лишь очень немногие.

Чудовище, показавшееся в проеме, старалось ступать тихо, но если бы мышь обладала чувством юмора, ей наверняка показались бы смешными его попытки остаться незамеченным. По мышиным меркам, оно грохотало так, что его услышал бы и глухой; но человеческое ухо не столь привередливо, и мы сказали бы, что неизвестный ступал практически бесшумно.

Он не принес с собой лампы, и в слабом свете звезд было решительно невозможно установить его личность. Под мышкой ночной гость нес что-то мягкое, возможно, обыкновенную подушку.

Дрожа — то ли от страха, то ли от любопытства — мышь высунулась из-под кровати, но смогла разглядеть только сапоги, а дальше все терялось во мраке. Неизвестный взял подушку обеими руками и подкрался к изголовью кровати, на которой спало рыжее чудовище.

Мышь пискнула и юркнула обратно в нору, но все-таки успела услышать, как чудовище заворочалось и забормотало во сне, тяжко вздыхая. Потом все смолкло, и наступила тишина; слышалось только дыхание спящего и другого, того, кто пришел по тайному ходу.

Наконец гость стал медленно отступать, унося с собой подушку. Луна вышла из-за облаков и заглянула в окошко. Мадленка повернулась на бок, на мгновение открыла глаза, и ей показалось, что она видит сосредоточенное и спокойное лицо синеглазого, висящее где-то бесконечно высоко над нею.

— Господи, какой кошмар, — простонала Мадленка и поскорее закрыла глаза.

Глава двадцать четвертая,

в которой Мадленку разоблачают самым неожиданным образом

— Слава богу, ты еще жив! — такими словами приветствовал Филибер «Мишеля» на следующее утро, когда тот, заспанный и недовольный, вышел наконец из своих покоев. — Пойдем, Мишель, у меня есть план, как все уладить.

— Я еще ничего не ел, — проворчал «Мишель», привыкший к тому же с недоверием относиться ко всем плодам умственной деятельности анжуйца.

— Послушай, — сказал Филибер, запихивая Мадленку в какой-то уголок и не давая ей времени опомниться, — вчера ты нанес Боэмунду серьезное оскорбление, и я ночью глаз не сомкнул, не чая, как вас помирить.

— Я тоже плохо спал, — признался «Мишель», зевая во весь рот, — мне даже почудилось, что я видел этого чертова крестоносца в своей комнате. Но дверь была крепко заперта.

— Да ну? — ужаснулся Филибер. — Нет, если бы он хотел тебя прирезать, то ты был бы уже мертв. Это был только сон!

Ты меня утешил, — проворчала Мадленка. — Может, пойдем все-таки поедим чего-нибудь?

— Понимаешь, — говорил Филибер в трапезной минут двадцать спустя, жуя холодную телятину и запивая ее вином, — я с ним дружу, потому что врагом его иметь еще накладнее, а я себе тоже не враг, Мишель.

— Угу, — рассеянно подтвердил рыжий отрок, кивая огненной головой.

Филибер тяжело вздохнул.

Тебе придется попросить у него прощения, Мишель. Другого выхода нет.

— Мне? — подскочила Мадленка. — Ни за что!

— Послушай, — почти со слезами сказал Филибер, — он храбрый рыцарь, Мишель, и он лучше меня, а когда я это говорю, это что-то да значит. Не связывайся с ним!

— Я не буду… — начала Мадленка возмущенно — и в это мгновение, как на грех, в трапезную вошел Боэмунд фон Мейссен. Увидев ненавистного синеглазого, Мадленка отчаянно закашлялась, и Филибер, очевидно, из лучших побуждений, с размаху шлепнул ее ладонью по спине. У Мадленки возникло чувство, будто позвоночник ее отлетел к желудку, после чего развалился на мелкие куски. Кашлять она, впрочем, перестала. Филибер оставил ее и обернулся к Боэмунду, улыбаясь широченной, в полрожи, и, увы, безнадежно фальшивой улыбкой.

— А мы как раз о тебе говорили! — сказал анжуец радостно, пихая «Мишеля» локтем в бок.

— И зря, — отрезал синеглазый и, не удостоив взглядом Мадленку, скрылся в другую дверь.

— Он всегда был такой бешеный? — проворчала Мадленка, потирая бок, который болел ужасно.

— Он-то? — Филибер подумал, удивленно вскинув брови. — Нет. После плена он сильно изменился. Ты не представляешь, там с ним обращались хуже, чем с рабом.

«Так ему и надо», — подумала Мадленка мстительно.

Однако Филибер не оставил своей идеи во что бы то ни стало помирить ее с Боэмундом и ближе к полудню потащил упирающуюся Мадленку к нему. Боэмунд, с царапиной на горле, покусывая ноготь левой руки, читал какую-то книгу в переплете, украшенном драгоценными каменьями. Мадленка запустила глаз в текст и, к своему удивлению, узнала его. У стола, за которым сидел крестоносец, лениво дремало трое или четверо больших собак. Боэмунд бросил на вновь пришедших зоркий взгляд, но чтения не прервал.

— Боэмунд, — начал Филибер, — я привел его, чтобы вы…

— Цербер — это неинтересно, — заметила Мадленка, искоса поглядывая на синеглазого, — не то что лес самоубийц.

Боэмунд посмотрел на нее с отвращением, с треском захлопнул «Комедию» мессера Данте Алигьери, за свои поэтические достоинства прозванную «Божественной», и довольно сухо осведомился у своего приятеля, какого дьявола ему от него, Боэмунда, понадобилось.

— Мишель сказал мне, — отважно соврал Лягушонок, — что хочет просить у тебя прощения за вчерашнее.

— Я его уже простил, — огрызнулся крестоносцы. — Что еще?

У Филибера глаза полезли на лоб.

— Ты хочешь сказать, что не держишь на него зла? — спросил он осторожно, словно не вполне доверял собственным словам.

— Именно, — подтвердил Боэмунд иронически. Филибер хлопнул себя руками по ляжкам и недоуменно воззрился на Мадленку. Та только плечами пожала.

— Я не понимаю, — пробормотал анжуец сокрушенно. — Как, по-твоему, он это искренне?

— Конечно, нет, — заявила Мадленка, поглядев крестоносцу в лицо, — так у него глаза серо-голубые, а когда он врет или ему больно, они совсем бирюзовые, а зеленые — это когда злится, а… Уай!

Боэмунд сорвался с места, схватил тяжелый серебряный кубок и что было сил запустил им в Мадленку. Та с визгом нырнула под стол. Кубок ударился о стену и, слегка сплющившись, со звоном покатился по полу. Разбуженные шумом собаки вскочили и залились истошным лаем.

— С меня хватит, — объявил Боэмунд. — Убери его отсюда!

Филибер схватил «Мишеля» за руку и, пока крестоносец не передумал, выволок его за дверь.

Вечером анжуец собрался было идти на исповедь, и Мадленка должна была его сопровождать, но у среднего замка их нагнал кнехт и велел немедленно вернуться, ибо великий комтур желает их видеть.

Конрад фон Эрлингер сидел в резном кресле с высокой спинкой, вытянув руки вдоль подлокотников. В зале, кроме него, было еще несколько рыцарей, все — военачальники самого высокого ранга. Мадленке показалось, что они чем-то озабочены.

— Покидал ли ты крепость, юноша? — спросил великий комтур у «Михала».

Мадленка хотела было ответить «нет», но, подумав, решила, что лучше сказать правду.

— Я спускался несколько раз в город, когда Филибер просил меня сопровождать его. Но я никогда не пытался бежать.

Под взглядом великого комтура Лягушонок, казалось, готов был провалиться сквозь землю.

— И, разумеется, его видели, — проворчал Конрад фон Эрлингер. — Хорошенькое дело!

— О чем это вы, мессер? — пробормотал удрученный анжуец.

— Сюда прибыл епископ Флориан от князя Доминика, — желчно сказал великий комтур. — Он требует выдать ему убийцу княгини Гизелы, чтобы обойтись с ним по заслугам. У него письмо от короля Владислава, наверняка просящее оказать содействие в этом деле.

— Не хватало нам ссоры с Владиславом, — сказал фон Ансбах мрачно.

— Именно, — подтвердил великий комтур. — И это как раз тогда, когда мы стягиваем наши силы. Нет, ни в коем случае нельзя подать ему повода.

Мадленка похолодела. Кто-то неслышно вошел в зал, и она невольно обернулась. В дверях стоял Боэмунд фон Мейссен.

— И что мне делать? — спросил великий комтур, дергая щекой.

Мадленка неожиданно вспылила.

— Что делать? Вы, христианские рыцари, сидите в самом мощном замке на свете — и дрожите перед каким-то жалким старым епископом! Мне стыдно смотреть на вас.

Рыцари изумленно переглянулись. — А ведь он прав, — словно нехотя молвил хронист Киприан.

— Но магистр еще у императора, — напомнил великий комтур. — Мы не можем рисковать.

В это время крестоносцы готовились к очередной войне с Польско-Литовским королевством, и магистр ордена отправился заручиться поддержкой у могущественных повелителей Европы. Сама война началась в следующем, 1422 году, но ни к чему не привела.

— С другой стороны, — продолжал комтур, — он как-никак наш единственный свидетель.

— Который ничего не стоит, не забывайте, — со смешком вставил синеглазый.

— Так что же, ты предлагаешь его отдать? — с раздражением спросил фон Эрлингер.

— Отдать? Нет, зачем же.

— То есть дать им заподозрить, что мы покрываем убийцу. Так, что ли?

— Необязательно. — Боэмунд фон Мейссен улыбнулся одними губами.

— Епископ у ворот, — напомнил рыцарь, имени которого Мадленка не знала. — Впустить его?

— Пусть ждет, — приказал комтур и обратился к фон Мейссену: — Ну, что ты посоветуешь, брат?

— Предоставьте епископа мне, — сказал синеглазый, недобро усмехнувшись, — и, ручаюсь вам, он уйдет удовлетворенный.

Какое-то время старый Конрад и молодой беловолосый крестоносец мерили друг друга взглядами. Великий комтур сдался первым.

— Хорошо, — сказал он. — Но мальчишка должен остаться здесь, а этот Флориан — убраться восвояси, и чтобы я дольше его не видел.

— Будет сделано. Эй, кто там, позовите сюда Альберта. И поживее!

Менее чем через час епископу Флориану было передано, что его ждут в большом зале замка.

Мадленка, хоть ей и строго-настрого запретили попадаться послам на глаза, ускользнула из своей комнаты и спряталась в соседнем зале, за дверью. Оттуда ей был прекрасно виден Боэмунд фон Мейссен, развалившийся в кресле великого комтура. На столе перед Боэмундом лежало блюдо с темным виноградом, выращенным кудесником Маврикием, и крестоносец отщипывал от кисти ягоды и отправлял их в рот, нимало не заботясь о том, какое впечатление это производит на окружающих. Губы его от винограда сделались совсем лиловыми.

Мадленка подозревала, что мстительный Боэмунд замыслил в отношении ее какую-то пакость и ей хотелось бы знать, какую. Она бы не удивилась если бы он приказал, к удовольствию Флориана снять с нее живьем шкуру, чтобы получить обещанные двести золотых флоринов. Именно поэтому она и томилась тут, в закутке за дверью, подсматривая в щель между петлями.

Кроме Боэмунда, в зале осталось с десяток рыцарей, в их числе фон Ансбах и хронист. Альберт, новый оруженосец Боэмунда, получил от своего господина приказание и удалился. Через какое-то время он вернулся и сообщил, что все сделано; только тогда Боэмунд велел впустить епископа.

Наконец появился Флориан в сопровождении всего четырех человек свиты. Заметно было, что пастырь бодрится, хотя ему явно не по себе. Он осведомился, где великий магистр.

— В отъезде, — был ответ.

Флориан спросил тогда о великом комтуре.

— Он болен, — сказал Боэмунд.

— Я полагаю… — начал епископ и умолк.

— Со всем, что их касается, вы можете обратиться ко мне, — сказал Боэмунд, глядя на него в упор.

— Ах, да. — Флориан достал два скатанных в трубку письма, с обоих концов запечатанных сургучом. — Простите, не знаю вашего имени, господин…

— Комтур Боэмунд фон Мейссен.

Мадленка заметила, как Флориан вздрогнул и побледнел. Вид у него, когда он узнал, с кем разговаривает, и впрямь сделался самый жалкий. Он молча отдал письма и отошел назад. Про себя Мадленка отметила, что Боэмунд даже не предложил ему сесть.

Одно письмо, очевидно, было от князя. Боэмунд бегло пробежал его глазами.

— Хм, — сказал он, — князь Диковский так же слаб в латыни, как и прежде. — Официальная переписка того времени часто велась именно на этом условном языке. Боэмунд передал послание Киприану и взялся за второй свиток. — Ха! Печать короля! Что же нам пишет старая лиса?

— Прошу вас… — несчастным голосом начал Флориан, теряясь. Боэмунд пригвоздил его к месту взглядом и развернул свиток.

— Пахнет язычеством, — заметил он с усмешкой, поднеся свиток близко к носу.

Хронист не смог сдержать улыбки. Сердце Мадленки пело от восхищения. «Большой, конечно, негодяй… но как держится!»

— Все то же самое, — проворчал светловолосый красавец Боэмунд, отдавая Киприану письмо короля. — Итак, вы непременно желаете заполучить этого… этого… — Он щелкнул пальцами, словно никак не мог вспомнить, о ком именно шла речь.

— Он назвался Михалом Краковским, — поспешно сказал Флориан, — но мы отнюдь не уверены, что это его истинное имя. Убийца княгини Гизелы должен быть наказан, и не к лицу таким рыцарям, как вы, укрывать его и оказывать ему гостеприимство.

Сердце у Мадленки упало, потому что Боэмунд на каждое слово епископа кивал с задумчивым видом.

— Рыжий мальчик лет пятнадцати, росту среднего, — повторил он нараспев, — что там еще? Глаза карие, зубы неровные, был одет в черную куртку и коричневые штаны… Вы уверены, что это он?

— Абсолютно уверены, — твердо сказал епископ. — Князь Август Яворский даже назначил награду за его голову любому, кто приведет его живым или мертвым.

— И много? — с деланным безразличием спросил омерзительный крестоносец, отправляя в рот очередную ягоду.

— Двести золотых флоринов.

— Да ну? С каких это пор князь Август сделался так богат? Он же всегда жил у дяди, который оплачивал даже его войско, не говоря уже обо всем остальном.

Епископ вскинул голову.

— Вам угодно шутить, но я не нахожу ничего смешного…

— Я тоже, — сухо сказал синеглазый. — Какие дорогие у князя Августа враги! Двести флоринов, бог мой! Если бы все мои враги мне так, недешево обходились, я бы давно разорился. К счастью, я всегда могу позволить себе убить их совершенно бесплатно.

У Флориана затрясся подбородок. Он с трудом справился с собой.

— Я бы попросил вас не отвлекаться от нашей темы.

— Я и не отвлекаюсь, что вы. Я надеюсь, эти замечательные монеты с изображением лилии у вас с собой? — — вежливо поинтересовался Боэмунд. — Или вы явились с пустыми руками, надеясь на письмо короля?

— Что? — епископ оторопел.

— Деньги у вас с собой? Видите ли, отче, я не люблю делать что-то даром, когда мне за это могут заплатить.

Сердце Мадленки падало все ниже и ниже. Теперь, наверное, оно уже ушло в пятки.

— Боэмунд! — тихо сказал встревоженный Киприан.

— Никогда бы не подумал, что мне придется оказывать услуги полякам, — сквозь зубы молвил крестоносец, — но, раз уж так вышло, было бы глупо переживать из-за этого. Тем более за двести флоринов.

Так вы отдадите его? — несмело спросил епископ Флориан.

— Его? О, разумеется. Боюсь только, — со смешком добавил Боэмунд, — он вам не понравится.

— Это совершенно неважно, — поспешно сказал епископ.

— И я так думаю, — согласился Боэмунд, и глаза его стали прозрачно-голубыми, словно он затевал самую веселую шутку на свете. — Он висит уже, должно быть, с неделю и порядком воняет; но вы же сами сказали «живой или мертвый», так не все ли вам равно?

За дверью Мадленка обратилась в столб.

— Вы хотите сказать, сын мой, что он мертв? — недоверчиво спросил епископ.

— Вы угадали. Именно это я и имею в виду.

В голове у Мадленки творилось нечто невообразимое.

— Но отчего? Как?

— Потому что я велел его повесить.

Мадленка икнула и машинально потерла шею.

— Однако, — не сдавался упрямый епископ, — он бежал из подземелья с одним из ваших рыцарей. Я видел этого рыцаря во дворе своими глазами.

— Это брат Филибер де Ланже из Анжу, — спокойно сказал Боэмунд. — Он рассказал мне, что они действительно бежали вместе, но потом их пути разошлись. Когда я был с отрядом в разъезде, мы случайно наткнулись на этого юношу. Я подумал, что он, вероятно, шпион, привел его в Мариенбург и велел пытать, но он ничего не сказал, и мне пришлось его повесить. Вдобавок этот мерзавец в свое время отнял у меня мизерикордию, а я не люблю воров. Откуда мне было знать, что он так небезразличен

князю Августу?

«Складно, однако, врет», — думала Мадленка, переводя дыхание. Боэмунд вздохнул и невозмутимо выплюнул косточки от винограда в левый кулак.

— Сын мой, — промолвил епископ торжественно после недолгого молчания, — помните, если вы лжете, вы берете на душу великий грех. Я посол князя и посол короля Владислава, помните об этом.

«Поверил», — просияла Мадленка. Она зажмурилась и крепко стиснула кулачки от счастья.

Епископ Флориан вынул из-за пазухи небольшое распятие и протянул его крестоносцу. Боэмунд быстро вскинул на него фиалковые глаза.

— Клянитесь спасением своей души, что все, что вы мне сказали, правда, — промолвил епископ Флориан мягко. — Если вы ни в чем не погрешили против правды, — добавил он, отметая дальнейшие возражения, — вам это будет нетрудно, сын мой, не так ли?

При словах «сын мой» Боэмунд еле заметно поморщился. «Ай да поддел», — подумала Мадленка, мрачнея. И в самом деле: разве захочет такой человек, как Боэмунд, рисковать своей бессмертной душой, да еще ради какого-то невзрачного рыжего мальчишки, которого вдобавок всем сердцем ненавидит?

Киприан у окна беспокойно шевельнулся. Боэмунд фон Мейссен медленно поднялся с места, вытер ладони платком, положил правую руку на распятие и, глядя прямо в лицо Флориану, оказавшемуся на добрую голову ниже его, четко и уверенно проговорил:

— Клянусь спасением моей души, что я велел его повесить.

Не далее как вчера Мадленка была уверена, что нет на свете человека, вызывающего у нее большее отвращение, чем этот белокурый красавец; сейчас же, если бы ее попросили отдать за него жизнь, она бы не задумываясь пожертвовала две. Ужас и восхищение боролись в ее душе: ведь пойдя на столь чудовищное клятвопреступление, он как-никак потерял право на вечное блаженство. Тут Мадленка вспомнила великого комтура, подумала, что он наверняка даст Боэмунду отпущение, и восторг ее несколько поутих.

— Не желаете ли взглянуть на него? — изысканно вежливо спросил Боэмунд.

Ошеломленный епископ только кивнул головой.

— Следуйте за мной. — И Боэмунд двинулся к выходу, увлекая за собой остальных рыцарей.

Мадленка вылезла из-за двери, за которой она пряталась, и заметалась, не зная, что теперь делать. Благоразумие требовало остаться, любопытство же — этот извечный женский порок — толкало ее немедленно бежать за послами. Глянув случайно в окно, Мадленка увидела, как Боэмунд и послы стоят на стене и Боэмунд показывает епископу куда-то вниз.

Мадленка опрометью выскочила из зала и зашла на укрепления с другой стороны, где ее не могли видеть ни Флориан, ни рыцари. Она вспомнила, что несколько дней назад поймали литовца, несшего записку на непонятном языке. Многие крестоносцы видели ее, но ни один не понял, о чем в ней шла речь.

Боэмунд, внимательно рассмотревший записку, объявил, что это, должно быть, какой-нибудь хитроумный шифр и что надо немедленно допросить посланца. Неожиданно литовец вырвал у него из рук письмо и проглотил, прежде чем его успели удержать. По приказу Боэмунда его повесили на стене, и вскоре на труп слетелись тучи воронья и птиц, лакомых до падали. «Неужели Боэмунд хочет его уверить, что это я?» — думала Мадленка. Ветер донес до нее слова синеглазого:

— Смотрите сами.

Епископ перегнулся через край и глянул вниз. Два оруженосца встряхнули веревку с трупом, чтобы согнать ворон, и две птицы с громкими криками устремились ему в лицо. Он пошатнулся и едва не упал, но сопровождающие его поддержали.

— Да, это он, — простонал епископ Флориан.

Он хотел уйти, но Боэмунд загородил ему дорогу. Епископ непонимающе смотрел на него.

— Мои двести флоринов, — с завидным хладнокровием попросил Боэмунд.

Епископ, словно боясь заразиться, поспешно всунул ему в руку тяжелый кошель.

— Можете забирать его, если он вам так дорог, — предложил крестоносец с легкой издевкой в голосе.

— Нет, — резко сказал епископ, — но я буду благодарен вам, сын мой, если вы похороните этого несчастного по-христиански.

— Все, что вы пожелаете, — сказал Боэмунд ему вслед и вместе с рыцарями покинул укрепления.

Мадленка была разочарована. Она знала, что епископ Флориан стар и немощен, но он оказался еще и дураком, а это уже было обидно для ее самолюбия. Что хорошего в том, чтобы обмануть простофилю? Мадленка подошла к тому месту, где стоял Флориан, и, перегнувшись через край, поглядела на повешенного. Кровь отхлынула от ее щек. На мертвом литовце, изуродованном разложением до неузнаваемости, была ее одежда, та самая, в которой она явилась в Мальборк.

«Так вот зачем он вызвал Альберта!»

Епископ Флориан и его люди уехали тем же вечером, а Мадленка, чувствуя себя избавленной от страшной опасности, нависшей над ней, отправилась — на этот раз по своей воле — поблагодарить Боэмунда.

— Мне жаль, рыцарь, — сказала она, что тебе пришлось солгать из-за меня.

— Солгать? — удивился Боэмунд.

Тут настал черед Мадленки удивляться.

— Да, ведь та страшная клятва… Синеглазый запрокинул голову и звонко расхохотался.

— А, вот ты о чем! Нет, с моей душой все будет в порядке, по крайней мере, я надеюсь на это.

— Но как же так? — пролепетала Мадленка, теряясь.

— Я поклялся на распятии, — сказал Боэмунд, усмехаясь, — что велел тебя повесить, помнишь? И это действительно так, Михал; но я ведь не клялся, что тебя повесили.

Мадленка открыла рот, не зная, что сказать. Восхищение ее разрослось до размеров сверхъестественного, необыкновенного обожания. Это было какое-то прямо-таки византийское коварство, еще хлеще, чем клятва Изольды, которая всю жизнь обманывала мужа с Тристаном и должна была присягнуть, что у нее никогда никого не было, кроме законного супруга, короля Марка; и вот на глазах у всей свиты она заставляет переодетого нищим Тристана перенести ее на руках вброд через реку, после чего спокойненько клянется небом и землей, что никто никогда не держал ее в своих объятьях, кроме мужа и этого жалкого бродяги, которого все только что видели…

— Не родился еще тот человек, ради которого я бы поступился своей бессмертной душой, — холодно сказал Боэмунд, глядя на нее в упор.

Мадленка не нашлась что ответить, только отвесила ему низкий — в пояс — поклон и поторопилась исчезнуть, а то — как знать — вдруг у непредсказуемого крестоносца переменится настроение и он захочет вывесить ее на всеобщее обозрение рядом с литовским лазутчиком. Мадленку такой поворот событий никак не устраивал.

Впрочем, самое большое потрясение ждало ее впереди. Вечером, когда она помогла Филиберу нарядиться к очередной исповеди и вернулась к себе, она, заперев дверь, не сразу сообразила, что в комнате есть кто-то еще. И этот кто-то ринулся на нее.

Чья-то рука зажала ей рот, другая рука обшарила ее сверху донизу сквозь одежду и швырнула на постель. Мадленка вспомнила, что с другой стороны кровати лежит филиберов короткий меч, и нагнулась за ним, но ее оттащили назад и бросили, теперь уже на пол. Тихий спокойный голос произнес:

— Так я и думал.

Зажглась свеча, и Мадленка, ежась, взглянула на человека, вызвышавшегося над ней. Ничего нового, признаться, она в нем не увидела.

— Ну, — сказал комтур Боэмунд фон Мейссен, глядя на Мадленку своими глазами, которые были уже не синими и не зелеными, а совсем не понять какими, — так кто же вы на самом деле, барышня?

Часть вторая

Глава первая,

в которой кое-что проясняется, хотя и не до конца

Задыхаясь от унижения, Мадленка смотрела на крестоносца, мечтая разорвать его на части или на худой конец выцарапать ему ногтями глаза. Синеглазый же был спокоен как никогда.

— И все-таки я был прав, — объявил он. — Какой из тебя, к дьяволу, оруженосец!

Такой же, как из крестоносца пресвятая дева, — не осталась в долгу Мадленка.

— Неплохо сказано, — усмехнулся Боэмунд, — но ты еще не ответила на мой вопрос, а именно: кто ты такая, откуда взялась и что здесь делаешь.

Мадленка была от природы отважна, но под изучающим взором этих холодных фиалковых глаз ей совершенно расхотелось шутить.

— Если ты пообещаешь никому не говорить… — начала она.

— Все зависит от того, что ты мне скажешь, — сказал фон Мейссен, пожимая плечами. — Итак?

— Хорошо, — угрюмо сказала Мадленка, — будь по-твоему. Я Магдалена Мария Соболевская.

Она попыталась прочесть что-либо в лице крестоносца, но Боэмунд ничем не обнаружил своего удивления.

— Любопытно, — сказал он. — Ну, что ты там еще выдумала?

— Я не выдумала! — вспылила Мадленка. — Это я и есть!

— Час от часу не легче, — проворчал Боэмунд. — Стало быть, все, что ты нам рассказала — ложь?

— Нет, не ложь! — заупрямилась Мадленка. — Не ложь! На нас действительно напали, я скатилась в овраг, а потом пришла в себя и нашла всех зарезанными. Брата моего Михала привязали к дереву и расстреляли стрелами, тебе этого не понять! И я осталась совсем одна, никто мне не мог помочь!

— Стрелами расстреляли? — переспросил рыцарь.

— Угу, такими же, как та, что я вытащила из тебя. Я переоделась, потому что была испугана и не знала, что мне делать дальше. И про бродяг все правда, все было на самом деле, а потом меня нашел разъезд Августа, и я узнала, что моим именем кто-то назвался и заявил, что мать-настоятельницу убили крестоносцы. — Мадленка закусила губу. — Я думала, я там умру! Но я не могла понять: зачем? Кому это нужно?

Синеглазый потер рукою лоб.

— Хорошо, допустим, я тебе верю. Княгиню Гизелу и эту самозванку ты, разумеется, не трогала.

Мадленку передернуло.

— Конечно, нет! У меня бы не хватило духу так изрезать лицо человеку. Это же кощунство!

— Это было сделано, — лениво сказал Боэмунд, — чтобы ее никто не мог опознать. Не с неба же она свалилась, кто-то наверняка должен был видеть ее раньше, хотя, возможно, она не из тех мест. И, с другой стороны, твои родные тоже не смогли бы утверждать, что это не ты, раз от ее лица, как ты говоришь, ничего не осталось.

— Наверное, этим людям помогает дьявол, — сказала Мадленка в сердцах. — И как они поняли, что я — не та, за кого себя выдаю? Я чувствовала, что настигаю их и разгадка вот-вот будет у меня в руках, но они меня опередили. — Она вздохнула. — Хорошо хоть епископ Флориан уверен, что ты меня повесил.

— Вряд ли, — отстраненно заметил рыцарь, — он далеко не так глуп, как кажется.

Мадленка удивленно вскинула на него глаза, но промолчала.

— А одежду, которая на тебе была, ты сняла с убитых? — спросил крестоносец.

— Ну… да, — несмело протянула Мадленка.

— И убийцы ее узнали, — усмехнулся рыцарь, — возможно, не сразу, потому что в ней не было ничего особенного, но все-таки узнали, начали следить за тобой, и ты оправдала их худшие подозрения.

— Ох! — простонала Мадленка в отчаянии, поднося руки ко рту. — Я об этом даже не подумала! А почему они не стали просто убивать меня? Зачем эти лишние два трупа?

— Возможно, самозванка так испугалась, что отказалась и дальше играть свою роль, а княгиня Гизела, вероятно, поняла, что здесь что-то нечисто. Ты ведь сама говорила, что она была очень привязана к самозванке и не отходила от нее. Дальше, я думаю, события должны были развиваться так: дурака Августа вызывают к матери, где лежат двое убитых и где находишься ты, он входит и, увидев мертвую мать, неминуемо убивает тебя. Яворские всегда были коротки на расправу.

— Он и в самом деле чуть меня не зарезал, — сказала Мадленка, ежась.

— Неважно, — сказал синеглазый. — Вопрос в том, управляют ли им или он всем заправляет.

— А ты как думаешь? — осмелев, спросила Мадленка.

— Дураками всегда управляют, — сказал синеглазый, подумав. — А князь Август — дурак. Это преступление задумал и осуществил кто-то очень умный, хитрый и изобретательный; он даже предусмотрел эту самозванку, невинную жертву, которая сваливает на нас всю вину.

— А зачем она вообще нужна? — спросила Мадленка. — Ведь это же опасно.

— Она нужна, — хладнокровно пояснил рыцарь, — чтобы отвести подозрение от человека, на которого оно бы неминуемо пало в первую очередь, если бы не она со своим жалостливым рассказом.

— Да, но почему она назвалась именно моим именем? — недоумевала Мадленка.

— Возможно, они были уверены, что ты мертва, — подумав, объявил синеглазый.

— С какой это стати? — рассердилась Мадленка.

— Сестра Урсула, — терпеливо пояснил Боэмунд. — Они могли перепутать тебя с ней. Кстати, наверное, поэтому они и не стали искать тебя, когда ты лежала в овраге. Заподозрили они неладное, когда обнаружили курган, а уж потом, когда из монастыря приехали за телами настоятельницы и монашенки, поняли, какую допустили оплошность.

— Вот мерзавцы! — проворчала Мадленка и присовокупила к вышесказанному кое-что из фон-ансбаховского фирменного словаря.

— Не богохульствуй, тебе это не к лицу, — одернул ее рыцарь. — Лучше опиши мне всех, кто был в караване с настоятельницей.

Мадленка подробно перечислила всех слуг, рассказала про занудную сестру Урсулу и описала все, что говорила и делала мать Евлалия во время пути. Рыцарь, присев на край кровати, слушал ее, потирая рукой подбородок.

— Все это вздор, — сказал он, когда Мадленка умолкла. — Слуги, возницы, монашенка — фу! Не обижайся, но из тех, кто там был, интерес могла представлять лишь мать-настоятельница. Остальных убили для того только, чтобы не осталось свидетелей. Вопрос: что такого было у матери-настоятельницы, за что она могла лишиться жизни?

— Да ничего у нее не было! — рассердилась Мадленка. — Библия, которую она мне дала, четки бирюзовые…

— Ты опять торопишься, — заметил крестоносец. — Если при ней не было ничего такого, что представляло ценность, значит, ценность представляла она сама. Либо она что-то знала, либо являлась кем-то. Скажем, будь она наследницей польского престола, наверняка нашлись бы люди, желавшие ее устранения, но поскольку она была всего лишь настоятельницей… — Он умолк и поглядел на Мадленку. — А эта библия все еще у тебя? — неожиданно заинтересовался он. — Покажи-ка.

Мадленка, ранее о библии не упоминавшая, достала книгу и с великой неохотой протянула ее крестоносцу. Тот внимательно осмотрел страницы, ощупал зачем-то переплет и отдал томик Мадленке.

— Я думал, я найду в ней что-нибудь, — объяснил крестоносец, — но, кажется, я был не прав. Какова бы ни была тайна настоятельницы, похоже, она унесла ее с собой в могилу. В любом случае, это было что-то очень важное… очень важное и очень опасное для того, кто это знал.

— Значит, — голос Мадленки задрожал, — мы никогда уже не узнаем, почему ее убили… Ее, и Михала, и слуг…

Она заплакала, слезы катились по ее щекам. Синеглазый положил ей руку на плечо.

— Не плачь.

Мадленка сжалась. Ладонь у рыцаря была тяжелая, но он, похоже, не хотел причинить ей вреда. Она смахнула слезы и через силу улыбнулась.

— Давно хотел у тебя спросить, — сказал Боэмунд, — зачем ты меня отпустила?

Мадленка хлюпнула носом и немного подумала. По правде говоря, она и сама совершенно запамятовала, по какой причине отпустила крестоносца. Может, из-за этих глаз в длинных ресницах, меняющих цвет от светло-голубого почти до черного; но такое объяснение человеку серьезному должно было показаться неубедительным, Мадленка и сама это чувствовала. Она вздохнула и сказала:

— Разве это так важно?

— Для меня — да.

— Ну, — Мадленка наморщила лоб и завела глаза под потолок, стараясь выдумать что-нибудь поосновательнее, — наверное, мне просто не хотелось отнимать ничью жизнь. И потом, мне было тебя просто жалко.

Боэмунд фыркнул.

— Твои родители хорошо сделали, что отправили тебя в монастырь, — заметил он без малейшей тени иронии. — С такими представлениями о жизни ты долго не протянешь.

— В монастырь я не вернусь, — огрызнулась Мадленка, до глубины души обиженная его замечанием, — я должна отомстить за своих, и я не собираюсь

бросать это дело.

— Ничего у тебя не выйдет, — холодно заметил крестоносец. — Твои враги слишком сильны, и их много. Тебе не выиграть в этом поединке.

— Бог защитит меня, — сердито сказала Мадленка.

— Откуда ты знаешь? Если он дал один раз восторжествовать твоим недругам, да не один, а даже два, потому что тебя обвинили в тягчайшем преступлении, и тебе никак не доказать твою невиновность, — может, он не отступится от них и в третий раз?

Мадленка закусила губу, сосредоточенно размышляя.

— Пока они сильнее, — нехотя согласилась она. -

Но верх все равно одержу я.

— И как ты себе это представляешь?

— Послушай, рыцарь, — раздраженно сказала Мадленка, — ведь если бы я совсем ничего не стоила, разве бы ваш великий комтур разрешил мне находиться здесь? Я могу отправиться к королю Владиславу и рассказать ему все, что знаю.

— Не можешь, — отрезал синеглазый. — В том-то и дело, что, если бы тебя можно было использовать, мы бы давно это сделали. Но княгиня Гизела убита ножом крестоносца, ты бежала из подземелья с крестоносцем, и всем известно, что крестоносцы тебя укрывают. Твои показания ничего не стоят. Достаточно будет епископу Флориану обвинить тебя в том, что ты любовница одного из наших, и никто уже не прислушается к твоим словам.

— Одного из ваших? — подпрыгнула Мадленка. — Это кого же?

— Да вот хотя бы меня.

— Тебя? — ужаснулась Мадленка. — С какой это стати?

— А я чем плох, спрашивается? — осведомился рыцарь, но глаза у него смеялись.

Мадленка прикусила язык. Ее представления об отношениях между мужчиной и женщиной были чисто умозрительными, поэтому благоразумнее было избегать дискуссий в этой области — особенно с красавцем Боэмундом, который наверняка был более нее осведомлен по этой деликатной части. Правда, Мадленка знала, что он, в отличие от прочих рыцарей, на «исповеди» не ходил, но трудно было себе представить, чтобы такой мужчина да с такими глазами долго оставался невостребованным.

— Или назовут Филибера, — добавил рыцарь, — ты ведь как-никак помогла ему бежать из плена. — Мадленка наморщила нос, думая про себя, что если уж ее имя обязательно чернить, то пускай лучше связывают ее с Боэмундом. — Людей ведь не интересует правда, им подавай правдоподобное. А если начнутся такие слухи, то тебе уже не выйти замуж.

— Да ну, еще чего, замуж выходить, — проворчала Мадленка. — Какая из меня жена?

— А-а, — протянул рыцарь, — ты что, порченая?

— Почему порченая, — обиделась Мадленка, — просто…

— Просто — что?

— Ну, — начала Мадленка несмело, — сватался ко мне один парень из соседнего поместья…

Она умолкла, не веря собственным ушам. Неужели она, Мадленка Соболевская, вот так запросто сидит в твердыне крестоносцев, грозном Мальборке, и мало того — с одним из самых знаменитых рыцарей говорит о том, почему ее до сих пор никто не взял замуж? Удивительные, однако, вещи случаются в жизни!

— И что? — спросил синеглазый без особого энтузиазма.

— Да ничего. Приданое он запросил большое, и отец ему отказал. — Мадленка обидчиво вытянула губы трубочкой. — Потом, когда мне исполнилось четырнадцать, посватался еще один, но он мне не нравился, и я рада была, что он от меня отказался.

— Чем же ты ему не угодила? — спросил крестоносец, зевая и, видимо, скучая от обилия этих семейных подробностей.

— Он решил, что я слишком тощая, — буркнула Мадленка, — и что поэтому у меня детей не будет. — Она вздохнула. — Нет, я не хочу замуж. Хочу быть оруженосцем, — добавила она с вызовом, метнув на Боэмунда лукавый взгляд.

— Вряд ли у тебя это получится, — спокойно сказал рыцарь.

— Это ты сейчас так говоришь, — вскинулась Мадленка, — забыл, как я тогда тебя уложила? Раз, два, три! — она повторила воображаемым мечом все движения, которые делала тогда.

Боэмунд усмехнулся и покачал головой.

— Хороший прием, но теперь я его знаю и повторять его на мне не советую, иначе…

— Что иначе? — бесстрашно спросила Мадленка.

— Иначе глотку перережу, — сказал рыцарь так, будто это было для него самым обычным делом.

— Не везет мне с тобой, право слово, — сказала Мадленка обиженно. — То ты меня вздернуть норовишь, то глотку перерезать грозишься. Я вот только одного понять не могу, — она смущенно почесала нос, — чем я себя выдала? Или ты навроде колдуна, который сквозь одежу все видит?

— Нет, — сказал Боэмунд, усмехнувшись, — насчет колдовства — это лучше к Филиберу, он мастер по проникновению сквозь дамскую одежду.

Мадленка надулась.

— Уже тогда, — продолжал рыцарь, — когда ты так подробно рассказывала про это аксамитовое платье, я заподозрил неладное. Мужчина никогда не придает такого значения одежде, как женщина.

— И что, ты десять дней ждал, чтобы проверить свои подозрения? — проворчала Мадленка. — Что-то мне не верится.

— Ты во сне разговариваешь, — сказал крестоносец, испытующе глядя на нее. — Очень дурная привычка.

— Я? — всполошилась Мадленка. — Как? Когда? Что я сказала?

— Ты сказала, — крестоносец улыбнулся и заговорил по-польски: — «Не убивайте Михала, оставьте его, не смейте его трогать». Поэтому я и решил, что ты можешь быть кем угодно, только не Михалом. А когда я вспомнил, как ты оплакивала это синее платье…

— Понятно, — сокрушенно молвила Мадленка и неожиданно завопила: — Ты это слышал? Но я сплю в этой комнате, и дверь всегда заперта!

— Дело в том, — Боэмунд фон Мейссен озорно ухмыльнулся, — что я колдун и прохожу сквозь стены и никакие запоры мне нипочем.

— А, — протянула Мадленка. — Правду, значит, говорят, что крестоносцы чернокнижники хоть куда!

— Но это все пустяки, — продолжал фон Мейссен, — а вот нам надо решить, что с тобой делать.

— Ничего, — мрачно сказала Мадленка. — Разве не так? Ты сам сказал, что помочь я вам не могу, но вот навредить — вполне. Мне кажется, поэтому вы должны удержать меня здесь.

— Ты не можешь находиться в Мальборке, — твердо сказал крестоносец. — Ты девушка, и тебе здесь не место. Рано или поздно кто-то что-то заметит, и поднимется большой переполох.

— Так куда же мне деться?

— Я уже думал об этом, — сказал фон Мейссен. — Тебе надо вернуться домой.

Мадленка и сама так считала, но услышать подобное из уст крестоносца было для нее полной неожиданностью.

— Ты вернешься домой, расскажешь родителям вкратце, что с тобой произошло, и уговоришь их ради твоей безопасности послать тебя на время в какой-нибудь отдаленный монастырь, лучше всего — в Кракове или его окрестностях.

— Но я не хочу.. — начала Мадленка.

— Чем дальше ты будешь от Каменок и от князя Диковского, на чьих землях безнаказанно убивают людей, тем лучше. Отсидишься в монастыре год или два, а потом либо выйдешь замуж, либо вернешься домой, это уже твое дело. И запомни: ты никогда не видела князя Диковского. Ты ничего не знаешь о Михале, ты никогда не встречала меня и ничего не помнишь о том, кто напал на ваш караван. Тебе ничего не известно, понятно? Не упоминай ни о стрелах, ни о четках, ни о Филибере, ни о ком. Ты долго бродила по лесам, пока тебя не подобрали сердобольные купцы и не привезли домой. Ни слова помимо этого, иначе с тобой разделаются точно так же, как разделались с настоятельницей, хоть она и доводилась родственницей покойной королеве, и с княгиней, чей род от Карла Великого. Понятно?

Мадленка мучилась сомнениями. Все, что говорил крестоносец, выглядело в высшей степени разумно, и вообще, с ней давно так никто не разговаривал — спокойно и взвешенно, но она все равно была недовольна. Наверное, во всем этом было слишком много разумности. Мадленка предпочла бы, чтобы их беседа была хоть капельку окрашена эмоциями. Почему, например, он не скажет ей откровенно, что он о ней думает? Она вздохнула и заерзала на месте.

— Где, интересно, я найду таких купцов, которые…

— А это уж моя забота, — сказал синеглазый и поднялся. — Спокойной ночи, панна Магдалена, — и не забудьте запереть дверь.

Крестоносец растворился в сумерках, а Мадленка, оставшись одна, долго думала, сидя на кровати в одиночестве, но так ничего и не надумала и легла спать.

Глава вторая,

в которой Филибер против своей воли становится глухонемым

Пробудившись, Мадленка первым делом справилась о Боэмунде и, к разочарованию своему, узнала, что он отбыл куда-то. Ей было нелегко без своего врага, неожиданно превратившегося в друга и советчика. Она чувствовала, что он умнее, жестче и много проницательнее, чем она, и что только он мог собрать воедино те нити, которые вели к разгадке этого страшного преступления. Она же без толку бродила вокруг да около, и пока ее действия не имели никаких результатов, кроме отрицательных.

Желая убедиться, что Боэмунд не ошибся в своих предположениях, она перечитала библию настоятельницы, обыскала ее вдоль и поперек и ощупала каждый листок, но безуспешно. У брата Киприана Мадленка стащила перья, немного чернил и лист бумаги, на который для верности записала особенно важные события разыгравшейся драмы; но сколько она ни билась, проку от того было мало, и она сожгла пергамент.

Боэмунд вернулся ближе к вечеру, запыленный, усталый и грязный, прямиком отправился к великому комтуру и о чем-то долго с ним говорил при закрытых дверях, после чего нашел во дворе Филибера и спросил, будет ли тот его сопровождать в случае надобности, если предприятие выдастся опасным.

Филибер, которому, похоже, надоело его безделье и прискучили разом все исповедницы, объявил, что он готов за товарища в огонь и воду, потому как опасности созданы для людей, неробких сердцем, и весело спросил, что ему придется делать.

— Ничего особенного, — сказал Боэмунд, — ты будешь изображать моего глухонемого слугу.

— Опять! — завопил Филибер. — Нет, что же это такое! Черт возьми, я уже изображал глухонемого в Белом замке, и мне это надоело! Неужели я ни на что больше не гожусь?

— Филибер, — урезонивал его Боэмунд, — мы едем на вражеские земли, понял? А ты не говоришь по-польски.

— Еще чего выдумал, — возмутился Филибер, — чтобы я учил этот пакостный язык! — Он выразительно прокудахтал на подобии польского несколько фраз, услыхав которые Мадленка повалилась от смеха. — Черт возьми, и почему они не могут говорить, как все нормальные люди, по-французски или по-немецки? Латынь и то лучше, если хочешь знать мое мнение!

— Брат, — сказал Боэмунд серьезно, — я уважаю тебя и твое мнение, но если там, куда мы едем, в нас признают крестоносцев, нам придется плохо. Поэтому для общего блага ты будешь глухонемым.

— И какой прок от глухонемого слуги? — пожаловался Филибер Мадленке, когда Боэмунд ушел. — Это же черт знает что такое!

— Значит, ты тоже был в Белом замке? — спросила Мадленка.

— Был, — подтвердил Филибер нехотя. — Я получил приказ незаметно войти туда прежде, чем Боэмунд его окружит, ну и нарядился глухонемым нищим. Я должен был убить стражу на входе и опустить мост, когда начнется приступ.

— Надо же, — пробормотала Мадленка, — а я думал, син… Боэмунд взял его с бою.

— Какое там, — проворчал Филибер, — это не тот воин, который оставляет что-то на волю случайности. У него всегда все предусмотрено, и он не собирался год держать этот чертов замок в осаде, чтобы потом с позором отступить. А! — Филибер безнадежно махнул рукой. — Знаешь, если бы они не тронули Ульриха, жили бы себе припеваючи да жили, поэтому и жалеть о них нечего. Только вот мне любопытно, что Боэмунд затевает на этот раз. Неспроста он все делает, ох, неспроста!

Через несколько дней Мадленку вызвали к великому комтуру, где брат Киприан огласил вслух ее показания и спросил, верно ли он записал. Мадленка не нашла ни одной ошибки и поэтому под обманчиво бесстрастным взглядом Боэмунда криво расписалась как «Михал Соболевский» и приложила палец. Боэмунд нагнал ее в галерее и велел собираться.

Приблизительно через час Мадленка присоединилась к маленькому отряду, ждавшему ее во дворе. Всадников было человек десять, все проверенные, опытные люди, говорящие по-польски. Все они оделись как купцы, а Боэмунда и вовсе было не узнать. Он оставил в замке белый плащ и доспехи с изображением солнца, на тело надел кольчугу, а поверх нее — костюм литовского покроя и плащ. Филибер, дуясь, ехал на низкорослом литовском коньке, который, однако же, без особых усилий вез такую нешуточную ношу. Боэмунд запасся охранными грамотами на имя Ольгерда из Вильнюса и его сопровождающих, и под палящим летним солнцем кавалькада двинулась к Торну, откуда они должны были свернуть на Каменки.

Когда они выехали из Мальборка, Мадленка обернулась в седле и глядела назад, пока башни крепости не скрылись из виду. В горле у нее стоял ком; она знала, что едет домой, но от этого ей почему-то становилось не легче. Вдобавок у нее пропал аппетит, и, когда они наконец добрались до Торна, она не смогла проглотить ни кусочка.

Фон Ансбах встретил их радушно, послал разъезд, который вернулся и сообщил, что местность по ту и эту сторону границы спокойна и они могут без помех продолжать свой путь. Боэмунд сердечно поблагодарил его, они сменили лошадей и на другое утро покинули земли Тевтонского ордена. Впереди простирались равнины, леса и неизвестность.

По мере того как они приближались к цели, Мадленка становилась все мрачнее, хотя, казалось бы, у нее были все причины радоваться. Сам дед гордился бы ею, если бы узнал, из каких переделок она вышла с честью. Положим, когда напали на мать-настоятельницу, ей, Мадленке, попросту повезло; но ведь из темницы она выбралась сама, да еще и Лягушонка спасла, у самих крестоносцев нашла приют и покровительство, и теперь они же провожают ее домой, чтобы с ней чего не случилось.

И все-таки, несмотря на все успехи, на сердце у нее было тяжело, словно ей чего-то не хватало — чего-то такого, без чего само ее существование теряло смысл. Плохо было то, разумеется, что она так и не добралась до смысла произошедшего, не наказала виновников смерти Михала и остальных, да еще вдобавок и упустила их, когда они были почти у нее в руках; но если Боэмунд был прав и если им ничего не стоило убить даже настоятельницу, у которой наверняка имелись могущественные защитники, и высокородную княгиню Гизелу, то как знать, не повезло ли ей, что она осталась в неведении.

Но дело было даже не в этом: Мадленка вся извелась, пока не призналась себе в том, что ей, пожалуй, больше всего будет не хватать синеглазого. Это открытие потрясло ее; раньше она как-то не задумывалась над тем, что значит для нее Боэмунд фон Мейссен. Он был просто частью существующего мира — довольно докучной, надо признаться, особенно когда выказывал в отношении ее всякие кровожадные намерения, но теперь, когда он из врага превратился в союзника, она не сомневалась, что испытывает к нему вовсе не чувство дружеской благодарности, и уж, упаси боже, не ненависть и не презрение.

В его присутствии Мадленка не знала, куда себя деть; то ей становилось жарко, так что она чувствовала, как горят ее щеки, то она делалась ко всему безразлична, грубила без причины и дулась на окружающих, у нее часто пропадал аппетит и даже болел живот, хотя совершенно непонятно, какая может быть связь между сердцем, источником нежных чувств, и презренным желудком, перемалывающим земную пищу. Худшее же, однако, заключалось в том, что она не могла позволить себе даже питать по поводу своей влюбленности никаких иллюзий.

Волшебные воздушные замки, которые строят все влюбленные, были для нее запретны, ибо Мадленка была слишком умна, чтобы закрывать глаза на разделяющие их преграды. Она не могла забыть, что была полячкой, а человек, к которому она была неравнодушна — немцем, то есть исконным врагом поляков и, более того, крестоносцем, то есть воином, давшим обеты монаха. Он не мог жениться — ни на Мадленке, ни на ком ином вообще; а раз так, они никогда не будут вместе, если только — но что «только», Мадленке даже думать не хотелось. Она сочла бы ниже себя переступать через свою честь, да даже если бы она каким-то образом и сумела пересилить себя — ибо для любви в конечном счете нет ничего невозможного — не было решительно никакой надежды, что синеглазый красавец ответит ей взаимностью.

Мадленка никогда не обольщалась насчет своей внешности, но когда она недавно увидела в реке свое отражение, ей захотелось рыдать в голос. Господи, какая она тощая, неухоженная, рыжая, страшненькая! Прямо пугало огородное, прости господи, а не человек.

И добро бы приглянулось ей такое же, как она сама, страшилище болотное — так нет, подавай ей статного и белокурого, с синими глазами, лучше которого наверняка и быть не может. Все в нем теперь казалось ей достойным восхищения — его безусловная храбрость, его редкое самообладание, его имя, которое она раньше не могла произнести без содрогания; и даже то, что по его милости она едва не оказалась в раю до срока, было предано забвению как неуместный эпизод прошлого.

Ей нравились его редкие улыбки, спокойная речь, даже его манера холодно смотреть на собеседника, словно взвешивая его на неких внутренних весах. Если он не был воплощением всех мыслимых и немыслимых достоинств, то все же оказался к нему ближе, чем она. Тоска охватывала Мадленку, как только она начинала думать об этом. Никогда им не быть вместе — и, сознавая это, Мадленка ощущала острую боль, много противнее боли телесной.

Она утешала себя только тем, что он не подозревал о ее чувстве, а вдали от него она неминуемо о нем забудет, но это было худшее из утешений, какое себе можно вообразить.

Мадленка чувствовала себя беспомощной, зависимой, жалкой, — это она-то, которая прежде так гордилась своей строптивостью! Чувство, подобного которому она ранее не испытывала — только читала о нем в книжках, — придавило ее своей неожиданной мощью. Она была оскорблена, потому что оказалась слабее его и не могла перебороть свою пагубную привязанность.

Душа ее была уязвлена, и она даже не заметила, как вновь оказалась в родных местах. Очнувшись, Мадленка подумала, что теперь, наверное, все кончено. Ее доставят домой, потом Боэмунд, как было условлено, оставит ее на попечении родителей, и они, наверное, ушлют ее в монастырь. Она никогда его больше не увидит, и он, наверное, даже не узнает, как сильно она любит его.

К вечеру пятого дня путешествия они подъехали к усадьбе, на крыше которой красовалось гнездо аистов. Бестолковая служанка, даже не узнавшая Мадленку, сказала, что все ушли в церковь — отпевать кого-то. Туда же направились переодетые купцами рыцари и сама Мадленка.

Глава третья,

в которой происходят всякие чудеса

Еще не дойдя до церкви — небольшого, ничем не примечательного здания из белого камня, — Мадленка услышала печальный хорал, и сердце у нее сжалось. «Мать? Отец? Господи, пронеси!» Ускорив шаг, она вошла в церковь, и, не задержавшись даже у чаши со святой водой, приблизилась к алтарю. Фон Мейссен вошел следом и, в отличие от Мадленки, у чаши остановился. Смачивая в воде пальцы, он внимательно оглядел тех, кто находился в церкви, и, убедившись, что никто из них не представляет опасности, сделал головою знак своим людям, которые скользнули внутрь и рассыпались вдоль стен, стараясь не бросаться в глаза.

— И помни: ты глухонемой, — вполголоса напомнил крестоносец Филиберу.

Мадленка даже не заметила этих приготовлений, напоминающих военные. Ее отец и мать, постаревшая, с суровой складкой у рта, сидели на передней скамье, и, увидев их, Мадленка вздохнула с облегчением. Вся семья Соболевских была в сборе: вот сестра Барбара, тощая неприятная особа, словно палку проглотившая, хохотушка сестра Агнешка, даже самая старшая сестра Беата приехала с мужем из Литвы; сестры Матильда и Марта, двойняшки, всего-то двумя годами старше Мадленки, сидят, взявшись за руки, и беспокойно мигают белобрысыми ресницами. Кого же все-таки отпевают?

Мадленка поглядела на свинцовый гроб, стоявший на возвышении, и ее начала бить невольная дрожь. Ксендз Белецкий, почти старик, с цепким пронизывающим взором и орлиным профилем, возвысил голос.

— Так помянем же, — торжественно возгласил он, — усопшую сестру нашу, Магдалену Марию, дочь славного шляхтича Соболевского, что всегда была добра, кротка, послушна и к ближним милосердна, как и подобает доброй христианке. — Ксендз перевел дыхание и продолжал: — Иные скажут, что рано, рано покинула она нас, а я на это отвечу: не печальтесь о ней, ибо ныне она в раю; бог дал, бог взял…

С возрастающим ужасом Мадленка слушала эту заупокойную службу по себе самой, и перечисление ее добродетелей, само по себе приятное, причиняло ей невыносимое страдание. Она не могла больше выдержать этого.

— Отче! — вскричала она. — Что ты такое говоришь?

На скамьях заволновались, стали оборачиваться на диковинно одетого рыжего юношу, стоявшего посреди прохода. Недоуменный шепот взмыл под своды.

— Отрок, — сказал ксендз, пронзая Мадленку взором, как кинжалом, — идет заупокойная служба по моей почившей прихожанке. Кто ты такой, чтобы прерывать ее?

— Почившей? — завопила Мадленка, положительно находившаяся вне себя. — Как бы не так! — Она сорвала с себя шапку и бросила ее на пол. — Вот она я, Мадленка, а вот моя мать, и отец, и Агнешка, и другие мои сестры! Ты что, белены объелся, что сам меня не узнаешь?

Пани Анна, мать Мадленки, испустила тихий вздох и рухнула без памяти.

— Ой, мамочки, святые угодники! — завизжала Марта и сама себе зажала рот.

Ксендз Белецкий, однако, отреагировал на воскресение Мадленки весьма неоднозначно. Стоило ей сделать шаг по направлению к нему, он попятился, а когда Мадленка еще приблизилась, он схватил тяжеленное распятие и замахнулся им, как палицей.

— Изыди, окаянный! — взвыл он. — Прочь!

— Да ты не в своем уме, святой отец! — кричала Мадленка. — Гляди: вот она я! Чего же ты боишься?

С выражением отчаяния на лице ксендз выставил распятие.

— С нами крестная сила! — провыл он. — Не подходи!

Мадленка остановилась.

— Опять нажрался чесноку! — с укором сказала она. — Фу! Мог бы хотя бы на мои похороны рот прополоскать.

— Не подходи! — твердил несчастный ксендз, обливаясь потом. — Сатана, возвращайся в царствие свое! Прочь!

— Да ты, отче, совсем умом повредился, — разозлилась Мадленка. — Или забыл, как мы тебе с Михалом мышей в постель подкладывали?

— Мышей? — оторопел ксендз. — Так это… это… — Но тут же гнев с удвоенной силой вспыхнул в нем. — Сатанинское отродье! — вскричал он.

— Ничего подобного, — отвечала Мадленка. — Хочешь, перекрещусь?

— Крестись! — потребовал ксендз. Мадленка перекрестилась.

— Целуй распятие! — Ксендз явно осмелел. Мадленка, пожав плечами, повиновалась и поцеловала холодный серебряный крест.

— Могу снова перекреститься, — предложила она. — Отче, это я! Ты что же, мне не веришь?

— Никому нельзя верить, — объявил ксендз, сбегал за святой водой и выплеснул на Мадленку едва ли не целую чашу.

— Да что же это такое, — возмутилась Мадленка,отряхиваясь. — Одежда как-никак денег стоит, и не малых!

— Мадленка! — вскричал ксендз в радостном изумлении. — Ей-богу, это она. Она! Она! И живая! — тряся ее за плечи, объявил он собравшимся.

— Истинно она, — подтвердила сестра Барбара, поджимая губы. — Да как одета-то!

— За мышей наложу епитимью, — добавил ксендз сурово. — Негоже так обращаться с человеком моего звания. Но… постойте! Кого же нам тогда привезли?

— При… что? — переспросила Мадленка.

— Нам сказали, — говорил ксендз с большим волнением, — что на мать-настоятельницу напали эти собаки крестоносцы, всех порубили, а ты бежала в замок князя Диковского, да и там тебя кто-то настиг. Вчера только нам доставили твое тело — тьфу! Прости господи, тело, но не знаю чье. Михала и остальных привезли еще раньше, мы его отпели и похоронили с богом.

У Мадленки захолонуло сердце, когда она попыталась представить себе, на что стал похож труп самозванки за эти дни, да еще при летней жаре. Да уж, теперь бы ее точно никто не узнал. Чья-то тень упала на нее; Мадленка обернулась и увидела фон Мейссена.

— Не знаю, святой отец, — молвила она, — и ни у какого князя Диковского я не была, а скиталась по лесам, полумертвая от страха, и подобрали меня эти добрые люди, литовские купцы, и по дороге согласились сделать крюк, чтобы заехать в Каменки.

— Истинно так, — подтвердил фон Мейссен, в чистой польской речи которого неизвестно откуда появился сильный литовский акцент.

— Но это же чудо! чудо! чудо! — восклицал в экстазе ксендз Белецкий, очевидно, уже забывший свое намерение размозжить голову призраку. — А Михал? — внезапно спросил он. — Может, и он тоже жив?

— Нет, — сказала Мадленка, поникнув головой, — Михал убит, и мать Евлалия, и все остальные тоже. Я видела их тела.

— Так кто же все-таки лежит в гробу? — добивался ксендз Белецкий. — Потому что там точно лежит чье-то тело, правда, — он вздохнул, — смотреть на него нынче совсем уже не пристало.

— Не знаю, — сказала Мадленка, шмыгая носом, — наверное, люди князя чего-то напутали. Может, там сестра Урсула?

— Да нет, они были уверены, что это ты! От дальнейших расспросов Мадленку спасли сестры, окружившие ее плотным кольцом. Каждой хотелось потрогать ту, которую они уже считали безвозвратно потерянной; все-таки не каждый день встречаешь человека, воскресшего из мертвых. Госпожа Анна пришла в себя, с неудовольствием поглядела на дочь и прошептала: «О боже!» Пан Соболевский выглядел совершенно растерянным и задумчиво накручивал на палец свои поникшие усы цвета ржи. Сестра Агнешка ущипнула Мадленку и стала хохотать как сумасшедшая; Матильда и Марта наперебой дергали ее то за одежду, то за волосы и в восторге кричали друг другу: «Живая! Ей-богу, живая!» Сестра Беата сочувственно улыбалась Мадленке, держась за руку мужа, и только сейчас Мадленка заметила, что та, похоже, ждет ребенка. Ксендз Белецкий расцеловал «Ольгерда» в обе щеки и заявил, что тот замечательный человек; порывался он обнять и Филибера, но хмурый Лягушонок резко уклонился от его объятий.

— Это мой слуга, — сказал Боэмунд, взглядом приказывая анжуйцу вести себя прилично. В следующее мгновение муж Беаты обратился к нему по-литовски, и у Мадленки потемнело в глазах. Господи, она же не предупредила фон Мейссена, что муж ее сестры — литовец! Что же теперь будет? Ведь он сейчас разоблачит их всех!

Но ничего такого не произошло; «Ольгерд» поклонился, улыбнулся и совершенно спокойно заговорил по-литовски так, словно всю жизнь провел около Вильнюса. Мадленка, слушая непонятную речь, обливалась холодным потом, но муж Беаты был в восторге, смеялся и вообще чувствовал себя, судя по всему, совершенно непринужденно. Убедившись, что с этой стороны все в порядке, Мадленка наконец-то смогла перевести дух.

Сестры забрасывали ее вопросами, ксендз Белецкий сиял, как новенький золотой, и от него по-прежнему несло чесноком. Печальнее прочих казались родители, но их никак нельзя было в этом винить: особым богатством семья никогда похвастаться не могла, и теперь, учитывая, что все, что Мадленка брала с собой в монастырь, пропало, им наверняка будет не так легко прокормить лишний рот. Пан Соболевский поцеловал Мадленку в лоб, пощекотав усами, и просто сказал, что рад ее видеть в добром здравии.

Госпожа Анна ничего не сказала и не поцеловала дочь, но Мадленка на нее за это не сердилась, она понимала, что мать предпочла бы, чтобы в живых остался ее ненаглядный Михал, а не она. Случайно взглянув на Ольгерда, Мадленка заметила в его глазах сочувствие и разозлилась. Он смотрел так, словно все-все понимал и ничто уже не могло его удивить. Мадленка не смогла бы объяснить почему, но в тот момент это показалось ей оскорбительным.

«Поскорее бы он простился, — подумала она, — а там я уже никогда его не увижу. Никогда… Ну и ладно. Сколько лет прожила без него, и после него проживу еще больше».

Мадленка храбрилась, но на душе у нее было грустно. Поскольку выяснилось, что поминки по Мадленке оказались, мягко говоря, преждевременными, решено было вернуться в Каменки и отпраздновать возвращение дочери. Литовский купец Ольгерд, когда его пригласили, стал было отнекиваться, но ксендз Белецкий пригрозил, что тогда будет считать его своим врагом, хуже какого-нибудь крестоносца. С тонкой улыбкой Ольгерд дал согласие, и Мадленка не могла надивиться его выдержке. Ксендз, слуги и семья Мадленки вышли из церкви и поспешили в Каменки. Ольгерд отправился собирать своих людей и сообщил им, что все пока идет хорошо и вскорости они поедут обратно в Мальборк.

— Я ничего не понял, — заявил глухонемой Филибер, убедившись, что все поляки ушли вперед. — Ты должен мне объяснить, Боэмунд, черт побери! Почему они все время называли Мишеля Мадлен?

— Потому что это никакой не Мишель, — отвечал фон Мейссен, усмехаясь. — Это Магдалена Соболевская, только в платье мальчика.

— Тьфу ты пропасть! — плюнул Филибер. — Но ведь ее же убили там, в лесу!

— Убили не ее, а ее брата, настоящего Михала Соболевского.

— Боэмунд? — А?

— Я совсем запутался. Так Мишель — это Мадлен?

— Совершенно верно, брат мой.

— Черт знает что такое! Как же это я ее не распознал, а?

— Не знаю, брат мой. Но подозреваю, что тебе с лихвой хватало твоих исповедей.

— Он надо мной издевается, честное слово!

— Тихо, Филибер: мы пришли. Посидим немного в гостях и уедем, хорошо? И не раскрывай рта.

— Мой рот не хуже твоего! — воинственно набычился анжуец. Но в этом, как и во многом другом, он был не совсем прав.

Глава четвертая,

в которой чудеса неожиданно заканчиваются

В Каменках Мадленка прежде всего отправилась переодеться. Так как, уезжая в монастырь, весь свой гардероб она увезла с собой, ей пришлось залезть в сундуки двойняшек, охотно ссудивших ей желтое, почти ненадеванное платье. Мадленка наскоро расчесала волосы, заплела их в две косы и уложила вокруг головы, после чего спустилась к гостям. «Ольгерд» уже три раза на ломаном, но вполне приличном польском поведал, как они нашли Мадленку где-то недалеко от Торна, куда она забрела по неведению.

Соболевские ахали и ужасались, а тощая Барбара, как заметила с некоторым раздражением Мадленка, устроилась совсем близко от синеглазого, подперев щеку рукой, и не сводила с него мечтательного взгляда. Как только появилась Мадленка, внимание переключилось на нее. От нее потребовали точного отчета в ее приключениях, и, вначале конфузясь, потом более смело Мадленка рассказала о нападении, гибели матери Евлалии и о том, как она бродила по лесам, где кроме нее в изобилии водились медведи, человеческие скелеты и летучие мыши.

Услышав историю с медведем, «Ольгерд» расхохотался так, будто только что узнал ее впервые, и объявил, что Мадленка решительно самая храбрая барышня, которую он когда-либо встречал. Мадленка зарумянилась и уставилась в стол. Госпожа Анна осведомилась, где это ее дочь успела сломать нос, и Мадленка сухо сказала, что упала с дерева. Тут ксендз Белецкий, вскочив с места, объявил, что им непременно надо выпить за здоровье воскрешенной. Никто вроде не возражал, и ксендз, утерев губы рукавом, изготовился уже произнести подобающую случаю речь, как вдруг со двора донеслись крики. Пан Соболевский вскочил с места. В комнату вбежала голоногая служанка, та самая, что не признала Мадленку в лицо в мужской одежде.

— Ой, беда, хозяин! Люди!

— Какие люди — крестоносцы? — спросил пан Соболевский, побледнев.

— Да не знаю я! Их много, много! Ой, Езус, Мария, что теперь будет!

— К оружию! — истошным голосом закричал пан Соболевский и ринулся за саблей. Беременной Беате сделалось дурно, и Мадленка, не помня себя, бросилась к ней. Литвин, муж Беаты, выхватил кривой меч и вслед за Соболевским и слугами, вооружившимися на скорую руку, ринулся к дверям, но тут створки распахнулись им навстречу и вошедший князь Август Яворский, нацелив меч в грудь пана Соболевского, хрипло прокричал:

— Всем стоять на месте!

Беата все не приходила в себя. Крестоносец наклонился к Мадленке.

— Брызни ей водой в лицо. Это ничего, бывает.

Мадленка поднялась и увидела, как отец и его люди под натиском князя Августа и дружинников медленно отступают к столу. Краем глаза она заметила, как крестоносец, оставшийся на своем месте, незаметно вытащил из ножен клинок. Его воины колебались. Филибер немного побледнел от волнения и бросил вопросительный взгляд на товарища: ударить? Или погодить? «Ольгерд» выразительно покачал головой.

— Пан Соболевский? — спросил князь Август, смерив старого жилистого шляхтича взглядом с головы до ног.

— Он самый, — надменно отвечал пан Соболевский, несколько оправившись, — а вы кто такой, что не считаете зазорным нападать на честных людей на их земле?

— Я князь Август Яворский.

— Наслышан о вашей потере, — сказал Соболевский, кусая губы. — Какими судьбами, князь? Здесь не шинок и не трактир, так что боюсь, вы со своими товарищами малость обознались.

— Я пришел, — сказал князь, — забрать для суда убийцу моей матери.

Мадленка, у которой подкосились ноги, присела и спряталась за столом. Беата наконец шевельнулась и открыла глаза. Мадленка сделала ей знак молчать. «Ольгерд» по-прежнему не шевелился, напряженно прислушиваясь к командам за окнами и окидывая взглядом спутников князя. Судя по всему, тот привел с собой никак не меньше полусотни человек. С крестоносцем было всего девять, плюс пан Соболевский, да слуги — мало, мало, черт побери.

Пан Соболевский меж тем, казалось, раздумывал над словами князя.

— А с чего вы взяли, что этот убийца находится здесь?

— Не шутите, пан, — дергая ртом, отозвался князь Август. — Ведь он убил и вашу дочь тоже.

— Мою дочь? — удивился пан Соболевский.

— Да, вашу дочь Магдалену. Припоминаете?

— Но она здесь, целая и невредимая! Мадленка, поди сюда!

Мадленка не тронулась с места, с ужасом поглядывая то в сторону князя, то на крестоносца.

— Мадленка! — возвысил голос благородный шляхтич. — Где ты, егоза?

— Отец зовет, — слабо прошептала Беата и закрыла глаза.

Решившись, Мадленка вскочила на ноги.

— Здесь я! — звонко крикнула она. Может быть, в женском платье Август не признает ее? Не тут-то было!

— Это он! — завопил Август. — Он, убийца!

— Что за вздор, князь! — крикнул пан Соболевский. — Это Магдалена Соболевская, моя дочь!

— Лжешь! — заорал Яворский, теряя голову. — Это тот подонок Михал Краковский! Он переоделся, чтобы скрыться от меня, но не пройдет, голубчик, не пройдет! Взять его!

На Мадленку набросились со всех сторон, схватили за запястья, за волосы, поволокли к князю. Упираться было бессмысленно.

— Не трогайте мою дочь! — пронзительно заверещала пани Анна, срываясь с места. — Не смейте! Отпустите мою дочь, злодеи, изверги, нехристи!

Август Яворский даже опешил немного. Он решил, что госпожа Анна просто-напросто помешалась.

— Пани, какая это ваша дочь? — крикнул он, брызгая мелкой слюной. — Это убийца, я узнал его! Ваша дочь мертва, пани, давно мертва! Это он убил ее!

— Неправда! — крикнула госпожа Анна, подскакивая к нему с кровожадным блеском в глазах. — В вас вселился бес, князь! Вот она, моя дочь Мадленка, а кого вы прислали нам в гробу, про то бог ведает! Вот вам крест!

— Они сговорились, — шепнул один из шляхтичей на ухо князю. — Говорю я вам, это тот заморыш, точно он! Еще вы нос ему свернули, помните?

— Это моя дочь! — закричал пан Соболевский.

— И моя! — добавила его жена.

— Да? — с нехорошей улыбкой сказал князь Яворский. — Дочь, говорите? — И, подойдя к Мадленке, которую по-прежнему держали за руки и не отпускали, рывком задрал ей подол.

Не знаю, как бы это поведать благосклонному читателю, не оскорбляя его нравственности и моральных устоев, но, словом, в описываемое время не существовало нижнего белья. Совсем. То есть вообще. То есть совершенно. Не было его, и все тут. Трусы, бюстгальтеры, кружева, оборочки — все это сравнительно недавнее достижение цивилизации. И, между прочим, не самое худшее из достижений, ибо я при всем желании не могу сказать того же про водородную бомбу или пулемет.

Однако как в XV веке, так и сейчас задирание юбки даме считалось делом оскорбительным, унизительным и несопоставимым с дворянской честью. Мадленка испустила такой дикий вопль, что Филибер, стоявший в стороне, аж зажмурился и поднес руки к ушам. Подол почти тотчас вернулся на свое место, но все присутствующие, даже самые сомневающиеся из них, успели, однако, убедиться (своими собственными глазами), что Мадленка отнюдь не мальчик, а совсем наоборот. Август опешил и открыл рот. Руки, державшие запястья Мадленки, несколько ослабли, и, ловко вывернувшись из проклятых тисков, она подскочила к князю и всеми пятью ногтями рассекла ему лицо.

— Мерзавец! — заверещала Мадленка, замахиваясь второй раз.

— Это уже чересчур, князь! — возмутился пан Соболевский. — Что вы себе позволяете?

На госпожу Анну происшедшее оказало самое тягостное впечатление: она поникла головой и зарыдала.

— Мама, не плачь! — пролепетала Мадленка, начисто забыв про ненавистного Августа и устремляясь к ней. — Не плачь!

Впервые в жизни она обняла мать и почувствовала, как ее слезы текут ей на плечо. Князь Август стоял, утирая кровь с расцарапанного лица, злой и сердитый.

— А это кто? — спросил он, кивая на «Ольгерда».

— Купец из Литвы, — сказал пан Соболевский раздраженно. — Что происходит, князь, в конце концов?

Август, не отвечая, вглядывался в лицо крестоносца.

— Где-то я тебя уже видел, — молвил он задумчиво.

— Возможно, — согласился Боэмунд, и на этот раз его акцент чувствовался меньше. — Мир гораздо теснее, чем думают некоторые.

Мадленка застыла от ужаса, хотя ей больше следовало беспокоиться за себя: некоторые из шляхтичей, которых она знала, подходили к ней и бесцеремонно пялились на нее в упор, пытаясь определить, не обознались ли они. К счастью, синеглазый красавец недолго занимал Августа, и он вновь обратился к хозяину дома, тыча пальцем в Мадленку:

— Так вы утверждаете, пан, что это ваша дочь?

— Да, и могу поклясться в этом, — сказал пан Соболевский.

— И я, — злобно всхлипнула госпожа Анна, высвобождаясь из объятий Мадленки и утирая слезы.

— Мы ее знаем, — встрял ксендз Белецкий, до той поры сидевший ни жив ни мертв от страха.

— И зовут ее Магдалена Соболевская, так? — настаивал князь Август. — Так, и никак иначе?

— Именно так, истинный бог.

— Но Магдалену Соболевскую убили! — закричал Август, теряя терпение. — Что вы мне тут толкуете, в самом деле!

— Это была самозванка! — взвизгнула Мадленка, с ненавистью глядя на него.

— Откуда ты знаешь? — обрушился на нее князь.

— Потому что я была там! — окончательно теряя голову и губя себя, отозвалась Мадленка.

Когда она опомнилась, было уже слишком поздно что-либо изменить. До этого момента оставалась крошечная надежда, что все обойдется, но и она исчезла, как только Мадленка дала понять, что осведомлена о происшедшем. По лицу Боэмунда фон Мейссена она поняла, какую допустила ошибку, но ей уже было все равно.

— Ага, — сказал князь Август, подходя к ней. — Значит, Михал Краковский — это все-таки ты.

— Если бы ты с рождения не был дураком, — отозвалась бесстрашная Мадленка, которой было уже нечего терять, — ты бы давно догадался об этом.

Наступило молчание. Мадленка и Август смотрели друг другу в глаза, не отрываясь; и никто не хотел сдаться первым.

— Значит, это ты убила мою мать, — заключил он.

— Нет, — вызывающе выпятила нижнюю губу Мадленка, — я не делала этого.

— Суд разберется, — с пугающим спокойствием изрек Август. — А пока я забираю тебя в замок Диковских.

— Нет! — пронзительно, истошно закричала госпожа Анна, бросаясь вперед. — Она только вернулась ко мне! Зачем же вы, звери, отнимаете ее?

Ее крик перешел в сдавленное рыдание, она упала на пол и стала биться о него головой. Муж и зять-литвин кинулись подымать ее. Мадленка обернулась и увидела в углу прижавшихся друг к другу двойняшек. Их глаза, обращенные на нее, были наполнены восхищением и ужасом.

Боэмунд, закусив губу, приподнялся, но Мадленка отрицательно покачала головой, и крестоносец, немного побледнев, опустился на прежнее место. Врагов было больше, гораздо больше, и сила оказалась на их стороне. Потом, Мадленка сомневалась, что схватка что-то решит; в этом случае вне закона оказалась бы, пожалуй, не только она, но и вся ее семья, а Мадленка не хотела этого.

Князь Август объявил, что Мадленка обвиняется в убийстве его матери, что дело ее будет рассматривать самый высокий суд и что в случае, если она докажет свою невиновность, никто не причинит ей вреда. Он подробно объяснил, почему на нее пало такое подозрение. Пан Соболевский сел за стол и слушал, рассеянно пощипывая усы. Мадленке не хотелось, чтобы отец стал укорять ее за то, что она скрыла от них правду, и она вскинула голову.

— Я должна собраться, — сказала она со смешком. — Не бойтесь, я не убегу.

Проходя мимо Боэмунда, она быстро взглянула на него и спустя некоторое время, к своему великому облегчению, услышала за спиной его мягкие шаги. Они зашли в ее комнату, которую так никто и не обжил после ее отъезда и в которой ничего не было, кроме кровати и старого ларя. Боэмунд вошел вслед за ней и тщательно прикрыл дверь. Мадленка села на ларь, глядя на распятие на стене.

— Ты считаешь меня трусом? — спросил крестоносец.

— Нет, — сказала Мадленка честно, — я считаю, ты не обязан делать что-либо для меня помимо того, что уже сделал.

Она так и не поняла, что ее слова задели его сильнее, чем любой упрек.

— Меня убьют? — просто спросила она.

— Не обязательно, — ответил рыцарь. — Теперь, когда им известно, кто ты, они попытаются от тебя избавиться, но не в открытую. Потребуй, чтобы тебе дали человека, который будет проверять твои напитки и пищу. И, — он достал из-за пазухи короткий кинжал, — на всякий случай возьми это. На нем нет никаких меток, что он принадлежит мне, но он может тебе пригодиться.

Мадленка спрятала кинжал, закрыла лицо руками и всхлипнула.

— Боэмунд, — сказала она, — мне страшно.

Рыцарь ничего не ответил. Мадленка утерла слезы и робко поглядела на него. Он стоял, привалившись плечом к стене, и сосредоточенно размышлял о чем-то.

— Они будут задавать тебе самые разные вопросы, — негромко начал он. — Придерживайся правды, насколько это возможно, но не забывай: слово — это оружие. Оно может спасти, а может и погубить тебя. Лучше всего, если ты не станешь упоминать о Мальборке.

— Но как… — начала Мадленка сдавленно. — Они же знали, что я там, и Флориан…

— Ты бежала из подземелья, рыцарь пошел в одну сторону, а ты в другую. Потом тебе встретился юноша твоих лет, и ты, опасаясь погони, обменялась с ним одеждой. Я его нашел, принял за тебя и повесил, но ты об этом ничего не знаешь. Потом тебя подобрали какие-то купцы и привезли сюда, но ты мало что можешь о них сказать. Ты говоришь по-литовски?

— Нет.

Тем более. Главного зовут Ольгерд, а до остальных тебе дела нет. Теперь вот еще что: знай, что люди, которые будут тебя допрашивать, не новички в своем деле. Они будут тебя выводить из себя, чтобы ты в запальчивости проговорилась, начнут тебе угрожать, может, даже заговорят о пытке. Пытать тебя они не имеют права, ты не ведьма, так что не бойся их. Они наверняка попытаются подослать к тебе наушников, отправят тебя на исповедь — остерегайся всех, и исповедника в том числе.

Ответы давай по возможности короткие и, если понадобится, повторяй по сто раз одно и то же, не сочиняй новые детали. Это тоже хитрость: взять допрашиваемого измором. Помни, что в любом вопросе может заключаться ловушка, и обычно самые невинные вопросы как раз и являются ею. Один вопрос всегда ведет за собой другой. Уясни, чего от тебя хотят добиться, и не давай им запутать себя. Если надо, дерзи, но в меру. Никогда не поддавайся чувствам — они затемняют разум, а в этом поединке, как и в любом другом, выигрывает тот, кто дольше противника сохраняет хладнокровие, несмотря ни на что. Если лжешь, ложь должна быть продуманной, простой и убедительной, и такой, чтобы никто по возможности не мог ее опровергнуть. А о том, какие у тебя подозрения, не упоминай вовсе: будет только хуже.

Мадленка слушала и машинально кивала, прикидывая, позволительно ли будет обнять его на прощание или это все-таки неприлично.

Ты достаточно сообразительна, но ни в коем случае не пытайся щеголять свои умом. Лучше казаться глупым, чем умным, потому что с дурака спрос невелик. Помни: ты никому не можешь верить. Остерегайся Августа, потому что он дурак, остерегайся Доминика, потому что он могуществен и ему ничего не стоит погубить тебя, остерегайся этой литовской панны, потому что она имеет влияние на Доминика, и не верь даже епископу, ибо он его послушное орудие. Если ты забудешь об этом хоть на миг, ты пропала.

Мадленка глубоко вздохнула.

— Да, — печально сказала она, — похоже, мне и в самом деле не выпутаться.

В дверь нетерпеливо постучали.

— Иду! — крикнула Мадленка и метнулась к порогу, но внезапно задержалась, порывисто бросилась рыцарю на шею, поцеловала его в губы и убежала прежде, чем он успел вымолвить хотя бы слово.

Мадленка позаимствовала у двойняшек еще одно платье, красное, мать дала ей четки и немного денег, после чего наступил момент прощания с семьей. Служанки запричитали в голос; сестры Мадленки плакали, даже сухая Барбара уронила две слезинки. Мадленка несмело махнула рукой Филиберу и вышла во двор.

Было уже темно; в лиловом небе красовался позолоченный месяц и сверкали звезды. Ее подтолкнули к каурой, с разбитыми ногами, лошади. — Сюда, барышня. Ну-ка, садитесь…

Оглянувшись последний раз на дом, Мадленка охватила взором крышу, гнездо аиста, которому она прежде не придавала значения, старый колодец и одинокую фигуру у окна. Август поднялся в седло, и всадники, взбивая пыль, поскакали, торопясь до рассвета поспеть в Диковское; но долго, еще очень долго крестоносец смотрел им вслед.

Глава пятая,

в которой друзья ссорятся

«Литовские купцы» покинули Каменки вслед за отрядом князя Августа. Убедившись, что их самих никто не преследует, они двинулись кратчайшей дорогой к землям Тевтонского ордена.

Филибер весь кипел. В усадьбе он еще вынужден был играть глухонемого, и это до поры до времени спасало ситуацию; но едва крестоносцы очутились в чистом поле, где их попросту некому было подслушать, анжуец осадил коня и дал волю своему праведному гневу.

— Боэмунд! — заорал он. — Боэмунд, черт тебя дери!

Синеглазый остановился, а за ним — и все остальные.

— Чего тебе? — спросил фон Мейссен, оборачиваясь к другу.

— Иди сюда, надо потолковать!

— Нам не о чем говорить, — отозвался крестоносец. — Мы должны добраться до Торна. Если повезет, мы будем там засветло.

Филибер красочно поведал ему, нимало не обинуясь, в какой именно точке вселенной он видел замок Торн и всех его обитателей; вряд ли, впрочем, им бы там понравилось. После чего неукротимый анжуец перешел на родной язык и выдал длинную и весьма пламенную рацею, которая по интонациям очень мало походила на великопостную проповедь.

— Ну? — только и спросил Боэмунд фон Мейссен, когда его товарищ на мгновение умолк, захлебнувшись собственным красноречием. — Все сказал?

— Нет, не все! — взвился Лягушонок. — Не все! Боэмунд, видит бог, я всегда восхищался тобой, но сегодня я понял, что ты — бессердечное животное, да, да, животное! — со смаком проговорил он. — Как ты мог? Как может рыцарь бросить в беде девушку, которой грозит смерть, а может, и что похуже? Нет, ты ответь!

— А что, по-твоему, я должен был сделать? — начал заводиться крестоносец. — Ввязаться в неравный бой, чтобы мы все погибли?

— Я не знаю, — завопил Филибер, — но ты должен был что-то предпринять! У меня так руки и чесались раскроить череп этому надутому юнцу! Почему ты мне не позволил?

— С этого юнца, — сказал Боэмунд с неприятной улыбочкой, — я однажды сам сдеру шкуру живьем. Успокойся, брат. Сегодня был неподходящий момент, чтобы ввязываться в драку.

— Ты рассуждаешь как трус!

— А ты — как безмозглый дурак!

— Я, Филибер де Ланже, дурак? Ну и пусть! А ты — предатель, ты предал человека, который тебе доверился! Тьфу! Я плюю на тебя!

— Осторожнее, брат: это уже оскорбление, и немалое.

— Оскорбление? Ну и пусть! Считай, что я тебя вызываю. А, Боэмунд? Давай померяемся силами, прямо сейчас!

Свидетели этой сцены с недоумением переглядывались. Зная непредсказуемый нрав Боэмунда и его ловкость в обращении с оружием, мало кто сомневался, что для Филибера все может закончиться весьма плачевно, если Боэмунд примет его вызов.

— Ты хочешь со мной драться? — спросил синеглазый.

— Да, клянусь господним брюхом!

— Пожалуйста, — сказал Боэмунд, пожимая плечами, — ты сам этого хотел. — И подъехав к Филиберу, нанес ему сокрушительный удар в челюсть.

Лошадь анжуйца заржала и взвилась на дыбы. Филибер вылетел из седла и с глухим стуком рухнул на землю, раскинув руки.

— Помогите ему подняться, — велел Боэмунд и, морщась, стал растирать кулак. Челюсть у анжуйца оказалась дьявольски крепкая.

Двое воинов спешились и стали приводить бедолагу Филибера в чувство. Один из них догадался влить ему в рот немного анжуйского вина, и Лягушонок малость ожил. Он приподнялся, ощупал разбитое лицо, покривился и выплюнул красный сгусток.

— Ну на что это похоже, — запричитал он, — это же черт знает что такое! Боэмунд, если бы я не знал, что ты великий рыцарь и украшение христианского мира, я бы подумал, что ты мужлан, ей-богу! Какой же рыцарь станет драться голыми руками? Фу, какая гадость! — Филибер снова сплюнул красным и не без труда поднялся на ноги. — Пресвятая дева, у меня такое впечатление, что меня лягнула лошадь. Ох! — Он потряс головой, словно проверяя, на месте ли она. — Ей-богу, даже когда меня последний раз стукнули по башке палицей, я чувствовал себя не в пример лучше. Надо нам как-нибудь с тобой помериться силами, только не на кулаках. Но даже если ты меня убьешь, я до последнего вздоха буду повторять: ты предатель.

— Брат, уймись, — сказал Боэмунд, — не испытывай мое терпение.

— Ну, давай, бей! — проворчал Филибер. — Стукни меня еще разок покрепче! Ох, как шумит в голове, словно выпил жбан польской водки. Нет, Боэмунд фон Мейссен, я тебе говорю точно: ты — негодяй!

— Если бы я оставил дело как есть, я бы и впрямь был негодяем, — согласился фон Мейссен.

Лягушонок, поставив ногу в стремя, безуспешно пытался забраться в седло. Слова Боэмунда застигли его врасплох.

— Да? — только и сказал он. Потом опустил ногу и кулаком стукнул по раскрытой ладони. Он явно был возбужден. — Мы нападем на них прямо сейчас и отобьем ее! А?

— Нет, — сказал Боэмунд, морщась, — этого мы делать не станем. Филибер угас.

— А я-то думал, ты сказал, что хочешь спасти ее, — вздохнул он. — Но, похоже, я ослышался.

— С ней ничего не будет, — сказал Боэмунд, — по крайней мере, пока.

— Но она там одна, одна против всех! — крикнул Филибер. — Как ты не понимаешь…

— Филибер, — сказал синеглазый, — она гораздо умнее и сильнее, чем ты думаешь. Я не завидую тем, кто будет иметь с ней дело и попытается вынудить у нее признание. Им ничего не удастся с ней сделать, а я тем временем подумаю, как освободить ее. Ты со мной?

— Да! Конечно! — вскричал Филибер, не помня себя от восторга.

— Верь мне, мы ее вытащим, — сказал Боэмунд, — хотя я и не знаю, на кой она тебе сдалась.

Филибер тяжело покраснел, поглядел на него исподлобья и стал шумно сопеть, как потревоженный осиный рой.

— Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь! — объявил он, вызывающе выставив подбородок. — Я… Я считаю, что всякий честный человек…

— Пустое, — успокоил его синеглазый. — Садись в седло и поехали в Торн. Фон Ансбах, наверное, уже заждался нас.

Глава шестая,

в которой Мадленка превращается в обвиняемую

Мадленку привезли в замок князей Диковских. Она не испытала никакой радости, вновь увидев стены и ров, в который прыгала, чтобы спасти свою жизнь. Ей думалось, что ее вновь посадят в вонючее подземелье; но Август оставил ее в малой зале под присмотром стражников и удалился докладывать дяде о том, кем на самом деле оказался Михал Краковский. Мадленка бесцельно побродила туда-сюда, оглядываясь на тех, кому было поручено охранять ее. Жаль, что окна были прорезаны высоко и к тому же слишком узки для человека, не то бы она не устояла перед искушением и снова попыталась спастись, бросившись со стены в воду. Ничего, как знать, может, это еще ей удастся. Она ни о чем не жалела, ничего не ждала и была близка к тому, чтобы никого не бояться. Дух ее был на удивление ясен. «Я ни в чем не виновата, — твердила она себе, — следовательно, меня ни в чем не могут обвинить». Скольких людей, наивно говоривших себе то же самое, перемололи жернова судьбы!

Дверь приотворилась со звуком, напоминающим судорожный зевок, и Мадленка дернулась всем телом, ожидая увидеть Августа. Однако это оказалась всего-навсего литовская ведьма Анджелика. Ее горностай по-прежнему бегал за ней, как собачонка. Увидев Мадленку, он фыркнул и по платью ловко взобрался своей госпоже на плечо.

Анджелика с улыбкой оглядела Мадленку с головы до ног, и та почувствовала себя испачканной этим взглядом. С полуулыбкой на устах Анджелика обошла вокруг Мадленки, словно та была не живой человек, а статуя или что-то такое же неодушевленное.

— Так-так, — проговорила Анджелика, не переставая улыбаться. — Так вот на что ты похожа!

Мадленка не знала, что ответить на это, и стиснула руки. Бесстыдные глаза пристально рассматривали ее.

— Знаешь, — доверительно сообщила литвинка, — отроком ты была не очень хороша собою, а девицей и подавно.

Она улыбнулась, с наслаждением ловя на лице Мадленки, какое впечатление на нее произведут эти слова.

— Не всем же быть такими, как ты, — отозвалась Мадленка и, ослепительно улыбнувшись, добавила: — К счастью.

Улыбка Анджелики погасла. Вошел князь Август. С расцарапанной щекой, взъерошенный, он походил на нашкодившего мальчишку. На литвинку он не обратил внимания.

— Пошли, — коротко бросил он Мадленке. Мадленка двинулась к двери, но тут Анджелика

метнулась к Августа и схватила его за руку.

— Август… — тревожно шепнула она.

— Что? — спросил он с удивлением.

— Стереги ее крепко! — с деланным придыханием прошептала Анджелика. Но глаза ее смеялись.

К великому облегчению Мадленки, ее повели не вниз, где располагались владения ушедшего в мир иной Адама, а в боковые покои. В одной комнатке стояла кровать с балдахином, поддержанным витыми столбиками, в другой был стол, стулья и несколько сундуков. На стене висел искусно вытканный гобелен фламандской работы, изображавший охоту на кабана.

— Можешь располагаться, — все так же отрывисто бросил Август.

Мадленка, поколебавшись, положила на стол узелок, где было платье и четки, и села напротив гобелена, с преувеличенным вниманием разглядывая его. Двое стражей остановились в дверях, и Август сделал им знак выйти. Сам он расхаживал по комнате взад-вперед, и это мельтешение раздражало Мадленку. Она хотела, чтобы он ушел и она могла остаться наедине со своей печалью.

— Ты и впрямь Магдалена Соболевская? — спросил Август, остановившись возле нее и глядя на нее в упор.

— А ты что, не видел? — мрачно спросила Мадленка, тяжело переживавшая свой недавний позор.

— Скажи мне: это ты убила мою мать? — Нет.

Август снова заметался.

— Но тогда кто?! — крикнул он. — Кто?

— Может быть, у нее были враги? — предположила Мадленка.

— У нее? Нет! Это было благороднейшее создание на свете!

Мадленка вспомнила, какими словами покойную княгиню честил фон Ансбах, но благоразумно воздержалась от возражений.

— Да и глупо с моей стороны верить тебе, — заключил Август неожиданно. — Прощай!

В сущности, все начиналось не так уж плохо. У Мадленки были свои покои, к ней приставили служанку — боязливую девушку, которая общалась с госпожой с явной неохотой; Мадленка заключила из этого, что, должно быть, среди обитателей замка она слывет чудовищем. Такое предположение немало ее позабавило.

Когда наутро ей принесли пищу, она потребовала, чтобы ту проверяли. Поднялся невероятный шум, дело дошло даже до епископа Флориана, но когда он начал увещевать ее, Мадленка придвинула к нему тарелки и предложила отведать из них первым, раз он ничего не боится.

Епископ почему-то делать этого не стал. Он удалился и вскоре прислал своего человека, который отныне стал проверять все кушанья, подаваемые Мадленке; таким образом, с этой стороны она могла считать себя более или менее в безопасности.

Хотя при ней практически неотлучно находилась стража, никто не воспрещал ей выходить во двор гулять или посещать службу в церкви. Мадленке приходилось нелегко: стоило ей появиться где-то, и сразу же начинались перешептывания, десятки глаз беззастенчиво разглядывали ее; бывали случаи, когда ей кричали: «Убийца!»

Она старалась держаться непринужденно, но внимание, объектом которого она была, угнетало ее. Обрадовалась она только встрече с отцом — он сообщил, что попытается пожаловаться королю на произвол князя, но вид у пана Соболевского был унылый, и Мадленка засомневалась, выйдет ли толк из его замысла. Крестоносец сказал ей, что она ни на кого не должна полагаться, и ему она верила. Какое, в конце концов, дело великому королю до переживаний его скромной подданной?

«Если мне станет совсем невмоготу, — думала она, — я покончу с собой». Ее не обыскивали, и кинжал фон Мейссена по-прежнему был при ней.

Суд начался в ближайший понедельник. Председательствовал князь Доминик; роль обвинителя выполнял епископ Флориан. Август тоже присутствовал, но только на правах заинтересованного лица. Также в зале находилось десятка два шляхтичей и несколько священников. Ксендз Домбровский исполнял обязанности писца.

В длинной и витиеватой речи епископ напомнил присутствующим, для чего они здесь собрались. Произошли чудовищные преступления, и долг суда — установить истину. Убийство матери-настоятельницы, которую они все хорошо знали, не должно остаться безнаказанным, как и гибель княгини Гизелы.

Возможно, случайно, а возможно, нет, в обоих делах оказалось замешано одно лицо, которое кое-кому представлялось Михалом Краковским, но на самом деле является переодетой девушкой. Мадленка, с волнением слушавшая Флориана, так и не поняла, кем же ее считают: свидетельницей или все же преступницей. Она не успела уяснить для себя этот важный вопрос, так как ее вызвали для дачи показаний.

Сначала у Мадленки спросили ее имя, откуда она родом и где живет, а затем епископ Флориан предложил ей рассказать свою историю, начиная с того, почему было принято решение отдать ее в монастырь святой Клары. Мадленка, ничего не утаивая, поведала, как ее мать болела и дала обет, как она выздоровела и узнала, что мать Евлалия…

— Прошу прощения, — проговорил молодой священник, сидевший по правую руку от прелата, — я должен задать вопрос. То есть было решено отдать тебя в монастырь во исполнение чужого обета, так?

Мадленке подумалось, что она и так выразилась довольно ясно, но внезапно она вспомнила наказы Боэмунда фон Мейссена и похолодела. Леший его знает, что скрывается в реальности за таким невинным вопросом.

— Да, — ответила она, ибо надо было что-то ответить.

— И ты, наверное, — вкрадчиво продолжал священник, — не чувствовала никакого призвания к монашеской жизни?

— Откуда мне знать? — удивилась Мадленка. — Я ведь еще не бывала в монастыре. Как можно иметь понятие о том, что тебе еще неизвестно?

Кое-кто из шляхтичей позволил себе улыбку. Улыбнулся даже чернокудрый князь Диковский.

— Однако ты не сказала, что возрадовалась, когда тебя решили отправить в монастырь, — не отступал допрашивающий.

— Нравится мне или не нравится, я могу сказать, только когда сама это попробую, — огрызнулась Мадленка. — Что бы вы сказали, если бы я спросила вас, по душе ли вам пришлась бы семейная жизнь?

Молодой священник густо покраснел. Тут уже заулыбались все, даже епископ Флориан.

— Можешь рассказывать дальше, дитя мое, — величаво разрешил он.

Мадленка рассказала о нападении и о том, как она обнаружила своих спутников убитыми. Вмешался Флориан.

— То есть ты не видела нападающих?

— Видела, но слишком мало времени. Лошадь Михала вздыбилась, грудью толкнула меня, и я упала в овраг.

Ты никого не узнала?

— Нет. Я не успела.

— На кого они хотя бы походили?

— На всадников, — удивилась Мадленка. — Еще они были вооружены и кричали.

— На каком языке? Мадленка задумалась.

— Наверное, ни на каком, отче. Они просто кричали «а-а-а!» — дико заорала она.

Очень довольная, Мадленка наблюдала, как князь подскочил на месте, а Флориан даже немного побледнел.

— Хорошо, — отступился он. — Ты можешь нам сказать, сколько их было?

Мадленка зажмурила один глаз и почесала нос.

— Много, — наконец призналась она.

— Десять человек? Больше?

— Не знаю. У меня не было возможности их сосчитать.

— Не помнишь, во что они были одеты?

— В одежду, наверное, — пробурчала Мадленка, которой начали надоедать все эти глупые, на ее взгляд, вопросы.

— В какую? Может быть, на них были белые плащи?

Белые плащи с черным крестом и белые туники поверх доспехов были своеобразной униформой Тевтонского ордена.

— Почему обязательно белые? — сухо спросила Мадленка, отлично поняв, куда ветер дует. — Могли быть любые, я думаю.

К ней подступались и так и сяк, заставляя признать, что нападавшие все же могли оказаться крестоносцами, но Мадленка упорно стояла на своем: она слишком мало видела, чтобы сделать такой вывод.

— И потом, — добила она своих мучителей, — если бы это были крестоносцы, а они ужасно хитрые, они бы не поленились переодеться, я думаю.

После этой реплики Флориан разрешил ей рассказывать дальше.

Мадленка объяснила, как она очнулась, нашла всех спутников убитыми, как она похоронила их и переоделась, собираясь вернуться домой. Тут ее снова прервал противный молодой священник.

— Это грех, — сказал он. — Женщина не должна носить мужскую одежду.

— Простите, отче, — пискнула Мадленка, ухмыляясь до ушей, — в другой раз я обязательно последую вашему совету и отправлюсь в путь в драном платье, у которого все оторвалось…

— В данных обстоятельствах этот грех простителен, — заметил Флориан, и физиономия не в меру прыткого инквизитора вытянулась.

Мадленка рассказала о том, как в лесу ей повстречалась медведица с медвежонком, как она обнаружила двух бродяг и что с ними произошло. Епископ Флориан взволновался чрезвычайно, заставил ее два раза повторить историю с украденным платьем и объявил, что она очень важна.

— Конечно, — вздохнула Мадленка, — ведь платье было такое красивое!

Князь Диковский улыбнулся снова, но Мадленка так и не поняла, отчего.

— Продолжай, дитя мое, — поощрил допрашиваемую епископ. — Что же было потом?

Мадленка глубоко вздохнула и, мысленно поручив себя богу, рассказала, как она наткнулась на синеглазого, как отняла у него мизерикордию и извлекла у него из бока стрелу.

— Мне показалось, она похожа на ту, которой убили Михала. — Мадленка опустила глаза. — Крестоносец лежал мертвый, а я пошла дальше. Он сказал, что на их отряд напал князь Август, ну, мне и захотелось его разыскать.

— А эти стрелы, где они теперь?

Мадленка объяснила, где их оставила. Епископ кивнул незаметному человеку, сидевшему с краю, тот поднялся и вышел.

— Там должна быть еще веревка! — крикнула Мадленка ему вслед.

Через малое время человек вернулся и объявил, что ни стрел, ни веревки в каморке, занимаемой некогда Мадленкой, не оказалось.

— Неважно, — сказал епископ. — Рассказывай дальше, дитя мое.

«Дитя», прикусив губу, повело речь о князе Августе, о самозванке, о панне Анджелике и ее ручном горностае. Но панна Анджелика заинтересовала епископа меньше всего.

— То есть ты услышала, как кто-то назвался твоим именем и плетет небылицы. Так?

Так.

Епископ откинулся на спинку кресла и посмотрел на Мадленку с видом глубокого неодобрения.

Ты должна была немедленно разоблачить ее.

— А кто бы поверил, что я — это я? — спросила Мадленка. — И потом, ее все уже жалели, а меня никто еще не знал.

Ты могла рассказать все мне, — заметил епископ.

— Я пыталась, — сухо сказала Мадленка, — но вы так на меня посмотрели, словно я пришла в долг у вас просить.

Среди слушателей пронесся смешок. Епископ Флориан нахмурился.

— На все у тебя есть объяснение, — раздраженно заметил он. — Лучше поведай нам, как крестоносец, которого ты сочла мертвым, смог сесть на лошадь, добраться до Торна и поднять тревогу.

Мадленка широко распахнула честные глаза.

— О! О! Ваша правда: эти нечестивые крестоносцы живучи, как собаки. Надо было ткнуть его ножиком как следует, да он и так вроде помирал. Куда уж мне…

— Хорошо, — устало молвил Флориан. — Дальше, дитя мое, дальше. И, ради бога, ничего не упускай.

Мадленка перешла к поездке за телами убитых, рассказала, как обнаружила, что кто-то разрыл захоронение. Как ей пришла в голову мысль толкнуть самозванку на опрометчивый поступок, как она написала ей записку. Поколебалась, но все-таки упомянула о бирюзовых четках настоятельницы, почему-то оказавшихся на служанке.

Шляхтичи зашумели. Молодой священник стал выпытывать у Мадленки, точно ли она убеждена, что это те самые четки, но Мадленка стояла на своем. Вызвали служанку Марию, и та, нисколько не смутившись, подала епископу браслет из бирюзы. Он внимательно оглядел его и нахмурился.

— Похоже, дитя мое, что ты ошиблась, — сказал он Мадленке. — Это браслет, а не четки, и никакой выщербинки, о которой ты упоминала, на нем нет. Он немного похож на те, которые я видел у матери Евлалии, но…

Мадленка не стала настаивать. Она видела, что это не те четки, которые были на служанке в тот вечер, но в ушах ее зазвучало предостережение Боэмунда: будешь настаивать на своих подозрениях — убьют. Она и не стала.

— Итак, самозванка исчезла, — подбодрил ее епископ Флориан. — А потом?

Мадленка рассказала, как ее ударили по голове и, когда она очнулась, самозванка и княгиня были уже мертвы. Дальше вошел Август, хотел убить ее, но не успел, и ее бросили в подземелье. Рыцарь внизу сказал, что ее посадят на кол, и они задумали бежать. Осуществив план, который предложил рыцарь, они расстались; крестоносец поспешил к своим, а она скиталась, обменявшись предосторожности ради одеждой с одним юношей, пока ее не подобрали литовские купцы и из жалости не отвезли в Каменки. Туда же вломился и князь Август, который и привез ее сюда.

— Это все? — спросил епископ, когда Мадленка закончила и наступило молчание.

— Все, — сказала она, храбрясь.

— При убитой женщине, которую ты называешь самозванкой, — тихо заговорил епископ Флориан, — мы не нашли никакой записки. Имеешь ли ты что-либо сказать по этому поводу?

Мадленке потребовалось собрать все свое мужество, прежде чем она сумела ответить:

— Нет. Но она могла сжечь ее.

— Возможно, — согласился епископ милостиво, — но возможно и другое объяснение: что ты все это выдумала. Теперь мы уже не можем проверить, взаправду ли тебя тогда ударили по голове или нет. — Мадленка насупилась. — Ни стрел, ни веревки тоже нет. Странно, не правда ли? Далее: на караван напали именно тогда, когда ты попросила мать-настоятельницу остановиться, чтобы, по твоим словам, проститься с братом. Это уже более чем странно, ты не находишь? — Мадленка молчала, стиснув челюсти, и была похожа на волчонка, которого ее дед как-то для забавы принес из лесу. — И еще: крестоносец, который, по твоим словам, должен быть мертв, на самом деле жив. Я видел его в Мальборке. Он показал мне труп, висящий на стене, и поклялся страшной клятвой, что это тебя он казнил. Как-то непонятно выходит, тебе не кажется? Ты говоришь, что он мертв, а он утверждает, что сам расправился с тобой. Некоторым может даже показаться, что вы покрываете друг друга. Ты ничего не хочешь мне сказать? Мадленка залилась слезами.

— Ах, бедный, бедный юноша, — сквозь всхлипывания твердила она. — Ведь это я виновата в его гибели! Наверное, тот изверг встретил его в моей одежде и принял за меня. Отче, я совершила великий грех, и мне нет прощения! Из-за меня пострадал ни в чем не повинный человек!

— Ну, будет, будет, — сказал епископ, смягчаясь. — Никто тебя ни в чем не винит. Странно еще вот что: один весьма надежный человек утверждает, что видел тебя в Мальборке, где ты, конечно же, никогда не была.

Мадленка шумно высморкалась. Носовые платки в то время уже существовали; их изобрел, между прочим, английский король Ричард II, тот самый, что так плохо кончил и о котором добросовестный м-р Шекспир написал довольно примечательную пьесу.

— Думаю, отче, — вполне искренне сказала она, — что если бы я — боже упаси! — вдруг оказалась в Мальборке, я бы вряд ли смогла об этом забыть. Впрочем, — шмыгая носом, добавила она, — вы, если не верите, вольны вызвать вашего надежного человека сюда, чтобы он не трепал без толку мое честное имя. Во всем, что происходит со мной, я уповаю на господа, который не оставит меня своей заботой.

— Дело в том, — вмешался Доминик, — что этот человек, оказывавший нам бесчисленные услуги, упал в колодец и сломал себе шею. Мы хотели и впрямь вызвать его, да вот не успели.

— На все воля божия. — Мадленка перекрестилась, гадая про себя, кто именно оказался этой божьей волей: синеглазый или Лягушонок. Почему-то ей хотелось, чтобы это был именно синеглазый. Разумеется, Август не мог появиться в Каменках просто так; его известили, что «Михал» вскоре там окажется. Кто известил? Скорее всего, кто-то из жителей Малъборка, к счастью, не признавший в ее сопровождавшем фон Мейссена, иначе бы он не смог так просто ускользнуть из Каменок. Однако, кто бы ни был этот наушник, Мадленке он больше не опасен. Кончился век доносчика, отдоносился, иудина душа.

— Я надеюсь, ты рассказала нам всю правду. — Голос епископа был мягок, но глаза смотрели строго. — Помни, что господь не терпит лжи.

Мадленка заученно кивнула, хотя отлично помнила, что ложь не входит в перечень смертных грехов. Для бога лжи не существует, ведь солгать тому, кто все видит и знает, невозможно, — но не станет же всевышний запрещать смертному немного отступить от истины во имя защиты своего спокойствия и своей жизни от других смертных. В конце концов, если ложь для чего-то существует, то только для этого.

— К прискорбию моему, мы не можем освободить тебя от подозрений, дитя мое, — продолжал епископ. — То, что ты нам поведала здесь, может оказаться правдой, а может и не быть ею. То, что произошло с матерью-настоятельницей и с княгиней Гизелой, слишком серьезно, чтобы мы пренебрегали малейшей возможностью разобраться в этом деле. Впредь до особого постановления суда тебе воспрещается покидать замок. — Он благодушно заключил: — Впрочем, если все обстояло именно так, как ты говоришь, тебе нечего бояться. На сегодня все. Ты можешь вернуться к себе. Завтра мы продолжим.

Мадленка раскрыла рот. Она и так все рассказала им, чего же они опять от нее хотят? Положим, рассказала-то не совсем все, но говорить на польском суде, что крестоносцы укрыли тебя и оказали тебе помощь — это уже, извините, для самоубийцы.

Неприятно поразило ее и то, что, оказывается, из всех восемнадцати ее спутников что-то значила только выдра настоятельница, да и о самозванке теперь уже никто не вспоминал. Чудно! Вроде бы чада господа должны быть в его очах равны, так нет, ничего подобного. Но лично она не променяла бы Михала и на сотню княгинь с настоятельницами вместе.

Понурая, Мадленка возвращалась по полутемным переходам к себе, и стражи ее, звякая шпорами, шли на шаг позади нее.

Глава седьмая,

в которой Мадленка познает всю глубину человеческого коварства

Во вторник слушания возобновились, но Мадленку уже ни о чем не просили рассказывать. Допросили остальных свидетелей, чьи показания ничего не стоили, ибо расспрашивали их только для того, чтобы выяснить, можно ли доверять Мадленке. Вызывали слуг, Августа, Дезидерия, литвинку, даже самого князя Диковского. Потом обвинители с удвоенной энергией принялись за Мадленку. Ей задавали конкретные вопросы, она отвечала; если она пыталась уклониться и увести разговор в сторону, ее грубо обрывали. Допрашивали в основном епископ Флориан и молодой священник, аббат Сильвестр, которого она вчера приструнила и который, судя по его едким нападкам, не забыл этого.

Мадленку изумляло, как много они жаждут знать о ней; раньше никто ею особо не интересовался, а теперь вдруг персона ее оказалась в центре всеобщего внимания. Ее спрашивали, хорошо ли к ней относились в отчем доме, нравилась ли ей мать-настоятельница и что она почувствовала, увидев ее мертвой.

Спрашивали о крестоносце, о том, как она вообще относится к рыцарям; спрашивали, пришелся ли ей по вкусу Мальборк, но Мадленка не попалась в эту ловушку, заявив, что о Мальборке не знает ровным счетом ничего, кроме того, что это крепость, расположенная где-то на севере и которую никто не смог взять.

Епископ Флориан любопытствовал, что она думает о короле и является ли ревностной католичкой. Аббат Сильвестр зачем-то допытывался у нее, девушка ли она, и не было ли у нее любовника. Словом, Мадленка порою чувствовала себя как травинка, которую несет бурным потоком, и не знала, прибьет ли ее когда-либо к надежному берегу, где ей уже нечего будет опасаться.

В четверг ей начали угрожать. Аббат объявил, что им доподлинно известно, что она лжет или по крайней мере утаивает часть правды. Епископ Флориан вмешался, мягко отчитал своего коллегу и с печалью в голосе довел до сведения Мадленки, что она не отдает себе отчета в опасностях, которые ей угрожают. Укрывая преступников, она оказывает себе плохую услугу и предает свою бессмертную душу.

— Как я, слабая девушка, могу кого-то укрывать? — спросила Мадленка. — И потом, святые отцы, если вам все равно известно более, чем мне, то чего же вы от меня добиваетесь? Я же не могу сказать вам больше того, что знаю — или вы хотите, чтобы я и впрямь лгала вам?

Епископ Флориан с заметным неудовольствием обратился к аббату по-латыни, и Мадленка, напрягши слух, уловила: «Сильна, ничего не скажешь, в логике ей не отказать». «Дьявол ее научил этой логике», — горько отозвался аббат.

«Не дьявол, а синеглазый», — с удовлетворением отметила про себя Мадленка.

Но то, как проходил суд над ней, внушало ей беспокойство. Вначале подразумевалось, что она подозревается в двух убийствах — княгини Гизелы и самозванки. Потом о самозванке вроде как все забыли, а когда Мадленка потребовала, чтобы судьи прежде всего выяснили, откуда взялась эта особа и кто подстрекал ее выступить под чужим именем, епископ отнесся к ее словам с явным неодобрением.

Получалось, что самозванка никому не нужна и не интересна и, даже если бы Мадленка убила ее в припадке гнева за то, что та выдавала себя за нее, никто бы особенно не опечалился. По крайней мере, такое заключение Мадленка сделала из некоторых намеков епископа и его помощника; но потом она заметила, что, помимо княгини, ей пытаются также вменить в вину и нападение на настоятельницу. Причина? Пожалуйста: Мадленка не хотела в монастырь, у нее был любовник, о котором судьям ничего не известно, он-то все и организовал, а она, Мадленка, лишь разыгрывает из себя невинную овечку, а на деле она не только соучастница, но и подстрекательница.

Кстати, эта версия с успехом объясняет, почему из всего каравана выжила она одна и опять-таки почему нападение произошло именно тогда, когда по просьбе Мадленки караван остановился. Да попросту она знала о готовящемся деле, вот и все.

«Ловко, ничего не скажешь», — думала рыжая Мадленка, бледнея от злобы.

По приказу епископа ей пришлось подвергнуться унизительному осмотру, после которого хмурая повитуха объявила, что Мадленка и впрямь нетронутая девственница, vigro intaktа. Однако забавным образом это ничего не дало: аббат Сильвестр нашелся, что планировавший нападение-де только намеревался сделаться ее любовником, и вопрос повис в воздухе.

Мадленка чувствовала, что над ней сгущаются тучи, но не падала духом, скорее наоборот: чем явственнее становилась угроза потерять жизнь или хотя бы быть заточенной по приговору в каком-нибудь монастыре до конца своих дней, тем большие внутренние силы она в себе ощущала.

Ей становилось смешно, когда она думала, что, если дело так пойдет и дальше, то ей припишут все предыдущие преступления человечества вплоть до Евина яблока. Из Кракова вернулся удрученный пан Соболевский: он сообщил, что ему не удалось даже пробиться к королю. От ее друзей — Боэмунда и Лягушонка — по-прежнему не было вестей, и Мадленка даже сомневалась, стоит ли на них надеяться. В конце концов, их знакомство было не таково, чтобы они возгорелись желанием вызволять ее из столь великой беды.

В свободное время Мадленка вышивала, а то просто сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на голубей, воркующих под окном. Они, по крайней мере, были вольны лететь куда хотели, и Мадленка завидовала, что она не птица.

Ее стали интересовать самые пустячные вещи: раз она как-то битый час вглядывалась в трепещущее пламя свечи. Она открыла, что язычок пламени — багровый и, если внимательнее приглядеться, раздвоенный. Огонек набухает, ослепительно вспыхивает, затем становится уже, тянется вверх и тихо оседает, прежде чем разгореться снова.

«Надо же, — думала потрясенная Мадленка, — а я никогда прежде этого не замечала!»

Как-то к ней в покои заглянула Анджелика, по счастью, без своего проклятого горностая. Анджелика объявила, что все знает о суде и не верит, что она в чем-либо виновата. Это были именно те слова, которых так жаждала Мадленка, и когда литвинка с загадочной улыбкой пригласила ее бывать у себя, она, поколебавшись, согласилась.

Разумеется, Анджелика была вовсе не тем человеком, который мог сказать подобное от чистого сердца, и именно поэтому Мадленке было особенно интересно узнать, чем же вызвано ее сочувствие. Кроме того, так как она не сомневалась, что литвинка каким-то загадочным образом связана с происшедшим, Мадленке не терпелось разобраться, какова роль красавицы во всем этом.

Могло быть и так, конечно, что Анджелика не имеет никакого отношения к четкам настоятельницы, ни с того ни с сего оказавшимся у ее служанки, а ее внезапно вспыхнувшее расположение к Мадленке объясняется простой прихотью и еще тем, что литвинка, навроде кошек, ластится только к тем, кто не хочет ее вовсе знать. Все могло быть — но все ведь могло быть и иначе, а Мадленка не довольствовалась полуправдой. Ей нужно было знать, причем знать наверняка.

В покоях Анджелики Мадленка увидела ту самую старую ведьму, о которой ей в свое время говорил Дезидерий. Это была старуха ростом с ребенка и темным лицом, опутанным сетью морщин и цветом схожим с печеным яблоком. Старуха поглядела на Мадленку, и та, хотя предыдущие события и научили ее владеть собой и не выдавать своих чувств, внутренне затрепетала. Прошамкав что-то по-литовски, старуха удалилась.

— Это моя служанка, которая была кормилицей еще у моей матери, — весело сообщила Анджелика. — Ей лет сто, наверное, она ужасно старая и полоумная, но я ее терплю — очень уж много она для меня сделала.

Мадленка не пробыла в покоях Анджелики и пяти минут, когда той принесли записку от князя. Прочитав ее, Анджелика запрокинула голову и звонко расхохоталась.

— Представь, он называет меня «владычицей своего сердца»!

Мадленка подумала, что если бы князь Доминик или кто-то, хоть вполовину такой же красивый, как он, назвал ее владычицей своего сердца, она бы тоже обрадовалась, но несколько иначе. Лично она не находила в литвинке ничего привлекательного, но большинство мужчин, очевидно, думало иначе, и Мадленке любопытно было понять, почему. Совсем недавно при дворе двое благородных шляхтичей порубали друг друга до смерти на саблях, поссорившись из-за панны Анджелики.

— Люди так глупы и смешны, — продолжала литвинка, вздохнув, — а я, слабая женщина, тешу свое самолюбие, управляя ими. Нет пределов моей власти! — нараспев проговорила она.

«Ну это ты, положим, врешь», — с обидой думала Мадленка.

Однако она ошиблась. Анджелика всегда добивалась своего, пользуясь, как вскоре заметила зоркая Мадленка, одной и той же хитрой уловкой. Всем без исключения своим кавалерам коварная литвинка говорила одно и то же свои низким, чувственным голосом с едва уловимым акцентом:

— Я никого не люблю, и тебя тоже, хотя ты мог бы разбудить во мне страсть. Сделай так, чтобы я полюбила тебя.

И шляхтич, какого бы высокого рождения он ни был, после этих слов из кожи вон лез, чтобы угодить ей и доказать, что он не то что прочие и она не прогадает, выбрав именно его; и поклонники сыпались к ее ногам десятками, как перезрелые груши.

«Лгунья, лицемерка, ведьма, вяленая рыба!» — думала Мадленка. Но даже она не обманывалась насчет того, что в ней говорит самая обыкновенная зависть. Хоть она сама и держалась начеку, ей было трудно не поддаться обаянию этой странной девушки, которая вертела людьми, как хотела.

Услышав, например, что Мадленке нравится ее изумрудное ожерелье, Анджелика изъявила готовность немедленно подарить его, и когда Мадленка отказалась (один только бог знает, чего ей стоило удержаться от соблазна), казалась искренне огорченной. Мадленка не представляла, для чего Анджелике вдруг понадобилось завоевывать ее расположение, — из одного тщеславия, наверное, — но она предпочитала не верить даже самым дружеским знакам с ее стороны.

Как Анджелика при таких успехах у мужчин до сих пор не вышла замуж — остается загадкой. Мадленка считала, что та нацелилась на самого князя Диковского, который, однако же, не спешил уронить себя подобным мезальянсом. Сама же Анджелика говорила, что ни один человек на свете не заменит ей ее друга, который когда-то подарил ей ручного горностая.

— Ах, что это был за человек! — восклицала она, картинно воздевая руки. — Умнее, красивее и храбрее его я не встречала никого в целом свете.

«Однако он и впрямь был умен, ежели сбежал от тебя, сударыня моя», — язвительно думала Мадленка.

Впрочем, она успела даже немного привязаться к горностаю, который был забавнее любой собаки. Правда, он, как и прежде, никого, кроме хозяйки, к себе не подпускал, зато выяснилось, что он умеет делать всякие занятные штуки: тушить свечи, например, или находить спрятанные предметы. Еще он по шагам за дверью мог определить, кто идет, и по-разному реагировал на гостей.

Ручной горностай казался разумнее всякого другого зверя, и Мадленка с любопытством смотрела, как литвинка играет с ним. Сама Мадленка не могла пожаловаться, что ей было тяжело в обществе Анджелики, ибо наутро ее снова вызывали на допрос, по сравнению с которым любое другое времяпрепровождение казалось отдыхом. Так прошло несколько дней,. и Мадленка успела заметить, что ее мучители применяют тактику, о которой ее предупреждал крестоносец — многократно повторяют один и тот же вопрос, стараясь вывести ее из терпения.

Положение стало совсем невыносимым к следующей пятнице. Ночью Мадленка плохо спала — стражи не переставая ходили за дверью ее спальни, стуча каблуками и звеня шпорами. Нервы Мадленки были на пределе, она боялась расплакаться или нечаянно оговорить себя. Под глазами у нее залегли темные круги, что составляло любопытный контраст с цветущими довольными лицами епископа и его невыносимого подручного.

Князь Доминик, одетый еще более пышно, чем всегда, спросил, достигли ли судьи согласия в этом деле, которое тянется уже не первую неделю. Мадленка мрачно глядела на его черные кудри и шитые золотом одежды, искренне сожалея, что она не Анджелика.

Как бы ей хотелось завоевать его сердце, чтобы он своей властью прекратил это измывательство над нею. Тут она, однако, вспомнила о крестоносце и немного одумалась. Нехорошо желать двух мужчин сразу, надо выбирать, кто из них тебе милее. Хотя какой прок выбирать, когда ни один из них ей не предназначен?

— Дитя мое, — спросил епископ Флориан, — куда ты смотришь?

— На князя, разумеется, — не подумав, брякнула Мадленка.

— Смотри на нас, — потребовал аббат Сильвестр, — мы твои судьи и мы говорим о тебе.

— Отче, — огрызнулась Мадленка, — должен же глаз отдыхать на чем-то красивом или нет? А на вас я еще успею вдоволь налюбоваться, не бойтесь.

В зале засмеялись. Ни пастырь, ни аббат не могли похвастаться красотой: первый был низенький, толстый, кривоногий и невзрачный, второй — рябой, тощий и тоже кривоногий.

— Если ты пытаешься расположить к себе его милость… — начал аббат, побагровев.

— Если бы его милость был ко мне расположен, он бы избавил меня от вашей дурости, — отозвалась Мадленка.

Так вы пришли к единому мнению или нет? — вмешался князь, чтобы предотвратить бурю. Епископ Флориан потер подбородок.

— Боюсь, нам не добиться правды в этом деле. — Он осуждающе посмотрел на Мадленку. — Многое из того, что она рассказывает, ничем не подтверждается. Как бы мне ни хотелось избежать этого, но, возможно, я вынужден буду назначить божий суд.

— Вы уверены? — Доминик нахмурился.

— Человеку свойственно ошибаться, — вмешался молодой аббат, на свою беду, — но в данном случае, я полагаю…

— Больше всего ошиблась твоя мать, это точно, — проворчала Мадленка, и, хотя она сказала эти слова совсем тихо, они все же были услышаны. Своды зала затряслись от хохота. Шляхтичи топали ногами от восторга и утирали выступившие на глазах слезы. Мадленка сначала смутилась, но очень быстро оправилась и бросила на своих судей победный взгляд.

Князь, перегнувшись через подлокотник, потребовал передать ему сказанное Мадленкой и, когда это было сделано, долго смеялся вместе со всеми. Впрочем, аббат явно не испытывал никакой радости. Шуточка, позаимствованная из фон-ансбаховского сочного лексикона, вовсе не показалась ему занятной.

— Дитя мое, — укоризненно молвил епископ, — ты не должна…

Мадленка вскочила с места, щеки ее пылали.

— Я вам не дитя! — завизжала она на весь зал, — У меня, хвала богу, другой отец! И я знаю, что это вы велели стражам топать всю ночь напролет близ моих покоев, чтобы вывести меня из себя. Как вам не совестно изобретать такие каверзы, чтобы уличить ни в чем не повинного человека! Я вас не боюсь, слышите? Я не боюсь вас! Хотите назначать божий суд — назначайте; бог, который все видит, все равно на моей стороне!

В воцарившейся тишине Мадленка села на место. Епископ нагнулся к аббату Сильвестру и шепнул ему: «insаnа еst» [4].

— А ты что, лекарь? — набросилась на него Мадленка, отлично все слышавшая. — Хорошо же ты вылечил княгиню Диковскую, жену нынешнего князя!

— Молчать! — проревел епископ, впервые выходя из себя, и жидко стукнул по столу пухлым кулаком. В свое время жена князя Доминика, которую он лечил снадобьем из толченых изумрудов, почему-то не пожелала от того выздоравливать, а наоборот, преставилась в одночасье. — Дерзкая, развратная…

— А вот и врешь! — радостно взвизгнула Мадленка. — И ничего подобного! Сам предаешься плотскому греху, как свинья, и других той же мерой меряешь! Что, давно слез со своей ключницы, ты, индюшачье отродье? А пестик свой у нее между ног не забыл, а? Смотри, не то он от старости отвалится! Ой, отче, не оберешься сраму, без пестика-то!

Все это, понятное дело, были тоже выражения незабвенного торнского комтура, редкие моменты общения с которым доставили Мадленке неописуемое удовольствие. Кстати, о том, что епископ Флориан слаб по женской части, ей сообщил также фон Ансбах, ибо не было на приграничных землях никого и ничего такого, о чем языкастый рыцарь не мог поведать чего-нибудь обидного, гадкого и в высшей степени унизительного, но при том, однако же, вполне отвечающего истинному положению вещей.

Несчастный епископ Флориан захлебывался яростью, пока вокруг него бушевали надрывающиеся от хохота поляки. Мадленка могла быть довольна: она отомстила за бессонную ночь, хотя и приобрела двух смертельных врагов вместо одного.

Наконец князь кое-как восстановил тишину, и епископ объявил, что на сегодня с него довольно оскорблений; что же до расследования, то оно возобновится в ближайший понедельник.

Мадленка воспользовалась отсрочкой, чтобы, во-первых, с наслаждением выспаться, а вечером от нечего делать заглянула к Анджелике. Вскоре, однако, к литвинке зашел Август на правах гостя, и Мадленка, которой было не по себе в его присутствии, поднялась, чтобы уйти. Август, однако, удержал ее.

— Сидите, панна Соболевская; я здесь не для того, чтобы вам мешать.

«А чтоб ты провалился в тартарары со своей вежливостью!» — подумала Мадленка. Она была особенно зла на Августа за то, что он сломал ей нос. На месте перелома возникла неровная горбинка, и каждый раз, глядясь в зеркало, Мадленка испытывала чувство глухого протеста.

Ей показалось, однако, что в последнее время Август стал относиться к ней лучше. Он уже не так пылал ненавистью и, казалось, готов был поверить в ее невиновность, но у Мадленки не было никакой охоты убеждать его в совершенно очевидных вещах. Август пообещал, что стража будет отныне вести себя тихо и что со всеми жалобами она может обращаться непосредственно к нему. Последние его слова прозвучали как просьба, и Мадленка взглянула на него с искренним изумлением.

«Экий он вдруг сделался шелковый да смирный, подозрительно даже. Но если он хочет, чтобы я себя оговорила — ждать ему до лягушкина поста».

В воскресенье Мадленка побывала в церкви и, когда вернулась к себе, обнаружила в своих покоях незнакомого человека в лохмотьях. Стражи стояли за дверью; Мадленка открыла было рот, чтобы кликнуть их, но человек с мольбой приложил к губам палец.

— Ради бога, не губите! Меня послал к вам его милость господин Филибер де Ланже.

Сердце Мадленки наполнилось радостью и взмыло ввысь. Посланец прибавил:

— У меня к вам письмо от него.

Мадленка глянула на скрепленное сургучом послание, которое ей протягивали. Нет, тут что-то было не то. Филибер де Ланже не умел писать; всю свою жизнь он провел на войне и даже читал с грехом пополам, складывая буквы. Вот Боэмунд, тот точно мог написать ей, хоть по-латыни, хоть по-польски, хоть по-немецки. Однако постойте: зачем писать, когда безопаснее всего передать на словах? Ведь письмо — это как-никак улика, и серьезная.

— Он знает, что с вами случилось, — торопливо продолжал посланец, — он думает, что…

Ясное дело, Филибер все знал, потому что своими глазами видел, как ее увозили. К чему все эти ненужные разъяснения?

— Да неужели? — сказала Мадленка и завопила во всю мочь: — Стража! Ко мне!

Дверь распахнулась, вбежали солдаты.

— Этот человек, — заявила Мадленка, тыча пальцем в неизвестного, поникшего головой, — утверждает, что у него для меня какое-то письмо от крестоносцев. Задержите его и заставьте под пыткой сказать правду о том, кто его прислал. Я же не желаю больше его видеть.

Она величественно отвернулась и отошла к окну.

«Езус, Мария! А что, если Филибер и впрямь прислал мне письмо? Продиктовал писцу, тому же Киприану, например. О господи, что я наделала!»

Весь день и всю ночь Мадленка провела в немыслимых терзаниях; однако первое, что она увидела, войдя в понедельник в зал суда, был тот самый неизвестный, одетый в монашеское платье и сидевший возле паскудника-аббата. Заметив ее, неизвестный, казалось, немного смутился.

— Это он! — заверещала Мадленка. — Тот, который приходил ко мне!

— Успокойся, Магдалена, — молвил епископ Флориан с легкой улыбкой, — он не от крестоносцев. Мы вынуждены были послать его к тебе, чтобы узнать, была ли ты с нами до конца откровенна или нет. Теперь мы знаем, что ты говорила правду. Надеюсь, ты не в обиде на нас, ведь так? Если ты не солгала нам, тебе нечего бояться.

Однако подлости подобного рода были выше понимания Мадленки. Она села на свое место и до конца заседания не поднимала глаз, мысленно вознося богу самые жаркие молитвы за то, что Филибер не умел писать и что она об этом знала.

«А если бы я не знала или если бы он разумел грамоте, то я взяла бы это треклятое письмо и… и был бы мне конец. — По спине Мадленки заструился холодный пот. — Нет, этих людей надо остерегаться. Слава богу, вчера они не поймали меня; но сегодня им может прийти в голову что-то новое, и поэтому мне не следует расслабляться. Никому нельзя верить».

— Итак, я напоминаю вам, — сказал епископ, — что мы снова собрались здесь, дабы установить степень вины Соболевской Магдалены Марии в прискорбных событиях, которые…

Глава восьмая,

в которой Мадленка встречается с прокаженным

На третьей неделе разбирательств Мадленку, наконец, оставили в покое, поняв, очевидно, что больше из нее ничего не вытянуть, и вплотную занялись другими свидетелями. Снова вызвали слугу Дезидерия, с которым она много общалась в первое свое пребывание в Диковском, пана Соболевского, подтвердившего причину, по которой Мадленку отправили в монастырь, ксендза Белецкого, горячо утверждавшего, что его прихожанка не способна на злодеяния, которые ей приписывают; за ними настала очередь самого Августа. Его показания Мадленку, мягко говоря, удивили.

Он заявил, что застал ее в комнате, где лежало два тела; однако он утверждал, что она не прикасалась к мизерикордии в теле княгини и что он тем более не видел, чтобы она пыталась вырвать оружие из раны. Он противоречил сам себе, потому что в прошлый раз заявил, что ее рука лежала на рукояти, и это было правдой.

Епископ засыпал его градом вопросов, но Август утверждал, что теперь он вспомнил точно, и даже аббату Сильвестру не удалось сбить его с толку. Мадленка терялась в догадках, зачем он лжет, но она не могла не признать, что ложь эта ей на руку.

Затем был вызван врач, человек по имени Януарий, смуглый и сдержанный, чтобы не сказать мрачный. Он извлекал мизерикордию из раны. Удар, по его словам, был нанесен с такой силой, какую трудно предполагать в женщине. Хрупкая Мадленка воспрянула духом, но проныра аббат напрочь уничтожил ее надежды.

— А если эта женщина, — сверкая взорами, вопросил он, — находилась в состоянии одержимости, что тогда? Могла ли она, как ты говоришь, пробить кинжалом насквозь грудную клетку с одного удара?

— Не исключено, — помедлив, согласился врач. — Одержимые бывают очень сильны. Его милость, — он поклонился Доминику, — приказал мне наблюдать за Эдитой Безумной, и я помню, как она повалила двух солдат, которые ей встретились случайно во дворе во время ее обычной прогулки.

И Мадленку опять заставили отвечать на вопросы; только теперь они задавались с другой целью — доказать, что она обезумела при виде мертвых тел своих спутников. Повредившись в уме, переоделась она в мужское платье — поступок явно противоестественный, что бы она там ни говорила; далее, ее клятва мести за убитых тоже очень показательна, ибо вот тот ксендз Белецкий утверждает, что она была всегда кротка и отличалась истинно христианским смирением, а месть для христианина запретна.

Безумием ее объясняются и стрелы, которые она якобы нашла, и четки покойной настоятельницы, которые она будто бы узнала. В помрачении рассудка она убила самозванку — скорее всего бродяжку, видевшую расправу над спутниками Мадленки и захотевшую извлечь из своего знания выгоду.

И после того, как оная Мадленка избавилась от несчастной и в припадке ярости искромсала ей лицо -поступок явно больного человека, — явилась светлейшая княгиня, застав таким образом ее на месте преступления, и помешанная также с ней разделалась.

— Мы не виним тебя ни в чем, — рокотал епископ, отечески поглядывая на совершенно раздавленную девушку, — мы все помним об Эдите Безумной, которая нашла приют здесь, в замке, и которая тоже потеряла рассудок, когда нечестивые крестоносцы предали огню и мечу жителей Белого замка.

По лицам присутствующих, по тому, как оживились зрители, Мадленка поняла, что новая версия пришлась им весьма по вкусу.

— Нет, отче, — холодно уронила она, — уверяю вас, вы на ложном пути. Я не сумасшедшая; я виновата лишь в том, что не видела того, что могла видеть, и видела то, чего должна была не видеть никогда.

На это епископ отвечал, что ни один безумный еще не признавал себя безумным и что на основании только ее слов они не могут вынести своего решения. Мадленка, сознавая в глубине души, что он прав, замкнулась в себе и угрюмо покорилась судьбе.

Отныне ее пытались подловить на том, что она сумасшедшая. Два дня кряду ее мучили, задавая вопросы вроде: чем человек отличается от зверей, кто умнее, собака или дерево, и что светит ярче, свеча или солнце. На первый вопрос Мадленка сказала, как и положено, что у человека есть бессмертная душа. Епископ поднял ее на смех, заявив, что человек, кроме того, иначе выглядит, владеет речью и может осмысленно трудиться, не говоря уже о многом другом.

— Это смотря кто, — сухо сказала Мадленка, -есть ведь и такие, кто всю жизнь палец о палец не ударит, двух слов толком связать не может и лицом смахивает более на свинью, чем на подобие божье.

Вопрос о собаке и дереве поначалу поставил ее в тупик, но она скоро нашлась.

— Собака может помочиться на дерево, а дерево может свалиться на собаку и раздавить ее, — заявила она. — Для этого ума не надо.

Епископ посмеялся и сказал, что вопрос бессмысленный, поэтому ответа на него быть не может. С солнцем Мадленка тоже попала впросак: когда она, не задумываясь, ответила, что оно светит ярче свечи, ей заметили, что солнце создано богом, а свеча — человеком, и поэтому эти вещи нельзя сравнивать, так же как собаку и дерево.

— И все равно, — отрезала Мадленка, — ничто не убедит меня в том, что свеча может быть ярче солнца, даже когда оно скрыто тучами.

Но она чувствовала, что проигрывает, что недалек тот день, когда эти хитрые, зловредные люди вконец запутают ее, и мало-помалу приходила в отчаяние.

В четверг епископ Флориан куда-то уехал, и Мадленка была рада, что ей не надо никуда идти. Неожиданно к ней зашел Август, и при виде его Мадленка почувствовала, как остатки ее хорошего настроения мигом улетучились.

— Мне нечего тебе сказать, — заявила она ему.

— А мне есть что сказать тебе, — возразил он. — Или ты забыла, что я сделал для тебя?

— Сломал мне нос, — мрачно сказала Мадленка, все еще оплакивавшая свой курносый маленький носик.

— Нет. Я не об этом. Я же видел, как ты пыталась вытащить кинжал.

«Вот, начинается», — мрачно подумала Мадленка. Дед говаривал, что если уж вам напоминают о благодарности, значит, пришли содрать с вас три шкуры.

— Так зачем ты солгал им? — просто спросила она. — Мог бы не утруждаться.

Август глубоко вздохнул. Он волновался, но Мадленка не понимала, отчего это вдруг.

— Если бы я сказал им об этом снова, тебя бы уже ничто не спасло, пойми! — Он явно говорил искренне. — Я не думаю, что это сделала ты. Мне кажется, это могла сделать Эдита Безумная или кто-то еще…

Так найди его! — прошипела Мадленка ему в лицо. — Найди этого кого-то. Чего ты ждешь? Ведь это была твоя мать!

Она отошла от него и стала у окна. Снаружи ворковали голуби.

Ты не понимаешь, — промолвил он после тяжелой паузы. — Здесь, при дворе, никто не верит тебе. Все считают, что это сделала ты.

— Если язычники не верят в бога, это что же, значит, что его нет? — отрезала Мадленка. — А ведь их гораздо больше, чем придворных у князя Диковского.

— Эк куда тебя занесло, — устало промолвил Август. — Слишком много в тебе гордыни, вот что.

— Я мою гордыню никому не предлагаю. — Обернувшись к нему, Мадленка смотрела на него совершенно по-собачьи. — Все меня ненавидят, на меня клевещут, а у меня связаны руки. Хочешь меня пинать, так бей. Не ты первый, не ты последний.

— Я тебе не враг, — пробормотал Август, теряясь все больше и больше. — Не враг, понимаешь? А совсем наоборот.

До Мадленки не сразу дошло, каким тоном это сказано и что, в сущности, означают эти слова. Конечно, она всегда мечтала о том, как рыцарь, похожий на Тристана, будет признаваться ей в любви, а она станет внимать ему, как прекрасная Изольда (та тоже была рыжая, между прочим!), но обстоятельства, черт побери, были выбраны явно неподходящие, да и рыцарь — сопливый мальчишка — подкачал. Откровенно говоря, ее могли тронуть только признания единственного человека в мире, но Август, увы, не был этим человеком.

Ты мне в сердце запала, вот что, — объявил Август, ободренный ее молчанием. — Как заноза, понимаешь? Когда я тебя в Каменках увидел в твоем настоящем обличье.

Мадленка почувствовала, как у нее загорелись уши. «Ну да, и сразу же под юбку полез… Тоже мне, шляхтич! Даже Боэмунд не стал меня при всех унижать, — хотя и мог бы, с его-то нравом».

— Щека не болит? — сухо спросила она.

Август мучительно покраснел. Царапины на его лице еще не затянулись до конца.

— Я предлагаю тебе помощь, — сказал он, — а тебе бы только посмеяться надо мной. А что, если я всю правду судьям расскажу?

Это было мало того что по-детски, но еще и совсем некрасиво. Мадленка села в кресле, закинула ногу за ногу и расправила складки юбки на колене.

Тогда я горло себе перережу, — сказала она самым беспечным тоном. — Думаешь, я предпочту гнить заживо в монастырском подземелье? Я не заслужила этого, а на тебе грех будет висеть неискупимый. Вот так-то.

— Ты мне не веришь? — с горечью спросил он. — Не веришь, что я хочу тебя спасти? Я даже к дяде ходил за тебя хлопотать. — Мадленка ничего не ответила. — Если ты признаешь, что была не в себе, тебя заставят покаяться в обители, может, год, может, два, а затем я тебя заберу. И монахиням заплачу, конечно, чтобы они над тобой не измывались.

Мадленка содрогнулась. Мысль, что какие-то мерзкие старые монашки вроде этой выдры Евлалии — упокой господи ее душу! — могут еще над ней измываться, была ей невыносима. Где только она не побывала, и ни один человек не посмел оскорблять ее, даже сам великий комтур Конрад фон Эрлингер отнесся к ней уважительно. Ей было искренне жаль Августа; она видела, что он, по-видимому, искренне влюблен в нее и готов на все ради нее, но в то же время она презирала его за то, что он не верил ей, раз советовал отдаться на милость князя Диковского. В глубине души Изольда отвергла незадачливого Тристана.

— Мои родители не переживут такого позора, — сказала она просто.

— Но у тебя нет другого выхода, — напомнил ей Август.

«Есть, — подумала Мадленка. — Прирезать стражей, снова переодеться юношей и бежать под защиту крестоносцев». Если, конечно, они пожелают снова защитить ее. Вот это был большой вопрос.

— Я подумаю, — сказала она. — А ты пока ничего не предпринимай.

Август в нерешительности постоял на месте. Вообще-то он хотел спросить, как она к нему относится и питает ли хоть немного признательности; но Мадленка так поглядела на него, что он заторопился к двери.

Назавтра, в пятницу, тоже не было допроса, и Мадленка воспрянула духом. Она истово помолилась Богородице, чтобы та помогла ей вырваться из этой теснины, и начала вышивать некоего рыцаря с синими глазами, но потом, испугавшись того, что делает, уничтожила вышивание.

Аббат прислал ей слугу с напоминанием о том, что она не исповедовалась со времени своего прибытия в замок; и Мадленка, воздав должное мудрости одного советчика, предостерегшего ее от всех ловушек, в субботу исповедовалась ксендзу Домбровскому. Он попытался выведать у нее, не согрешила ли она ложью, но Мадленка в ответ только всхлипывала и жаловалась на жестокость людей, перед которыми она ни в чем не провинилась. Когда недовольный ксендз отпустил ей грехи, она чуть не расхохоталась, некстати вспомнив о том, что обозначало слово «исповедь» у крестоносцев. «Боже! Неужели я тоже исповедовалась!» — весело ужаснулась она.

В воскресенье она была у обедни и, так как в прошлый раз раздала бедным все деньги, какие привезла с собой, заняла у Августа несколько серебряных монет, чтобы не обидеть убогих, хотя их вид мог любого привести в содрогание. Там были безногие и покрытые пестрыми лишаями, совершенно дряхлые старики и слепые, увечные дети и грязные, оборванные женщины; несколько поодаль держались прокаженные, составлявшие особую группу.

Эти люди были грязнее и страшнее всех остальных; часто они были одеты в балахоны с капюшонами, почти закрывающими изуродованные лица, но Мадленке, самой находящейся в отчаянном положении, все несчастные скорее внушали жалость, чем ужас.

Она усвоила, как и все ее современники, что прокаженные — проклятые люди, наказанные страшной болезнью за свои грехи, чаще всего похоть; что они желают только зла тем, кто не заражен их болезнью, и что нередки случаи, когда они нападают на одиноких путников и, бывало, убивают их, чтобы потешить свою жестокость. Многие ненавидели прокаженных и избегали их пуще чумы; Боэмунд фон Мейссен, как знала Мадленка, и вовсе приказывал убивать их всюду, где они попадутся. Это были отнюдь не пустые слова; когда он вез Мадленку в Каменки, им на пути попался один такой бедняга, еле-еле волочивший ноги по дороге и не находивший даже сил, чтобы греметь своей трещоткой, возвещавшей обычно о приближении больного. Фон Мейссен изменился в лице и выхватил меч, но Мадленка осмелилась схватить его за руку. Боэмунд был в гневе, что ему посмели перечить, но вмешался Филибер.

— Не понимаю я тебя, — проворчал он. — Не рыцарское это дело — марать оружие кровью этого бедняги.

Нехотя Боэмунд вложил меч в ножны,

— У тебя слишком доброе сердце, — бросил он Мадленке, — берегись: когда-нибудь оно сыграет с тобой дурную шутку и погубит тебя.

Но Мадленка не могла взять в толк, к чему убивать несчастного, который был почти слеп и с головы до ног покрыт отвратительными пятнами, свидетельствующими о его болезни. Дни его и так были сочтены, и она резко упрекнула крестоносца за его жестокость.

— Быть может, он был бы рад, если бы я прекратил его муки, — ухмыльнулся в ответ фон Мейссен.

По-своему он, конечно, был прав; но Мадленке претило такое откровенное бессердечие, и сегодня, несмотря на лес протянутых к ней клянчащих рук, она подошла именно к прокаженным. Уродливые ссохшиеся ладони, похожие на клешни и дурно пахнущие, с опаской принимали серебряную монету и тотчас торопились спрятать ее подальше. Следующим в этой веренице был человек, когда-то, очевидно, мощного сложения, но сейчас он скрючился в три погибели и трясся мелкой дрожью.

Мадленка протянула этому бедолаге монетку, и неожиданно он сжал ее запястье, а из-под обтрепанного капюшона на нее испытующе глянули знакомые синие глаза. Как, как моя Мадленка не завопила от неожиданности в голос — и поныне остается для меня загадкой. Однако она мгновенно оправилась, быстро оглянулась — не смотрит ли кто на них — и наклонилась к страдальцу, сунув ему вторую монету.

— Держи еще… Тебя узнают! — яростно шепнула она.

— В этом рубище меня не узнала бы и родная мать, — отозвался крестоносец. — Я был здесь на прошлой неделе тоже, но ты не подошла, а я боялся привлекать твое внимание. Где тебя держат?

— В замке. Вверх по лестнице и налево, потом в конце галереи, но у двери всегда стоит стража.

— Это уже моя забота. — Он снова согнулся и надвинул капюшон низко на глаза.

Полная тревоги и надежды, Мадленка воротилась в замок. Боэмунд здесь! Что это значит? Любит ли он ее или пришел только затем, что ему приказал великий комтур или кто-то из их ордена? Но какой же он смелый, дерзкий, находчивый человек! Никогда этому мямле Августу не сравниться с ним.

Мадленка не покидала своих покоев. Стражи переговаривались у дверей — значит, они были на месте. Никто, однако, не приходил, и поздно вечером Мадленка отослала служанку и легла спать, не снимая одежды. Она ждала.

Около полуночи в коридоре послышался какой-то шум. Через некоторое время дверь приотворилась, и вошел синеглазый. Мадленка быстро поднялась с постели ему навстречу.

— А где стража?

— С ними все в порядке. Им послышался шум в том конце галереи, и они пошли посмотреть, что там происходит.

— Но они вернутся! Как же ты выйдешь отсюда?

— Так же, как и вошел: Филибер отвлечет их.

— Значит, ты не один?

— Разумеется, нет.

— Господи, — сказала Мадленка, — как я рада тебя видеть!

Она расплакалась. Боэмунд поморщился: как и на большинство мужчин, женские слезы действовали на него угнетающе.

Мадленка была далеко не глупа и, заметив это, вытерла глаза и коротко рассказал о том, как продвигается ее дело.

— А Август посоветовал мне признать, что я сумасшедшая, — горько закончила она. — Знаешь, похоже, он ко мне неравнодушен.

Если она рассчитывала вызвать в крестоносце ревность, то ее ожидания не оправдались.

Теперь это уже неважно, — проворчал фон Мейссен. — Оставаться здесь тебе нельзя. Если ты поддашься и признаешься в одном, они повесят на тебя все остальное. Да, конечно, убить тебя не посмеют, но то, что заточат в монастыре до конца твоих дней -это как пить дать. А Август тебе не поможет: против воли своего дяди он — ничто. За год, тем более за два он найдет себе другую невесту, а о тебе забудет, даже как тебя зовут.

— Значит, выхода нет? — печально спросила Мадленка.

— Есть. Тебе надо бежать отсюда, и я пришел за тобой. Собирайся.

Хотя Мадленка и сама придерживалась того же мнения, она ощутила нечто вроде протеста, который не замедлила довести до своего собеседника.

— Бежать? Опять? Но если я убегу, я тем самым признаю, что все, что обо мне говорят, правда!

— Мадлен, — сказал крестоносец очень серьезно, подойдя к ней и взяв ее за предплечья, — речь идет не о разговорах горсти жалких глупцов, а о твоей жизни. Поэтому я умоляю тебя поторопиться. Я не предлагаю тебе ничего бесчестного, поверь. Первое время ты отсидишься в крепости, Торне или Мальборке, а затем поселишься в любом городе нашего государства. Я дам тебе столько денег, сколько ты захочешь, и ты заживешь так, как сочтешь нужным.

Мадленка, кусая губы, смотрела на него.

— А почему ты мне предлагаешь все это? Никто и никогда не сулил мне столько хорошего.

Крестоносец пожал плечами.

— Я еще не забыл, чем тебе обязан, — сказал он с расстановкой. — И потом, когда прошлый раз меня обвел этот недоумок Яворский и я был вынужден сидеть и смотреть, как тебя уводят, я поклялся, что не оставлю этого так. Есть люди, от которых обидно терпеть поражения, и князь Август принадлежит к ним. Поверь мне, ты можешь на меня положиться, а теперь забирай свои вещи и — идем.

Мадленка понимала, что раздумывать ей, собственно, не над чем. Он прав, как был прав всегда: оставаться здесь — гибель, и все же она была задета, что, упоминая о причинах, побудивших его вернуться за ней сюда, в логово врага, он и словом не упомянул о том, какие чувства она в нем вызывает. Хотя, с другой стороны, может, оно и лучше, что их не было, чувств-то.

— Хорошо, — сказала Мадленка, решившись, — я тебе верю.

Она повернулась, и в это мгновение дверь, ведущая в спальню, приотворилась на ширину ладони. Мадленка закоченела от ужаса. Крестоносец резко обернулся.

У двери сидел пушистый горностай панны Анджелики и смотрел на них умными глазами.

Прежде чем Мадленка успела пошевельнуться, он подскочил к крестоносцу и с удивительной легкостью взобрался к нему на плечо.

Глава девятая,

в которой Мадленка на собственном опыте убеждается, что никому нельзя доверять

Тысячи мыслей взметнулись вихрем в голове Мадленки. Появление ручного горностая испугало ее; она была убеждена, что литвинка, эта пакостница, находится где-то поблизости и, стало быть, ни сама она, ни синеглазый не могут считать себя в безопасности. Мадленка метнулась за дверь, но во второй комнате никого не оказалось. Она отважилась даже выглянуть в коридор. Там должны были находиться двое стражей, но их почему-то на месте не оказалось, и Мадленка решила, что Филибер, скорее всего, отвлек их ударом по голове и уволок в укромное место. Закрыв за собой обе двери, Мадленка вернулась в спальню и только тут обратила внимание на то, что горностай ведет себя как-то странно. В самом деле, с чего бы это он, который раньше никому не давался в руки, стал прыгать на плечо незнакомцу? Более того, треклятый зверь ворковал и мурлыкал, как кошка, крутился, распушив хвост, и терся боками о щеку Боэмунда, который переносил все эти нежности с плохо скрытым раздражением.

Ужас и отчаяние охватили Мадленку, когда внезапная догадка, словно вспышка молнии, мелькнула в ее мозгу и заставила по-иному взглянуть на некоторые события и факты. Боэмунд отлично говорил по-литовски, так что даже урожденный литвин принял его за своего; он находился в плену в Литве, Анджелика была из Литвы, и зверька ей подарил «друг», имени которого она не называла. Все сходилось, если синеглазый был именно этим другом, но для Мадленки все сходилось чрезвычайно плохо. Она попятилась и на всякий случай сжала рукоятку кинжала, который прятала в складках одежды. Крестоносец, похоже, не заметил этого.

— Вот чертово животное, — проворчал он, за шкирку отдирая отчаянно цепляющегося за него горностая и опуская его на кровать. — Ты готова?

— Нет.

Тон, каким это было сказано, заставил крестоносца взглянуть на нее. Мадленка была бледна, ее глаза сверкали.

— Так чего ты ждешь?

— Ничего. Я не пойду с тобой.

— Как это прикажешь понимать?

— Так.

— Да что на тебя нашло? — вскричал разъяренный рыцарь, ненавидевший всякое противодействие своей воле.

— Просто любопытно, — вкрадчиво сказала Мадленка. — Это, случаем, не она прозвала тебя Ольгердом, а?

Голос рыцаря, когда он заговорил, звучал более хрипло и глухо, чем обычно.

— О ком ты говоришь?

— О несравненной панне Анджелике из Литвы. Ты ее знаешь.

— Не знаю такой.

— Знаешь, еще как знаешь! Ведь это ты подарил ей ручного зверька, тогда еще, когда был в Литве в плену. Что, не помнишь уже ничего? Память совсем отшибло? А вот он, — — Мадленка острием кинжала указала на горностая, вставшего на задние лапы и недовольно поглядывающего на крестоносца, — тебя прекрасно помнит. Недаром он даже прибежал сюда, хоть и терпеть меня не может!

— Хорошо, — сказал синеглазый с вызовом, — ты права. Я знаю женщину, о которой ты говоришь. Ну и что это меняет?

— Все, — коротко сказала Мадленка, отступая за кровать. — Все меняет. Четки настоятельницы были на ее служанке, и я не сумасшедшая, нет, не сумасшедшая. Я узнала их, это были именно четки матери Евлалии, а не браслет и не бусы, которые мне показали. Ты предатель, рыцарь.

— Я не… — начал синеглазый с неописуемым бешенством на красивом лице, отчего оно делалось еще более красивым.

— Предатель и лжец, лжец и предатель, — нараспев проговорила Мадленка, в такт словам взмахивая рукой с клинком. — Мне давно следовало понять, что вы в сговоре. Скажи, это ведь от нее была та записка, которую принес литовский посланец в Мальборк? А? От нее ведь, да? Никто не мог понять, что в ней сказано, а как только ты ее прочитал, посланец вырвал ее у тебя и уничтожил. Если он хороший слуга, то должен был сделать это раньше, до того, как записку вообще обнаружили. А? Ну что, я не права?

— Перестань! — крикнул рыцарь. — Да, мы знакомы. Да, она писала мне. Ну и что из этого?

— И что же она тебе писала? — прошипела Мадленка ему в лицо. — Уж не просила ли, случаем, избавить божий свет от моего присутствия? А может, предложила от греха подальше отправить меня поплавать в колодце? Со сломанной шеей!

Ты бредишь, — спокойно сказал рыцарь. — Если бы я хотел тебя убить, я бы не стал ни у кого просить позволения.

— Ха! — вскричала Мадленка. — Да уж, это точно. Кто, интересно, вызвал меня на поединок, придравшись к моим словам? А кто пришел по потайному ходу, чтобы прикончить меня во сне?

— Ну и что, прикончил я тебя? — с вызовом спросил синеглазый.

Ты же у нас известный храбрец. Может, у тебя просто духу не хватило убить спящую?

— Я не обязан тебе отвечать, — бросил Боэмунд высокомерно, но жилка на его виске беспокойно задергалась. — Ты забыла, что я дал тебе слово привезти тебя домой и сдержал его.

— А дома меня почему-то ждал Август и его люди, — отозвалась Мадленка. — Откуда мне знать, что это не ты их предупредил?

— Перестань! — крикнул рыцарь в ярости. — Ты ничего не знаешь. Тебе ничего обо мне не известно. Господи боже, какой же я был глупец, когда решился помочь тебе!

Мадленка выпрямилась.

— Я тебе не верю, — холодно сказала она. — Если ты и пришел сюда, тo для того только, чтобы окончательно погубить меня.

— Нет! — крикнул Боэмунд. — Выслушай… послушай меня. — Он сел на край кровати и провел ладонями по лицу, прежде чем начать. Горностай сделал попытку взобраться к нему на колени, но Боэмунд безжалостно отшвырнул его. Зверек сдавленно пискнул, подскочил к двери, проскользнул в нее и исчез.

— Кое в чем ты была права. Когда мы проиграли Грюнвальдскую битву, мне было восемнадцать лет. Мне не повезло; меня не убили, я был лишь ранен и затем попал в плен.

Король Владислав запросил за пленных пятьдесят тысяч золотых флоринов — немыслимую сумму! Пока тянулись переговоры, меня увезли в Литву, где я пробыл пять долгих лет, пока мои друзья не отыскали меня и не заплатили моему хозяину. Ты верно угадала, я действительно знал Анджелику. Ее дядя был владельцем соседнего имения, и я часто видел ее. Рыцарь закусил губу.

Там, в плену, я считался ниже последнего раба. Со мной обращались хуже, чем с собакой, а Анджелика… она, мне казалось, жалела меня. В семье ее не слишком любили, слишком она была горда и заносчива; кроме того, она верила, что в один прекрасный день поднимется выше всех, чего бы ей это ни стоило. Она была крещена, но в душе оставалась такой же язычницей, какой были до крещения ее родители. Она презирала христиан за их покорность, презирала слабых, презирала тех, кто не умеет добиться своего. Она не была коварна, но решила сделаться коварной;. не была жестокой, но стала пестовать в себе жестокость, чтобы восторжествовать над теми, кто мог ей помешать.

Рыцарь пожал плечами.

— Шутки ради я помогал ей в этом, направляя ее ум в нужную сторону. Я уже говорил, кем я был для окружающих; я был очень озлоблен и в душе смеялся, настраивая Анджелику — ей тогда было лет четырнадцать-пятнадцать, я думаю — против всего мира. Она хотела выучиться латыни и немецкому, и меня заставили давать ей уроки, так что мы могли видеться без помех. Когда я уехал с Филибером и Ульрихом, я потерял ее из виду и совершенно забыл о ней. О том, что она появилась при дворе Доминика, я узнал от тебя, когда ты описывала тех, кого там встретила, и среди прочих упомянула девушку со странным зверьком. В свое время я поймал и приручил его для нее, это верно. Ну, а потом ни с того ни с сего появляется ее слуга, которого я знал еще в Литве, с запиской для меня. Ничего особенно хитрого там не было — она лишь писала слова наоборот, чтобы ее не поняли.

Это я когда-то придумал, чтобы нам не мешали переписываться. Тон ее послания меня позабавил: «Олъгерд, — приказывала она, как царица, — ты меня помнишь, как и я тебя. Мальчик, бежавший от нас и нашедший приют в Мальборке, должен умереть». Я понял, что она каким-то образом замешана в том, что произошло с тобой, но мне было все равно, каким. Я решил, что она поймет, что я не желаю ее больше знать, если я повешу ее слугу, и так и сделал. Больше она не тревожила меня, и я могу поклясться тебе чем угодно, что до сего дня я не видел ее и не искал с ней встреч. Я хорошо знаю людей и представляю себе, что из нее могло получиться. Там, где она, всегда будет зло, а мне хватает и своего собственного. Верь мне, я не сговаривался с ней и не имел понятия, что она еще затевает. А теперь убери этот дурацкий кинжал и пойдем. Мы и так потеряли много времени.

Мадленка перевела дух и опустила клинок. Держать его все время наготове было все-таки утомительно.

— Нет, — сказала она. — Ты уже слышал: я останусь здесь.

— Нет? — повторил Боэмунд недоверчиво. — Даже после того, что я рассказал тебе?

Мадленка упрямо выпятила нижнюю губу.

— Особенно после того, что ты мне рассказал, неважно, правда это или нет. Я останусь здесь и доберусь до истины, чего бы мне это ни стоило.

Ты мне не веришь? — печально спросил рыцарь. — Ты не веришь мне?

— Не знаю, — честно сказала Мадленка. — Но с тобой я никуда не поеду.

— Даже если я дам тебе клятву, что все, что я рассказал здесь — правда?

— Рыцарь, — нетерпеливо сказала Мадленка, дергая плечом, — я видела твои клятвы и знаю, чего они стоят. Не оскверняй свою бессмертную душу, она тебе еще понадобится.

— Да как ты смеешь… — начал Боэмунд в ярости, делая шаг по направлению к ней.

Мадленка вжалась в стену.

— Если ты ко мне подойдешь, — сдавленно сказала она, — видит бог, я закричу, и тогда тебе уже не выбраться отсюда. Хочешь, чтобы тебя посадили на кол, как твоего друга Ульриха?

Боэмунд только усмехнулся и покачал головой.

— Смерти я не боюсь, — бросил он презрительно, — но мне жаль, что я принял твою участь так близко к сердцу. Больше этого никогда не будет.

Мадленка поежилась. Слова рыцаря звучали зловеще, но отчего-то они навевали на нее странную грусть.

— Тебе лучше уйти, — просто сказала она. — Доброго пути.

— Хорошо, — сказал рыцарь, слегка побледнев, — но помни: я больше тебя не знаю и знать не хочу. Отныне твоя судьба мне совершенно безразлична. Подохнешь ты или нет — мне все едино. Когда-нибудь, очень скоро, ты позовешь меня на помощь, потому что у тебя больше никого нет, но я не отвечу, и тогда ты пожалеешь, что оттолкнула меня.

Он повернулся и зашагал к двери.

— Я ни о чем не буду жалеть! — крикнула Мадленка ему вслед.

Втянув голову в плечи, она слышала, как хлопнула вторая дверь, и шаги гостя стихли вдали. Только тогда слезы покатились по ее щекам — сначала одна, потом другая, а затем и целый водопад. Мадленка уже не гордилась, что оказалась такой сильной и прогнала человека, которому когда-то собиралась отдать свое сердце; только она никогда не предполагала, что это будет так больно.

Глава десятая,

в которой в замке поднимается переполох

Мадленка закрыла дверь, разделась и юркнула в постель. Горе ее было безгранично, и сознание того, что она поступила правильно, было довольно слабым утешением. Мадленка не сомневалась, что никогда не сможет быть с человеком, которому она не доверяет, а Боэмунд фон Мейссен явно не заслужил ее доверия. Впрочем, он все же указал ей, что Анджелика наверняка замешана в деле, — и на том спасибо.

«Вздор, — тут же решила про себя Мадленка. — Как только я увидела это вялую рыбу, я сразу же ее заподозревала».

Она беспокойно заворочалась. Мысль о сторожах тоже не давала Мадленке покоя; ведь поутру их наверняка хватятся, и бог весть что могут подумать ее судьи, особенно Флориан. Впрочем, епископа Мадленка особенно не боялась. Она понимала, что он всего лишь жалкий исполнитель чужой воли.

«Значит, в деле замешаны Анджелика и ее служанка. Это уже кое-что; но кого Анджелика может так деятельно покрывать? Она всегда хотела быть первой, сказал синеглазый. Князь Доминик? Но на что, на что ему смерть той, что была подругой его матери и вдобавок не оставила ему ни гроша? Август? Опять Август? Или они оба в сговоре? Господи боже мой, я опять запуталась».

Размышления Мадленки были прерваны шумом, доносящимся из коридора. Мадленка мгновенно закрыла глаза, свернулась калачиком и сделала вид, что спит.

— Где она?

— Сбежала, наверное, ваша милость! — У-у!

Взрыв проклятий, раздавшийся непосредственно за этим, способен был потрясти замок до основания. Мадленка высунула нос из-под одеяла и зачарованно прислушалась. Как ругается Петр из Познани, не ругательства, а чисто музыка!

— Ничего, — сказал голос Августа, более спокойный, — далеко она не успела уйти!

— Да уж, ищи теперь ветра в поле! — проскрежетал Петр из Познани.

Возле входа в спальню послышались шаги. Мадленка сжалась под одеялом и старалась дышать ровно, как человек, который спит. Дверь распахнулась, и на пороге возник Август, одетый в легкую кольчугу. Он отпрянул, не веря своим глазам.

— Она здесь! — закричал он.

— Что? — отозвался Петр из коридора.

— Она никуда не бежала, она здесь, спит!

— Уже не сплю, — проворчала Мадленка, поворачиваясь на другой бок. — Езус, Мария, и зачем так орать?

— Тащи ее сюда! — скомандовал Петр.

Август схватил красное платье Мадленки и швырнул его на кровать.

— Встань и оденься!

— Хам, — сухо сказала Мадленка. — Без стука врываться в покои знатной дамы…

— Или я приволоку тебя в одной рубашке!

— К чему такая спешка? — презрительно спросила Мадленка. — Отвороти рожу, собака бесстыжая, нечего на девушку пялиться.

— Ничего нового я там не увижу, — буркнул Август, но все же отвернулся.

Мадленка сбросила ночную рубашку и быстро натянула платье.

— Да в чем дело-то? — зевая, спросила она.

— В замке поймали лазутчика, — объяснил Август. — Одет как прокаженный, но, слава богу, мои молодцы бдительные его не выпустили. У, хитрая бестия! — Мадленка замерла. Хорошо, что Август, по-прежнему находившийся к ней спиной, не видел выражения ее лица. — Ужо я его вздерну, но сначала узнаю, зачем он приходил. Может, к тебе, а? — подозрительно закончил он, поворачиваясь к ней. Мадленка, вполне совладавшая с собой, преспокойно надевала вышитые туфельки. — Стражей твоих в каморке нашли оглушенных. — Мадленка зевнула, всем своим видом выражая полное безразличие. — Да ты на меня смотри! — закричал Август, подошел к ней и резко дернул ее лицо за подбородок вверх. — Кто он, отвечай, не то хуже будет!

Глядеть на Августа было страшно: глаза налились кровью, лицо дергалось. Именно в это мгновение Мадленка и приняла судьбоносное решение: «Нет, не выйду я за тебя замуж. Уж лучше монастырь и вечное заключение». Но, вместо того чтобы успокоить разъяренного шляхтича, Мадленка нарочно еще обострила ситуацию.

— «А кто, а кто мой молодец, да про того ведает, бог в небесах да моего сыночка отец», — ехидно пропела она.

Август, не владея собой, занес руку.

— Давай, бей, — безразлично сказала Мадленка. — Ни на что ты не способен, только баб колотить!

Если бы он дотронулся до нее, она бы не колеблясь саданула его ножом; но Август, к великому счастью для себя, опустил руку.

— Тоже мне, выдумал, дурень, — продолжала Мадленка мстительно, с невероятной медлительностью надевая вторую туфельку. — Прокаженный какой-то, тьфу, прости господи! Да ежели бы у меня был кто, я давно бы бежала с ним и ни ты, ни дядя твой, ни суд ваш никчемный мне не помеха. Стражей, видишь ли, оглушенных нашли! Почем я знаю, может, их вино оглушило, а тебе они сказались, чтобы бесстыдство свое оправдать. Может, — продолжала Мадленка, поднимаясь, — им заплатили те, кто меня убить хочет, чтобы я без охраны осталась, вот они и прикинулись оглушенными. Дверь-то не запирается, заходи, кто захочет. Мало ли кто мог ко мне заглянуть без спросу!

Ты видела кого-нибудь? — встревоженно спросил Август, пораженный этой новой мыслью.

— Нет, — сказала Мадленка, глядя на него ясными честными глазами. — Вот шаги были какие-то в коридоре, как раз до твоего появления. Поэтому я и глаз не могла сомкнуть.

— Лжешь, — с бешенством выпалил Август и, схватив Мадленку за руку, поволок за собой.

В коридоре он отдал приказание Петру прочесать весь замок — вдруг еще кто отыщется, — а сам, не отпуская свою добычу, двинулся вперед. Мадленка сначала пыталась вырваться, но потом покорилась судьбе. Она почти бежала за стремительно идущим Августом и все же не поспевала за ним. На лестнице она оступилась и едва не упала, но Август, не глядя, рванул ее за руку, и тут уже Мадленка решила, что она не только не станет его женой, а и с удовольствием пойдет посмотреть, как его казнят, буде такая возможность ей когда-либо представится. Она не успела даже убрать волосы, и они рассыпались по плечам огненной волной. Август вошел в небольшую комнату, мрачную и холодную во всякое время года; Мадленке ничего не оставалось, как последовать за ним. При ее появлении раздались возгласы удивления, но Мадленка только откинула с лица рыжие пряди и с вызовом улыбнулась присутствующим. Кроме нее и Августа, здесь были князь Доминик, двое солдат из ночной стражи и человек, который едва ли полчаса тому назад поклялся Мадленке, что отныне он не знает ее и знать не желает. Боэмунд фон Мейссен скрючился в углу, так что она даже не сразу его узнала. Она поняла, что его, наверное, били, и от этой мысли у нее потемнело в глазах.

— Вот она, — объявил Август, — была у себя.

Он наконец-то отпустил ее, и Мадленка, охнув, покачнулась и стала растирать болевшую руку, на которой остались синяки от его не в меру цепких пальцев. Ты его знаешь? — спросил князь Доминик у Мадленки.

— Его? — Мадленка ткнула пальцем в «прокаженного» и презрительно скривила губы. — Нет. С чего бы это?

Ты уверена? — спросил князь, сжигая ее взором.

— Клянусь спасением души, — без колебаний ответила Мадленка, про себя, однако же, добавив: «твоей». — Это же нищий.

— Лазутчик он! — встрял сипло Август. — Я уверен в этом! Оружие при нем нашли?

— Нет, ваша милость. Ничего такого при нем нет.

— Ясное дело: к чему оно лазутчику?

Боэмунд повернул голову и что-то пробормотал. Мадленка увидела струйку крови на его щеке, и руки ее сами собой сжались в кулаки. Пересилив себя, она оскалилась и спрятала их за спиной.

— Поговори с ним, Северин, — велел князь. Один из лучников выступил вперед и заговорил по-литовски. Боэмунд, утерев кровь, отвечал на том же языке. В душе Мадленки затеплилась надежда, что, может быть, ему еще удастся выпутаться. Он говорил глухим, тихим голосом, всячески избегая смотреть на девушку с распущенными волосами, которая стояла ни жива ни мертва. «Слава богу, что Август его не опознал, — думала она. — Господи, Флориан, Флориан может его узнать!» Но у нее отлегло от сердца, когда она вспомнила, что епископ отбыл в Краков и вернется только через день-два.

— Ну, что? — спросил Доминик.

— Литвин, — сказал Северин, пожимая плечами. — Как есть чистый литвин, по-польски совсем не разумеет.

Доминик метнул на Мадленку острый взгляд.

Ты ведь не говоришь по-литовски, верно? -спросил он ее.

— Не говорю, — подтвердила Мадленка. — Я знаю по-латыни, по-немецки, по-флорентийски могу читать…

Князь подошел к Северину и шепнул ему что-то на ухо, после чего вернулся на прежнее место рядом с Августом. Северин откашлялся, сделал шаг вперед и громко произнес несколько слов по-литовски, обращаясь, очевидно, к Мадленке.

— Ну? — спросила рассерженная Мадленка. — Чего он от меня хочет?

— Он сказал, что ты прекрасна, как заря, — ответил князь Доминик со слабой улыбкой.

Мадленка недовольно почесала нос.

— Я? Да он врет, милостивые судари, и безбожно! Сказал бы: «Вы, госпожа, прекраснее зари», раз уж все равно надо врать.

Доминик и Август расхохотались. У Мадленки немного отлегло от сердца.

— На самом деле он сказал совсем не это, — объяснил Доминик. — Он сказал, что ты, гм…

— Не надо, дядя, — смущенно попросил Август.

— Зачем? — искренне огорчившись, спросила Мадленка.

— Я хотел проверить, действительно ли ты не понимаешь по-литовски, — объяснил князь. — Любая женщина, понявшая то, что сказал Северин, непременно бы вцепилась ему в лицо.

— Еще не поздно это сделать, — проворчала Мадленка, глядя на лучника исподлобья. — Зачем вы шутите со мной, милостивые государи?

— Август вбил себе в голову, что это гонец к тебе от крестоносцев, — объявил Доминик. — Но если он литвин, а ты по-литовски не разумеешь, значит, мой племянник не прав.

Тьфу, — сказала Мадленка с сердцем. — Дались тебе эти крестоносцы, Август! Да провались они все в тартарары, я печалиться не буду.

«Все, кроме одного», — добавила она про себя. Потому что теперь она понимала, что никогда, ни при каких обстоятельствах не могла бы предать его.

— Да и не станет литвин доносчиком крестоносцев, — вмешался Северин. — Слишком много наши от них натерпелись.

— Как его вообще поймали? — поинтересовалась Мадленка.

— Да никак. Он сам налетел на одного из наших, тот и схватил его.

Мадленка закусила губу. Значит, Боэмунд после их нелегкой беседы на миг утратил контроль над собой и поплатился за это. Было трудно поверить, что он мог так глупо попасться. Но ведь ничего еще не потеряно. Счастье, что при нем не оказалось оружия, иначе был бы ему конец.

— И не стыдно тебе обижать больного и нищего человека, который, может, не сегодня-завтра отдаст богу душу? — спросила она у Августа.

— Нет, тут что-то не то, — объявил Август, пристально всматриваясь в «прокаженного». — Я уверен, что где-то уже видел его.

— Может, в толпе нищих у церкви? — ехидно предположила Мадленка, хотя сердце у нее так и трепетало. Вспомни Август синеглазого купца Ольгерда, и тут уж ни рыцарю, ни ей не отвертеться.

— Нет! Где-то он мне попадался уже, этот чертяка… Северин!

— Да, ваша милость?

— По-твоему, он точно литвин?

— Конечно, ваша милость. Говорит по-нашему и из нашенских краев, тут уж ошибки никакой не может быть. Я хорошо его расспросил, опять же и врезал ему в самом начале, чтобы не вздумал выкручиваться.

Мадленка деликатно зевнула, прикрывая ладонью рот.

Тебя что-то беспокоит? — спросил Доминик у Августа, который ходил взад и вперед перед крестоносцем, разглядывая его то так, то эдак.

— Беспокоит, — сухо сказал Август. — Посмотри на его волосы.

Перерядившись в одежды нищего, Боэмунд измазался грязью, но изменить цвет волос было не в его силах. Сердце у Мадленки упало.

— Нет, это не литвин, — продолжал Август, ожесточаясь, — литвины не бывают такие светлые. А плечи? Ты погляди на его плечи! Черт возьми, — закричал он, — да это крестоносец! Это человек, привыкший носить доспехи! Никакой он не литвин! А ну, вставай! — Он ударил Боэмунда по лицу. — Вставай и веди себя, как подобает воину!

— Август! — крикнул Доминик.

— Господне брюхо, — пробурчал литовский лучник, — ну, ежели крестоносец умеет так ловко говорить по-нашенски, то я, наверное, сам Папа Римский.

— Август, — резко сказал Доминик, — всему есть мера. Я не позволю в моем присутствии истязать убогого.

— Да никакой он не убогий, — отозвался Август, -от убогого на нем только одежа. Северин! Вели ему показать свои язвы, коли он и впрямь прокаженный. А коли нет, пусть пеняет на себя!

Август с лязгом извлек из ножен меч. Мадленка отступила назад, моля господа о чуде. Она совершенно растерялась. «Если Август дотронется до него хоть пальцем, — думала она, — я убью его». Северин перевел нищему просьбу господина.

Боэмунд, не говоря ни слова, поднялся. Мадленка стиснула покрепче рукоять кинжала. Поморщившись, крестоносец снял ветхую пародию на плащ, под которой обнаружилось грязное рубище, запахнутое наподобие халата и перетянутое поясом. Мадленка изумлялась все больше и больше.

Наверное, он сейчас выхватит спрятанный где-то клинок и бросится на врагов, — и она поспешно отступила в сторону, чтобы не загораживать ему путь к двери. Но Боэмунд не сделал ничего подобного. Он спустил рубище с правого плеча, и взорам присутствующих открылась цепочка красноватых бугров, проступившая на гладкой белой коже. Пятна спускались с плеча на грудь и захватили часть правой руки, некоторые уже превратились в язвы и гноились, кровоточа. — Езус, Мария! — ахнула Мадленка.

«Ты ничего не знаешь обо мне», — сказал ей синеглазый. Теперь она узнала все. Так вот почему он так стремился умереть, вот почему так ненавидел прокаженных — потому что он сам был одним из них, хоть и скрывал это; и смерть, единственно подобающая рыцарю, смерть на поле боя, «сторонилась его», по меткому выражению Лягушонка, ибо ему был уготован иной конец. Гниение заживо, — вот какова была участь человека, не обделенного ни молодостью, ни исключительной красотой, ни храбростью, ни богатством. Но все богатства мира были бессильны против этой болезни. И ее, Мадленку, он готов был убить за то только, что она в запальчивости однажды пожелала ему умереть от проказы. Жалость, тоска и ужас охватили ее.

Боэмунд метнул на говорившую взгляд, полный презрения, привел одежду в порядок.; набросил свой плащ и сел, сгорбившись, как человек, раздавленный невыносимым горем.

— Это прокаженный, Август, — резко сказал Доминик. — Убери свой меч, он здесь не нужен.

Мадленка готова была разрыдаться. Она упорно смотрела на рыцаря, но он так же упорно не подымал глаз. На душе у него, должно быть, было очень скверно.

Август покраснел и выглядел, как шалун, не в меру увлекшийся захватывающей игрой и наказанный за это. Он поморщился, но меч все же убрал.

— Ничего страшного, — сказал князь Доминик. -Ты оказался не прав, только и всего; но теперь мы знаем, что наша стража бдительна, а это все-таки хорошо. Уберите его отсюда.

Северин по-литовски объяснил Боэмунду, что тот может идти. Август, помедлив, достал золотую монету и вложил больному в руку, стараясь при этом не коснуться его пальцев. Прокаженный рыцарь бросил на него уничижающий взгляд и поднялся, но тут же замер на месте.

Дверь сбоку Мадленки приотворилась, и в проеме показалась бледная высокая девушка, чьи глаза горели странным огнем. Наверное, это была сама судьба.

— Безумная Эдита? — удивленно спросил Август. — Что ей надо?

Но Безумная Эдита не отвечала; она смотрела на крестоносца, стоявшего перед ней в одежде прокаженного, и Мадленка знала, слишком хорошо знала, какие картины воскресают в больном мозгу при виде этого тонкого, изможденного лица.

— А-а-а! — дико закричала безумная, выбросив вперед руку и указывая на Боэмунда. — Темное солнце!

Глава одиннадцатая,

в которой назначается божий суд

Мадленка бросилась к Эдите Безумной и схватила ее, но было уже поздно. Как заведенная, та кричала только одно:

— Темное солнце! Темное солнце!

— Что это с ней? — спросил Доминик с раздражением. — Раньше она никогда так себя не вела.

— Может быть, она узнала его? — предположил Август, в котором вновь воскресли все его подозрения.

— Вряд ли, — сказал Доминик. — Темное солнце — это Боэмунд фон Мейссен.

Эдита рыдала. Мадленка отпустила ее — та рухнула на колени, не в силах более стоять. Боэмунд, в чьем лице не шевельнулся ни одни мускул, сказал что-то по-литовски.

— Что он говорит? — полюбопытствовала Мадленка.

— Что она похожа на сумасшедшую, — перевел Доминик, знакомый с литовским языком. — Так оно и есть.

— Мост, мост, защищайте мост! — твердила Эдита, не слушая его. — Всадники, солдаты, лучники, солнце! Семеро братьев было у меня, и никого уже нет. Горе, горе, о горе!

Дверь распахнулась, и влетела добродушная, круглолицая, румяная женщина лет сорока или около того. Звали ее Ивона, и князь отрядил ее присматривать за сумасшедшей.

— Вот она где, бедняжечка моя! — вскричала Ивона. — Ах, вот горе-то! — Она бросилась к Эдите. — Но ничего, мое солнышко…

Выражение было выбрано явно неудачно. Эдита вскочила на ноги, и глаза ее загорелись мрачным огнем.

— Темное солнце! — заявила она, указывая на фон Мейссена.

Крестоносец спокойно подошел к ней и некоторое время смотрел ей прямо в глаза. Мадленка замерла, от ужаса боясь шелохнуться. «Боже, неужели ему совсем не страшно?» Фон Мейссен неотрывно смотрел на безумную, пока она не съежилась и не начала плакать, закрыв руками лицо.

— Надо бы задержать его, — резко сказал Август. — Вдруг это сам фон Мейссен?

— Ты в своем уме? — изумился князь.

— Мне кажется, она узнала его.

— Бедная моя, бедная, — говорила Ивона, прижимая к себе плачущую Эдиту. — Ну, пойдем, пойдем. Уже поздно, надо баиньки.

— Ивона! — остановил ее князь. — Стойте! Северин, задержи литвина.

Северин резко крикнул что-то, и Боэмунд, почти дошедший до двери, остановился.

— Ивона, — спросил Доминик. — Эдита часто кричит эти слова?

— Какие?

— Темное солнце.

— Она? Дня не проходит, чтобы она их не повторила, сударь. Вы же знаете, это герб того окаянного крестоносца. — Эдита тихо всхлипывала у нее на плече.

— Но сегодня она была что-то очень беспокойна, — заметил Август.

Мадленка сделала небольшой шаг в сторону крестоносца, который стоял, не двигаясь, с безразличным выражением лица. Князь спорил с Ивоной, Северин жевал яблоко. Убедившись, что на них никто не смотрит, Мадленка потянула синеглазого за рукав. Тот вопросительно взглянул на нее, и она вложила ему в ладонь кинжал. Тот мгновенно исчез в складках одежды прокаженного, а Мадленка, сделав шаг в сторону, вернулась на место.

— Если бы у нас был кто-то, кто знает этого дьявола в лицо…

— Да вот она его знает, — князь кивнул на Мадленку. — Но она сказала, что этот человек ей незнаком. А ты? Ты его видел?

Август нахмурился.

— Когда мы напали на них, он был в шлеме. Нет, лица его я не видел.

— Жаль, — сказал князь Диковский.

— Флориан! — вскричал Август во внезапном озарении. — Флориан его видел!

— Епископ будет только завтра к вечеру, — напомнил Доминик.

— А до той поры мы его запрем, — оживился Август. — Чем черт не шутит, вдруг это сам комтур, а?

Эдита потянула его за полу полукафтанья.

— Отстань, — отмахнулся Август. — Ивона, убери эту несчастную, я ее видеть не могу.

— Пойдем, золотце. — Ивона решительно увлекла безумную к двери, и та безропотно подчинилась. Но, остановившись возле Мадленки, Эдита неожиданно понизила голос и шепнула:

— Ты дала! Мадленка побелела.

— Что ты мелешь…

— Я все вижу, — и Эдита, пригрозив пальцем, исчезла за дверью в сопровождении Ивоны.

«Или она и впрямь рехнутая, или чересчур умна», — решила Мадленка. В обоих случаях доверять ей было нельзя.

— Северин! — Доминик повысил голос. — Запри нашего прокаженного до приезда епископа.

— С удовольствием, ваша милость, — отозвался Северин.

Приблизившись к крестоносцу, он сказал ему несколько слов по-литовски, на что тот согласно наклонил голову и что-то равнодушно ответил.

— Что он говорит? — крикнул Август.

— Он не возражает, — объявил Северин, бросая огрызок яблока прямо на пол, — но он просит принести ему еду, ибо умирает от голода.

— Сделай как он просит, — велел Доминик и обернулся к племяннику. — Нет, это точно не фон Мейссен. Но, чтобы ты был спокоен…

Северин и крестоносец удалились, и Мадленка с печалью подумала, что, наверное, уже никогда не увидит литовского лучника в живых. Но раз он посмел поднять руку на Боэмунда, убиваться по нему она не станет.

— Я могу уйти к себе? — спросила она.

— Можешь, — разрешил Август. — Погоди, — поспешно добавил он, — я провожу тебя.

Мадленка добралась до своих покоев, к которым Август приставил целых четверых стражей, и легла спать. Больше она ничего не могла сделать, ей оставалось уповать только на находчивость крестоносца и на то, что доблестный Лягушонок, который, конечно, скорее умрет, чем покинет товарища в беде, окажется где-то поблизости.

Утром она узнала, что прокаженный исчез бесследно, а Северин лежит при смерти: кто-то напал на него и с размаху ударил им о стену. Двое замковых часовых были найдены с перерезанным горлом, и никто не знал, куда делся пленник. Была объявлена тревога; всадники отправились прочесывать окрестности, однако ничего не обнаружили. Кто-то высказал догадку, что лазутчики смогли скрыться через потайной ход, и, как узнала позже Мадленка, это оказалось правдой.

Вечером прибыл епископ Флориан. Он допросил Мадленку, но не узнал от нее ничего нового. За нее взялся аббат Сильвестр, но Мадленка оказала ему достойный отпор, ехидно поинтересовавшись, куда они дели прокаженного, которого наверняка сами же ей подослали, чтобы еще больше ее опорочить. Мадленку отпустили, напоследок пригрозив всякими страшными карами, и она удалилась с гордо поднятой головой, как победительница.

Мадленка не теряла времени даром; теперь, когда она определенно знала, что окаянная литвинка так или иначе причастна к гибели матери Евлалии и ее брата, она решила во что бы то ни стало раскрыть эту тайну до конца. Она шныряла по замку, неожиданно из замкнутой пугливой девушки превратившись в открытую, всем льстящую особу. Она втиралась в доверие, расспрашивала, искала, докапывалась до истины, действуя при всем при том с наибольшей осторожностью. Впрочем, узнала она не так уж много.

Мать-настоятельница не имела столкновений ни с крестоносцами, ни с кем-либо еще. Она была одной из близких подруг матери князя Доминика и приходилась крестной его племяннику Августу. Во время болезни княгини Диковской мать Евлалия неотлучно находилась при ней и по просьбе умирающей приняла ее исповедь. Говорили, что кончина княгини весьма ее опечалила. Говорили также, что после смерти матери сам князь. Диковский был так подавлен, что даже собирался уйти в монастырь. Мадленке это было решительно непонятно; ведь Анджелика находилась здесь уже около года, и пусть даже она не сразу обратила на себя внимание Доминика, вряд ли она была из тех, кто с легкой душой отпускает в монахи возлюбленного.

Мадленка чувствовала, что разгадка таится где-то близко и, возможно, даже в этом противоречии, но нити рвались у нее в руках, фактов не хватало, а фантазия услужливо рисовала такие картины, от которых Мадленке становилось тошно. И потом, не обязательно Доминик стоял за Анджеликой; при том, что, кажется, ни один мужчина не способен был оставаться к ней равнодушен, преступником мог оказаться кто угодно.

Скажем, Петр из Познани командовал дружиной князя и мог легко организовать отряд, напавший на их караван; да вот только на него — какая незадача! — чары бесовской литвинки не действовали совсем, он малость даже презирал ее и не скрывал этого. А может, Мадленка ошибалась и во всем был виноват Август, бывший на поверку вовсе не таким простаком, каким он ей казался?

Август доставлял ей немало хлопот. Он метался между ненавистью и любовью. То он объявлял, что не сомневается, что Мадленка убила его мать, то униженно каялся и просил прощения. Он и сам не знал, чего он хочет: то ли чтобы ее оправдали, то ли чтобы осудили и она во всем оказалась зависимой от его благородства. Он добивался от нее признания и клялся, что все ей простит; но Мадленка отказывалась от его снисхождения — ведь она не совершила ничего такого, за что могла бы просить прощения. Август не верил ей, но Мадленку это совершенно не

трогало. Если бы она могла, она бы вообще вычеркнула его из своей жизни — настолько он был ей безразличен. Август говорил, что ее запрут в монастырь и она умрет в подземной тюрьме, но Мадленка не чувствовала ни малейшего желания доставлять ему такое удовольствие.

Через несколько дней состоялось последнее заседание. Епископ объявил, что недавно открылись новые детали нападения на настоятельницу. Оно было совершено сколоченной шайкой бродяг, решивших, что столь знатная и богатая дама непременно должна везти ценные вещи. Поняв, что они обманулись в своих ожиданиях, бродяги обозлились и перебили всех, кто был в караване.

В числе нападавших, несомненно, были и те двое, кого позже на перекрестке видела Мадленка, и суд благодарен ей за то, что именно она указала им этот след, приведший к убийцам. Несколько бродяг уже поймано; под пыткой они сознались в своем преступлении и будут завтра повешены. Все желающие могут пойти посмотреть на это.

Что же до прискорбного убийства светлейшей княгини Гизелы Яворской, то судьи не смогли прийти к единому мнению, а потому он, епископ, своей властью назначает божий суд, каковой состоится в ближайшее время. Боец князя Августа сразится с бойцом Мадленки перед очами шляхтичей и благородных дам, как дозволяет закон. Если боец Мадленки проиграет или падет, значит, она виновна; если проиграет боец Августа, Мадленка немедленно освобождается и имеет право уехать, куда ей заблагорассудится.

Окончив чтение приговора на довольно темной и маловыразительной латыни, епископ объявил, что вердикт суда пересмотру не подлежит, и величественно сел на прежнее место. Пан Соболевский, слышавший приговор, подошел к дочери и проговорил, что нельзя было ожидать более справедливого решения.

Мадленка была подавлена. Она спросила, кто же согласится выступать за нее. Отец подумал и сказал,

что наймет бойца за хорошие деньги, и на этом они расстались. Мадленку увели, а пан Соболевский отправился на постоялый двор, подкрепиться и порасспрашивать, не поможет ли кто ему в его щекотливом деле.

Глава двенадцатая,

в которой Мадленка теряет всякую надежду

Мадленка чувствовала великую горечь. Сознание собственного бессилия угнетало ее. Она не боялась бога и не сомневалась, что в божьем суде победа окажется на ее стороне, но то, что из-за нее, в частности, вешали ни в чем не повинных людей, было мучительно. Он не пошла смотреть на казнь, от которой все зрители, казалось, получили немалое удовольствие; в церкви, улучив момент, она даже бросилась на колени перед князем, умоляя пощадить бродяг, но епископ Флориан заметил, что она проявляет странное радение об их судьбе, которое может быть дурно истолковано.

Мадленка поднялась с колен, но унижение ее было таково, что она не постеснялась при всех обозвать епископа «лживой собакой», чье время скоро истечет. Будь ее воля, она бы своими руками растерзала этого •жирного благодушного прелата в клочья.

Мадленка совсем отчаялась. Она велела не принимать Августа; раз уж в игре, которую им навязали, им суждено играть роли врагов, она не станет делать ему поблажек. До нее дошло известие, что князь готовится жениться на панне Анджелике; она не опечалилась и не обрадовалась этому.

Из Кракова на божий суд прибыл представитель короля, пан Кондрат, человек лет пятидесяти с мало характерным для его возраста острым любопытством. Он пожелал встретиться с Мадленкой, и во время их встречи ее не покидало чувство, что он рассматривает ее так, словно она была чем-то вроде собаки о пяти лапах, созданием диковинным, но и обреченным также. Князь Диковский послал даже крестоносцам приглашение присутствовать на божьем суде. Ответ за подписью великого комтура гласил, что жалкие польские увеселения их нимало не волнуют. Дня два все возмущались тоном послания Конрада фон Эрлингера, потом поутихли и заговорили о другом.

Мадленка попросила отца доставить ей библию настоятельницы, которую она забыла в Каменках, когда ее увозили оттуда. Пан Соболевский привез библию и обнадеживающие известия. Он нашел бойца, который выступит за нее на поединке. Сначала он хотел, чтобы это был кто-то из семьи, и предложил зятю-литвину выступить за Мадленку, но сестра Беата решительно воспротивилась, а он не посмел настаивать, потому что она на сносях, и вообще, мало ли как может обернуться дело. К его удивлению, все эти подробности Мадленку мало интересовали.

— Да-да, — кивнула она головой, — но, отец, ты знаешь, мне нужно красивое платье. Там будет много знатных шляхтичей, и я не хочу выглядеть замарашкой.

Пан Соболевский помялся и объявил, что должен подумать и посоветоваться с женой. Зная привычки госпожи Анны, Мадленка приготовилась к тому, что платья она не получит и придется идти либо в желтом, либо в красном, которые ей до смерти успели надоесть; но, к ее удивлению, пан Соболевский вернулся с нарядом, далеко превосходящим ее чаяния. Восторгу Мадленки не было границ. Платье золотистого оттенка, украшенное вышивкой, было вершиной всего, о чем она мечтала.

Пан Соболевский представил дочери найденного им бойца, жилистого малого с рябым лицом, преисполненным потешной важности. Мадленке он не понравился, но раз отец сам рекомендовал его, она не стала возражать. Если верить речам Франтишека, он побывал в таком количестве битв, что все их и не упомнит, ну, а божий суд за честь прекрасной панны для него и вовсе сущий пустяк. Мадленка заверила его, что он непременно победит, ибо она ни в чем не виновата. Франтишек зачем-то многозначительно ухмыльнулся, горячо заверил ее в своей преданности и, воротясь к трактирщику, который рекомендовал его пану Соболевскому, объявил, что вскорости у него будет чем заплатить свои долги.

Ты только смотри, чтобы тебя не убили, — предостерег его трактирщик, — а то мне одному ты должен не меньше четырех флоринов.

— Да брось ты, не такой уж я глупец! — отвечал великий боец, имевший обыкновение каждый божий день воевать с бутылкой, особенно когда она оказывалась пуста. — Да и пану хочется помочь, хороший пан, хотя дочка его — так себе, вот что я скажу.

Трактирщик подумал, кивнул и налил Франтишеку вина; тут к ним подошел один человек, слышавший их разговор, и вступил с Франтишеком в беседу. Великий воин ничего не умел скрывать, особенно когда дела у него почему-либо шли хорошо. В данном случае простодушие только пошло ему на пользу, ибо после того как неизвестный человек удалился, карманы Франтишека отягощал увесистый кошель, а трактирщик, получивший свое, стал величать его «господином».

Вы, благосклонный читатель, наверняка захотите узнать, что это был за таинственный человек и почему после встречи с ним Франтишек ни с того ни с сего внезапно разбогател, но так как я не сомневаюсь в вашем уме, я предоставляю именно вам решить эту маленькую загадку. Добавлю лишь, что неизвестный, о коем идет речь, не принадлежал к числу доброжелателей моей Мадленки, а скорее совсем наоборот.

Наступил с нетерпением ожидаемый день божьего суда. В хрониках имеются разночтения относительно точной его даты: хроника аббатства бенедиктинцев позволяет предположить, что это произошло где-то в двадцатых числах августа, а Малая Краковская настаивает на третьем сентября. Поскольку истина, очевидно, заключается либо там, либо там, либо (как это нередко уже случалось) лежит где-то посередине, то благосклонный читатель волен принять любую из указанных дат по своему вкусу, а также любую из находящихся между ними.

Погода была восхитительной: режь — не хочу. Специально для зрителей построили трибуны, но поглазеть на поединок явилось столько народу, что мест не хватало. Князь сидел на троне под балдахином, между епископом Флорианом и своей невестой. Август устроился отдельно в окружении своей свиты, а Мадленка с родителями и сестрами, приехавшими поддержать ее, устроилась на скамьях наискосок от трона.

Из ее сестер присутствовали двойняшки и хохотушка Агнешка; остальные то ли не смогли, то ли не захотели явиться. На Мадленке было ее новое золотистое платье, в котором она чувствовала себя почти что королевой, и она с удовлетворением отметила, что большинство взглядов устремлено на нее. Она красиво причесалась и надела поверх волос сетку, украшенную жемчужинками. В сторону Августа она почти не смотрела, уверенная в своей победе. До начала поединка он пытался с ней переговорить, но она ответила, что не может принять его.

Бойцы вышли на поле, поклонились зрителям, затем друг другу и замерли, ожидая, что скажет поднявшийся со своего места епископ Флориан. Сердце Мадленки екнуло: против ее бойца Август выставил Доброслава из Добжини, знатного рубаку, отличившегося еще при Грюнвальде. Но Мадленка, помня о том, что правда на ее стороне и поэтому проиграть она не может, подавила дурное предчувствие и стала слушать, что говорит епископ.

Флориан вкратце напомнил обстоятельства дела, указал на невозможность его разрешения обычным способом и объявил, что запирательство Мадленки не оставило иного пути, кроме божьего суда, на котором окончательно решится, кто прав, а кто не прав. Он благословил бойцов, прочел краткую мо-

литву и сел на место, после чего глашатай подал сигнал к началу боя. Бойцы опустили забрала и стали друг против друга.

У Мадленки от волнения потемнело в глазах. Она побледнела и схватилась за руку матери, которая крепко сжала ее ладонь в знак поддержки. Когда Мадленка смогла, наконец, перевести дыхание и подняла глаза на бойцов, то ужас сковал ее с головы до ног.

Великий воин отступал. Он наносил вялые удары, рубя воздух, но все это было бесполезно. Всякому зрителю, как бы мало он ни был искушен в ратном деле, становилось ясно, что преимущество на стороне Доброслава из Добжини и что он не замедлит этим преимуществом воспользоваться.

Смотреть на великого воина, все свои силы употребившего на то, чтобы уворачиваться от точных ударов своего противника, было и жалко, и гадко. Мадленка чувствовала, как пот течет по ее лицу. Вот Франтишек едва-едва отвел удар, грозящий ему верной смертью; вот он предпринял невнятную попытку наступления, которая, однако же, была пресечена в корне. «Этого не может быть, — твердила себе Мадленка. — Бог не может быть так со мной жесток». Франтишек был уже ранен; кровь текла из его шеи, Доброслав же из Добжини еще не получил ни единой царапины.

Зрители, недовольные жалкой схваткой труса с явно превосходящим его противником, начали свистеть и улюлюкать, некоторые пытались даже швырять в ее бойца землю и объедки. Франтишек получил вторую рану, споткнулся и упал. «Бог отступился от меня, — думала Мадленка, — но ведь я-то, я-то знаю, что невиновна. Значит, весь этот божий суд ничего не стоит, ничего. Как глупо: из двух людей всегда побеждает тот, кто сильнее, опытнее, хитрее. Выставь слабого бойца за самое правое дело -и что будет? Он проиграет; но сам по себе проигрыш одного человека еще не значит ничего».

Франтишек поднялся и сделал вид, что сражается. «Он погиб, — думала Мадленка, — я погибла. Все погибли». Особенно ей было почему-то жалко Того, Кто На Небесах, от чьего имени разыгрывался этот жалкий фарс. «Может быть, я в чем-то согрешила против него? В гордыне? В ненависти? В жажде мести? Но ведь даже в библии сказано: „Око за око, зуб за зуб“. Я ничего не сделала такого, за что можно было бы так меня казнить». Мадленка была опустошена. Она не знала, что и думать. Франтишек на поле боя вяло махал мечом, но она видела, что минуты его сочтены. Никто не мог противостоять Доброславу из Добжини.

Франтишек получил сокрушительный удар по голове, выронил меч и растянулся на земле, не подавая признаков жизни. К нему подбежали трое или четверо монахов, засуетились возле раненого, затем, поняв тщетность своих попыток, подняли его за руки и за ноги и унесли. Доброслав снял шлем и изысканно кланялся публике.

В толпе переговаривались двое.

— Почему он не лег сразу? Ведь ты ему заплатил за это?

— Видите ли, ваша милость, вообще-то он хороший боец. Наверное, ему просто было стыдно падать сразу.

— А Доброслав знал, что он не будет сражаться?

— Нет, — со смешком отозвался собеседник. — Я решил, что так будет лучше.

С сильно бьющимся сердцем Мадленка смотрела прямо перед собой, ничего не видя. Губы ее механически шевелились. «Позор — гибель — монастырь — вечное заточение…» Она услышала, что ее кто-то окликает, и вяло повернула голову. Лучше бы она этого не делала. Август пробился к ней и сел рядом, не обращая внимания на враждебность, с какой его встретили Соболевские.

— Ну? — с вызовом спросила Мадленка. — Ты доволен?

Ей было приятно видеть, как он смешался.

— Мой боец был сильнее, — нехотя признался Яворский.

— Ты доволен? — повторила Мадленка, глядя ему прямо в глаза. — Впрочем, не важно. Теперь мне всё равно конец.

Ты можешь просить помилования у короля.

— Просить? У короля? Мне нечего просить у него. Я ни в чем не виновата.

Тебе нравится разрывать мне сердце, — с горечью сказал Август.

— Нет, это тебе нравится! — вспылила Мадленка. В это мгновение она ненавидела его, как никого и никогда в своей жизни.

Август молча смотрел на нее, но Мадленка отвернулась в сторону и не желала отвечать на его взгляд. Наконец он поднялся и стал пробираться обратно к своему месту.

Епископ и князь Доминик о чем-то негромко переговаривались. Анджелика с загадочной полуулыбкой играла дорогим кольцом на пальце. Мадленка зажмурилась.

«Господи, дай мне сил!»

Услышав удивленный гул толпы, она не сразу открыла глаза. Потом раздались одинокие свистки, и наконец наступила тишина.

Мадленка разлепила веки. Сначала ей бросился в глаза Доброслав из Добжини: он явно был чем-то поражен. Мадленка проследила за направлением его взгляда, и словно горячая волна прихлынула к ее сердцу.

Ее боец вернулся на поле.

Глава тринадцатая,

в которой кое-кому приходится несладко

Он стоял у края поля, тяжело опираясь на меч и подрагивая всем телом. По его доспехам текла кровь, но, несмотря на нанесенные ему ранения, он все же вернулся, побуждаемый готовностью сражаться до конца. Раньше своей неловкостью и трусостью он вызывал у окружающих только смех и издевки; теперь же его обволакивало всеобщее сочувствие. Его мужество, пробудившееся слишком поздно, не могло не вызывать восхищения, и хотя никто не верил, что он может победить, — все же, когда он, пошатываясь, двинулся к Доброславу из Добжини, небрежно крутившему в руке меч и ожидающему приближения противника, все зрители без исключения почувствовали некоторое волнение.

Бойцы сошлись — но что мог сделать человек, истекающий кровью, против пышущего здоровьем, уверенного в себе молодца? С большим трудом Франтишек отвел от себя два удара, грозившие ему смертью, и попятился. Доброслав из Добжини наседал; и только чудом можно было счесть то, что он до сих пор не сразил самонадеянного наглеца. Сердце у Мадленки екнуло, когда ее боец повалился на землю, то ли отчаявшись, то ли от слабости. Доброслав что было сил обрушился на него сверху, но Франтишек увернулся с непостижимым упорством, вскочил на ноги и, подбежав к своему противнику сбоку, наподдал ногой ему под зад.

Зрители захохотали и бурно захлопали; даже ленивая панна Анджелика соблаговолила три раза соединить вместе ладони. Мадленка же не могла усидеть на месте. Как, как она могла упрекать вседержителя, что он забыл о ней, что он оставил ее на милость врагов? Сказано же — и правые восторжествуют; значит, так оно и будет, только надо не терять веры.

Доброслав кинулся на своего соперника, разъяренный его выходкой, и вынудил его защищаться, рассчитывая, что сил раненого надолго не хватит. Франтишек отступал, но как-то уж больно резво. Он прыгал из стороны в сторону, делал обманные движения и явно издевался над противником. Мысленно Мадленка возблагодарила господа, что на ее ставленнике оказались такие крепкие доспехи, сильно смягчившие, очевидно, полученные им до того страшные удары.

Август кусал губы от напряжения. На его лице читалось явное недоумение; он не мог понять, отчего испытанный в боях Доброслав так долго медлит. Но все попытки его бойца пробить оборону противника заканчивались ничем. Франтишек, очевидно, полностью оправившийся от ран, умело держался и не давал Доброславу приблизиться ни на волос. В какое-то мгновение он неожиданно перешел в нападение и молниеносным ударом рассек Доброславу плечо.

Так его! — завизжала Мадленка, срываясь с места.

Она неистовствовала. Получай, презренный княжеский холуй! И еще! И еще раз!

Доброслав, шатаясь, отступал. Отныне противники, казалось, поменялись ролями. Доброслав пятился, Франтишек наседал. Удары сыпались в бойца Августа со всех сторон. Его ранили в руку, в колено, он получил удар плашмя по шлему, после которого едва не упал. Толпа топала ногами, улюлюкала и смеялась — теперь над ним. Никто уже не сомневался, что если не произойдет ничего непредвиденного, боец Мадленки одержит верх. Доброслав упал, выронив меч, по траве пополз к нему. Франтишек ждал, хотя мог и помешать ему взять оружие.

Поднявшись на ноги, Доброслав бросился на своего врага, но тщетно: острие поразило воздух, Франтишек же легко увернулся и ударил его по спине, так что лопнули застежки на доспехах. Толпа бесновалась и выла в экстазе. Мадленка медленно опустилась на свое место: она чувствовала нечто вроде стыда за то, что забылась и вела себя, как эти дикие звери. Многие кричали: «Убей! Убей!» Женщины хохотали, дети тоже были в восторге и громко и неумело хлопали в ладоши.

На поле Доброслав получил еще одну рану и упал лицом в траву. Он не двигался, но, когда противник подошел к нему, извернулся и сделал попытку неожиданно ударить его. Франтишек, однако, держался начеку, легко выбил у него меч и приставил острие к его горлу, между шлемом и доспехом. Доброслав лежал, раскинув руки и тяжело дыша. Август, побледнев, поднялся с места.

— Магдалена! — вскричал пан Соболевский в восторге, крепко сжимая ее. — Дочь моя, мы выиграли. Ну, разве я не говорил, что он великий воин?

Мадленка согласилась, не кривя душой. Теперь, когда угроза бессрочного заточения осталась позади, она смогла вздохнуть спокойнее. «Слава тебе, господи, и ныне, и присно, и во веки веков», — подумала она; и не было во всем свете молитвы искреннее этой.

Епископ Флориан встал. Губы его горько кривились, и Мадленка знала, что ему не по нраву объявлять победителя. Он воздел руки, успокаивая разбушевавшуюся, непредсказуемую, опасную толпу.

— Суд божий, — возгласил он торжественно, — есть суд, которому мы обязаны подчиниться безоговорочно. Магдалена Мария Соболевская, ты свободна. — Взрыв ликования встретил его слова. Мадленка смутилась: она и не подозревала, что столько людей принимает ее судьбу близко к сердцу. — Князь Август Яворский, ты был не прав, — продолжал епископ сухо, — возводя наветы на честную девушку. Советую тебе как шляхтичу и благородному человеку повиниться, ибо иное не сделает тебе чести… Панна Соболевская, подойди сюда.

Представитель короля, пан Кондрат, сощурясь, глядел на Мадленку заинтересованным взором и левой рукой гладил холеную бороду. Мадленка, которой осточертел этот томный старик, бесцеремонно пялящийся на нее, высунула язык в его сторону, отчего глаза благовоспитанного пана, утратив свое обычное выражение, едва не вылезли на лоб, и поспешила к епископу.

Ей было трудно протиснуться между зрителей; возбужденные зрелищем недавнего поединка, все хотели отблагодарить ее за то удовольствие, которое она и ее боец доставили им. Ее хватали за руки, за плечи, за пояс, женщины стремились коснуться ее платья, дети таращились на нее, словно она была по меньшей мере святая, и никто — что было хуже всего — не закрывал рта, считая необходимым проводить ее каким-либо глубокомысленным напутствием.

— Ну, девка, не попади в беду снова!

— Ишь ты, какая!

— И рыжая, глянь!

— Ну и боец у тебя! Ты небось его здорово взбодрила, а? На своей постели!

— Молчи, дурак: не видишь, барышня приличная.

— Что приличная, что нет, все едино. — Да тьфу на тебя!

— Езус, Мария! Вот это поединок!

Мадленка пожимала руки и улыбалась, глядя одновременно, как бы не оступиться и не упасть среди этого моря жадных глаз и разинутых ртов, от которого несло кислым запахом пота. Она очень волновалась за красивое платье и была довольна, что сделала такую практичную прическу, которая не растреплется. Запыхавшаяся и с румянцем на щеках, она наконец предстала перед князем и епископом. Пан Кондрат, казалось, был чем-то недоволен. Повернув голову, Мадленка увидела возле себя Августа.

Теперь, когда твоя невиновность доказана, -возгласил епископ, — ты должна поклясться, что не держишь зла на князя Яворского, ибо он не имел никакого намерения оговорить тебя или каким-либо образом причинить тебе вред. Точно так же и ты, князь, обязуйся впредь не преследовать девицу Соболевскую своей клеветою и не держать на нее зла за то, что она победила тебя.

— Я не держу зла на князя, — объявила Мадленка, про себя присовокупив: «Хоть бы он утоп!»

— И я не держу зла на тебя, Магдалена, — буркнул Август, на ее взгляд, не вполне убедительно.

Епископ слащаво улыбнулся.

— Это все? — нетерпеливо спросила Мадленка. -Я свободна?

— Свободна, как ветер, — подтвердил князь Доминик. Толпа в это мгновение снова загудела.

— И больше никто не будет меня допрашивать? Никто и никогда? — недоверчиво говорила она, и ее взгляд перебегал с князя на епископа и обратно. — Я и в самом деле совсем, окончательно свободна?

— Решение божьего суда нерушимо, — важно сказал епископ, сцепив пальцы поверх объемистого брюха. — Никто не посмеет тебя задерживать, дочь моя.

— Да ну? — изумился Франтишек, подошедший к ним и слышавший последние слова прелата. — Что-то не верится, отче. Вы причинили моей госпоже столько неприятностей, кто его знает, что вы еще там измышляете… Вы меня простите, но я человек прямой и говорю прямо.

— Сын мой, — свысока отнесся к нему епископ, -ты сомневаешься в моем слове?

— А ты поклянись на библии для пущей верности, — хмыкнул вояка, — тогда я, может, и поверю. А то мне снова драться с этим медведем несподручно, устал я.

Епископ покачал головой, достал библию и поклялся, что Мадленка отныне вне подозрений и вольна идти на все четыре стороны.

— А князь что же? — спросил Франтишек. — Пусть тоже поклянется, чтоб все было честь по чести. Суд-то на его земле идет.

Улыбнувшись, Доминик накрыл красивой смуглой рукой библию и поклялся.

— Вот теперь я спокоен, — объявил Франтишек. — Утомил меня этот медведь.

— Что-то он долго не встает, — встревожился Август. — Что с ним?

— Встанет, — ухмыльнулся под забралом воин. -В день Страшного суда встанет, куда он денется?

Ты его убил? — спросил Август, потрясенный.

— Перерезал глотку. А что?

Князь и епископ переглянулись, ошеломленные. По правилам божьего суда победитель мог убить противника, но сейчас уж больно хладнокровно это было проделано. Теперь Мадленка догадалась, отчего вдруг загудела толпа минуту назад.

— Панна Соболевская, — вмешался пан Кондрат, на которого боец Мадленки, его речи и манера держать себя произвели впечатление, — представьте нам, пожалуйста, вашего спасителя.

— Для меня нет ничего приятнее этого, — сказала Мадленка, улыбаясь. — Позвольте вас познакомить с моим другом… — Она повернулась к воину, только что снявшему шлем. Слова замерли у нее на губах. Перед нею стоял синеглазый.

— Не совсем так, — сказал он. — Я комтур Боэмунд фон Мейссен.

Глава четырнадцатая,

в которой некоторые разговаривают громче, чем это принято в хорошем обществе

Изумление Мадленки было столь велико, что она смогла лишь, заикаясь, пролепетать:

— А где Франтишек?

— Умер, — холодно отвечал рыцарь. — Но перед смертью он рассказал немало интересного.

После этого дар речи обрели и прочие свидетели удивительного превращения скромного Франтишека в грозного крестоносца, чье имя гремело по всей границе.

Епископ:

— Это неслыханно! Доминик:

— Как? Что? Август:

Это он! Это тот прокаженный, боже мой!

В довершение всего Эдита Безумная, которой разрешили присутствовать на поединке, так как она вела себя тихо, узнала своего мучителя, издала дикий вопль и начала бесноваться. Среди зрителей возникло замешательство.

— Они в сговоре! — закричал Август. — Хватайте его!

— Стойте! — крикнул пан Кондрат, резво вскакивая с места. — Именем короля, опомнитесь!

Его слова оказали должное действие на всех, кроме Августа, который кричал:

— Я повешу его, посажу на кол, четвертую! Люди, ко мне!

Боэмунд повернулся и рукой в перчатке влепил молодому князю две увесистые оплеухи. Мадленка охнула и прижала ладони к собственным щекам, словно ударили ее саму. Август пошатнулся и побелел, как полотно.

— Это за твое обращение со мной в замке, а это за то, что ты на земле князя напал на меня из засады, крысеныш, — дерзко проговорил Боэмунд ему в лицо. — Жалкий трус, ничтожество, свинячье отродье!

Мадленка метнула взгляд на Анджелику: та вжалась спиной в спинку кресла и вцепилась руками в подлокотники в форме лежащих львов. Губы ее посерели, она не могла оторвать взгляда от лица крестоносца.

— Прекратить! — рявкнул пан Кондрат. — Князь Доминик, что это значит?

— Вы и сами видите, — ответил за князя епископ. — Это не тот человек, что выходил на поле сражаться за панну Соболевскую. Он осквернил божий суд. Я приказываю…

Боэмунд рассмеялся ему в лицо.

— Молчать, жалкий поп! Лучше расскажи, как твой драгоценный Сильвестр подкупил несчастного Франтишека, чтобы он сразу же сдался Доброславу и не сопротивлялся ему. Ну? Что, смелости не хватает признаться в собственной подлости?

— Это ложь! — завизжал епископ, багровея. Трое монахов вместе со мной слышали предсмертные слова этого Франтишека, — угрожающе сказал Боэмунд. — Это ты осквернил божий суд, а не я!

Епископ из красного сделался белым и оглянулся на своего хозяина, ища у него поддержки; но Доминик сделал вид, что не замечает его умоляющего взгляда.

— Если это правда, — спокойно сказал представитель короля, — то вам, епископ Флориан, придется отвечать за такое неслыханное самоуправство. Божий суд — это вам не потешные игры.

Анджелика замерла на месте, судорожно прикусив палец. Но Боэмунд даже не смотрел на нее.

— Тебе нечего было там делать, ты не монах! — крикнул ему Август.

— Еще как монах, сын мой, — глумливо отозвался Боэмунд, — хочешь, окрещу тебя твоей же кровью?

Он сделал молниеносное движение острием клинка, и Август поспешно отскочил, хватаясь за рукоять своего меча.

— Значит, вы тот самый Боэмунд фон Мейссен, о котором я столько наслышан, — сказал пан Кондрат. — То, что вы нам сообщили, очень любопытно, но я надеюсь, вы понимаете, что, несмотря на это, вы не имели права подменять бойца.

— Это не имеет значения, — отозвался Боэмунд хладнокровно. — Князь и епископ поклялись при вас, что не тронут эту девушку. Впрочем, это не столь важно, потому что она все равно здесь ни при чем. Это я убил настоятельницу и княгиню Гизелу.

Анджелика как-то сдавленно всхлипнула, но сдержалась. Князь Доминик метнул на нее недобрый взгляд. У Мадленки же было такое ощущение, что на нее обрушилось небо.

— Это меняет дело, — медленно промолвил пан Кондрат. — И если это правда, доблестный рыцарь, то я должен предупредить вас, что ваша участь будет весьма печальна, учитывая некоторые предыдущие ваши деяния.

— Он лжет! — завопил Август. — Он в сговоре с ней!

Боэмунд посмотрел на него с безграничным презрением, извлек из-за пазухи бирюзовые четки настоятельницы и бросил их ему в лицо. Четки упали в траву.

— Это безумие! — прошептала Анджелика. Август поглядел на крестоносца, опустился на одно колено и подобрал нитку с бусинами. Когда он заговорил, голос его был тихим и каким-то зябким.

— Да, это четки крестной.

Мадленка судорожно сглотнула. Епископ, казалось не верил своим ушам. Доминик скрестил руки на груди и спокойно наблюдал за происходящим, словно оно не касалось его.

— Каюсь, — спокойно сказал Боэмунд, — я никого не хотел убивать, но меня предупредили, что на меня могут напасть неожиданно, когда я буду везти выкуп за брата Филибера де Ланже. Увы, я принял вооруженный отряд, сопровождавший почтенную мать Евлалию, за воров. Потом выяснилось, что я был не прав, но было уже слишком поздно что-либо менять. К моему глубочайшему сожалению, я так увлекся, что упустил настоящего вора — князя Августа, здесь присутствующего.

— Это ложь, — пробормотал Август. — Я понятия не имел, что вы везете выкуп.

— Однако же прибрал его к рукам, — закончил за него Боэмунд. — Ну, а со вторым делом получилось и того проще. Эта самозванка, жена какого-то жалкого жонглера, воспылала ко мне неземной страстью, до которой мне не было никакого дела. Из ревности она тайно следовала за мной и увидела нашу расправу с караваном. Что мне было делать? Пришлось одеться нищим, проникнуть сюда и убить ее. Жаль, что твоя мать меня увидела, пришлось и ее отправить к праотцам.

«Ты лжешь, — думала Мадленка. — Господи, зачем ты возводишь на себя напраслину? Для чего все это?»

— Мерзавец! — простонал Август. — Боже, какой мерзавец! Дядя, зачем мы слушаем его! Он заслуживает только смерти!

— Постойте, — сказал пан Кондрат. — Но княгиня была убита кинжалом, находившимся у другого человека. Как ты это объяснишь, рыцарь?

— У меня было два таких кинжала, ваша милость, — отчеканил рыцарь. — Когда я убил княгиню, неподалеку появился это рыжий юноша, которого я видел раньше и который бросил меня умирать. Я не знал, кто он на самом деле. Мне просто подумалось, будет забавно, если его заподозрят в убийстве. Я оглушил его, отобрал у него мой кинжал и унес с собой. Вот он.

И Боэмунд протянул пану Кондрату мизерикордию, как две капли воды схожую с той, которой были убиты самозванка и княгиня Гизела.

— Потом я узнал, что это вовсе не юноша. Я проник в замок, чтобы убедиться в этом, но меня схватили. Князь Август Яворский, здесь присутствующий, нанес мне тяжкое оскорбление, подняв на меня руку. Тогда я стерпел это, ибо бог велел нам прощать, но решил, что этого я так не оставлю. И вот я здесь.

— Зачем ты убил Доброслава? — спросил князь Доминик.

— Я лишь поквитался с ним за ту стрелу, которую он всадил в меня в лесу. Ничего, кроме смерти, он за это не заслуживал.

— Какой негодяй, — потерянно повторял Август. — Боже, покарай его! Бедный Доброслав, упокой господи его душу, не было на всем свете слуги вернее его!

— Вы, рыцарь, удивительный человек, — с расстановкой проговорил пан Кондрат. — Большинство людей, обвиненных в преступлении, всячески изворачиваются и отрицают свою вину, а вы, напротив, словно гордитесь ею. Более того, вы, как я понял, по собственному почину явились сюда, хотя раньше отнюдь не торопились с признанием. Не кажется ли вам, что такое ваше поведение наводит на определенные размышления?

— Я не жалею ни о чем из того, что мне пришлось совершить в жизни, — спокойно ответил Боэмунд. — Что же до причин того, почему я поступил так, а не иначе, я думаю, князь Август подтвердит, что мне нечего терять. И князь Доминик тоже. Все они были там и видели то, что я так долго скрывал. После этого — делайте со мной что хотите, мне все равно.

Пан Кондрат обернулся к князю Диковскому, и тот, наклонившись к нему, шепнул несколько слов на ухо. Пан Кондрат нахмурился.

— Ах, вот оно что… У меня больше нет вопросов.

— Сын мой, — вмешался епископ, — если ты говоришь правду, то грехи твои ужасны. Но если ты хочешь своей ложью обелить кого-то…

— Уж не твоего ли сынка Сильвестра? — иронически осведомился Боэмунд, после чего бедный Флориан разом утратил и степенность, и важность, и дар речи и забормотал что-то совершенно невразумительное.

— Довольно, — резко сказал князь Доминик. — Все эти разговоры ни к чему не ведут. Панне Соболевской я дал слово, но тебе я никакого слова не давал.

— А я и не ждал от тебя ничего, — отозвался синеглазый и презрительно прибавил: — Шлюхин сын! Мне совершенно безразлично, что будет со мной, если ты не понял этого. Если бы я сам не пришел сюда, вы бы никогда не заполучили меня. Я ни от чего не отрекаюсь и готов ответить за все, что совершил, — но судьей мне будет бог, а не ты.

— Это мы еще посмотрим, — вмешался пан Кондрат.

— Ты проник на землю князя без охранной грамоты, — тут же подключился епископ Флориан, — ты был схвачен в нашем доме как лазутчик и только что сознался в двух тягчайших преступлениях. Тебя будут судить по законам княжества и королевства… Уведите его.

Боэмунд, казалось, только и ждал этих слов. Он взял меч, переломил его о колено и швырнул обломки к ногам Доминика. Его окружили солдаты Петра из Познани, и притихшая, ошеломленная толпа смотрела, как уводят того, чье имя еще совсем недавно наводило на нее такой ужас.

Глава пятнадцатая,

в которой один против всех и все против одного

Мадленка скрылась вскоре после того, как увели крестоносца. Чутье подсказывало ей, что среди монахов, уносивших Франтишека с поля, она может найти еще кого-то знакомого, и она отправилась на его поиски. Тело Франтишека лежало в шатре, воздвигнутом неподалеку от поля; около тела был только один монах, которого Мадленка не знала. Она спросила, где братья, что явились с ним. Монах кивнул головою куда-то в сторону деревни и продолжал читать молитвы.

Подобрав юбку, Мадленка побежала в деревню. Монахов нигде не было видно. Зрители, разгоряченные происшедшим, возвращались с турнира, и Мадленка нырнула за кузницу Даниила, чтобы не попасться им на глаза. Неожиданно чья-то рука зажала ей рот, а другая оттащила назад, в щель между поленницами.

— Тихо! — шепнул ей голос брата Киприана. Мадленка только и могла, что коротко кивнуть.

Толпа валила мимо кузницы, и до Мадленки доносились отдельные голоса:

— Однако жаркая сеча была!

— Да, и посмотреть не жалко.

— Экая духота: к дождю, верно!

— Не накликай, дурень!

— Как ты думаешь: будет дождь или не будет?

— Может, будет, а может, нет: бес его знает! Так он что, крестоносец?

— Крестоносец, знамо дело!

— Пойдешь смотреть, как его казнить будут?

— А то! Думаешь, на кол посадят?

— Нехорошо, он же рыцарь все-таки.

— Ха! А в Белом замке вон не побоялись.

— Ну и где они теперь? Это ведь он их порешил, голубчик.

— Нет, наверное, голову отрубят и концы в воду.

— Езус, Мария, не задавите! Куда прешь, рожа наглая?

— На себя посмотри, образина несчастная!

— Тьфу на тебя!

— А рыжая та что?

— Рыжая она рыжая и есть: не потемнеет!

— Ха-ха-ха!

— Судить будут, это точно.

— Да какой суд!

— Ребенка потеряла, ребенка! Ой, батюшки! Не видели, люди добрые? Вот такого росточка…

— Могу сделать другого, коли захочешь.

— Ишь, чего вздумал! Да чтоб у тебя все отсохло и отвалилось, чтоб ты сдох без христианского погребения, чтоб тебя…

— Эка заладила, право слово…

Киприан из Кельна наконец отпустил Мадленку, и она повернулась к нему лицом. Второго монаха она вспомнила сразу же: он был в числе тех, кто с Боэмундом провожал ее от Мальборка до Каменок.

— Киприан! — вскрикнула Мадленка. — Что же теперь будет?

Хронист улыбнулся, глядя на нее.

— А ты, панна Магдалена, в платье лучше смотришься, чем в нашей одежде.

— Киприан! — Мадленка сердито топнула ногой. — Зачем ты пустил его сюда?

Киприан посерьезнел и вгляделся в нее.

Зачем? Думаешь, я мог его удержать? Он не из тех, кто позволит другим навязывать свою волю, и мне казалось, тебе это должно быть хорошо известно.

— Но зачем, зачем он это сделал? — застонала Мадленка, вцепившись в отчаянии в свои волосы и измяв красивую сетку. — Ведь его же убьют! О, боже мой!

Киприан прикусил верхнюю губу.

— Я давно его лечу, — сказал он коротко.

— Так ты знаешь?.. — жалобно спросила Мадленка.

— Да. Он обречен и знает это. Бог запрещает лишать себя жизни самочинно, и брат Боэмунд, я знаю, искал смерти на поле боя, когда понял, что нет такой силы в мире, которая исцелит его. — Киприан слабо улыбнулся. — Он говорил мне, что хочет умереть как рыцарь и человек, а не околеть в струпьях, как собака. — Мадленка всхлипнула, — Но он слишком хороший воин, и никто не мог его победить. Поэтому, когда он узнал от Ансбаха, что твой боец подкуплен, и сказал, что отправится сюда, я не стал отговаривать его.

Мадленка шмыгнула носом. Разумеется, синеглазый думал прежде всего о себе, а не о ней. Или о ней тоже? Она ничего не могла понять.

— Они его казнят? — спросила она обреченно. Только это было важно для нее в настоящий момент. Киприан нахмурился.

— Не знаю, панна Магдалена. Скорее всего да. Слишком много за ним разных дел, и не только Белый замок.

— Они будут пытать его? Будут мучить?

— Вероятно.

— О, боже мой!

Мадленке захотелось взять меч и сокрушить этот мир, порубать его в куски. Такое желание совершенно не приличествовало женщине, а особенно — молодой девушке, чьими свойствами должны быть терпение, покорность и благочестие. Мадленка сделала рукой резкое движение, словно рассекая клинком воздух. Киприан сочувственно смотрел на нее, и за одно это она готова была возненавидеть его. Никакие утешения не могли ей помочь.

— Скорее всего, — добавил хронист, подумав, -поскольку он все-таки сдался, они не станут медлить с казнью. Устроят подобие суда — и конец.

— А Филибер? в запальчивости спросила Мадленка. — Он что, будет сидеть сложа руки и ждать…

— Великий комтур услал Филибера в Ливонию, — коротко ответил Киприан, — по просьбе самого Боэмунда. Он не хотел, чтобы ему могли помешать. Ты права: Филибер никогда бы не отпустил его одного.

Мадленка в отчаянии ударила себя ладонью по лбу.

— Значит, ничего нельзя сделать? Совсем ничего?

— Послушай, Магдалена… — По тону Киприана было заметно, что он устал объяснять ей очевидные вещи. — Ты ни в чем не виновата. Это жертва брата Боэмунда, а не твоя. Я говорил тебе: он не тот человек, что будет сидеть сложа руки и ждать, пока не разложится заживо. Он сам выбрал свой конец, добровольно, и тебе уже не спасти его. Понимаешь?

Мадленка стиснула пальцами виски. Спасти! Боже мой, что бы она ни сделала, чтобы и в самом деле спасти его!

— Значит, только смерть избавит его от проказы? Так, по-твоему, брат Киприан?

Она хотела спросить: «А как же я?», но удержалась, поняв всю бессмысленность этого вопроса.

— Сколько он мог бы прожить еще? Ты можешь сказать мне?

— Пути господни неисповедимы, — осторожно сказал хронист. — Может быть, пять лет, или семь, или более — кто знает? Иерусалимский король Бодуэн, четвертый этого имени, с детства страдал от этого ужасного недуга и умер двадцати четырех лет от роду. Брату фон Мейссену уже 29, но он заболел не так давно, после возвращения из литовского плена. Он скрывал это от всех, даже от брата Филибера, и только я и мой помощник, лекарь, знали его тайну. Но долго так продолжаться не может: рано или поздно язвы проступят на руках, на лице, на всем теле, потом тело начнет усыхать, у человека отпадут фаланги пальцев…

Мадленка содрогнулась. Язвы — на его лице! Лице, до которого она только мечтала дотронуться… Ей стало страшно.

— Неужели не было случаев, чтобы больной исцелился? Ни одного?

Киприан покачал головой.

— Совсем? — пролепетала Мадленка в отчаянии.

— Если даже подобное возможно, я ничего об этом не слышал.

Он не лгал. Было бы ей легче, если бы он солгал? Или, наоборот, тяжелее? Ей хотелось плакать, но она с какой-то поразительной, нездоровой ясностью поняла, что слезы ей не помогут. Ни ей, ни тому, кого она любит. Все очень просто. Он обречен, и он умрет, — но умрет не от болезни, от которой люди становятся не похожи на себя самих, а той смертью, которую избрал себе добровольно. Она ничего не сможет изменить. Да, он пожертвовал жизнью ради нее, но не потому, что дорожил ею, Мадленкой Соболевской, а потому, что она — на мгновение только — оказалась пособницей, сообщницей смерти, к которой он так стремился.

При одной мысли об этом у бедной Мадленки перевернулось сердце. Ведь сама она любила его больше жизни. Она представила его себе холодным и мертвым, как Михала, и это было так страшно, что Мадленка испугалась, как бы ей не потерять рассудок. Но ведь он сказал, что эмоции только затемняют разум. Надо быть разумной, да, да, и тогда бог укажет ей выход.

Ты уходишь? — спросила она Киприана, и он поразился тому, как легко и непринужденно она произнесла эти слова.

— Нет, — сказал он. — Я останусь здесь до конца. Мадленка кивнула. Это было разумно, и она одобряла его.

— Что бы ни произошло, я тебя не выдам, — сказала она.

— Я знаю, — спокойно ответил хронист.

Кинув на него последний взгляд, Мадленка вышла на грязную улицу. Розовый в пятнах поросенок бросился ей в ноги, радостно похрюкивая. Она оттолкнула его ногой и поспешила в замок, где родители и сестры беспокоились, не найдя ее после поединка. Встречные шляхтичи провожали ее взорами, полными любопытства, и оборачивались ей вслед, но Мадленка шла с высоко поднятой головой, не отвечая ни на чьи поклоны и приветствия. Отец бросился ей навстречу.

— Мадленка! Слава богу, все кончилось.

Она так не считала, но тем не менее они обнялись. Пан Соболевский предложил, не мешкая, отправиться в Каменки, пока путь свободен. Госпожа Анна поддержала его. Ответ дочери поразил их обоих:

— Вы отправляйтесь, а я остаюсь.

Пан Соболевский, опомнившись, открыл рот, чтобы привести Мадленку в чувство и напомнить, что он как-никак глава семьи, в которой должны считаться с его мнением, но жена, как всегда, его опередила.

— Что это тебе вздумалось? — с возмущением спросила она. — Мы немедленно уезжаем!

— Вы, но не я.

Госпожа Анна оторопела. Ей никогда не выказывали такого непочтения. Пан Соболевский начал нервно дергать ус: по опыту он знал, что жена вот-вот взорвется и тогда не миновать бури. Но госпожа Анна ничего не сказала. Она посмотрела на дочь и только покачала головой. Мадленка, не дрогнув, выдержала ее взгляд.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Если ты передумаешь, мы будем ждать тебя.

От родителей Мадленка прямиком направилась к Дезидерию. Завидев ее, слуга попытался скрыться, бормоча что-то о навалившихся на него делах, но Мадленка загнала его в угол и заставила выложить все последние слухи и сплетни, что носились в замке.

Крестоносца допрашивали епископ, Август и князь Доминик, при этом присутствовал королевский представитель пан Кондрат. Анджелика заперлась у себя в покоях, ибо у нее ужасно разболелась голова. Придворные князя шепчутся, что пленнику несдобровать. Воевода Лисневский, чья сестра была убита в Белом замке, так и вовсе требует сжечь рыцаря живьем, но сторонников у него мало.

Дамы, прежде ненавидевшие крестоносца, теперь взирают на него более благосклонно, ибо тот, кто прежде представлялся им чудовищем, оказался на поверку белокурым красавцем с фиалковыми глазами, и некоторые не прочь даже оставить ему жизнь, при условии, однако, что он не покинет замка. Про то, что он болен проказой, похоже, еще не было известно. Рассказывая, Дезидерий явно воодушевился.

— Вообще похоже, что дело деликатное, — шептал он, одним глазом тревожно посверкивая в сторону дверей, не подслушивает ли их кто. — Если бы его взяли в бою и приволокли силком, а то он сам сдался, добровольно, и казнить его — сраму не оберешься. Отпустить его нельзя, больно много он крови польской пролил, и что с ним делать — непонятно. Епископ Флориан пытался разговорить его, а в ответ слышал только поносные речи. Ничего они от него добиться не могут.

Дознание и впрямь не слишком продвинулось. Крестоносец твердо держался своей версии: он убил настоятельницу, он убил княгиню Гизелу и лже-Мадленку. Его заставили принести клятву на библии — он совершенно спокойно поклялся, что говорит правду, изменив, впрочем, несколько слов в формулировке, которых никто не заметил.

Когда его попытались уличить во лжи, он лениво напомнил своим судьям, как был подкуплен боец Мадленки, и добавил, что не таким убогим подлецам обвинять его в чем бы то ни было. Доминик заявил, что подкупа не было; крестоносец сослался на предсмертное признание Франтишека. На все намеки о Мадленке он отвечал молчанием.

Когда Август в бешенстве спросил, как же это могло быть, что она не узнала его в одежде прокаженного, он ответил, что она видела его один-единственный раз в жизни, всего в крови, и не обязательно должна была признать его в рубище.

Пан Кондрат осведомился, как быть с четками, которые Мадленка видела у служанки и которые он предъявил Августу; на них оказалась именно та выщербинка, о которой она упоминала.

На это крестоносец ответил, что ничего такого не знает и что она, скорее всего, что-то перепутала, а четки все время были у него, и ни к какой служанке они попасть не могли. Епископ.Флориан, уставший допрашивать крестоносца, предложил применить пытку, чтобы разговорить этого упрямца и узнать, зачем он явился сюда и зачем, собственно, вступился за Мадленку Соболевскую, которая всем уже как кость в горле. Пан Кондрат, задумчиво поглаживающий бородку, хотел вмешаться и напомнить, что негоже пытать рыцаря и дворянина, но синеглазый его опередил.

— Хорошо, — холодно сказал он, — пусть меня пытают, но только пусть это делает сам князь Август Яворский.

И, слегка повернув голову, в упор поглядел на юношу. Наступила тишина. Август сглотнул и первым опустил глаза. Он ненавидел себя за слабость, но ничего не мог поделать. Этот человек, даже без доспехов, без оружия, без друзей, готовых поддержать его, все равно был сильнее его.

Он сидел на табурете в центре залы, выставив одну ногу вперед, а другую подобрав под себя, и солнце, лившееся в окна, окружало его голову золотым ореолом. На нем были темные штаны, заправленные в высокие щегольские сапоги со шпорами, белая рубашка, открывавшая шею, и бархатное полукафтанье голубого цвета, расшитое причудливым рисунком. Руки Боэмунд сложил на груди и слегка раскачивался на табуретке, с подчеркнутым презрением косясь на присутствующих.

Он выглядел и держал себя, как принц, а они -как горстка жалких холопов, и Август сомневался, есть ли что-то на свете, способное умерить вызов, написанный на лице его врага.

— Не надо пыток, — угрюмо сказал он, когда епископ повторил свое предложение.

Боэмунд едва заметно повел плечами. Лишенный своего рыцарского вооружения, он казался уже в плечах и тоньше в талии, но глаза его по-прежнему горели фиалковым, недобрым огнем.

Пан Кондрат вполголоса обратился к князю Доминику на латыни. Епископ утер пот со лба,

— Он кого-то покрывает, — обратился он к Авгус-ту, который даже вздрогнул, когда с ним неожиданно заговорили. — Но как мы это узнаем, если он от всего отпирается?

— Вздор, — угрюмо сказал Август.

Что? — спросил епископ, ошеломленный.

— Вздор! — заорал князь Яворский ему в лицо, сорвался с места и подошел к пленнику вплотную. В лице Боэмунда не дрогнул ни один мускул. — Думаешь, ты лучше всех? Думаешь, тебе все позволено? — Он сжал кулаки. — Господи, с каким удовольствием я бы убил тебя!

— Ну так убей, — отозвался Боэмунд, не двигаясь с места. — Только ты не посмеешь. Трус! Ты хорош лишь из засады нападать да с мечом бросаться на безоружного.

Август сделал такое движение, словно хотел задушить рыцаря. Доминик в тревоге поднялся с места; но племянник его разжал кулаки и отступил назад.

— Без оружия ты не останешься, — прохрипел он. — Завтра мы в смертном бою решим, кто из нас прав и кто из нас чего-то стоит. — Он обернулся к судьям. — Ну? Чего уставились? Завтра, я сказал! Все равно ведь вы не можете казнить его и остаться чистенькими, верно? Ну так я сделаю это за вас!

Он вышел, грохнув дверью так, что на столе писца подпрыгнула чернильница. Пан Кондрат задумчиво погладил бородку. Епископ побледнел. Доминик пожал могучими плечами.

— В этом что-то есть, — с расстановкой молвил королевский представитель. — Он прав: лучше так, чем топором палача.

— А если крестоносец его убьет? — робко встрял епископ.

— На все воля божья, — спокойно сказал Доминик. — В любом случае он не протянет долго, с его-то болезнью.

— Значит, поединок?

— Да. Это избавит нас от множества хлопот.

На том и порешили. Пленника увели в покои и приставили к нему стражу, а все остальные отправились к вечерне.

Глава шестнадцатая,

в которой происходит решительное объяснение, которое, однако, ничего не решает

Мадленка явилась на вечернюю мессу в числе прочих придворных князя и оставалась на ней до конца, невзирая на перешептывания знатных дам и их неодобрительные гримасы. Ей все-таки удалось уговорить родителей вернуться в Каменки; она обещала выехать за ними вслед сразу же после похорон Франтишека, которые, как уже понял проницательный читатель, были только предлогом, чтобы задержаться и посмотреть, что произойдет с синеглазым. Мать дала ей понять, что может на всякий случай остаться, но Мадленка твердо отказалась от ее помощи.

Пан Соболевский оставил Мадленке двух слуг и горничную, а сам тот же час отбыл с родными восвояси, ни с кем не прощаясь. Дочь Беата должна была на днях родить, и пан Соболевский мечтал о внуке, которому, за отсутствием сыновей, собрался оставить имение и земли.

Эта проблема волновала его больше всего, и, так как Мадленка заверила его, что ей уже ничего не грозит, он поддался на ее уговоры и с легкой душой двинулся в обратный путь, не подозревая, что одновременно выбывает и из нашего повествования. Прощайте, пан Соболевский; вы были занудой, вы всю жизнь находились под каблуком у жены, но мы, ей-богу, не держим на вас зла. Счастливого пути!

После мессы к Мадленке подошел князь Август и спокойно уведомил ее о том, что собирается убить крестоносца в честном поединке, ибо отпустить пленника, натворившего столько зла, совесть не велит, а казнить того, кто сдался добровольно, и того накладней. Мадленка, узнав, что синеглазого не пытали, не оскорбляли и что из него ничего не смогли вытянуть, воспрянула духом. Она заверила Августа, что не сомневается в его победе, и немедленно отправилась искать Дезидерия с требованием, чтобы он сделал все что угодно, но провел ее к пленнику.

Дезидерий отнекивался, божился, что это невозможно, но после того как Мадленка напомнила ему, как он заставил ее таскать вещи за благородными шляхтичами, когда она изображала еще Михала Краковского, сдался и объявил, что посмотрит, что можно сделать.

И все уладилось. Стража — все знакомые люди, неравнодушные к тому же к звонкой монете. Мадленку пропустили и предупредили, что у нее есть время только до следующего удара часов.

С бьющимся сердцем Мадленка толкнула дверь и вошла. Покои освещались одной лампадой, которая едва теплилась и отбрасывала на стены и потолок фантастические тени. Мадленка огляделась в поисках Боэмунда и обнаружила, что он спит.

Рыцарь ровно дышал, вытянувшись поверх одеяла на спине и закинув одну руку выше головы. Мадленка ощутила легкий укол — не разочарования, нет, но чего-то похожего на него, терпкого и нестерпимого. На что это похоже, в конце концов: она пришла к нему — а он развалился и спит как ни в чем не бывало. Разбудить его? Или не трогать? Мадленка протянула руку, намереваясь осторожно потрясти крестоносца за плечо, но отдернула ее. Что она может ему сказать, в конце концов? «Я люблю тебя, не умирай»? Как это глупо.

Мадленка поглядела на Боэмунда и едва не закричала: чуть-чуть повернув голову в ее сторону, он спокойно наблюдал за нею из-под черных ресниц. Она видела, как блестят его глаза. Мадленка попятилась, задом больно ударилась о какой-то острый угол (стол? сундук?), икнула и села на него. Боэмунд устало прикрыл глаза ладонью.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он просто. -Зачем ты пришла?

В голове у Мадленки царил полнейший хаос. Помимо всего прочего, она вдруг с опозданием сообразила, что не очень прилично молодой девушке являться среди ночи к мужчине просто для того, чтобы проведать его; но, несмотря на это, она храбро попыталась собраться с мыслями.

— Я хотела тебя видеть, — почти беззвучно сказала она. И повторила: — Мне нужно было тебя видеть.

— Зачем? — безразлично спросил рыцарь. Мадленка закусила губу.

— Я боялась за тебя. Я думала, они что-то сделали с тобой.

Боэмунд зевнул и прикрыл рот тыльной стороной руки.

— Не стоило.

В свете лампы он показался ей изможденным, постаревшим, почти чужим. Под глазами у него лежали синие круги.

— Я видела Киприана, — сказала Мадленка, чтобы хоть что-то сказать.

Наступило молчание.

— Скажи, я могу хоть что-то сделать для тебя?

— Ничего, — сказал Боэмунд, глядя на пламя в лампаде.

Мадленка поежилась. Она чувствовала себя так, словно между ними была стена; и стена эта росла прямо на глазах.

— Август мне рассказал о том, что будет. Ты убьешь его?

— Нет. Зачем?

— Тогда он убьет тебя, — тихо сказала Мадленка. Боэмунд снова зевнул.

— Я не намерен ему в этом мешать, — процедил он сквозь зубы.

— Я не понимаю, — сказала Мадленка, судорожно стискивая пальцы. — Значит, так ты решил шагнуть навстречу смерти, раз она сама не приходит за тобой? Но ведь Август, он же… он же… Это смешно, — беспомощно закончила она. — Помнишь, ты сказал однажды: я — вассал господа. Но ведь ты предаешь его. Чем это лучше самоубийства?

— Это он предал меня, — угрюмо отозвался Боэмунд, и Мадленка почувствовала, что ее слова задели его за живое. — Я был не худшим его творением, и что он сделал со мной? Ты же видела это, ты была там. В чем я провинился перед ним? За что он так наказал меня? — Мадленка сглотнула. — Но я был слишком блестящ, а ему по душе посредственности. Он решил, что я нуждаюсь в биче смирения. Несчастья ломают непокорных, так? Но со мной у него ничего не вышло: я сделался еще нетерпимее, чем прежде. Он приговорил меня околевать, как бешеной собаке, а я умру с честью. Это все, что мне остается. А теперь уходи, я хочу выспаться.

Мадленка слезла со стола. Она чувствовала себя так, словно из нее только что вынули душу. Он говорил ужасные вещи, он богохульствовал, но, несмотря на это, ей почему-то было невыразимо жалко его.

Значит, — тихо заговорила она, — ты хочешь умереть, потому что твой властелин предал тебя? Неужели у тебя так мало веры в него? Быть может, он совершит чудо ради тебя. Быть может, он пошлет тебе спасение и… и укажет тебе, ради чего жить дальше. Я знаю, тебе плохо и весь мир кажется тебе врагом, но отчаяние — это грех! Никогда нельзя отчаиваться, потому что, когда отчаиваешься, предаешь прежде всего себя. — По щекам у нее текли слезы. — Ты не должен умереть только потому, что не видишь иного выхода. Быть может, он сжалится над тобой и пошлет тебе человека, в котором ты обретешь смысл своей жизни, или…

— Скажи, — перебил ее Боэмунд, — ты любишь меня?

Мадленка замерла. Слезы, щекоча, стекали у нее по щекам. Она подумала, смахнула их и хлюпнула носом.

— Да, — честно сказала она, — я думаю, да. Тогда не говори таких вещей, — сказал рыцарь с ожесточением. — Запомни: у тебя нет никакого права указывать мне, что мне делать. Да! Я не знаю, что тебе взбрело в голову…

Ты! Не знаешь! — вспылила Мадленка. — Да что ты можешь знать, в самом деле? Тебе неведомы ни благодарность, ни любовь, ни самые простые человеческие чувства. У тебя просто нет сердца!

Боэмунд пожал плечами в ответ на эту вспышку и закинул руки за голову. Он, очевидно, не собирался спорить.

— Но мне это безразлично, — добавила Мадленка срывающимся голосом, — потому что я тебя люблю. И я не хочу смотреть, как Август будет убивать тебя, я не вынесу этого.

Так не ходи туда. Насмешка только разожгла ярость Мадленки.

— Мне это не поможет, — проскрежетала она. -Даже если я выколю себе глаза, я буду видеть все… все. — Она прикрыла глаза рукой. — И Август будет смеяться, — внезапно добавила она. — Я уже сейчас слышу его смех. Скажи, что мне сделать, чтобы ты не дал ему победить себя?

Боэмунд слегка повел плечом.

— Ты можешь вылечить меня от проказы?

Руки Мадленки упали, как плети.

— Нет.

Тогда ты не можешь ничего для меня сделать. — Мадленка молчала, словно раздавленная горем. — Тебе кажется, что ты увлечена мной, но поверь, это пройдет. Может быть, не сразу, но пройдет. Просто так получилось, что среди всех, кто окружал тебя, я в какой-то миг оказался самым… необычным, что ли. Ничего хорошего из этого не вышло бы, и ты достаточно умна, чтобы признать это. Ведь так? Когда я умру, тебе станет легче, вот увидишь. Гораздо легче. Человек быстро смиряется с неизбежным.

— Значит, ты умрешь, — сказала Мадленка безнадежно. — А я? Что же будет со мной?

Боэмунд улыбнулся.

Ты будешь жить. Поверь мне, лучше этого нет ничего на свете! И не думай об этом. Я все равно заслужил смерть. Не за одно, так за другое.

— Но смерть не заслужила тебя, — возразила Мадленка, в которой вновь взыграл дух противоречия. — Ты забываешь об этом.

Боэмунд пристально посмотрел на нее и ничего не ответил. Наступило долгое молчание.

— Наверное, мне не стоит благодарить тебя за то, что ты спас меня, — сказала Мадленка. — Тебе это наверняка безразлично. И потом, ты это сделал не ради меня.

— А ради кого? Мадленка вздрогнула.

— Какая разница? Неужели есть на свете хоть один человек, которым ты дорожишь?

Боэмунд глядел на пламя лампады.

— Ты права, — сказал он спокойно, — такого человека нет. То, что я сделал, я сделал только ради себя одного.

Мадленка ждала совсем других слов, но то, что она услышала, могло значить только одно: он не любит ее. А раз так, все остальное уже не имело смысла.

— И тем не менее я благодарна тебе, — сказала она спокойно. — Ты умрешь, а я буду жить — разве это не прекрасно?

И прежде чем Боэмунд нашелся, что ответить, Мадленка приблизилась к двери и постучала, как было условлено. Стража выпустила ее.

Бой часов донесся до Мадленки, когда она возвращалась к себе. На глаза ей навернулись слезы, и она, не сдержавшись, всхлипнула.

В другом крыле залы Боэмунд вытянулся на кровати и закрыл глаза. Но до самого утра ему так и не удалось уснуть.

Глава семнадцатая,

в которой кое-кто едва не лишается головы

День, когда должна была решиться судьба крестоносца, выдался необыкновенно погожим. Ни облачка в небе, радующем своей первозданной синевою; ни дуновения ветерка. В такую пору хорошо лежать в траве, ни о чем не думая, где-нибудь в тени деревьев. Тишь, покой, умиротворение; в лугах бродят коровы, по дороге рысью промчался всадник и скрылся из виду… или никакого всадника нет и в помине, есть только ты и божий свет, в котором тебе легко и привольно. Станет жарко, можно спуститься к реке; ивы опускают в воду свои ветви, как волосы, стрекочут кузнечики, где-то в листве звонко переговариваются птицы. Хорошо, ей-богу, хорошо!

Однако в то памятное утро в замке Диковских и его окрестностях решительно никто не был настроен на идиллический лад, скорее напротив — всем не терпелось собственными глазами увидеть, как князь Август Яворский разделает ненавистного супостата. Разумеется, если бы того четвертовали или хотя бы посадили на кол, зрелище вышло бы куда более любопытное; но господа на то и господа, чтобы распоряжаться, и, раз уж они решили, что Август заколет немца при всем честном народе, так, значит, тому и быть.

С самого рассвета на поле, где должен был произойти поединок, начали стекаться любопытные. Вскоре мест на всех уже не хватало; то и дело возникали стычки, в которые приходилось вмешиваться замковой страже, которой было поручено наблюдать за порядком.

Пока не появились ни князь, ни его свита, толпа развлекала себя разговорами. Вспоминали Грюнвальдскую битву, в которой участвовали чуть ли не все присутствующие, если верить их словам; вспоминали Белый замок, ругали немцев, хвалили князя Доминика и обсуждали вчерашний поединок.

Кое-кто держался того мнения, что рыцарь и сегодня окажется сильнее и что князю Августу определенно несдобровать; на что люди знающие уверяли, что наверняка устроят так, что князь Август, будь он даже одноногий, однорукий и кривой, все равно одержит верх и побьет крестоносца. После чего разгорелся жаркий спор: одни утверждали, что князь Август и без всяких ухищрений боец хоть куда, другие — что только дунь на него и он улетит от страха.

Когда истина не может лежать посередине, ее тут же начинают устанавливать кулаками, и спорящие едва не сцепились врукопашную, но тут протрубили трубачи, появились князь Доминик, епископ, холеный пан, прибывший из самого Кракова, красавица Анджелика в роскошном наряде, казавшаяся бледнее, чем обычно, и придворные из княжеской свиты. Мадленка пришла в числе последних, затерявшись между дамами литвинки.

У Мадленки было достаточно причин желать, чтобы ее появление прошло незамеченным, однако не тут-то было: зоркая Анджелика, обернувшись в ее сторону, узнала Мадленку и подозвала ее к себе. Нехотя девушка приблизилась; невеста князя сидела под балдахином слева от Доминика.

— Я думала, ты уже покинула нас, — сказала Анджелика.

— И присоединилась к праотцам? — съязвила Мадленка. — Вы ошиблись, благородная панна.

Анджелика умела пропускать мимо ушей то, что не хотела слышать; и на лице ее совершенно ничего не отразилось.

— Может, ты правильно сделала, что осталась посмотреть, как твой защитник умрет, — сказала она спокойно. — Отсюда тебе будет лучше видно; подвинься, Мария.

Служанка с недовольной миной выполнила приказание госпожи, и Мадленка, поколебавшись, опустилась на освободившееся на скамье место. Отсюда все поле было видно как на ладони, и при мысли о том, что вот-вот произойдет на нем, у Мадленки сжалось сердце. Помня, что вокруг нее враги, она заставила себя беспечно улыбнуться и подняла глаза на ненавистную литвинку.

— Где же ваш ручной зверь, госпожа? Я что-то не вижу его.

Облачко набежало на лицо Анджелики.

— Он умер, — коротко сказала она. — Он прискучил мне и Доминику тоже.

Мадленка содрогнулась и отвернулась. Тут она обнаружила, что попала в поле зрения пана Кондрата, глядевшего на нее ласково, как скупец глядит на случайно найденный клад невероятной ценности. «А, чтоб тебе пропасть!» — подумала Мадленка, строя

ему глазки. Пан Кондрат заиграл бровями и заулыбался, за что Мадленка пожелала ему уже гореть в аду до скончания веков. До нее не сразу дошло, что епископ Флориан что-то говорит, обращаясь ко всем собравшимся. Мадленка напряженно прислушалась, но слабый голос епископа терялся в пространстве, заполненном праздной, скучающей, жаждущей крови толпой. Речь его была бесцветна и пересыпана таким количеством латинских выражений, что понять ее определенно было нелегко.

Красочно описав подвиги крестоносца, достойные, разумеется, всяческого порицания, епископ долго распространялся о праве князя Августа убить своей рукой человека, лишившего его матери и крестной. Но, так как князь Август, говорилось далее, не хочет быть несправедливым, он предоставляет вышеозначенному крестоносцу возможность умереть с оружием в руках, защищаясь.

Заканчивалась сия рацея похвалой князю Доминику и его милосердию, настолько витиеватой, что воспроизвести ее здесь нет никакой возможности, не уморив скукой вас, мой благосклонный читатель. Тех, однако, кто интересуется образчиками старинного красноречия, я отсылаю к изысканиям добрейшего барона Брамбеуса, в свое время основательно проштудировавшего летописи, где помещается рассказ об этом событии.

Итак, епископ умолк и вернулся на свое место, сопровождаемый одобрительным гулом зрителей. Гул, однако же, превратился в рев, когда бойцы вышли на поле. До решающей схватки Август, как и подобает христианину, исповедовался и причастился; крестоносец от исповеди отказался, заявив, что уже исповедовался загодя в Мальборке. Когда он появился, зрители стали осыпать его оскорблениями, а некоторые даже бросать в него огрызки яблок и грязь; Мадленка закрыла лицо руками, чтобы не видеть этого. На синеглазом была кольчуга и легкие доспехи; на Августе — более тяжелая броня. Подошли оруженосцы, чтобы вручить бойцам мечи и кинжалы и помочь надеть шлемы. Мадленка, вновь глядевшая на происходящее, заметила, что шлем, предназначенный для крестоносца, ему мал. Толпа заулюлюкала. Боэмунд сделал жест, означавший, что он отказывается от шлема, и оруженосец убежал трусцой, унося шлем под мышкой. Мадленка похолодела: с непокрытой головой у крестоносца не оставалось никаких шансов. Август, уже стоявший в полном вооружении, подозвал своего оруженосца и велел ему снять с себя шлем. Доминик нахмурился. Боэмунд бросил на противника безразличный взгляд и отвернулся.

Какой-то нищий в первом ряду, беззубый, уродливый малый, прыгая на месте от возбуждения, кричал ему всякие похабные слова. Боэмунд, словно не слыша их, спиной мало-помалу отходил к нему, и, когда до нищего оставалось два или три шага, неожиданно обернулся. Лезвие меча сверкнуло в его руке, как змея, и нищий отчаянно завыл. Острием клинка рыцарь нарисовал у него на лице тевтонский крест. Толпа отхлынула; нищий, ослепший на один глаз, ползал по земле и дико верещал. Стража бросилась наводить порядок, а Боэмунд вернулся в центр поля, но теперь уже никто не осмеливался швырять в него объедками или изустно позорить его. Август без шлема, с непокрытой головой стал напротив него.

— К чему это? — спросил Боэмунд так, словно видел его впервые.

— Я все равно тебя убью, — отозвался Август, — но мне не хочется, чтобы люди думали, что я одолел тебя не в честном бою.

Боэмунд ничего не сказал на это, только сплюнул далеко в сторону.

Тебе нужны другие доспехи, — продолжал Август.

— Меня устраивают и эти.

Август перебросил меч из правой руки в левую и обратно.

Ты готов умереть?

— Не хуже тебя.

Герольд подал знак к началу схватки, протрубив в трубу, и бойцы сошлись.

Август тотчас получил легкую рану и отскочил со сдавленным криком. Но, поскольку отступление было не в его привычках, он снова ринулся в бой.

Благосклонный читатель, отчего я не кинопленка? Тогда вместо того, чтобы пробегать глазами сухой отчет, состоящий из маловыразительных словес, как-то: «нанес удар, отбил, парировал, ранил, наступил, отбился, ушел в глухую оборону», вы имели бы цветное двигающееся изображение, где, во-первых, все было бы видно наилучшим образом, и, во-вторых, ничего не надо было объяснять. Средний план, план толпы, крупный план, кровь хлещет, боец отходит, шатается, опускается на одно колено, но не сдается. «Стоп! — кричит режиссер. — Черт возьми, кто впустил собаку в кадр?» (При ближайшем рассмотрении выяснится, что это не собака, а теленок.)

Черт возьми, почему я не Джон Ву?

Однако это только в кино схватки выходят такими яркими и динамичными, реальность же, увы, куда грубее и проще. Столкновение крестоносца и князя Августа было стремительным и жестоким. Рыцарь получил четыре раны, и кольчуга его была пробита насквозь. Август же отделался пустячным порезом головы, когда меч противника настиг его в самом начале схватки. В толпе зрителей Мадленка заметила двух монахов, которых она хорошо знала. Брат Киприан поник головой и, шевеля губами, перебирал четки. Он не хотел видеть, как убивают его товарища.

Крестоносец сделал неудачный выпад, и Август, предупредив его движение, ударил его острием в грудь. Боэмунд, качаясь, отошел назад. По кольчуге неправдоподобно красными струйками стекала кровь. Он воткнул меч в землю и опустился на одно колено, не выпуская рукояти. Он обессилел и, очевидно, уже не мог сопротивляться. Если бы Август в это мгновение приблизился к врагу, он мог бы спокойно убить его. Голова рыцаря опустилась, он смотрел в землю и, очевидно, потерял всякое представление о грозящей ему опасности. Август все еще медлил. Потом Боэмунд медленно повернул голову и увидел лицо Мадленки. Оно было искажено страданием, и в расширившихся глазах таилась такая мольба, какой он, вероятно, не встречал прежде ни у одного человеческого существа. Тень скользнула по измятой траве наискосок от Боэмунда — и в то же мгновение он, выхватив меч из земли, откатился в сторону и вскочил на ноги.

Отмечу, впрочем, что малая хроника аббатства бенедиктинцев решительно отметает мое объяснение происшедшего; на самом деле, пишет тамошний хронист, хитрый рыцарь, как и в прошлый раз, попросту притворялся, чтобы улучить миг и нанести решающий удар.

Август рубанул пустоту и едва успел повернуться лицом к Боэмунду, чтобы отразить его нападение. Забывшись, рыцарь слишком сильно ударил клинком по кольчуге, и меч сломался.

Мадленка вскрикнула, но вряд ли что-то на свете могло остановить крестоносца теперь. Он выхватил мизерикордию, проскочил под мечом Августа, нанес ему молниеносный удар в бок, между застежками доспеха. Август закричал, и крестоносец поразил его кинжалом в шею.

Князь Яворский попытался воспользоваться мечом, но рыцарь вывернул ему руку и меч отнял, отшвырнув Августа от себя. Его противник тоже выхватил кинжал, но рыцарь полоснул его клинком по руке, и мизерикордия Августа упала на траву. Сам Август, получив еще одну рану, не мог больше стоять и повалился на землю.

— Убей меня! — прохрипел он. — Я жалкий трус, я умею только нападать из засады и бить беззащитных. Никто обо мне не пожалеет. Ну? Убей меня, я не хочу больше жить!

Епископ привстал с места. Князь Доминик кусал губы. Пан Кондрат, прибывший из Кракова, нахмурился. Август стоял на коленях, ожидая, когда разящий меч обрушится на его голову. Но неожиданно Боэмунд выронил оружие, схватился за грудь и упал. К нему подбежали: он лежал в глубоком обмороке.

Глава восемнадцатая,

в которой все, наконец, разъясняется

Было ясно, что поединок продолжаться не может. Тяжелораненых противников унесли, разочарованные зрители стали расходиться. В небе собирались облака, и было похоже, что скоро начнет накрапывать дождь.

Мадленка вернулась в замок, стараясь ни на мгновение не упускать из виду носилки с крестоносцем. Его рука свешивалась через край, и с пальцев стекали капли крови. Не выдержав, Мадленка подошла ближе, взяла его руку и хотела переложить ее, но Боэмунд внезапно открыл глаза. Он улыбнулся ей и снова впал в забытье.

В замке ранеными занялся врач князя Доминика. Сначала он осмотрел Августа и объявил, что может ручаться за его жизнь. Крепкая миланская броня смягчила нанесенные удары, но оставались две колотые раны, нанесенные кинжалом, и их врач считал самыми опасными. Однако, если не произойдет сильного кровотечения, через десять дней молодой князь будет на ногах.

К Боэмунду врач заглянул позже, осмотрел его раны, перевязал их и объявил, что тот очень слаб и может не оправиться. Он посоветовал Мадленке молиться и ушел, оставив ее одну сидеть с крестоносцем.

Мадленка устроилась у окна и задумалась. Явилась ее горничная, и Мадленка послала ее за вином и едой. Горничная принесла то, о чем ее просили, поклонилась и поспешила удалиться. Изредка Мадленка подходила к постели, трогала руку раненого -она была сухая и почти ледяная, только у запястья ниточкой бился пульс. Мадленка раскрыла библию матери Евлалии и стала листать страницы. Снаружи бушевала гроза. В комнате сделалось почти темно, но Мадленка не решалась зажечь свечу. Вспышки молний выхватывали из мрака ее напряженное лицо и тонкие черты человека, лежащего на кровати.

Мадленка вспоминала, сопоставляла, делала выводы. Зарокотал гром, и одновременно скрипнула дверь. Мадленка схватила кинжал, с которым не расставалась, и вскочила с места.

Тсс, — шепнул Киприан, делая шаг вперед. — Это я.

— Киприан! Тебя не видели?

— Нет, кажется. Все на половине Августа, и потом, ты же видишь, какая гроза.

— Хорошо, что ты пришел. Ты должен мне помочь.

Солнце зашло за окоем, и стало совсем темно. Раненый на постели не шевелился. Мадленка почувствовала, что ее клонит ко сну. Она вздохнула и закрыла глаза.

Темная фигура скользнула к двери, за которой лежал раненый рыцарь. Изнутри не доносилось ни звука, и фигура, толкнув дверь и убедившись, что та заперта изнутри, поплыла дальше по коридору, пока не слилась с полумраком.

Мадленка ущипнула себя. Нельзя спать, нельзя! Она зевнула — — и постаралась задержать дыхание. В комнате кто-то был.

Разумеется, никто не мог войти сюда — — окно слишком узко, а дверь заперта на засов — но ведь есть еще стены, и есть люди, которые умеют проходить сквозь них, особенно при наличии потайных ходов. Как бесшумно движется этот кто-то, но даже если бы он уподобился тени, все равно остается запах, исходящий от него. Запах напряжения, запах опасности, запах страха. Все ближе и ближе, все ближе и ближе…

— Ргав! — зарычала Мадленка и отскочила в сторону.

Послышался слабый женский вскрик. Молния распорола тьму. Мадленка на ощупь распахнула сундук и извлекла из него припасенную загодя лампаду.

— Панна Анджелика! Никак заблудились? Литвинка, закутанная в черный плащ, замерла на месте. Правая ее рука сделала невидимое движение, будто пряча какой-то предмет, который Мадленка не должна была видеть. Предмет, наделенный острым лезвием, встречи с которым не выдержит ни одно человеческое сердце.

— Как это мило, — промурлыкала Мадленка, — что вы зашли проведать меня. И Ольгерда, конечно.

Ноздри литвинки дрогнули, но в следующее мгновение она уже улыбалась самой любезной улыбкой.

— Ах, как это глупо, — сказала она непринужденно. — Ты догадалась? Маленькая замарашка, а такая умная. Или он сам тебе сказал?,

— Мне больше нравится имя Боэмунд, — отозвалась Мадленка.

Литвинка вздернула голову.

— Не обольщайтесь, дорогая, он не для тебя. Я знаю, почему ты сидишь здесь и на что ты надеешься, но даже если он останется в живых, он никогда не полюбит тебя. Посмотри на себя. Какая ты жалкая, фу! И эти ужасные волосы, какие рыжие! — Она дернула Мадленку за прядь, и та сердито отскочила. Литвинка звонко рассмеялась. — Поверь мне, в тебе нет ничего такого, от чего мужчины стали бы сходить с ума, особенно мужчины вроде Ольгерда. Он ведь не такой, как все, и ты совершенно ему ни к чему. Забавно, что ты принимаешь его судьбу так близко к сердцу, но, видишь ли, ты ничем уже не можешь ему помочь. Он должен умереть, и мы с тобой хорошо знаем это. Не так ли?

— Почему это он должен умереть? — огрызнулась Мадленка. — С какой стати?

— Он совершил ужасный грех, — сказала Анджелика, сладко жмурясь. — Видишь ли, Магдалена, есть люди, которых можно задевать, есть даже такие, которые предназначены для того, чтобы их пинали все, кому не день, а есть люди, которых трогать ни в коем случае нельзя. Эта несчастная мать-настоятельница…

— Да, в самом деле, — подхватила Мадленка, — давай поговорим о матери-настоятельнице и о том, почему она умерла. Так кто настоящий отец князя Доминика?

Лицо Анджелики сразу окаменело.

— Что? Ты это о чем?

— Видишь ли, дорогая, — сказала Мадленка, пародируя ее снисходительный тон, — бедная мать-настоятельница была лучшей подругой матери Доминика, но это еще не объясняет ее присутствия у одра умирающей. Более того, к чему было исповедоваться именно ей, когда под рукой был сам епископ Флориан, который как-никак стоит выше, чем мать Евлалия? Вот если бы княгине, такой примерной жене, такой добродетельной и милосердной, надо было покаяться в чем-то таком, о чем никто не должен был знать, она бы вызвала к себе человека, которому могла доверять.

И естественно, что, когда княгиня Эльжбета почувствовала, что пришел ее смертный час, она послала за дорогой Евлалией, чтобы признаться в некоторых прегрешениях, которые нельзя было открыть обычному исповеднику. Вот только похоже, что после этого благочестивая мать-настоятельница захотела злоупотребить ее доверием и предала ее. И что же это была за тайна такая, если из-за нее не жаль было убить столько человек? Такая женская, такая примитивная тайна, которую все подозревали, даже крестоносцы из Торна, но никто не мог доказать? Княгиня Гизела, родившаяся от первого брака старого князя, была много старше своего сводного брата, и многих смущало, что отцу Доминика было уже под шестьдесят, когда родился этот долгожданный сын. Так кто его настоящий отец?

— Бедняжка, — участливо сказала панна Анджелика. — Ты и в самом деле веришь в то, что говоришь? — Я еще верю и своим глазам, — сказала Мадленка. — Видишь эту книжечку? Это библия матери Евлалии. Там на полях есть любопытная заметочка о том, что некоторые простолюдины подымают дерзкие взоры на жен своих господ, а жены господ им в этом не противятся, а дальше так написано: «Кн. Э. и П. из П.», и я почему-то думаю, что кн. Э. — это княгиня Эльжбета, а П. из П. — это Петр из Познани. Кстати, ведь князь Доминик очень на него похож. Волосы, фигура, разворот плеч, например… То-то сразу же после рождения князя пошли всякие слухи, и некоторые шляхтичи, и в их числе мой отец, отказались признавать его законным сыном и присягнули на верность королю Владиславу.

Анджелика не сводила взгляда с лица Мадленки, пока та говорила.

— Библия? — прохрипела она.

— Да. Я сохранила ее на память.

— Отдай ее мне! — крикнула панна Анджелика, сбрасывая маску. — Сейчас же!

— А не то что? — язвительно спросила Мадленка. Ты и сама не знаешь, — прохрипела Анджелика. — Ты, жалкое, ничтожное создание! Отдай мне библию, и я дам тебе уйти по-хорошему. — Она подняла руку и показала кинжал, который держала наготове. — Иначе — берегись!

— Экий знатный ножик-то! — весело сказала Мадленка. — Почему бы тебе не порезать им себе одно место на кусочки, а? Глядишь, и полегчает!

Анджелика испустила дикий вопль и, бросившись к постели, стала тыкать в раненого ножом.

— Вот тебе, вот тебе! — кричала она, обезумев. -Смотри, как он подыхает, твой милый, смотри, смотри! Что это?.. — спросила она другим тоном. — Где он? Что это значит?

Ибо то, что она принимала за фигуру лежащего, оказалось на самом деле искусно составленными подушками, прикрытыми одеялом.

— А это значит, что по тебе костер плачет! — крикнула Мадленка в ответ и что было силы швырнула в нее лампой.

Светильник разбился, масло вытекло, и огонь охватил литвинку. Анджелика заметалась по комнате с воплями, которые Мадленка отнюдь не собиралась слушать. Прошмыгнув мимо пылающей ведьмы к двери, она сняла засов и выбежала наружу.

— Гори, мое солнышко! — крикнула она на прощание и бросилась бежать, но у лестницы ей дорогу преградили двое. Мадленка метнулась обратно — и сам Петр из Познани шагнул ей навстречу.

— Ну что, милая, добегалась, — сказал он задушевно, хватая ее за локоть. — Так я и знал. Надо было тебя, как братца твоего, да жаль, что ты нам не попалась тогда. Ну да все к лучшему, голубка. Дядя Петр тебя не обидит.

Глава девятнадцатая,

в которой те, кто нарываются на неприятности, получают их

Мадленку препроводили в небольшой мрачный зал, где, несмотря на раннюю осень, топился камин и потрескивали в огне поленья. Князь Доминик стоял перед очагом, заложив руки за спину, и даже не обернулся, когда Петр ввел Мадленку. В уголочке примостилась диковинного вида старуха с лицом, внушающим страх, в которой Мадленка признала кормилицу Анджелики. Когда Мадленка вошла, старуха мелко захихикала и сказала, указывая на нее:

— Живой, принявший имя мертвого! А где мертвец, что притворяется живым?

— Молчи, старая, — велел князь Доминик. — Где Анджелика? Она мне нужна.

Спустя некоторое время Анджелика действительно появилась и, высоко подняв голову, прошествовала мимо Мадленки. К огорчению последней, проклятая литвинка даже не обгорела, пострадал только ее плащ, который она сбросила наземь, а люди Петра, подбежавшие на подмогу, вовремя затоптали огонь.

— Она знает! — резко бросила Анджелика жениху, кивая на Мадленку. — Эта старая карга оставила запись на полях библии, будь она неладна!

— Ничего, — сказал князь Доминик и, подойдя к Мадленке, протянул раскрытую ладонь. — Дай библию, Магдалена, — ласково сказал он.

Мадленка, почему-то оробевшая от его ласковости больше, чем если бы ей угрожали, молча отдала пухлый том. Князь Доминик кивнул Петру из Познани, и тот наотмашь ударил Мадленку по лицу так сильно, что она не удержалась на ногах и упала. Анджелика села рядом со старухой, раскладывавшей на столике возле себя какие-то диковинные камни и кости. Доминик, взяв библию, вернулся к камину. Слезы выступили у Мадленки на глазах. Она поднялась и попятилась к стене.

— Здесь ничего нет, — сказал Доминик после недолгого молчания.

— Есть, — вмешалась Анджелика. — «Кн. Э. и П. из П.». Так она сказала.

— Она тебе солгала, — сказал Доминик, захлопывая библию. — Так ведь? А ты, ничтожная литовская дура, поверила ей.

Старуха невпопад хихикнула.

— Но откуда она знает? — крикнула Анджелика. Щеки ее пылали, глаза горели злостью. — Кто ей тогда сказал?

— Какая разница, — промолвил Доминик, небрежным движением швыряя библию в огонь. — Сама она, во всяком случае, больше никому ничего не скажет. Где крестоносец?

Петр из Познани развел руками. Доминик подошел к Мадленке.

— Ну? Говори, где он.

— Далеко, — отозвалась Мадленка.

— Говори! — Доминик нагнулся к ней. — Ты хоть знаешь, что мой Петр — заплечных дел мастер? Уверен, тебе не понравится, когда он за тебя примется.

— А твоя мамаша знала, с кем путаться, — ответила на это Мадленка. — Что, никого лучше не могла найти?

От второй оплеухи Мадленка успела увернуться, но третья снова повалила ее на пол.

— Самозванец, ублюдок, шлюхин сын! — были первые ее слова, когда она поднялась на ноги.

— Она врет! — неожиданно подала голос поганая старуха. — Он не далеко, он близко.

— Еще не покинул замок? Так. — Доминик оглянулся на Петра. — Раненый, да еще потерял много крови. Конечно, далеко ему не уползти. Петр, доставь его мне!

Петр кивнул и вышел, звеня шпорами.

— Тебе его не найти, — вмешалась Анджелика. — Я его знаю. Никто его не найдет, если он сам этого не захочет.

— Молчи, потаскуха, — коротко бросил князь. Анджелика вспыхнула и поджала губы. Взгляд ее обжигал ненавистью.

— Никуда ему не деться от меня, — сказал князь Доминик более спокойно. — Так откуда тебе известно обо мне? — обратился он к Мадленке.

— Ниоткуда. — Мадленка сплюнула кровью. — Я сама догадалась.

— Ах уж эта мать Евлалия, — вздохнул князь и широко перекрестился, — упоко