Book: Павильон



Патриция Вентворт


Павильон

Анонс


Роман буквально напичкан аллюзиями на предыдущие подвиги мисс Силвер, так же как и на темы классического детектива вообще. В нем явно ощущается атмосфера, присущая детективам конца XIX века с его историческими экскурсами, неприкрытой, почти дикой алчностью и ощущением зла. Социальное положение людей, вовлеченных в преступление, гораздо ниже, чем в предыдущих романах, и мы оказываемся в серенькой Англии, где люди тщательно стараются казаться лучше, чем они есть на самом деле, и от этого становящихся еще более пакостными. Многие персонажи производят весьма отталкивающее впечатление, особенно миссис Грэхем. Юмористические сценки, вроде той, где она мечтает в саду («Мысленно она рисовала свой портрет — изящная, хрупкая дама среди цветов»), не вызывают желание улыбнуться, но лишь подчеркивают уродливость и неестественность жизни таких людей.

При чтении романа часто возникает ощущение узнавания того, что уже было в предыдущих романах. Можно составить довольно большой список схожих элементов. Мужчина, принуждающий женщину написать компрометирующее письмо («Дело закрыто»), сцена сталкивания жертвы под колеса проезжающего автобуса («Дело Уильяма Смита») Типажи молодых людей — самоуверенный мужчина и гордая, легко жертвующая любовью девушка — напоминают персонажей сразу нескольких романов.

Что же касается сюжета, то опытный читатель быстро понимает, что речь идет о чем-то ценном, скрытом в павильоне.

Тема сокровищ, спрятанных в доме, старше самого детективного жанра. Видимо, можно говорить о кратком возвращении популярности этой темы в конце 50-х; по крайне мере роман так называемого «ничейного сокровища» «Кошка среди голубей» (см, том 16 наст. Собр. соч.) появился три года спустя. А в сериале с мисс Силвер «Павильон» образует пару с вышедшим три года назад «Сокровищем Беневентов», дополняя картину взглядом из аристократической среды представителями низшего класса.

К сожалению, со временем в романах мисс Силвер увеличивается тяга к чрезмерно дотошным размышлениям и оформлению бесконечных выводов, которые являлись более чем очевидными. Цитата из романа — «Рассказ был длинный, с бессмысленными подробностями, вроде перечисления степеней родства действующих лиц» — вполне может быть применима к самому роману. По крайней мере, нам еще ни разу не забыли упомянуть, что именно и для кого вяжет мисс Силвер! Бесконечные сплетни становятся утомительными, и возникает впечатление, что только благодаря болтунам истина и выходит на Свет Божий. Все за всеми следят и все суют нос не в свое дело, так что мисс Силвер остается только систематизировать то, что узнали другие.

Фрэнку Эбботту, чьи появления становятся все реже и реже с течением времени, в этом повествовании отведена более значительная роль. Правда, его образ со временем почти не меняется, только все чаще подчеркиваются нетипичные для детектива внешность и манеры. Его претензии на аристократический образ жизни тоже кажутся несколько наигранными, и она явно проигрывает более известным детективам-аристократам вроде лорда Питера Уимзи или суперинтенданта Эллена. Видимо, развивать свой интеллект, имея все время под рукой такого знатока человеческих душ как мисс Силвер, ох как нелегко!

Роман вышел в Англии в 1956 году.

Перевод выполнен В. Челноковой специально для настоящего издания и публикуется впервые.

Глава 1


Алтея Грэхем отодвинула щеколду на входной двери. Мать уже три раза окликала ее. Может, на этот раз все же удастся уйти. Не успела она об этом подумать, как зазвенел настойчивый тонкий голосок: «Тея! Тея!»

Она вернулась. На этот раз миссис Грэхем уже осилила тяготы одевания и восседала в своем персональном кресле, положив под ноги подушечку и накрыв колени голубым покрывалом. Это было хрупкое голубоглазое создание с белокурыми волосами и тщательно лелеемым нежным цветом лица. В молодости у нее было много поклонников, хотя, пожалуй, не так много, как ей хотелось бы думать. С годами и их количество и пылкость возрастали — в ее воспоминаниях, но как бы то ни было, ее действительно называли «хорошенькой Винифред Оуэн», и когда она выходила замуж, местная газета написала, что «мисс Оуэн — очаровательнейшая из невест».

Ее дорогой Роберт давным-давно умер, оставив ей весьма скромные средства — несоизмеримо меньшие, чем были при его жизни, — заботливую дочь (она всем рассказывала, какая у нее преданная дочь) и нестерпимое чувство несправедливости. Мужа она уже почти не помнила, но помнила о нанесенной им обиде. Денег оказалось гораздо меньше, чем она ожидала! Налог на наследство, рост цен — во всем этом так или иначе почему-то был виновен Роберт. Когда нотариус стал излагать, как обстоят дела, у нее пошла кругом голова. Миссис Грэхем устремила на него свои ясные голубые глаза и пролепетала, что все это очень трудно понять, но ведь не хочет же он сказать, что дом теперь — собственность Алтеи?! Этого не может быть! Алтея — ребенок, ей нет и десяти лет, как Роберт мог так поступить! Кто ему позволил! Но можно же что-то сделать?! Это было ужасное испытание…

И оно продолжалось и теперь. Доходы снижались, цены росли. Конечно, у них есть дом, их «Лодж». Теперь дома стоят намного больше, чем раньше, и она даже сумела забыть — почти забыть! — что дом принадлежит не ей.

Алтея вошла в комнату.

— Что еще, мама?

— Дорогая, ты бы закрыла дверь, сквозняк. Так что я хотела?.. Ах да! Ты случайно не будешь проходить мимо парикмахерской Барриджа? Знаешь, я хотела бы испробовать тот новый оттеночный шампунь, «Санглим». Я подумала про него еще утром, но так и не решила, стоит ли. Но отчего не попробовать, правда? А если он мне не подойдет, не будем больше покупать.

Было время, когда Алтея сказала бы на это, что крюк к Барриджу означает лишние двадцать минут, а она и так опаздывает — да, опаздывает, потому что сначала миссис Грэхем дала ей не тот образец шелковых ниток для вышивания, которые Алтея должна отыскать, потом вернула ее от самой двери лишь затем, чтобы сообщить, что в последний раз яблоки у Парсонов были не очень хороши, у Харпера гораздо лучше, и — ах да! — надо бы поменять книгу в библиотеке.

— И знаешь, дорогая, почему бы и тебе не попробовать этот «Санглим»? Он бывает всех цветов. Ты плохо заботишься о своих волосах. Как я жалела, когда они у тебя потемнели! Что может быть эффектнее белокурых волос! Но зато они так красиво блестели и были волнистыми. Нужно поддерживать то, чем одарила тебя природа. Грех этим пренебрегать.

Алтея не отвечала. Только буркнула: «Я заеду к Барриджу», — и вышла из комнаты.

На этот раз ей удалось выйти и на улицу. Она шла по Бельвью-роуд, и ее трясло от злости. Такие вспышки случались теперь редко. Она научилась терпеть и не выказывать своих чувств. Но не научилась, и теперь уж не научится преодолевать страдания. «Грех этим пренебрегать». От этих слов в ней вспыхнула злость и заныла старая рана. Она пренебрегла всем. Пренебрегла, потому что ее к этому вынудили.

Потому что мать все у нее отобрала — не только молодость, не только блеск когда-то роскошных волнистых волос, отобрала свободу, и жизнь, и Николаса Карея. Ей пришлось пренебречь даже им, потому что мать плакала и умоляла, причем рыдания сопровождались сердечными приступами.

«Тея, ты не можешь меня бросить, не можешь! Я молю о такой малости: побудь со мной то время, что мне осталось жить! Ты же знаешь, сэр Томас сказал, что уже недолго, и доктор Барринггон сказал то же самое. Я не прошу, чтобы ты отказалась от встреч с Николасом, я даже согласна на помолвку. Я только прошу побыть со мной то короткое, совсем короткое время до того, как я уйду!»

…Это было пять лет назад. Все миновало, все умерло.

Мертвые пусть лежат в своих могилах. Им не положено вставать и тревожить людей средь бела дня. Они не должны преследовать тебя, когда ты идешь по Бельвью-роуд, едешь в автобусе. Нужно поскорее от них избавиться — до того, как отправишься в библиотеку менять книгу и начнешь покупать рыбу, выбирать шелковые нитки и просить у продавца шампунь «Санглим».

Надо сказать, в автобусе Тею угораздило наткнуться на вторую мисс Пим. Всего их было три, три мисс Пим, но вместе они появлялись только в церкви. Не потому, что друг дружку недолюбливали. Просто одиночные вылазки в магазин или в гости дают массу преимуществ. Ни подруги, ни продавщицы не в состоянии разговаривать сразу с тремя сестрами, а все три мисс Пим были любительницы поговорить. Стоило возникнуть какой-то новости, они тут же подхватывали и несли ее дальше. Не успела Алтея сесть, как мисс Нетти, чуть не вывернув шею, сообщила ей, что Софи Джастис родила двойню.

— Помните, лет пять назад она вышла замуж за нашего дальнего родственника и уехала с ним в Вест-Индию? Там у него какой-то бизнес, связанный с сахаром. Жалко, что вас не было на свадьбе. Кажется, у вашей матушки был очередной сердечный приступ? А Софи так хотела, чтобы вы были подружкой невесты! Конечно она понимает, что вы не могли иначе… а платье больше никому бы не подошло. Она очень была огорчена. У них уже было трое, а теперь еще и двойня! Мальчик и девочка. Полная коробочка! Но ее мать мне сказала, что они все равно рады. Они, конечно, нам не пишут, только присылают открытки на Рождество. А мы так привыкли каждый день видеть, как она проходит мимо. А тогда, на свадьбе, как сверкали ее волосы, целая копна рыжих волос, таких ярких, что они просвечивали сквозь вуаль! Господи, неужели прошло пять лет!

Для Алтеи эти пять лет тянулись втрое дольше. Тот сердечный приступ, который приковал ее к постели матери на неделю, как раз когда была свадьба Софи, положил конец ее попыткам вырваться. Сколько бы раз Тея ни оглядывалась с горечью назад, она так и не могла придумать какого-то разумного выхода — в тех обстоятельствах. Доктор Баррингтон высказался с предельной откровенностью: миссис Грэхем будет здорова, если ее не волновать. Ей следует вести спокойный, размеренный образ жизни, и тогда она доживет до глубокой старости. Но если будут происходить бурные сцены, он не отвечает за последствия. Никаких разговоров вроде того, что вызвал данный приступ.

Разговор был с Николасом Кареем и закончился тем, что он хлопнул дверью. Это была их предпоследняя встреча. Последняя была позже, когда она шла по мокрому саду в летний домик, шла на прощальное свидание, слушая траурный стук дождя по крыше. Она устояла перед его нападками и его мольбами. Она устояла перед собственной безудержной к нему тягой. Она пережила тот ужасный миг, когда он рыдал, уткнувшись ей в плечо, так что платье ее промокло от слез. Это было тяжелее всего, потому что она чувствовала, как нужна ему. И когда в нем снова всколыхнулась злость, это было почти облегчением. Его уязвленная гордость помогла ей выскочить под дождь и навсегда захлопнуть дверь.

Неужели все эти воспоминания ожили потому, что Софи родила близнецов? Надо было отнестись к этому удару, с горьким юмором… Мисс Нетти между тем продолжала:

— Миссис Крэдок сказала, что позавчера она наткнулась на Николаса Карея! В лифте универмага «Харродз»! Она сказала, что он ужасно спешил, но кто из нас не спешит? Он только что вернулся из-за границы. Он вам, наверное, писал? — Ее птичье личико даже вытянулось от любопытства.

— Нет, — сказала Алтея.

Мисс Нетти бодренько затараторила:

— О, что ж, это бывает, людей носит по свету туда-сюда, писать нет времени! Но ведь вы были друзьями, большими друзьями? Конечно, на ваших руках мать… А кстати, не хотите ли приходящую прислугу? Миссис Вудли уходит от Ашингтонов! Надо же, после стольких лет службы!

Но знаете, наша кузина Дорис, так она сказала, — мисс Пим развернулась на сиденье и понизила голос до свистящего шепота:

— Старуха просто выжила из ума, миссис Вудли говорит, что если не уйдет, то сама свихнется, вот как! Так что если хотите…

Они не могли нанять прислугу на каждый день, и мисс Пим знала это не хуже Алтеи. Мисс Пим не была злой, просто у нее такая манера — делать пробные уколы. Она исповедовала абсолютную искренность. Люди не должны быть гордецами, скрывать свое затруднительное положение. Алтея должна так и сказать, и тогда она ей посочувствует, скажет, что все стало ужасно дорого, а придя домой доложит Мейбел и Лили, что Грэхемы, кажется, находятся в затруднительном положении, и ей страшно их жаль. Ее нисколько не волновало, что их услышит весь автобус. Ей самой нечего скрывать, ее сестрам тоже, так почему бы всем не быть такими же откровенными? Ответить на это было сложно, по крайней мере, у Алтеи ответа не было. Она как можно дальше отодвинулась от нее и сказала:

— Спасибо. У нас есть миссис Стоукс.

— Но по-моему, она приходит только раз в неделю, к тому же она не слишком старательна, разве ее можно сравнивать с миссис Вудли. Это совсем другое дело, она вам понравится. А у вас что-то такой усталый вид! Надо и о себе позаботиться, иначе что будет с вашей дорогой матушкой? А вот миссис Вудли… — И так продолжалось, пока Алтея не сошла на Хай-стрит.

Она целиком сосредоточилась на поручениях матери.

Последние пять лет она только на них и сосредоточивалась.

Старалась, по крайней мере. Ибо заметила, что если относиться к поручению так, будто оно невероятно важно, то это помогает пережить день. Она начала с шелка — у Гортона все-таки не купила очень похожий оттенок и нашла то, что нужно, в маленькой лавчонке на Кент-стрит. Она купила рыбу, обменяла в библиотеке книгу и сделала длинный крюк к парикмахерской, чтобы купить «Санглим».

В какой-то момент привычная рутина мыслей была нарушена, когда она спросила про шампунь:

— Он не сушит волосы?

— О нет, мадам. Вы берете для себя?

— Нет… нет… — Она удивилась звуку своего голоса: он звучал так, будто этого не могло быть — что для себя. Она торопливо продолжила. — Для мамы. У нее светлые волосы с небольшой проседью.

Новая продавщица была знатоком в своем деле. Она сказала, что представляет, что именно нужно мадам, и поставила на прилавок флакон.

— Очень хороший, — заверила она. — Те, кто попробовал, снова к нам за ним приходят. Почему бы вам самой не попробовать? Я уверена, вам понравится. Он замечательно усиливает блеск волос, делает их мягкими и красивыми.

Ее «почему бы?» толкнулось в запретную область. С этим покончено! Она сама с треском захлопнула дверь в прошлое, а это «почему бы» как пятая колонна… Прежде чем Тея успела понять, что делает, она снова услышала свой голос:

— О, я не знаю… — Таким тоном приглашают в дом врага.

Девушка улыбнулась. Этакая милашка с ямочками на щеках.

— Вам понравится, вот увидите.

Алтея ушла из парикмахерской с двумя флаконами — для светлых волос и для каштановых. А еще милашка с ямочками всучила ей крем и стала нахваливать губную помаду и румяна, но тут Алтея в ужасе сбежала. В глубине сознания прятались мысли, которые никак нельзя было выпускать. Но она знала, что они там, они клубятся, поднимаются, рвутся наружу. Их растревожили насыщенный ароматами воздух парикмахерской, жужжание фенов, ряды бутылочек, кремов и лосьонов, красный лак для ногтей, весь этот чарующе-легкомысленный набор разных штучек для создания красоты. Сколько лет она не делала прическу в парикмахерской, не пользовалась косметикой! Сколько лет она не заботилась о своей внешности…

Если быть точной — пять лет.

Она немного прошла и остановилась. Глупо стоять просто так, для этого должна быть какая-то причина. Она повернулась к витрине книжного магазина. С обложек на нее скалились двадцать пять одинаковых красных черепов на зеленом фоне. Будь они и вдвое ярче, Алтея бы их не видела.

Если кто-то на нее посмотрит — она разглядывает витрину.

Им не надо знать, что она стоит потому, что не в силах повернуться лицом к улице. Цивилизация не уничтожила примитивные чувства, но приучила переживать их в одиночестве. Пики счастья, горя, отчаяния и стыда нельзя выставлять напоказ. Алтею переполнял, сжигал стыд.

Когда она отходила от парикмахерской Барриджа и руку оттягивала тяжелая кошелка, ей пришли на ум два соображения. Сознательно она эти два события не связывала, но вдруг увидела их истинное соотношение. Слишком откровенно и безысходно они были связаны. Первое: Нетти Пим сказала, что вернулся Николас Карей, и это означает, что она может столкнуться с ним на любом углу.

И второе: она купила крем и оттеночный шампунь. Если бы она задержалась в магазине чуть дольше, то купила бы и помаду, и румяна. Покупая, она не думала о причине, но причина была ясна, и сейчас стыд настиг ее, жег ее огнем. Как будто она оказалась на улице голой.

Она с трудом взяла себя в руки. Улица — вот она, и ей придется повернуться к ней лицом. Придется влезть в автобус и ехать на Бельвью-роуд. Она почувствовала, что все двадцать пять красных черепов таращатся на нее из витрины. Стоит их раз увидеть, так уже не забудешь. Они приковывали к себе взгляд, пробирались сквозь прочие мысли, требовали, чтобы на них смотрели, преодолевая отвращение. Они означали убийство, внезапную смерть. Жестокость и насилие были выставлены на обозрение с такой же жестокостью и насилием. А она еще смеет беспокоиться о цвете лица и блеске волос! Внутри что-то всколыхнулось, и все ее переживания вдруг показались чертовски глупыми.



Во-первых, скорее всего, она не увидит Николаса. Из предместий люди часто ездят в Лондон, но из Лондона в предместье едут только тогда, когда им там что-то нужно. Николасу незачем ехать в Гроув-Хиллл. Тетка, к которой он иногда приезжал, переехала в Девоншир к сестре. Так что вряд ли Алтее суждено столкнуться с ним на каком-нибудь углу. Да, но если они все-таки столкнутся, почему она должна выглядеть так, как будто эти пять лет иссушили ей душу? Да-да, конечно, это были пять самых долгих, самых одиноких лет в ее жизни, но признаваться в этом стыдно.

Она никогда больше не увидит Николаса, но если они случайно встретятся, она обязательно попытается хоть что-то разузнать!

Она отвернулась от витрины, и тут же ей с другой стороны улицы замахала Майра Хатчинсон. Разодетая, как на картинке из журнала мод, — коричневые брючки, оранжевый кардиган, а волосы блестят, как новенький пенни.

В школе это была худышка с бесцветными ресничками. Теперь ее не узнать. Теперь ресницы у нее темные, они красиво оттеняют серо-зеленые глаза; на щеках румянец, губы накрашены — она превратилась в привлекательную, жизнерадостную женщину. Пять лет как замужем, трое детишек.

На два года старше Алтеи, а выглядит на десять лет моложе.

Алтея отвернулась и пошла назад к парикмахерской Барриджа.

Глава 2


На Хай-стрит она столкнулась с мистером Мартином.

Она шла к автобусу мимо его офиса — «Мартин и Стедман, агенты по недвижимости», — а он как раз провожал какого-то, видимо состоятельного, клиента. Клиент двинулся навстречу Алтее, так что мистер Мартин не мог ее не заметить.

Мартин прислуживал в той церкви, куда ходила миссис Грэхем, и знал Алтею с детства. Два года назад он помог им с матерью сдать на лето свой дом, и они съездили на юг. Поездка вышла не слишком удачной, и у нее не было желания повторять этот эксперимент. Она поклонилась, сдержанно улыбнулась и хотела пройти мимо, но он сказал:

— О, мисс Грэхем, доброе утро! Какая удача, что я вас встретил! Можете уделить мне пару минут?

Она сказала: «Отчего же нет…» — и он затащил ее в дом, проведя через офис, затем по узкому коридору, ведущему в его личный кабинет. Дом был старый, два бестолковых лестничных пролета вели сначала вниз, потом в конце коридора вверх, но кабинет оказался вполне приличным. Его окна смотрели в сад, засаженный по старинке цветами.

Внутри несуразного мощного квадрата была разбита круглая клумба роз, за ней шли два бордюра из флоксов, петуний, гвоздик и гладиолусов, а между ними пролегла мощеная дорожка. Мистер Мартин считал себя великим садовником. Его собственный сад на вершине холма был прямо-таки образцовым, и ничто не радовало его так, как восхищенные возгласы прохожих.

Он расплылся в улыбке.

— Вероятно, вы удивлены тем, что я вас сюда зазвал.

— Вообще-то, да…

Он откинулся в кресле и сложил вместе ладони — жест профессионала, привыкшего вести доверительную беседу.

— Я, конечно, мог бы вам позвонить, но это было бы слишком официально… мм… если вы понимаете, что я имею в виду.

Она не понимала и потому промолчала. Выждав паузу, он продолжал:

— Так вот, у меня есть клиент, который подыскивает дом по соседству, и мне пришло в голову, что вас это может заинтересовать.

— Боюсь, что нет, мистер Мартин.

Что ж, он открыл карты, она внятно сказала «нет». Он нахмурился, пожевал губами и как ни в чем не бывало продолжал:

— Это мистер Блаунт с супругой. Она дама деликатная и, так сказать, с фантазиями, и поселок Гроув-Хилл ее очаровал. Она считает, что он очень хорош для здоровья, и она права. Как раз то, что ей нужно. Сейчас они живут в пансионе мисс Мэдисон, это на середине холма. Уверяет, что лучше Гроув-Хилла места не сыскать. Она говорит, что нигде ей так хорошо не спалось. Так что они настроились покупать. Вот я и подумал…

— О нет, мистер Мартин, мы не собираемся продавать дом.

— Нет? — удивился Мартин. — А ваша матушка сказала совсем другое. Вчера мы с ней перекинулись парой слов через забор. Я, проходя мимо, остановился полюбоваться вашими бегониями — смею заметить, они великолепны, — и миссис Грэхем определенно дала мне понять…

— Что она сказала, мистер Мартин?

Он умолк, припоминая.

— Вообще-то, ничего конкретного. Только не подумайте, что я воспринял это как нечто окончательно решенное.

Она просто посетовала, что ваш дом велик — в том смысле, что у вас слишком много с ним забот, и она сама не прочь бы его продать, если найдется выгодный покупатель.

Алтея слегка покраснела, и мистер Мартин пришел в восхищение. Он был человеком добросердечным и к тому же знал ее с десятилетнего возраста. Тогда она была еще румяной как яблочко, не то что теперь… а он любит, чтобы девушки были румяными. Он подозревал, что Алтее Грэхем тоскливо постоянно сидеть при больной матери. Конечно, миссис Грэхем очаровательная женщина, но у девушки должны быть друзья-ровесники. Она ровесница его Дульчи, а Дульчи месяц назад исполнилось двадцать семь лет. Обе его девочки рано вышли замуж. Разумеется, он скучает по ним, но у молодой женщины должен быть свой дом, муж, дети. Он посмотрел на Алтею, у которой ничего этого не было, и сказал:

— Мистер Блаунт готов хорошо заплатить.


Когда Алтея подошла к дому, миссис Грэхем потихоньку ковырялась в саду. Был теплый солнечный день, прохожие останавливались, чтобы через забор полюбоваться бегониями, и миссис Грэхем было приятно думать, что их восхищение распространяется не только на цветы. Сад — самый выигрышный фон для женщины. Седина у нее почти не заметна, цвет лица и фигура прекрасно сохранились. Мысленно она рисовала свой портрет — изящная, хрупкая дама среди цветов.

Она вошла в дом вместе с Алтеей, на ходу рассказывая, кто проходил мимо и что говорил.

— А Харрисоны и мистер Снед придут на бридж. Так что испеки пирог и хорошенькие маленькие булочки. Приятно будет посидеть в саду. «Санглим» купила? Интересно, успею я помыть голову и уложить волосы? Сделаем это до ленча, потому что после ленча я буду отдыхать.

— Мама, ленч нужно сначала приготовить. Может, ты сама помоешь?..

Наступила пауза, после которой миссис Грэхем с мягкой укоризной сказала:

— Иногда ты не очень деликатна, дорогая. Нехорошо все время напоминать мне, что я для тебя обуза.

— Мама, ну что ты…

— Ничего, дорогая, — миссис Грэхем храбро улыбнулась. — Все замечательно, я не жалуюсь. Просто миссис Харрисон все умеет вывернуть наизнанку, а тут у нее будет хороший повод. Как я хочу испробовать «Санглим»! Но, конечно, для тебя главное — ленч. — Внезапно она широко улыбнулась. — У меня есть идея, дорогая! Мы все успеем, если не будем долго раскачиваться. Все-таки займемся моей головой, это очень важно. Знаешь, в субботу у миссис Джастис вечеринка с коктейлями, и я не хочу откладывать пробу «Санглима» на последний момент. Вдруг он мне не подойдет? Так что сделаем это сейчас. А на ленч можно приготовить омлет и доесть вчерашний пирог! Он у тебя очень хорошо получился, но гостям все равно его не хватит. Так что поторопись, дорогая, поторопись, и увидишь, что у нас все прекрасно получится!

Проба «Санглима» прошла успешно. И только во время укладки густых светлых волос Алтея наконец спросила:

— Что такое ты сказала мистеру Мартину? Почему он решил, будто мы продаем дом?

Миссис Грэхем рассеянно сказала:

— Мистеру Мартину… Дорогая, думаю, эта бигуди плохо держится. Придется переделать.

Алтея сняла бигуди и закрутила прядку чуть крепче.

— Да, мистеру Мартину. Он, проходя мимо, похвалил наши бегонии, и ты, похоже, намекнула ему, что мы желаем продать дом.

Миссис Грэхем в ручное зеркало разглядывала бигуди на затылке.

— Знаешь, я уже не раз думала… за дома сейчас дают очень хорошую цену.

— Нам придется покупать новый дом, и за него тоже спросят хорошую цену.

— О, но совсем не обязательно сразу же что-то покупать. Я хотела бы попутешествовать. В круизе встречаешь иногда очаровательных людей. Харрисоны в прошлом году ездили и остались очень довольны. Уезжали на всю зиму и вернулись только весной. Представляешь, как это было бы восхитительно!

— Харрисоны могут себе это позволить. А мы нет.

— О, но мы получим деньги за дом.

— А на что будем жить, когда истратим капитал?

— Но дорогая, на что люди живут? Все так делают, Харрисоны годами так делают, она мне говорила. Предположим, мы тратим пятьсот фунтов в год. Я не знаю, но предположим. Не знаю, сколько процентов мы сейчас получаем, но когда заплатишь налоги, остается так мало, как будто мы ничего и не получали, — вот и нужно отправиться в круиз. Понимаю, дорогая, что тебя и так все устраивает.

Ты больше меня выходишь из дому, а я… я временами уверена, что стала бы гораздо лучше себя чувствовать, если бы могла немного развеяться, уехать из Гроув-Хилла. Элла Харрисон тоже говорит, что мне нужно встречаться с новыми людьми и вести более светскую жизнь. Она говорит, я еще вполне молодая женщина. Мне было всего семнадцать, когда я тебя родила; так что она даже не верит, что тебе двадцать семь лет.

Алтея коротко засмеялась.

— Это что же, комплимент мне?

Миссис Грэхем самодовольно улыбнулась.

— Нет, дорогая, боюсь, что нет. Просто ей не верится, что у меня такая взрослая дочь. Она думала, что твой отец раньше был женат и что ты — моя падчерица. Смешно, конечно, но я могу понять, почему она так решила.

Алтея посмотрела в зеркало на их с матерью отражения.

Миссис Грэхем даже в бигудях и зажимах выглядела красивой. Легенда о замужестве в шестнадцать лет была, конечно, слишком экстравагантной. Ей был двадцать один год, через год родилась Алтея, и сейчас миссис Грэхем было сорок восемь. Она отлично знала, что Алтее это известно, но упрямо отодвигала год свадьбы на пять лет назад.

К сожалению, дальше отодвинуть дату свадьбы было никак нельзя, ведь Алтея выглядела даже старше своих лет. Надо заставить ее заняться собой — подкрутить волосы, подкрасить лицо. Когда-то она была очень мила, ее даже называли красавицей. Правда, миссис Грэхем такой тип красоты был не по вкусу. Мужчины предпочитают блондинок, и их можно понять. Однако у Теи правильные черты лица, и если бы она соизволила немного поработать над собой, могла бы скинуть лет пять-шесть. Конечно, в Гроув-Хилле это бессмысленно, здесь полно ее одноклассниц, но в круизе, среди новых знакомых, миссис Грэхем могла бы ссылаться на «мою юную дочь» и с улыбкой отмечать, что девушки всегда хотят выглядеть очень взрослыми и серьезными, когда они только что закончили школу. Некоторое время она предавалась этим сладостным мечтам, потом вернулась к мистеру Мартину.

— Думаю, я приглашу его к нам домой. Он же знает, что у меня нет сил самой ехать в город, в его контору.

Алтея уже закончила ее завивать и как раз доставала посуду из сушилки.

— Зачем он тебе нужен? — обернувшись, спросила она.

— Дорогая, хочу попросить его назначить приличную цену за дом.

Внезапно Алтею осенила одна мысль. Она гнала ее прочь, но мысль упрямо возвращалась. Миссис Харрисон наверняка сказала матери, что Николас Карей вернулся из дальних краев, где пропадал целых пять лет! Это ничего не меняет, не может ничего изменить, но ее мать, возможно, думает иначе. Не в этом ли кроется причина ее неожиданного интереса к путешествиям? Она сказала чуть резче, чем собиралась:

— Я с ним сегодня виделась и сказала, что мы не собираемся продавать.

Миссис Грэхем вспыхнула и, вся задрожав, развернулась на туалетном пуфике.

— Ты мне ничего не говорила!

— Не хотела зря беспокоить.

— Ты не рассказала, потому что знала, что я на это скажу!

— Мама… пожалуйста…

— Ты знала, что я хочу его продать! Ты знала, что я хочу отсюда уехать, потому что этот дом довел меня до инвалидности!

— Мама!

— Ты думаешь только о себе! По-твоему, я не знаю, почему ты не хочешь уезжать? Совсем недавно ты бы запрыгала от радости, а теперь тебя отсюда не вытащишь.

Еще бы! Ведь вернулся Николас Карей! — Она визгливо засмеялась. — Неужели ты настолько не знаешь мужчин?

Да он и не взглянет на тебя! Дорогая, неужели ты на что-то еще рассчитываешь, глупышка? Целых пять лет! — Она снова захихикала. — После тебя у него наверняка была дюжина девушек! Такова мужская натура. Когда ты последний раз смотрелась в зеркало? Элла Харрисон сказала, что он вернулся, и я сразу подумала, что он тебя просто не узнает!

— Мама, ты доведешь себя до приступа.

Этот довод был ее единственным оружием. Если бы она ей ответила, если бы позволила себе разозлиться на ее выпад, все закончилось бы как обычно: мать испугалась бы той бури, которую сама же подняла, стала бы задыхаться, то хватала бы ее за руку, то отталкивала от себя. Потом в ход пошли бы лекарства, постель, вызов врача. Так бывало много раз, и Алтея хорошо знала роль, отведенную ей в этом спектакле, мать устраивала его так часто, что она играла уже автоматически: понижала голос, избегала всего, что могло показаться матери обидным, в нужный момент подавала ей нюхательную соль и прочее, а когда чувствовала, что больше ее услуги не требуются, тихонечко уходила.

На этот раз миссис Грэхем устроила не слишком серьезную сцену, потому что помнила о бридже с Харрисонами и мистером Снедом. Для них она сделала прическу и не хотела, чтобы зря пропал ее «Сантим». Поэтому она, чуть выждав, прижала руку к сердцу, вздохнула, закрыла глаза и почти шепотом произнесла:

— Я слишком слаба для подобных разговоров, дорогая, пора бы тебе это знать. Помоги мне хотя бы добраться до кровати.

Этим, конечно, дело не кончилось: надо было принести соль, взбить подушки, подать халат — «нет, дорогая, лучше тот, голубой». Потом пришлось принести грелку, расправить одеяло, опустить жалюзи, выслушать, что говорит доктор Баррингтон в подобных случаях, и напоследок многозначительное заявление: «Сейчас все пройдет, надо только немного полежать в полной тишине», — и заблудшей дочери милостиво позволили отправиться на кухню — печь пирог к чаю.

Глава 3


Миссис Грэхем быстро оправилась и от души наслаждалась обществом гостей, чаем и бриджем. «Сантим» превзошел все ожидания, и к тому же ей пришлось признать, что Тея талантливая парикмахерша. Мягкие золотистые волны спереди и локоны сзади — просто великолепно! Вот бы она так же позаботилась о своих волосах. В юности у нее были густые каштановые волосы и слегка вились — это так удобно для укладки. Жаль, что она потеряла вкус к красивым платьям, как будто ей уже сто лет. Надо будет немного ее раззадорить, пусть подмолодится, чтобы не было заметно, что ей скоро тридцать. Смешно даже представить, что у нее тридцатилетняя дочь!

Игра в бридж шла под непрерывный разговор. Партнерами миссис Грэхем были мистер Харрисон, низенький, подавленного вида мужчина, который явно дозрел до того, чтобы восстать; мистер Снед, сухопарый седой господин; и миссис Харрисон, миловидная дама с живыми манерами.

Для нее бридж был лишь поводом собрать за столом трех человек, которые станут ее слушать. Алтея не раз удивлялась, как они это терпят, но все игроки, кажется, были довольны друг другом, ели ее пирог и похваливали. Когда она собралась уносить чайный поднос, миссис Харрисон сказала:

— Николас Карей? Да, я же тебе говорила. Тея, не тот ли это твой дружок, который куда-то скрылся на долгие годы, еще до того, как мы переехали в Гроув-Хилл? Должно быть, в какое-то жуткое захолустье! Мне говорили, что он был твоим дружком. Все-таки со стороны мужчин это бессердечно — бросать нас, а потом исчезать совсем. Но я всегда говорю: в море полно рыбы, только лови! Я сказала твоей маме, чтобы она срочно увезла тебя отсюда — скорее в круиз!

Алтея толчком открыла дверь и вышла, но когда вернулась за подставкой для пирога, они все еще говорили о Николасе.

— Я всегда считала его распущенным, — услышала она реплику матери.

Миссис Харрисон засмеялась.

— Таковы почти все молодые люди. А те, что сделают исключение, — чересчур нудные. Сама-то я видела его только один раз. Его тетка, Эмми Лестер, — какая-то родня Джеку, кузина. Я всегда говорила своему мужу, что он обязан был на ней жениться, правда, Джек?

Мистер Харрисон сказал: «Да». Было видно, что его не мучают горькие сожаления по этому поводу.

— Они подходили друг другу на все сто процентов, — весело болтала миссис Харрисон. — Прошу прощения, но я не стала настаивать. С чего бы? И в конце концов, мы с Джеком тоже совсем неплохо ладим. А кузина итак его любит: мы получили дом Эмми. Там у нее на чердаке осталось много вещей Николаса, она просила их не выбрасывать, так что теперь я жду, что он приедет разбираться. Тея, обязательно зайди, чтобы с ним повидаться.

Каждый раз, когда миссис Харрисон к ним приходила, Алтея все больше убеждалась в том, что она на редкость вульгарна. Взяв подставку, Тея отправилась мыть посуду, изо всех сил стараясь не подать виду, что торопится покинуть эту компанию.

В гостиной Харрисон неверно сдал карты и принялся тасовать их заново. Миссис Грэхем, понизив голос, доверительно сообщила, что Николас вел себя неподобающе, и она уверена, что Алтея больше не захочет с ним видеться.



— Знаете, между ними ничего не было, юношеский роман. Но все-таки, Элла, я думаю, что лучше не напоминать ей о нем. Она ведь тогда была совсем еще девочкой.

Миссис Харрисон уклончиво сказала, что у нее лично сердце было разбито не меньше шести раз, причем до того, как ей исполнилось пятнадцать. Обсудив это, обе дамы взяли карты и продолжили игру.


На следующее утро миссис Грэхем позвонила Мартину.

Он сразу узнал ее высокий, мелодичный голос.

— О, мистер Мартин, это вы? Какое счастье! Мне нужно с вами поговорить. Да, насчет дома. Как я понимаю, вы вчера разговаривали с моей дочерью, и она ввела вас в заблуждение — не нарочно, конечно, но ведь так легко неумышленно создать ложное впечатление! Когда она рассказала мне о вашем разговоре, я поняла, что именно это и случилось. Конечно наш дом очень хорош, и мы хотим получить за него хорошую сумму.

Отметив про себя явное несовпадение во взглядах матери и дочери, мистер Мартин вкрадчиво заметил:

— О да, миссис Грэхем, я понимаю. Я уверен, что мистер Блаунт предложит приличную цену. Кажется, он в полном восторге от дома, как и его жена.

Ее голос стал чуть более резким.

— А я не знала, что уже поступило предложение.

Мартин продолжал увещевать.

— Ну что вы, об этом пока речи не было. Просто он сказал, что они с женой прогулялись по Бельвью-роуд и, увидев ваш дом, были очарованы. Им нравится, что дом угловой, нравится сад. Никаких конкретных предложений он не делал, но у меня сложилось впечатление, что они готовы дать хорошую цену.

— Что вы считаете хорошей ценой, мистер Мартин?

— Дом номер двенадцать в свое время ушел за пять пятьсот, но это было несколько лет назад, с тех пор цены упали.

Миссис Грэхем звонко рассмеялась.

— О, мистер Мартин, но дом под номером двенадцать не идет ни в какое сравнение с нашим!

— Ах, вы правы, но тогда еще не было домов Форстера. С его современными технологиями он строит такие дома, с которыми не могут равняться старые.

— Все говорят, что их строят кое-как.

— Ну-ну, миссис Грэхем, это большое преувеличение — смею вас заверить. Мне точно известно, что эти дома построены очень добросовестно и качественно.

Но ее нисколько не интересовала недвижимость, выброшенная на рынок обнищавшим лордом Форстером. Она раздраженно сказала:

— Сколько заплатит мистер Блаунт? Если он не называл цену, откуда мне знать, приемлема она или нет? Мы хотим поехать в круиз, но когда вернемся, нам нужно будет на что-то жить. Дочь считает меня непрактичной, но я как раз все продумала! И считаю, что круиз будет полезен нам обеим.

Нам нужна перемена обстановки, новые знакомства. Надоело каждый день видеть одних и тех же людей. Я устала смотреть, как они проходят мимо меня!

Мартин был как раз одним из тех, что каждый день проходили под ее окнами. И уже в который раз он подумал, что Алтее Грэхем приходится несладко. Ей бы действительно было полезно уехать, причем лучше всего одной, без матери.

Голос миссис Грэхем опять стал ласковым и мелодичным.

— Так что вы уж выясните, пожалуйста, какую цену он предлагает. — Щелчок в трубке показал, что она закончила разговор.

Во время этого разговора Алтеи дома не было, но в два часа, когда мистер и миссис Блаунт пришли осматривать дом, была. Ее это неприятно поразило, и она поспешила дать отпор.

— Извините, я еще вчера сказала мистеру Мартину, что мы не думаем продавать дом.

Мистер Блаунт, плотный, краснощекий мужчина, источал самодовольство удачливого толстосума. Он взял под руку понурую вялую жену и провел мимо Алтеи в гостиную. Выгнать их можно было только откровенной неучтивостью.

— Ай-ай-ай, какая жалость. Агент уверял, что вы миссис Грэхем? — У мистера Блаунта был раскатистый бас.

— Я мисс Грэхем.

Он просиял.

— А, тогда понятно! Мистер Мартин сказал, что он разговаривал с миссис Грэхем. Я могу с ней увидеться?

— Моя мать отдыхает.

— Ну надо же, какая жалость! Насколько мы поняли, она готова рассмотреть варианты… Раз уж мы здесь, надо все изучить. В сущности, это жена вбила себе в голову, что хочет жить здесь. Мы объездили всю округу, все искали, где бросить якорь — после того, как я вышел в отставку. Представьте, везде что-нибудь было ей не так: то вода, то почва, то высоко, то низко — всегда ее что-то не устраивало. А врачи заладили одно: "Пусть делает, что хочет.

Не перечьте ей, а то пожалеете". У нее очень интересное заболевание. Врачи его как-то называли, но очень мудрено, я их языка не понимаю. Вы, наверное, тоже. Короче, если она чего-то захочет, надо ей это дать, а если очень захочет, то дать немедленно. Вот и с этим домом: мы проходили мимо, она только посмотрела — и захотела его получить. Правда, Милли?

Миссис Блаунт совсем утонула в глубоком кресле. Вся она, от соломенных волос до плохо начищенных туфель, была какая-то вялая и заторможенная. Скорчившись в кресле, она бледными водянистыми глазами смотрела куда-то мимо Алтеи. Похоже было, что такое существо вообще не в состоянии чего-то желать. Она разлепила почти белые губы и сказала:

— Да-да.

Тоном, которым говорят с упрямыми детьми, Алтея сказала:

— Извините, но мы не намерены продавать.

В этот момент дверь отворилась. В проеме стояла миссис Грэхем собственной персоной. Нельзя было придумать более разительного контраста с вялой понурой миссис Блаунт. Свою немощность миссис Грэхем умела преподнести очень элегантно, продумав каждую деталь: от красивой прически до серых замшевых туфель в тон платью. Правда, на ней была шаль, как непременный атрибут всякой болезненно-слабой страдалицы, но шаль воздушная, легкая как облако — пастельные розовые, голубые и сиреневые тона бросали нежные блики на лицо и подчеркивали голубизну глаз.

— Дорогая, я услышала голоса… О! — Она осеклась.

Мистер Блаунт двинулся к ней, протянув руку.

— Миссис Грэхем, позвольте представиться, я мистер Блаунт, а это миссис Блаунт. У нас есть ордер на осмотр дома, но возникло некоторое недоразумение. Мисс Грэхем…

Миссис Грэхем благожелательно улыбнулась.

— О да, я сегодня утром немного поболтала с мистером Мартином. Тея, дорогая, надо было тебе сказать, но совершенно вылетело из головы. Я не думала, что он так быстро все устроит. Ты могла бы проводить их по дому? — Она кинула на Блаунта молящий взгляд. — Врач запретил мне подниматься по этой лестнице больше одного раза в день.

Устраивать сцену перед посторонними было немыслимо. Алтея провела их по дому. В каждой комнате мистер и миссис Блаунт говорили два слова: «Очень мило». Сказав это в четырех спальнях, в ванной, на кухне, в столовой и гостиной, они вышли в сад, где два красочных бордюра и полоска зеленой травы тянулись вверх к зарослям кустарника и садовому домику. Склон холма действительно был крут, и миссис Грэхем решила, что он ей не под силу. Алтея испытывала почти благодарность за это ее решение, хотя ей и было совестно. Наверху оказалось уединенное, заброшенное место. В доме же не было такого места, где бы ей не был слышен звонкий, нарочито-ласковый голос матери или ее призывный колокольчик, — которые не умолкали, вечно что-то требуя.

Мистер Блаунт все осмотрел. Было очевидно, что он не отличает дельфиниум от флокса, а гвоздику от ноготков, но его все восхищало. Восхитился он и садовым домиком — действительно, как и сообщил ему Мартин, эта постройка была гораздо старше самого дома. Раньше такие домики назывались павильонами. В те дни, когда Гроув-Хилл был еще лесистым холмом, из такого павильона приятно было озирать поля, сбегавшие к реке. У Алтеи павильон был связан с сокровенными воспоминаниями, и поэтому она была рада, что мистер Блаунт не стал заходить, заявив, что в этих павильонах всегда сквозняки, а миссис Блаунт должна остерегаться сквозняков.

Когда они ушли, она вернулась в сад и долго сидела в павильоне.

Глава 4


Николас Карей поехал в Гроув-Хилл, потому что там осталось много его вещей, и нужно было их разобрать. Когда он вспоминал о них в последние годы, то думал, что Эмми Лестер забрала их с собой при переезде или выбросила на помойку. Но нет — в письме, в котором она поздравляла его с возвращением в Англию, говорилось, что весь чердак в старом доме забит его вещами. «Ты ведь знаешь, дом купили Харрисоны, наши дальние родственники, и Джек Харрисон уважил мою просьбу, оставил все как есть. Его Эллу я знаю мало, но подозреваю, что она будет рада, если ты приедешь и сам решишь, что оставить, а что выбросить. У нас здесь не так много места, но кое-что мы сможем сохранить».

Он читал письмо, и перед глазами вставала Эмми — добрая взбалмошная тетушка с сердцем мягким, как масло.

Но при этом отнюдь не дура, в людях она разбиралась:

В строчках, относящихся к Элле Харрисон, он почувствовал некий подтекст, а когда с ней познакомился, то убедился: Эмми видела ее насквозь, и то, что она сумела рассмотреть, категорически ей не нравилось.

Странное это ощущение — спустя годы снова попасть в знакомые места. Как будто из небытия выходит тот человек, каким ты был, когда жил здесь раньше. Вообще-то это уже не ты, потому что ты отсюда уехал. Любови и увлечения, печали и отчаяния — они уже не твои, годы затуманили память о них, они больше не радуют и не огорчают.

Но когда снова оказываешься здесь наяву, проходишь по старым улицам, видишь знакомые места, то туман рассеивается. Николасу вдруг вспомнилось одно стихотворение, и он тихо прошептал:


Над городом серым — серый туман,

Туман давних лет, туман моих слез.

Здесь призраки бродят и шепчут о том,

Что наши надежды ветер унес.


Харрисоны предложили ему переночевать, он и остался. Позже он говорил себе, что письмо тети Эмми должно было его насторожить, надо было сослаться на то, что он очень занят, и в тот же вечер уехать. В Элле Харрисон было сосредоточено все, что он терпеть не мог в женщинах. Вон что сталось с Джеком — бедняга уже поплатился своей душой! Как Николас понял, они ездили в какой-то бурный круиз, и для Джека каждая минута этого круиза была мучением и горькой отравой.

— Мы грандиозно развлекались! Толпа веселых людей!

Мария Пасторелла, кинозвезда! Ресницы в полметра! Фигура — умереть и не встать! Ее теперешний муж — богач из Южной Америки! У него такое имя, что никто не мог его выговорить, и мы называли его Дада! Ох уж эти южноамериканцы! Что он иногда нес! Он ко мне относился очень тепло, Только ко мне, и его жене это очень не нравилось!

Как мы веселились, напропалую! Я теперь всем друзьям говорю: отправляйтесь в круиз, не теряйте время зря!

Она обратилась к мужу, сидевшему в другом конце комнаты:

— Джек, я полагаю, Грэхемы продадут свой дом и поедут! Винифред прямо дрожит от нетерпения! Говорит, покупатель, который осматривал их дом, в диком восторге!

Предложил пять тысяч, она отказалась, а теперь… теперь он дает целых шесть!

Она снова повернулась к Николасу.

— Кстати, ведь вы их знаете? — лукаво спросила она. — И, по-моему, очень хорошо знаете! — Она захихикала.

Он терпеть не мог такую манеру. — Ничто не умирает так намертво, как старая любовь, верно? Но бедная девушка с тех пор так и сидит в девках, скоро уже заплесневеет! Не повезло ей. А раньше она, наверное, была очень даже ничего?

Осмелев за укрытием из развернутой газеты, а может, из-за присутствия в доме другого мужчины, Джек сказал:

— Она и сейчас очень симпатичная.

Смех Эллы на этот раз был не таким беззаботно-звонким.

— Ну, знаешь, Джек! Мужчины — это все-таки нечто!

Она же совсем опустилась, но вкусы у всех разные. Конеч" но, Винифред превратила ее в рабу, только они этого не показывают.

Николас сказал, что хотел бы пойти на чердак и наконец-то заняться разборкой своих вещей.

Он сам удивился своей вспышке злости. Раньше у него такое бывало, но за пять лет скитаний он научился держать себя в руках. Когда темперамент давал себя знать, он немедленно «опускал шторы и запирал ставни», пока гнев не улетучивался. Он бывал в таких местах, где природная горячность могла стоить жизни. Он ходил по чужим дорогам, соблюдал чужие обычаи, поддерживал чужие компании, все чужое…

Элла вела его к лестнице на чердак, не подозревая о том, с каким удовольствием он бы ее сейчас придушил. А он красивее, чем на фотографии, которой так гордится его тетка. Стройный, загорелый — как раз таких она любит. Элла была в восторге и не сомневалась, что он тоже восхищается ею. Она, конечно же, в его вкусе — яркая, с роскошными волосами, вся в кудряшках. Она была очень довольна и собою, и Николасом.

При виде того, сколько вещей он, оказывается, запихал на чердак, Николас ужаснулся. Только вещи матери занимали три сундука. Помнится, некоторые из них очень ценные. Все старательно уложено. Раньше он думал, что будет разбирать их вместе с Алтеей. В огромной коробке лежали шерстяные одеяла, Эмми следила за ними и каждый год перекладывала камфорой. В последний раз специально для этого приезжала из Девоншира. В отдельном ящике лежало постельное белье. Стояли связки книг. Были и картины — портреты дедов и прадедов. Он узнал очаровательную даму времен регенства, в муслиновом платье, с голубой лентой в волосах. Что ему с ней делать? Что делать со всем этим? Оставить пылиться на чердаке у Эллы Харрисон? Он словно чувствовал, что им тут лучше, чем внизу, в обществе теперешней хозяйки дома.

Он поднял крышку очередного ящика и увидел фотоальбом, придавивший груду писем и бумаг. Надо бы все это просмотреть, но где и как? Мысль о том, чтобы задержаться у Харрисонов подольше, привела его в ужас. Жуткая баба! Бедняга Джек при ней как раздавленный червяк.

Но где же ворошить это барахло, если не здесь? Его нельзя перетащить в отель, нельзя отвезти в Девоншир. Тетя Эмми не переживет, если он начнет уничтожать фотографии троюродных сестер. А что еще прикажете с ними делать? Он полагал, что три четверти писем и бумаг тоже придется разорвать. Он решил разбираться на месте.

В углу он заметил пустую бельевую корзину — в нее можно складывать то, что пойдет на выброс. Он заполнил корзину уже на треть, когда взял в руки потрепанную книгу — что-то про технику. Из книги выпали фотокарточки и рассыпались по полу. Фотокарточки были много моложе книги, лет на семь. Говоря точнее, им было шесть лет, и он сам их снимал. На всех была Алтея Грэхем: в саду здесь, в саду возле дома Грэхемов. Среди этих пяти фотографий одна была совсем плохая: Алтея держит на коленях кота Птолемея. Птолемей очень не любил фотографироваться, а уж если Птолемей что-то не любил, он бурно выражал свое возмущение. Фотография вышла плохой потому, что Алтея изо всех сил старалась не смеяться, Эмми кричала ей: «Перестань!», а кот царапался и орал, как только Николас брался за фотоаппарат. Сцена встала перед ним как живая: Эмми в сарафане, с перепачканными землей руками, Алтея в зеленом полотняном платье. Вообще-то глаза у нее рыжевато-серые, но из-за зеленого платья и зелени сада они казались такими же зелеными, как у Птолемея. Фотокарточка очень плохая, и все же в корзину она не полетит. Да и все карточки плоховаты, ну и что? Главная задача фотографии — настроить память на то, чтобы воскресить в воображении давний забытый образ.

Он еще долго смотрел на них. В каком-то порыве чуть не порвал. Воскрешение мертвых — греховный обряд, и он в нем не участвует. В конце концов он положил их в записную книжку и принялся рвать письма от дяди, которого не любил за то, что тот был его опекуном. Мимолетная мысль, что теперь дядя послужил козлом отпущения, улучшила настроение.

Чем больше он рылся в вещах, тем больше удивлялся поразительной людской привычке обрастать барахлом. После пяти лет странствий это казалось чистым безумием.

А на следующий день выяснилось, что его ждут на вечеринке с коктейлями у миссис Джастис. Харрисоны уже сказали, что приведут с собой Николаса. Вдобавок и сама миссис Джастис позвонила, поговорила с ним о славных прошлых деньках, о Софи и ее благоверном, о внуках, особенно о последних, о недавно родившихся близнецах, и право, дескать, как приятно будет снова встретиться. Миссис Джастис всегда ему нравилась, такая большая и энергичная женщина, она несколько напоминала бульдозер, но добродушный бульдозер, который давит добротой, энтузиазмом и полезными советами. Рыжая Софи была резвой девчушкой, умудрялась держаться выше сплетен. Сейчас она верховодит семьей, кажется в Вест-Индии. И у Софи целая орава детей!

Николас вдруг почувствовал, как он постарел.

Глава 5


Не каждого странника дома встречают с восторгом. Когда ты несколько лет не видел сводного брата, с которым и раньше-то не ладил, ты не можешь встретить его с радостью, как блудного сына. Когда Фред Уорпл вошел в офис, у мистера Мартина вытянулось лицо. Он любил свою мачеху, она была хорошей женой его отцу и хорошей матерью ему и Луизе. Но что касается ее сына от первого брака, Фреда, то о нем лучше не говорить. Дома он выкаблучивался, в школе плохо учился. Он был довольно шустрый малый, но на него нельзя было положиться. Старый Мартин взял его к себе на работу, но из этого не вышло ничего путного. Фред завербовался на военную службу, через полгода его комиссовали, и он исчез. Мать извелась, не зная, где он и почему не пишет, однако у Мартина было такое чувство, что чем меньше он будет наводить справки о Фреде, тем лучше для всех. И вот он сам заявился — цветущий, в сверхмодном костюме, а уж галстук и платок такие, что у своих клерков Мартин бы этого не потерпел.

— А, Фред. Мать видел?

Мистер Уорпл кивнул.

— Живу у нее. Валяй, Берт, говори, что ты рад меня видеть. Или не рад?

— Смотря по обстоятельствам.

— Каким?

— Будешь ли ты доставлять ей беспокойство.

Фред засмеялся.

— Все равно ты доволен, доволен! Ладно, скажу тебе одну вещь: она рада. Плакала и целовала меня так, как будто я привез ей королевские сокровища. Можешь не беспокоиться, я вернулся не для того, чтобы сесть вам на шею.

— Это хорошо.

Мистер Уорпл сменил тон.

— Но-но, будь поприветливей! Я очень хорошо устроен — за границей нажил приличное состояние. Вот решил вернуться на старые места, повидать дражайших родственников. Нельзя же быть вечным бродягой, я решил остепениться: купить дом, завести жену, детей и все такое. У тебя найдется что-нибудь подходящее?

Мартин колебался. Ему не хотелось иметь что-либо общее с тем, чем занимался Фред. Может, он сделал деньги — лучше не спрашивать как, — может, решил осесть, жениться.

Мать будет счастлива, но сам Мартин не хотел иметь к этому отношения. Он неуверенно сказал:

— Ну что ж, можно что-нибудь присмотреть. Только теперь за маленькие дома запрашивают большие цены. Чем меньше дом, тем больше цена.

Фред Уорпл засмеялся.

— Маленькие мне не нужны. Мне нужно четыре-пять спален, две гостиные и хороший сад, такие вот дела. В Гроув-Хилле домов навалом. Мать говорит, сам ты забрался на самую гору. Хилкрест-роуд, кажется? Красиво, и ветерком обдувает. Хочешь иметь такого соседа, как я?

Мартин промолчал, но его лицо говорило без слов.

Меньше всего он хотел иметь под боком такую темную личность, как этот его названый братец.

Глядя на него, мистер Уорпл даже рассмеялся до слез.

— Что, недостаточно респектабелен для тебя? Подожди, еще узнаешь! Как насчет Бельвью-роуд? Там позади домов хорошенькие садики. В садоводстве я дока, ты даже удивишься! Мне кто-то сказал, что угловой дом продается.

— Кто сказал?

— А кто-то. Я пошел, посмотрел на него с улицы, но там вроде никого не было.

— Там, конечно, живут, но эти люди не хотят продавать дом.

Фред Уорпл присвистнул.

— Сколько они просят?

— Они не продают.

— Набивают цену?

Мартин вскинул брови.

— Им предлагали очень хорошую цену, но они отказались.

— Не скажешь, сколько им давали?

— Нет.

— Три тысячи… четыре… пять… шесть… Не хочешь же ты сказать, что они ответили «нет» на семь тысяч?

После каждой цифры он делал паузу, устремив близко посаженные глаза на сводного брата. Когда он достиг финальной суммы, Мартин твердо сказал:

— Ничего подобного я не говорил.

— Но послушай, Берт, это же нелепо. Какой псих предложит за этот дом семь тысяч? И какой псих откажется?!

Послушай, не хочешь говорить, сколько дает тот тип, — не надо. Все, что я хочу сказать, — это что я даю на сотню больше. Идет?

Мартин внимательно посмотрел на него. Не пьян и, похоже, говорит всерьез. Говорит беспечно, но он всегда был таким. Однако вон как вцепился в свои колени, даже костяшки пальцев побелели. Фред что-то задумал, и что бы это ни было, солидная фирма «Мартин и Стедман» не будет принимать в этом участия. Он так ему и сказал:

— Послушай, Фред, я не знаю, к чему ты клонишь, и не хочу знать. Я не могу иметь двух клиентов, копающих под один и тот же дом, тем более если один из них — мой родственник. Так бизнес не делается. — Ему не удалось продолжить, потому что Фред расхохотался.

— Ладно, ладно, не мельтеши! Просто я хотел дать шанс твоей фирме, вот и все. Не хочешь, им займется Джонс, его контора на этой же улице. — Он встал, оттолкнув стул. — Что ж, рад был повидаться, Берт. Все-таки здорово, что я буду жить у тебя по соседству, скажи? Пока! — И он ушел, что-то весело насвистывая.

Мистер Уорпл решил прогуляться по Хай-стрит. Улица почти не изменилась. Появился новый кинотеатр, у некоторых магазинов другие названия, но в целом все по-прежнему: солидный центр города, где солидные люди делают солидные покупки. Все чинно-благородно, никаких неожиданностей…

И тут он увидел… Эллу Харрисон! Она разглядывала витрину, потом повернулась и оказалась с ним нос к носу, так что ему достаточно было сделать шаг, чтобы ее поцеловать.

Он чуть так и не сделал, но, сдержавшись, только воскликнул: «Элла!» Она вскрикнула: «Фред!» — и оба замерли, пожирая друг друга глазами. Нет, жизнь не потрепала ее, она осталась красивой женщиной, которая умеет себя подать. Взбитые волосы, броский макияж и экстравагантный костюм — то, что надо.

— Фред! Каким ветром тебя занесло?!

Он улыбнулся ей. Раньше эта улыбка приводила ее в восторг. Она и сейчас показалась ей восхитительной. Эта дерзкая манера смотреть прямо в глаза.

— Попутным!

— Что ты здесь делаешь?

— Навещаю мамочку, как полагается примерному мальчику.

— Хватит врать!

— Хочешь верь, хочешь нет, но именно это я и делаю.

Разве я не говорил тебе, что родом отсюда?

— Нет.

— Может, не говорил, но это так. А еще, да будет тебе известно, у меня есть жутко респектабельные родичи. Например, через два дома отсюда контора по продаже жилья — «Мартин и Стедман, агенты по недвижимости». Так вот, Берт Мартин — мой брат!

— Неужели брат? — Ее голос недоверчиво зазвенел.

— Ну да, правда, так сказать, названый. Мамуля вышла замуж за его папулю, и получилась счастливая семейка!

Я даже работал в этой полусдохшей фирме.

Элла Харрисон быстро пришла в себя. Им нельзя стоять посреди Хай-стрит, где на них может наткнуться любой знакомый. Например, одна из мисс Пим — упаси боже! И в этот момент она увидела — кого бы вы думали?

Мейбел, старшую из сестер, самую пронырливую! Она стояла на другой стороне улицы, собираясь переходить.

Элла торопливо сказала:

— На углу Сефтон-стрит есть неплохое кафе. Пойдем выпьем кофейку, там и поболтаем.

Раз она увидела мисс Пим, та ее уж точно увидела. Все мисс Пим для того и ездят на Хай-стрит, чтобы увидеть все, что их не касается. Мало что укроется от их настырных глаз.

Мейбел пробежалась взглядом вдоль дороги. Она уже успела отметить, что на миссис Харрисон новый и, вероятно, очень дорогой костюм, и тут та вдруг повернулась и поздоровалась с каким-то чужаком. Что он чужак сомнений не было, потому что никто в Гроув-Хилле так не одевается. Но для миссис Харрисон-то он совсем не чужой, о нет! Как он на нее смотрит! Что ж, она скажет сестрам, что взгляд у него вовсе не был приличным — он был наглым, вот что она им скажет.

И тут ее наблюдения были прерваны, потому что прибыл автобус, из него высыпали пассажиры, приехавшие с холма, да еще мебельный фургон вынырнул из-за угла и загородил остальную часть обзора. Совсем не видно, что делается на той стороне, какая жалость! Эта вертихвостка миссис Харрисон (все мисс Пим пользовались словечками времен своей юности) и крикливо одетый мужчина стояли очень близко друг к другу и явно вели интимный разговор!

Когда она рассказывала об этом сестрам Нетти и Лили, она применила именно это определение. «Он стоял так близко ней, как будто собирался поцеловать! Мужчина совсем не старый, скорее даже красивый, но в приличном обществе таких не принимают! Конечно, про миссис Харрисон ничего такого не скажешь, но он улыбался самым интимным образом! И тут приехал этот зловредный автобус, а когда уехал, они уже исчезли! Я подумала, что они отправились в кафе Сефтона, зашла туда, купила шесть булочек, но их не увидела. Наверное, засели в отгороженном закутке».


Элла Харрисон и Фред Уорпл сидели в одном из этих закутков и попивали кофе. У Сефтона делают хороший кофе. После того как прошло первое потрясение — а эта встреча действительно ее огорошила, — Элла поняла, что очень рада его видеть. Не всегда хочешь, чтобы прошлое врывалось в твою жизнь невесть откуда, но Фреда она вспоминала с нежностью. Правда, когда-то она с ним решительно порвала, но все эти драмы в прошлом. Пока их отношения длились, они доставляли им массу неудобств, потому что у обоих не было ни гроша за душой, зато темперамента — хоть отбавляй. Взаимные обвинения, сцены и, наконец, бурное расставание. Но это было давно, злость и обида прошли, осталась ностальгическая нежность. Сейчас обоим было так хорошо рядом друг с другом. Он сказал, что она должна забыть, что он когда-то звался Селби, теперь он снова Уорпл — это его настоящее имя. «Смотри не забудь, душенька». А она рассказала, как заболела и ее уволили из хора, а потом ей подвернулся Джек Харрисон.

Она тогда жила в Брайтоне у своей тетки Энни.

— Что за мымра — нет слов! Все запирала, считала каждый грош, каждый кусок! Я бы и дня у нее не прожила, но некуда было податься. И вдруг появляется Джек Харрисон и спрашивает, не помню ли я его, оказывается, мы вместе были в гостях у Анны Креслер. Я, конечно, отвечаю, что помню, а он говорит, что никогда меня не забывал и не соглашусь ли я с ним поужинать! Я и с самим чертом побежала бы тогда ужинать! Очень скоро я поняла, что могу заполучить его, как только захочу. Он получил наследство от холостяка-кузена, такой шанс нельзя было упускать, и я прибрала Джека к рукам.

— Теперь ты состоятельная и уважаемая дама?

— О, я свое не упущу, когда удача сама плывет в руки!

На самом деле она знала, что удача ее покинула, утекла, как песок сквозь пальцы. Когда ты на дне, когда видишь, что все пропало, потому что ты больна, а тетя Энни выжимает из тебя последние гроши, Джек Харрисон кажется посланцем с небес. Теперь самое лучшее, что о нем можно сказать, — что он не изменился. Он не изменился.

Проходят дни, недели, годы, а он все тот же — скучный, маленький, невзрачный человечек, за которого она вышла замуж. До последнего времени у них было много денег, но теперь он начал ныть, что им нужно жить скромнее: надо продать дом, найти что-нибудь подешевле. Он талдычит о потерях, а уж как заговорит о налогах, тут уж впору пойти повеситься! Было время, она уставала до смерти, голодала, сбивалась с ног в поисках работы, но тогда хоть никто не зудел у нее над ухом.

Она смотрела на Фреда и думала о том времени, когда они жили вместе. Они часто ругались, но у них было и другое. Она вспоминала, как они танцевали ночи напролет, и все мужчины на нее пялились, как они с Фредом любили друг друга, как были друг другу желанны… И вот Фред сидит и смотрит на нее так же, как раньше. Это ничего не значит… хотя почему бы и нет? В те давние времена у него не было ни гроша, но теперь он, похоже, набит деньгами, и они жгут ему руки — так бывает, когда после долгого безденежья на тебя сваливается богатство.

Он тихо засмеялся и сказал:

— О, теперь я пай-мальчик и надежен, как каменная стена. Кстати, насчет каменных стен, ты могла бы мне помочь. Ведь не откажешь старому другу?

Она вспыхнула и стрельнула в него глазами.

— Надеюсь, все в пределах приличий?

— Конечно, более чем! Я хочу осесть, купить дом и заняться небольшим бизнесом.

— Чем именно?

— Пока не решил. Может, заделаюсь партнером в перспективном концерне. Но сначала куплю дом.

— И жену? — Она, прищурившись, посмотрела на него сквозь накрашенные ресницы.

Он беспечно ответил:

— Это можно уладить разом. И то, и то.

— Что ты хочешь этим сказать?

— О, просто шучу. Видишь ли, я уже присмотрел один особнячок. Еще в детстве я положил на него глаз, все думал, как хорошо было бы там жить… Я и мечтать об этом не смел, но кто угадает свою судьбу? Мне подсказали выигрышный номер, и я отхватил куш. Я нацелился на дом Бельвью-роуд, один.

Ничего себе, он вздумал купить дом Грэхемов и осесть в Гроув-Хилле! Уж она-то придумала бы дюжину способов истратить деньги куда интереснее. И еще дюжину способов, как помочь ему их истратить.

Внезапно разозлившись она с издевкой сказала:

— Ну так знай, на этом твое везение кончилось. На него уже есть охотник.

— Откуда ты знаешь?

— Грэхемы — мои приятели. По-моему, они не хотят продавать. Им уже предложили семь тысяч, но они не клюнули.

Он недоверчиво присвистнул.

— Семь тысяч! Ты шутишь?

— Нет, не шучу.

— И кто же этот разиня?

— Какой-то Блаунт.

Он так изменился в лице, Что она испугалась.

— Грязная свинья, второй раз перебегает мне дорогу! — воскликнул, вернее, прорычал он.

Глава 6


Мисс Мэдисон очень обижалась, когда ее дом называли пансионатом. Это слово у всех вызывает в памяти что-то жалкое и убогое, похуже дешевой гостиницы. Мисс Мэдисон принимала у себя Платных Гостей. Сама она называла свое заведение «гостевым домом». За очень умеренную плату она старалась обеспечить гостям непринужденную обстановку, вкусную, аппетитную еду и домашний уют. Поскольку готовила она прекрасно, постояльцев всегда хватало. Старик Питере живет здесь уже десять лет после того, как умерла жена. Может, он и скорбит по ней, но все три мисс Пим не раз отмечали, что он помолодел и стал лучше выглядеть с тех пор, как поселился у мисс Мэдисон.

Каждая комната была обставлена мебелью одного цвета и соответственно цвету называлась.

Мистер Питере расположился в Красной комнате. Миссис Ботомли — она жила здесь почти столько же лет, что и он, — занимала Голубую. Ей шел девятый десяток, но она обладала прекрасным нежным цветом лица, который с годами становился все прекраснее и нежнее. Очень милая старушка. У нее голубые глаза и пушистые белые волосы, в Голубой комнате она смотрится просто очаровательно.

Мистеру и миссис Блаунтам досталась Розовая комната, а жаль: у бедняжки блеклое лицо, а пестрый ковер, розовые стены и шторы, розовые покрывала на кроватях делают ее еще более бесцветной. И для ее жиденьких соломенных волос розовый цвет тоже невыгоден. Она сама этого не замечает, но мисс Мэдисон переживала. Если бы была свободна соседняя комната, она бы уговорила Блаунтов перебраться туда. Впрочем, для этой дамы вообще трудно подобрать подходящий цвет. Желтый или зеленый неплохо сочетались бы с волосами, но как только мисс Мэдисон представляла, как тогда будет смотреться ее бледное лицо, она содрогалась. Нет, лучше не беспокоиться. Тот, кто все время нервничает, распространяет вокруг себя мрачное настроение. А ее долг — излучать жизнерадостность.


Миссис Блаунт сидела в своей Розовой комнате и смотрела веселенький яркий журнал. Это было одно из тех изданий, которые претендуют на лучшего друга Женщины с большой буквы. В журнале были всякие хозяйственные советы, была какая-нибудь любовная история со счастливым концом, рекомендации врача. В общем, чего там только не было! Как нужно одеваться, как вести себя в интимной жизни, как управляться с домом, детьми, мужем; там также были ответы на письма читательниц и, самое главное, советы, как быть красивой. Миссис Блаунт начинала всегда с любовной истории. Когда повествование обрывалось на том месте, где героиня убеждается, что высокий блондин, вошедший в ее жизнь, не устоял перед другой, она утешала себя тем, что если не на следующей неделе, то через одну, через две наверняка недоразумение разъяснится, и зазвенят свадебные колокола, Иногда избранник героини был брюнетом с горящим взором. Иногда он был отнюдь не красавцем, зато обладал обаянием истинного мужества. Но конец историй был предопределен: он обнимает героиню, и они целуются. Конечно, автор рассказа, излагал это не столь однозначно, но миссис Блаунт рассчитывала именно на такой финал. Она была простая женщина, к тому же очень несчастная. Ей легче было переносить свое несчастье, когда она читала о невезучих людях, которые сначала были несчастны, а потом преодолевали все невзгоды, и их жизнь налаживалась. Она не думала, что ей тоже так повезет, просто ей нравилось читать, что так бывает с другими. По той же причине она внимательно изучала рубрику «Как быть красивой». «Если у вас жирная кожа, если появился второй подбородок… морщины возле глаз… если вы теряете или набираете вес… если у вас узкое лицо… широкое лицо… те у кого худое… пухлое…» Существуют способы все это подправить. Ей не надоедало об этом читать. То, что она и сама может использовать эти рекомендации, как-то не приходило ей в голову. Она ни разу не попыталась представить себе, как будет выглядеть с ухоженным лицом, с завивкой, с подщипанными и подкрашенными бровями, с подрумяненными щеками… Она просто любила об этом читать.

Заслышав шаги мистера Блаунта, она сунула журнал под подушку. Он высмеивает любовные истории и ехидничает по поводу читательских писем. Но мало ли какие у людей проблемы — нехорошо над ними смеяться. Как только он вошел в комнату, по его виду она сразу поняла: что-то случилось. Он захлопнул дверь и гадким голосом произнес:

— Фред здесь.

Миссис Блаунт приоткрыла бледный рот, и он выругался.

— Нечего строить из себя еще большую идиотку, чем ты есть! Я сказал, Фред здесь! Можешь это понять, дура?

Она сказала:

— Да, Сид.

Он злобно уставился на нее.

— Дело затянулось, факт! А все из-за тебя, не могла мне подыграть! Тебе что полагалось изображать? Что ты просто до смерти желаешь жить в этом доме! И вот я беру тебя посмотреть на этот самый дом, и что ты делаешь? Развалилась на кресле, как куча старого тряпья, и повторяешь:

«Очень мило»!

— А что я должна была говорить? — вяло спросила она.

Он опять выругался.

— Надо было оставить тебя в пансионе, факт! Я должен был знать, что на тебя рассчитывать нечего! Сказал же: ты должна изображать, что ты в восторге от дома, и я не успокоюсь, пока не куплю его тебе! И ты так хочешь его заполучить, что я продолжаю набавлять цену, пока они не сломаются! И вот я тебя привожу, а ты проявляешь такой же восторг, как кошка перед купанием! Я готов был свернуть тебе шею! И каков результат?! Каков результат, я тебя спрашиваю?! Фред — говорю тебе, — Фред возвращается и перебивает мою цену! Фред, у которого не было ни гроша в кармане, который приходил ко мне перехватить деньжат! А что теперь? Ему где-то подфартило, и он заявился перебивать мою цену! К тому же еще недоволен, говорит, что я дважды перебегал ему дорогу! Когда сам не мог добыть ни одного пенни! А теперь заявляет, что он все кому надо скажет, если я не отступлюсь! Мерзкая тварь!

Миссис Блаунт молча смотрела на него. Она ничего не знала о его делах, он не рассказывал. Время от времени, когда что-то случалось, он начинал орать и ругаться, как сейчас. Он ничего не объяснял, и это ее устраивало. Она не хотела знать о его делах. Иногда, когда ночью ей не спалось, она думала, что если что-то узнает, то всякое может случиться. Что-нибудь ужасное. Она просто сидела и смотрела на него. Когда он говорил таким злым голосом, она замирала. И хотела бы отвести глаза, но боялась. Он был невысоким, но мощным. Лицо у него было красное, а глаза от этого казались слишком светлыми. Он считается весельчаком. Руки у него очень сильные, хватка просто железная.

Она вышла за него замуж, потому что никто другой не предлагал, и довольно скоро поняла, что он женился из-за того дома, что ей оставил дядя Георг, и тысячи фунтов в банке.

Он прошагал к окну, вернулся обратно.

— Слушай! Если наткнешься на Фреда, ты ничего не знаешь, поняла? Вообще ничего! Если он спросит, какие у меня виды на дом, ты ничего не знаешь! Изображай из себя полную идиотку, будто не знаешь ничего вообще! Уж будь спокойна, Фред постарается подстеречь тебя, чтобы что-то вытянуть. Мотай головой и говори, что ничего не знаешь!

Можешь сказать, что я не обсуждаю с тобой свои дела, и это правда! Поняла?

Она лишь сказала:

— Да, Сид.

— Смотри у меня!

Он выскочил из комнаты, но не хлопнул дверью, а осторожно прикрыл ее, памятуя о том, что он заботливый муж привередливой больной жены. В этот момент из Зеленой комнаты выходили мисс Моксон и ее подруга миссис Доил.

Мисс Моксон была высокая и сухопарая, ее подруга — круглая, как яблочко, но очень энергичная. Миссис Доил то покупала по чьей-то просьбе вещи для людей, оказавшихся вне дома, то ходила встречать приезжающих школьников, чтобы водить их по Лондону. В свободное время она писала письма женатым сыновьям и дочерям, разъехавшимся по всему свету, от Китая до Перу. У мисс Моксон было одно занятие — разгадывать кроссворды, но она делала это так медленно, что ей не требовалось иных развлечений. Они остановили мистера Блаунта, спросили, не стало ли лучше его жене, и он удрученно покачал головой. Они ему посочувствовали, и обе подумали, как повезло его половине.

Миссис Блаунт слышала их голоса из-за двери. Она знала, что они говорят — все говорят одно и то же. Они жалеют ее, потому что они добрые, но еще больше жалеют Сида, которому досталась такая убогая жена.

Когда шаги и голоса стихли, она извлекла из-под подушки журнал и стала читать, как обновить шерстяное платье, если его проела моль. Нужно из длинных рукавов сделать короткие, а из отрезанных частей выкроить карманы. Ничего не говорилось о том, что делать, если на изъеденное молью место нельзя налепить карман. Два года назад моль у нее свирепствовала, она забыла положить в ящик шарики от моли, и на всех шерстяных комбинациях зияли дыры.

Она перешла к совету, как сводить пятна с мрамора.

Глава 7


Миссис Грэхем очень нервничала. И было из-за чего…

Во-первых, ей было досадно, что Алтея уделяет мало внимания своей внешности, потому что никто не поверит, что тебе чуть за сорок, если твоя дочь выглядит на тридцать пять. Во-вторых, тут снова объявился Николас Карей — принесла его нелегкая. Когда о человеке пять лет ни слуху ни духу, любой станет думать, что он уже не вернется.

Конечно, едва ли у него остался хоть малейший интерес к Tee. Миссис Грэхем считала очень глупой французскую поговорку, что первая любовь не проходит. Это просто забавная прибаутка. По собственному опыту она знала, что если мужчина уходит, то уже навсегда. Она надеялась, что они даже не встретятся. Тея расстроится, а когда она в мрачном настроении, в доме угнетающая атмосфера. Действительно, лучше уж продать дом этому Блаунту, раз он так загорелся. Мебель они куда-нибудь пристроят, а сами еще до холодов отправятся в круиз. Интересно, предложит ли он больше семи тысяч? Если да, отказываться будет глупо, и тогда у Теи появится столько хлопот, что ей некогда будет думать о Николасе Карее.

В таком нервозном состоянии ума миссис Грэхем пребывала вплоть до приема у миссис Джастис. По иронии судьбы масла в огонь подлила Элла Харрисон. Она пробралась в уголок, где устроилась миссис Грэхем, села на ручку кресла и стала комментировать окружающее.

— Ну и сборище! Вон все три мисс Пим. Я думала, они никуда не ходят вместе, но раз Софи Джастис вышла замуж за их родственника, они, наверное, решили, что обязаны выступить строем. Мейбел опять в этом синем платье!

С тех пор как мы сюда приехали, я не видела ее в другом, не представляю себе, как ее вообще угораздило этакое купить! Ни у кого из этой троицы нет вкуса.

— Она купила его пять лет назад к свадьбе Софи.

Миссис Грэхем ехидничать не стала, потому что на ней самой был новый наряд: нежно-голубое платье с гармонирующей по цвету накидкой. Оно стоило больше, чем она могла себе позволить, но когда они продадут дом, она вычтет эту цену, и выйдет незаметно, как будто платье ей досталось даром.

Миссис Харрисон сказала:

— Оно и видно, что пять. Но наверняка оно и новым было ужасно. А где Тея? Неужели не пришла? Знаешь, я притащила Николаса Карея! Интересно, у них найдется что сказать друг другу? Он приехал, чтобы разобрать свалку на чердаке. Он оставил свое барахло Эмми Лестер, а она — нам, и видит бог, я буду рада от него избавиться! Ага, вон она, Тея, разговаривает с Нетти Пим у окна! Батюшки, что она с собой сделала! Потрясающе! Если бы не зеленое платье, я бы ее не узнала! Послушай, Винифред, если она и в круизе будет так сногсшибательно выглядеть, ее кто-нибудь подцепит, и тебе останется только рыдать и проклинать судьбу! — заключила миссис Харрисон.

Миссис Грэхем сдвинула тонкие брови.

— Какая чушь!

— Вовсе нет! Я говорю это не к тому, что все мужчины, которых вы встретите, будут иметь серьезные намерения, но там будет бездна развлечений и игр. Я бы хоть завтра поехала, если бы могла! Но Джек начнет нудить, сколько это будет стоить, да какие у него убытки. Его послушать, так я весь век должна сидеть в Гроув-Хилле и экономить, экономить! Ничего себе перспектива! Бывают же люди, скучные до смерти! Вот в круизе было весело, я давно так не веселилась. Была бы у меня такая же возможность, как у тебя!

Миссис Грэхем отвела глаза в сторону.

— Я не уверена, стоит ли это затевать.

Элла Харрисон задохнулась от возмущения. До чего она взбалмошная, эта Винифред Грэхем! То просто жаждала поехать в круиз — надеется подцепить там поклонника, — но как только я сказала, что у Теи тоже будет шанс, она сразу пошла на попятный.

Такой поворот Эллу никак не устраивал. Фред хочет купить дом, и если она уговорит Грэхемов продать, то окажет ему услугу. Она не знала, зачем ему нужен их дом, но намерена была выяснить. Она встречалась с Фредом каждый день за чашкой кофе или ходила с ним в кино по вечерам. Похоже, он снова влюбился в нее или… очень хорошо притворяется. Она понимала, что будет полной идиоткой, если сама им увлечется. Она хорошо знает его: у него на уме какая-то афера. Ему нельзя доверять ни на грош, это она тоже знает. Нельзя поддаваться на его уловки. Но даже понимая все это, она была без ума от него, как много лет назад, и если он решил выжить Грэхемов из дома, она пойдет на все, чтобы ему помочь.

Такие мысли пронеслись у нее в голове, и она ответила миссис Грэхем:

— Дорогая, ты не представляешь, как тебе понравится!

Тобою будут без конца восхищаться! Мужчины обожают хрупких блондинок! Поклонники будут ходить за тобой толпами! И почему бы Tee не порадоваться жизни? Разве она этого не заслужила? Надо и ей немного поблистать!

Сама Элла Харрисон была образцом искусства блистать, и потому могла говорить авторитетно. Она состояла из сплошного блеска: волосы цвета меди сверкали, глаза из-под длинных черных ресниц тоже, зубы можно было снимать на рекламу зубной пасты, бриллианты в ушах, ослепительная брошь на плече и множество колец, вспыхивавших при каждом движении рук. Умело наложенный макияж, алая помада в сочетании с облегающим ярко-синим платьем, прозрачным голубым шарфом и блестящей заколкой в волосах смотрелись очень эффектно. Она была безмерно довольна собой, когда дома спускалась по лестнице в холл, где ждал Николас. Он пожирал ее взглядом, не мог отвести глаз. Она снова почувствовала себя на сцене.

Лестница — самый эффектный выход! Она была бы счастлива узнать, что такая же мысль промелькнула в голове Николаса. Ах, как бы она обиделась, если б вдруг поняла, о чем он подумал. А он мысленно так откомментировал ее живописный выход: «Трубите, трубы! Идет Королева варваров!»

Глядя на нее из толпы гостей. Алтея в который раз подивилась, как мать может общаться с этой женщиной. Сама она готова смириться с ее вульгарностью и манерой одеваться, но когда она надоумила мать продать дом и отправиться в круиз, Тея решила, что это уж слишком. Конечно, в качестве последнего средства она может разыграть козырную карту — сказать, что дом ее, и он не может быть продан без ее согласия, но она надеялась, она очень надеялась, что до этого не дойдет.

Николас Карей стоял в дальнем углу, и массивная фигура миссис Джастис практически закрывала его от любопытных взоров, но самому ему хорошо было видно, как Алтея изменилась в лице. Он смотрел на нее не отрываясь, пока миссис Джастис рассказывала о свадьбе Софи — на которую он посмел не явиться! — потом перешла к последним сведениям о зяте, о старшем сыне Софи, о втором сыне, о дочке и, наконец, о близнецах. "Мальчик и девочка, она говорит, они такие пупсики! И рыжие оба! Представляешь, мой мальчик? Моя Софи в восторге. Между нами говоря, я думаю, что со временем волосы потемнеют, но сейчас, она говорит, оба рыжие, как морковка!

Веселый цвет, они все большие весельчаки, вся семейка.

— Софи всегда была очень энергичной, — улыбнулся Николас.

Она заговорила о ком-то еще, а он продолжал смотреть на Алтею. На ней было зеленое платье, не то, что на фотокарточке, но оно так же меняло цвет глаз. Элла Харрисон наплела ему, что Тея ужасно изменилась, но та женщина, которую он сейчас видел, и пять лет спустя была прежней, каждое движение, каждый взгляд… Когда-то он отшвырнул этот образ, запер в глухой ящик, а сам пустился странствовать по чужим опасным дорогам. Но в конце концов он вернулся домой и увидел, что там ничто не изменилось.

Ящик открыт — и пуст. А Алтея — вот она, живая, на том конце комнаты, будто он никуда и не уезжал. Вот она повернула голову… и их взгляды встретились.

Любопытное ощущение. Как будто он проснулся и вдруг понял, что между ними не было ничего страшного Он увидел, как Алтея вспыхнула, а потом краски медленно сбежали с ее лица, оставив только слабые пятна на щеках. Она так старательно наносила румянец, что никто бы не догадался, что он ненатуральный, но когда она побледнела, следы ее трудов проявились. Тея стала пробираться к двери. Она, разумеется, знала, что может здесь встретить Николаса. Об этом знали мисс Ним и многие другие, все, кому известно об их отношениях, и теперь они с интересом ждут момента их встречи. Весь Гроув-Хилл предвкушал этот захватывающий миг, который никак нельзя было упустить! Самой ей временами казалось, что она этого не вынесет, но потом поняла, что гораздо тяжелее будет вообще его не увидеть.

Если бы ей пришлось выбирать, встретиться ли с ним на глазах у толпы или вообще не встретиться, — ответ был бы однозначный. Сам он к ней не пришел бы после того расставания пять лет назад. Но все же он здесь, возможно, приехал на час, или два, или на пару деньков, и если она не увидится с ним в этот короткий промежуток, то не увидится никогда. Она больше не колебалась. Если ты в пустыне и умираешь от жажды и вдруг видишь воду, ты не думаешь о том, что будет после, — ты подбегаешь и пьешь.

Но когда она увидела его, увидела, что он смотрит на нее, она не выдержала. Она не знала, что с ней сейчас, что будет потом, она только знала, что их встреча не может происходить под прицелом всех этих любопытных глаз. Трещал по швам выработанный за эти годы противоестественный самоконтроль, и нужно было бежать, пока он окончательно не лопнул. Она пробиралась между галдящими, кричащими, не слышащими друг друга людьми, не оглядываясь, не проверяя, идет ли за ней Николас. До нее донесся металлический смех Эллы Харрисон, и нежный девичий голос пропел вдруг над самым ее ухом: «А нос у него был холодный как лед!» — и вот она уже у двери. К двери привалился толстяк, который здорово перебрал и едва держался на ногах.

Она прикидывала, как ей протиснуться мимо него, и тут раздался голос Николаса: «Подвинься, приятель, нам нужно выйти». Ее плечо сжала его ладонь, толстяка отодвинули в сторону, дверь отворилась, и они вдвоем оказались в коридоре. «Быстрей!» — выпалил Николас и, обняв ее за плечи, ринулся в комнату, которую раньше занимала Софи. Когда дверь захлопнулась, он отпустил ее и отодвинулся. Они молча смотрели друг на друга. Наконец он сказал: «Ну как ты?» — а она в ответ спросила: «Где ты был?»

Глава 8


Николас смущенно засмеялся.

— Да мотался туда-сюда по всей земле, как когда-то библейский Иов.

Она вдруг выпалила ни с того ни с сего:

— Помнишь, как на день рождения Софи ты нарядился чертом — с рогами, с хвостом — и всех напугал? Выключил свет и потом вошел в комнату, намазавшись флуоресцентной краской.

— Не просто вошел, а с грохотом!

— На конце хвоста была петарда, и когда ты ее взорвал, все жутко заорали.

— Кроме тебя.

— Я никогда не ору, когда что-то случается, я цепенею.

— Дорогая, все твои проблемы оттого, что у тебя слишком много тормозов. Ты не кричишь, не плачешь, ты не лезешь на стул при виде мыши.

— Если б это был паук, я бы точно залезла.

— Учти, что пауки тоже запросто залезают на стулья, правда только маленькие. Большим лень. Им проще затаиться и зависнуть над ванной, когда ты собрался наконец помыться. Но давай-ка вернемся к твоим тормозам. Если ты от них не избавишься, то скоро совсем окаменеешь.

Тебе это понятно?

Она сказала: «Понятно». Слово вырвалось из глубины души.

— Что нам с этим делать, Алли?

Ей свело губы, но она заставила их выговорить:

— Не знаю…

— Да? А как тебе вот это? — Он стиснул ее и крепко прижал к себе — так, что она услышала стук его сердца.

Он не поцеловал ее, просто держал и смотрел в глаза. Она не знала, что он там увидел, но знала, что видит сама.

Она ожидала увидеть злость, издевку, страсть — в свое время он так смотрел на нее. Но сейчас взгляд его был совсем другим, и она не могла отвести глаз. Он сказал:

— Что нам с этим делать, Алли?

Они ничего не могут с этим сделать. И она ответила:

— Ничего.

— Оно очень сильно. Я не знал, что оно так сильно. А ты?

— Я тоже…

— Ты должна знать. Ты сделала все, чтобы убить его пять лет назад, и с тех пор я бегал от него. Если бы оно не было столь несокрушимо, мы бы его прикончили. Я твердил себе, что за пять лет все умерло, но это не оказывало ни малейшего эффекта.

— Я тоже…

— Я приехал сюда по необходимости. Эмми оставила на чердаке мои вещи, когда продала дом Джеку Харрисону.

Я не хотел приезжать — боялся увидеть тебя. И знаешь почему? Я внушал себе, что это якобы потому, что я боюсь, что все начнется сначала. Но дело было не в этом. Просто я боялся обнаружить, что все умерло. А что делать, если у тебя на руках труп? От трупа избавиться очень сложно. И я не собирался рисковать! Зачем мне такие неприятности? Но это не-пойми-что оказалось не просто живым, чертовски живым, оно разбушевалось! Я только посмотрел на тебя, а оно — вот оно, вопит во весь голос и прожигает насквозь!

Он говорил быстро-быстро, не останавливаясь. Слова падали, отскакивали, возвращались. Голос был совсем слабый, зато хватка — сильнее не бывает, и надо всем этим его часто бьющееся сердце. И в груди самой Теи стало что-то оттаивать, что-то такое, что было заморожено, казалось, намертво. Она почувствовала тепло, и внутри словно что-то отпустило. Она не могла пошевелиться, так близко они стояли. Она уткнулась лицом ему в рукав, и по щекам побежали слезы. Вот и все, что может быть между ними, — слезы, боль разлуки и боль воспоминаний, но хоть это у них общее, им не придется страдать в одиночку.

Неожиданно он выпустил ее из объятий и отстранился.

— Алли, ты плачешь?

Какой смысл отнекиваться: все лицо мокрое, а слезы льются и льются.

— Да. — пролепетала она.

— Ты же никогда не плакала!

— Нет.

Он вдруг расхохотался.

— Вот видишь, все-таки ты еще не совсем безнадежна!

На, возьми платок. У самой, конечно, нет — если только ты не изменилась.

Платок был мягкий и прохладный. Она прижала его к лицу и сказала:

— В том-то и дело. Ник, я изменилась, ужасно изменилась.

— И как же?

— Я стала жесткая и холодная… и… и злопамятная.

Я больше не люблю людей… у меня нет друзей. Я совсем не такая, как была раньше. Я тебе не понравлюсь. Я сама себе не нравлюсь.

— А кто виноват? Она превратила тебя в рабу. Мне Элла Харрисон говорила.

— Да…

Преграды рухнули, не осталось ничего, кроме правды.

Слезы смыли все старания казаться цветущей девушкой.

Он видел ее такой, какая она есть: худая, бледная, сильно постаревшая. Он с улыбкой сказал:

— Дорогая, у тебя на носу осталась краска. Дай-ка я сам.

И в этот момент что-то произошло. Словно подул свежий ветер и унес мертвящие мысли, забивавшие ей голову, а она их нетерпеливо подгоняла, она не могла больше с ними жить. Ее Ники вернулся, он ее любит, прошлого больше нет!

Он вытер ей лицо и сунул платок обратно в карман.

— Или оставить его тебе?

— Не надо, у меня есть, правда есть. Ники, нужно возвращаться.

— Нет, давай поговорим. Сядем и разберемся. Только ты больше не плачь, слезы мешают разумному обсуждению проблемы. На случай, если сюда кто-нибудь заявится, припудри носик. Думаю, у тебя в сумочке для этого что-нибудь найдется?

Она достала из сумки пудру, которую он подарил ей на Рождество, за месяц до разрыва. Когда она закончила пудриться, он взял у нее пудреницу.

— Я ее уже видел. Это я тебе подарил?

Она кивнула, и он бросил пудреницу в сумочку со словами: «Давненько не брал я в руки такие штучки. Рад встрече!»

Говорил он легким тоном, но с оттенком враждебности.

— Ник, где ты был? — быстро спросила она.

— Я уже тебе ответил.

— Ники!

— Дорогая, отложим это до долгих зимних вечеров. Сериал в несметное количество серий. Ты будешь захвачена, очарована, испугана и временами шокирована. Скучать не придется.

— Ники, я видела одну статью в «Джаниторе», подписанную «Перекати-поле». Это был ты?

Он кивнул.

— Я так и подумала. Я продолжала покупать эту газету, надеясь, что будет что-нибудь еще. После второй статьи я уже не сомневалась, что это ты, но они появлялись нерегулярно.

— Дорогая, удивительнее то, что они вообще появлялись. Самая лучшая так и не была опубликована. Конечно, у меня нет доказательств, но я уверен, что мой посыльный передал ее местному знахарю, тот сварил ее с травами и стал лечить самых уважаемых пациентов. Видишь ли, моя репутация в тех краях была очень высока, и все, что я писал, воспринималось как магическое заклинание.

Но давай не будем предвосхищать зимние вечера. Сейчас поговорим о деле. Когда мы поженимся?

— Ники!

— Нет, не говори ничего сгоряча! Все это я уже слышал, и все это чушь собачья. Пять лет назад ты была молодая дурочка, а я вспыльчивый дурак. Оглядываясь назад, уже без эмоций должен сказать, что она устроила талантливый спектакль, и ей мастерски помогал доктор Баррингтон, доверчивый старый лопух.

— Ники!

— Дорогая, оставь этот укоряющий тон. Ну да, я Ники.

Перчатка брошена, меч вынут из ножен и все прочее в том же духе, что придет в голову. Короче, нам нужна правда, только правда и ничего кроме правды. Твоя мать попробовала нас разлучить семь лет назад. Она внушила тебе, что ей осталось недолго жить, и твой долг — оставаться при ней. Так продолжалось два года, а потом произошел взрыв.

Я был уже настолько измучен, что сказал ей, что мы можем жить в Гроув-Хилле, и я стану ездить на работу в редакцию «Джанитора». Под конец я забылся настолько, что предложил, чтобы мы заняли верхний этаж дома. Должно быть, я сошел с ума, но она не потеряла голову! Она изобразила сердечный приступ, и Баррингтон сказал, что она может умереть, если будет так волноваться из-за твоего замужества. Конечно, как врач он был обязан сказать, что мы столкнулись с притворством. И когда она узнает, что ее игра кончена, ничего особенного не случится, она слишком себя любит и всегда любила.

— Ники… Ники… какой смысл об этом говорить? — Она больше не плакала, просто сидела, сложив руки на коленях, и не отрываясь смотрела на него.

— Очень большой. Мы определяем ситуацию на данный момент и, главное, видим ее одинаково. Теперь перейдем к тому, что делать в этой ситуации.

— Мы ничего не можем сделать. Все осталось так, как было пять лет назад. Мать не изменилась и не изменится, Он засмеялся.

— Опомнись наконец! Пять лет… нет, семь лет назад нам внушали, что она вот-вот умрет. Она не умерла и умирать не собирается. Элла говорит, она очень заботится о себе и держит тебя на поводке. Она доживет до девяноста лет, и все вокруг будут у нее на побегушках, и все будут говорить, какая она замечательная. Я не хочу сказать ничего, что не должен говорить, но если человек — вампир, если он продлевает свою жизнь за счет того, что сосет кровь других людей, лучше ему умереть!

— Ники!

— Да, лучше! Но не волнуйся, она проживет так долго, будет стараться изо всех сил! А мы сделаем то, что должны были сделать пять лет назад — найдем ей компаньонку, потом прогуляемся до соответствующего учреждения и поженимся. Даю тебе три дня на поиск компаньонки, а потом мы отправляемся в свадебное путешествие. Если она будет вести себя хорошо, мы поселимся здесь, я буду писать книгу и пописывать статьи, если плохо — уедем в Лондон, и она с компаньонкой и доктором Баррингтоном будут предоставлены сами себе. Я чувствую, что, как только она поймет, что игра проиграна, она сделает все возможное, чтобы остаться с нами в наилучших отношениях. Вот видишь, как все просто.

Алтея покачала головой.

— Она хочет продать дом.

— И отправиться в круиз. Я знаю, Элла говорила.

— Нам дают очень хорошую цену. Мама сказала мистеру Мартину, что хотела бы отправиться в круиз, и он тут же прислал Блаунтов с ордером на осмотр дома. Мистер Блаунт говорит, что его жена в восторге, и каждый раз, когда я твержу, что дом не продается, он повышает цену.

Он дошел до семи тысяч.

— Фантастика!

— Вот именно. Это меня и тревожит. Рядом на Линден-роуд продаются два дома, практически такие же, как наш, но мистер Мартин говорит, что они даже смотреть их не хотят. А сегодня утром приходил человек с ордером от Джонса. Это агент из другой фирмы. Я ему сказала про дома на Линден-роуд, но они его не интересуют, он хочет наш «Лодж». Сказал, что мальчишкой ходил мимо него и мечтал, что будет в нем жить.

— Ты не хочешь продавать дом?

— Не хочу.

— Почему?

Она выглядела подавленной.

— Это означало бы новые сложности. Видишь ли, этот дом мой, на что она всегда обижалась. Но пока мы здесь живем, обида остается подспудной, мать делает вид, что ее нет. А если дом будет продан, и деньги положены в банк на мое имя, все станет просто ужасно. Она уже сейчас говорит, что нужно пустить часть из них на круиз и что капитал для того и существует, чтобы его тратить.

Он сказал:

— Она не может его тратить, раз он твой.

Она сделала протестующий жест.

— Стоит мне так сказать, и это конец. Она устроит ужасный скандал. Она никогда этого не забудет и не простит.

Нет, придется сказать Мартину, что я не продам, сколько бы мне ни предлагали, и оставить все как есть. Придется напомнить ему, что дом мой, и чтобы он больше не вел переговоров с матерью.

Он наклонился и взял ее ладони в свои.

— Когда мы поженимся?

— Ники, я не могу!

— Не говори чепуху! Дядя Освальд оставил мне состояние. Он был одним из моих опекунов. Я его не любил. Его. никто не любил, он умудрялся со всеми ссориться и каждые полгода менял завещание. Из-за того, что я скрылся из виду, я пропустил свой черед поссориться, и в результате мне досталась куча денег. Мы можем нанять твоей матери компаньонку, а на то, что останется, сможем устроиться совсем неплохо. В сущности, мы будем даже богаты, потому что пока меня не было, все доходы потихоньку накапливались.

На какой-то момент она поверила, что все проблемы разрешимы. Они с Ники будут жить в своем собственном доме. У нее будет своя жизнь. Будут дети. Мать образумится, она даже может отправиться в круиз с компаньонкой. Двери тюрьмы открыты — Ники их открыл, и она может выходить.

Потом она очнулась и поняла, что все это лишь мечты.

Человек не становится в одночасье разумным и великодушным. Мать слишком далеко зашла, чтобы останавливаться. Потухшим голосом она сказала:

— Она меня не отпустит.

Он до боли стиснул ее ладони и с ожесточением сказал:

— Ее никто не станет спрашивать. Пять лет назад я был г мальчишка, дурак. На этот раз все будет иначе. Ей придется смириться. Захочет довести себя до крайней точки — пожалуйста. Я намерен увезти тебя, даже если мне придется смести с дороги и ее, и всех, кто будет мешать.

Он сидел спиной к двери, Алтея — лицом. Она увидела, что дверь отворяется, даже выставила руки, как будто хотела ее придержать, но поздно — в дверях стояла Майра Хатчинсон. Сегодня она еще больше походила на картинку из журнала мод: бронзовые волосы, алая губная помада, платье изумительного зеленого цвета. Она вошла смеясь, но смех замер у нее на губах, когда она услышала последние слова Николаса. Она сказала: «О!» — он оглянулся и подмигнул ей.

— Увидимся позже, дорогая, у нас тут личный разговор.

Она снова засмеялась, но смех вышел не такой беззаботный, как раньше. Она сказала: «Понимаю», — сделала шаг назад и закрыла дверь.

Николас тоже рассмеялся. Он не выпускал руки Алтеи.

Смеясь, он встал и Tee тоже пришлось встать.

— А теперь я тебя поцелую, — сказал он.

Глава 9


Как правило, мисс Силвер не принимала приглашений на приемы с коктейлями. По ее мнению, это новшество во всех отношениях проигрывало доброму старому чаепитию, ныне почти забытому. До войны бывало как? Человек приходил в гости, сидел, разговаривал с друзьями.

А на этих приемах с напитками считайте, что вам повезло, если сумеете найти стул, а уж о том, чтобы поговорить, нечего и думать — гвалт стоит такой, как будто рядом ревет водопад или проходит колонна танков. И все же она села на электричку и поехала в Гроув-Хилл, чтобы посетить это малосимпатичное мероприятие. Для кого-то другого она бы этого не сделала, но миссис Джастис была старой подругой, а ее дочка однажды даже воспользовалась профессиональными услугами мисс Силвер и была очень благодарна. Сейчас она вполне благополучно устроена: замужем, живет в Барбадосе. К тому же в свое время она проявила необычайную доброту к жене племянника мисс Силвер, Дороти Силвер. Четыре года назад Дороти заболела, когда ее муж был в отъезде, и Софи Хардинг самоотверженно ухаживала за ней. Помня об этом, мисс Силвер не могла пренебречь приглашением. По своему обыкновению, она представила приятные моменты экскурсии в Гроув-Хилл: она встретится с Луизой Джастис.

Некоторое время они не виделись, и она с удовольствием послушает об очередном прибавлении в семействе Софи, о близнецах. В близнецах вообще есть что-то привлекательное.

Она приехала несколько раньше, и они с Луизой поболтали до прихода гостей. Когда комната наполнилась людьми, мисс Силвер успела расположиться на удобном диванчике в глубокой нише под окном, и была очень этим довольна, потому что здесь было значительно тише, и к тому же с этой точки отлично просматривалась вся комната. Ее отличал неослабевающий интерес к людям. Инспектор Фрэнк Эбботт из Скотленд-Ярда не раз говаривал, что для нее человеческая раса точно некие существа за стеклянной перегородкой. Она смотрит не столько на людей, сколько внутрь людей, и нравится им это или нет, но она видит все. Может, так оно и было. Во всяком случае, наблюдая за гостями Луизы, она видела много интересного, и ей было чем занять свои мысли.

На другой край дивана с изможденным видом опустилась дама в голубом и откинулась на спинку. Вскоре дама заговорила.

— Как жарко, — сказала она и глубоко вздохнула.

Мисс Силвер сочувственно на нее посмотрела. Дама выглядела расстроенной, но лицо у нее не было ни бледным, ни раскрасневшимся. Оно, безусловно, накрашено, но очень умело.

— Действительно, здесь очень жарко, — заметила мисс Силвер.

— Все дело в климате, — сказала миссис Грэхем. — У нас никогда два дня подряд не держится одинаковая погода. А я должна быть внимательна к перепадам температуры — здоровье у меня далеко не крепкое.

— Вам должно быть очень нелегко.

— О да! Я так чувствительна к сырости! А в Англии нигде не найдешь сухого климата. Я подумывала о том, чтобы поехать в круиз по Средиземному морю, скрыться от зимних холодов, но, боюсь, не удастся.

— Неужели?

Миссис Грэхем скорбно кивнула.

— Думаю, мне это будет не по силам. К тому же я слышала, компания в круизах собирается довольно пестрая, а когда имеешь дочь, приходится быть разборчивой.

Мисс Силвер согласилась с этим. Миссис Грэхем с придыханием сказала:

— Девушки все такие упрямые. Они считают, что все знают, и отвергают наши предостережения. Вон она, моя дочь Алтея.

Мисс Силвер увидела высокую изящную девушку в зеленом платье. У нее были красивые волосы и правильные черты лица, глаза блестели, и она оглядывалась с таким видом, будто кого-то искала.

Мисс Силвер одобрительно улыбнулась.

— Красивая девушка.

Миссис Грэхем не знала, радоваться этому замечанию или нет.

— С девушками сплошные хлопоты. Они ни о ком не думают, только о себе. Был тут один нежелательный молодой человек, очень докучал ей своим вниманием. К счастью, у него ничего не вышло, и он уехал. Но вот теперь он вернулся, и если все начнется снова, это будет просто ужасно! Это одна из причин того, что я стала подумывать о круизе, так я смогу увезти ее от него. Хотя, с другой стороны, на пароходе может оказаться кто-то еще менее желательный.

Мисс Силвер сказала:

— Или наоборот, более желательный.

Миссис Грэхем покачала головой.

— Боюсь, что нет. В круизах очень пестрая публика.

К тому же тот, о ком я вам сказала, недавно подходил ко мне. Знала бы я, что он будет здесь, я бы заставила Тею остаться дома. Эта встреча только ее расстроит. А знаете, что он мне сказал, без малейшего повода с моей стороны?

Я, конечно, пожала ему руку — иначе нельзя, — а он сказал, что хотел бы зайти к нам! Но я ответила, что, к Сожалению, мы обе очень заняты, потому что собираемся в круиз, и у него хватило наглости спросить, когда мы отплываем, потому что он, видите ли, готов составить нам компанию!

На другой стороне комнаты Алтея стала пробираться к выходу. Одновременно с ней у двери оказался Николас Карей, они вместе вышли, дверь закрылась. Миссис Грэхем упустила этот момент. Она смотрела на мисс Силвер и распаляла себя комментариями по поводу наглости Николаса. Но мисс Силвер видела, как эти двое ушли, не укрылось от ее глаз и то, как осветилось лицо Алтеи, когда она обернулась и увидела, кто стоит позади нее. Она продолжала слушать рассуждения миссис Грэхем о неблагодарных дочерях и нежелательных молодых мужчинах.

Через двадцать минут, когда она уже сидела одна — миссис Грэхем удалилась, — она увидела, как Алтея и Николас вернулись. Они вместе вошли в комнату и сразу же разошлись — он пошел налево, она вперед. Мисс Силвер не сомневалась, что между ними что-то произошло. Девушка явно плакала, у нее и сейчас еще были мокрые ресницы, но она вся светилась, как будто видела сон наяву.

Что касается молодого человека, у него был такой вид, как будто он осуществил свое самое заветное желание.

Алтея пробралась сквозь толпу и упала на диван рядом с мисс Силвер. Она явно оставалась еще там, во сне. И сон был просто дивный: когда невозможное становится возможным. Ты плывешь сквозь препятствия, а они расступаются. Ты взбираешься на невообразимую высоту, и никто не кричит тебе: «Вернись!» Присутствие мисс Силвер она ощущала довольно смутно. Через несколько минут это состояние отрешенности прошло. Молча сидеть рядом с незнакомой женщиной — глупо, что все вокруг подумают… Она повернула голову, и мисс Силвер сразу же к ней обратилась:

— Если не ошибаюсь, вы мисс Алтея Грэхем?

Алтея вздрогнула. Она видела перед собой безвкусно одетую женщину, похожую на гувернантку со старого группового снимка. На ней было шелковое платье из тех, что покупают пожилые дамы со скромным достатком: по серому полю мелкий зелено-сине-черный узор, высокий ворот и кружевная вставка, закрепленная китовым усом. Наряд довершала шляпка, черная, как все шляпки мисс Силвер, только зимой она носила фетровую, а летом — соломенную. На этот раз шляпка была бархатная, она купила ее весной к одной свадьбе, за что получила комплимент от своего бывшего ученика Рэндала Марча, сейчас он шеф полиции Ледшира. Шляпку украшали три помпона, черный, серый и темно-красный. Ее племянница Этель Бэркетт сказала, что шляпка ей чудо как идет. Алтея, естественно, не ведала всех этих подробностей, всей важности череды фетра и соломки в обиходе почтенной дамы.

— Да, вы угадали, — несколько рассеянно отозвалась она.

Мисс Силвер улыбнулась.

— Видимо, вас удивил мой вопрос, но тут только что сидела миссис Грэхем, и она указала мне на вас. У вас необычное имя, когда она назвала вас Алтея, я подумала, не та ли это Алтея, которая дружила с Софи Джастис.

Алтея разом очнулась от грез. Шесть лет назад беззаботная, жизнерадостная Софи влипла в ужасную историю. Она написала несколько глупых писем мужчине, который оказался настолько бесчестным, что стал ее ими шантажировать. Ей вспомнился обрывок разговора с Софи: «Как ты могла быть такой дурой!» — «Дорогая, мне и в голову не пришло, что на свете бывают такие мерзавцы!» — «Да их сколько угодно!»

К великому счастью Софи, ей встретилась спасительница. «Представляешь, дорогая, она выглядит, как гувернантка, но она просто великолепна, как и говорила Синтия Уртингам. Она вернула жемчуга леди Уртингам, когда все уже не чаяли их увидеть!»

— О, так вы мисс Силвер? — вдруг догадалась Алтея. — Софи говорила, что вы были великолепны!

— Я рада, что смогла ей помочь.

Алтея унеслась мыслями на шесть лет назад, у нее даже сразу изменился голос и манеры. И ей, и Софи опять было по двадцать лет — время, когда ничего не стоит взлететь к небесам и через миг рухнуть в пучину, когда балансируешь на краю пропасти, впадаешь в панику при виде надвигающейся опасности и ликуешь, когда она тебя все-таки минует. У Алтеи запылали щеки.

— О, она была ужасна благодарна вам. Мы обе.

Мисс Силвер протестующе покашляла.

— Когда я оставила школу, чтобы посвятить себя частным расследованиям, я надеялась и верила, что на этом поприще смогу помочь тем, кто попал в беду. К тому же миссис Джастис — моя давняя приятельница.

— Но она ничего не знала, — вырвалось у Алтеи. — Вы ей не сказали?

Мисс Силвер торжественно произнесла:

— Тайны, доверенные клиентом, для меня священны.

Этих слов для Алтеи было достаточно. Для преобразившейся Алтеи. Конечно, за долгие пять лет она научилась быть скрытной и владеть собой, но встреча с Николасом стерла эти годы, и теперь, вспоминая о Софи, она стала прежней Алтеей, не умевший сдерживать свои чувства.

Поддавшись внезапному порыву, она выпалила:

— О, если бы вы могли мне помочь!

Мисс Силвер улыбнулась. Эта ее мудрая улыбка завоевала уже много страждущих сердец, сердец тех, кто приходил к старой леди со своими бедами. Алтея увидела в ней доброту, понимание, поддержку — такой душевной щедрости она не встречала с детства. У ребенка всегда есть кто-то, с кем он чувствует себя защищенным. Для Алтеи таким человеком был отец. После его смерти ей больше не довелось испытать чувство защищенности. И вот теперь мисс Силвер каким-то непостижимым образом напомнила ей отца, и только сейчас, после многих лет, в течение которых она несла на себе бремя ответственности за семью, у нее снова возникло это дивное ощущение защищенности. Она подалась вперед и сказала:

— Это очень глупо, но когда я говорю с вами, у меня такое чувство… нет, это трудно выразить словами, да, разумеется, глупо, но…

— Да, дорогая?

Алтея неловко засмеялась.

— Я, наверное, просто паникерша, но… мне действительно страшно.

— Может, вы мне расскажете, что именно вас пугает?

— Хорошо, только вы будете смеяться, скажете, что все это чепуха и чтобы я выбросила все из головы. Дело вот в чем. Нам предложили неплохие деньги за наш дом.

— Вы объявили о продаже?

— В том-то и дело, что нет. Неподалеку от нас живет агент из конторы по продаже недвижимости. Мы его знаем, потому что он прислуживает в церкви, куда мы ходим..

Однажды он остановился возле нашего сада полюбоваться бегониями, они и правда очень красивые. Не знаю, как у них с мамой зашел разговор о доме, но мама моя обмолвилась, что дом для нас великоват. Это верно, но я не думала его продавать. Так я ему и сказала, но он все-таки прислал человека с ордером на осмотр.

Она рассказала о Блаунтах.

— Сам он очень меня уговаривал, а она, как попугай, повторяла: «Очень мило». Без всякого интереса. Хотя он уверял, что она без ума от дома и все равно от него не отстанет, пока он его не купит, и поэтому за ценой он не постоит. Дом, конечно, хороший, и сад красивый, но не стоит семи тысяч, которые он предложил.

Мисс Силвер сказала: «Боже мой!» Это было самое сильное выражение, которое она себе позволяла, но Алтея не должна была слышать даже его… Она кивнула.

— Самое удивительное, что агент из другой фирмы, мистер Джонс, также прислал покупателя. Этот человек раньше жил здесь, говорит, что еще мальчишкой ходил мимо нашего дома и мечтал тут поселиться. Болтун жуткий, неприятная личность. Я сказала, что мы не собираемся продавать, а он, представьте, заявил, что ему известно про того, первого покупателя и что сколько бы ни предложил мистер Блаунт, он даст больше. Мне все это очень не нравится.

Мисс Силвер стала расспрашивать про дом: когда построен, сколько комнат, размер сада, как давно Грэхемы здесь живут и кто прежний владелец. На последний вопрос Алтея ответила, что не знает. «Мы живем здесь больше двадцати лет. Что было до того, я не помню».

— Дом старинный?

— Не сказала бы. Ему лет пятьдесят, не больше. Потому мне и кажется все очень странным и нелепым. Нет в нем ничего такого, из-за чего стоило бы за него сражаться. Но эти два господина все равно не смогут заставить нас продать дом, если мы не захотим. Вся беда в том, что мама надумала поехать в круиз… — Тея вдруг осеклась и потускневшим голосом закончила:

— Остается одно: продолжать говорить нет. Как я сказала, решать нам: продавать или не продавать.

Глава 10


Миссис Грэхем была очень недовольна. Шесть человек отметили, как изменилась Алтея. Трое сказали, что она очень красива, двое добавили: «Как раньше». Майра Хатчинсон буквально накинулась на нее и своим противным хрипловатым голосом проворковала: «Миссис Грэхем, дорогая, как чудесно, что Николас вернулся! Алтея выглядит на миллион фунтов!» Ее это раздражало. Если бы она заранее знала, к чему приведет их выход в гости, она бы изобразила дикий сердечный приступ и осталась дома, и Tee пришлось бы остаться с ней. Да, но тогда бы не удалось показать всем свое новое платье. Элла Харрисон восхитилась, и даже миссис Джастис сказала: «Как изысканно, моя дорогая!» Все-таки очень тяжело: приходишь в гости к старой подруге, а там Николас Карей! Все из-за Эллы, это она его привела. Она могла бы знать… она и знала! Миссис Грэхем была очень сердита на Эллу. Она откинулась в кресле и слабым голосом сказала Нетте Пим, что неважно себя чувствует и ей лучше пойти домой. «Вы не могли бы найти Тею и сказать ей?»

Позже, обсуждая все со своими сестрами, Нетти предположила, что миссис Грэхем решительно не понравилось, что Алтея произвела фурор.

— Стоило мне сказать, что Алтея прекрасно выглядит, как она откинулась на подушку, закрыла глаза и сказала, что плохо себя чувствует. Я уверена, она не хочет, чтобы Алтея выходила замуж.

Мейбел и Лили дружно закивали.

Алтея отвела мать домой, помогла снять голубое платье, накинула на нее халат, подала лекарство. Она проделывала эти процедуры без привычного раздражения. В душе ее жили счастье и свобода. Она больше не потеряет то, что чудесным образом вернулось к ней. В голове звенела строчка из песни: «Мой любимый, ты со мной». Тепло и свет поселились в душе Алтеи, и теперь несложно было быть доброй.

Лежа на диване, миссис Грэхем разрабатывала план. Им нужно уехать, но не в круиз, куда за ними может увязаться Николас Карей, а в тот частный отель, где они жили два года назад. Правда, ей там не понравилось, но в конце концов есть и другие места… Развалившись на подушках, она думала, думала…

Алтея принесла ужин в гостиную. Когда они закончили, Алтея все убрала, вымыла посуду и тут увидела, что мать смотрит на нее с нежной улыбкой.

— Для меня это оказалось слишком утомительным, но вечеринка удалась, правда, Тея?

— Да, — сказала Алтея.

— Нужно выбираться из наезженной колеи, видеться с новыми людьми.

— Да.

— Я так рада, что ты со мной согласна, дорогая, я как раз подумала, что небольшая перемена была бы полезна нам обеим. Помнишь то место, куда мы ездили в позапрошлом году? Отель мне не очень понравился, но справа от него был другой, по-моему, он назывался «Авонмаут».

Помнишь, мы ходили туда иногда пить чай, у них хорошие пирожные. Можно поехать туда.

Алтея слегка вздрогнула. Мыслями она была далеко и ей не хотелось возвращаться.

— Поехать… сейчас? Зачем?

— Дорогая, ты меня не слушала. Сегодняшний выход показал, что нам будет полезно уехать ради разнообразия.

На этот раз до нее дошло. «Она хочет увезти меня от Николаса», — сказала она себе. А вслух Алтея произнесла:

— Мама, мы не можем себе этого позволить.

Миссис Грэхем продолжала сладко улыбаться.

— Не спеши, дорогая. Нам просто нужно быть более практичными, я все обдумала. Круиз по Средиземному морю… знаешь, я подумала, для меня это чересчур, к тому же, говорят, на пароходе собирается очень пестрое общество, а нам нужно что-нибудь поспокойнее. А что касается расходов, — она издала мелодичный смешок, — это обойдется в четыре раза дешевле, чем круиз. Как видишь, таким образом мы сэкономим.

Взгляд ее ясных голубых глаз был искренен и простодушен. С давних пор этот ее взгляд был для Алтеи сигналом опасности. Еще в детстве ока знала: сейчас ее попросят сделать то, чего она не хочет. Она напряглась, приготовившись к отпору.

— Мы не можем себе позволить ни круиз, ни такой отель, как «Авонмаут». Об этом не может быть и речи. Мы и так превысили свою квоту в банке.

Миссис Грэхем вздохнула.

— Ну зачем ты сразу о банке?! Я только хотела чуть-чуть порадоваться, мы обе это заслужили. Боюсь, это моя вина, мне не следовало покупать новое платье, но это было так заманчиво, оно идеально подходило для вечеров, если бы мы отправились в круиз.

Алтея медленно сказала:

— Сейчас я не хотела бы никуда уезжать.

— Я думаю, тебе полезно сменить обстановку, дорогая.

Я не о себе забочусь, хотя доктор Баррингтон настаивает, чтобы я поехала на море. Мне главное — спасти свою дочь…

Знаешь, люди любят болтать, а ты сегодня дала им замечательный повод. Нетти Пим сказала, что ты выходила из комнаты вместе с Николасом Кареем чуть ли не на полчаса. Жаль, я не видела, а то постаралась бы тебя остановить. Нетти говорила об этом без всякого ехидства, но я видела, о чем она думает. Очень печально, что ты на глазах у всех за ним бегаешь.

Миссис Грэхем рассчитывала задеть гордость Алтеи, но ее ждало разочарование. Правда, она слегка покраснела, но тут же мечтательно улыбнулась. Это вызвало тревогу у миссис Грэхем, Алтея же мягко сказала:

— Я не бегаю за Николасом.

— Люди будут так говорить.

— Они ошибаются.

— Тея, я тебя не понимаю. Неужели тебе не ясно, что прежним увлечениям нет возврата? Никогда. Он с тобой флиртовал, потом уехал на пять лет. Он хоть раз тебе написал, чтобы просто сообщить, что он жив? Нет, не соизволил! Но у него хватило наглости вернуться и компрометировать тебя, опять! Ты представляешь, что будут говорить? Ты должна была показать ему, что с тобой так нельзя: сегодня подцепить, завтра бросить! Я думала, у тебя больше гордости!

Алтея действительно не чувствовала гордости, но зато она чувствовала себя защищенной. Слова матери жужжали, как мухи за окном — окно плотно закрыто, и они не влетят, сколько бы ни шумели. Она встала, продолжая улыбаться. Пора было налить для матери бутылку горячей воды и уложить ее спать. Возле двери она обернулась.

— Ты, пожалуйста, не волнуйся. Я не собираюсь флиртовать с Николасом, и он со мной тоже.

Глава 11


— Не понимаю, зачем он тебе сдался, — сказала Элла Харрисон.

Фред Уорпл сверкнул зубами, что у него считалось ослепительной улыбкой.

— Тебе вовсе не нужно об этом думать, крошка.

Они сидели за столиком .наслаждались ленчем. Лучшего места для конфиденциальной беседы нельзя было придумать: в толпе жующих людей, под грохот джаза. Шум, блеск, изобилие вина — без этого для обоих любое удовольствие было бы неполным. Намек Уорпла на то, что ей лучше не совать нос не в свое дело, совсем ее не обидел.

— Видишь ли, мне сложно тебе помочь, если не буду знать, к чему ты ведешь.

— Просто хочу купить этот дом, вот и все.

— Именно этот?

— Точно.

— Он для тебя слишком велик.

— Пока не обзаведусь женой и полдюжиной детишек.

Она ощутила укол злости. Несколько быстрее, чем нужно, она сказала:

— Кто же эта девушка?

— Ну не знаю… кто угодно… да хоть мисс Грэхем!

— Какая чушь!

Он засмеялся. Напрасно он ее дразнит, ох напрасно.

— А что, она недурна. И вот что я еще тебе скажу: дом оформлен на ее имя!

— Да что ты!

Он кивнул.

— Берт Мартин в прошлом году сдавал его на лето, и документ подписывала девушка. Он невзначай об этом обмолвился, просто мы разговаривали, и я сказал: «Дай мне шанс, и я окручу старую леди», — а он сказал: «Не трать время попусту, дом принадлежит мисс Грэхем». Вот я и подумал: "Фред, мой мальчик, какие дела? Если ты можешь окрутить старую, то молодую и подавно. Женись на ней, и получишь этот дом — бесплатно, даром, ни за грош.

Денежки останутся в кармане, заплатишь только за обручальное кольцо". Что скажешь, блестящая идея?

Элла Харрисон еле сдержалась, чтобы не сказать ему, что она об этом думает. Он, конечно, шутит, проверяет, удастся ли ему вывести ее из себя, как в былое время! Раньше она была такая дура, что поддавалась на его подначки, но теперь он этого не дождется. Что он о себе возомнил?

Если бы Джек так не надоел ей, если бы все не было так чертовски уныло, она послала бы его куда подальше! Дразнить ее другой девчонкой хотя бы в шутку?! Она с деланным чистосердечием сказала:

— Алтея на тебя и не посмотрит.

— Много ты понимаешь. Смотри, вот она — симпатичная девчонка, до смерти уставшая от инвалидки-матери, и вот я — тот, кто готов вывести ее в люди, сорить деньгами, развлекать. Да она запрыгает от радости!

Элла покачала головой. Она не даст ему чересчур размечтаться.

— Ты не ее поля ягода. К тому же есть парень, с которым она вроде бы была помолвлена, но ее мать все им испортила, он уехал за границу. А сейчас вернулся, и, похоже, у них все продолжается. Хотя непонятно, что он в ней нашел…

Фред засмеялся.

— Да ладно, это я так. При желании придумал бы, как его отсечь. Что плохого, если я получу этот дом?

— Не знаю, зачем он тебе нужен.


И на следующий же день, идя по Хай-стрит, Алтея обнаружила рядом мистера Уорпла. Он сказал: «Доброе утро», — и прежде чем она сообразила, что он делает, взял у нее сумку.

— Она слишком тяжелая для вас. Давайте я понесу.

Алтея напряглась.

— Благодарю вас, я сама…

Фред не дал ей закончить фразу. Сверкнув Зубами, Он сказал:

— Ну-ну, предоставьте это мне. Вы купили, ну а я отнесу. Не хотите же вы окриветь от тяжелой ноши? Как можно портить такую изумительную фигуру!

— Мистер Уорпл, пожалуйста, отдайте сумку.

Никто не назвал бы Фреда Уорпла чувствительным созданием, но он не переносил, когда его отвергали. С ворчанием он отдал сумку, но продолжал идти рядом, ничуть не обескураженный тем, что Тея на него даже не взглянула. После нескольких неудачных попыток завязать беседу он сказал: «Знаете, мисс Грэхем, я очень надеюсь, что вы обдумали мое предложение начет дома», — и на этот раз получил ответ:

— Нет, я о нем не думала. Мы не желаем продавать.

Она начала злиться — не только на мистера Уорпла, но и на агента мистера Джонса, который не имел права напускать его на нее. Их дом не числится в его списках, как и ни в чьих других, Мартину мать хотя бы дала предлог для визита Блаунтов, а Джонсу такого предлога никто не давал. Она покраснела от возмущения, и заранее пресекла дальнейшие реплики:

— Я не буду обсуждать этот вопрос ни сейчас, ни потом. Всего доброго! — Она отвернулась, как бы собираясь войти в здание почты, и… столкнулась с выходящим оттуда Николасом Кареем.

Наблюдая за их встречей, Уорпл почувствовал не столько разочарование, сколько раздражение. Она его отшила? Что ж, посмотрим, кто кого. Была у него одна удобная теория: все девушки любят жесткую игру, и их грубость — обнадеживающий знак. Они грубят, чтобы тебя раззадорить, а если при этом очень ласковы с другим, то это просто маневр — поймать тебя на крючок. Он увидел, как Николас Карей взял у нее из рук сумку, которую она не доверила ему, проводил их взглядом до угла Сефтон-стрит, где они вошли в кафе.

Николас сказал:

— В .мое время этого кафе не было. Давай займем вон ту кроличью клетку у задней стены. Последнюю, если в ней никого нет.

Эти закутки с зелеными занавесками действительно чем-то напоминали клетки для кроликов. Последняя оказалась свободной. Заказав кофе, Николас сказал:

— С чего это ты так раскраснелась, из-за меня или из-за того типа? У него вид пройдохи — может, это он тебя разозлил?

Даже при тусклом зеленоватом свете занавешенной «клетки» было заметно, как у Алтеи снова разгорелись щеки.

— Ники, он ужасен! Он — тот второй покупатель, которому понадобился наш «Лодж», он сказал, что даст на сто фунтов больше, чем Блаунт. По его виду не скажешь, что у него много денег, как ты думаешь?

— Между прочим, миллионеры иногда ходят в отрепьях.

— Но на нем не отрепья. На нем все новенькое и… кошмарное.

— Он мог выиграть в карты. Или поставил последнюю рубаху на скачках. Или он предприимчивый разбойник, который награбил миллионы, курсируя между почтами и банками — как я понимаю, для смышленого юноши на этом поприще открываются большие перспективы. Могу придумать только эти три способа, как разбогатеть в наши дни, это тебе подтвердит Верховный судья Англии. Я считаю, давно пора организовать налоговую инспекцию специально для грабителей. В наше время чем больше ты работаешь, тем меньше получаешь и больше платишь. Тема увлекательная, но я хотел поговорить на другую.

Официантка принесла кофе и поставила на блестящий зеленый столик. Когда она ушла, Николас продолжил:

— Я хотел поговорить о нашей свадьбе. Что скажешь, Алли?

Она знала, что к этому идет. Чего она не знала — так это что она сейчас чувствует. Она решительно не понимала своих чувств, а ведь человек не должен делать важнейший шаг в своей жизни, хорошенько не разобравшись в своих чувствах. Она жалобно посмотрела на него и сказала:

— Ах, Ники, я не знаю… Не торопи меня.

Его тонкие темные брови поползли вверх.

— Ты считаешь, что я тебя тороплю? После семи лет?

Можно во многое поверить, если очень постараться, но сейчас я не верю собственным ушам.

Она смотрела с прежним жалобным выражением.

— У меня такое ощущение, что мы стояли на высокой крутой горе и побежали вниз, а склон становится все круче, и мы бежим все быстрее и быстрее и не видим, куда бежим, и конца спуску не видно.

— Очнись, Алли! Как ты не понимаешь, ты чувствуешь то же, что и любой почувствовал бы, если бы его годами запугивали или держали в заточении, и вдруг дверь открылась и вот она — свобода! Достаточно сделать шаг и захлопнуть за собой дверь, но люди боятся. Естественная реакция: человек боится, что это ловушка, что его поймают и посадят обратно. Он так привык выполнять приказы, что не смеет принять собственное решение и действовать по своей. инициативе. Проснись! Пойми, не существует никаких ловушек, тебе ничто не помешает выбраться на волю и выйти за меня замуж!

— Положим, что я так сделаю, а она умрет…

— Положим, не будет ничего подобного.

— Она может…

Николас перебил ее;

— Слушай, Алли, я заранее знаю все, что ты мне скажешь. Она была гораздо моложе твоего отца, она была красивая, и он ее баловал. По счастью, он прекрасно понимал, что она из себя представляет. Он так распорядился деньгами, что она не может трогать основной капитал, и завещал дом тебе. У него была работа, а все остальное он предоставил ее вкусам и капризам. А когда он умер, все ее капризы достались тебе, только у тебя нет работы, куда можно было бы сбегать. Делать все по-своему для нее стало игрой, в любой мелочи она должна победить любой ценой.

Она будет использовать все средства, пока у нее есть за что бороться. — Последние слова он повторил:

— Пока есть за что бороться. Но как только мы поженимся, эта увлекательная игра прекратится, и она это знает. Если она станет продолжать истерики, то навредит себе, но я уже говорил тебе: она слишком любит себя, чтобы пойти на такое безрассудство.

Алтея слушала и не отводила глаз. И он смотрел в эти глаза. Зеленые занавески делали их совсем зелеными, ее румянец исчез, лицо снова побледнело. Они должны были сбежать еще семь лет назад. Напрасно они все же позволили Винифред Грэхем разлучить их. Такое не должно повториться. Засмеявшись, он сказал:

— У меня для тебя подарок, моя радость. Подожди, он в папке.

Он достал кожаную папку и вынул какой-то листочек, потом положил его перед Теей.

— Разрешение на брак. — Он сунул руку в карман плаща. Зашуршала бумажная обертка, и поверх разрешения на брак легло золотое кольцо. — Вот. Обручальное, — сказал он. — Примерь, подходит?

Глава 12


Зазвонил телефон, и мисс Силвер отложила письмо, которое увлеченно читала. Она сидела за письменным столом, так что телефонный аппарат был под рукой. Она сняла трубку.

— Это мисс Мод Силвер?

— Мисс Силвер слушает, Голос в трубке запинаясь проговорил:

— Я хотела узнать… я могла бы к вам зайти? Может, вы меня помните, позавчера мы с вами разговаривали на вечеринке у Джастисов. Я Алтея Грэхем, подруга Софи. Вы дали мне свою карточку…

— О да, помню. Чем я могу вам помочь?

Алтея сказала:

— Не знаю… Хотя бы… надеюсь, вы не сердитесь, что я вас побеспокоила… не могу ли я зайти :к вам?

— Разумеется.

— Сейчас?.. Сегодня? Я… я в городе, совсем близко от вас. Вы не против, если я зайду прямо сейчас?

— Милости прошу.

Мисс Силвер снова взялась за письмо. По случайному совпадению, которые не так уж редки в нашей жизни, письмо было от Дороти Силвер, жены ее племянника Джима Силвера — от той самой Дороти, которая четыре года назад подружилась с Софи Джастис. Джим — инженер, по служебным делам ему пришлось поехать на Барбадос, жена поехала с ним, а также их единственный сын, который у них родился на десятый год после свадьбы. На Барбадосе все ее недомогания, слава богу, прекратились, и по возвращении их семейство увеличилось: она родила сначала девочку, а потом близнецов, мальчика с девочкой, совсем как у Софи.

Письмо Дороти было наполнено сведениями о детях, что особенно интересовало мисс Силвер. Джеймс становится все больше похож на отца, Дженни знает уже все буквы, хотя после Рождества ей исполнится только четыре года, Тедди и Тина — как два щеночка, все время вертятся под ногами, но очень милые крошки. Как восхитительно получать такие радостные письма! Она положила письмо слева от пресс-папье, чтобы в свободную минуту написать ответ, и поднялась навстречу Алтее Грэхем.

Если бы Алтея не договорилась о встрече по телефону, наверное, просто подошла бы к дому мисс Силвер, но ни за что не решилась войти в кабину лифта и тем более позвонить в дверь квартиры номер пятнадцать. Даже сейчас, протянув палец к кнопке звонка, она чуть было не повернула назад. Но воспитанные люди так не поступают, и она не убежала.

Дверь открыла прислуга мисс Силвер, несравненная Эмма Медоуз, приветливая румяная толстушка деревенского вида. Алтея сразу успокоилась. Многие клиенты мисс Силвер обретали силу духа, взглянув на добродушное лицо Эммы.

Алтея вошла в комнату. Ее взгляду предстал великолепный письменный стол, синий ковер, переливчатые синие шторы, которые раньше назывались павлиньими, а теперь их бы назвали менее романтично — бензиновыми.

Кресла с гнутыми спинками орехового дерева вместили бы в себя юбки эпохи кринолинов. Они были обтянуты той же материей, из которой сделаны шторы. Желтый ореховый шкаф, несколько столиков. Целое полчище фотографий — на столах, на шкафу, на каминной полке, — вставленных в самые разнообразные рамки: кожаные, серебряные и плюшевые, отделанные серебряной финифтью.

В большинстве своем это были портреты молодых мужчин и женщин, а также детей, которые не появились бы на свет, если бы мисс Силвер не высвободила их родителей из тех опасных сетей, в которые они когда-то угодили из-за своего неведенья. На трех стенах, окантованных желтым мрамором, красовались репродукции известных картин викторианской эпохи: «Надежда», «Черный брауншвейгц» и «Загнанный олень».

В камине весело плясал огонь. Алтея села по одну сторону от него, мисс Силвер — по другую; с низенького стола она взяла цветастую сумку для рукоделия и вынула спицы с нежно-розовой оборкой. Со временем эта оборка превратится в наряд для двухлетней Тины, дочки Дороти Силвер. В движениях старой леди было что-то успокаивающее, домашнее. Алтея смотрела, как мисс Силвер подцепляет петлю, опустив руки почти на колени.

Алтея подалась вперед.

— Я не знала, что так тоже можно вязать.

Мисс Силвер улыбнулась.

— Меня еще в школе научила иностранная гувернантка.

Так гораздо легче и лучше — не так устают руки. Не нужно переворачивать шерсть вокруг спицы, и практически невозможно упустить петлю.

— Понятно. — После долгой паузы Алтея сказала:

— Простите, я отнимаю у вас время, но я не знаю, как начать. Видите ли, если я заговорю об этом со знакомыми, они заранее примут ту или иную сторону. Они знают все, что было за эти годы, и уже определенным образом настроены.

Маленькие, неопределенного цвета глазки мисс Силвер были полны понимания.

— Так-так.

— Но если человек слышит об этом впервые. — Тея слегка покраснела. — Вы меня понимаете? Тому, кто давно тебя знает, трудно быть объективным.

Мисс Силвер продолжала вязать. Спицы ее так и мелькали, но речь была неторопливой.

— Может быть, вы расскажете, что вас беспокоит.

Алтея закусила губу.

— Да, расскажу. Я постараюсь быть справедливой. Это нелегко, когда обстоятельства берут тебя за горло, но я постараюсь.

Алтее Грэхем было двадцать семь лет, но в этот момент она напоминала мисс Силвер маленькую девочку, которая говорит ей: «Я буду хорошей». Мисс Силвер ободряюще кивнула.

— Не думайте о том, что и как вы будете говорить. Если вы позволите себе быть совершенно искренней, мне будет проще представить объективную картину.

Алтея вцепилась в ручки кресла. Они для этого не были приспособлены: резные листья аканта, украшавшие их, имели острые края, и на правой ладони осталась глубокая царапина. Алтея начала рассказывать о Николасе Карее.

— Он приезжал к своей тете на каникулы, она жила по соседству с нами. Он на два года старше меня. Я у них часто бывала, мы катались на велосипедах. Он был мне как брат. Потом мы выросли. Он пошел в армию, два года провел за границей. Когда вернулся, поступил на работу в еженедельник «Джанитор». Знаете, он очень хорошо пишет, не похоже на других. Мы продолжали встречаться.

У него были кое-какие деньги, машина, и мы катались.

Инвалидом мама стала позже, но уже тогда начала выказывать недовольство нашими поездками.

Мисс Силвер посмотрела на свои спицы.

— Почему?

— Я уходила из дому. Она всегда любила, чтобы кто-то за нее все делал. — Это было сказано просто, без гречи. — Когда Николас сделал мне предложение, она ужасно разволновалась, но мы думали, что она все же согласится. — Наступила долгая пауза. — Но она не согласилась.

Мисс Силвер сказала: «О господи!»

Бледное лицо Алтеи моментально покраснело. Она с усилием сдерживала дрожь в голосе.

— Мы собирались жить в коттедже. У меня есть старая кузина, которая была бы рада приехать и составить маме компанию, но она об этом даже слышать не хотела. Она так кричала и плакала, что разболелась, и доктор Баррингтон сказал, что нужно подождать, и она согласится. Он сказал, у нее слабое сердце, и если так будет продолжаться, для нее это плохо кончится. Мы прождали полгода, но когда сделали вторую попытку, все повторилось. Тогда мы сказали, что останемся в Гроув-Хилле, и Николас будет каждый день ездить на работу, но бесполезно — как только мы заговаривали о свадьбе, у нее начинался сердечный приступ. Николас спросил доктора Баррингтона, что будет, если мы просто пойдем и зарегистрируемся, а он ответил, что не ручается за последствия. Ну вот, через два года мы дошли до того, что готовы были поселиться вместе с ней, занять верхний этаж. Конечно, она бы не согласилась, но мы уже были в отчаянии. Мы… мы… очень любили друг друга. — Она запрокинула голову и прикусила губу. — Я понимаю, как это выглядело в ее глазах.

Она привыкла, что я все для нее делаю, и если бы даже я осталась в доме, все пошло бы иначе — был бы Ники, о котором надо заботиться. — Домашнее имя вырвалось у нее невольно, и она замерла. Помолчав, продолжала. — Наконец он сказал, что больше так не может. Были душераздирающие сцены — неудивительно, что мать разболелась. Я сказала, что постараюсь быть справедливой — так вот, я думаю, она верила, что ей недолго осталось жить.

Она повторяла, не могу ли я пожить с ней то короткое время, что ей осталось, плакала, хватала меня за руки, умоляла не бросать ее. Я сказала Ники, что не могу выйти за него, и он уехал. — Она остановилась и глубоко вздохнула.

— А теперь он вернулся?

По глазам Алтеи она видела, что сердце ее истерзано болью.

— Спустя пять лет. Он сказал, что не будет писать, и не писал. Он сказал, что я должна была выбирать между ним и матерью, и я выбрала. Он был в каких-то диких местах, не знаю где, не знаю, что он там делал. Его тетка продала дом и уехала в Девоншир к сестре. После этого я не могла даже узнать, жив ли он еще. Однажды я купила на вокзале «Джанитор», и там была статья, подписанная «Перекати-поле».

Я была уверена, что ее написал Николас. Появлялись и другие его статьи — нерегулярно. О таких местах, которых даже на карте нет. Статьи были необычные, захватывающие, написанные с блеском. О них говорили, их ждали. Прочтя очередную статью, я знала, что он был жив — хотя бы в то время, когда ее писал. И вот через пять лет он вернулся.

Мисс Силвер с сочувствием посмотрела на нее. Алтея продолжала:

— Пять лет — большой срок. Я не знала, остался ли он таким, каким был раньше. Я-то сама — нет. Несчастья что-то с тобой делают — ты становишься скучной занудой. А он никогда не любил таких людей. Я не знала, осталось ли во мне хоть что-то, за что меня можно любить. Но я точно знала, что должна выглядеть как можно лучше. — Она оторвала руки от кресла — они онемели, сложила их на коленях и ощутила, что к ним опять приливает кровь. — Его тетка, Эмми Лестер, продала дом и там на чердаке осталось много его вещей. Николас должен был приехать с ними разобраться. Я и не думала, что с ним встречусь, я была совсем не уверена, что он захочет меня видеть. Но он был на вечеринке у миссис Джастис, ив ту же минуту, как наши взгляды встретились — он стоял в другом конце гостиной, — мне показалось, будто он никуда не уезжал. Я вышла в холл, я не ручалась за себя.

Он пошел за мной, мы зашли в комнату Софи и поговорили. — Ее голос замер, глаза чуть затуманились от воспоминаний.

Мисс Силвер вынула из сумки клубок бледно-розовой шерсти. Молчание затягивалось. Наконец она спросила:

— И что теперь?

— Он хочет сразу жениться, ничего не говоря материт.

Он уже получил разрешение на брак. Я думаю, нужно сказать ей. Но если мы это сделаем, все начнется сначала.

— Мисс Грэхем, каково в действительности состояние здоровья вашей матери?

Алтея приподняла и снова уронила руку. Лист аканта впился в ладонь.

— Я не знаю. Когда она раздражается, у нее бывает приступ. Доктор Баррингтон говорит, что нельзя позволять ей раздражаться.

— Поощрять эгоистичное поведение — вряд ли это очень хорошо, — веско заметила мисс Силвер. — Могу я кое о чем вас спросить? Та кузина, о которой вы говорили, она согласится составить компанию вашей матери?

— Думаю, да. Я знаю, что у нее были большие потери, она в стесненных обстоятельствах. Она живет у подруги, которая выделила ей две комнаты, но атмосфера там очень тяжелая. Подруга недавно пристрастилась к спиритизму, а кузина этого не одобряет. Мы могли бы платить ей жалованье, и я думаю, она бы подошла маме. Но пока я ей напишу, пока она обдумает и напишет ответ, это станет известно всем родственникам и в конце концов дойдет до матери.

Кузина Берта каждую неделю исписывает гору бумаги, она пишет всей родне. Никто из них не сможет сохранить все в секрете, даже если попытается, а они и пытаться не будут.

Мисс Силвер охватило горячее сочувствие. Она перестала вязать, опустила на колени значительно удлинившуюся оборку и воскликнула:

— Эмилия Чейпел!

Алтея вопросительна повторила:

— Эмилия Чейпел?

Мисс Силвер сияла.

— Исключительно подходящая кандидатура.

— Я про нее ничего не слышала…

Мисс Силвер склонила голову и снова заработала спицами.

— Она не медсестра, но имеет богатый опыт обращения с больными. Очень ответственный человек, и нам повезло, сейчас она без работы. Если вы решитесь на немедленный брак — она переедет к вам, как только вы сообщите эту новость миссис Грэхем.

Алтея смогла только тихо протянуть: «О-о».

Звякнули спицы.

— Я знаю ее двадцать лет. Она исключительно тактична и никогда не теряет добродушия.

Перед Алтеей встала картина: два ангела, мисс Силвер и Эмилия Чейпел, сдвигают запоры на дверях тюрьмы и распахивают двери. Она услышала, как мисс Силвер говорит;

— Естественно, вашей кузине потребуется время, чтобы обдумать ваше предложение и сообщить подруге. Я уверена, что мисс Чейпел охотно побудет с миссис Грэхем, пока ваша кузина все устроит.

Алтея стремительно наклонилась поближе. Двери темницы открыты, но решится ли она переступить порог?

С жалобным видом, вся напрягшись, она смотрела на мисс Силвер.

— О, вы действительно думаете, что я могу так сделать?

Глава 13


Вернувшись домой, Алтея застала миссис Грэхем в состоянии крайнего раздражения. Она разразилась монологом на любимую тему об эгоизме молодых, особо остановившись на поведении дочери, которая бросает мать одну, а сама едет в Лондон, чтобы попусту тратить время и деньги.

— Если тебе нужно было что-то купить, в Гроув-Хилле достаточно хороших магазинов.

— Я не ходила по магазинам.

Миссис Грэхем кинула на нее подозрительный взгляд.

— Куда же ты ходила?

— Навещала подругу Софи.

— Подругу Софи Джастис? Правда, теперь она Софи Хардинг, но мне привычнее говорить Софи Джастис. Зачем тебе понадобилась подруга Софи?

— Очень хотелось еще раз с ней повидаться.

— А, так вы были знакомы раньше?

Алтея сказала:

— Да, мы встречались, — и тут же сменила тему:

— Я думала, к тебе на ленч придет Нетти Пим, как ты говорила.

Я все для вас приготовила.

— В последний момент она позвонила и сказала, что не придет. Сказала, что неважно себя чувствует. — Миссис Грэхем фыркнула, выражая этим свое отношение к недомоганию Нетти. — Элементарный эгоизм. Я дала ей понять, что она сильно меня огорчила. И в довершение всего позвонил мистер Джонс, опять по поводу дома. Сказал, что мистер Уорпл поднял цену до семи с половиной тысяч. Знаешь, что-то мне не нравится этот мистер Джонс. Он с удовольствием сообщил, что вообще-то цены падают. А я ему сказала, что он зря нас беспокоит, потому что мистер Уорпл мне не нравится, и я не намерена продавать ему дом. Он напоминает мне кого-то из фильма, который мы смотрели, не помню кого, но помню, что это был такой тип, которому я ни за что не стала бы продавать. В конце концов, у человека есть обязательства перед соседями, а мы тут прожили больше двадцати лет. И потом, с моим здоровьем нельзя так рисковать — вдруг придется вернуться. О круизе речи, конечно, нет. Попутешествовать всегда замечательно, но мало ли какая попадется компания. То ли дело отель на берегу моря. Оттуда в любое время можешь вернуться в свой собственный уютный дом. Я считаю, необходимо несколько недель провести в морском климате. Я понимаю, тебе был бы приятней круиз, но я все решила. Главное, мне не придется консультироваться у незнакомого врача, окажись мы в другом месте. Доктор Баррингтон меня понимает, и этим все сказано. Так что я сказала мистеру Джонсу, пусть забудет про наш дом, а потом позвонила мистеру Мартину и повторила то же самое.

От этих речей миссис Грэхем повеселела, и Алтея удалилась.


Сразу после девяти позвонил Николас Карей. Телефон был в столовой, и в спальне миссис Грэхем — параллельный аппарат. В редкие минуты, когда она не отдыхала, она иногда любила посудачить с подругами. Или послушать, что говорит Алтея по аппарату в столовой. Снимая трубку, Алтея всегда помнила, что и мать может снять трубку. Но сейчас миссис Грэхем была в ванной. Если был открыт кран с водой, она не слышала звонка… А если и слышала, но уже легла в ванну, то не станет вылезать…

Шанс, что можно говорить без опаски, был довольно велик, но лучше сохранять благоразумие.

— Я же сказала тебе не звонить сюда, — быстро выпалила Алтея.

Она услышала беспечный, дразнящий голос.

— Заключительное совещание, дорогая. Хочу с тобой увидеться. Не говори, что ты не можешь или не хочешь.

— Я и не собираюсь ничего такого говорить.

Он продолжал так, как будто ее не слышал.

— Есть отличный предлог — выпусти кошку погулять и прогуляйся вместе с ней.

Она не смогла удержать смешок.

— У нас нет кошки.

— Большое упущение! Но от этого суть твоих действий не меняется. Ты идешь к выходу.

— О Ники, я не могу.

— Дорогая, я тебя предупреждал. Если ты не выйдешь, я войду.

— Ты этого не сделаешь!

— Посмотрим!

Алтея тут же представила себе, как он сейчас выглядит: сдвинутые брови, в глазах злые искры, губы, искривленные в ухмылке. Когда Ник в таком настроении, ему сам черт не брат. Действительно войдет и может наговорить все что угодно. Если ему не открыть дверь, он и окно разобьет — с него станется. Придется придумать, как ускользнуть из дому. Она торопливо сказала:

— Ладно, только на одну минутку.

— Мне прийти, или ты выйдешь?

— Я выйду.

— Умница! В пол-одиннадцатого в павильоне. — Он отключился.

Она неуверенно положила трубку на рычаг. Пол-одиннадцатого — слишком рано, мать может еще не спать. В девять она принимает ванну, без четверти десять пьет успокоительный молочно-шоколадный напиток овальтин и, как правило, минут через двадцать уже крепко спит. Нет, пожалуй, пол-одиннадцатого — это нормально. А если мать еще не уснет? Она любит уверять, что часами мучается от бессонницы, но не хочет тревожить Алтею. Что, если на этот раз она действительно будет лежать без сна, хотя бы полчаса? От этой мысли Алтея похолодела. Она жаждала свидания не меньше Ники, но им нельзя было рисковать. Теперь, когда двери ее тюрьмы вот-вот распахнутся, им нельзя нарываться на скандал. Алтея сама собиралась позвонить ему из телефона-автомата на углу, как только мать уляжется в постель. Она собиралась сказать, что готова выйти за него замуж в любой момент, хоть завтра, если он этого хочет. Потом они привезут Эмилию Чейпел, а имея ее «про запас» можно было бы выбрать момент и выложить новость матери. В мечтах все складывалось замечательно: кульминационная сцена — мать смиряется с неизбежным и дает им свое благословение. Пока Алтея планировала, все казалось возможным, но теперь представлялось несбыточным. Зачем только Ники позвонил…

Но, как всегда, сама того не желая, начала его защищать. Она сама виновата. Нужно было сказать: «Сейчас я не могу говорить. Я перезвоню тебе в десять», — и повесить трубку. После этого даже Ники не стал бы ломиться ;в дверь, он бы подождал полчасика, пока она вымоет кружку из-под овальтина и выскользнет из дому к телефонной будке. А теперь придется идти в павильон. Это место их прежних свиданий. Туда они приходили пять лет назад, чтобы проститься. Сегодня это прощание будет перечеркнуто! Она там не задержится, но это будет восхитительный момент. Она скажет: «Завтра мы поженимся», — и они поцелуются, и она в последний раз попросит его уйти.

Она вышла в холл и поднялась наверх. Проходя мимо ванной, остановилась и прислушалась. Было тихо, и она осторожно постучала.

— Все в порядке, мама?

Послышался всплеск. Миссис Грэхем ворчливо сказала:

— Ну да. А в чем дело?

— Ты что-то там совсем затихла.

— Ну знаешь, Тея! Я вообще предпочитаю не шуметь.

Лежу себе, наслаждаюсь ванной. Я уже почти засыпаю.

Сегодня я хотела бы пораньше принять овальтин. У мена такое чувство, что я буду крепко спать.

Примерно тоже она повторила позже, когда Алтея принесла напиток.

— Не волнуйся, детка. У меня такое чувство, что я наконец крепко усну.

— Я надеюсь, — отозвалась Алтея, ей стало немного стыдно.

Она выключила свет, ощупью прошла к двери, на пороге обернулась пожелать спокойной ночи. Мать отвечала совершенно сонным голосом.

Глава 14


Позже события этого вечера рассматривались самым тщательным образом, как под микроскопом. Каждое слово, каждое, самое ничтожное передвижение… Время, когда Николас Карей ушел из дома Харрисонов, время, когда вернулся, время, когда мистер Бурфорд позвонил мисс Коттон из будки на углу Лоутон-стрит, время, когда мисс Коттон выехала из своего дома на Дипкат-лейн, и как долго она ехала до того места, где Хилл-райз примыкает к задворкам сада дома номер два по Бельвью-роуд. Все с точностью до секунды. Не менее скрупулезно анализировались и передвижения миссис Трейл, няньки Ноуксов, проживающих на Хилл-райз, дом двадцать восемь, — все это проверялось и сопоставлялось. Кто что сказал, кто что подслушал, где и когда видели причастных к этому людей — все попало под слепящий ярким светом прожектор расследования. Но все это было потом… А пока Алтея тихонько вышла через заднюю дверь, оставив ее приоткрытой, чтобы позже ее не выдал щелчок замка. Ей и в голову не приходило, что ее ждет в ближайшем будущем. Она тихо шла по саду, объятому живительной, ласковой темнотой. Каждый шаг напоминал ей о прошлом. Так же она ходила на свидания с Ники пять, шесть, семь лет назад. Ноги узнавали каждую плитку на дорожке, и так же одуряюще пах тимьян, который она задевала в темноте. Он рос на том бордюре, что справа, — наверное, ему здесь очень нравилось, он вырастал каждый год и усердно наполнял ночь свежим ароматом.

К павильону вели три ступени. Она поднялась по ним.

В темноте метнулась тень — и Алтея оказалась в объятиях Ники.


Миссис Грэхем не спала. Она и не собиралась спать.

Она была слишком зла, чтобы спокойненько заснуть. Но какая она все же умница! Ничем себя не выдала! В детстве она выступала в частном театре, обожала это, и все говорили, что ей непременно нужно стать актрисой. Она баловала себя мечтами о сцене, но потом предпочла выйти замуж. Действительно у нее великий талант: Алтея не догадалась, что она вся кипит от злости. Когда зазвонил телефон, она еще не успела даже снять халат и быстро проскользнула в спальню и сняла трубку. Если снимать осторожно, обеими руками, то говорящие не заметят, что их подслушивают. Она услышала весь их разговор и быстренько разработала ответный план действий. Она примет ванну, выпьет овальтин, скажет, что совсем засыпает, и попросит Алтею не шуметь. Заснуть она не боялась — как можно заснуть в таком состоянии! Она просто полежит до половины одиннадцатого…

Видимо, она все же задремала, потому что вдруг вздрогнула, когда пробили часы в холле. Первый удар ее разбудил, второго она ждала, прислушиваясь. Она посмотрела на часы, стоящие на тумбочке, — светящиеся стрелки показывали половину одиннадцатого. Она сосчитала до двадцати, встала и ощупью пробралась к двери. На площадке всегда горел свет. Она не могла спать при свете, но ей было приятно знать, что он горит за дверью. Постояла, прислушиваясь, и поняла, что в доме никого. Тея уже ушла на свидание с Николасом Кареем. Вышла, оставив дом незапертым! Оставив больную мать одну! Винифред Грэхем охватила жалость к себе. Мало ли что может случиться со слабой женщиной в пустом доме с незапертой дверью! А Тее все равно! Она только и думает, как бы улизнуть на свидание с любовником, словно девчонка, которую не научили, как надо себя вести! Это не просто бессердечие и черствость, это крайняя невоспитанность!

Она вернулась в комнату, включила свет и оделась. Чулки, уличные туфли — в саду всегда по ночам сыро. Теплые бриджи поверх тонких ночных штанишек, пушистая кофта, юбка, застегнутый доверху кардиган и длинное черное пальто. Она повязала голову шифоновым платком, а шею обмотала пушистым шерстяным шарфом. Потом, не включая свет, вошла в ванную и, отодвинув занавеску, выглянула в окно. Если в павильоне горит свет, отсюда его будет видно. Глаза обшарили сад, но света нигде не было. Она вслушивалась изо всех сил, но не услышала ни звука. Сад ; был тих и темен под покровом беззвездного неба. Она спустилась по лестнице, прошла по дому, нигде не включая света. Задняя дверь оказалась вообще приоткрытой. Миссис Грэхем снова охватила злость, она почувствовала себя совсем несчастной. Как это грешно со стороны Теи — грешно, грешно, грешно!

Глаза привыкли к темноте, и выйдя из дома, она уже все более или менее различала. Она прошла между кустами остролиста, прикрывавшими мусорные бачки, и так же, как Алтея, пошла по дорожке, а потом по крутому склону к беседке. Только уже стоя на ступеньках, она расслышала журчанье голосов. Именно журчанье, слов было не разобрать. Скорее всего… эти слова говорились на ухо или с губ на губы! От ярости у нее перехватило дыхание. Пришлось перевести дух, задержавшись на ступеньках.

Дверь была не заперта. Шаркающие шаги и тяжелое дыхание ворвались в мир грез, где сейчас пребывали Алтея и Николас, — они отшатнулись друг от друга.

— Мама!

— Миссис Грэхем!

Винифред Грэхем дала выход накопившейся злости, она даже перестала задыхаться, ее голос звенел и дрожал:

— Как вы посмели, Николас Карей, как вы посмели!

— Мама, пожалуйста… ты доведешь себя до приступа!

— Тебе-то что! Тебе нет дела до того, что ты убиваешь свою мать! Ты думаешь только о себе!

— Извините, миссис Грэхем, — Николас говорил спокойно и любезно, — но вы бы не впустили меня в дом, а мне нужно было поговорить с Алтеей. Сейчас я уйду, но завтра утром вернусь, чтобы с вами поговорить.

Миссис Грэхем с рыданиями вцепилась в Алтею.

— Нет, нет, не приходите, я не хочу вас видеть! Тея, прогони его! Я этого не вынесу, он меня убьет! Прогони его!

Алтее пришлось поддержать ее за плечи.

— Он уже уходит. Ники, так будет лучше… Сейчас нет смысла с ней говорить, только помоги мне довести ее до дома.

Но едва Николас сделал шаг, миссис Грэхем закричала:

— Нет! Нет! Не смейте ко мне прикасаться! Не смейте!

Алтея еле дыша сказала:

— Тебе лучше уйти. Я справлюсь. Мама, ты доведешь себя до серьезной болезни. Раз не хочешь, чтобы Николас помогал, обопрись на меня, пойдем домой. Ты же не хочешь оставаться здесь? Пойдем, я уложу тебя в постель.

Николас стоял на месте. Не хочет, чтобы он помогал, — не надо. Разговаривать с ней бессмысленно. Так было раньше, так будет и впредь… Единственным аргументом может стать только свершившийся факт. Как только Алтея станет его женой, ей придется сдаться. А они поженятся завтра же. Холодная ярость поднялась в его душе, когда он представил, что все может сорваться… опять! Миссис Грэхем постарается хорошенько себя накрутить, поскольку ее болезнь — это единственный способ разлучить их. Ну что ж, если она так неистово сражается, то он ответит тем же. Он больше не намерен терпеть ее фокусы ни секунды. Не намерен и не будет, даже если, как он сказал тогда в комнате Софи, ему придется вырвать Алтею силой! И все смести на своем пути! В этот момент он готов был на любой шаг. Он мог подхватить ее на руки и унести на край земли. Она принадлежит ему, а он — ей, и ничто больше не сможет их разлучить!

Глава 15


Алтея отвела мать домой и уложила в постель. Нескончаемый поток упреков, суровых приговоров и мрачных предсказаний разбивался о ее молчание. Оно не было упрямым или оскорбительным, оно было абсолютно непроницаемым.

Алтея подала матери нюхательную соль, налила вторую бутылку горячей воды, но при этом ничего не говорила, только иногда спрашивала: «Теперь тепло?», «Удобно?», «Принести что-нибудь еще?» И наконец: «Спокойной ночи, мама».

Она словно отгородилась от нее звуконепроницаемым стеклом. По одну сторону была она и Ники, по другую — мать с ее мелочной тиранией, упреками и ненасытным желанием самоутвердиться. Она видела эти скорбные жесты, попытки сохранить власть, стремление побольнее ранить ее, дочь-предательницу, но все это было как бы на расстоянии: ни бурные причитания, ни ярость не достигали ее сердца. Она отгородилась барьером. Она была теперь недосягаема. Ничто не могло заставить ее изменить свое решение: завтра они поженятся, и она привезет сюда Эмилию Чейпел. Преград больше нет, двери ее тюрьмы распахнуты.

Она легла в кровать и заснула, как только коснулась головой подушки.


Миссис Грэхем тем временем ворочалась, не в силах уснуть. И эта бессонница была причислена к прочим грехам Алтеи. Спать совершенно не хотелось, а это губительно для ее здоровья. Людям с тонкой психикой нужно много отдыхать, а она очень чувствительная натура. Она часто говорила доктору Баррингтону, что чересчур восприимчива, и он с ней неизменно соглашался. Сегодня ее подвергли невыносимому испытанию, и ей теперь понадобится много времени, чтобы прийти в себя. Даже если она и не простудилась — ведь ночной воздух так коварен, — то все равно ей пришлось так напрягаться! Идти в гору, преодолевать ступени, ведущие в павильон. Что с того, что она пока не чувствует никаких симптомов? Когда болезнь наступает не сразу, результаты бывают еще более ужасны.

В настоящий момент она чувствовала себя вполне прилично, только эта проклятая бессонница жутко действовала на нервы. Ну совсем не хотелось спать! Ей было тепло и уютно, приятно было лежать и думать о том, до чего у нее скверная дочь, совсем отбилась от рук — опять завела шашни с Николасом Кареем, мчится среди ночи к нему на свидание! И вдруг ее кольнула кошмарная мысль: эта девчонка могла еще раз улизнуть.

Неблагодарная! Да-да! Никакой благодарности!

Что, если Николас не ушел, хотя сказал, что уходит?

А сам остался ждать Тею в павильоне. Что, если она сейчас там — с ним? Нет, этого она не могла вынести. Она вскочила с постели, накинула на себя черное пальто и прошла в ванную. Вообще-то она надевала халат, когда думала, что ее могут увидеть, — только неряхи надевают пальто прямо на рубашку. Вообще-то халат у нее прелесть — стеганый, из голубого шелка, но он очень светлый, и если она высунется из окна ванной, ее сразу увидят. Конечно, скорее всего, в павильоне никого нет, но если они там, то лучше надеть черное пальто.

Занавески в ванной были раздвинуты — так она сама их недавно раздвинула. Она подошла к окну, дернула шпингалет, распахнула окно — и ей показалось, что в павильоне горит свет.

Ей показалось, что там был свет, но когда она высунулась из окна, его уже не было. Была только смутная, призрачная темнота. Миссис Грэхем замерла. Ничто не нарушало мрак за окном. И когда ее уже стал охватывать озноб от ночной сырости, она снова увидела свет! Он мелькнул и погас, но она его видела! В павильоне кто-то был. Вспышка света — это сигнал. Окна Теи выходят на эту сторону.

Миссис Грэхем свесилась из окна так, чтобы их увидеть.

Окна, как всегда, были открыты, но света в них не было, а внутри комнаты никакого движения.

Миссис Грэхем бегом ринулась в свою комнату, сунула ноги в туфли — она не стала задерживаться на то, чтобы надевать платье и чулки. На ней были юбка и черное пальто, этого достаточно. Она только накинула два шарфа, шифоновый — на голову, и шерстяной — на шею. Раз в павильоне горит свет, значит, Николас там, он не ушел, и Тея или уже с ним, или вот-вот придет. Миссис Грэхем затряслась от злости. Они думают, что провели ее, но она им покажет! А Тея хороша — укладывала ее в постель с горячей водой, подавала соль, желала спокойной ночи, как послушная девочка, — ну, она ей задаст! Она так разозлилась, что теперь, наверное, никогда в жизни не захочет класть с постель бутылку с горячей водой. Передняя дверь, конечно, заперта на ключ и задвижку. Она вынула ключ и сунула себе в карман. Взяв со столика в холле фонарик Теи, она вышла через заднюю дверь и тоже ее заперла и забрала ключ. Теперь если Тея захочет выйти из дому, ей придется лезть в окно!

Она одолела дорогу к павильону и на ступеньках остановилась, прислушиваясь. Там кто-то был. У нее был тонкий слух, и она слышала, что там кто-то ходит. И тут она снова увидела вспышку света за контурами мужской фигуры. Это Николас Карей сидит в темноте и ждет, когда к нему прибежит Тея! Она бесшумно поднялась по ступеням и застыла на пороге. Он стоял к ней спиной и ничего не слышал. То-то она его сейчас напугает! Громким звонким голосом она крикнула:

— Как вы смеете, Николас Карей!

Это были последние слова в ее жизни,

Глава 16


Алтея проснулась. Она спала без снов и чувствовала себя отдохнувшей. Вчерашний день остался где-то далеко, он не имел значения. Она посмотрела на часы — полседьмого. Нужно многое успеть: подготовить комнату для Эмилии Чейпел, приготовить ленч. Сегодня у них с Ником день свадьбы, и все должно идти как по маслу.

Она подошла к окну и выглянула. Мокрый туман. Иногда начинал моросить дождь, но, скорее всего, туман разойдется, и наступит безоблачный день. Она постояла, прислушиваясь к шороху листьев на деревьях и кустах. Потом прошла в ванну, потрогала воду и решила, что она недостаточно горячая, поэтому сразу оделась. Надела старую коричневую юбку и желтый свитер, «Санглим» и в самом деле придал блеск волосам, они выглядели очень красивыми. Она надеялась, что Ники тоже понравится. Потом она спустилась вниз и отодвинула засов на входной двери. Она собралась ее отпереть, но ключа в замке не было…

Он не мог исчезнуть, наверное, упал, хотя непонятно, как это могло случиться. Если он упал, то должен лежать на начищенном полу или под ковриком. Она подняла коврик, потрясла его, потом обыскала все вокруг. Она сдвинула два стула и стол, подняла коврик у подножия лестницы и все время ждала, что мать ее вот-вот окликнет и спросит, что это она так расшумелась. Ключа нигде не было, и мать молчала.

Алтею вдруг осенило, что это мать взяла ключ. Она покраснела и, сжав губы, прошла к задней двери дома. Та тоже была заперта, и в ней тоже не было ключа. Что за детские игры! Она быстро поднялась на второй этаж, подошла к двери матери и только тут заметила, что она не заперта, а всего лишь закрыта. Мать не оставила ни щелочки, но крючок не был наброшен. Тея толкнула дверь. В глаза ей сразу бросилась пустая кровать.

Это ее не встревожило. И только увидев, что дверь ванной по-прежнему открыта настежь, как она сама ее оставила, она почувствовала что-то неладное.

— Мама, ты где?

Ответа не было. Она позвала еще раз, и голос отозвался гулким эхом в пустом доме. Она сбежала вниз, заглянула в столовую, в чулан под лестницей, в кухню, кладовку, в бельевую, потом снова взбежала наверх и обыскала весь второй этаж. К тому времени, как у дверей постучался почтальон, она знала, что, кроме нее, в доме никого нет.

Она вернулась в комнату матери, раскрыла гардероб и обувной шкаф. Не было черного пальто и юбки, которые она сама повесила где-то около полуночи. Не было туфель, которые она собственными руками убрала в шкаф.

Мать ушла.

Алтея изумилась. Чтобы мать встала раньше семи часов и вышла на улицу в этот промозглый туман и, мало того, заперла двери и унесла ключи — это было совершенно невероятно. И не просто невероятно, это пугало: Алтея обнаружила, что, хотя туфель нет, чулки и прочая одежда по-прежнему лежат на стуле у кровати, аккуратно прикрытые голубым шелковым халатом с розовой и серебряной вышивкой. Дальнейшие поиски показали, что в шкафу осталось платье и костюм, но нет ночной рубашки и мохнатой кофты, которую миссис Грэхем надевала на ночь, и двух шарфов. Они исчезли, и мать тоже исчезла. Напрашивалось заключение, что она вышла из дому, сунув босые ноги в уличные туфли, надев юбку и пальто прямо поверх ночной рубашки. Только несчастный случай мог толкнуть ее на подобные действия, но в течение двадцати лет мать предоставляла разбираться со всеми несчастьями Алтее. За первым выводом следовал еще более неожиданный и пугающий: впервые за двадцать лет мать отстранила ее от чего-то.

Она не позвонила в колокольчик, не кликнула ее, не зашла. Надела пальто и ботинки и тихонько вышла из дому, заперев за собой двери.

Комната поплыла у нее перед глазами. Алтея ухватилась за железную спинку кровати и постояла, дожидаясь, когда кружение прекратится. Она могла придумать только одну причину, которая могла выманить мать из дому — одну причину и одного человека. Вероятно, мать решила, что Николас остался в павильоне. И подумала, что Алтея снова сбежала на свидание. Но если ее выманила из дому эта причина, то она ушла много часов назад. Не могла же она предположить, что Николас вернется в павильон в шесть-семь утра. Нет, она уходила в темноте, в большой спешке.

И не вернулась. После полуночи прошло уже семь часов, а мамы все нет.

Алтея сбежала вниз и вылезла через кухонное окно. Над садом лежал густой туман. Павильон она разглядела только после того, как прошла полпути, он смутно темнел на фоне изгороди. Подкралась мысль: мать вышла убедиться в том, что Николас действительно ушел, она очень спешила, и ее настиг приступ, и она не смогла добраться до дому. Это была самая страшная догадка. И вот она вошла в павильон… Тело матери было распростерто на полу справа от двери.

В центре помещения стоял тяжелый дубовый стол, по стенам — лавки и стулья с прямыми спинками. Дощатый пол покрывала пыль, по углам свисала паутина. Винифред Грэхем лежала ничком, голые ноги торчали из-под черного пальто. С первого мгновения Алтея не сомневалась, что мать мертва, но все-таки опустилась на колени и взяла холодную как лед руку, чтобы убедиться, что пульса нет.

Пульса не было. Вероятно, его нет уже несколько часов. Она все стояла на коленях на пыльном полу, пока эта неопровержимая истина добиралась до сознания сквозь путаницу мыслей. Она поднялась на ноги, и ее обуревало одно желание: ей должен кто-то помочь. Нужно скорее позвонить доктору Баррингтону.

Позже она вспоминала охвативший ее неясный страх, замешательство — как туман над морем. И в этом тумане со странной отчетливостью проступало то, что она никогда не сможет забыть: как ее рука нащупывает ключи в кармане черного пальто, как ее бесцветный потухший голос говорит в трубку: "Доктор Баррингтон, вы не могли бы прийти?

Моя мама умерла", — а в ответ раздается удивленно и протестующе: «Нет!» В отуманенном мозгу шевельнулась мысль: он не ожидал, что мать умрет. От этого ее вина становится больше или меньше?

Он пришел, и она, именно она, ухитрилась сохранять спокойствие. Она двигалась, говорила, но ничего не чувствовала. Доктор Баррингтон был крупный мужчина, он имел тридцатилетнюю практику, это он обязан был сохранять спокойствие, но он был в полной прострации. Тея не в первый раз подумала, что он, видимо, был очень привязан к ее матери и даже немного был в нее влюблен. Доктор Баррингтон пошел к лестнице, но Тея его остановила:

— Она не там.

Он обернулся.

— Она внизу? Вы не сказали мне, что произошло.

— Не знаю. Я нашла ее в павильоне, там, в саду, на пригорке.

Он ошеломленно проговорил:

— В саду? Что вы хотите этим сказать?

— Я ее там нашла. Она была уже мертва. А потом я позвонила вам.

Он рассердился.

— И вы хотите, чтобы я поверил, будто она отправилась спозаранку в сад и в такую погоду?

— Я думаю, она вышла ночью. Она… почти не одета.

Он уставился на нее так, будто она сказала нечто чудовищное, потом круто развернулся и пошел к задней двери. Они молча прошли по дорожке. Когда подошли к павильону, она поставила ногу на нижнюю ступеньку, но потом сделала шаг назад. Доктор Баррингтон прошел мимо нее, а она осталась стоять в ожидании, уже зная, что он скажет. Она все знала, но боялась услышать неотвратимое. Но когда слова прозвучали, они оказались совсем не те, которых она ждала. Они были еще ужаснее, еще непостижимее. Появившись в дверном проеме, он страшным голосом сказал:

— Она убита. Кто это сделал?

Глава 17


Мисс Силвер закончила завтракать, но перед ней стояла вторая чашка чаю. Она пила ее дольше обычного, зачитавшись более легкомысленной из двух газет, которые она выписывала. Она отметила, что последние новости здесь появляются мгновенно, и подивилась подборке тем. Удивительно! «Пятая свадьба кинозвезды», «Мать сказала, что обожает своего сыночка». В это время в соседней комнате зазвонил телефон. Она отложила газету, отставила чашку и пошла ответить на звонок. Голос в трубке был незнакомый, но сразу было ясно, что звонивший отчаянно напуган. Только страх заставляет голос так дрожать, делает его таким напряженным. Голос, произнесший: «Мисс Силвер», — был полон страха. Она спросила: «Кто говорит?» — и после недолгого молчания услышала:

— Алтея Грэхем. Я вчера была у вас. Случилось ужасное. Моя мать умерла.

Мисс Силвер слышала, что Алтея сдерживается изо всех сил.

— Могу ли я чем-то помочь…

Алтея неестественным голосом сказала:

— Они говорят, что ее убили. Вы приедете? — И линия разъединилась.

Мисс Силвер не стала перезванивать. Как хорошо, что она вчера записала адрес Алтеи Грэхем. Она отправилась в спальню и сложила чемодан. На случай, если придется там остаться. Нельзя оставлять бедную девочку одну. Мисс Силвер только что закончила одно сложное дело и собралась устроить себе перерыв, чтобы разобраться с корреспонденцией, но она не могла пренебречь подобным призывом о помощи. Через двадцать минут после звонка, она уже засовывала чемодан в такси и прощалась с Эммой Медоуз, вышедшей ее проводить.

Только что завершенное расследование было хорошо оплачено, и она решила ехать в такси до самого Гроув-Хилла.

Когда она приехала, доктор Баррингтон уже ушел, в доме была полиция. Местный инспектор сообщил ей, что из — Скотленд-Ярда прибудут два офицера и что им нужно задать пару вопросов мисс Грэхем, и потому она не должна отлучаться из дому. Он добавил, что сейчас она в гостиной, и посторонился, пропуская мисс Силвер.

Алтея резко обернулась. Она была бледна и напряжена.

Трудно было узнать в ней ту девушку, которая вчера уходила от мисс Силвер. В ее глазах мелькнула надежда.

— Вы приехали…

— Да, дорогая. Я же сказала, что приеду.

Словно в забытьи, Алтея произнесла:

— Никогда ничего нельзя загадывать заранее…

Мисс Силвер с искренним сочувствием посмотрела на нее.

— Я понимаю, это страшный удар. Давайте сядем и подумаем, что я могу для вас сделать. Вы можете рассказать, что случилось?

Алтея смотрела не на нее, а на свои стиснутые руки.

— Я не знаю, что случилось, никто не знает. Расскажу, что смогу. Около девяти она пошла принять ванну. Потом позвонил Ники. Я думаю, она пошла в свою спальню и подслушала наш разговор. Он сказал, что хочет встретиться, я сказала, что нельзя. У нас в дальней части сада есть старомодный летний домик, их еще иногда называют павильонами. Мы всегда там встречались… раньше. — Ее голос пресекся. Но справившись с собой, она продолжила. — Он сказал, что будет там в пол-одиннадцатого, и если я не приду, он зайдет в дом. Он такой. Если что-то решил, его ничем не остановишь.

Мисс Силвер начинала понимать. Прозвучало слово «убийство», в доме полиция, подключается Скотленд-Ярд, а Николас Карей — такой человек, который ни перед чем не остановится. Она сказала:

— Вы пошли на встречу?

Алтея еще крепче стиснула руки.

— Если бы я не пошла, он бы сам пришел. Если бы я заперла дверь, он разбил бы окно. Он такой. Ему невозможно сказать «нет», и я сама хотела этой встречи. В половине одиннадцатого мать уже должна была спать. В десять я дала ей овальтин, потом подождала полчаса, когда пробьют часы — но, боюсь, она тоже ждала. Мы с Ники встретились, поговорили, я сказала ему про вашу мисс Чейпел, сказала, что сегодня мы поженимся. И тут… пришла она.

— Ваша мать?

— Да. Она очень разозлилась. Я боялась, что она доведет себя до приступа. Она сказала, мне нет дела до того, что я ее убиваю, сказала, что я думаю только о себе. Николас старался все уладить, но безуспешно. Он не потерял выдержки. Он сказал, что ему жаль, что приходится встречаться со мной таким образом, но она не пускает его в дом. Он сказал, что сейчас уйдет, но завтра придет поговорить с ней, а она крикнула, что он хочет ее убить и чтобы он не приходил. Я заставила его уйти, отвела ее домой и уложила в кровать. Не буду рассказывать о том, что она мне наговорила. После этого я легла сама, думала, не засну, но спала как убитая. А когда проснулась, ее в комнате не было. Ее вообще не было в доме…

— Во сколько вы встали?

— В полседьмого.

— Что делали потом?

— Осмотрела все в доме, потом вышла в сад и пошла в павильон.

— Почему?

— Не знаю. Я подумала, может, она пошла проверить, действительно ли Ники ушел. Она любила во всем удостовериться. Я подумала, она пошла проверить, ушел ли Ник, и где-то упала, потеряла сознание. Я думаю, она спешила. Она не надела чулки и белье, как в первый раз, только юбку и пальто поверх ночной рубашки.

— Из ее окна виден павильон?

— Нет, но она могла его видеть из окна ванной. Должно быть, она увидела что-то такое, что заставило ее выскочить в таком виде. И еще она заперла парадную и заднюю двери и унесла ключи — они были у нее в кармане пальто. Мне пришлось вылезать через окно.

Она опять отвела взгляд. Они добрались до той части, о которой необходимо было тоже рассказать, но она не находила слов. Как будто ей предстояло выкопать из земли что-то тяжелое и отнести на гору. Такое можно сделать только в случае крайней необходимости.

И случай был именно такой. Она сказала:

— Она была в павильоне. Лежала на полу. Мертвая.

Я подумала, из-за сердца, но врач сказал, что она убита.

Он сказал… ее задушили…

Вот эти слова и произнесены… Все до последнего, до самого ужасного. Силы покинули ее. Она подняла на мисс Сил вер глаза и сказала:

— Это не он, не Ники. Это не может быть, не может…

Мисс Силвер стала необыкновенно серьезна. Она спросила:

— Что из этого вы рассказали полиции?

— Я рассказала…

— Они еще не видели мистера Карея?

— Нет. Я ему позвонила. Он уже ушел. Он собирался договориться… насчет нашей женитьбы. — Ее голос стал чуть более живым. — Не дайте… не позволяйте им думать, что это сделал он. Он сдержался… он обещал, что и дальше будет держать себя в руках. Не мог он такого сделать!

О, ведь вы нам поможете?!

Тея порывисто протянула руку, и мисс Силвер сжала ее ладонь.

— Дорогая, я сделаю все, чтобы вам помочь. Но главная и единственная помощь — абсолютная правда. Я обязана сказать вам то, что говорю всем своим клиентам. Я никогда не берусь доказывать чью-то вину или невиновность. Я лишь предпринимаю все возможное, чтобы выяснить правду. Если мистер Карей невиновен, правда очистит его от подозрений. Да, я не берусь доказывать вину или невиновность.

Моя задача — служить справедливости. Я утверждаю только то, во что безоговорочно верю. В конечном счете, справедливость и милосердие — это одно и то же.

Алтея отняла у нее свою руку. Пальцы ее так окоченели, что она их не чувствовала. Мгновение ее испуганный взгляд еще покоился на мисс Силвер, потом она перевела его на дверь. За дверью что-то грохнуло, послышались возбужденные голоса, топот, и в комнату ворвался Николас.

Он не потрудился закрыть за собой дверь, и Алтея увидела растерянного полицейского.

Она вскочила. Они кинулись друг к другу, она уткнулась лицом ему в грудь, он обнял ее. За его спиной инспектор и сержант услышали, как она всхлипнула.

— О Ники, скажи им, что это не ты сделал, не ты!

Глава 18


Детектив Фрэнк Эбботт сильно подозревал, что Скотленд-Ярду опять достался крепкий орешек. Этого всегда приходится ожидать, когда едешь в провинцию, но Гроув-Хилл так близко от Лондона, что можно было при большой расторопности оказаться на месте вовремя и ухватить первую реакцию главных подозреваемых. Больше всего раздражало то, что он мог бы поспеть вовремя, если бы не шеф. Старший инспектор Лэм долго терзал его расспросами о деле банды Калахама, что вполне могло бы подождать до лучших времен. Вдобавок шеф, сверля его выпуклыми глазами, которые Фрэнк непочтительно сравнивал с бычьими, словно не замечал его очевидного нетерпения поскорее покончить со старым делом и перейти к новому. Он вылил на него знакомую проповедь о том, что долг молодого офицера — вести себя почтительно, не спешить и помнить пословицу: тише едешь — дальше будешь. В итоге Фрэнк приехал на Бельвью-роуд через десять минут после впечатляющего появления Николаса Карея.

С ним был сержант Хаббард, молодой человек, одержимый идеей во всем походить на инспектора Эбботта. Он делал это так откровенно, что Фрэнк как-то раз пришел в бешенство и сказал мисс Силвер, что если вскоре произойдет второе убийство, ей не придется долго искать жертву и преступника. Но это в будущем, пока же он поздоровался с инспектором Шарпом, о котором до сегодняшнего дня мог сказать только самое лучшее. Выложив ему все известные факты, Шарп сказал:

— Странная история, очень странная. Женщина, считающая себя чуть ли не инвалидкой, выходит из дому среди ночи, причем не один, а два раза, чтобы проверить, не встречается ли дочь в саду с мужчиной.

— Такое случается.

— Погодите, у меня не все. Этот парень, Карей, встречался с мисс Грэхем еще семь лет назад. У него была приметная машина, настоящее старье, и я сам видел, как они на ней катались. Все говорили, что они помолвлены. Затем пять лет назад все кончилось, он уехал за границу. Мать разыгрывала из себя больную. Не думаю, что у нее было что-то серьезное, но она всем это внушала. Старая эгоистка. Не хотела отпускать дочь замуж, совсем ее заездила.

Прямо рабовладелица какая-то.

— Говорите, она выходила два раза?

— Если дочь не врет. Говорит, пошла на встречу с Кареем, потому что мать запретила ему приходить к ним домой, а он сказал, что если она не выйдет, он сам придет. О нем говорят, что он решительный малый. Она говорит, они собрались пожениться и хотели обсудить, как это устроить. Он вернулся спустя пять лет; я так понял, что на этот раз они решили ничего матери не говорить до тех пор, пока все не свершится. Наверху в саду есть что-то вроде беседки. Там они и встретились, и там миссис Грэхем была убита. Мисс Грэхем говорит, мать пришла к ним туда и закатила скандал, но она все уладила: отослала Карея, увела мать в дом и уложила спать. Если это правда, значит, миссис Грэхем выходила еще раз. Небось решила, что Карей все еще здесь околачивается, и дочь снова выскочила к нему на свидание. Если это не правда, и она выходила из дому только один раз, значит, тогда это они ее и прикончили, и они оба погрязли в этом деле по уши. Как бы то ни было, ее задушили — сначала руками, а потом для верности дважды скрученным шарфом.

— С ней в доме была только дочь?

— В общем, да. До последнего момента.

— Что вы этим хотите сказать?

Шарп состроил странную физиономию.

— Полчаса назад прибыла ваша мисс Силвер, а за десять минут до вашего приезда пришел Николас Карей. Хам мет открыл, а он ворвался в гостиную, прежде чем его успели остановить. Я вошел сразу за ним и увидел, как девушка бросилась ему на шею и сказала: «Ники, скажи им, что это не ты сделал!»

Фрэнк Эбботт присвистнул.

— Что ж, в любом случае это любопытно. Надеюсь, вы не дали им посовещаться?

— За кого вы меня принимаете? Он сидит в столовой, можете сами посмотреть. Но лучше сначала прочтите показания мисс Грэхем.

Николас Карей свирепо расхаживал по комнате. Он хотел поскорее дать показания и вернуться к Алтее: она держит все в себе, ей необходимо выплакаться у него на плече. Он же больше всего хотел узнать, что случилось и как.

Когда вошли двое полицейских, он перестал метаться и отрывисто спросил:

— Что здесь происходит?

Бесцветные брови Фрэнка Эбботта взметнулись вверх.

Его внешний вид без всяких усилий с его стороны придавал ему заметную надменность. Длинный нос, узкое бледное лицо, приглаженные до зеркального блеска светлые волосы, светлые серо-голубые глаза, высокая ладная фигура, элегантный костюм, привередливый подбор аксессуаров — все это никак не соответствовало расхожему представлению об инспекторе полиции. Скорее он был похож на щеголя из привилегированного клуба. Он устремил на Николаса запугивающий взгляд.

— А вы не знаете?

Перестав расхаживать, Николас остановился между столом и окном; там он и стоял, бледный и хмурый.

— Я услышал, что мисс Грэхем умерла и пришел узнать, так ли это. Мы с мисс Грэхем помолвлены. Я спросил вас, что случилось. Спрашиваю еще раз.

С невозмутимым видом Фрэнк Эбботт произнес:

— Этой ночью миссис Грэхем была убита.

— Убита! — вырвалось у Николаса.

— Несколько часов назад. — Он обратился к инспектору Шарпу. — Полицейский врач уже прикинул время?

— Около полуночи.

Фрэнк Эбботт продолжал:

— Возможно, вы сможете нам помочь. Во сколько вы ушли? — Он увидел, что Николас напрягся. — О, мы знаем, что вы здесь были, мисс Грэхем все честно рассказала.

Кстати, моя фамилия Эбботт, я инспектор Скотленд-Ярда.

Я только что приехал и еще не видел мисс Грэхем. Меня интересует ваше изложение событий. Вы вчера назначили здесь встречу. Как вы это сделали?

— Я позвонил. Сказал, что приду в пол-одиннадцатого.

— Миссис Грэхем рано ложится спать?

— Да, около девяти.

— Она не приветствовала ваши визиты?

— Можно и так сказать.

— Поэтому вы назначали свидания с мисс Грэхем в садовом павильоне?

— Да.

— И на этот раз тоже?

— Да.

— Что ж, мистер Карей, — сказал Фрэнк Эббот, — может, вы расскажете, что у вас произошло? Конечно вы не обязаны отвечать, но с другой стороны, если вам нечего скрывать…

— Мне абсолютно нечего скрывать.

— Тогда мы можем по крайне мере сесть. — Он выдвинул стул из-за обеденного стола и сел. Инспектор Шарп последовал его примеру.

Николас Карей выдернул стул для себя. У него промелькнула мысль, что прошло шесть лет с тех пор, как он преломил хлеб в этом доме. Это был дом его любимой девушки — жестокая ирония в том, что он и сейчас ее! Он сел и стал ждать, кто из полицейских заговорит первым.

Начал Скотленд-Ярд.

— Итак, вы пришли в пол-одиннадцатого? Вы зашли в дом?

— Нет, я ждал в павильоне.

Слово вызвало из глубины памяти давнее воспоминание. В Дипинге, в старомодном саду его бабушки, леди Эбботт, тоже был павильон. Поместье принадлежит Эбботтам уже лет триста, сейчас им владеет его дядя, полковник Эбботт. К павильону ведет тисовая аллея, которую раньше Моника Эбботт обсаживала лилиями. Но деньги леди Эвелин проскочили мимо них, она завещала их единственной родственнице, с которой умудрилась не рассориться, — их дочери Сисели. Все это очень давняя история.

Она не тяготила Фрэнка, просто слово «павильон» всплыло на поверхность и там осталось.

Николас Карей продолжал свое повествование.

— Мисс Грэхем пришла, как мы договаривались, мы обсуждали планы на будущее, но нас прервала миссис Грэхем.

Фрэнк Эбботт спросил:

— Был скандал?

— Да, она закатила скандал. Мисс Грэхем сказала ей, что она доведет себя до серьезного приступа, я сказал, что сейчас уйду и зайду к ней завтра.

— Зачем?

— Мы с Теей обсуждали нашу свадьбу. Пять лет назад миссис Грэхем воспрепятствовала нашей женитьбе, она хотела запретить ее и сейчас.

Забавно, но в этот момент и Фрэнк, и Николас подумали одно и то же: Фрэнк — «Вот дурак, зачем сказал», Николас — «Наверное, глупо было это говорить». Вслух он продолжил:

— Она ничего не желала слушать, и мисс Грэхем велела мне уйти, а сама повела мать домой.

Фрэнк слегка сощурился.

— И что потом?

— Я ушел.

— Так прямо и ушли? Кстати, где вы живете?

— Я остановился в Гроув-Хилл-хаусе у мистера и миссис Харрисон.

— И вы сразу пошли в Гроув-Хилл-хаус?

— Нет, я еще долго ходил.

— Когда вы вернулись?

— Не знаю, довольно поздно. Я был взвинчен, нужно было пройтись. Время я не заметил.

— Понятно. А утром вы услышали, что миссис Грэхем умерла. От кого?

— После завтрака я вышел из дому. Мы собирались сегодня пожениться. Мисс Грэхем захотела венчаться, и я пошел к священнику, надеясь застать его дома. Раньше мы были приятелями, и я решил не звонить, а сразу прийти.

Но он уже ушел, его вызвали к больному, и я вернулся в Гроув-Хилл-хаус. Миссис Харрисон сказала, что пришла горничная и сказала, что миссис Грэхем ночью умерла.

— А ей кто сказал?

— Говорит, молочник. Я сразу помчался сюда.

Опрос продолжался. Николас Карей не сказал ничего такого, что противоречило бы показаниям Алтеи Грэхем.

После того как он подписал свои показания, его отпустили.

В дверях гостиной он столкнулся с мисс Силвер. На ней все еще была уличная одежда — черное пальто, которое прослужило много лет и будет служить дальше, черная шляпа — не лучшая из ее шляп, осенняя, фетровая с черно-красной лентой, что не очень-то подходит пожилым дамам, но фабрики упорно пришивают эти ленты. Погода была мягкая, и она не стала надевать свою допотопную меховую горжетку, такую теплую, такую уютную, но, учитывая коварство переменчивого английского климата, прихватила ее с собой, и она лежала в чемодане. Мисс Силвер чинно поздоровалась с Фрэнком Эбботтом — при посторонних она старательно соблюдала формальности. В частной беседе она звала его Фрэнком и слегка с ним фамильярничала, очень ласково, и вообще относилась к нему как к родственнику, но на людях — все строго официально.

— Здравствуйте, инспектор Эбботт, — сказала она и получила столь же церемонный ответ. После того как ушли местные инспекторы, Фрэнк затащил ее в столовую и захлопнул дверь. Они сели, и он спросил:

— Ну-с, мэм? И как же вы сюда попали? Шеф решит, что вы прилетели на метле. Даже я не представляю, как вам удалось нас опередить.

Мисс Силвер снисходительно улыбнулась.

— Вчера мисс Грэхем со мной консультировалась.

— Умоляю, о чем она могла с вами консультироваться?

Помолчав, мисс Силвер сказала:

— Она говорит, что уже написала свои показания. Ты их читал?

Он кивнул.

— Шарп показывал. Так о чем она консультировалась?

— Справедливо ли будет выйти замуж против воли матери.

— И вы сказали?..

Мисс Силвер слегка покашляла, что свидетельствовало о важности очередной реплики.

— Видишь ли, нежелание матери отпустить ее крайне эгоистично. Учитывая, что она в течение семи лет мешала счастью дочери, я позволила себе заметить, что свою жертву они уже принесли и теперь могут проигнорировать ее волю. Мистер Карей уже получил разрешение на брак. Он настаивал на том, чтобы они поженились немедленно, не спрашивая миссис Грэхем. В прошлом каждый раз, когда они заговаривали на эту тему, она изображала сердечный приступ. Так что на всякий случай надо было обеспечить ей сиделку, и я порекомендовала одну особу, которая могла стать отличной компаньонкой. Так что вполне естественно, что мисс Грэхем сразу же сообщила мне о своем горе и попросила приехать.

Фрэнк сидел, раскинувшись так свободно, как только позволял стул; он закинул ногу на ногу, демонстрируя изысканные носки и начищенные ботинки. Выгнув светлую, бровь, он сказал:

— Естественно, коли она единожды уже к вам обращалась, то обратилась и сейчас. Но я хотел бы знать, как вообще она на вас вышла.

Мисс Силвер улыбнулась.

— Все очень просто. Несколько лет назад мне удалось помочь ее подруге. Она обо мне рассказала. Позавчера я была на приеме у своей старой подруги, которая живет в Гроув-Хилле, и там познакомилась с миссис Грэхем.

— О, неужели?

— Она из тех женщин, которые могут рассказывать о своих личных делах даже незнакомому человеку.

Фрэнк засмеялся.

— Известное дело, что вам всегда все выкладывают, и не только женщины! О чем говорила миссис Грэхем?

— О себе, о нежелательных молодых людях, которые докучают ее дочери, и о намерении поехать в круиз, чтобы от них избавиться. Она показала мне свою дочь, когда та проходила мимо, а нежелательным молодым человеком назвала Николаса Карея. Похоже, его присутствие среди гостей изрядно ее расстроило. Она сообщила, что в свое время из его романа с Алтеей ничего не вышло, но если начнется все сначала, это будет ужасно. Пока миссис Грэхем со мной говорила, мисс Грэхем пробиралась сквозь толпу гостей к выходу. Мистер Карей двигался за ней.

Я сидела так, что могла их видеть, а миссис Грэхем — нет. Как я поняла, это была их первая за пять лет встреча.

Я видела, что они вместе вышли и вернулись через полчаса. У мисс Грэхем был очень мечтательный вид. Я сидела на диване, она подошла и села. Немного погодя я с ней заговорила, упомянула ее подругу, назвала себя. Мы поговорили, в основном о любопытных предложениях, сделанных им по поводу дома.

— Любопытных? В каком смысле?

— Видишь ли, Фрэнк, дом их никогда не выставлялся на продажу, тем не менее к ним заявились два покупателя от двух разных фирм, приходили уже с ордерами на осмотр, набавляли цену, что явилось большим искушением для миссис Грэхем. Ситуация невероятно осложняется тем, что дом принадлежит мисс Грэхем. В тот вечер, пообщавшись с миссис Грэхем, я поняла, что она предпочитает забывать все, что ее не устраивает. Так ей удобнее жить.

Вот и этот факт, что дом — собственность дочери, она запамятовала. Я редко встречала столь законченных эгоисток. Мисс Грэхем была сдержанна, но я поняла, что ее тяготит эта ситуация. Поэтому я не особо удивилась, когда она позвонила и попросила о встрече. Перед тем как мы двинемся дальше, я бы хотела предложить тебе сделать запрос относительно прошлого этих потенциальных покупателей.

— Но мадам!

Она укоризненно посмотрела на него.

— Я уверена, нет необходимости напоминать тебе, что нужно расследовать все, что хоть в малейшей степени выходит за рамки нормы.

— Естественно. Но я не совсем понимаю…

— Этот ажиотаж относительно дома не очень понятен.

Не забывай, что его не выставляли на продажу. Тем не менее появляются два покупателя. И предлагают цену, превышающую реальную стоимость дома. Затем происходят два события. Один клиент неожиданно отступился, а миссис Грэхем была убита. Эти события, возможно, не имеют никакой связи, а возможно, они связаны.

Если даже связь отдаленная, ее необходимо проследить.

Здесь я записала то немногое, что известно о мистере Блаунте и мистере Уорпле. Думаю, было бы разумно узнать побольше.

Она передала исписанный аккуратным почерком листок. О мистере Блаунте было записано немногое, всего лишь адрес и то, что у него больная жена, зато подробно описывалась прежняя связь мистера Уорпла с Гроув-Хиллом и его родственная связь с мистером Мартином из агентства «Мартин и Стедман», который, однако, хлопотал не за него, а за мистера Блаунта, человека совершенно постороннего.

Фрэнк сунул листок в карман. Он не очень интересовался Блаунтом и Уорплом, чья связь с данным делом весьма гипотетична, зато кто его очень интересовал, так это Николас Карей.

— Давайте вернемся к Карею. Миссис Грэхем назвала его нежелательным молодым человеком. Основания для .такой характеристики?

— Думаю, их нет. Кажется, он приезжал сюда к тетке на каникулы. Мисс Грэхем знает его с детства, они дружили, потом полюбили друг друга. Он работал в еженедельнике «Джанитор» и имел самые серьезные намерения относительно мисс Грэхем. Он делал непрерывные уступки миссис Грэхем, дошел даже до того, что предложил невероятный вариант: они будут жить с ней вместе, они с Алтеей на верхнем этаже — чрезвычайно неуместное предложение. Если бы у миссис Грэхем были какие-то претензии к его характеру, она бы мне их выложила, я уверена. Она готова была использовать любое оружие, чтобы не дать дочери устроить личную жизнь. Наконец Николас Карей не выдержал. Мисс Грэхем боялась покидать мать. Боялась сердечного приступа, который окажется фатальным. Мистер Карей не выдержал всех этих бесконечных баталий и уехал за границу. Пять лет он странствовал по всяким диким местам и писал в «Джанитор» статьи, которые пользовались большой популярностью.

— Случайно не он Перекати-поле?

— Да, он подписывался этим псевдонимом.

Фрэнк присвистнул.

— У него хорошие материалы, нет сомнения, но он жил в местах, почти нетронутых цивилизацией. Еще неизвестно, чего он там понабрался — может, таких привычек и обычаев, что теперь ему ничего не стоит преступить закон.

Взять да и придушить старуху, чтобы не мешалась под ногами, иначе ему не видать девушки, которую он любит.

А ведь это мотив, знаете ли.

Мисс Силвер покачала головой.

— Я не думаю, что этот мотив существует. Мисс Грэхем все-таки решилась принять его предложение. Они встречались ночью для того, чтобы обсудить детали. Сегодня они должны были стать мужем и женой.

Фрэнк смотрел непроницаемым взглядом.

— Должны были, — сказал он. — Но стали бы? Много ли у них оставалось шансов после того, как миссис Грэхем их застукала? Если раньше она прикрывалась сердечными приступами, неужели вы думаете, что она не выудила бы все козырные карты? Мотив? Да у Карея мешок мотивов! За пять лет, проведенных среди детей природы, могут отказать все тормоза и запреты, — по крайней мере, ничто не помешает тебе грохнуть по башке того, кто встанет на твоем пути.

Мисс Силвер мягко сказала:

— Мой дорогой Фрэнк, ты хочешь сказать, что мисс Грэхем спокойно наблюдала, как убивают ее мать, а потом дала насквозь лживые показания и готова подтвердить их под присягой? Со всей ответственностью заявляю, что это совершенно не в ее характере, я ни на миг не допускаю ничего подобного.

Фрэнк заранее знал, что этот ее мягкий голос ничего не значит: ему сделают строгое внушение.

Глава 19


При расследовании любого убийства образуется много разрозненных нитей, которые нужно ухватить и увязать между — собой. Одни из них более весомы, но нельзя пренебрегать ни одной. Иногда нечаянное слово или случайное событие могут вывести поиск на нужное направление. Работа полиции состоит в постоянном поиске, сортировке и увязывании малейших, даже самых ничтожных ниточек.

Казалось бы, ничто не связывало смерть миссис Грэхем с тем, что молодая жена инспектора Шарпа отправилась на следующее утро к своей тетке, мисс Коттон, районной медсестре, но даже этот визит оказал некоторое влияние на ход следствия. Мисс Коттон не читала газет. Проблемы внешней политики ее не волновали — все равно с ними ничего не поделаешь. Что касается проблем внутренних, то у нее и так хлопот полон рот с родами, несчастными случаями и другими напастями, чтобы еще забивать себе голову газетными сообщениями. Какое ей дело до того, что какая-то японка родила четверню, или что в Марселе муж зарезал жену — тут своих новостей хватает. Вон у Томасов родились близнецы, и один из них того и гляди умрет, но она этого не допустит, а Бил Джонс, живущий за углом, так избил жену, что, видимо, на этот раз им без суда не обойтись. А в свободную минуту лучше полистать дамский журнал — там тебе и красивые любовные истории без всяких драк, и кулинарные рецепты и образцы для вязания. Рано или поздно она, безусловно, услышала бы об убийстве, но тогда никак не связала бы его со своим визитом к Бурфордам. Мистер Бурфорд вызвал ее среди ночи.

Какие же они паникеры, эти молодые родители. У них перевенец, вот они, чуть что, всех и поднимают на ноги.

Хильда Бурфорд — очень нервная мамаша, а Джон — что с него возьмешь — долговязый увалень, тощий и квелый.

Ну а племяннице мисс Коттон всегда была рада. Она угостила ее домашними булочками и смородинным пирогом, и именно после этого Мери Шарп пожаловалась, что Тед, бедненький, пропадает на работе, и как это ужасно — быть убитой в собственном саду! Мисс Коттон налила себе крепкого чаю, положила три ложки сахару, добавила молока и уже потом спросила, кого, собственно, убили.

Мери Шарп сразу порозовела от волнения.

— Миссис Грэхем, ту, что живет на углу Бельвью-роуд и Хилл-райз! Говорят, она ночью застукала дочь в саду с дружком, а наутро ее нашли убитой на их участке!

Мисс Коттон замерла, не донеся чашку до рта. Она поставила ее обратно на блюдце. От ее радушной улыбки не осталось и следа.

— Когда это случилось?

Мери таращила на нее свои голубые глазки.

— Вчера ночью, тетушка. Тед так поглощен этим расследованием, что не замечает, дома я или нет, вот я и надумала зайти к тебе взбодриться. Он вчера за обедом ни словечка не сказал, а когда я что-нибудь говорила, только и делал, что переспрашивал: «А? Что?»

Мисс Коттон тут же ухватила самое важное в ее словах.

— Значит, это не Тед рассказал тебе об убийстве?

Мери помотала головой.

— Он еле упомянул, а потом сказал, что занят, потому что приехал кто-то из Скотленд-Ярда. Нет, мне рассказала миссис Стоукс, которая работает у Грэхемов. Я встретила ее по дороге в магазин. Она ходит к ним раз в неделю, и сегодня не ее день, но она все равно всегда все знает. Такая болтушка! Вечно все выспрашивает. Была ли я у Теда на работе и не узнала ли каких подробностей! Что она о себе думает?

Но наверняка что-то, что мне самой не понравится!

Мисс Коттон прочла ей лекцию. Мери — хорошая девочка, но пока не привыкла к роли жены полицейского.

Если Тед Шарп не болтает о своих служебных делах, то это замечательно, и Мери должна им гордиться, а не делать обиженное лицо. Она только навредит ему, если начнет шушукаться и распускать сплетни, как миссис Стоукс. «Помни об этом, дорогая».

Когда Мери собралась уходить, мисс Кот-гон вышла вместе с ней, на углу попрощалась, но вместо того чтобы вернуться домой, села в автобус, идущий в город. Там она зашла в полицейский участок.

Глава 20


На следующий день в дверь мисс Коттон постучались Тед Шарп и инспектор из Скотленд-Ярда. Они заранее позвонили, и она выкроила для них время между близнецами Томасов и спиной старой миссис Френч. Ее коттедж был настоящим коттеджем, не то что новые муниципальные домики вдоль дороги; он стоял в глубине, перед ним красовался узкий длинный палисад, полный осенних цветов, а позади дома росла брюссельская капуста и артишоки. На первом этаже располагалась кухня и гостиная, на втором — две спальни. В интервале между двумя войнами сзади были встроены ванна и туалет. Передняя дверь открывалась прямо в гостиную, где были круглый стол, камин с двумя креслами по бокам, угловой шкаф и четыре стула вдоль стенам. В шкафу — чайник, сахарница, четыре чашки с блюдцами, молочный кувшинчик с синим ободком и несколько искусственных фруктов. На столе стояла бело-сине-рыжая ваза, в центре каминной полки была другая ваза с надписью «Подарок от Маргит», а в ней большой букет хризантем.

Еще на полке стояли две фотографии — Мери Шарп в свадебном платье и она же во время крещения; на одном краю полки лежала большая розовая раковина, на другом — бронзовая фигурка, изображавшая женскую руку. Рука была дюйма три в длину, очень элегантная, с кольцом на безымянном пальце, начищенная до золотого блеска. Все в комнате было аккуратно, все с иголочки, включая саму мисс Коттон в веселеньком синем форменном халатике с белым воротничком. У нее были голубые глаза, густые седые волосы и на самом затылке — медсестринская шапочка.

Она приняла их сдержанно и, сказав, что у нее мало; времени, сразу же перешла к деловому разговору.

— Вы ведь по поводу моего вчерашнего заявления?

Тед Шарп ответил «да» и представил ей инспектора Скотленд-Ярда, который и должен был вести разговор.

Они уселись за круглый стол. Фрэнк Эбботт вынул протокол показании мисс Коттон, ею подписанный, и положил перед собой. Неторопливо, как и подобает благовоспитанному человеку, он сказал:

— Мисс Коттон, как я понимаю, это заявление вы сделали вчера вечером.

Голубые глаза, седые волосы и розовые, как спелые яблоки, щеки — от всего ее облика веяло целительным покоем.

— Племянница пришла ко мне на чай. Она и рассказала, что миссис Грэхем из дома под названием «Лодж» на Бельвью-роуд была убита, и я посчитала своим долгом съездить в участок и сказать то, что я об этом знаю. — Увидев, что загорелое лицо Теда Шарпа наливается кровью, она торопливо добавила:

— Моя племянница — миссис Шарп, Тед вам об этом, наверное, сказал, но об убийстве, она узнала не от него, а от миссис Стоукс, которая работает у Грэхемов. Она ужасная болтушка.

У Теда отлегло от сердца. Он не смотрел на нее, но был ей страшно благодарен. И закравшаяся было мысль, что надо бы Мери поменьше бегать к тете Эд, была тут же отметена.

Фрэнк Эбботт продолжал:

— Ну что ж, мисс Коттон, большое спасибо. А теперь забудьте об этом заявлении и расскажите все своими словами.

Она понимающе кивнула.

— Когда они записывают, то всегда что-то изменяют, верно? Я так и сказала тому молодому человеку, который за мной записывал, а ему это не понравилось, он сказал, что если я не хочу, могу не подписывать. Но он написал правильно, просто немного другими словами, так что я все подписала и ушла.

Фрэнк улыбнулся, и его непроницаемое лицо сразу стало более теплым.

— Вот именно, другими. Теперь, может быть, начнем с самого начала?

— Началось с того, что мне позвонил мистер Бурфорд.

У них первый ребенок. Я подумала, что, скорее всего, не из-за чего волноваться, но ведь как тут угадаешь? Хорошо, я еще не переоделась, так что оставалось только сунуть ноги в туфли и надеть пальто и шляпу. Я вывела из сарая велосипед и поехала. На крутом отрезке дороги мне пришлось слезть — нет смысла ехать в гору: еще больше устанешь, чем пешком. Вы человек нездешний и, наверное, не знаете наших улиц. Так вот, Хилл-райз выходит как раз на Бельвью-роуд — на самой вершине холма, а дом номер один, это и есть «Лодж», стоит на углу. Их сад идет вверх по Хилл-райз, там я собралась снова сесть на велосипед, но услышала из-за забора крик.

— Мужской или женский?

— Это была мисс Грэхем. Она крикнула: «Мама!»

— Откуда вы знаете, что это была мисс Грэхем?

Мисс Коттон поджала губы.

— Я у них не раз бывала, когда миссис Грэхем объявляла, что она умирает, и они не могли никого найти, чтобы за ней ухаживать.

— Ладно, продолжайте.

— На самом верху сада у забора стоит павильон, и они были там. Мужской голос сказал: «Миссис Грэхем!» — и я услышала, как она тяжело дышит. Там крутой склон, она никогда на него не поднималась, я даже удивилась, что ей там понадобилось. Она отдышалась и закричала: «Как вы смеете, Николас Карей, как вы смеете!» Мисс Грэхем пыталась ее успокоить, сказала, что та доведет себя до приступа, но миссис Грэхем закричала: "Тебе все равно, если я умру!

Тебе все равно, что ты меня убиваешь! Ты думаешь только о себе!" Мистер Карей сказал, что он сожалеет, но она не пускает его в дом, а ему нужно встретиться с мисс Грэхем.

— Он зовет ее Алли — ее имя Алтея, как вы знаете. Он сказал, что уйдет, но вернется утром, чтобы с ней поговорить. Миссис Грэхем была вне себя, она продолжала на него кричать, сказала, чтобы он не смел приходить, все равно она не станет с ним разговаривать. Она сказала мисс Грэхем, чтобы та прогнала его, сказала, что она этого не вынесет. «Он меня убьет, прогони его!» — Мисс Коттон запнулась, а потом смущенно добавила:

— Подслушивать нехорошо, но все произошло так быстро, к тому же если бы она довела себя до приступа, им понадобилась бы моя помощь. Я чувствовала, что не могу так просто взять и уехать.

— Прекрасно вас понимаю, мисс Коттон. Продолжайте, пожалуйста.

— Мисс Грэхем сказала, что отведет ее домой. Я не все слышала, кажется, она попросила мистера Карея помочь, потому что миссис Грэхем закричала: «Нет! Не смейте до меня дотрагиваться!» После этого был слышен только голос мисс Грэхем, слов я не разобрала, но под конец расслышала, что она отведет ее домой и уложит в постель. Вот и все. Дальше я слышала, как они вместе пошли вниз, и мисс Грэхем уж не знала, как ей угодить.

— Каким образом?

— О, всеми средствами! И уговорами, и ласками, и обещаниями. Миссис Грэхем навзрыд плакала, и по звукам я поняла, что мисс Грэхем почти что несет ее на руках.

Я подождала, пока стукнет входная дверь, а после села на велосипед и поехала к Бурфордам. Как я и думала, тревога оказалась ложной, так что мы с молодой мамой выпили чаю, и я поехала домой.

Фрэнк Эбботт язвительно подумал о том, как отличается живое слово от сухих строчек протокола. Расхождений между сказанным сегодня и записанным вчера не было, но разница была такая же, как между живым человеком и трупом. Заявление лежало перед ним, глаза выхватили строчку: «Я проследовала по Хилл-райз на велосипеде». Он готов был поручиться, что мисс Коттон никогда в жизни такого не сказала, она же не на параде…

— Вы возвращались тем же путем? — спросил он.

— Да.

— Мимо вышеназванного сада вы проехали или прошли пешком?

— Пешком, там крутой подъем.

— Вы что-нибудь видели, слышали?

— Нет.

— В доме горел свет?

— Мне не было видно. Могла гореть лампочка на втором этаже, в коридоре. Она у них всю ночь горит.

Наступила пауза, после который Фрэнк сказал:

— Думаю, вы знаете, что миссис Грэхем была найдена в том самом садовом домике, о котором вы говорили, и что ее задушили.

— Да, я слышала.

— Ее обнаружила мисс Грэхем, но уже после семи утра.

Она сказала, что в полночь уложила ее в постель и понятия не имела, что та опять выходила среди ночи. Она обошла весь дом, а когда обнаружила, что на месте нет пальто и уличных туфель, пошла искать в сад. Она нашла мать в садовом домике и позвонила доктору Баррингтону. Таков ее рассказ. Теперь я хотел бы вас кое о чем спросить… в каких отношениях были мать и дочь?

Мисс Коттон смотрела на него недоумевающими голубыми глазами.

— Мисс Грэхем выполняла все ее требования.

— Миссис Грэхем была привередлива?

Мисс Коттон закивала.

— Другой такой эгоистки я не знаю. Тея, сделай то, Тея, сделай это, и так с утра до ночи. Не понимаю, как бедная девушка это выносила. А еще все говорят, что из-за миссис Грэхем была расторгнута ее помолвка.

— С мистером Николасом Кареем?

— Да. И как ей не совестно! Они с самой школы всегда были вместе, они так любили друг друга, это каждому было видно.

— Итак, вы говорите, что мисс Грэхем была хорошей дочерью. Она любила мать?

— Это было бы просто чудом.

— Иногда такие чудеса случаются. Так любила или нет?

— Она все для нее делала.

— Понятно. И еще. Вы сказали, что миссис Грэхем высказалась в таком роде: «тебе все равно, если я умру, тебе все равно, что ты меня убиваешь». Вы слышали, что на это отвечала мисс Грэхем?

— Нет. Она только говорила, чтобы мать не нервничала, я то доведет себя до приступа.

— Она говорила это угрожающим тоном?

— Нет, что вы! Она как всегда очень ласково старалась ее успокоить.

— Она всегда старалась успокоить мать?

— Да, это вам любой подтвердит.

— Я просто хотел узнать. Теперь о мистере Карее. Она сказала дочери: «Он меня убьет, прогони его!» А ему сказала: «Не смейте ко мне прикасаться». Вы слышали, ответил ли на это Карей?

— Нет. Мистер Карей — джентльмен, держал себя в руках. Вежливо сказал, что сожалеет, но она не пускает его в дом, а ему нужно было увидеться с Алли, то есть с Мисс Грэхем, и что он завтра придет и поговорит. Но с миссис Грэхем ничего нельзя было поделать. Она закатила истерику, вот и все.

— А вы уверены, что мисс Грэхем отвела мать в дом?

— Я слышала, как они шли по саду, как вошли, как хлопнула дверь. Когда я свернула за угол, то увидела свет в спальне миссис Грэхем.

— Тогда, похоже, миссис Грэхем выходила в сад еще раз. Вы уверены, что на обратном пути, проходя вдоль сада, ничего не видели и не слышали?

— Я ничего не видела и не слышала.

— И света в доме не было?

Она задумалась, припоминая, потом сказала:

— Если на втором этаже и горел свет, я его не видела, там плотные занавески. Дом выглядел совсем темным.

Глава 21


— Что нам делать, Ники?

Они сидели на диване, напряженно выпрямившись.

Алтея левой рукой опиралась о сиденье, ее руку накрывала рука Николаса.

— Вопрос в том, что мы можем сделать.

Ему не хотелось говорить ей: «Все пройдет», но именно так он подумал. Им придется пережить дознание и похороны, а потом они поженятся, и он ее отсюда увезет. Интересно, захочет ли она продавать дом, и будут ли те два типа и дальше настаивать на продаже, после того как в доме произошло убийство? Чем скорее он увезет Алли, тем лучше, — насовсем увезет. Вот чем были заняты его мысли, но о них пока рано было говорить, он просто сказал, что они мало что могут сделать, и на этом остановился.

Разумеется, он не рассчитывал на то, что они уже вне подозрений. Заявление мисс Коттон пришлось очень кстати, оно подтверждало, что Алли увела мать домой и закрыла дверь. Но оно также подтверждало, что был скандал.

Его кольнула мысль, что из-за воплей миссис Грэхем насчет того, что он хочет ее убить, и прочих милых откровений, о нем складывается весьма нелестное впечатление.

Они наверняка остаются для полиции главными подозреваемыми. Сам он и помыслить не смел о том, что у Николаса Карея могли бы быть причины избавиться от миссис Грэхем, но он понимал, что ни у кого больше не было столь веских причин…

Он отрывисто сказал:

— Не бойся, постепенно все уладится. Просто нужно все это пережить — полицию и прочее. Может, они найдут того, кто это сделал, может, нет. В любом случае сначала будет много разговоров, потом все меньше, а потом случится что-нибудь еще, и все переключатся на более свеженькие сплетни. Мисс Силвер поживет у тебя некоторое время?

— Да. — Ее голос вдруг потеплел. — Ники, знаешь, миссис Джастис позвонила мне и пригласила пожить у них.

Я страшно ей благодарна. Но когда она узнала, что со мной мисс Силвер, то сказала, что лучше и быть не может, и я подумала, что она почувствовала облегчение.

— Думаешь, тебе лучше оставаться здесь?

— Гораздо лучше. Миссис Джастис очень добрая, но она все время говорит и говорит и еще будет пичкать меня овальтином и прочими подкрепляющими. Этим она сводила с ума Софи.

Алтея вздрогнула, вспомнив, что мама была приверженкой овальтина. Она пила его утром, пила на ночь. Она всегда проверяла, достаточно ли он горяч и хорошо ли растворился. Годами Алтее приходилось готовить его два раза на дню. Теперь уже не придется. Никогда в жизни.

Ход ее мыслей нарушил Николас. Он вдруг сказал:

— Я, пожалуй, съеду от Харрисонов.

Рука Алтеи дернулась под его ладонью.

— Почему?

Причин было несколько, он назвал лишь одну:

— Знаешь, не хочется их впутывать. Пока полиция не разберется, я должен быть здесь, так что я сниму номер в «Георге».


Часа два спустя Элла Харрисон заглянула в открытую дверь и увидала, что Николас складывает чемодан. Она вошла и сказала: «Привет, это что такое?!» Чемодан лежал на кровати, прямо на новом покрывале! Нет, мужчины — это нечто! Он затолкал в угол носки и сказал:

— О, я как раз собирался к вам зайти… Я решил, что мне лучше съехать.

Тени для век, тушь для ресниц, пудра, помада — ничего не забыла. Густо начерненные брови вопрошающе поднялись.

— С чего это?

— Ну, я вроде как бы подозреваемый? Думаю, такой подарочек вам с Джеком совсем ни к чему.

— Дорогой Ники, какая чепуха! И слышать не желаю! К тому же полиция не выпустит тебя, пока не кончится расследование.

— Я могу снять номер в «Георге».

— Только этого не хватало! Джек рассвирепеет. А как мы будем выглядеть? Как будто мы тебя выставили! Да и тебе это навредит — как будто мы верим тому, о чем болтают. Вообще-то я потому и зашла к тебе. — Она вошла и плотно закрыла за собой дверь. — Послушай, Ники, они же могут в тебя вцепиться, так?

Какая вдруг стала добрая, но беда в том, что он не мог ее доброту принять. Слишком уж она ему не нравилась — и медно-рыжие волосы, и этот боевой окрас, и ее смех, и то, как она поддевает Алли, и как третирует беднягу Джека. Хотя, конечно, красивая. Смотрит на него улыбчивыми красивыми глазами. Как правило, он хорошо относился к людям, но Элла Харрисон ему не нравилась.

Голос у нее был такой же бесстыдно-вульгарный, как эти медные волосы.

— Вам повезло, что сестре Коттон приспичило проходить мимо уже после того, когда вы грызлись в этом, как его, — в павильоне. Что за бред — давать такие нелепые названия! Винифред вечно выпендривалась.

Николас встряхнул головой.

— Название гораздо старше миссис Грэхем. Его дали в восемнадцатом или в девятнадцатом веке, по меньшей мере за сто лет до ее рождения.

Она засмеялась.

— Да ладно, не о том речь. Я говорю, тебе крупно повезло, что мисс Коттон может повторить под присягой, что Тея увела мать в дом и оставила тебя в саду. Но полиция захочет узнать, зачем она снова вышла.

Он сказал:

— Я смотрю, вы отлично осведомлены.

Она нетерпеливо дернула плечом.

— Думаешь, люди помалкивают? Сестра Коттон сделала заявление в полиции, так? А она дружит с мисс Сандерс, учительницей начальной школы на Даун-роуд. А тетка мисс Сандерс раньше была гувернанткой у сестер Пим. Я сегодня встретила Лили Пим, и она мне все рассказала. И то, что мисс Коттон сообщила полиции. На твое счастье, сестра Коттон говорит, что Тея вошла с матерью в дом, а ты остался в саду. Обратно она возвращалась минут через тридцать-сорок, как раз на это время приходится убийство, и она никого и ничего не видела и не слышала. Поневоле закрадывается мысль, что бедняжка Винифред лежала мертвой по ту сторону забора, когда сестра Коттон проходила мимо.

Конечно, все гадают, зачем Винифред сначала зашла с Теей в дом, а потом опять вышла.

Элла подошла к нему вплотную. Николас почувствовал запах крепких духов. Он терпеть не мог надушенных женщин. Чтобы отвернуться от нее, он стал собирать вещи с умывальника — зубную щетку, пасту, щеточку для ногтей, полотенце. Он завернул все в бумагу, и Элла воскликнула:

— Для этого существует специальный нессесер! Нельзя так укладывать! Когда буду на Хай-стрит, куплю тебе что-нибудь подходящее! Нет, за мужчинами нужен глаз да глаз! — И тут же, не переводя дыхания:

— Полиция, конечно, захочет узнать, что ты делал после того, как Тея увела мать.

Каждый раз, когда она говорила «Тея», он злился. Во-первых, этим она напоминала миссис Грэхем, во-вторых, ей вообще незачем поминать ее имя. Он внутренне ощетинился и сказал:

— Я все рассказал полиции. Я потом гулял, Он обошел кровать, чтобы затолкать сверток с другой стороны чемодана. Она пошла за ним.

— Ники, это неостроумно. Он гулял! В такую темень, ночью? Слабовато! Что тебе нужно, так это свидетель, который скажет, во сколько ты сюда пришел. Отвести мать домой и уложить ее спать после всех этих бурных сцен — это заняло у Теи не меньше получаса, по крайне мере, она может так сказать. Сестра Коттон выехала из дому, скажем, в пол-одиннадцатого, значит, без четверти одиннадцать она была на вершине холма и слушала ваши вопли в павильоне. Ладно, примерно в одиннадцать Тея повела мать домой, потом нужно было подняться к ней в комнату и еще долго с ней возиться. Значит, если кто-то скажет, что ты пришел сюда в одиннадцать — ага, ты выпадаешь из игры!

Ну как?

— И кто, по-вашему, собирается такое сказать?

Она говорила, прохаживаясь вдоль кровати, и теперь перешла на его сторону.

— Допустим, я.

Элла посмотрела на него из-под накрашенных ресниц.

Она тоже разозлилась. И удовольствие, и злость нарастали.

— Вы никак не можете этого сказать! Я не смотрел на часы, но было не меньше двенадцати, когда я вернулся.

Она засмеялась. — Да ладно, я не буду говорить, дорогой! — Вдруг тон ее резко изменился. — Ники, ты можешь оказаться в трудном положении, учти. Сестра Коттон говорит, что Винифред Грэхем кричала, что ты хочешь ее убить — а потом ее находят мертвой в этом чертовом павильоне. Тебе крышка!

Никто больше с ней не ссорился, ни у кого не было мотива ее убивать — разве что у Теи, но тебе от этого не легче, потому что если Тея замешана, то и ты тоже.

— Никто из нас не замешан.

Она, улыбаясь, смотрела ему в лицо.

— Ага, говори, только никто тебе не поверит, разве что ты сумеешь доказать, что тебя там не было. Все сводится к этому. А если ты говоришь, что я ничего не могу сделать, то ты ошибаешься, еще как могу! Послушай, Ники, почему бы нам не подружиться? Знаешь, я многое могла бы для тебя сделать, только перестань глядеть на меня с таким видом, будто ты и меня готов убить.

Он так разозлился, что не решился заговорить. Он отошел в дальний конец комнаты, выдвинул верхний ящик комода, перетащил на кровать кипу белья и стал запихивать его в чемодан. К этому времени он справился со своими чувствами и ответил с убийственной вежливостью:

— Это очень любезно с вашей стороны, но, боюсь, вы ничего не сможете сделать.

Не в ее правилах было отступать, и Элла ринулась напролом.

— Я скажу, что ты вернулся в одиннадцать и после этого ты точно не выходил, потому что был со мной. Ну же, Ники! Разве это не стоит того, чтобы ты был поласковее со мной? Или стоит? Но я не смогу этого сделать, если ты и дальше будешь смотреть на меня так, как будто посылаешь к чертовой бабушке!

Он сдержался. Одну за другой он уложил в чемодан пять рубашек, после чего смог заговорить нейтральным тоном.

— Блестящая идея, но я уже сказал полиции, что долго гулял и вернулся очень поздно.

— Ах, дорогой мой, об этом не беспокойся. Джек — твой кузен, а ты как-никак джентльмен, ну и меня не хотел выдавать. Веская причина сказать, что ты гулял. Все равно этому никто не поверил. Им придется выбирать, во. что верить: то ли ты выманил в сад Винифред Грэхем — чтобы ее прикончить, то ли развлекался со мной. И знаешь что? Люди предпочитают верить худшему, и они запросто клюнут на второй вариант!

— Ну а что будут думать Джек и Алтея?

Она пожала плечами.

— Да плевать. Мне все равно!

— Но, возможно, мне не все равно.

Она села на кровать и упавшим голосом сказала:

— Знаешь, я хотела этого с самого начала. Ты прожил у нас неделю, неужели ты не заметил, что Джек мне осточертел?! Ну ладно, не заметил. Но знаешь, мы могли бы неплохо повеселиться. Я обожаю путешествия. Если бы ты захотел, уж мы бы оторвались — гори все огнем! А о Джеке не беспокойся, все, что ему надо, — это покой. Такое жалкое убогое прозябание не по мне. Если я поклянусь, что во вторник ночью была с тобой, ты спасен, но Джек со мной разведется, и с этим надо считаться. Если я этого не сделаю, тебя, скорее всего, повесят — неужели тебя не волнует, что я пожалела твою шею? Мы могли бы, пока все не уляжется, уехать за границу, поездили бы по миру, поразвлекались.

О, они бы поездили по миру? Ему на ум тут же пришли места, куда бы он ее отвез — чтобы навсегда там оставить.

В азиатскую пустыню, продуваемую всеми ветрами. В болота, кишащие пиявками. В племя охотников за скальпами. Исключительно любезным тоном он сказал:

— Боюсь, ничего не выйдет, Элла. Видишь ли, если бы миссис Грэхем не убили, сегодня я уже был бы женат на Алтее.

Глава 22


Напоминаем, что троица мисс Ним имела привычку как можно шире раскидывать сети. Даже если они ехали на Хай-стрит в одном автобусе и попадали в один, возвращаясь, сойдя с него, они расходились в разные стороны, предварительно поделив между собой районы и не упуская ни одной возможности поговорить. Лили, средняя из сестер, была самая невезучая. У нее не было ни чутья на скандалы, как у Мейбел, ни истового внимания к деталям, как у Нетти. Единственным ее даром было качество, которое редко уживается с образованием: она могла слово в слово пересказать и разговор подслушанный, и тот, в котором сама принимала участие. Благодаря такому качеству мы имеем сказки и баллады, передаваемые изустно от поколения к поколению. У большинства образованных людей это свойство теряется, им обладают только дети. Но Лили Пим его сохранила, проявив в свое время прискорбную неподатливость усилиям блистательной мисс Сандерс, бывшей когда-то их гувернанткой.

Она зашла в овощной магазин, купила яблоки и цветную капусту. Встретила там младшую мисс Ашингтон и заботливо спросила о матери, на что Луиза ответила, что та здорова, спасибо. Она явно спешила, и мисс Лили отпустила ее, чего ни за что бы не сделали ее сестры.

Мейбел бы властно, громким голосом потребовала более подробного ответа, а Нетти атаковала бы ее конкретными вопросами. Но Лили хоть и знала, что миссис Ашингтон уже практически выжила из ума, не нашла ничего лучшего, кроме пары словечек и улыбки, что, разумеется, не возымело никакого действия — Луиза удалилась.

В бакалее она купила мыло в фабричной упаковке, в старой аптеке, куда ходили еще ее родители, купила еще одно, туалетное. Еще она встретила миссис Вильям Торп, которая искала, куда бы пристроить трех котят неопределенного цвета и происхождения, и мисс Брейзер, которая честно старалась накопить столько денег, чтобы купить школьную форму чьему-то одиннадцатому отпрыску, и старика Кроуля, который каждому встречному рассказывал, что пишут в сегодняшней газете по поводу внешнеполитических проблем. Поскольку это не совсем те новости, которые интересуют семью Пим, Лили, улучив момент, сбежала от него и встала в очередь за рыбой. Ее терзали сомнения: какую пикшу велела купить Мейбел: свежую или копченую? Если бы она ее слушала, она бы запомнила, но вот беда — мысли у нее вечно блуждают, и если теперь она принесет не ту рыбу, Мейбел будет ворчать.

Именно там, в рыбной лавке, женщина в потрепанном пальто и без шляпы сказала впереди стоящей: «Я прямо не знаю, что делать». Вторая была в брюках, с шарфом на голове и сигаретой во рту. Она сказала: «Не выдумывайте, миссис Трейл!»

Лили Пим запомнила все, что они говорили. Подошла ее очередь, она купила свежую пикшу, и только на полпути до автобусной остановки, вспомнила, что Мейбел сказала — копченую. Она вернулась и поменяла ее, а Мейбел и Нетти недовольно ждали. Они уже обменялись недоуменными вопросами, как это Лили ухитрилась ходить дольше, чем они. Они не успокоились даже тогда, когда раскрасневшаяся Лили все же примчалась. Если бы они пропустили этот автобус, им пришлось бы ждать еще полчаса! Автобус они не упустили, и всю дорогу Лили мысленно себя поздравляла. Как только они приедут домой, она выложит сестрам настоящую Новость! А продавщица из рыбной лавки дала ей адрес этой миссис Трейл. Она надеялась, что Мейбел оценит, как умно она поступила, что спросила ее адрес. Мейбел и Нетти обращаются с ней так, как будто она не слишком умна. Вообще-то все с ней так обращаются, но на этот раз она проявила смекалку, им придется это признать.

В автобусе она им ничего не сказала, просто сидела и радовалась своему везению. Как всегда, они сошли в конце Уоррен-Крисчент, но она все не могла начать говорить про очередь в рыбной лавке, потому что Мейбел рассказывала Нетти, как она встретилась в магазине с миссис Сток. «И ты знаешь, она взяла самое дешевое мясо, и если столько она берет на четверых, то я не удивляюсь, почему у них вечно голодный вид!»

Лили предположила, что у них могло что-то оставаться с воскресенья, на что Нетти беззлобно отозвалась: «Ерунда!» — и они продолжали говорить о Стоках.

Лили еле дождалась, когда они пришли домой, и у нее появилась возможность сказать:

— В очереди за рыбой я услыхала ужасную вещь.

— Как мистер Браунинг сломал ногу? Я всегда говорила, что если он в его возрасте будет лазить на стремянку, это плохо кончится!

Лили помотала головой.

— О нет, гораздо хуже, это про убийство миссис Грэхем.

Мейбел открыла дверь гостиной и, втолкнув туда обеих сестер, зашла сама. Хлопнув дверью, она озабоченно сказала:

— Дорис Уиллз подслушивает! Я всегда была в этом уверена. Если бы она не была такой хорошей служанкой… — Она оборвала себя и перешла к делу. — Так что ты услышала в своей очереди?

Для Лили наступил момент триумфа. Обе сестры ее слушали, слушали открыв рот!

Она чуть не мурлыкала от удовольствия.

— Так вот, передо мной стояла женщина. Я ее раньше видела, но не знала, как зовут, пока другая женщина, не назвала ее по имени. Пожилая, очень неопрятная особа.

В жутко старом пальто с дырой на локте. Она говорила с впереди стоящей женщиной, миссис Риг, той, которая всегда ходит в брюках и не выпускает сигарету изо рта.

Первое, что я услышала — миссис Трейл сказала: «Я прямо не знаю, что делать!» — а миссис Риг ей: «Не выдумывайте, миссис Трейл!» Миссис Трейл рассердилась. «Ничего я не выдумываю, я слышала, я знаю! Только вот не знаю, что мне теперь делать, спросила у мужа, а он говорит, чтобы я не лезла не в свое дело». На это миссис Риг засмеялась — она очень глупо смеется, как ребенок, когда он притворяется, — и сказала: «Все мужчины так говорят — сиди за своим забором и не вмешивайся, занимайся своими делами! А я так скажу: вас тоже могли бы убить». Миссис Трейл сказала: «Да, могли бы». А потом они начали говорить вполголоса, и я ничего не слышала, хотя вытягивала шею как могла и старалась их не задеть, а потом она сказала: «Миссис Риг, я не могу выбросить это из головы, как просыпаюсь, только об этом и думаю до самой ночи. А ведь как она, бедняжка, звала на помощь, а я слышала и ничего не сделала».

Нетти Пим дрожащим голосом воскликнула:

— О, Лили!

Но Мейбел приказала:

— Дальше!

Лили Пим повиновалась:

— Миссис Риг сказала: «Господи! Что вы имеете в виду, миссис Трейл?» А миссис Трейл сказала, что она сидит иногда с ребенком Ноуксов, которые живут на верху Хиллрайза. Она должна была пробыть у них до двенадцати — Ноуксы собрались в кино, а потом на ужин с друзьями.

Но у миссис Ноукс разболелась голова, так что они сразу после фильма вернулись домой. Миссис Трейл больше незачем было там оставаться, она получила свои денежки и пошла. На улицу она вышла в двадцать минут двенадцатого, уходя, она посмотрела на часы в холле и решила, что еще успеет на автобус, который останавливается на углу Бельвью-роуд. И только она вышла на дорогу, идущую вдоль сада Грэхемов, там за оградой раздался крик.

Лили посмотрела на сестер. Сначала на Мейбел — Мейбел была старшей и всегда высказывалась первой. Ее костистый длинный нос назойливо торчал на худом лице, глазки бегали, рот был плотно сжат. Потом Лили посмотрела на Нетти, самую младшую из троих. Нетти склонила голову набок, и глаза ее блестели, как у птицы, приготовившейся склюнуть червяка. Лили впервые рассказывала что-то стоящее, а они слушали в нетерпении, они подгоняли ее! И она продолжила:

— Миссис Трейл сказала, что кричала миссис Грэхем, но на этом месте она остановилась и сказала, не знает, можно ли рассказывать дальше. Миссис Риг сказала: «Разве можно останавливаться на самом интересном месте! Это не по-джентльменски, хе-хе!» — и та тихонечко прошептала, что миссис Грэхем прокричала: «Николас Карей, как вы посмели!»

— Николас Карей! — вырвалось у Мейбел Пим.

Нетти охнула:

— Так и сказала? Прямо при всей очереди!

Лили закивала. Она в отличие от сестер была пухленькая, с белым круглым лицом, бесцветными глазами и курносым носиком.

— Так и сказала! Но слышали только я и миссис Риг, потому что перед ней в очереди стоял мистер Джексон, а он глух, как пень. А что у меня ушки на макушке, они не догадывались, потому что она вообще меня не видела, и потому что говорила шепотом, и была уверена, что никто ее не слышит. Но вы же меня знаете! И еще она сказала, что миссис Грэхем закричала: «Николас Карей, как вы смеете!» Тут миссис Риг даже застонала и прошипела: «Не может быть!» А миссис Трейл ей: «О да, она так ему и сказала, бедняжка, и это не идет у меня из головы. Я жуть как перепугалась, а тут зашумел автобус, и я помчалась, как угорелая, еле успела. Но у меня все не идет из головы, как бедняжка кричала, а я стояла с другой стороны забора! А когда в газете прочла, что с ней случилось, не нахожу себе места: ведь если бы я прокричала что-нибудь, это могло бы ее спасти». А миссис Риг ей в ответ, эдак через плечо: «Скорее всего, он бы вас тоже убил, миссис Трейл».

Но тут мистер Джексон расплатился и отошел, и продавщица обратилась к миссис Риг, та велела ей взвесить копчушку, и миссис Трейл больше ничего не говорила. Она подождала ее на улице, и они пошли вместе, но, по-моему, миссис Трейл больше нечего было рассказывать.

На этом ее монолог закончился. Она не знала, что еще говорить. Сестры вечно твердят, что она что-то сделала не то, но сейчас она ждала заслуженной похвалы. Она посмотрела на Нетти — Нетти покачала головой. Она посмотрела на Мейбел — Мейбел жестко сказала:

— Ты должна была за ними пойти!

Глава 23


На миг оторвавшись от вязанья — жилеточки для маленькой Тины, дочки Дороги Силвер, — мисс Силвер сказала:

— Дорогая, я думаю, вам необходимо поесть.

Ее мысли только что были заняты жилеткой и хорошенькой белокурой девочкой, которая будет ее носить. Розовый цвет бывает иногда резковат, но этот — удивительно приятный. Когда мисс Силвер подняла глаза на Алтею, сидевшую к ней боком, та держала на коленях книгу, но давно уже не переворачивала страницу. Лицо бледное, под глазами круги, как будто она в эту ночь вообще не сомкнула глаз. В ответ на замечание мисс Силвер она сказала тихо и безразлично:

— Со мной все нормально, благодарю вас.

Спицы начали снова бодро позвякивать.

— Человек иногда очень долго просто не замечает своего голода. Мозг так занят другим, что еда кажется безвкусной, нет аппетита. Они не замечают потери сил. Но в тот момент, когда от человека вдруг потом потребуются решительные действия, он растеряется. Его мозг будет пассивен и не сможет подсказать нужный выход. Пообещайте, что вы выпьете чаю и съедите хотя бы яичко.

На лице Алтеи появилось подобие улыбки.

— Вы очень, очень добры, но не надо обо мне беспокоиться, я сильная.

Мисс Силвер произнесла то, что Фрэнк называл Нравоучением.

— Сила нам дается, для того, чтобы мы могли сделать все, что надо. Ее необходимо беречь. Нам все удастся сделать лучше, если мы не будем пренебрегать поддержкой в виде сна и пищи. Вы сегодня целый день ничего не ели..

Если я заварю хороший чай, вы согласитесь доставить мне удовольствие и выпить его и съесть — скажем, взбитое яйцо?

— О нет, я не люблю сырые яйца.

Мисс Силвер просияла.

— Тогда я его сварю и намажу маслом тонкий кусочек хлеба. Уверяю вас, подкрепившись, вы почувствуете себя гораздо лучше.

У Теи больше не было сил сопротивляться. Мисс Силвер без суеты приготовила чай, яйцо всмятку и хлеб с маслом. Откусив первый кусок, Алтея вдруг почувствовала страшный голод. Она съела яйцо и бутерброд, доела холодный молочный пудинг, посыпанный коричневым сахаром, и выпила чай, а пока она ела, мисс Силвер говорила что-то успокаивающее, но не скучное. Кажется, ее заинтересовал Гроув-Хилл.

— Я полагаю, он не так давно стал пригородом?

— В общем-то да.

— А эти дома — они старые?

— Кажется, их начали строить в тысяча восемьсот девяностом. Наш дом — один из самых старых.

— До тысяча восемьсот девяностого?

— Нет, я не это имела в виду. Но это, кажется, первый дом, что здесь построен. Гроув-Хилл-хаус, где живут Харрисоны, вот это настоящий старинный деревенский дом.

Его построили около тысяча семьсот пятидесятого года. Наш павильон стоял среди поля. Должно быть, отсюда открывался красивый вид, пока все не застроили. Наш дом был разрушен и частично сожжен во время «бунтов Гордона»[1]. Дом принадлежал мистеру Уоррену, католику, а бунтовщики крушили и жгли дома католиков. Мистер Уоррен был богатый пивовар. У него была прекрасная коллекция картин, много ценных вещей и мебели. Его предупреждали, что тут оставаться опасно, но он не уехал. Он пытался спасти из пожара, что мог, но думаю, все сгорело, а на него свалилась часть обрушившейся стены и придавила его. Прапрадед Ники купил имение у внучки мистера Уоррена.

Мисс Силвер слушала с неослабным вниманием.

— Драматическая история! Разъяренная толпа — это очень страшно. В Англии об этом сейчас почти не помнят. Чарльз Диккенс необыкновенно живо описал эти мятежи под предводительством Гордона в романе «Барнаби Рудж». Бунтовщики напали на Английский банк, сожгли тюрьму в Ньюдейте, разрушали и грабили, и самое поразительное — их же никто не посмел остановить.

Говоря это, мисс Силвер с удовольствием смотрела, как Алтея наконец ест, и с явным аппетитом. Закончив Нравоучение на тему религиозной нетерпимости, мисс Силвер сказала:

— Это очень интересно. Умоляю вас, продолжайте.

— Собственно, я мало что могу рассказать, — сказала Алтея. — Мой отец любил изучать историю этих мест. На чердаке лежат его книги, одна из них про Гроув-Хилл. По-моему, Хай-стрит, магазины и вокзал построены во второй половине девятнадцатого века. Дома строились все выше по склону холма. Прапрадед Ники начал продавать земли имения Гроув-Хилл. Его отец продал все, что осталось, кроме Гроув-Хилл-хауса с его садом. Обычно Ники проводил здесь каникулы у своей тети, мисс Лестер. Когда он уехал на Восток, она продала дом Харрисонам, их родственникам, и переехала к сестре в Девоншир. Вот почему Ники сюда и приехал. На чердаке осталось много его вещей, и нужно было их разобрать. Кузен мисс Лестер — Джек Харрисон, а не Элла.

Она говорила тихо и монотонно, как будто читала лекцию, читанную так много раз, что она потеряла смысл.

Она доела бутерброд и вроде как машинально принялась за холодный рисовый пудинг. Мисс Силвер, облегченно вздохнув, смотрела на ее порозовевшее лицо и продолжала говорить на всякие безобидные темы: как плохо, что города «захватывают» близлежащие деревни, как ей жаль, что и Лондон не щадит природы, что он самый, в этом смысле, хищный город…


В это время две мисс Пим вышли с Уоррен-Крисчента на Бельвью-роуд и остановились в тридцати метрах от склона, глядя на «Лодж». Что-то быстренько обсудив, они собрались перейти через дорогу, но тут подъехал зеленый автобус, остановился на углу Бельвью-роуд и Хилл-райз, и из него вышел Фрэнк Эбботт. Для Лили наступил второй момент торжества: она знала, кто он, а Мейбел — нет.

Сияя гордой улыбкой, она доложила сестре, что это инспектор из Скотленд-Ярда.

Мейбел Пим была страшно раздосадована. Лили редко могла сообщить ей то, чего она не знала, а сегодня это случилось уже во второй раз, и Мейбел почувствовала, что пора поставить ее на место. Вибрирующим от негодования басом она сказала:

— Прекрати нести всякую чушь, где ты видела таких лощеных полицейских!

— Нигде, но тем не менее он инспектор полиции! Миссис Джастис мне все про него рассказала. Его бабушка — леди Эвелин Эбботт. Ей досталось громадное состояние, и она все его завещала пятнадцатилетней внучке. А его фамилия тоже Эбботт. Фрэнк Эбботт.

Мебел издала восклицание, которое можно записать как: «Чче-е!» Когда и как Лили выудила эти сведения у Луизы Джастис, почему она сама упустила такую возможность?!

Лили посмела ее опередить! Придется еще раз поставить ее на место. И она, фыркнув, выпалила:

— Фрэнк! И что с того? Какое нам дело до того, как его зовут. Мне лично это совершенно неинтересно! Могу повторить: даже если он и офицер полиции, вид у него совсем не офицерский!

Лили ничуть не смутилась.

— Ты часто слышала в последнее время, чтобы кого-то звали Фрэнком? Смотри, Мейбел, он идет в «Лодж»! Наверное, нам придется отложить свой визит.

— Вот еще! Мы хотим выразить Алтее свои соболезнования. Я не вижу причин менять свои намерения. Вот только подожду, когда пройдет автобус.

Автобус двинулся. Они перешли через дорогу и подошли к двери «Лоджа» в тот момент, когда мисс Силвер впускала Фрэнка Эбботта в гостиную. Визит был неожиданным, и она гадала, кого он, собственно, хотел видеть: ее или Алтею. Но он разрешил ее сомнения, спросив, можно ли с ней перекинуться словечком. В другое время она приветствовала бы его более сердечно, но теперь слегка всполошилась:

— Я только что едва уговорила бедную девочку поесть.

Я стараюсь ее отвлечь. Очень боюсь, что итак уже ее нервы не пределе. Надеюсь, ты не принес плохих новостей?

Он с нежностью посмотрел на нее.

— У меня в кармане нет ордера на арест, если вы это имели в виду. По-моему, виновность Карея несомненна, но пока нет никаких доказательств, что он вернулся в павильон после того, как миссис Грэхем ушла в дом. Нет и доказательств того, что он уходил из павильона. Он мог пойти прогуляться, как он говорит, а потом вернуться, но с таким же успехом мог оставаться в павильоне, поджидая Алтею. Окна ее спальни обращены в эту сторону, как вы знаете, а миссис Грэхем — в другую. Он мог понадеяться на то, что она в последний момент выглянет из окна, когда погасит свет и станет задергивать шторы. Многие делают это машинально. А он мог подавать ей сигнал фонариком.

Допустим, он так и сделал, и допустим, этот сигнал приняла миссис Грэхем. В эту сторону смотрят окна ее ванной. По свидетельству мисс Коттон, она была истеричного склада, а в ту ночь еще зла и подозрительна. Она безусловно могла заподозрить, что Карей предпримет еще одну попытку встретиться с ее дочерью. Из окна ванной виден павильон. Миссис Грэхем увидела бы мигание фонарика.

Думаю, более чем вероятно, что она что-то увидела, поэтому и побежала в сад, навстречу своей смерти. К сожалению, у нас нет ни единого свидетельства о том, что было после того, как Алтея увела мать в дом, и мисс Коттон увидела свет в ее спальне. С этого момента — патовая ситуация:

Карей не может доказать, что он ушел, мы — что он остался. Может быть, он действительно ушел, но нет никого, кто бы это подтвердил, а мы не можем доказать, что он остался и задушил миссис Грэхем. Налицо мотив, налицо возможность! Пока никаких других зацепок.

Две мисс Пим стояли перед дверью, но не поднимали молоточка и не звонили, Если смотреть с дороги, то справа от входа были окна гостиной, слева — столовой. Гостиная имела квадратный эркер, и через него был бы хорошо виден интерьер, если бы окна не были закрыты совершенно непроницаемой шторой, и как раз со стороны крыльца. В столовой тоже был эркер, но незашторенный, более того, ближайшее окно было распахнуто настежь. Лили Пим смотрела направо, а вот Мейбел повезло больше. В открытое окно она увидела, как в комнату вошли мисс Силвер и инспектор Эбботт.

И — какое счастье! — они не смотрели в их сторону! Она тронула Лили за руку, прижала палец к губам и шмыгнула под укрытие крыльца. Лили с глуповатым видом открыла рот, собираясь что-то сказать, но Мейбел так ее ущипнула, что у той на глазах выступили слезы, и она мгновенно присмирела. Мейбел отняла палец от губ и показала на окно.

Они услышали, как инспектор сказал: «По-моему, виновность Карея несомненна». После чего Лили можно было уже больше не щипать.

Они стояли, словно приклеенные к ступенькам, Мейбел — тощая и длинная, Лили — круглая и пухлая. В детстве ее дразнили Плюшкой, это прозвище к ней и сейчас подходило. Им было слышно каждое слово. Но когда детектив Эбботт дошел до того места в своей речи, где он утверждал, что у Карея был налицо мотив и налицо возможность, сказал, что «пока никаких других зацепок» — он обошел стол и подошел к окну. Они услышали: «Почему бы нам не сесть?» Тут он развернулся и увидел, что они стоят на крыльце.

Мейбел Пим проявила необыкновенное присутствие духа. Только в окне появился край мужского рукава, как ее рука уже была на кнопке звонка. Пронзительный звонок прозвучал одновременно со словами Фрэнка: «У двери кто-то стоит». Когда звонок повторился, он отступил от окна и еле слышно сказал: «Кто-нибудь откроет, или пойти мне?»

Алтея уже вышла в холл. Увидев мисс Пим, она не выдала охватившего ее страха, но он окутал ее как вязкий туман. Она знала их с шести лет и заранее предчувствовала, что не сможет выдержать суровый перекрестный допрос сестер Пим. Поэтому она облегченно вздохнула, увидев, что из столовой выходят мисс Силвер и Фрэнк Эбботт. Мейбел Пим церемонно приложилась к ее щеке, и после печального ритуала соболезнований все прошли в гостиную. Фрэнк Эбботт не мог решить, уйти ему или оставаться. Но в этот момент его представили, и он остался.

Мисс Мейбел обратилась к мисс Силвер с вопросом:

— Кажется, я прежде о вас не слышала? Вы родственница?

Мисс Силвер и Мейбел Пим сидели на диване, Фрэнк Эбботт расположился в кресле возле камина, которое было маловато для его статной фигуры, Алтея — на квадратном пуфике, очень модном в ту пору, когда миссис Грэхем выходила замуж, а Лили Пим — на одиноком большом кресле напротив дивана. Ее ноги еле доставали до пола. Она носила длинные юбки, чтобы казаться более высокой, но это не очень-то помогало. Черные перчатки были тесноваты для ее пухлых пальцев. Отправляясь в дом скорби, обе надели черные пальто и черные шляпы — так принято одеваться на похороны. Все это было безнадежно старомодным и сильно пропахло нафталином. — Мисс Силвер взялась за жилетик и ответила на вопрос мисс Мейбел:

— Нет, я не родственница.

— Тогда подруга?

— Надеюсь, что да.

Мисс Пим расстегнула верхнюю пуговицу пальто. Надо сказать, ее никогда не устраивала температура в комнате.

Если ей становилось жарко, она расстегивала пуговицы, если начинало казаться, что прохладно, она их застегивала. И непременно сообщала, что она чувствует. Не изменила своему обыкновению и сейчас.

— Теплые комнаты расслабляют. Здесь слишком тепло.

Вы давние подруги? Не припомню, чтобы когда-нибудь слышала ваше имя.

Мисс Силвер вынула клубок розовой шерсти, заметив:

«В самом деле?» — таким подозрительно мягким тоном, что Фрэнк Эбботт настороженно поднял бровь.

Мейбел Пим повернулась в сторону Алтеи.

— Мы с Лили сочли своим долгом нанести вам визит.

Разумеется, мы бы в любом случае выразили вам свое соболезнование, но имеется кое-что, что мы обязаны рассказать без промедления. Очень удачно, что здесь оказался инспектор полиции, конечно нужно его проинформировать. — Она сидела, напряженно вытянувшись: нос воинственно торчал, маленькие глазки блестели, руки в перчатках были чинно сложены на коленях. Когда Алтея повернула к ней бледное лицо, она продолжила:

— По-моему, это чрезвычайно важно — то, что случайно услышала моя сестра Лили.

Лили кивнула головкой в бесформенной шляпе.

— В очереди за рыбой, — уточнила она.

У Фрэнка дрогнули губы. Чувство юмора его часто подводило, и он старался держать его в узде. Мисс Силвер предостерегающе на него посмотрела.

— Может быть, нам с мисс Грэхем лучше выйти? — вежливо спросила она.

Не шелохнувшись, Алтея сказала:

— С вашей стороны это очень любезно, но я останусь. — Она отвернулась от Мейбел. — Что же вы услышали, мисс Лили?

Сегодня у Лили был великий день! Ей жаль было Алтею, она очень хорошо к ней относилась, но ведь это так замечательно — рассказать интересную историю! Нечасто ее слушали с таким вниманием, ее вообще нечасто слушали. Но, сегодня ее слушают все! Сначала дома Мейбел и Нетти, а теперь Алтея и эта леди, ее подруга, которая у нее живет, и полицейский офицер, и Мейбел. Какое внимание! Да они просто сгорают от нетерпения! Смотрят на нее и ждут, когда она заговорит!

Она начала рассказывать: что миссис Трейл сказала миссис Риг и что миссис Риг сказала миссис Трейл, повторила весы разговор, не пропустив ни словечка, и потом эффектно закончила:

— И я спросила у продавщицы, у миссис Джонс, где живет миссис Трейл, и она сказала, что та живет с невесткой в коттедже на Холбрук, в доме номер четыре.

Она обвела всех взглядом, как актер, ждущий аплодисментов, но почему-то никто не оценил ее ума и таланта.

Мисс Силвер опустила вязанье на колени. С Мейбел все понятно, она уже слышала эту историю раньше. Инспектор Скотленд-Ярда с интересом смотрел на нее, но в выражении его лица было что-то неприятное, что-то напоминающее про сквозняк и промокшие ноги. А Алтея выглядела просто убитой! Конечно, они же были помолвлены с Николасом Кареем, и говорят, теперь, когда он вернулся, у них опять все наладится… Но если он убил ее мать, они, наверное, не смогут пожениться? Нет, конечно нет! Об этом даже подумать страшно.

Ее мысли прервал голос инспектора. Поразительный голос, совсем неподходящий для полицейского. Очень напоминающий голос диктора Би-би-си, только был не такой приветливый.

— Вы уверены, что миссис Трейл упомянула, во сколько она вышла из дома на Хилл-райз?

За сестру ответила Мейбел.

— Это дом номер двадцать восемь, там живут Ноуксы.

Он работает в пароходстве и каждый день ездит на работу в Лондон. У них маленький ребенок, так что когда они хотят куда-нибудь пойти, то кого-нибудь нанимают с ним посидеть, хотя, по-моему, миссис Трейл для этого совсем не подходит, ужасная неряха.

Инспектор перевел взгляд на нее.

— Вы ее знаете?

Мисс Пим оскорбилась.

— Конечно нет! Я бы ни за что в жизни не наняла такую особу. Я просто повторяю, что сказала сестра.

Инспектор опять обратился к Лили.

— Я хотел узнать, действительно ли вы слышали, что миссис Трейл упомянула, во сколько она вышла из дома на Хилл-райз?

— Дом номер двадцать восемь, — ввернула Мейбел.

Лили, нисколько не рассердившись, кротко ответила:

— Да, говорила. У миссис Ноукс разболелась голова, и они не пошли на ужин после кино. Миссис Трейл незачем было оставаться дольше, она получила свои деньги и пошла. Из дома она вышла в двадцать минут двенадцатого, она посмотрела на часы в холле и решила, что успеет на автобус, который останавливается на углу Бельвью-роуд.

Похоже, она собралась заново пересказывать всю историю. Фрэнк торопливо вклинился в ее речь: «Благодарю вас, мисс Пим», — и за его спиной сестра мисс Лили раздраженно сказала:

— Мисс Лили, если позволите, инспектор. Это я мисс Пим.

Алтея молчала. Она сидела на пуфике, и ей некуда было прислониться. На пуфик приятно садиться, но очень скоро устает спина, и ты уже жалеешь, что плюхнулась на него.

Она не подкрасила лицо, а черное платье лишило его последних красок. Глаза, обычно цвета моря и такие же переменчивые — то ярко-зеленые, то посветлее, — сейчас казались. тускло-серыми. Она смотрела перед собой так, будто не было ни комнаты, ни сидящих рядом людей. Они растворились в тумане, похожем на тот туман, сквозь который она шла, чтобы найти мертвую мать. Ее разум отказывался воспринимать то, что рассказала Лили. Она пыталась увязать ее слова с тем, что ей известно. Ники позвонил и сказал, что они должны встретиться в пол-одиннадцатого. В пол-одиннадцатого она выскользнула из дому и пришла в павильон. Потом пришла мать. Пришла, закричала: «Как вы посмели, Николас Карей!», потом был скандал, и они вместе ушли в дом. Но Лили Пим сказала, что эта миссис Трейл вышла из дома Ноуксов в двадцать минут двенадцатого, и когда проходила мимо павильона с другой стороны забора, слышала, как мать сказала те же самые слова. Она услышала: «Как вы посмели, Николас Карей!» Что за чепуха… Туман перед глазами сгустился. Она хорошо знает в лицо миссис Ноукс.

У их девочки белые волосики и забавная улыбка. Что-то ей говорило: "Тебя не было в павильоне. Ты ушла в дом, приготовила овальтин и уложила мать в кровать задолго до одиннадцати. Миссис Трейл не могла слышать ее голос в павильоне в половине двенадцатого, не могла слышать, как она сказала: «Как вы посмели, Николас Карей!»

Мисс Силвер положила вязанье на диван и встала. Потом официальным тоном обратилась к Фрэнку Эбботту.

— Инспектор, я думаю, для мисс Грэхем это уже слишком. Может быть, вы отведете мисс Лили и мисс Пим в столовую?

Глава 24


Алтея не потеряла сознание, но была близка к этому.

Она лежала на диване и смутно чувствовала, что она лежит, что она накрыта пледом, а под головой у нее подушка, — будто это происходит не с ней, а с кем-то еще. Маленькая твердая рука подняла плед и нащупала пульс. Она приоткрыла глаза и сказала: «Все хорошо». Комната все еще была в тумане. Из тумана донесся голос мисс Силвер:

— Да, теперь все в порядке. Лежите тихо и отдыхайте, Так чудесно было бы все забыть и погрузиться в сон. Но она должна что-то еще сделать — нет, что-то сказать, только она никак не могла вспомнить что, оно ускользало… а нужно было непременно сказать, она не должна упустить это. Она должна вспомнить, что это… должна сказать. Она схватила мисс Силвер за руку.

— Есть одна вещь… я должна вам сказать.

— Не надо тревожиться, дорогая.

Тея пробормотала: «Я не могу вспомнить…» — и тут ее осенило: это про Ники. Она что-то должна им сказать про Ники. Она попыталась поднять голову, но голова сильно кружилась. Вымученным голосом она сказала:

— Это про Ники. Вы должны им сказать. Он этого не делал… он не делал. Вы им скажете, да?

Мисс Силвер сказала, не отнимая своей руки:

— Я передам им, что вы сказали, дорогая, Алтея глубоко вздохнула. Она сделала то, что должна была. Пальцы ее, вцепившиеся в ладонь мисс Силвер, расслабилась. Она погрузилась в сон.


Когда вернулся Фрэнк, она еще спала. Мисс Силвер проводила его в столовую. Он задернул штору на окне, обращенном к крыльцу, подошел к столу, отодвинул стул и сел наискосок от мисс Силвер. Он с нежностью на нее посмотрел. Волосы аккуратно забраны в сеточку, спереди — челка, сзади — пучок, маленькая жилетка в складочку, серое платье с черно-лиловым узором, брошка из мореного дуба в форме розы, с жемчужиной посредине, хлопчатобумажные серые чулки, аккуратные черные атласные туфли с бантиком — эта картина его умиляла. И конечно при ней сумочка с вязаньем. Со спиц свисала маленькая бледно-розовая полоска.

Фрэнк разнеженным голосом сказал:

— Знаете, для офицера полиции общение с вами — деморализующий фактор.

У нее на лице мелькнула легкая улыбка. Продолжая вязать, она спросила:

— Чем же я тебя деморализую?

— Мэм! Глядя на вас, я не могу представить себе, что где-то бродят преступники, совершают всяческие злодеяния. От вас веет уютом и покоем, который просто невозможно нарушить.

— Мой дорогой Фрэнк!

— Знаю, знаю — преступления существуют, и мы здесь находимся по делу об убийстве. Я поговорил с неряхой миссис Трейл, и подтверждаю, что она действительно не из аккуратных, о чем свидетельствует коттедж на Холбрук, четыре, и внешний облик ее невестки и троих маленьких дошколят Трейлов. Но человек она порядочный и очень общительный. Сестрам Пим я ставлю «отлично»! Лили — живой фонограф. Ее пересказ очень точен и даже более точен, чем пересказ самой миссис Трейл.

Мисс Силвер легонько покашляла — так она привлекала внимание к отсутствию логики или преувеличению.

— Мой дорогой Фрэнк…

Он поднял руку.

— Нет, подождите осуждать. Я готов доказать свою точку зрения. В двух пунктах версия миссис Трейл слегка отличалась от пересказанного Лили Пим разговора в «очереди за рыбой». Я слегка поднажал, и миссис Трейл немедленно отказалась от своего варианта и согласилась, что правильно то, что она сказала миссис Риги, выйдя из магазина. Надо сказать, уступила она очень красиво, воскликнув: «Это так!»

Я чувствовал, что еще немного, и она начнет говорить мне «голубчик». Все было очень по-свойски.

Мисс Силвер достала из сумки розовый клубок.

— Я не сомневаюсь в точности пересказа Лили Пим. Вряд ли она способна что-то сочинить.

Фрэнк кивнул.

— Да, это не для нее. Кажется, мы потеряли нить разговора. Когда я выглянул в окно и увидел Мейбел и Лили, я, кажется, говорил, что в отношении Карея шансы пятьдесят на пятьдесят. Он не мог доказать, что не возвращался и не убивал миссис Грэхем, а мы не могли доказать обратное. Что ж, свидетельство миссис Трейл все меняет, не так ли? Лили сообщила, а миссис Трейл подтвердила, что она вышла из дома на Хилл-райз, двадцать восемь в двадцать минут двенадцатого, прошла вдоль ограды пятьдесят метров по улице — это где-то на уровне павильона — и услыхала крик миссис Грэхем: «Николас Карей, как вы посмели!» Ему трудновато будет это объяснить, не так ли?

Мисс Грэхем отвела мать в дом, скажем, без четверти одиннадцать. Прикинем. Они с Кареем договорились на полодиннадцатого. Они встретились. Матери нужно было встать, одеться, выйти и найти их. На скандал, уговоры и доставку миссис Грэхем в дом ушло минут пятнадцать-двадцать, но и тогда получаем что-то около одиннадцати. Карей говорит, что он сразу ушел, долго гулял и вернулся в Гроув-Хилл-хаус сам не знает во сколько. У миссис Трейл .нет никаких оснований точить на него топор, и она клянется, что миссис Грэхем выкрикнула эту фразу примерно в двадцать пять минут двенадцатого. Значит, один из них лжет, а мотив для лжи есть только у Карея.

Мисс Силвер осторожно покашляла.

— Я думаю, твои выводы заходят дальше, чем это позволяет заявление миссис Трейл. Она услышала голос, который произнес: «Как вы посмели, Николас Карей!» Исходя из других показаний, мы уверены, что говорила миссис Грэхем. Слова те же, что за полчаса до этого слышала мисс Коттон. Но если сестра Коттон могла узнать голос миссис Грэхем, то миссис Трейл — нет. Мы не можем точно утверждать, что в обоих случаях говорила одна и та же женщина. И я хотела бы особо это подчеркнуть — мы не можем утверждать, что женщина эта обращалась к тому же самому человеку.

— Она назвала имя!

Мисс Силвер быстро перебирала спицами.

— Всего за полчаса до этого она ушла в дом и оставила Николаса Карея в павильоне. Мисс Грэхем уложила ее в кровать, ушла к себе и сразу же крепко заснула — говорю тебе с ее слов. Мы не знаем, что заставило миссис Грэхем снова отправиться в павильон. Должен был быть какой-то признак того, что неприятель ее еще тут — возможно, вспышка фонарика. Наверняка она что-то такое увидела, означавшее, что мистер Карей остался в павильоне. Разумеется, у нее для этого нашлось единственное объяснение: он снова ждет ее дочь. В спешке она добирается до павильона и окликает его теми словами, которые услышала миссис Трейл: «Как вы посмели, Николас Карей!» И что, по-твоему, она могла видеть? Самое большее — смутную тень.

Вчера я ходила в сад после одиннадцати. Погода была такая же, как во вторник. Луны не было, в верхней части сада растут большие деревья. Когда я подошла к павильону, там было совсем темно. Открытая дверь казалась входом в черную пещеру.

— У миссис Грэхем в кармане пальто нашли фонарик.

Мисс Силвер назидательно сказала:

— Если бы она им воспользовалась, он не был бы в кармане. Видимо, она просто услышала, что в павильоне кто-то есть. Вовсе не факт, что это был Николас Карей. Я настаиваю на этом.

После довольно долгой паузы Фрэнк сказал:

— Я должен доложить шефу. Думаю, он скажет, что новые показания следует передать прокурору. Вы склонны думать, что Карей невиновен, но сами понимаете: показания миссис Трейл очень для него опасны. С другой стороны, никто не захочет раньше времени брать грех на душу. Его статьи за подписью Перекати-поле наделали много шума. Но они о весьма грубых материях, знаете ли, и закрадывается мысль, что жизнь, которую он описывает, отучает человека от норм цивилизованного мира.

Я думаю, вам лучше не слишком обнадеживать Алтею — завершение этого разбирательства может оказаться трагическим.

Глава 25


Через полчаса после ухода Фрэнка Эбботта раздался стук в дверь, и мисс Силвер пошла открывать. На крыльце стоял молодой человек с букетом розовых гвоздик — красивый, хотя, пожалуй, чересчур броский, и очень довольный собой. Это был мистер Фред Уорпл. Он желал видеть мисс Алтею Грэхем, небрежно бросил он, и шагнул вперед, видимо, совершенно уверенный в том, что будет принят.

Мисс Силвер не шелохнулась.

— К сожалению, мисс Грэхем не принимает.

— У нее был шок, — согласился Уорпл. — А что вы хотите? Но разве хорошо сидеть взаперти? Она должна видеться с друзьями, это ее немного взбодрит. Просто пойдите и спросите, захочет ли она меня видеть.

Мисс Силвер задумчиво посмотрела на него, потом сказала:

— Мисс Грэхем отдыхает. Вы друг семьи?

— Я бы сказал — да, очень хороший друг. Ступайте, она будет рада меня видеть.

Мисс Силвер на шаг отступила.

— Боюсь, это невозможно. Но если вы все же на минутку зайдете… — Она провела его в столовую.

Закрыв дверь, она отошла к камину.

— Мисс Грэхем упоминала о вас, мистер Уорпл. Она говорила, что вы собрались обосноваться в Гроув-Хилле и хотите купить у нее дом.

— Верно. Причем за хорошие деньги. Эй, а вы что, родственница?

Мисс Силвер не было равных в умении одернуть зарвавшегося наглеца. Это искусство она довела, можно сказать, до совершенства. Говорили, что перед ней доводилось пасовать самому шефу полиции Лэму, когда он по нечаянности ее обидел. На этот раз она решила пощадить Фреда Уорпла и спокойно ответила:

— Я здесь, чтобы оказать мисс Грэхем дружескую поддержку. Смерть миссис Грэхем изменила ваши планы относительно покупки?

Тут он прошел к камину и встал, облокотившись о полку; букет розовых гвоздик поник в его руке.

"Ну, не знаю. Вообще-то этот дом присмотрел еще один человек, и я решил выйти из игры. Убийство — это не шуточки, верно? В доме толчется полиция. Не думаю, что девушка захочет здесь оставаться после всего, что произошло.

— Я не посвящена в планы мисс Грэхем.

Фред Уорпл засмеялся.

— Если она девушка сообразительная, то возьмет то, что дают, и быстренько отсюда смотается!

В камине все было разложено, но огонь пока не горел.

Мисс Силвер задумчиво смотрела на поленья, бумагу, уголь.

— Полагаю, эти дома не очень старые? — спросила она, — Им лет по пятьдесят. Мой папаша — вернее, отчим — не раз говорил, что помнит эти места, когда они еще не были застроены. Они были частью старого имения Гроув-Хилл.

— Наверное, с вершины холма открывался чудесный вид. Наверное, потому там и построили летний домик.

Мисс Грэхем называет его павильоном. Кажется, она считает, что он намного старее дома.

Его нога соскользнула с приступки камина.

— О, не знаю, никогда этим не интересовался. Мне просто всегда хотелось здесь жить — знаете, еще мальчишкой все думал: «Я бы хотел здесь жить». Но после того, что случилось, я теперь не слишком сюда рвусь. — Он выпрямился. — Послушайте, будьте человеком, скажите мисс Грэхем, что я пришел. Скажите, что я принес цветы, что ей полезно увидеться с кем-то, кто не замешан во всей этой истории.

Мисс Силвер покачала головой.

— Боюсь, не очень полезно, мистер Уорпл. Мисс Грэхем спит, и я не могу ее будить.


Алтея проснулась освеженной. Ее реакция на розовые гвоздики, принесенные мистером Уорплом, была, именно такой, какую ожидала мисс Силвер.

— Это ужасный человек. Он буквально вломился в наш дом с предложением его купить. Мистер Джонс, агент по жилью, не имел права напускать его на нас. Мы ничего ему не поручали, мы всегда имели дело с Мартином. От него приходил мистер Блаунт — это другой покупатель.

Мистер Мартин тоже не имел права присылать его, но у него хоть было оправдание — мама намекнула, что мы готовы все обсудить, если появятся предложения.

Мисс Силвер пристально на нее посмотрела.

— Мне кажется, мистер Уорпл желал узнать, согласны ли вы теперь продать дом. Правда, он уверял, что больше им не интересуется, но как-то малоубедительно. Он настойчивый, настырный, но что-то его тревожит.

Алтея сказала:

— Он ужасный!

Они пили чай, когда в дверь позвонил Николас Карей. Справедливо рассудив, что ее присутствие здесь необязательно, мисс Силвер надела пальто и шляпу и ушла.

Оказавшись на Уоррен-Крисчент, она свернула на улицу Уоррен-роуд. У здешних домов сады были либо площадью в три четверти акра, либо в полтора акра. Из телефонного справочника она узнала, что дом, принадлежавший сестрам Пим, «Остролисты», занимал больший участок. Это было трехэтажное здание с большой викторианской теплицей. Кусты остролиста, давшие дому название, когда-то были подстрижены в форме птиц и зверей, но без должного ухода со временем потеряли с ними сходство. Войдя во двор, мисс Силвер с отвращением оглядела их и поднялась на крыльцо. Она позвонила, и дверь тут же открыла Лили Пим. Конечно сразу же было сказано, как им трудно — всего одна прислуга! Все мисс Пим помнили времена, когда дом обслуживал целый штат прислуги: кухарка, горничная, экономка, не говоря уж об уборщице, которая раз в неделю драила полы, и о мальчике, который чистил обувь, ножи, помогал в саду, где, конечно, имелся и настоящий садовник. Теперь у них была только Дорис Уиллз, да и та уходила в половине третьего. Все мисс Пим терпеть не могли открывать дверь, Мейбел и Нетти были в этом более солидарны, и на звонки выходила Лили. Единственной издержкой такого порядка было то, что Лили не умела отказывать торговцам и сборщикам пожертвований.

Она тупо уставилась на мисс Силвер, не отпуская ручку двери. Мисс Силвер улыбнулась.

— Мисс Лили? Мы с вами встречались несколько часов назад в «Лодже», я живу у Алтеи Грэхем. Мое имя Силвер, мисс Мод Силвер.

Лили засветилась от радости.

— Так это вы! Да-да, просто вы в шляпке, и я…

В двери гостиной показалась Мейбел Пим. Она бросила испепеляющий взгляд на Лили и тут же изобразила предельное радушие.

— О, мисс Силвер, проходите, пожалуйста! Как хорошо, что вы зашли!

Конечно невежливо было бы сравнивать чувства Мейбел с теми, которые испытывает волк, собравшийся добыть овцу и вдруг увидавший, что к нему добровольно направляется ягненок, но кроме самой Алтеи ей хотелось затащить в свою гостиную именно мисс Силвер.

Войдя, мисс Силвер сказала:

— Я очень огорчилась, что ваш любезный визит к мисс Грэхем поневоле оказался таким коротким из-за ее нездоровья. Нет, подумала я, надо зайти к вам и сообщить, что ей удалось немного поспать, и теперь она чувствует себя гораздо лучше. Конечно, все эти события — страшное для нее испытание.

— Естественно. — Мейбел подыскивала слова, с которых можно было бы начать разведку, но вмешалась Лили.

— Я представить себе не могу, что бы я делала, если бы нашла нашу мамочку убитой, да еще где-то в саду, в каком-то домике…

Сестры одновременно воскликнули: «Лили!» — но это не возымело никакого действия.

— Правда, у нас не было павильона, а мама перед смертью несколько лет была прикована к постели. Но если бы она была ходячая, а я бы ее нашла — ну, например, в кустах, — я бы не знаю, что со мной было!

— Лили! — Тон Мейбел стал угрожающим.

Хоть не очень отчетливо, но Лили поняла, что ей лучше прикусить язык. Некоторое время она сидела молча, слушая разговор мисс Силвер с сестрами и вертя головой из стороны в сторону, чтобы видеть говорящего.

Мейбел распирало от вопросов об Алтее.

— Значит, вы решили, что она так окрепла, что ее можно оставить одну?

Мисс Силвер укоризненно покашляла.

— Мне не пришлось оставлять ее одну. С ней мистер Карей.

— Николас Карей! — хором отозвались Нетти и Мейбел.

— О да. Они ведь большие друзья? В сущности… — она чуть запнулась:

— Но может быть, это не всем известно?

Конечно не сейчас, не во время траура…

Фрэнк Эбботт многое потерял, что не мог видеть свою приятельницу мисс Силвер в роли доброжелательной подруги, которая ухитряется сказать и слишком много, и слишком мало о тайне, в которую ее посвятили. Мейбел и Нетти наперебой старались убедить мисс Силвер в том, что они были в самых близких отношениях с покойной миссис Грэхем, что она им полностью доверяла. Между ними давно было решено, что Николас Карей, может, и очень привлекательный молодой человек, но на него нельзя положиться. Судите сами: он бросил Алтею и на пять лет укатил в какие-то дикие дебри!

— Нам так ее было жаль!

— Она из-за этого так переменилась!

— Совершенно ненадежный молодой человек!

Мисс Силвер переводила взгляд с одной на другую.

— Вы действительно так считаете?

Длинный нос Мейбел Пим слегка дернулся.

— Вы видите, что случилось, стоило ему приехать?

Лили нарушила свое молчание.

— Миссис Грэхем не позволяла им пожениться, — сказала она. — Их прислуга, миссис Стоукс, сказала Дорис Уиллз, а Дорис — мне. Она сказала, что все у них было очень… ну прям как в книге, и теперь, когда он возвернулся, она не удивится, если все у них пойдет по-новой, только миссис Грэхем будет изо всех сил тыкать им палки в колеса. Вот что сказала миссис Стоукс.

Если бы Мейбел умела краснеть, она бы покраснела за Лили. Быть точной — эго хорошо, но совсем не обязательно точно повторять неграмотную речь миссис Стоукс. Она одарила ее надменным взглядом и сказала, что не слушает сплетен.

Выслушав вердикт о ненадежности Николаса Карея, мисс Силвер робко сказала, что оказалась в очень деликатной ситуации и что ей будет полезна любая информация, которую смогут дать только давние друзья мисс Грэхем, такие, как сестры Пим. Многие звонят, спрашивают о ее самочувствии, называют себя друзьями. Но, согласитесь, тут важно знать, кто действительно был близок с семьей Грэхем.

Не такая Мейбел дура, чтобы упустить подобную возможность! Прежде всего мисс Силвер было доложено об очевидной склонности доктора Баррингтона к миссис Грэхем.

— Так люди говорят, хотя, конечно, говорить могут всякое, а врачу приходится навещать своих больных, но она действительно всегда посылала только за ним…

После чего досталось миссис Джастис.

— Иметь так много денег — это вульгарно, вы не находите? Их дочка Софи вышла замуж за нашего дальнего родственника. Они живут в Вест-Индии. Кстати, вы не были на приеме с коктейлями, который миссис Джастис позавчера устраивала?

Мисс Силвер несколько нервно улыбнулась.

— О да, она любезно пригласила меня. Когда-то мы были хорошо знакомы. Признаться, я не ожидала, что там соберется так много народу. Может, вы мне о них расскажете?

Та женщина, которая, как мне показалось, была очень дружна с миссис Грэхем, — очень броская, в ярко-синем платье, с яркими золотыми волосами, — кто она?

Тонкие брови Мейбел поползли вверх.

— Если вы называете это золотыми…

Вмешалась Нетти.

— Да крашеная она, и не скрывает этого. Сейчас никто не скрывает, правда? Уже не говорят — обесцветить, говорят — помыть оттеночным шампунем! Мне кажется, что Алтея тоже…

Мейбел прервала ее.

— Это миссис Харрисон. Харрисоны — не здешние, но мистер Харрисон — кузен Лестеров, которые раньше жили в Гроув-Хилл-хаусе. Он купил его у мисс Лестер пару лет назад, и Элла Харрисон всех просила заходить, мы так и делаем.

Нетти опять перехватила инициативу.

— Ее не очень-то тут приняли, но ее поддержала миссис Грэхем. Еще бы, у Харрисонов куча денег. Вся увешана драгоценностями! Неизвестно только, откуда они взялись.

— Может, ей подарил мистер Харрисон? — сказала Лили.

Мейбел фыркнула.

— Я уверена, что она когда-то была актрисой!

Нетти залепетала:

— Конечно, актрисам дарят роскошные подарки! У нее есть бриллиантовая брошь — огромная! Она надевала ее на прием у миссис Джастис, и вид у нее был вызывающе шикарный. Вы, наверное, заметили.

— О да, заметила. Очень красивая оправа.

Нетти продолжала:

— А какие у нее кольца, заметили? Рубин с бриллиантом, бриллиант с сапфиром и еще одно, она его всегда надевает, с пятью бриллиантами, и все камни большие.

— Один бриллиант она потеряла, — сказала Лили.

Обе сестры разом к ней обернувшись, охнули. Нетти воскликнула: «Бриллиант?! Из кольца?!», а Мейбел: «Откуда ты знаешь?»

Лили сияла.

— Сама видела. В среду утром мы ехали в автобусе, она сняла перчатку, когда отсчитывала деньги за проезд, я смотрю, на ней то кольцо, а на нем нет одного камня! Я сказала: «О, миссис Харрисон, вы потеряли камень!» А она сказала: «О нет!» А я сказала: «Вы разве не знали?» А она вывернула перчатку посмотреть, не упал ли внутрь, но его не было. А я ей: «Вы не заметили, когда надевали?» А она сказала: «Да я его почти никогда не снимаю. Оно мне великовато, немного скользит, так что я могла не заметить, как камень выпал». А я сказала: «Знаете, когда вы вчера играли в бридж у Рэкитов, камень был на месте, я, видите ли, всегда любуюсь вашими кольцами, на вас тогда было это кольцо и еще кольцо с жемчугом и бриллиантом, а на левой руке — рубиновое кольцо и сапфировое, и тогда все бриллианты были на месте». Она почему-то разозлилась и сказала: «Как вы можете знать, на месте мои бриллианты или нет?» И я ей сказала…

Мисс Силвер была замечательной слушательницей.

— И как же вы можете знать?

— Я их считаю, — простодушно заявила Лили. — Три бриллианта на рубиновом кольце, три на сапфировом, и еще три на жемчужном, и пять на том, где одни только бриллианты. И тогда все пять были на месте! Поэтому я спросила: «Значит, вы потеряли его потом?» А она опять рассердилась и сказала: нет, когда она утром его надевала, все с ним было в порядке. Не понимаю, почему она так сказала, ведь она начала с того, что кольцо великовато, и она могла не заметить, как камень зацепился за что-то и выпал!

— Очень странно, — сказала мисс Силвер. — Это случилось в автобусе, в среду утром? И сначала она сказала вам, что кольцо ей велико, крутится на пальце, и она могла не заметить, как камень выпал, а потом сказала, что с кольцом все было в порядке, когда она одевалась к выходу?

Лили довольно улыбалась.

— Да, так сказала. Знаете, она очень гордится этим кольцом. Какой-то их родственник привез эти бриллианты из Индии. Они стоили кучу денег. Мистер Харрисон в качестве свадебного подарка заказал с ними кольцо. Она всегда так боялась нечаянно потерять какой-нибудь из этих бриллиантиков!

Заодно мисс Силвер пришлось выслушать историю о том, как в Девоншире какая-то дама потеряла кольцо на пляже, а через несколько лет оно нашлось в сумочке, только не в ее, а в сумочке родственницы, которая тогда крутилась рядом на пляже. Рассказ был длинный, с бессмысленными подробностями, вроде перечисления степеней родства действующих лиц. — Когда с дамой из Девоншира наконец покончили, снова заговорили о миссис Харрисон, теперь уже не из-за бриллиантов, а из-за Уорпла. Мейбел сказала:

— Он просто ужасен, похож на пройдоху, о которых пишут в газетах. Я собственными глазами видела, как они входили в кафе Сефтона. Мне пришлось зайти купить там булочки, а они укрылись в нише у задней стены. Я тогда сразу сказала сестрам: они наверняка давно друг друга знают.

— Да, так и сказала! — проверещала Нетти.

— Выходит, я была права. И как вы думаете, откуда он? Вы, наверное, заметили на Хай-стрит контору по продаже жилья «Мартин и Стедман, агенты по недвижимости» — так вот, старый Мартин, отец теперешнего ее владельца, был женат вторым браком на матери Фреда Уорпла! Когда он вырос, он тоже занялся семейным бизнесом, но у него что-то не сложилось, а потом он куда-то исчез, и Мартины даже перестали о нем говорить. Пропадал где-то десять лет, а теперь вернулся и, видимо, совсем не бедствует. Наша горничная Дорис узнала об этом от миссис Лейн, которая работает у Мартинов — прислуга любит мыть кости хозяевам, сами знаете. Уж где Фред Уорпл познакомился с миссис Харрисон — нам неизвестно, но сразу видно, что они закадычные друзья, каждый день встречаются.

Нетти ехидно поинтересовалась:

— Интересно, как на это реагирует мистер Харрисон?

— Может, он не знает, — сказала Лили.

Глава 26


Мисс Силвер возвращалась в «Лодж», полная всяческих размышлений. Безусловно, у этих трех сестер был талант, они умели выкапывать информацию. Они сообщили много любопытных фактов. Мейбел подвергла миссис Харрисон самой серьезной критике — и ее платья, и вызывающие манеры, и склонность к флирту с посторонними мужчинами, и пренебрежительное отношение к мужу. Недели две назад она недопустимо вела себя во время бриджа у миссис Джастис. Он, конечно, неважный игрок, и играл еще хуже из-за ее постоянных придирок, но обозвать его дураком, да не просто дураком, а… — нет, Мейбел не решится повторить, а потом швырнуть ему в лицо карты — это переходит всякие границы! Нетти тут же ввернула, что, по слухам, такие сцены в Гроув-Хилл-хаусе не редкость. Миссис Харрисон не терпит возражений. Стоит мистеру Харрисону сказать хоть слово, она впадает в бешенство. Один раз она швырнула в него подсвечник — если бы попала, то убила бы, но он пригнулся, и подсвечник угодил в большое зеркало на стене столовой. Нетти захлебываясь добавила, как она вцепилась мертвой хваткой в молодого доктора Гамильтона, а потом одолевала помощника священника: «Такой милый молодой человек, к тому же оказалось, что до войны мы встречались с его теткой в Брайтоне». Да, мисс Силвер предстояло переварить немало информации.

Алтея дала ей ключ от дома, и она вошла без звонка.

Голоса в гостиной свидетельствовали о том, что Николас Карей еще здесь. Она надеялась поговорить с ним до того, как он уйдет, но, судя по всему, он совсем не торопится уходить. Значит, у нее есть время. Мисс Силвер подошла к лестнице, ведущей на второй этаж, и уже взялась за перила, но в задумчивости остановилась. А когда пошла дальше, то в голове ее созрел совсем другой план. Поднявшись в свою спальню, она сняла перчатки, аккуратно уложила их в верхний левый ящик комода, из правого достала мощный электрический фонарик, подарок Фрэнка Эбботта, и, положив его в карман пальто, снова спустилась в холл.

Фонарик пока не был ей нужен — стемнеет часов в восемь, а сейчас только шесть.

Мисс Силвер вышла в сад через заднюю дверь и поднялась к павильону. В сторону павильона выходили окна спальни Алтеи, ванной, а также кухни, мойки и кладовки. Дом, и сад, и сам павильон от посторонних глаз были надежно скрыты: от дороги их отделял трехметровый забор, а от соседнего дома — чаща кустов и деревьев.

Мисс Силвер всегда руководствовалась исключительно здравым смыслом. Именно этому своему принципу она приписывала свои успехи на детективном поприще. Но сейчас ею двигало то, что Фрэнк Эбботт назвал бы предчувствием. Сама она безусловно не приняла бы такое сомнительное определение, и тем не менее в ее практике бывали иногда такие моменты, когда мысли и впечатления, слишком смутные, чтобы обращать на них внимание, внезапно складывались в захватывающую картину.

Позже она именно этими впечатлениями объясняла себе свой порыв наведаться в павильон, хотя полиция его тщательно осмотрела, и сама она побывала там сразу после убийства. Сейчас все следы трагедии были убраны. Но она остановилась на пороге и оглядела все помещение так придирчиво, как будто до нее его никто не видел. Оштукатуренные стены, дверь, пол, оконные рамы, дубовые панели. Все ручной работы, все сделано на совесть. Четыре окна, по два с каждой стороны от двери, чтобы был предельно полный обзор. Должно быть, в те времена, когда единственным заметным отсюда строением был какой-нибудь ветхий домик или дальняя ферма, вид из этих окон был великолепный.

В середине комнаты стоял стол. У дальней стены — деревянная лавка и несколько современных деревянных стульев. После того как унесли тело миссис Грэхем, пол вымыли, а поскольку павильон отгорожен от мира забором и деревьями, новая пыль сюда не залетела.

Мисс Силвер вошла и включила фонарь. В саду было еще светло, но в павильоне уже кое-где лежали густые тени — под окнами и под лавкой. Фонарный лучик пробежался под столом и под лавкой. Опустив фонарь, она отодвинула стулья. Полиция поработала на совесть, под стульями не было пыли. Там вообще ничего не было, только вымытый пол и плотно прилегающие к нему стенные панели. Луч методично высвечивал каждый дюйм пола.

Осмотрев все помещение, она подошла к двери и опустила руку с фонарем, и — надо же! — внизу что-то сверкнуло. Она посмотрела вниз, и ее мозг машинально зафиксировал: пол в павильоне был пыльный, мыли его, постепенно продвигаясь к порогу, между порогом и полом была щель, и в эту щель набилась часть пыли. Опустившись на колени, мисс Силвер положила рядом фонарик, потом вынула из волос шпильку и стала выковыривать грязь из щели.

Она выскребла песок, клочья пыли, двух дохлых паучков, булавку, свалявшуюся паутину, верхнюю половинку от кнопки, снова песок, снова слежавшуюся пыль и, наконец, то, что вспыхнуло под светом фонарика. Она взяла этот предмет двумя пальцами и положила на ладонь.

Нет, специально она его не искала — не было никаких причин предполагать, что он здесь найдется. Как он попал в щель, тоже пока неясно. Может, сам закатился туда вместе с пылью, когда стали мыть пол. Может, так и лежал на полу, невидимый под слоем пыли, когда Алтея нашла тело матери. Может, выбегая, она нечаянно затолкнула его ногой в щель, а может, он откатился туда, задетый чьей-то еще ногой, любого их тех, кого она потом позвала. Как бы то ни было, но до сих пор он был никем не замечен. Мисс Силвер смотрела на него довольно долго, но ей сразу стало ясно, что это за предмет. Она могла сомневаться в чем угодно, но ни секунды не сомневалась в том, что маленький блестящий предмет на ее ладони — бриллиант из кольца Эллы Харрисон.

Глава 27


Мисс Силвер сразу же решила позвонить Фрэнку Эбботту. Поскольку он уехал в Лондон для того, чтобы доложить обличающие подробности в деле Николаса Карея своему непосредственному начальнику, то сначала она набрала номер Скотленд-Ярда. Там ей сообщили, что да, он был, но уже ушел. Она не мешкая позвонила ему домой и с облегчением услышала знакомое неторопливое «Алло».

— Это мисс Силвер. Я хотела спросить, приедешь ли ты сегодня вечером.

— Но мэм! Даже неугомонная полиция имеет право на полчаса передышки! Сегодня я иду в ресторан с одной из своих красавиц кузин, с самой шикарной и модной. У ее мужа столько денег, что они могут хоть пятьдесят лет транжирить свои капиталы, а они все равно не кончатся. Нефть!

Мне предстоит ужин. А завтра с утра я снова на посту. Но зачем я вам понадобился?

Мисс Силвер покашляла.

— Я бы не хотела обсуждать это по телефону.

По проводам до нее донеслось тихое присвистывание.

— Туз из рукава? Кролик из шляпы? Или кот в мешке?

— Завтра я тебе все скажу.


Положив трубку, Фрэнк стал терзаться догадками. Уж он-то прекрасно знал, что мисс Силвер просто так звонить не станет. В течение всего вечера, надо сказать, просто восхитительного, он то и дело вспоминал мисс Силвер. Слишком часто ему доводилось присутствовать при этом ее коронном номере: когда буквально из какой-то ерунды она вдруг извлекала кролика, которого прошляпили он и его коллеги.


Мисс Силвер вышла в холл, только когда Николас собрался уходить. Когда дверь за ним закрылась, она вместе с Алтеей вернулась в гостиную.

— О, мисс Силвер…

Мисс Силвер посмотрела на нее: щеки Алтеи горели огнем, она вся дрожала.

— Дорогая, вам лучше присесть.

Трясущейся рукой Алтея откинула волосы.

— Он ушел от Харрисонов и поселился в «Георге». Он уверен, что его арестуют, считает, что не должен доставлять Джеку такие неприятности, не должен втягивать его во все эти полицейские штучки.

— А вы думаете, что его арестуют?

— Могут… тогда я его больше не увижу… О, не надо было его отпускать! Он мог бы остаться у нас на ужин, зачем ему возвращаться в отель… О, я не знаю, зачем я его отпустила… но он сказал, что должен дописать статью для «Джанитора» до того, как… до того…

— Дорогая, умоляю вас, успокойтесь.

Алтея упала на диван.

— Как я могу быть спокойна? Вы же знаете — он этого не делал… не делал! Зачем ему? Мы собирались пожениться назавтра. На этот раз меня бы ничто не остановило, он это знал. Приехала бы ваша Эмилия Чейпел — и все бы постепенно наладилось. Он вообще не способен на такое, вообще! Вы должны мне верить! Я не просто его люблю, я еще хорошо его знаю! Он не мог этого сделать!

Все ее самообладание куда-то подевалось. Это была другая Алтея — пылающая от негодования, страстная защитница.

Мисс Силвер тихо села рядом с ней.

— Моя дорогая.

Алтея яростно к ней повернулась.

— Вы мне не верите, но вы должны поверить! Если я не смогу убедить вас, то как я и Ники сможем убедить остальных — полицию, адвокатов, судей, — людей, которые его не знают, которые тут же поверят, что это сделал он! А он ни за что не скажет того, что могло бы его спасти.

Мисс Силвер успокаивающе подняла руку.

— Я никогда не говорила, что уверена в виновности мистера Карея, что это он убил вашу мать. Вы говорите, есть нечто, что могло бы его спасти, но он не желает этим воспользоваться. Пожалуйста, скажите мне, что это.

В обычном состоянии Алтея бы вряд ли проговорилась, но теперь шлюзы были подняты, и слова и мысли потоком ринулись наружу.

— Он мог бы иметь алиби, но он не позволил ей это сделать. Наверное, из-за Джека… он, конечно, не скажет. Да, я уверена, что он просто щадит Джека. Она хотела заявить, что он вернулся в одиннадцать и был все время с ней, но он не позволил ей это сказать.

— Мисс Грэхем, кого вы имеете в виду?

Алтея уставилась на нее широко распахнутыми глазами, которые лихорадочно блестели.

— Элла Харрисон… миссис Харрисон. Он ведь у них живет… вернее, жил. Сейчас он в «Георге», но когда все произошло, он жил у Харрисонов. Они с Джеком кузены. Элла сказала, что она скажет полиции, что Ники пришел в одиннадцать, и после этого они долгое время провели вдвоем. Если бы она это сказала, Ники был бы спасен, правда? Та женщина, миссис Трейл, сказала, что слышала, как мама обращалась к Ники в полдвенадцатого, потому его и собираются арестовать. Но если бы Элла Харрисон сказала, что Ники был у нее в Гроув-Хилл-хаусе, это означало бы, что он не мог быть в павильоне, и тогда ему бы не грозил арест.

— Но еще неизвестно, поверят ли ей.

Алтея жалобно сказала:

— Но он не мог бы быть одновременно в Гроув-Хиллхаусе и в павильоне!

Мисс Силвер с сочувствием посмотрела на нее.

— Мистер Карей говорит, что он был в Гроув-Хилл-хаусе?

Алтея растерянно сказала:

— Он… не знает, во сколько пришел туда. А Элла Харрисон говорит, что знает. Но он не позволил ей это сказать.

— А сам он скажет?

— Он… он… — ее голос угас.

— Вижу, что нет. Потому что знает, что это не правда, так?

— Он не знает, во сколько пришел. Так он говорит.

А раз не знает, как он может сказать, правда это или нет?

Мисс Силвер серьезно сказала:

— Как я понимаю, мистер Карей настаивает на этом, потому что не может точно назвать время своего возвращения, тем не менее он уверен, что было очень поздно.

— Он не знает. Элла Харрисон говорит, что было одиннадцать часов. Почему он не позволяет ей это сказать?

— Он вам сказал почему?

Алтея отвела взгляд.

— Не сказал. Я думаю, из-за Джека. Я думаю, если бы она сказала, что он был дома, то потом бы добавила, что он был с ней, и долго. О, вы же понимаете, что я имею в виду? Разве вы не понимаете, что люди подумают, что подумает Джек?!

Мисс Силвер прекрасно это понимала. И не только это. Но прежде чем она успела ответить, Алтея опять взорвалась.

— Но раз это не правда, какая разница, кто что станет говорить?! Джек этим сплетням не поверит, ведь Ники его кузен. Да и не был он с Эллой — как пришел, сразу лег спать. А Джеку можно все объяснить: что она наплела это только ради спасения Ники. Джек понял бы, что не было ничего такого…

Помолчав, мисс Силвер сказала:

— Мистер Карей поступил очень разумно, что не согласился на лжесвидетельство. Лжесвидетельство незаконно и аморально. Тот, кто дает ложные показания, либо сам нечист, либо руководствуется чрезвычайно сильным мотивом.

Взять ту же миссис Харрисон. Хорошенько подумайте, есть ли у нее мотив, и в чем он может состоять?

Еле слышно Алтея сказала:

— Помочь Ники…

Глава 28


На следующее утро прибыл Фрэнк Эбботт. Мисс Силвер сама открыла инспектору дверь и провела его в столовую, потом села у стола и достала из цветастой ситцевой сумки шерсть и спицы. Спинка жилетки, предназначенной маленькой Тине, была почти уже завершена. Фрэнк посмотрел на розовый прямоугольничек, подняв бесцветную бровь, и поинтересовался:

— Как вы думаете, сколько миллионов петель вы вяжете за год?

Мисс Силвер улыбнулась.

— Признаться, никогда об этом не задумывалась.

— А надо бы. Может набежать парочка миллиардов.

Подумать только, сколько одежды требуется всяким дошколятам!

Мисс Силвер, не поворачивая головы, позволила себе осмотреть его безупречный костюм, в тон костюму галстук, платок и носки, элегантные туфли, после чего заметила:

— Не только дошколятам, мой дорогой Фррэнк.

Он засмеялся.

— Каждый стремится иметь свой особый облик. Мне постоянно твердят, что я не похож на полицейского. Надо сказать, это часто мне помогает. Итак, что вы для меня припасли?

Она деловито вязала и как бы между прочим обронила.

— Николас Карей съехал от Харрисонов.

Фрэнк сидел, откинувшись на спинку стула. Он заранее отодвинул его подальше от стола, чтобы было куда вытянуть свои длинные и стройные ноги. Вид у инспектора был довольно вялый, видимо, из-за того, что вечер с очаровательной кузиной непредвиденно затянулся. Полусонным голосом он сказал:

— Он довел этот факт до нашего сведения.

Мисс Силвер продолжала.

— Он приходил вчера сюда сразу после чая, что дало мне возможность посетить сестер Пим.

— Что вы говорите!

— Визит оказался весьма полезным и познавательным.

Надо сказать, они были очень обрадованы и поделились со мной ценной информацией. Причем было ее довольно много.

— Которую, как я полагаю, вы сейчас откроете мне.

Мисс Силвер передала ему те фрагменты беседы со всезнающими сестрами, которые считала важными. Фрэнк смотрел на нее почти враждебно и в конце концов перебил, не дав закончить.

— Зачем мне знать, что миссис Харрисон слишком ярко красится и что все три мисс Пим осуждают ее за то, что она… мм… любит пострелять глазками в гостях, а дома превращается в ведьму и срывает злость на собственном муже? И сдается мне, что доктор Гамильтон и молодой помощник священника не имеют ни малейшего отношения к убийству миссис Грэхем.

Мисс Силвер посмотрела на него с укором. Ему припомнились школьные наставления: он только что нарушил правила приличия, перебив собеседника.

Без единого комментария она продолжила, и теперь подошел черед безыскусного рассказа Лили Пим о потерянном бриллианте миссис Харрисон. Фрэнк слегка усмехнулся.

— И что же?

Продолжая вязать, мисс Силвер ровным голосом произнесла:

— Я нашла его.

Фрэнк резко выпрямился.

— Что?!

Мисс Силвер отмотала несколько витков с розового клубка.

— Я нашла бриллиант и уверена, это тот, что выпал из кольца миссис Харрисон.

— Позвольте спросить, где?

— В нескольких дюймах от того места, где лежал труп миссис Грэхем, — четко отрапортовала мисс Силвер.

— Что?!

На этот раз ей не пришлось досадовать на отсутствие внимания. Фрэнк так и сверлил ее своими прозрачными голубыми глазами. Она сказала:

— Сама не знаю, что заставило меня еще раз осмотреть павильон. Я знала, что местная полиция вела расследование тщательно.

— Как оказалось, не слишком тщательно!

— Я не уверена, что их можно осуждать. Они ведь просто все осматривали, они же не искали какой-то конкретный предмет.

— А вы искали?

— У меня из головы не шел этот потерянный камень.

— Где вы его нашли?

— Поковыряла шпилькой в щели под порогом.

Фрэнк смотрел на нее как на какое-то диво.

— Вы! Поковырялись в щели! Шпилькой! Ну, теперь все совершенно ясно! Куда уж нам против вас со своими пистолетами?!

Наклонившись к ситцевой сумке, мисс Силвер достала картонную коробочку и положила ее перед Фрэнком.

— Он там, я завернула его в бумажную салфетку. Я уверена, что он подойдет к кольцу миссис Харрисон. И в таком случае, неизбежно напрашивается соответствующий вывод, что, покинув дом неких Рэкитов, у которых играла в бридж во вторник вечером, она отправилась в павильон, У этих Рэкитов была и Лили Пим, поистине просто бесценная свидетельница. Видишь ли, она питает слабость к драгоценностям миссис Харрисон, которые и впрямь хороши.

Говорит, что обычно считает ее бриллианты — три на сапфировом кольце, три на рубиновом, три на жемчужном и пять на просто бриллиантовом. Утром в среду они ехали в одном автобусе, и когда миссис Харрисон сняла перчатку, чтобы отсчитать деньги за билет, Лили заметила, что одного бриллиантика из пяти нет.

— Он мог выпасть в любой момент и где угодно. Послушайте, она могла его потерять, когда надевала кольцо утром…

— Лили так ей и сказала, но миссис Харрисон ответила, что она практически никогда его не снимает, и добавила, что кольцо ей несколько велико, вертится на пальце, так что она могла не заметить, как что-то им задела и камень выпал.

Фрэнк нахмурился.

— Тем не менее камень мог выпасть где угодно.

— Если этот камень подойдет к кольцу, если он такой же, как остальные…

Он нетерпеливо сказал:

— В нем есть что-нибудь особенное?

— Я не эксперт. Но могу сказать, что это прекрасный камень, очень крупный и прозрачный, как говорят ювелиры, чистой воды.

Фрэнк открыл коробочку, бережно извлек скомканную салфетку и развернул. Бриллиант выпал на полированный стол, блеснув, как капля росы. Фрэнк тихонько присвистнул.

— Действительно, крупный и на редкость прозрачный.

— Сразу пять таких красавцев в одном кольце — это впечатляет, мощная штука.

— Лили Пим говорила, что кольцо очень ценное. Кто-то из Харрисонов привез эти камни из Индии. Мистер Харрисон заказал из них кольцо — это свадебный подарок жене.

Фрэнк чуть врастяжку произнес:

— Если камень подойдет, если он таков же по качеству, что и остальные… Что ж, тогда миссис Харрисон придется объяснить, что она делала в павильоне между моментом, когда ушла от Рэкитов и… Когда они с Лили ехали в том автобусе?

— Они сели на десятичасовой, он останавливается здесь на углу.

Теперь он сидел уже не развалившись и размышлял вслух:

— Если она уронила камень в павильоне, спрашивается, что ее туда привело? Может быть… Вы случайно не знаете, где еще она вообще могла быть в тот вечер? Она дружила с миссис Грэхем и могла заскочить к ней после бриджа?

— Нет, Фрэнк, едва ли. Несколько дней назад она уже приходила, а даже если бы и заглянула, то зачем ей было на ночь глядя отправляться в павильон?

Фрэнк дернул плечом.

— Если камень выпал у нее в павильоне, то она точно туда приходила, каким бы ни был мотив. Мисс Грэхем уверена, что во вторник миссис Харрисон к ним не заходила?

— Совершенно уверена.

Он завернул камень и снова положил в коробочку, а коробочку — в карман плаща, после чего встал, отодвинув стул.

— Пойду навещу миссис Харрисон, выясню, что она делала в павильоне между партией бриджа во вторник и встречей с Лили в среду.

Мисс Силвер опустила вязанье на колени, но осталась сидеть.

— Минуточку, Фрэнк. Есть еще кое-что, что ты должен знать.

— Еще один жирненький кролик?!

Не обращая внимание на его легкомыслие, она сказала:

— То, что я тебе скажу, может быть напрямую связано с тем, что ты уже знаешь. Но это только предположение.

Фрэнк снова сел.

— Итак?

— Мне рассказала Алтея. Она была так подавлена, что не могла себя контролировать, иначе она ни за что бы не проговорилась.

— О, так она пересказала вам чей-то еще рассказ?

Мисс Силвер кивнула.

— Я говорила тебе, что приходил Николас Карей. Они, разумеется, обсуждали ситуацию, узнав о показании миссис Трейл, и он решил, что скоро его арестуют. Естественно, Алтея разволновалась. При нем она держала себя в руках, но когда мистер Карей ушел, совсем потеряла голову.

И сгоряча повторила нечто крайне важное, как я думаю.

Мистер Карей сказал ей, что миссис Харрисон хотела обеспечить ему алиби, но он отказался, не разрешил ей этого делать. Она хотела заявить, что он вернулся в Гроув-Хиллхаус в одиннадцать часов, и после этого значительное время провел в ее комнате. Рассказывая мне это, мисс Грэхем все больше и больше расстраивалась. Видимо, мистер Карей не останавливался на деталях того разговора с миссис Харрисон, и она вообразила больше того, что было сказано что предполагаемое алиби не только спасет, но и скомпрометирует мистера Карея — по понятным причинам. Она повторяла, что он не сделает ничего, что так или иначе может причинить боль его кузену, Джеку Харрисону.

Фрэнк Эбботт вскинул бровь.

— Пикантная ситуация! «Он не мог этого сделать, потому что в это время был со мной!» Между прочим, нам она уже сказала, что понятия не имеет, во сколько он пришел.

Мисс Силвер опять принялась вязать, позвякивая спицами.

— Очевидно, она приготовилась взять свои слова обратно. Мистер Карей отказался от ее предложения, а Алтея буквально разрывается между доводами разума — ведь это алиби спасло бы его от ареста — и естественным нежеланием, чтобы он во всеуслышание объявлял себя любовником миссис Харрисон Фрэнк кивнул.

— Рыбы полный котелок, как вы могли бы заметить.

Мисс Силвер сказала:

— Мне кажется, и думаю, в этом ты меня поддержишь, что не мешало бы получше разобраться в причинах столь горячего великодушия миссис Харрисон. Конечно, я могу допустить, что она так привязана к мистеру Карею, что готова пойти на скандал и развод, лишь бы защитить его.

Фрэнк насмешливо сказал:

— Судя по тону, вы не слишком доверяете ее бескорыстному великодушию.

— Да, Фрэнк. Я много чего о ней слышала, и есть ряд обстоятельств, которые нужно учитывать. Она недовольна своим замужеством и теперь особенно, поскольку у мистера Харрисона случились какие-то убытки. В Гроув-Хилле ей скучно, она охотно флиртует с мужчинами. Мистер Карей красив и к тому же недавно получил хорошее наследство. Если она даст показания, которые снимают с него подозрения, но неизбежно компрометируют ее, она, конечно же, рассчитывает на то, что он на ней женится, поскольку муж немедленно подаст на развод. Так что ее алиби поставило бы мистера Карея в исключительно трудное положение.

— Интересно, что из этого он рассказал Алтее?

— Думаю, практически ничего, кроме того, что она хочет обеспечить ему алиби.

— Значит, она сама все домыслила?

— Полагаю, именно так. Ей не нравится миссис Харрисон, и она любит Николаса Карея.

Он кивнул.

— Смышленая барышня.

— Фрэнк, есть еще один момент и, по-моему, исключительно важный. Алиби мистера Карея автоматически обеспечивает алиби и самой миссис Харрисон.

Глава 29


В Гроув-Хилл-хаусе было много слуг, но все только приходящие. Инспектору Эбботту и инспектору Шарпу открыла горничная, которая до замужества служила в хорошем месте, и когда овдовела, снова решила заняться знакомым делом. Дети уже не маленькие, мать живет вместе с ней, всегда присмотрит, так что глупо было упускать такое предложение. Она получала хорошее жалованье и питание — в доме всего полно, и разрешалось брать самой сколько хочешь.

Конечно это не то, что быть в услужении у настоящей леди, но платили ей щедро, да и мистер Харрисон — такой деликатный и тихий джентльмен, какого еще поискать.

Она провела посетителей в гостиную.

Элла Харрисон появилась не сразу. Когда она вошла, Фрэнк мигом понял, что она наводила красоту. Кузин у него было, пожалуй, больше, чем у всякого другого англичанина, и среди них, разумеется, были и юные леди, так что он был знатоком в искусстве макияжа. Его критерии были менее жесткими, чем у сестер Пим, но он тоже подумал, что миссис Харрисон слегка перестаралась. Волосы были, конечно, крашеные, причем в яркий цвет. Вкупе с подведенными бровями, густо наложенными тенями вокруг глаз и губной помадой общая картина получилась слишком вызывающей. К этому разноцветью следовало бы надеть что-то черное, или коричневое, или темно-синее, но уж никак не клетчатую юбку с изумрудными жакетом и джемпером. Он встречался с ней впервые — первый хронометраж передвижений Николаса Карея делал Шарп. Тогда и она, и ее муж, ответили, что рано легли спать и не знают, во сколько пришел Карей. Поскольку постоянно проживающих слуг в доме не было и, значит, никто из них не ночевал, на том и остановились.

Теперь они пришли с совершенно другой целью. Говорят, у леди бешеный темперамент. Очень не хотелось бы, чтобы пошли слухи о ее новых выходках. До ушей инспектора Шарпа долетела история с разбитым зеркалом. Он надеялся, что все-таки удастся избежать таких крайностей.

Элла Харрисон не подала им руки. Она даже не предложила им сесть. Фрэнк подумал, что, видимо, они с Шарпом похожи на бродячих торговцев, которым хозяйка боится подать надежду. И однако же она ради них не поленилась подкраситься! Шарп посмотрел на Фрэнка, и тот начал беседу.

— Миссис Харрисон, мы по поводу утерянного бриллианта. Ведь вы недавно потеряли бриллиант, не правда ли?

Она в изумлении переводила взгляд с одного на другого.

— Да, но откуда вы знаете? Я не подавала заявление.

Фрэнк беспечно ответил:

— На свете чего только не бывает. Итак, найден бриллиант. Возможно, тот самый, что выпал из вашего кольца. Вы могли бы посмотреть, проверить.

— Если это мой, я буду страшно рада получить его обратно.

— Позвольте взглянуть на кольцо. Оно на вас?

В данный момент на ней были уже упомянутые раньше кольца: на левой руке — с рубином и бриллиантами и менее ценное с жемчужиной и бриллиантами. Но на правой руке красовалось только одно кольцо — с бриллиантами и сапфирами.

— Нет, то колечко я сняла, боюсь, что и другие камни потеряются, — сказала миссис Харрисон и вышла из комнаты.

Чувствовалось, что она была в некотором напряжении.

У окна стоял маленький столик — старинный, со столешницей из орехового дерева, с резным орнаментом по краям в виде цветов, выложенных из древесины разных пород. Центр стола был гладкий. Когда она вернулась, неся кольцо, потерянный бриллиант лежал в самом центре стола, эффектно выделяясь на темном фоне. Фрэнк взял у нее кольцо, потом взял камень и приложил его к тому месту, откуда он выпал. Не было никакого сомнения, что это тот самый камень, такой же безупречно прозрачный, того же размера, с тем же блеском. Фрэнк Эбботт сказал:

— К сожалению, мне придется на время забрать у вас кольцо. Я дам расписку. — Он спрятал кольцо в коробочку, в которой принес камень.

Лицо миссис Харрисон запылало от гнева.

— Эй, зачем вам кольцо? Оно мое, не так ли?

— Вне всякого сомнения. Кстати, вы не знаете, где потеряли бриллиант?

— Не имею представления. Где его нашли?

Инспектор Шарп придвинулся к Фрэнку, радуясь про себя, что пришел сюда не один. Эбботт ответил ей с лукавой игривостью:

— А мы-то надеялись, что вы нам об этом что-нибудь расскажете.

— Мне нечего рассказывать.

— Его нашли в павильоне, в том, что находится в саду «Лоджа», — Фрэнк был резок и короток.

Это был хорошо рассчитанный удар. Она моргнула, зажмурилась, как это делает мужчина, которого ударили кулаком в лицо, она даже инстинктивно покачнулась, но взяла себя в руки. И довольно быстро пронзительным голосом выпалила:

— В павильоне у Грэхемов? Не понимаю.

— Не понимаете? Однако он был найден именно там.

Хотелось бы знать, когда в последний раз вы там были?

Она приходила в себя.

— О, дайте подумать… Я часто бываю в «Лодже». Мы играем в бридж.

Фрэнк вскинул брови.

— В павильоне?

— Нет, разумеется, нет! Но мы играем уже после чая — может быть, я вышла подышать ну и забрела туда полюбоваться видом.

— Вы это помните?

— Ну не знаю… Как-то на прошлой неделе мы выходили в сад — может, тогда?

— Миссис Харрисон, мисс Лили Пим утверждает, что камень был на месте во вторник вечером, когда вы играли в бридж в доме у неких людей по фамилии Рэкит.

Она сердито засмеялась.

— Ах эта Лили Пим! И вы верите этой сплетнице?

— А вы можете назвать причину, почему нам не следует ей верить?

Миссис Харрисон топнула ножкой.

— Потому что она спятила, вот вам вся причина.

— У нее очень зоркий и точный глаз. Она сказала, что у вас замечательные кольца и она всегда ими любуется. Она уверена, что во вторник в кольце с пятью бриллиантами все камни были на месте. Но на следующий день, когда вы встретились в автобусе — это было в десять часов утра, — она кое-что заметила. Вы сняли перчатку, покупая билет, и она увидела, что один камень выпал. Она сказала вам об этом, и вы очень расстроились, потому что знать не знали, что камень потерян.

Элла Харрисон от злости еще сильнее покраснела.

— Конечно я знала, что он потерялся! Его не было уже несколько дней!

— Но вы продолжали носить кольцо?

— Я его всегда ношу!

— Вы не опасались, что потеряются другие камни?

— Нет!

— Но вы только что заявили, что не носите его сейчас, поскольку боитесь растерять остальные бриллианты.

Ее глаза злобно сверкали.

— Сначала я так не думала, а теперь думаю! Есть возражения?

— Когда вы впервые заметили потерю камня?

— Понятия не имею.

— Подумайте хорошенько, миссис Харрисон. Это очень ценное кольцо. Вы его всегда носите, следовательно, оно вам очень дорого. Обнаружив, что камня нет, вы должны были расстроиться.

— Любая расстроилась бы!

— Совершенно с вами согласен. Пренеприятная история. Естественно, вы сказали об этом горничной, попросили ее поискать, нет ли камешка где-то здесь, в доме.

— Нет, ни о чем я не просила!

Она опять топнула ногой Пристал со своими вопросами, хоть бы на миг заткнулся, чтобы она могла подумать!

Но нет, не дает ей ни секунды передышки!

Фрэнк продолжал:

— По-моему, было бы резонно попросить ее быть повнимательнее при уборке.

— Ничего подобного! Я знала, что уронила его не дома!

— Могу я спросить, откуда вы это знали?

Надо было быстро соображать. Когда нет времени на раздумья, приходится как-то выкручиваться и надеяться на удачу.

— Потому что когда я выходила из дома, кольцо было в порядке.

— О, так вы вспомнили, в какой день потеряли камень?

— Должно быть, когда я последний раз ходила к Грэхемам, раз его у них нашли, — небрежно заметила она.

— Ясно, — Фрэнк замолчал, но только на миг, а затем выпалил:

— Выходит, в последний раз вы были у Грэхемов после бриджа у Рэкитов?

— Что вы пытаетесь мне навязать?! Во вторник я к их дому и близко не подходила! Это было за неделю до того — не помню, во вторник или среду. Я приходила на чай, и миссис Грэхем повела меня в сад, чтобы показать кое-какие посадки.

— Кто при этом был?

— Никого. Только я и миссис Грэхем.

— Но, по-моему, вы сказали, что после чая играли в бридж.

— Не могла я так сказать. Играть было не с кем, даже Теи не было дома. Мы были в саду.

— Значит, вы ходили в павильон?

— Да, ходила. Миссис Грэхем хотела, чтобы я посмотрела, какой оттуда чудный вид.

— Она с вами туда не заходила?

— Нет.

— Итак, вы пришли домой и обнаружили, что в кольце нет одного камня. Вы, естественно, спросили потом про бриллиант у миссис Грэхем?

Она колеблясь посмотрела ему в глаза.

— Да.

— Удивительно. Миссис Грэхем ни слова не сказала об этом дочери.

— Значит, забыла. Она не слишком интересовалась тем, что не касалось ее лично.

— Вы не сказали о пропаже камня горничной, миссис Грэхем не сказала дочери. Какое совпадение! Полагаю, мужу-то вы об этом сказали?

Если бы Джека не было дома, если бы у нее была возможность сказать ему, что надо говорить!.. Но он сидит в кабинете, ничего нельзя заранее просчитать. И она опять решила действовать на удачу.

— Я не хотела его огорчать. Это кольцо как бы семейная реликвия. Он подарил его мне на свадьбу.

Фрэнк подумал: «Опять врет, просто без передышки».

Вслух же спросил:

— Вы уверены, что не перепутали дни, миссис Харрисон?

— Я не уверена, был ли это вторник или среда, когда я ходила к Грэхемам. На прошлой неделе.

— Но уверены, что на прошлой неделе?

— Совершенно уверена, — И что тогда вы и потеряли камень из кольца?

— Да.

— Миссис Харрисон, мисс Пим утверждает, что видела это кольцо на вашей правой руке, когда вы играли в бридж у Рэкитов, и тогда все камни были на месте. Она говорит, что она их сосчитала.

Элла Харрисон, не выдержав, сорвалась. Ее голос стал визгливым и свирепым.

— Значит, она нагло врет, эта идиотка! Каждый, у кого есть хоть капля ума, сразу видит, что она за штучка, она и ее сестрицы! Проклятые старые девы, ехидные балаболки, у которых нет других дел, кроме как собирать сплетни и впихивать их доверчивым простофилям, а те с удовольствием их глотают! Поставьте Лили Пим на свидетельское место, и посмотрим, что от этой гадюки останется, когда за нее возьмется адвокат! Попробуйте!

Теперь в ее речи прорывались даже непечатные выражения. Некоторые слова особенно шокировали инспектора Шарпа, поскольку вылетали из ротика леди, каковой он считал миссис Харрисон. В суде он назвал бы их непристойными, сейчас, в уме — грязными. Где она могла их набраться? Шарп терялся в догадках…

Фрэнк Эбботт ждал, когда она выдохнется. И вдруг увидел, что за ее спиной открылась дверь и вошел мистер Харрисон — невысокий мужчина с седеющими волосами и кротким терпеливым взглядом. Он спросил: «Что случилось?» — и Элла круто повернулась к нему.

— Меня оскорбляют, вот что случилось! Ничего себе порядочки — легавые вламываются в твой дом и оскорбляют как хотят! — Она снова повернулась к «легавым». — Может, теперь вы поутихнете в присутствии моего мужа, прекратите наскакивать на меня и обзывать лгуньей в моем собственном доме!

Джек Харрисон так и стоял на некотором расстоянии.

С достоинством, но несколько смущенно он спросил;

— Может, кто-нибудь объяснит мне, в чем дело?

Фрэнк объяснил — кратко и предельно спокойно. Смущение хозяина дома усилилось.

— Камень из кольца жены… в павильоне у Грэхемов?

Вы уверены, что это не ошибка? Она надевала это кольцо во вторник вечером, я сам видел. Тогда все камни были на месте.

Дурак, безмозглый дурак! Мгновение она не могла ни думать, ни говорить, ни двигаться.

— Вы в этом уверены? — спросил Фрэнк Эбботт.

Джек Харрисон сказал: «О да». Он, похоже, не блистал ни умом, ни сообразительностью. Он совсем растерялся.

Гнев жены и пугал, и озадачивал. Он успокоил себя тем, что просто изложит факты. Элла не могла уронить камень на прошлой неделе, потому что во вторник у Рэкитов на ней было это кольцо со всеми бриллиантами. Он так и сказал, повторил через силу, как будто его заставляли.

— О да, когда мы были у Рэкитов, все было в порядке.

Какое-то время мы играли и сидели за одним столом. Это красивое кольцо, и я на него с удовольствием поглядывал.

Камни из Голконды[2]. Их привез мой двоюродный дед и отдал в огранку. Камни один к одному, идеальной формы. Во вторник они все были на месте.

Элла шаг за шагом отступала. Она делала это чисто инстинктивно. В какой-то момент она скажет, сделает то, что надо. Момент еще не наступил. Она его дождется.

Она пятилась, пока не наткнулась на камин. На середине каминной полки стоял севрский[3] кувшин, а по сторонам от него — изящные фарфоровые статуэтки, восемнадцатый век: дама в кринолине, с напудренными волосами и кавалер в парчовом сюртуке и туфлях на красных каблуках. Она схватила даму за изящную шейку и метнула ее в Джека Харрисона.

Глава 30


Мистер Харрисон слегка присел. Фарфоровая дама в светло-зеленом платье с цветастой нижней юбкой шмякнулась о закрытую дверь, и осколки ее рассыпалась по паркетному полу. Голова закатилась под маленький позолоченный и довольно безвкусный стульчик. Элла с пылающим лицом стояла у камина, тяжело дыша. Все молчали, потом Фрэнк холодно и деловито произнес:

— Пожалуй, лучше на время прервать наш разговор и подождать, пока миссис Харрисон остынет. ;

— Да, так будет лучше, — подал голос Джек. — Если понадоблюсь, я у себя в кабинете. — Он развернулся и ушел.

Элла отошла от камина.

— Ну что ж, теперь можем и продолжить! — громко и властно сказала она.

Она была невероятно зла, но фарфор больше бить не собиралась. Там было еще что разбивать, но пока хватит.

Она подошла к одному из изящных стульев и оперлась руками о спинку.

— Вы… — она обернулась к Фрэнку, — вы спрашивали что хотели. А Теперь послушайте меня! У меня тоже есть что сказать!

— Вы желаете сделать заявление?

— Если хотите, называйте так! Я имею что сказать, а вы, если хотите, пишите.

Инспектор Шарп уселся, вынул блокнот и положил его на край стола, середина которого совсем недавно была украшена бриллиантом.

— Может, вам лучше сесть, миссис Харрисон? — предложил Фрэнк.

Она сверлила его злыми глазами.

— Нет уж, я постою! Это недолго! Поменяемся ролями — теперь я буду говорить, а вы слушать. Хватит идиотских вопросов, как будто вы комик-премьер, а я ваш подпевала.

Так учтите, мистер Веселый Полисмен, я в подпевалы не гожусь! И если вы думаете, что можете меня прищучить, то вам придется здорово попотеть, потому что у меня есть алиби! А вы, мистер Как-вас-там… Шарп, пишите свой поганый протокол!

С нее слетел весь внешний лоск. Теперь это была женщина, выросшая в доме пьяницы, языку она научилась, слушая скандалы отца с матерью, ребенком играла в сточной канаве, ногтями процарапывала себе путь в театр детской пантомимы, расталкивая всех локтями, а оттуда благодаря красивым ногам и звучному голосу пробилась в варьете. Она тогда ничего ни у кого не просила, не попросит и теперь у этих легавых. Она вопила во всю мощь своего голоса:

— Не знаю, чего вы хотели добиться своими наскоками, вытащить из меня, будто я была у Грэхемов во вторник вечером! Не была, нате вам, можете затолкать это в свою трубку и раскурить! А почему не была? Видите, теперь я. : спрашиваю! И вот вам ответ! Я не была у Грэхемов, потому что у меня была рыбка получше! А хотите знать, с кем я. жарила эту рыбку? С Николасом Кареем! Он вернулся сюда, когда часы били одиннадцать, и больше уже не уходил, будьте уверены! Он здесь был, он здесь остался, и мы оба не желали ничего другого. Джек завалился спать в десять, слуги ушли домой, так что нам никто не мешал, а нам только того и надо. Все, теперь вы знаете!

Фрэнк посмотрел на нее холодным изучающим взглядом. Какая часть того, что она наговорила, нацелена против Джека Харрисона? Какая-то — вне всякого сомнения, чтобы побольнее его ранить, унизить. Но главное — алиби, то самое, о котором предупреждала мисс Силвер. Ее собственное, а не Карея.

— Когда вас опрашивали раньше, вы утверждали, что в одиннадцать легли спать и не знаете, когда мистер Карей вернулся домой. Сейчас вы говорите, что он пришел в одиннадцать, и потом вы какое-то время были вместе.

Она отодвинулась, чтобы стукнуть каблучком.

— Кто же все выставляет на витрину?

— Вы хотите сказать, что правду говорите только тогда, когда она вас устраивает?

— Вы опять пытаетесь повернуть все так, будто я говорила то, чего я не говорила!

— Но вы сами признались, что сначала сказали одно, а потом другое относительно вечера вторника.

— Я считала, что это никого не касается. Тогда я так считала. Но раз уж вы пытаетесь мне что-то пришить, я должна позаботиться о том, чтобы вас не занесло не туда!..

Ники был со мной с одиннадцати и большую часть ночи.

До сих пор ни мне, ни ему было совсем ни к чему, чтобы это вышло наружу. Но вот как оно было на самом деле, и вам придется с этим смириться!

Теперь она пылала не от злости, а от торжества. Одним выстрелом убила двух зайцев. Раз у нее есть алиби, не смогут они доказать, что она была ночью во вторник у Грэхемов. Ну а если это алиби ударит Джека в самое больное место — так ему и надо, сам напросился, все рвался доложить этим ищейкам, что видел кольцо во вторник и все камни были на месте. Другой бы придержал язык, когда в доме полиция и пахнет обвинением в убийстве. Но только не Джек, ее придурочный муженек — о господи! Надо было ему вламываться со своей наблюдательностью: все камни, видите ли, были на месте! Ну что ж, захочет развода — получит! Катись колбаской!

Местный инспектор записал то, что она сказала, прочел ей, и она подписала. Оба ушли. Она слышала, как они прошли через холл к парадной двери. Слышала, как открыли ее и закрыли за собой.

Злость и удовлетворение постепенно затихали.

Глава 31


Николас Карей сидел в своем номере в отеле «Георг» за туалетным столиком, но вовсе не потому, что решил заняться туалетом. На столе стояло старомодное зеркало с ящичками по бокам — по два справа и слева и один в центре, для колец, брелоков или что там еще у вас есть, но сейчас все они были сдвинуты в сторону, чтобы освободилось место для пишущей машинки, на которой он выстукивал свою последнюю статью. Номер был обставлен громоздкой викторианской мебелью, единственное, что в нем заменили с тех времен, как «Георг» был придорожной корчмой, — это кровати: вместо угрюмого четырехместного чудовища тут стояли кровати с пружинными матрасами. Возможно, был заменен ковер, но даже сам мистер Пиквик не смог бы этого заметить, и дух мрачной респектабельности ничем не был нарушен.

Зазвонил телефон, Николас прошел между кроватями и снял трубку. Ему сказали, что его хочет видеть один джентльмен, мистер Эбботт. Он сказал: «Пропустите», — и, вернувшись к столику, взял два напечатанных листа и хмуро уставился на третий, который был сейчас в машинке.

Дадут ли ему закончить статью до того, как арестуют, захочет ли после этого «Джанитор» ее печатать?

Раздался стук. Вошел Фрэнк Эбботт, закрыл за собой дверь. Он был один, и его визит явно не был официальным.

Николас отложил листки.

— Мистер Эбботт? Вы это из соображений такта или…

— Думаю, незачем давать портье повод для свеженьких сплетен.

— Но вы же не просто заскочили поболтать?

— Не просто.

— Тогда давайте хотя бы сядем.

Он уступил Фрэнку кресло, а сам сел на кровать. Он ждал. Если инспектор полиции решит перейти границу, пусть сам пробивает лед.

Фрэнк откинулся в кресле, закинул ногу на ногу и небрежно сказал:

— Я решил, что полезно будет узнать, что вы думаете о показаниях миссис Трейл. Мисс Грэхем вам говорила о них?

— Да.

— Не хотите ли их прокомментировать? Конечно вы не обязаны, вы об этом знаете. Но все равно я должен был вас предупредить.

— Что все мои заявления могут быть приобщены к делу и использованы против меня? Ладно, пусть так. Насчет показаний миссис Трейл — я не был в павильоне в двадцать. минут двенадцатого во вторник. Я ушел, как только Алтея увела мать в дом.

— Вы настаиваете на этом?

— Это правда.

— Миссис Трейл слышала, как миссис Грэхем назвала ваше имя. Она готова повторить под присягой, что та сказала: «Как вы посмели, Николас Карей!»

Николас кивнул.

— Да, она такое говорила, когда вошла в павильон. Но во второй раз она не могла видеть, кто там. Все, что она могла видеть или слышать, — что там кто-то есть, и она тут же решила, что это я.

Фрэнк подумал: «Резонно. Может быть, и правда».

А вслух произнес:

— У нее в кармане пальто нашли фонарик.

Николас хохотнул. , — Это не довод! Если бы она пользовалась фонариком, он бы упал и откатился. Он не мог бы оказаться в кармане.

— Если только убийца не положил его туда.

— Господи, Эбботт, какие же нервы должны быть у этого типа?! Павильон стоит совсем близко к дороге, любой может проходить мимо — шла же миссис Трейл, — а миссис Грэхем кричала. Могли быть и другие вполне подозрительные звуки. И вы допускаете, что человек, который только что задушил ее, станет мешкать? Вы можете представить, как он рыщет в поисках фонаря, находит, засовывает его ей в карман… Я — нет. Кстати, если он это сделал, на фонаре есть отпечатки его пальцев, а если он их стер, то нет никаких отпечатков. Если же его положила сама миссис Грэхем, там ее отпечатки, и я полагаю, полиция это проверила.

Фрэнк кивнул.

— Очко в вашу пользу. Так и есть. Теперь вернемся к тому, что вы делали после того, как мисс Грэхем увела миссис Грэхем в дом. Куда вы двинулись — вверх, к вершине холма, или вниз?

— Вверх. Моей первой мыслью было вернуться в Гроув-Хилл-хаус. Это рядом, вы знаете, — вверх по Хилл-райз и за угол. Я дошел до угла и вдруг понял, что не хочу туда идти. Не имело смысла, потому что я все равно не смог бы заснуть. Я пошел вниз по Хилл-райз, перешел через Бельвью-роуд. Там между домами есть проход, его называют Нырок. Его не застраивали, потому что это самый короткий путь с горы туда, где раньше был луг и фермерские земли.

Я прошел его и повернул налево. Дальше не могу сказать определенно. За пять лет там столько всего понастроили.

Я не думал о том, куда иду. Набродившись, я решил, что пора подниматься. Пошел наугад вверх, полдороги не знал, где я. Потом услышал бой часов на церкви и понял, куда забрел. Я был примерно в десяти минутах ходьбы от Гроув-Хилл-хауса. Не могу сказать, во сколько я туда пришел. Но точно за полночь, потому что уличные фонари уже не горели. Я открыл своим ключом. На часы не посмотрел и не слышал, чтобы они били. Я устал, как собака. Даже свои ручные часы снимать не стал, только разделся и повалился на кровать. Хотите верьте, хотите нет, но это правда.

Что ж, может быть. Фрэнк Эбботт готов был поверить.

Голос Николаса Карея, сама манера речи были заряжены какой-то нервной энергией. Как будто у него была потребность все рассказать, и поскорее. Нет-нет, ни намека на агрессивность. Просто у него было что сказать, и он торопился это высказать. При этом у него был вид человека, который изо всех сил напрягает память, старается вспомнить все предельно точно.

Фрэнк Эбботт сказал:

— Ладно, значит, ваше заявление таково. Как я понимаю, вы готовы его написать и подписаться?

— Прямо сейчас. Если хотите, напечатаю.

Он сел за туалетный столик, придвинул к себе машинку, вставил чистый лист и начал печатать, очень быстро, чувствовался долгий опыт. Он переводил строку, не задерживаясь ни на одном слове. Закончив, вынул лист из машинки, достал из кармана ручку и поставил под текстом витиеватый росчерк. Потом вернулся на свое место на кровати, попутно вручив листок Фрэнку.

— Вот, это все, что я смог вспомнить.

Эбботт пробежался глазами по тексту. Великолепно, ни одной опечатки, слово в слово то, что он говорил. Похоже, Карей настойчиво вспоминал, что делал, уйдя из павильона, и результат этих усилий прочно отложился в памяти. Теперь уж он этого не забудет.

Николас сказал:

— Что-нибудь еще?

— Да. Вы дали показания о своих перемещениях ночью во вторник. Думаю, я должен вам сказать, что они совершенно не совпадают с другими показаниями.

Николас усмехнулся.

— Не собираюсь подлаживаться под то, что скажет кто-то другой.

— Миссис Харрисон утверждает, что вы пришли в одиннадцать.

— Миссис Харрисон ошибается.

— Боюсь, она так не считает. Она категорически утверждает, что вы вернулись в Гроув-Хилл-хаус в одиннадцать и провели с ней большую часть ночи.

Николас Карей вскинул тонкие черные брови.

— Очень неумно с ее стороны. Полагаю, она думает, что таким образом гарантирует мне алиби.

— Значит, это не правда?

— Разумеется. Я помолвлен с Алтеей Грэхем. Если бы не случилось всего этого кошмара, в среду мы бы уже поженились. Нелепая история!

Тут Фрэнк не мог с ним не согласиться. Николас продолжал, в сердцах повысив голос:

— Нелепая история, а она — нелепая женщина! Думаю, лучше вам сказать: она уже предлагала мне эту идею, и я ее отверг. Это полная чушь! Я вернулся уже заполночь. У меня был ключ, и я сразу прошел в свою комнату. Не встретил ни души. Бедняга Джек! Ему можно посочувствовать, что подцепил такое сокровище! Если она собирается всем рассказывать эту байку, ему будет очень больно, больнее не бывает. Он хороший парень, но ему иногда не хватает пороху, он не справится… Честно говорю вам, Эбботт, вся эта история — пустая болтовня.

— И вы настаиваете на своем заявлении?

— Категорически настаиваю.

Глава 32


Мисс Силвер была на чердаке «Лоджа». Дело в том, что перед ленчем позвонила миссис Джастис и спросила, как себя чувствует Алтея, и нельзя ли к ней зайти в два часа.

Отказать старой и доброй подруге, такой доброй и заботливой, было невозможно.

Мисс Силвер оставила их вдвоем и отправилась на чердак. Со вчерашнего дня ее преследовала мысль, что хорошо было бы покопаться в книгах, о которых говорила Алтея. Посмотреть, что там есть об истории Гроув-Хилла, но до сих пор ей не представлялось такой возможности.

Однако Луиза — чуткая женщина, мать, с ней можно спокойно оставить Алтею. Выразив сочувствие, она не станет мусолить подробности трагедии. Она уже сообщила мисс Силвер, что Софи прислала фотографии близнецов и что Алтее, вероятно, будет интересно их посмотреть. Так что мисс Силвер могла спокойно рыться в книгах мистера Грэхема.

Чердак был просторный и хорошо освещенный, книги не были связаны в пачки. После смерти мистера Грэхема сюда перенесли книжные шкафы, которые раньше загромождали столовую. Сам бы он очень рассердился на это, но вдова решила, что теперь может делать так, как ей удобнее. Большая часть книг находилась в двух шкафах, а те, что не уместились, стояли стопками на полу. Книги по истории, видимо, представляли для бывшего их хозяина наибольший интерес. Среди них были воспоминания восемнадцатого века на английском и французском языках — «Жизнь Сэмюэла Джонсона» Босуэлла[4] в старинном издании, альбом с прекрасными гравюрами соборов, случайный том из собрания «Древние аббатства и замки», «Романтика французской революции» Ленотра[5], обзор девятнадцатого века леди Шарлотты Бьюри, мемуары графини де Буань[6]. Все эти книги стояли на нижней полке одного шкафа. Мисс Силвер надеялась, что среди них попадутся и те, что она ищет, но надежды не оправдались, и поскольку она не знала ни названия, ни автора, задача ей предстояла нелегкая. Все, что она знала от Алтеи — что книги лежат на чердаке и что в одной из них говорится об истории Гроув-Хилл.

Она нашла то, что искала, во втором шкафу. Это был потрепанный том благочинного Томаса Дженкинсона, бывшего священника церкви Святого Иуды. Он оказался также автором работ: «Вывески старых гостиниц» и «Некоторые интересные эпитафии». Книга, которую мисс Силвер сняла с полки, называлась «Гроув-Хилл. Поместья аристократов и дворян. Характеристика семейств, живших здесь в XVIII веке», и на титульном листе значился 1810 год. Мисс Силвер пододвинула старый, но вполне удобный стул и погрузилась в чтение.

Благочинный Томас Дженкинсон имел склонность к многословию. У него было, как бы он сам это назвал. Пристрастие к Заглавным Буквам, и он явно упивался титулами Знати. На страницах мелькали персоны самого высокого ранга. Имелся раздел «Анекдоты», некоторые из коих были очень фривольными. Мисс Силвер была вынуждена признать, что многие из них недостойны внимания.

Она листала страницы минут двадцать, пока не наткнулась на имя Уоррен — мистер Генри Уоррен, богатый и щедрый пивовар. Далее она с интересом прочла, что этот джентльмен в 1749 году купил Имение Гроув-Хилл с рядом Доходных Ферм. Затем на самой вершине холма он построил для себя роскошный Особняк и дал ему название Гроув-Хилл-хаус[7]. О мистере Уоррене говорилось очень много — о его двух женитьбах, о девяти детях, ни один из которых не пережил его, о преумножавшемся богатстве. Здесь мистер Дженкинсон позволил себе немного поморализировать, и мисс Силвер пролистнула несколько страниц. Далее был описан «бунт Гордона», мистер Дженкинсон скорбел о Безумии Толпы и ужасном крахе Имения. Особняк мистера Уоррена был разграблен и сожжен, а мистер Уоррен был смертельно ранен куском обрушившейся стены.

Далее следовал абзац, кое-где подчеркнутый карандашом. Мисс Силвер внимательно прочла его. «Говорят, несчастный Джентльмен делал отчаянные попытки спасти наиболее ценные из Картин. Одна из этих попыток и довела его до трагической Кончины. Картины стоимостью в тысячи фунтов полностью погибли в Пожаре. Более повезло некому Столовому Сервизу и Драгоценностям его последней жены, которые в это время находились в доме. Среди Руин никаких Драгоценных Сервизов не обнаружено, и потому не исключено, что он сумел перенести его в безопасное место до того, как Рок пресек его Жизнь. Единственным живым его наследником был Младенец, и поиски не проводились. Возможно, Золотой Сервиз огромной ценности унесли Мятежники, но покойный м-р Д. Л., с которым я имел Случай побеседовать, впервые посетив этот Приход, убедил меня, что этого не могло быть. Ему было почти восемьдесят лет, но он был в ясном уме и хорошо помнил Безумства, творимые Мятежниками. У него был брат, врач, которого вызвали к несчастному м-ру Уоррену. Он сообщил м-ру Д. Л., что нашел м-ра Уоррена в критическом состоянии, но он был еще жив. Он сказал, что умирающий все время бормотал фразы вроде: „Золото спасено“ и „Я спас золото“. Врач спросил его: „Что вы с ним сделали?“ и „Где это золото?“ М-р Уоррен посмотрел непонимающим взглядом и пробормотал что-то нечленораздельное. Вскоре он впал в Беспамятство, из которого так и не вышел. М-р Д. Л, утверждал, что Истинность вышеизложенного легко проверить, поскольку при этой сцене присутствовало несколько человек, в том числе и молодая женщина, впоследствии вышедшая замуж в Йоркшир. Эта дама, м-с М-н, после многолетнего отсутствия вернулась уже вдовой и сейчас служит в моем приходе. Она подтвердила рассказ м-ра Д. Л., ныне покойного, даже повторила некоторые слова умирающего. Я смею оглашать их в книге, дабы не вызвать ложные надежды или Алчность у непорядочных людей».

На этом история кончалась. Благочинный Томас перешел к рассуждениям, касающимся родника на Долгом Лугу, отметив, что название оного — Воды Несчастья — весьма символично, ибо существует поверье, будто его поток каким-то образом возвещает приближение Национального Бедствия. Как ни любопытен был этот сюжет, мисс Силвер не стала на нем останавливаться. Она встала и с книгой подошла туда, где с потолка свисала голая электрическая лампочка. И сразу стал виден слабый след от карандашного грифеля между первой буквой "М" и последней "н" в той фамилии, которую Благочинный Томас Дженкинсон не стал полностью называть, и это была фамилия дамы, вышедшей замуж в Йоркшир, а после смерти супруга вернувшейся к нему в приход. Когда она поднесла бумагу к свету, у нее не осталось сомнений. Там действительно было написано имя, но кто его написал? Если Дженкинсон, то приписка была сделана более ста лет назад, если мистер Грэхем — не более двадцати. Буквы были почти не видны. Они выцвели от времени и сырости. Но они давали глазу какую-то зацепку для образа.

Мисс Силвер несколько раз отводила глаза, потом снова всматривалась. Ее уверенность росла. Написанные карандашом буквы между "М" и "н" действительно обозначали фамилию, и очень знакомую — Мартин.

Глава 33


На следующее утро, оставив Алтею в обществе Николаса Карея, мисс Силвер отправилась в центр города. Пройдя половину Хай-стрит, она свернула к конторе «Мартин и Стедман, агенты по недвижимости». Спросив мистера Мартина, она была препровождена в уютную комнату в задней части дома. День был теплый, и стеклянная дверь в сад, пылавший яркими осенними цветами, была распахнута.

Если возглас восхищения мисс Силвер и был данью светской любезности, то данью искренней. Алтея ее предупредила, что комплименты в адрес сада — верный путь к сердцу мистера Мэртина, но ее восхищение было абсолютно искренним. Георгины, хризантемы, поздние сорта роз, гвоздики, астры — они были ослепительны. Сердечным голосом мисс Силвер сказала:

— Какой чудесный сад!

Мистер Мартин улыбнулся. Ему эти слова были привычными, но не менее желанными от частого повторения.

В ходе короткого обмена мнениями о прелестях садоводства мисс Силвер с сожалением призналась, что она в этой области совершеннейший дилетант, потому что живет в городской квартире.

— А здесь сады один другого краше! Наверное, благодатная почва. Я живу у мисс Алтеи в «Лодже» на Бельвью-роуд.

Лицо Мартина приняло скорбное выражение.

— В таком случае скажите, как она? Я был крайне подавлен, узнав об этой трагедии. Мы ходили в одну церковь, и по дороге на работу я всегда прохожу мимо их дома.

Мисс Грэхем я знаю с детства. Я рад, что вы сейчас у нее.

По-моему, у нее нет родственников.

— Мне тоже так кажется. Я с удовольствием с ней побуду. Меня зовут мисс Мод Силвер. Мисс Грэхем говорила, что вы всегда были очень добры к ней.

Он со смущенным видом передвинул бумаги на столе.

— Я как мог старался ей помочь. Наверное, она вам рассказывала, что у меня есть клиент, который жаждет купить ее дом. Пока, наверное, едва ли мисс Грэхем в состоянии принять какое-то решение, но по чисто практическим соображениям ей лучше не затягивать с этим. Последнее предложение мистера Блаунта было очень заманчивым, но я не уверен, что он не передумает. Знаете, трагедия всегда самым пагубным образом отражается на стоимости дома, тем более убийство. Мистер Блаунт потому готов так расщедриться, что его жена, миссис Блаунт, — у нее вроде совсем никудышное здоровье, — она буквально влюбилась в «Лодж»! Хотя этой леди трудно угодить. Он не хочет жить далеко от Лондона, они осмотрели уже сотню домов в разных пригородах, но миссис Блаунт все отвергла. Говорит, он не поверил собственным ушам, когда она стала нахваливать «Лодж». «Попомните мое слово, мистер Мартин, — так он сказал, — если мне удастся предоставить ей дом, который ей по вкусу, переменится вся наша жизнь. Что мне нужно, так это мир и покой, и за это я заплачу любую цену, в пределах разумного». В сущности, если вдуматься, что может быть важнее, чем покой в доме?

Мисс Силвер с ним согласилась и спросила, обращался ли к нему клиент после смерти миссис Грэхем.

Мартин взял карандаш, будто бы собираясь писать, но положил его на стол.

— Увы, нет. Нет, не обращался. И это меня беспокоит. Видите ли, по словам мистера Блаунта, его супруга — чрезвычайно нервная особа, и она могла передумать. Нервные дамы, к сожалению, таковы: сегодня скажут одно, завтра другое. Но полагаю, мисс Грэхем не захочет оставаться в этом доме, особенно если верны слухи, что она выходит замуж. Я могу сказать, что все, кто ее знает, очень будут за нее рады. Я хорошо помню мистера Карея. Мы занимались продажей дома его тетки мисс Лестер — Гроув-Хилл-хаус. Сделка была семейная, но все должно быть оформлено как полагается. Мистер Харрисон, нынешний владелец дома, приходится мисс Лестер кузеном, однако юридические тонкости всегда лучше предоставить специалистам. До отъезда мисс Лестер мистер Карей сюда часто наведывался на каникулы. Они всегда были большими друзьями с мисс Грэхем.

Мисс Силвер тихонько покашляла.

— Они и теперь в дружеских, очень дружеских отношениях, но, видимо, сейчас не тот момент, чтобы объявлять о помолвке.

— Разумеется, я это очень хорошо понимаю. Но в отношении дома, учитывая сложившуюся ситуацию, полагаю, нужно быть реалистами. Если мистер Блаунт повторит свое предложение или намекнет, что готов его повторить, нужно немедленно соглашаться. Он называл весьма солидную сумму! Мисс Грэхем вряд ли может ожидать более выгодное предложение от другого претендента Даже если теперь мистер Блаунт предложит меньше, я думаю, ей следует хорошенько все взвесить.

Тут мисс Силвер, по-птичьи склонив голову набок, вдруг сказала:

— Признайтесь, вы опасаетесь, что цена понизится не столько из-за трагической смерти миссис Грэхем, которая могла повлиять на решение мистера Блаунта, сколько потому, что мистер Уорпл вышел из игры.

— Мистер Уорпл? — переспросил Мартин.

Мисс Силвер кивнула.

— Да. Мне довелось с ним встретиться, когда он приходил справиться о мисс Грэхем.

Мартин нахмурился. Каждый раз, когда всплывало имя Фреда Уорпла, он ждет неприятностей. Где Фред раздобыл столько денег, чтобы покупать дом выше его рыночной стоимости? Повезло на скачках, удачно поставил на аутсайдера — таков был бы ответ Фреда. Зачем ему дом в Гроув-Хилле, он там наверняка не приживется? Он от души надеялся, что Фред отступится. Мартин подозревал, что он может пойти на любую подлость, чтобы помешать его клиенту, мистеру Блаунту. Чем больше он думал об этой истории, тем меньше она ему нравилось. И тут мисс Силвер снова изрядно его удивила.

— Мистер Уорпл — ваш родственник, не так ли?

По опыту мистер Мартин уже знал, что лучше держаться от Фреда Уорпла подальше. Поэтому он воспользовался давно заготовленным на подобные случаи ответом.

— Он сын моей мачехи от первого брака. У него своя жизнь, я практически ничего о нем не знаю.

— Понятно. Мисс Грэхем говорила, что ваша семья имеет давние корни в Гроув-Хилле.

Мартин впервые улыбнулся.

— Эта контора была создана моим дедом, но мы и раньше были — связаны с Гроув-Хиллом.

Мисс Силвер просияла.

— Видимо, вы хорошо знаете историю этих мест? Мне попалась интересная книга на эту тему в «Лодже» — история окрестностей, написанная Благочинным Томасом Дженкинсоном.

— О да. У моего отца она тоже была, но я не знаю, куда она подевалась. Вещи часто куда-то исчезают. Забавно, не правда ли? Мачеха могла выбросить. Меня бы это не удивило, ничуть. Забавно, что вы заговорили об этой книге, я не вспоминал о ней много лет. Мистер Дженкинсон пишет довольно нудно, но вот его описание бунта Гордона…

Знаете, отец считал, что этот кусок довольно убедителен, ему про мятежи рассказывала бабушка. Она была из этих мест и вернулась сюда после того, как овдовела. Она помнила, как Гроув-Хилл-хаус сожгли мятежники. Она там кем-то работала, не знаю кем, и рассказывала отцу, как толпа ворвалась, и вскоре мистер Уоррен лишился жизни.

Чудовищное изуверство, к тому же уничтожили много ценных вещей. Как хорошо, что теперь ничего такого не происходит!

Они еще поговорили, и Мартин старательно уводил разговор в сторону от Уорпла. Ради этого он довольно долго рассказывал о том, как разрастался их городок. Сказал, что отец его помнил, как улица Хай-стрит была застроена лишь несколькими деревенскими лавчонками.

— Первые дома на Бельвью-роуд были построены в девяностых годах. В то время Лестеры начали распродавать старинное имение Гроув-Хилл. Видите ли, после мятежа дом был отстроен заново. Они оставили себе этот дом и сад, но большую часть парка продали под застройку. Земля все дорожала, наступил двадцатый век, появился Ллойд-Джордж[8] со своими законами о наследстве и налоге на землю, и большие имения начали приходить в упадок. Подумать только, когда-то налог составлял девятнадцать пенсов за фунт дохода! Такого мы уж больше никогда не увидим, верно?

Придерживаясь этой нейтральной темы, он проводил мисс Силвер к выходу, велел кланяться от него мисс Грэхем, и, уже собравшись вернуться назад, вдруг развернулся и кинулся за ней вдогонку.

— Мисс Силвер, прошу прощения, но возможно, вам будет интересно: вон там из автобуса выходит миссис Блаунт.

Глава 34


Мисс Силвер было очень интересно. Женщина, на которую Мартин указал как на миссис Блаунт, совершенно не соответствовала описанному им типажу вздорной особы, которая настолько подмяла мужа, что он готов тратить сумасшедшие деньги на ее прихоти. Миссис Блаунт выглядела совсем не такой. У нее был вид человека, потерявшего интерес ко всему на свете. Тусклые волосы, неухоженная кожа. Ее одежда была очень дорогой, но вид имела убогий: край юбки обтрепан, на воротнике пальто налипшие волосы, чулки плохо натянуты, туфли не чищены недели две. Но внимание мисс Силвер привлекло не только и не столько это, сколько ее лицо. На лице, прикрытом полями мягкой шляпы, были написаны потерянность и безнадежность. Так выглядит человек, у которого нет сил даже на эмоции и никаких надежд на избавление. Мисс Силвер имела большой жизненный опыт, она сталкивалась со страхом, видела людей, сломленных горем, страданием, чувством вины, но в миссис Блаунт было нечто иное — уныние и ужас.

Мисс Силвер медленно приблизилась к автобусной остановке. Пассажиры вышли и разошлись, а миссис Блаунт все стояла, как будто у нее иссякли силы. Она напоминала заводную игрушку, у которой кончился завод. Мисс Силвер подошла к ней и ласково сказала:

— Я вижу, вы нездешняя. Могу я вам помочь?

Миссис Блаунт посмотрела на нее невидящим взглядом.

Одно слово она все же уловила и как эхо отозвалась:

— Помочь…

Мисс Силвер положила руку ей на плечо.

— Мне кажется, вам нездоровится. Могу я вам чем-то помочь?

Невидящий взгляд прояснился. Пересохшие губы с трудом выговорили:

— Никто… не может… мне помочь.

У мисс Силвер сжалось сердце от жалости.

— Там на углу есть очень милое кафе. Если вы сможете туда дойти, мы могли бы выпить чаю или кофе. Чашка горячего чаю очень бодрит. — Держа миссис Блаунт под руку, она шагнула в сторону кафе.

Миссис Блаунт покорно семенила рядом. Она не качалась, не была ослабевшей, видимо, она была просто в шоке. В таком состоянии ей не стоит ходить по незнакомому городу. Ей лучше посидеть в затененном уголочке в кафе Сефтона и выпить хорошего чаю. Мисс Силвер ласково и твердо вела ее, не встречая сопротивления.

Было чуть больше двенадцати. Утренняя суета закончилась, а до ленча было еще далеко. Мисс Силвер заказала чайник чаю и провела миссис Блаунт в последний закуток у задней стены, поскольку четыре закутка, разгороженные веселыми зелеными занавесками, отделяли их закуток от того, где расположилась агрессивная дама, читавшая мораль своему приятелю, не смевшему прикоснуться к давно остывшему кофе. В это время мисс Силвер и не предполагала, какая это была удача, что их с миссис Блаунт никто не слышал.

Официантка принесла чай на зеленом подносе и удалилась. Миссис Блаунт откинулась на спинку плетеного стула. Глаза ее, полные отчаяния, смотрели в одну точку.

Мисс Силвер налила ей чаю и спросила, нужно ли добавить молоко и сахар.

Сжатые губы дрогнули. Она сказала: «Нет», потом «Да» и, наконец: «Все равно».

Мисс Силвер положила сахар, налила молоко и придвинула к ней чашку. Миссис Блаунт автоматически поднесла ее к губам, в несколько судорожных глотков выпила чай и поставила чашку на стол. Мисс Силвер снова наполнила ее. Все повторилось — механическое движение, судорожные глотки.

Когда была выпита вторая чашка, миссис Блаунт снова откинулась на спинку и закрыла глаза. Она полночи не спала. Не могла ничего проглотить за завтраком. Мистер Блаунт ушел рано, по каким-то делам. В половине двенадцатого она почувствовала, что больше не в силах сидеть в одиночестве в этих стенах, и вышла на улицу. Когда она подошла к углу, там как раз остановился автобус, она вошла, доехала до города, вышла со всеми пассажирами. А потом… потом она не имела понятия, что делать дальше.

Здесь, в кафе, после первого же глотка она поняла, как у нее пересохло в горле. Она жадно выпила всю чашку и после этого стала лучше понимать, где она и что происходит.

Открыв глаза, она сказала:

— Вы очень добры.

— Я подумала, что вам сделалось нехорошо и вам нельзя оставаться одной.

— Я… мне хорошо.

— Вы пережили какой-то шок.

— Да… кошмарный шок. Я не знаю, что мне делать.

— Я могла бы вам как-то помочь?

Миссис Блаунт покачала головой.

— Не думаю. Видите ли, он мой муж…

Мисс Силвер промолчала, и несчастная женщина через силу продолжила:

— Может быть, он меня убьет… не знаю. Если догадается, что я слышала, что он говорил. Наверняка убьет.

Думаю, я не против… я правда не против, Я не знаю, когда это случится и как он это сделает. Ужасно не знать — это действительно страшно. А так… мне незачем жить.

Мисс Силвер твердо возразила:

— У каждого человека всегда найдется для чего жить.

Миссис Блаунт медленно покачала головой.

— Но не у меня.

Мисс Силвер взяла ее руку, безвольно лежавшую на колене. Рука была холодная и вялая.

— У вас есть семья, родственники?

— Они не хотели, чтобы я выходила за него замуж. Говорили, что я об этом пожалею.

— Миссис Блаунт, почему вы так боитесь своего мужа?

Она выдернула руку и посмотрела на нее округлившимися от страха глазами.

— Я вас не знаю! Откуда вам известно, кто я?

— Я живу в «Лодже» у Алтеи Грэхем. Ваш муж хочет купить у нее дом. Мне просто случайно на вас показали.

Испуганный взгляд метнулся в сторону.

— Напрасно я вам сказала. Он не любит, когда я говорю о его делах.

— Почему вы его боитесь?

Миссис Блаунт вся напряглась.

— Мне незачем его бояться. Он очень добрый. Он покупает дом, потому что он мне очень нравится.

Мисс Силвер почувствовала острую жалость. Бедняжка повторяла затверженную наизусть фразу. Как хорошо выученный урок.

— Вам велели так говорить?

Миссис Блаунт посмотрела на нее, и вдруг что-то в ней надломилось: плоское круглое лицо сморщилось, задрожало, она закрыла его руками и заговорила прерывистым шепотом:

— О, я не могу сюда переехать, не могу здесь жить, не могу, не могу! Пусть лучше он меня убьет!

Мисс Силвер тревожно огляделась. Агрессивная дама и ее покорный друг ушли. Никто не мог их слышать, а миссис Блаунт, по счастью, сидела спиной к прилавку. Она наклонилась к ней и сказала:

— Может быть, у вас немного разыгралась фантазия? Ну зачем вашему мужу так жестоко с вами поступать? На это должна быть веская причина.

Миссис Блаунт уронила руки на колени. По ее лицу ручьем катились слезы. Она прошептала:

— О, причина есть, и достаточно веская, и причина, и возможность. Он всегда велит мне держаться подальше от его дел, и для этого тоже есть причина. Я всегда знала, что это неспроста, и мне лучше и правда держаться подальше, и я так и делала. Но прошлой ночью, только прошлой ночью… — Она захлебнулась рыданиями и полезла за платком.

— Что случилось прошлой ночью?

Сквозь складки большого клетчатого платка донеслись слова вперемежку со всхлипами:

— Я не виновата… что он разговаривал во сне… но он меня за это убьет. Лучше бы мне умереть до того, как он это Сделает. О господи, дай мне умереть! А он меня убьет, это верно как смерть — если узнает, что он говорил!

Очень спокойным голосом мисс Силвер спросила:

— Миссис Блаунт, как же он может узнать?

Миссис Блаунт недоуменно на нее посмотрела.

— Он может все, — пробормотала она.

Глава 35


Обдумывая их разговор, мисс Силвер чувствовала неудовлетворенность. Он дал много пищи для размышлений, вызвал всякие подозрения по поводу прошлого и беспокойство за будущее, но не дал ни одного ответа, которого требовали все эти ее размышления и подозрения. Выплакавшись, миссис Блаунт сразу взяла себя в руки и больше ничего не сказала. Подобно многим забитым людям, она была в ужасе даже от того, что посмела проговориться кому-то о своих страхах. А когда мисс Силвер сказала, что Сиду неоткуда узнать, что он во сне кричал и что-то говорил… Тут ее мысль испуганно отскочила прочь, скорее прочь от того, что он говорил…

Чай тогда действительно очень ее взбодрил. На пустой желудок все кажется страшнее. Надо было ей все-таки съесть завтрак, но кусок не лез в горло. Она села на обратный автобус и вышла возле гостевого дома мисс Мэдисон. Он стоял на середине склона. Как раз в это время принесли ленч: вкусное тушеное мясо с яблоками — мама часто его готовила — и яблочный пирог. Здесь его называют тортом, но это чепуха. Торт — это открытый пирог с начинкой из фруктов или варенья, сверху может быть решетка из полосок теста, но когда начинка — яблоки или сливы, да что угодно — полностью закрыта, то это пирог. Ее мать родом с севера, и там все всегда правильно называют.

Съев кусок пирога, она поднялась в свою комнату, прилегла на кровать и заснула. Сон был неспокойный, полный кошмаров. В одном из них Сид разозлился на нее за то, что она испекла пирог, а середина оказалась непропеченной. Он взял лопаточку для пирога, швырнул на ее тарелку, тарелка разбилась, и острый осколок порезал ей щеку, будто нож, и кровь хлынула на платье, и она поняла, что сейчас умрет. Но в этот момент она вдруг оказалась в темной пещере, извилистой, с поворотами. Она не видела, куда идет, но сзади все время слышала шаги. Она побежала, но шаги не отставали.

Это были шаги Сида, и это его голос окликнул ее, приказывая остановиться, но она знала, что если остановится, то он ее убьет, и она знала как. Две сильные руки сдавят ей горло, и она задохнется, И вот пальцы уже коснулись ее шеи… Она закричала и… проснулась от своего крика.

Мистер Блаунт захлопнул дверь и рукой зажал ей рот.

— Ты что, ненормальная! — свирепым шепотом рявкнул он. — Хочешь, чтобы все подумали, что я тут тебя убиваю?

Она оттолкнула его руку.

— О! — она зарыдала. — Мне приснился плохой сон.

— Переела за ленчем, вот и снится всякая дрянь! Что же тебе приснилось?

— За мной кто-то гнался.

Он стоял над ней, хмуря брови. Сейчас никто бы не узнал & нем доброго компанейского малого. Потом он вдруг отвернулся.

— Вставай! Мне надо с тобой поговорить.

Она спала не раздеваясь, только расстегнула крючки корсета и накрылась покрывалом. Она встала, расправила чуть сбившееся одеяло, застелила его розовым покрывалом.

Когда она закончила, он отошел от окна, где стоял, барабаня по стеклу, и положил руку ей на плечо.

— Так что было прошлой ночью?

Вот он, самый ужасный вопрос. Она побледнела от страха.

— Прошлой ночью?

Сид сквозь зубы выругался.

— Отвечай же! Как только я вошел, ко мне подошла мисс Мэдисон. Мы с ней очень мило поболтали, но подошла она ко мне по одной-единственной причине: у нас был какой-то шум, из-за которого проснулись две наши соседки — миссис Доил и мисс… как-ее-там.

— Мисс Моксон.

— Плевать мне на то, как ее зовут — я хочу знать, что они слышали! Мисс Мэдисон я честно сказал, что спал всю ночь как убитый, что если кто и шумел, так это ты. А с тобой это кто-нибудь обсуждал?

— Нет, Сид.

— Ты уверена?

— Я не выходила к завтраку.

— Завтрак в постель! Они дерут за это немалые деньги!

— Я не завтракала, я пила кофе в городе.

— За ленчем с тобой никто не говорил?

Он смотрел на нее в упор, и она не могла отвести глаз.

— Только мисс Моксон.

— Она сказала, что ее потревожили?

— Что-то в этом роде.

Он прорычал:

— Говори, что она тебе сказала, или я это из тебя вырежу!

Нож — вот он, нож из ее кошмара. Он полез за ним в карман.

— О господи, только не ножом! — эти слова вырвались у нее инстинктивно. — Она только сказала, что кто-то кричал и разбудил ее.

— Что ты ей сказала?

Она никогда не умела лгать. Трудно что-то придумывать, когда тебе с детства внушали, что обманывать грешно. Она беспомощно смотрела на него.

— Что ты ей сказала?

— Я… сказала… что это ты… что ты кричал.

Он обхватил и второе ее плечо, приблизил вплотную лицо и еле слышно выругался. Если бы кто-то оказался у их двери, он бы ничего не услышал, но она слышала все. Ей приходилось слушать. Вся тирада сводилась к вопросу:

— Ты сказала, что это кричал я?

Ее тошнило от страха. Нечего было и пробовать отпираться. Она выдавила из себя:

— Она и так знала.

Он оттолкнул ее. Наверное, боялся, что его руки, его сильные руки, вдруг вцепятся… Не может же он убить ее в Розовой комнате мисс Мэдисон. Он отошел как можно дальше и обернулся.

— Ты сказала, что я кричал. Я действительно кричал?

— Да, Сид. Во сне.

— Просто кричал или что-то говорил?

— Ты… просто кричал.

— Если ты будешь врать, я перережу тебе горло! — Он шагнул вперед.

— Нет-нет, я не буду, я все расскажу.

— Что я говорил?

Он не отстанет, пока она не скажет правду. У нее не было сил что-то скрывать. Она сказала ему, что он говорил. Как только эти слова были произнесены, она поняла, что натворила. Она попыталась его успокоить.

— Она не слышала, что ты сказал. Только крик. Никто не слышал, кроме меня.

Он ровным, тихим голосом сказал:

— Никто не слышал, кроме тебя? Но ты слышала, ты сама только что сказала. И скольким ты успела все разболтать?

— Никому… никому.

— Вот и помалкивай! Слышишь? А теперь живо собирайся! Мы уезжаем, сейчас, как только соберемся!

— Куда… куда мы уезжаем?

— Узнаешь, когда приедем, — пробурчал он и стал вытаскивать вещи из комода и швырять в чемодан.

Глава 36


Мисс Силвер отложила на минутку вязанье и сказала:

— Кажется, я рассказала тебе все, ничего не запамятовала. Что ты думаешь об этом?

Фрэнк Эбботт ответил не сразу. Какое-то время он пристально смотрел на нее. Такую сосредоточенную и серьезную, с почти законченным жилетиком на коленях. Он знал, прекрасно знал, что пересказ разговора с миссис Блаунт был предельно точен. Так он и ей сказал, добавив:

— Возможно, объяснение всему этому самое простое и самое логичное.

— И какое, Фрэнк?

— Она ненормальная.

Мисс Силвер снова принялась вязать.

— Мне так не показалось.

— И это личное впечатление сказалось на вашей оценке ее поведения.

Она тихонько покашляла.

— Поведение человека — это внешний фактор и при этом отражение внутреннего состояния. Миссис Блаунт была очень напугана.

— Она могла бояться без особых причин.

— По-моему, она пережила какой-то шок, — Что ж, вы ее видели, я — нет. Но знаете, это очень смахивает на манию преследования. «Может быть, он меня убьет, если догадается, что я слышала . Наверняка убьет», — звучит именно так, знаете ли.

Мисс Силвер покачала головой.

— Для меня это звучит так: бедная женщина случайно услышала то, что привело ее в ужас. Муж разговаривал во сне. Она не сказала, что именно он говорил, но это привело ее в шок. В таком состоянии сдерживающие центры прекращают работать, поэтому она и высказала то, что у нее на уме. Я чувствую, что только огромный шок мог довести ее до подобной крайности. Блаунты сейчас живут в гостевом доме. То, что привело ее в шок, должно было случиться ночью, потому что муж ее говорил во сне. Думаю, она так и не заснула и утром ничего не стала есть. А из дома она вышла потому, что просто не могла там оставаться. Так мне кажется. Я с ней заговорила, когда она с потерянным видом стояла на автобусной остановке и явно не представляла, что делать дальше. Очень хорошо, что ты зашел, мне нужно было срочно с тобой увидеться. Я уверена, что миссис Блаунт угрожает серьезная опасность.

Еще вчера он бы все перевел в шутку. Сейчас у него не было ни малейшего желания отнестись к положению миссис Блаунт легкомысленно. Он сказал:

— Вы спрашивали, не сможем ли мы что-нибудь накопать про Блаунта и Уорпла…

Она подняла на него глаза:

— Да?

— Так вот, немного, но кое-что нашлось. Уорпл еще тот фрукт, если не гнилой, то с червоточинкой. Другими словами, если он не преступник, то был связан со всяким сбродом. В настоящий момент он набит деньгами, его собственное тому объяснение: удачно поставил на лошадь-аутсайдера, но он не приводит деталей — когда, где, как.

Считает себя покорителем дамских сердец. Называет себя «посредником». Язык у него длиной с вашу руку.

За это сравнение мисс Силвер кинула на него неодобрительный взгляд.

— А мистер Блаунт?

— О, у Блаунта довольно солидная база. Его отец был владельцем комиссионного магазина на Эдвард-роуд. Сам Блаунт был, можно сказать, перекати-поле. Потом занялся бизнесом и решил осесть. У миссис Блаунт были свои деньги. Ее родня не хотела, чтобы она выходила за него.

Была ссора, и с тех пор они не разговаривают. Родители умерли, а братья и сестры не хотели выпускать деньги из семьи. Она была уже в возрасте, и они рассчитывали на ее долю. О Блаунте ходили всякие разговоры. Он куда-то ненадолго уезжал, а когда вернулся, вид у нее стал какой-то испуганный. Уорпл и Блаунт были одно время приятелями. Вот такой отчет. Не за что уцепиться. Сдается мне, что оба они — темные лошадки. По разным свидетельствам создается впечатление, что Блаунта опасно раздражать. Он уже был женат, и его жена попала под поезд. То ли несчастный случай, то ли самоубийство. И вроде бы он в это время был далеко от места события.

— И вроде бы, Фрэнк?

— Я слышал, семья теперешней миссис Блаунт строит клеветнические измышления, но итог таков: что бы там ни произошло, никто не смог ничего доказать.

— Довольно странное отношение, если до несчастного случая не было претензий к его характеру. К нему перешли деньги жены?

Фрэнк вскинул бровь.

— Да, мэм, это одно из тех обстоятельств, которые порождают нехорошие слухи.

— Одно из?

Он остановил на ней невозмутимый холодный взгляд.

— Складывается впечатление, что семья Блаунт очень уж подвержена несчастным случаям.

— Были и другие?

— Отец Блаунта свернул себе шею, упав ночью с лестницы в своем магазине. Он оставался в доме один, а когда утром его нашли, он был уже мертв. Сын до этого уехал на работу в Суссекс.

— Тогда почему об этом говорят?

— О, просто из вредности. Он действительно уехал в Суссекс, у него там действительно была работа, но как утверждают некоторые особо вредные болтуны, у него был мотоцикл, и он мог сгонять туда, сделать что задумал, вернуться обратно в Суссекс и успеть на работу. Думаю, при желании он мог бы так сделать. Он получил выгодный бизнес и деньги старика.

Мисс Силвер задумчиво произнесла:

— Два несчастных случая, и оба выгодны Блаунту. И ты считаешь, что нынешней миссис Блаунт нечего бояться?

У нее тоже есть свои деньги. Прошлой ночью он говорил во сне. То, что она услышала, привело ее в состояние шока.

Видимо, сказано было нечто очень пугающее, иначе она не была бы так подавлена. По-моему, это связано со смертью миссис Грэхем.

— Мэм, дорогая моя!

Она пристально на него посмотрела.

— Можешь не говорить мне, что нет никаких тому доказательств. Миссис Блаунт не способна выступить свидетельницей в суде, к тому же ни один суд не примет всерьез слова, которые бормочет спящий человек. Но давай рассмотрим характер и поведение мистера Блаунта. Его отец и первая жена погибли, и это принесло ему выгоду. Он во второй раз женился на женщине, имеющей деньги. Он привозит ее сюда и начинает уговаривать миссис Грэхем продать дом.

Потом появляется мистер Уорпл. Они состязаются в цене, пока не достигают абсурдной суммы в семь тысяч фунтов, после чего мистер Уорпл отказывается от своих притязаний, но продолжает оказывать знаки внимания мисс Грэхем. Не знаю, как ты оцениваешь эту ситуацию, но учитывая то, что Блаунт и Уорпл какое-то время были в очень дружеских отношениях — это твои слова, — вполне можно допустить, что они сговорились и действуют сообща. Это им выгоднее.

Независимо от того, что они там в «Лодже» хотят найти.

Он слушал ее очень внимательно.

— Что они хотят найти, что вы имеете в виду?

— По-моему, их объяснения очень неубедительны. Мистер Блаунт не тот человек, чтобы тратить огромные деньги на прихоти жены. А мистер Уорпл не производит впечатление сентиментального человека, который из-за привязанности к семье и старым местам готов пожертвовать огромной суммой на не нужный ему, в сущности, особняк.

— Так вы думаете, что он согласился делить «Лодж» с Блаунтами?

Она задумчиво измерила пальцами готовую спинку жилета.

— Нет, не думаю. Я уверена, что никто из них не собирается жить в «Лодже».

— Потратить семь тысяч на дом, в котором не собираешься жить?

— Раз мистер Блаунт готов расстаться с семью тысячами, значит, он надеется извлечь из покупки выгоду. Если Влаунт и Уорпл пришли к соглашению, то они разделят стоимость пополам, и каждый внесет свою долю. Видимо, и прибыль они поделят между собой. А раз с конкуренцией покончено, они могут значительно понизить заявленную цену. Не далее как сегодня агент по жилью мистер Мартин сообщил мне, что произошедшая в доме трагедия серьезно отразится на стоимости дома.

— Но ведь это вполне резонный довод! Вернемся к исходному пункту. Каким образом Блаунт сумеет извлечь прибыль из обычного загородного дома, за который он едва не выложил семь тысяч? А ведь он был готов их выложить, когда они с Уорплом копали друг под друга. От перепродажи он ничего бы не выгадал, это очевидно. И что же, по-вашему, он стал делать?

— Думаю, он стал бы копать в саду, — сказала мисс Силвер, деликатно покашляв.

Глава 37


Фрэнка Эбботта нелегко было вывести из себя, но он так и подскочил на стуле.

— Что?!

Мисс Силвер укоризненно на него посмотрела и повторила:

— Думаю, он стал бы копать в саду.

— Ох мэм, дорогая вы моя!

— Или в павильоне. Да, скорее всего, в павильоне.

Она отложила почти законченный жилетик и вынула из своей сумочки для рукоделия книгу Благочинного Томаса Дженкинсона. Между страницами белела аккуратная закладка на главе о Гроув-Хилле. Раскрыв книгу, она передала ее Фрэнку, указав абзац, где говорилось о бунтах Гордона. Читая, он сам дойдет до строчки, подчеркнутой карандашом, и она вновь обратилась к вязанию. Она сразу поняла, когда Фрэнк дочитал до того места, где описана гибель несчастного Уоррена. На словах врача, брата мистера Д. Л., Фрэнк страдальчески поднял бесцветные брови, но молча дочитал до конца. Тогда, и только тогда он заговорил, начав с цитаты:

— "Умирающий постоянно бормотал фразы вроде: «Золото спасено» и «Я спас золото». Как я полагаю, в этом вся соль, а золото, видимо, тот золотой сервиз, о котором сказано, что он был невероятно ценным. Все это очень любопытно, мэм, но очень зыбко. Откуда у вас эта книга?

— Алтея сказала, что ее отец интересовался ранней историей Гроув-Хилла. Речь зашла о бунтах Гордона, и она сказала, что на чердаке лежат книги отца и что в одной из них написано про такой мятеж. Когда у меня выдалось время, я решила ее поискать и в конце концов нашла.

— Теперь я понимаю, как вы узнали о последних минутах несчастного Уоррена, но как об этом могли узнать Блаунт и Уорпл?

— Мой дорогой Фрэнк, мистер Уорпл — пасынок старого мистера Мартина, чей родной сын теперь возглавляет семейное агентство по недвижимости в Гроув-Хилле. Сегодня в разговоре со мной он сказал, что эту фирму основал его дед и что отец его интересовался историей этих мест, и у них дома тоже был экземпляр книги Дженкинсона. Это означает, что мистер Уорпл имел к ней доступ. Эти сведения о золоте могли поразить его воображение. Мы не знаем, почему он об этом вспомнил, почему рассказал про свои отроческие фантазии мистеру Блаунту, но…

Фрэнк небрежно положил открытую книгу на обеденный стол.

— Знаете, я вовсе не отрицаю, что в этом что-то есть.

Вы нашли одну зацепку, а у меня есть и другая. Хотите знать, чем занимался Блаунт кроме комиссионного магазина и всяких делишек с жуликами? Его ремесло может иметь самое непосредственное отношение к тому, о чем вы говорите.

— У него есть ремесло?

— Представьте, можно сказать, даже переданное по наследству.

— Мой дорогой Фрэнк!

— Так вот. Его мать была родом из Суссекса, из маленькой деревушки под названием Клит. Очевидно, Блаунт проводил много времени со своим дедом, который был потомственным — кем бы вы думали? Угадайте с трех раз.

Мисс Силвер улыбнулась.

— Лучше скажи.

— Лозоходцем. Не смею даже предположить, что вы не знаете, кто они такие.

— Водоискатели? — задумчиво сказала мисс Силвер.

Он кивнул.

— Дед Пардью был большим специалистом по этой части. Он разъезжал по всему Суссексу. Те, у кого пересох колодец, тут же призывали его, и он указывал, где копать другой. Или задумали построить себе жилище, он приходит и говорит, есть ли здесь поблизости источник воды. Он был в своем роде знаменитость и обучил своему искусству внука. Мы узнали об этом у жителей Суссекса. Говорят, Блаунт оказался талантливым учеником и почти достиг уровня деда. Он на этом неплохо зарабатывает, и его и сейчас иногда вызывают.

Мисс Силвер задумчиво произнесла:

— Это ведь считается деревенским предрассудком. Насколько мне известно, они пользуются раздвоенным прутиком, предпочтительно из орешника. Считается, что, если под каким-то местом есть вода, прут резко наклонится.

— Не просто считается, но так оно и есть! Мой кузен Чарлз Монтегю получил в наследство поместье и передал его Национальному концерну. Себе оставил небольшой участок, чтобы построить коттедж. Разумеется, для дома нужна была вода, и спи вызвали лозоходца. Чарлз спросил, не желаю ли я посмотреть на представление, и я приехал. Парень этот минут двадцать ходил по кругу, но ничего не нашел. Мы перешли на другое место, и его прутик стал подергиваться;. Парень продолжал ходить, держа его перед собой, и вдруг эта его лоза так начала крутиться и наклоняться, что он еле ее удержал. Он показал, где копать, и они нашли богатейшую водную жилу на глубине тридцать метров.

— Да-да, — чуть нетерпеливо сказала мисс Силвер. — Умоляю тебя, продолжай.

— Хороший лозоходец может отыскать не только воду.

— Мне тоже так кажется.

— Некоторые утверждают, что они могут обнаруживать металлы. Однажды в тысяча девятьсот двадцать втором году деда Блаунта пригласила полиция. У некоего Майклхэма украли невероятно ценное блюдо, и возникло подозрение, что воры его закопали. Старина нашел его и получил большое вознаграждение. Но не спрашивайте меня, лоза ему помогала или он просто знал то, чего не знала полиция…

Деревенский люд часто знает куда больше, чем они.

Мисс Силвер сложила руки на розовом жилетике Тины.

— Я не думаю, что мистер Блаунт искал в саду миссис Грэхем воду, возможно, он хотел убедиться, что мистер Уоррен спрятал золотой сервиз в павильоне или где-то поблизости. Ты обратил внимание на то, что Дженкинсон ссылается на молодую женщину, присутствовавшую при последних минутах Уоррена? Она тоже могла слышать слова о спасенном золоте. Я бы хотела, чтобы ты вернулся к этому пассажу.

Фрэнк пробежался глазами по странице:

— "Молодая женщина, впоследствии вышедшая замуж в Йоркшир. — Он продолжал читать вслух:

— Эта дама, м-с М-н, после многолетнего отсутствия вернулась уже вдовой и сейчас служит в моем приходе. Она подтвердила рассказ м-ра Д. Л., ныне покойного, даже повторила некоторые слова умирающего. Я смею оглашать их в книге, дабы не вызвать ложные надежды или Алчность у непорядочных людей".

Дочитав до конца, он поднял на нее глаза.

— Миссис М-н?

— Поднеси книгу к свету, и ты увидишь, что недостающие буквы вписаны карандашом.

Он послушался и воскликнул:

— Что вы хотите этим сказать? Мне кажется — Мартин!

— В нашем разговоре мистер Мартин упомянул, что бабушка его отца служила в Гроув-Хилл-хаусе в ту пору, когда его подожгли мятежники. Она ему рассказывала, как ворвалась толпа и как умирал мистер Уоррен. Ты не думаешь, что она могла рассказать ему не только про это, и кое-какие подробности запали в душу его пасынка? Я думаю, что-то такое было, если на сцене появились Уорпл и Блаунт. Уорпл знал историю о закопанном сокровище. Блаунт был уверен, что сумеет найти место клада. Вот тебе и причина их странного сотрудничества. Но мистер Блаунт решил надуть партнера. Он приезжает первым и пытается купить «Лодж».

Мистер Уорпл приезжает за ним следом. Видимо, была серьезная ссора, и некоторое время они сражались друг против друга, но потом решили объединить усилия. Мистер Уорпл как бы выбывает из игры, и тут вдруг, представьте, кто-то убивает миссис Грэхем.

Фрэнк засмеялся.

— Гениальная, захватывающая сказка, но ведь ничего нельзя доказать! Тут бессильна даже ваша гениальность — вы не в силах обнаружить причину убийства миссис Грэхем!

Она покачала головой.

— Конечно, оно было неумышленным. Среди трех, можно даже сказать, четырех подозреваемых только против двоих имеются некоторые свидетельства. Против мистера Карея — утверждение миссис Трейл, слышавшей, как миссис Грэхем воскликнула «Как вы посмели, Николас Карей!» как раз в то время, когда могло произойти убийство. Но сам подозреваемый говорит, что был совсем в другом месте. Если это так, то миссис Грэхем снова выходила в сад уже после того, как дочь увела ее домой. Вполне вероятно, что она приняла пробравшегося в павильон человека за Николаса Карея. Второй подозреваемый — миссис Харрисон. В семь часов вечера во вторник ее бриллиантовое кольцо было в полном порядке. Но на следующий день — в десять утра — в нем уже не хватало одного камня. Миссис Грэхем была убита в этом промежутке времени. Позже потерянный камень был найден в щели под порогом павильона, и миссис Харрисон тут же сообщает припасенное ею весьма пикантное алиби в ночь со вторника на среду. Мистера Уорпла я бы тоже вписала в список подозреваемых, но реально ничто не связывает его с преступлением, и в обоих случаях трудно представить, что могло привести их в павильон в такой час, разве что у них было назначено свидание на этом месте.

Фрэнк засмеялся.

— Несколько притянуто, вы не находите?

— Возможно. И мотив для убийства слабоват. Чего нельзя сказать про мистера Блаунта. У него могла возникнуть серьезная причина разделаться с миссис Грэхем, заставить ее замолчать. Ему необходимо было обследовать павильон. Когда он приходил осматривать дом, он, разумеется, выходил в сад, но наверняка в сопровождении мисс Грэхем. Я не знаю, какой длины бывает прутик, можно ли пронести его незаметно, но человек, который собирается вбухать огромные деньги в подобный проект, сначала проведет все необходимые испытания, и самым тщательным образом.

— Значит, Блаунт отправился в павильон, чтобы помахать своим прутиком и убедиться, что золото где-то там?

— Это только предположение, но он мог пойти туда именно с этой целью.

— И что дальше?

— Он знал, что в «Лодже» рано ложатся спать. Но он не мог знать, что в ту ночь у мистера Карея и мисс Грэхем в павильоне было назначено свидание, которое было столь драматично прервано миссис Грэхем. Из-за этого последовавшего скандала она не могла потом уснуть. Я думаю, он пользовался фонариком — конечно с величайшими предосторожностями, — и она могла увидеть свет из окна ванной.

Безусловно, что-то заставило ее выйти из дому, причем в страшной спешке. Она добирается до павильона и окликает мистера Карея. Можешь себе представить, что почувствовал Блаунт, его панику? Он хватает ее за горло, видимо, чтобы заставить ее умолкнуть. Ну а что было дальше, нам известно.

Фрэнк кивнул.

— Хорошая сказочка, и очень убедительная! Но ни единого, хоть самого завалящего доказательства, которое можно было бы представить суду! Ну а Карей… что ж, я думаю, его вызовут и отпустят, правда, тут важно, кто будет вести защиту и какое впечатление он произведет на присяжных.

— А если бы ты был среди присяжных, как бы ты голосовал?

Он засмеялся.

— Ну мало ли что я скажу, дело не во мне!

Она настойчиво повторила:

— И все же я бы хотела, чтобы ты мне сказал.

— Ладно, строго между нами: я думаю, Карей тут ни при чем. Судя по тому, что я слышал о миссис Грэхем, тещей она была бы отвратительной, но это совсем не причина, чтобы ее убить, — сплошная потом морока, и вообще ни к чему. В любом случае, он собирался жениться, и если миссис Грэхем разок застукала его в павильоне, то он уж как-нибудь пережил бы, если бы она наткнулась на него во второй раз.

Фрэнк заслужил одобрительный взгляд мисс Силвер.

— Именно так подумала и я. Но вернемся к Блаунтам.

Меня чрезвычайно беспокоит ее положение. Если он сильно нервничает из-за того, что она могла услышать, всякое может случиться… В таком состоянии с кем угодно в любой момент может произойти несчастье или… самоубийство.

И никто не сможет доказать, что это совсем не тот случай, когда женщина с расшатанными нервами не сумела совладать с непосильным бременем, свалившимся на ее плечи. Конечно, пока она здесь, в гостевом доме, где полно людей…

Фрэнк перебил ее.

— Они уехали. Я заскочил туда по пути к вам, но они уехали. Неожиданно, без предупреждения. Мисс Мэдисон страшно расстроена и даже обрадовалась возможности выговориться, выплеснуть обиду. Две ее гостьи были ночью напуганы криком Блаунта во сне. Она сказала, что когда он пришел днем, она упомянула об этом, но он ничего не ответил, однако вскоре спустился вниз, сказал, что его срочно вызывают, заказал такси, оплатил счет и уехал, чтобы успеть на поезд в четыре тридцать. Она, по-моему, решила, что он крепко обиделся.

Мисс Силвер мрачно спросила:

— А насчет миссис Блаунт она что-нибудь говорила?

— Сказала, что в таком состоянии ей тяжеловато будет перенести дорогу.

Глава 38


Блаунты ехали на поезде, который останавливался на каждой станции, и всякий раз в него заходили и выходили толпы людей. Иногда купе было так набито, что миссис Блаунту было трудно дышать. Утро было холодное, но днем выглянуло солнце, и воздух стал влажным. Большинство пассажиров были тепло одеты, но никто не хотел открывать окно.

Воздух был спертым от запаха нафталина, от табачного дыма и распаренных тел. Миссис Блаунт закрыла глаза, чтобы не видеть какое все вокруг размытое, как все куда-то плывет.

Ей было невдомек, как ужасно она выглядит — бледные веки, темные круги вокруг глаз, словно синяки. Голова ее была откинута, губы побелели, и казалось, что она уже никогда не сможет открыть глаза. Сидевший напротив нее мистер Блаунт кипел от злости. Что она хочет показать своим страдальческим видом? Почему не ведет себя так, как другие женщины в купе? Одна читает тот дрянной журнальчик, который так обожает и Милли. Другая сосет леденцы, а сухопарая жилистая женщина в очках увлеченно спорит с соседом. Он нагнулся к Милли и тронул ее колено.

— Эй, не спи, слышишь? Ты сама говорила, что когда спишь в поезде, у тебя потом болит голова.

Она нервно вздрогнула и, опасливо на него посмотрев, еле слышно сказала:

— У меня кружится голова.

Эх! Надо было вообще оставить ее одну. Но может, оно и к лучшему. Если кто-нибудь потом вспомнит, что видел их, ему вспомнится и то, что она плохо себя чувствовала и что он был озабочен ее состоянием. Ласковым голосом он сказал:

— Ну ладно, дорогая, делай так, как тебе лучше.

Она понимала, почему он это говорит. На людях он никогда не был с ней резким и злым. Так же он обращался с первой женой, которая попала под поезд. Что-то об этом говорили… Когда это случилось, он был в отъезде — или так считалось. И никто не мог сказать, что они когда-нибудь ссорились. Она снова закрыла глаза и постаралась не думать о Люси Блаунт, которая четыре года назад попала под поезд.

Сид не сказал ей, куда они едут, но, скорее всего, в Клит. Дед его умер, а тетя Лиззи так и жила в старом доме, крытом соломой. Посети! ели находили его очень живописным. Сид часто привозил туда с распродаж какие-то вещи — стул, или стол, или фарфоровые фигурки.

Посетители их разглядывали — стол со стулом стояли на положенном месте, а фигурки на окне, поближе к свету. Они платили за них большие деньги и уходили, довольные, как Панч, думая, что совершили выгодную сделку. Лиззи Пардью очень подходила для продажи подобных вещей. Она работала дневной прислугой у викария, была хоть и простовата, но трудолюбива. Она не знала что это за вещи, знала только то, что он ей говорил, и люди, которые их покупали, думали, что она не имеет понятия о ценности того, что продает — куда ей, она простая душа и нигде не была дальше своей деревеньки. И это было истинной правдой.

До Клита они добирались с двумя пересадками. Милли Блаунт была здесь третий раз в жизни. Когда Лиззи Пардью открыла им дверь дома под соломенной крышей и пригласила войти, в душе ее всколыхнулась надежда. Сид, наверное, звонил в дом викария и сказал ей, что они приедут, потому что их комнаты были готовы, и на кухне ждала вкусная еда. Значит, он звонил со станции, когда они ждали поезд, и она отлучилась в дамскую комнату. Надежду породил домашний уют и приветливость Лиззи Пардью. Сид пошел в материнскую породу. У Лиззи был тот же цветущий вид, плотное сложение, сильные руки и ноги, но на этом сходство кончалось. У нее было мягкое, улыбчивое лицо, добрые глаза. Доброта в человеке сразу чувствуется.

Лиззи смущенно и выжидательно смотрела на жену Сида, которая все еще была для нее незнакомкой и очень тихо разговаривала, почти шептала. Миссис Блаунт не думала о том, что в присутствии своей тетушки муж ей ничего не сделает, но это чувство подспудно жило в ней. Она с аппетитом поела и подумала, что сегодня ей удастся уснуть.

В коттедже было три спальни. Лиззи занимала ту, что выходила окнами на улицу. На этой двуспальной кровати ее родители спали всю жизнь. Когда умер мистер Пардью, она сюда перебралась, как будто так и надо. Дом теперь был ее, и вся мебель тоже ее, так что вполне справедливо, что она займет лучшую комнату. Две другие спальни были маленькие, с узкими кроватями на низких ножках.

Милли Блаунт скорее согласилась бы спать на полу, чем в одной комнате с Сидом. Она чувствовала, что никогда больше не сможет спать в той же комнате. А что, если он опять станет кричать во сне, как в Розовой комнате мисс Мэдисон? Что, если он произнесет те же слова, что тогда?

От одной этой мысли ее затрясло. Но она может лечь на узкую кровать, накрыться с головой одеялом, и тогда ничего не услышит. Дом построен прочно, в нем толстые стены, и соломенная крыша приглушает звуки. Даже если Сид будет кричать, она не услышит, что он говорит.

Перед тем как лечь спать, она вдруг подумала, что, может быть, он так же рад остаться ночью один, чтобы его никто не услышал, если вдруг начнет что-то выкрикивать во сне. Эта успокаивающая мысль помогла ей заснуть и спать крепко, без сновидений.

Только на следующий день, когда Лиззи Пардью оставила их одних и ушла в дом викария, Милли Блаунт снова начали мучить мысли о том, зачем они приехали в Клит. Вопросов она не задавала — так ей было спокойнее. Если бы могла она слышать, что говорила Лиззи жене викария, то все ее страхи снова бы ожили. Лиззи работала у миссис Филд много лет и давно к ней привыкла и даже доверяла ей все свои проблемы.

Сегодня, когда они вместе убирали кровати, она торопливо рассказывала ей о племяннике Сиде и его жене.

— Он так о ней тревожится, миссис Филд! Потому и привез сюда. Говорит: «Свежий воздух и твоя еда, тетя Лиззи, — уж если они не помогут, то ничто не поможет. У нее меланхолия, вот как». А после того что стряслось с его первой женой — она бросилась под поезд, бедняжка, — понятно, что он сам не свой от волнения.

— Бросилась под поезд?! — воскликнула миссис Филд. — Какой ужас! Нет, простыня неровно, она требует, чтобы вы ее чуть потянули на себя.

Лиззи потянула.

— Она бросилась под брайтонский экспресс. Сид еле-еле это пережил. Она оставила ему немало денег, но никакие деньги не заменят любимую жену. А вчера он мне сказал: «Если что-то подобное повторится, теперь я этого точно не переживу, тетя Лиззи», — вот как он сказал.

— Мисс Пардью, у вас в руках подушка викария, а не моя. Вы хотите сказать, что есть серьезные опасения, что…

Мисс Пардью скорбно покачала головой.

— Никак не может выйти из меланхолии. А Сид, он такой добрый, самый добрый муж на свете. Видели бы вы, как он волнуется! И еще он говорит, что она… заговаривается.

— Одеяло сзади вас, мисс Пардью. То есть как это «заговаривается»? Что вы имеете в виду?

Лиззи взяла пуховое одеяло и растянула его на кровати.

— То, что она говорит и каким тоном. Об этом и не расскажешь. Сид не любит об этом распространяться, но когда дело зашло так далеко… Она тут вроде бы сказала, что лучше ей уйти, что ему без нее будет лучше, — все больно смахивает на речи Люси, которая бросилась под поезд.

— Ей срочно нужно показаться врачу, — решительно заявила миссис Филд.


А тем временем в домике под соломенной крышей миссис Блаунт, сидя за кухонным столом, чистила картошку, Иногда приходилось обрывать корешки. Сид накопал картошки, и она была рада сделать хоть что-то, чтобы у тети Лиззи осталось меньше хлопот, когда она вернется домой в половине первого. С другой стороны стола сидел Сид, перед ним стояла чернильница и лежал лист бумаги. Он достал свою ручку и окунул ее в чернила.

Написав не больше двух строк, он вдруг сморщился и стал тереть большой палец и тыльную сторону кисти. Она не отрывала глаз от картошки, потому что не хотела его видеть. Он не любил, чтобы на него смотрели, а она не любила смотреть на его руки. Такие крупные, сильные, волосатые. Они ее пугали. Он снова начал писать и дописал до конца страницы. Потом охнул, сжал руку, державшую перо, и на выскобленный добела стол упала черная капля. Лиззи Пардью это не понравится. Миссис Блаунт встала, чтобы взять тряпку, но он заорал, что нечего суетиться, и она покорно вернулась на место. Он сидел, раскачивая руку, говорил, что вывихнул большой палец, и теперь не сможет дописать письмо.

— А еще надо успеть на почту. Есть один парень, я почти согласился вступить с ним в сделку, но потом передумал. Случайно кое-что о нем услышал, это не тот человек, с которым можно вести дела.

Миссис Блаунт была огорошена. Они были женаты три года, и он еще ни разу не заводил с ней разговоров о бизнесе. Она молчала, не зная, как на это реагировать. Он продолжал причитать над своим пальцем.

— Даже не стоит брать в руки ручку, я не смогу. А письмо должно попасть сегодня на почту. Придется тебе поработать, если сумеешь. Я скажу, что писать. Иди сюда, садись на этот стул. И руки вымой! Не хватает, чтобы на моих деловых письмах были грязные пятна из-за этой твоей картошки!

На картошке не было грязи, потому что она ее, конечно, вымыла перед тем, как чистить, но она промолчала.

Она пошла мыть руки, а он ругался, что она долго возится. К тому времени как она села за стол и взяла в руки ручку, ее уже била дрожь. Он положил перед ней блокнот с верхним чистым листом. Первую страницу он уже написал и отложил в сторону. Стараясь сдержать дрожь в голосе, она спросила:

— Что ставить наверху, единицу или Двойку?

Он выругался.

— Ничего не ставь, пока я не скажу! И начинай не слишком высоко. Осталось дописать всего парочку предложений, и я хочу, чтобы лучше смотрелось.

Она сидела, ожидая, когда он начнет диктовать. Он стоял над ней, наблюдая за каждым ее движением. Когда он наконец начал диктовать, она так разнервничалась, что рука задрожала еще сильнее. Кривыми буквами она написала:


Я не могу так дальше жить. Это бессмысленно. Я чувствую, что не могу.


А он все смотрел сверху. Увидев, что она написала, он вырвал у нее блокнот и разразился ругательствами.

— Ты думаешь, это можно посылать? Нет, придется звонить ему по телефону!

Он вырвал лист из блокнота и посмотрел на него. Написано было неразборчиво, а когда он вырывал у нее блокнот, перо оставило кривой след.

Стоя за стулом жены, он самодовольно улыбнулся. Что ж, эти ее каракули сослужат хорошую службу.

Глава 39


Джек Харрисон был ошеломлен и растерян. Природа не одарила его особыми талантами ни в одной области.

В восемнадцать лет он вступил в семейный бизнес — «Харрисон и Леман, импортеры», в Первую мировую войну пошел на службу в армию, а когда война закончилась, вернулся, имея ранение в плечо — рана и сейчас давала о себе знать, — и был счастлив снова заняться бизнесом.

Он не блистал умом, но был старателен, вежлив, надежен. В должное время он стал компаньоном и унаследовал большое состояние от двух дядей-холостяков. Все его любили, но несколько покровительственно. Была одна женщина, которая испытывала к нему глубокие чувства, но он, к сожалению, женился на Элле Крейн. С Эмми Лестер он был бы счастлив, а с Эллой счастья не было, но ему не приходило в голову, что жизнь можно устроить как-то по-другому. Нет, не приходило. Он просто старался избегать скандалов, не давать к ним повода, но это почему-то не удавалось.

Скандал на глазах у двух полицейских офицеров, один из которых из местного отделения полиции… Какой стыд!

Статуэтка, которую Элла разбила в приступе ярости, из мейсенского фарфора, она принадлежала еще его прабабушке. Осколок мог попасть ему в глаз, и еще неизвестно, как бы это отразилось на зрении, а самое ужасное то, что эта сцена, эти злобные вопли, безудержная ярость распалили подспудные терзания последних двух-трех лет. Но нехорошо ненавидеть жену, жалеть, что на ней женился, и ломать голову над тем, как от нее избавиться. Да, ничего хорошего, что уж говорить о побуждениях, которые у него иногда возникали? Он временами просто себя не узнавал: подчас ему хотелось ударить Эллу, увидеть, что она шарахнулась от него, что она его боится.

При таком несчастном состоянии ума записка Николаса послужила настоящим катализатором. Николас сам положил ее в ящик для писем, после чего позвонил в звонок и вышел за дверь, не дожидаясь, когда горничная, миссис Амблер, ее откроет. Она отнесла записку Джеку Харрисону в кабинет и сказала, что только что видела спину написавшего ее джентльмена. «Он не стал ждать, просто бросил письмо и ушел».

Джек развернул записку и стал читать.


Дорогой Джек,

Я практически уверен, что сегодня меня арестуют. Дурацкая вышла история, но вот такие дела — арест будет и большинство проголосует за меня как за главного подозреваемого. Не знаю, куда меня посадят, но ты, если захочешь, можешь меня навестить. Ты лучше разведай, кто хороший адвокат по таким делам. Я не думаю, что с ним справится старикан, который ведает имуществом дяди Освальда. И вообще извини за беспокойство и за скандал,

Твой Ник


В голове Джека Харрисона все окончательно прояснилось. Когда перед тобой несколько дорог, можешь сначала пойти по одной, потом по другой и по пути размышлять. Или вообще никуда не идти, стоять на месте и ничего не делать. Но когда он прочел письмо Николаса, туман неопределенности в голове рассеялся, и он отчетливо понял, что должен делать. Он не позволит им арестовать Ника. Насколько ему известно, в их семье никогда никого не арестовывали. Ник помолвлен с Алтеей Грэхем. Они вот-вот поженятся. Алтея славная девушка и хорошая дочь, но ей так мало выпало в жизни радости.

А еще Эмми. Добрая, милая Эмми. Ей тоже нельзя причинять боль. Он не допустит, чтобы Ника арестовали.

Он сунул записку в карман, вышел в холл и подумал, стоит ли надевать пальто. Не стоит, день теплый, и дождя не предвидится.

Он надел шляпу, открыл дверь и вышел на дорогу. Если Ник ожидает ареста, то первым делом он пойдет к Алтее.

Вполне вероятно, что сейчас он у нее. Он не хотел встревать, но он не позволит, ни за что не позволит, чтобы Ника арестовали!

Глава 40


Дверь ему открыла мисс Силвер, и мистер Харрисон растерялся, не зная, что делать дальше. Он прошел в столовую, потому что мисс Силвер, кажется, именно этого от него ожидала. Он припомнил, что, по слухам, с Алтеей живет какая-то женщина. Наверное, это та дама, что открыла ему дверь. Узнать бы, как ее зовут. Она облегчила ему муки смущения, назвав свое имя четко и твердо. Он в ответ протянул руку и объяснил цель прихода.

— Извините за вторжение, но Николас — мой кузен, и мне необходимо его увидеть, крайне необходимо. Я подумал, что он может быть здесь.

Мисс Силвер наклонила голову.

— Он в гостиной вместе с мисс Грэхем. Мне кажется, им не стоит мешать.

Джек Харрисон вцепился в спинку стула. Он не знал, как сильна была его хватка, пока позже не увидел красные полоски на ладонях. Он услышал собственный голос:

— Это он с ней прощается. Я получил от него записку.

Он ждет ареста.

— Это он вам так сказал?

— Да, то есть написал записку. Он думает, что его обязательно арестуют. Я не могу этого допустить, нет, не могу.

Мисс Силвер с симпатией посмотрела на него. Было заметно, что он страдает и что у него что-то есть на уме. Она была слишком опытна, чтобы этого не заметить, но Джек Харрисон, собственно, и не пытался ничего скрывать.

— Я раньше не хотел говорить, потому что в этом замешана моя жена. Но я не позволю им арестовать Николаса.

Он не имеет к этой трагедии ни малейшего отношения, поэтому я не могу допустить подобной несправедливости.

— Разумеется, мистер Харрисон, — сказала мисс Силвер и увидела в окно, что распахнулась калитка, и появились Фрэнк Эбботт и инспектор Шарп. Они прошли по мощеной дорожке к дому, и она сказала: «Один момент, мистер Харрисон», — и вышла, чтобы их впустить.

Он оглянулся через плечо и замер, вцепившись в стул и глядя на дверь, которую мисс Силвер закрыла за собой.

Он услышал шум голосов и подумал: «Она им рассказывает, что я сказал». Это те полицейские, которые вчера приходили к нему домой. Они приходили расспрашивать Эллу.

Ему придется рассказать им свою историю. Здесь. Сейчас.

Отступать поздно. Мисс Силвер рассказывает им, что он говорил. Назад пути нет. Но, возможно, это и к лучшему. Он расскажет им и покончит с этим.

Они входили в комнату: человек из Скотленд-Ярда, инспектор Шарп и мисс Силвер. Они выдвинули из-за стола стулья, сели. Он тоже сел. Его руки онемели. Инспектор из Скотленд-Ярда сказал"

— Мисс Силвер говорит, вы хотите дать показание по делу об убийстве миссис Грэхем. Мы правильно ее поняли?

Джек удивился собственному голосу — он был громче и выше, чем обычно:

— Вы собираетесь арестовать Николаса Карея, так? Он написал мне об этом. Я хотел ничего не рассказывать, но я не могу допустить его арест. Это было бы нечестно, потому что он тут ни при чем.

Фрэнк Эбботт перебил его:

— Минуточку, мистер Харрисон. Если это заявление касается вас, я должен вас предупредить…

Джек Харрисон помотал головой.

— Нет-нет, я тоже этого не делал. Это моя жена замешана… в некотором роде… и, конечно, не в убийстве.

Но… — Он сбился. — Лучше я расскажу по порядку.

Инспектор Эбботт сказал, что это правильная мысль, а инспектор Шарп достал блокнот. Джек Харрисон подождал, когда они будут готовы. Мисс Силвер, сидевшая в конце стола, наблюдала за ним. Они все смотрели на него.

Когда Джек начал говорить, в голосе исчезли визгливые нервозные нотки — он стал ниже, естественнее. Мистер Харрисон сидел на стуле очень прямо, свесив напряженную руку. Он честный, совестливый человек, но его сбили с толку, и теперь ом готов сделать все, что в его силах…

— Это было во вторник вечером. Мы ходили к Рэкитам играть в бридж. Пришли домой примерно в половине восьмого. Поужинали, и я пошел в кабинет, как всегда по вечерам. Я оставил дверь незакрытой, чтобы знать, если кто-нибудь придет, или если жена уйдет из дому. Служанки днем уходят, и остаемся только мы с ней.

— Миссис Харрисон кого-то ждала? — спросил Фрэнк Эбботт.

— Она встречалась с другом. Я не знал, где они встречаются.

— Что за друг?

— Уорпл, Фред Уорпл. Жена раньше выступала на сцене, тогда они и познакомились. У него в нашем городе есть родственники. Он появился тут недели две назад, случайно встретил мою жену на улице, и они с тех пор часто видятся. Мне не нравится эта дружба. Уорпл — темная личность, скользкий тип, и я сказал жене, что эти встречи не доведут до добра. Она разозлилась и сказала, что будет делать что хочет.

Наступила долгая пауза.

— Да, мистер Харрисон?

Джек смотрел на полированный стол миссис Грэхем, но видел свой собственный письменный стол, пресс-папье с заляпанной промокашкой и телефонный аппарат. Он видел, как кладет руку на трубку, поднимает ее.

— Мне нужно было позвонить. Когда я снял трубку, то услышал, что жена говорит по другому аппарату из своей комнаты. Она сказала: «Ладно, Фред, от пол-одиннадцатого до без четверти одиннадцать», — и повесила трубку.

Так я узнал, что у нее свидание с Уорплом, но не знал где.

Без четверти десять я вышел к ней в гостиную и сказал, что ложусь спать.

— У вас отдельные спальни?

— О да.

— Смежные?

Он покачал головой.

— Дом большой. Наш старинный дом, дом моих предков. Я сплю в той же комнате, в которой жил на каникулах еще мальчишкой. Комната жены в другом конце дома.

— Итак, вы пошли спать?

Он помотал головой.

— Нет, я пошел в свою комнату и стал ждать. Одно из моих окон смотрит на боковой вход. Я подумал, что если жена будет выходить или кого-то впускать, то через эту дверь.

На двери в передней очень уж гремят задвижки. В общем, я выключил свет, сел у окна и стал ждать. Я долго ждал, но ничего не происходило. Я решил подождать до без четверти двенадцать, а потом пойти в комнату жены и посмотреть, там ли она, потому что из дома можно выйти еще через две двери. В двадцать минут двенадцатого — у меня часы со светящимся циферблатом — жена вышла из боковой двери, свернула за угол дома и пропала из виду. Я был наготове: в плаще и теннисных туфлях. От Гроув-Хилл-хауса до «Лоджа» пять минут ходу. Хочу пояснить, что мне было ее видно всю дорогу. Когда я свернул за угол Хилл-райза, она стояла, я чуть на нее не наткнулся. По другой стороне дороги женщина бежала к этому углу, а по Бельвью-роуд подходил автобус. Он дошел до угла «Лоджа», и женщина в него села.

Я стоял в метре от жены. Когда автобус ушел, она пошла дальше и вошла во вход для торговцев, он на самом углу «Лоджа», дальше нужно пройти вдоль забора в небольшой двор у черного входа. Она вошла, и я предположил, что встреча с Уорплом назначена в садовом домике — это в верхней части сада. Они называют его павильоном. Ах да, вы же его видели, ведь там нашли тело миссис Грэхем. Не знаю, зачем она туда пошла. Она всегда ложится спать очень рано.

Так вот, я подождал, когда жена моя завернет за угол дома, и потом пошел за ней. Когда я выбрался на тропинку, ведущую в павильон, то увидел ее впереди. Хочу особо подчеркнуть: я не выпускал ее из виду, кроме того отрезка времени, когда обходил дом. Ясно?

— О да, мистер Харрисон, — кивнул инспектор Шарп.

И Джек Харрисон методично и обстоятельно продолжал излагать события той ночи:

— Я мог ее видеть, во-первых, потому, что следил за ней, а во-вторых, я хорошо вижу в темноте. Ни она, ни второй человек не могли меня видеть, потому что, когда они двигались в мою сторону, я останавливался, скрытый мраком.

Фрэнк Эбботт резко переспросил:

— Второй человек? Какой второй человек?

Джек Харрисон слегка удивился.

— В павильоне был человек. Как вы знаете, туда ведут ступеньки. Как только моя жена встала на верхнюю ступеньку, на нее налетел мужчина и сбил с ног.

— Он ударил ее?

— О нет, не думаю. Он просто торопился убежать.

— Миссис Харрисон должна знать, ударил он ее или нет.

Его удивление стало еще очевиднее.

— Я не говорил об этом с женой. Она не знает, что я там был.

— Ладно, продолжайте.

Мистер Харрисон задумчиво произнес:

— Вы сказали, она потеряла камень из кольца, значит, это случилось, когда она упала. Она могла удариться рукой о порог.

— Вполне возможно. Но что происходило с тем мужчиной?

— Он быстро побежал по дорожке. Я отступил на клумбу, чтобы с ним не столкнуться. У боковой двери, ведущей во двор, есть небольшая ступенька, он, наверное, забыл о ней, потому что споткнулся и упал. Он сразу же вскочил и побежал вокруг дома к выходу.

— Вы его узнали?

Джек Харрисон покачал головой.

— Мне не видно было лица. Но это был не Уорпл, — Откуда вы знаете?

— Он был не такой высокий. Мистер Уорпл не ниже ста восьмидесяти сантиметров. Когда этот человек пробегал мимо меня, я увидел, что он ростом с меня, но гораздо более плотный. Невысокий, но широкий. По тому, как он грузно падал, чувствовалось, что он весьма увесистый.

Мисс Силвер пока молчала. Она слушала и внимательно наблюдала. Она сразу догадалась, кто этот невысокий, но широкий и весьма увесистый человек — мистер Блаунт собственной персоной.

— Что было потом? — спросил Фрэнк Эбботт.

Джек простодушно ответил:

— Он поднялся.

— Вы не пытались его остановить?

— С какой стати? Только на следующий день у меня возникли подозрения, что, возможно, это он убил миссис Грэхем.

Фрэнк Эбботт сказал:

— Продолжайте.

— Он встал и убежал. А тем временем у входа в павильон поднялась на ноги и моя жена. Если она собиралась встретиться там с Уорплом, а в этом я не сомневаюсь, представляю, какой это был для нее шок — наткнуться на свирепого незнакомца, который сбил ее с ног! Она шла в мою сторону, покачиваясь и тяжело дыша. Я тихонечко стоял за кустом остролиста и дал ей пройти.

Фрэнк Эбботт резко наклонился к нему через стол.

— Она заходила в павильон?

Джек замотал головой.

— О нет, не успела, он сбил ее на пороге.

— Но потом, когда она встала?

— Что вы… Она так стонала, когда поднималась, я ее все время слышал. По-моему, она думала только о том, как бы уйти. Она спустилась, обошла вокруг дома и вышла на улицу. Потом направилась домой.

— Вы в этом уверены?

— Я шел за ней. На подъездной дорожке у нашего дома она остановилась. Там слева есть тропинка в кустах, и я пошел по ней, прибавив шагу, чтобы попасть домой первым. Хотел я запереть дверь, но решил, что она и без того напугана, что это будет слишком жестоко, ну и сразу пошел к себе…

— Вы уверены, что она вошла?

— О да. Я ждал у окна и видел, что она обошла дом и вошла. Свою дверь я держал приоткрытой и слышал, как она поднялась по лестнице и пошла в свою комнату.

— Вы не говорили с ней о том, что произошло, сразу же или на следующий день?

— Нет.

— Почему?

— Не хотел очередного скандала, Оба инспектора охотно ему поверили, потому что имели честь стать свидетелями одного из них.

— И вы ничего ей не сказали? Даже после того, как услышали про смерть миссис Грэхем?

— Нет, ничего не сказал.

— Мистер Харрисон, вы должны понимать, насколько важен был тот эпизод, когда вы увидели этого человека.

Как выяснилось, на месте убийства. В любом случае он вторгся в пределы частного владения, и его поведение было, скажем так, крайне подозрительно. Ему нечего было делать в павильоне. Он сбил с ног женщину, которая обнаружила его присутствие, и кинулся бежать. Вы должны были понимать, что ваш долг — все рассказать полиции.

— О да. Но поймите: это касалось моей жены.

Фрэнк Эбботт устремил на него непроницаемый холодный взгляд.

— У нас есть свидетельница, которая слышала, как миссис Грэхем говорила с кем-то в павильоне как раз в двадцать минут двенадцатого. Эта свидетельница испугалась и побежала на остановку автобуса. Если, как вы говорите, автобус был на углу и женщина к нему бежала, когда вы повернули на Хилл-райз, вы этим подтверждаете ее показания. Получается, что миссис Грэхем была убита в промежутке времени между тем, когда был услышан возглас миссис Грэхем, и тем моментом, когда вы увидели человека, выбежавшего из павильона.

— Полагаю, что так.

— Очень плохо, что вы не доложили об этом сразу же.

— Полагаю, вы правы, — согласился мистер Харрисон. — Но я не могу допустить, чтобы был арестован невиновный человек, и потому решил исправить свою ошибку. Потому и пришел сюда. Мой кузен сказал, что его арестуют, и я не мог этого допустить.

— Что ж, придется еще раз поговорить с миссис Харрисон. Вы уверены, что она не знает о том, что вы за ней следили?

— Да, уверен. Я был предельно осторожен, опасаясь скандала.

Помедлив, он сказал:

— Есть еще кое-что.

— Что?

— Когда этот человек упал, раздался такой звук, как будто он что-то уронил. Может, он держал это в руке, или оно выпало из кармана, не знаю. Двор там мощеный, и послышался звук удара металла о камень. У меня в кармане был фонарик. Когда жена зашла за угол, я его включил и сразу нашел эту вещь, а после поспешил за женой, чтобы идти как можно ближе к ней.

— И что вы подобрали?

Джек Харрисон достал из кармана плаща предмет, завернутый в бумагу. Осторожно развернув сверточек, он выложил на стол металлический стержень, раздвоенный на конце. Фрэнк Эбботт смотрел на него, инспектор Шарп смотрел на него, смотрела и мисс Силвер. Джек Харрисон сказал:

— Не знаю, что это такое, но я брал эту штуковину очень осторожно. Я дотронулся только до кончика вилки — это я к тому, если вы захотите проверить отпечатки пальцев.

Голосом, напрочь лишенным каких-либо эмоций, Фрэнк Эбботт произнес:

— Современные лозоходцы пользуются металлическими прутами.

Глава 41


Николас и Алтея уже час пробыли вдвоем. Они почти не разговаривали. Память унесла обоих на пять лег назад, когда они прощались в павильоне. Потом потянулись пять долгих, холодных, пустых лет, которые отняли у них юность и радость — отняли все. Но он вернулся. Мертвые годы ожили. Вернулась жизнь, и все вокруг расцвело. Если он уйдет сейчас, теперь уже не в дальние края, полные риска и опасностей, а под холодные недоступные своды закона, это, наверное, их последнее свидание, когда между ними нет барьера, отделяющего подсудимого, когда еще можно прикоснуться к нему, поцеловать, сказать слова, не предназначенные для чужих ушей. И на пороге такой разлуки у них не было слов. А если они прикоснутся друг к другу, то как потом перенести расставание губ и рук? Каждый думал, что лучше бы разом положить конец этому долгому, изнурительному умиранию того, что они совсем недавно обрели снова.

Когда мисс Силвер вошла, их разделяло полкомнаты:

Алтея съежилась в углу дивана, вцепившись руками в юбку, Николас стоял у окна к ней спиной и смотрел на дорогу.

Он увидел, как трое мужчин вышли из дома и свернули за угол на Хилл-райз. Это были инспектор Шарп, инспектор Эбботт и Джек Харрисон. Николас удивился — почему же его не арестовали? За его спиной раздалось негромкое покашливание — так мисс Силвер привлекала внимание аудитории.

— Мистер Харрисон сделал очень важное заявление.


Два инспектора и Джек Харрисон прошли по Хилл-райз и свернули на Гроув-Хилл-роуд. Фрэнк Эбботт заметил, что дорога до Гроув-Хилл-хауса заняла у них пять минут.

Как можно было предвидеть, на крыльце Джек спросил:

— Ведь я вам не нужен?

Услышав слово «нет», он с огромным облегчением сказал, что им лучше позвонить в звонок, и улизнул за угол дома к боковому входу.

Когда горничная вышла, чтобы позвать миссис Харрисон, и полицейские остались в гостиной одни, Шарп сказал:

— Интересно, что она разобьет на этот раз? Бедняга ее так боится. Что вы думаете о его показаниях?

— Я бы сказал, что это чистая правда.

И тут дверь открылась, и вошла Элла Харрисон. На ней была та же юбка, что и в прошлый раз, но свитер и жакет были ярко-красные, а не изумрудно-зеленые, и общий эффект получался еще более плачевным. Лицо было ярко накрашено. У нее был такой вид, как будто она готова в любой момент сорваться. Не поздоровавшись, она сказала:

— Ну, что еще? Думаете, мне больше делать нечего, как отвечать на ваши дурацкие вопросы? И я не обязана отвечать, если не захочу, — я знаю законы!

Она вызывающе посмотрела на Шарпа, и он отвел глаза. Ну а Фрэнк Эбботт холоднокровно выдержал это испытание.

— Думаю, нам лучше сесть. Думаю, вы можете нам помочь, и я очень бы советовал вам не упустить эту возможность. Дело в том, что мы получили очень подробные показания насчет ваших передвижений во вторник вечером.

— Что значит, насчет моих передвижений? Я никуда не передвигалась! В семь часов мы пришли от Рэкитов и больше никуда не выходили!

— Миссис Харрисон, если вы будете на этом настаивать, вы окажетесь в очень непростой ситуации. Во вторник в двадцать минут двенадцатого вы снова вышли из дома.

Возможно, вы не знаете, что за вами следили, но человек, который шел за вами, дал подробный отчет о том, куда вы ходили и что делали.

Шок был неописуемый. Было очевидно, что Джек Харрисон прав, она не догадывалась, что он за ней следил.

Она повела перед собой рукой, как будто у нее потемнело перед глазами. Шарп подвинул ей стул, и она шлепнулась на него, тяжело дыша. Сквозь пудру и румяна проступили красные пятна. Фрэнк Эбботт сказал:

— У нас есть это показание, и я уверен, что все в нем правда. Если вы все сами расскажете, и ваше показание совпадет с упомянутым мною, я уверен, что вам нечего бояться. Учтите: только чистосердечное признание очистит вас от подозрений.

Изменившимся голосом она спросила:

— Кто за мной следил?

— Ваш муж. Он говорит, что только трижды терял вас из виду, и то на самое короткое время, с момента, как вы вышли из дому, и до того, как вернулись обратно. Если вы дадите нам полный отчет о том, что случилось за это время, мы сравним это с тем, что сказал ваш муж. Если оба показания совпадут — что ж, вы сами понимаете, что доверие к ним значительно повысится.

Он говорил все это отчасти для того, чтобы дать ей время прийти в себя. Удар был нанесен слишком внезапно.

Напряженным голосом она переспросила:

— Он за мной следил?

Фрэнк Эбботт жестко сказал:

— И дал обстоятельный отчет обо всем, что видел. Теперь, миссис Харрисон, вы видите, что только законченный глупец не в состоянии понять, как это важно, чтобы ваши показания совпали с показаниями вашего мужа. Если в обоих случаях мы получим правду, то они обязательно совпадут, но если будет хоть малейшее расхождение, ваше положение серьезно ухудшится. Вы сказали, что не обязаны ничего говорить — ваше право, но с вашей стороны будет непростительной ошибкой упрямиться.

Он увидел, что она взяла себя в руки. Цвет лица стал прежним. Она пару раз глубоко вздохнула, выпрямилась и сказала:

— Мой муж действительно сделал заявление?

— Ода.

— Откуда мне знать, что вы не ловите меня на крючок?

— Спросите его сами, — инспектор Эбботт повернулся к коллеге:

— Шарп, вы не возражаете? Я думаю, он в кабинете.

Инспектор вышел. Элла Харрисон во все глаза разглядывала Фрэнка. Красивый серый костюм, галстук и платок сдержанного серо-голубого цвета, безупречно отполированные ботинки, блестящие волосы, длинные, изысканной формы руки, хладнокровные, уверенные манеры — все это вызывало у нее странное чувство: смесь неприязни и уважения. Ее так и подмывало разрушить это блестящее спокойствие, закричать, чем-нибудь швырнуть в него, но порыв пришлось подавить. Сегодня она не будет бить фарфор. Верх взяло нечто трезвое и расчетливое, нечто, знающее, с какой стороны хлеб намазан маслом, нечто, заставлявшее ее всегда заботиться в первую очередь о себе.

Когда вошли инспектор Шарп и Джек Харрисон, она круто обернулась. Джек нервничает — еще бы! Он переступил порог и остался стоять у двери. Она резко сказала:

— Ты следил за мной во вторник…

— Да, следил.

Она злобно засмеялась.

— Ты сильно рисковал! Если бы я встретилась с Фредом, он бы снес тебе башку!

Вмешался Фрэнк.

— Мистер Харрисон пришел для того, чтобы подтвердить, что во вторник ночью он следил за вами и терял вас из виду, только когда вы сворачивали за угол Гроув-Хилл-роуд и на короткое время, когда вы огибали дом Грэхемов по пути в задний дворик и по возвращении оттуда. Я прав, мистер Харрисон?

— Да, абсолютно.

— Тогда мы больше не будем вас беспокоить. Как я понимаю, миссис Харрисон, вы убедились, что муж шел за вами. Он дал показания о том, что видел и слышал. Так мы вас слушаем.

Она следила, как Джек выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Вот бы остаться на пять минут с ни№наедине, узнать, что он им наговорил… Она бы что-нибудь придумала. Ничего не поделаешь, придется говорить правду.

Она кинула на Фрэнка тяжелый взгляд и сказала:

— Ладно, раскрываю карты.

Она дала показания, а Шарп их записал. Сначала ей пришлось навести некоторый лоск на отношения с Фредом Уорплом. Он старый друг, но она не может пригласить его к себе, потому что Джек не выносит других мужчин в доме.

— Вы не представляете себе, как это скучно. Далеко не лучший способ сохранить привязанность жены, но ревность есть ревность, этим все сказано. Так что когда появился Фред — а раньше мы были большими друзьями, — я имела полное право сходить с ним в кино или где-нибудь посидеть. Что в этом плохого?

— Вы встречались с ним в том павильоне?

Она колебалась, кусая губы.

— Ну да, раз-другой встречались. Грэхемы ложились спать в десять часов, кроме вечеров, когда Винифред играла в бридж, а это бывало редко и не по ночам. Она была вроде как инвалидка, но скажу вам, это все притворство.

Ей нравилось, чтобы вокруг нее суетились. Она не хотела, чтобы Тея выходила замуж… на чем я остановилась?

— На встречах с мистером Уорплом в павильоне.

Она кинула на него сердитый взгляд.

— Это было два раза, в хорошую погоду. Во вторник я не собиралась туда идти.

Последовала долгая пауза.

— Да, миссис Харрисон?

— Ну ладно, вы все равно узнаете. Он вертелся вокруг Теи, не знаю зачем, и мне в голову пришло, что он может сейчас быть там с ней…

— Маловероятно…

Она энергично закивала головой.

— Когда ждешь человека, а он не приходит, то не думаешь, вероятно или нет! Я думала, он это делал нарочно, как будто он с Теей… я думала, что он ждет, что я приду в павильон. И я пошла.

Далее все шло по порядку, без отступлений. Она видела, как женщина бежала на автобус на углу Бельвью-роуд.

Она нырнула во вход для торговцев, обошла дом и поднялась в павильон.

— Там ступеньки, и когда я встала на верхнюю, начался форменный кошмар! Кто-то налетел на меня и сбил с ног, я шмякнулась о дверь и упала. Наверно, тогда и выскочил камень из кольца. Я знаю, что ударилась рукой, потому что она всю ночь болела.

— Вас сбил с ног мужчина?

Она быстро сказала:

— Это был не Фред Уорпл. Фред гораздо выше. К тому же Фред не стал бы меня отталкивать.

— Вы знаете, кто это был?

— Догадываюсь.

— Ну?

— Тот Блаунт, который собрался купить «Лодж». Зачем он ему сдался? Я думаю, это был он, вынюхивал все вокруг, когда они заснули.

— Это был мистер Блаунт. Вы его узнали?

— Нет, не могу сказать.

— Ладно, продолжайте, миссис Харрисон.

Она приняла оборонительную позицию.

— Больше ничего не было. Вы же не думаете, что я бы там осталась, после того как меня сбили с ног? Я встала и, как могла, быстро пошла домой.

— Вы заходили в павильон?

Она взвилась.

— Заходила ли я в павильон?! За кого вы меня принимаете? В это время там лежала мертвая Винифред, ведь так?

Если бы я вошла внутрь, я бы об нее споткнулась! И вы полагаете, что я бы ушла и оставила ее лежать на полу?! Ну уж нет! Какое же у вас мнение о людях?! Она же могла быть еще жива!

Инспектор записал и это. Фрэнк сказал:

— О, я думаю, нет сомнения, что она уже была мертва!

Глава 42


Дознание по делу миссис Грэхем состоялось на следующий день. Алтея описала, как нашла тело матери, доктор Баррингтон и полицейский врач, производивший вскрытие, представили медицинское заключение, после чего полиция попросила перерыв. На следующее утро были похороны. Мисс Силвер облегченно вздохнула, когда оба эти события остались позади.

Алтея давала показания четко и ясно и похороны перенесла с полным самообладанием. Николас сидел рядом с ней в церкви, держал ее под руку на кладбище, но все-таки ей было тяжело, невыносимо тяжело.

Николас и Алтея вернулись домой, и мисс Силвер оставила их одних. Похоже, для них опасность разлуки миновала: Николас не был арестован, и теперь, после заявления Харрисонов казалось в высшей степени невероятным, что против него будет выдвинуто обвинение.


Фрэнк Эбботт съездил в Лондон доложиться начальству и сейчас ехал в Клит в полицейской машине, которую вел сержант Хаббард, одетый в такой же костюм, как у него, да и галстук, платок и шляпа были почтительной копией его собственных. Подражание — самая искренняя форма лести, но надо признать, что, если имеются прискорбные различия во внешности, подражание приближается к пародии, и тот, кому подражают, может пребывать из-за этого в дурном настроении. Иногда это забавляло инспектора Эбботта, иногда злило. Сейчас он злился.

Но день был прекрасный, сержант Хаббард отлично вел машину, а когда проехали Лондон и его пригороды, перед глазами раскинулись красивые пейзажи. И еще Фрэнка согревало чувство удовлетворения. Можно сказать, дело в шляпе. Джек Харрисон вовремя набрался мужества, чтобы снять с души тяжкое бремя, и Николас Карей остался на свободе. В противном случае пресса не замедлила бы начать собственное расследование. У «Джанитора» — репутация! Фрэнк возблагодарил звезды за то, что они этого не допустили.


В Клите тоже была прекрасная погода. Мистер Блаунт предложил жене съездить в соседний город в кино. Рилингтон был всего в пяти милях, и туда ходил удобный автобус. Он пригласил Лиззи Пардью присоединиться к ним. Сначала они все вместе попьют чаю в «Аркадии», потом кино — кинотеатр был рядом, на другой стороне площади. Лиззи обомлела от восторга. Она никогда не посещала таких мест: суровый отец считал, что место женщин — в доме. Им полагается готовить еду, наводить чистоту и нянчить детей. А это все делается дома. Гулянки, пирушки и всякие шатания по улицам — посмотрите, что из этого выходит! Легкомыслие! Шуры-муры! Сплетни! Безделье! Все это — от дьявола. "Посмотрите на этих суфражисток! Бесстыдницы! Навидался я их за сорок лет, а то и больше! Говорите, избирательное право для женщин?

А что из этого вышло? Две мировые войны и сплошные бомбежки!"

С этим приговором, в бесконечной работе Лиззи и выросла, редко сходя с колеи усердного труда, а старик Пардью имел послушную дочь и дом, содержавшийся в идеальном порядке. Чай в «Аркадии», а потом еще и кино — для нее это было пределом мечтаний. Она надела наряд, в котором ходила в церковь: черный жакет и черную юбку, которую ей отдала жена викария после того, как тот не одобрил обновку: «Знаешь, дорогая, мне кажется, такое можно надевать только на похороны», — и еще шляпа, поблекшая черная шляпа с красной лентой и букетом маргариток, прикрывавшим завязанный узел.

Миссис Блаунт надела тот же бесформенный наряд, в котором ее видела мисс Силвер. Она в нем путешествовала и надевала, не глядя в зеркало, как и шляпу. Если она и удивилась, почему это Сид, который никуда ее не водит, вдруг повел обеих в кино, то как-то вяло, мельком. Она вообще пребывала в вялом состоянии. Для нее было большим облегчением оказаться в Клите, у Лиззи Пардью, иметь отдельную комнату. На узкой низенькой кровати она спала как убитая. Когда они ехали в автобусе в Рилингтон, она все еще на; отошла ото сна. Лиззи никак не удавалось ее растормошить. Когда же удалось, Милли широко раскрыла глаза и стала смотреть на дорогу. От этого ее слегка укачало, но все лучше, чем если Сид заметит, что она почти засыпает.

Она зря беспокоилась. Мистер Блаунт был вполне удовлетворен ее состоянием. Конечно неприлично спать в автобусе, но пусть, пусть все видят, какая она вялая и сонная.

После ленча они пили чай, и он бросил ей в чашку таблетку, которая, видимо, подействовала. Милли не отключится совсем, но все станет проще.

В кафе «Аркадия» было шумно. Лиззи Пардью наслаждалась всем — звоном посуды, гулом голосов, непрерывным ревом машин за окном. Она выпила две чашки чаю, съела булочку с маслом, три воздушных пирожных, два шоколадных печенья. Милли тоже выпила две чашки. Она согрелась и стала чувствовать себя лучше. Тетя Лиззи уговаривала ее чем-нибудь полакомиться, но Милли не могла.

Каждый раз, как Лиззи на нее наседала, Сид Блаунт весь кипел. Но ему нельзя было даже нахмуриться, потому что все должны были видеть, что его жена не в себе, а он — добрый и заботливый муж. Но если б ему пришлось платить за два таких пиршества, он бы не выдержал, сорвался.

Воздушные пирожные и шоколадное печенье для женщины, которая скоро, самое большее через час, умрет, — бессмысленное транжирство! По счастью, у Милли хватило ума отказаться. Он громко, чтобы его слышали за соседним столом, сказал:

— Дорогая, ты ничего не ешь. Ты хорошо себя чувствуешь?

Когда они вышли на воздух, Милли обрадовалась, но подойдя к краю тротуара, замерла. Кинотеатр находился на углу перекрестка, на другой стороне улицы. Движение было оживленное, и от рева автомобилей ей опять стало дурно. Когда зажегся зеленый, Сид взял ее под руку и повел к островку безопасности на середине улицы. Им пришлось ждать, когда можно будет идти дальше. На островке была целая толпа народу.

Рилингтон — старинный город с узкими улочками и живописными зданиями, которые автомобилисты мечтают снести, а любители старины готовы биться за них насмерть.

Борьба идет в прессе и в окружном суде, и пока победу одерживали антиквары. Четыре широкие дороги, пронизывающие город, в этом месте, известном как Площадь, сужаются в бутылочное горлышко. Машины и автобусы движутся вплотную к островку безопасности. На красный свет они останавливаются, но как только включается зеленый, они вырываются вперед на пределе дозволенной скорости, а то и за пределом. Хорошо водителю автобуса, когда он видит перед собой свободный путь, и поблизости нет полицейского!


Машина, в которой ехали инспектор Эбботт и сержант Хаббард, въехала на центральную улицу Рилингтона и приближалась к Площади. Они остановились на красный свет, Фрэнк заметил «Аркадию» и подумал, что хорошо бы выпить чайку, но лучше не задерживаться, да и места для стоянки поблизости нет. В какой-то момент его взгляд уперся в островок безопасности. Судя по всему, эта толпа вышла из кафе и попала в ловушку на середине улицы. Наконец загорелся желтый свет, потом зеленый. Машины двинулись, и их машина тоже.

И тут Фрэнк увидел Блаунтов. Миссис Блаунт стояла на самом краю островка. Рядом с ней стояла женщина в черном костюме и черной шляпе с красной лентой. Мистер Блаунт стоял чуть позади. Фрэнк на ходу открыл дверь и выскочил из машины, крикнув ошарашенному сержанту:

«Паркуйся и возвращайся сюда!», и стал лавировать в потоке машин, пробираясь к островку. Он действовал по наитию, не раздумывая. Вспоминая потом об этом, он понял, что его заставил выскочить мгновенно возникший перед его мысленным взором ряд картин. Вот мисс Силвер говорит: «Я очень беспокоюсь за миссис Блаунт». Вот сама миссис Блаунт, стоящая совсем близко к потоку мчащихся мимо машин. Вот толпа, сгрудившаяся сзади нее. А вот мистер Блаунт, не настолько близко к жене, чтобы вызвать чьи-то подозрения, но достаточно близко, чтобы в подходящий момент осуществить свой план. А чуть в отдалении более давние, но вполне различимые картины: старый Блаунт со сломанной шеей, после того как свалился с лестницы в своем доме, первая миссис Блаунт падает на рельсы.

В обоих случаях мистер Блаунт получил деньги, он получит еще, если что-то случится и с теперешней миссис Блаунт. Мертвые молчат. Даже если у миссис Блаунт есть что рассказать, она не сможет этого сделать. Если умрет.

Все это мгновенно пронеслось у него в голове, когда он вынырнул из потока машин и встал возле островка с подветренной стороны. На самом островке места не было. Он не хотел привлекать внимание Блаунта, но при этом нужно было быть поближе к миссис Блаунт. Он стал протискиваться по краю островка. Две женщины сердито посмотрели на него, мужчина сказал: «Куда лезешь?» Машины мчались, торопясь проехать Площадь, пока не загорелся красный. Все смотрели на машины. Времени у них было мало — красный мог зажечься в любой момент. Приближался автобус. Он двигался так близко к островку, что люди невольно попятились, но отступать было некуда. Те, что стояли сзади, напирали, чтобы удержаться на месте. Кто-то с силой толкнул миссис Блаунт, и она, потеряв равновесие, выскочила на дорогу. Лиззи Пардью завизжала и ухватила ее за рукав, но не смогла удержать. Миссис Блаунт не кричала, от ужаса ее словно парализовало — на нее надвигалась смерть. И тут кто-то крепко схватил ее за предплечье — сильная мужская рука удержала ее от падения под колеса автобуса. Она оттащила ее назад, к Лиззи Пардью, и автобус промчался мимо, только задел плечо, отчего оно заныло и засаднило под толстым драпом.

Когда она пришла в себя, на светофоре горел уже зеленый, и движение остановилось. Островок опустел. Мужчина, который ее спас, продолжал поддерживать ее за Плечи. Лиззи рыдая причитала, а Сид стоял и повторял:

— Что случилось, Милли, что случилось?

— Ты меня толкнул, — только и сказала она.

Глава 43


Вечером Фрэнк пришел в «Лодж» и рассказал об этом происшествии мисс Силвер.

— Если бы вы не предупредили меня, что миссис Блаунт в опасности, она сейчас была бы мертва. Мы мирно ехали по Рилингтону, я увидел ее посреди улицы на островке безопасности и вдруг меня как током ударило: вот она, вот сзади нее стоит Блаунт, а перед ней поток машин! Если бы я был негодяем и хотел избавиться от женщины, у которой есть счет в банке и которая слишком много обо мне знает, то непременно воспользовался бы этой ситуацией!

В тот же момент я выскочил из машины — прямо посреди дороги. Если бы ничего не случилось, я честил бы себя как последнего дурака, но как вы знаете, кое-что случилось.

Мы с Блаунтом думали в ту минуту об одном и том же.

Давка на островке, и в нужный момент — толчок! Оказалось, он все тщательно спланировал. И кстати, он никогда раньше не приглашал жену и тетку в Рилингтон. Когда в полиции его обыскали, нашли складную линейку. Удобная вещь, чтобы в случае необходимости действовать на каком-то расстоянии. В открытом виде она длиной тридцать сантиметров, достаточно длинная и крепкая, чтобы проделать этот трюк, даже если впереди кто-то стоит. Знаете, она сказала, что он ее толкнул, что у нее болит спина, и врач при осмотре нашел синяк — след от этой линейки. Сержант Хаббард вернулся вскоре после того, как все случилось. Блаунт пытался повернуть все так, будто жена покушалась на самоубийство. Он и это спланировал: у него в бумажнике оказался листок, на котором миссис Блаунт накарябала: «Я не могу так дальше жить. Это бессмысленно. Я чувствую, что не могу». Она говорит, он сидел на кухне, писал письмо. Якобы парню, с которым собирался начать дело, но потом, видите ли, услышал о нем что-то компрометирующее. А потом вдруг сказал, что вывихнул большой палец, и придется ей закончить письмо. Он продиктовал это «не могу», потом вырвал у нее лист и сказал, что такие каракули посылать нельзя, что придется звонить.

Она говорит, он перед этим так ее запугал, что она еле могла держать ручку. — И знаете, любой суд в мире признал бы в этих каракулях записку самоубийцы! Ему предъявлено обвинение в покушении на убийство жены, но после показания Харрисонов, его, видимо, привезут сюда и привлекут за убийство миссис Грэхем. На металлическом пруте, который он уронил, нашли отпечатки пальцев. Если это его — все сойдется!

Мисс Силвер осторожно покашляла.

— Действительно, миссис Блаунт спасло Провидение.

— По-моему, она боялась этого типа уже давно. Не сомневаюсь, это он подстроил гибель отца и первой жены, И он возомнил, что ему и дальше все сойдет с рук. Я тут что подумал: надо бы подбить Уорпла выдать некоторую полезную информацию. Кстати, мы решили в понедельник исследовать павильон. Найдем мы там золотую посуду или нет, но, как я понял, Уорпл и Блаунт оба были уверены, что она там есть, и собирались всю эту роскошь найти. За это им положена законная премия! Не знаю, сколько стоит сейчас золотой сервиз восемнадцатого века. Здесь его хорошо не продать, вывезти золото за границу в переплавленном виде тоже нелегко, но, конечно, есть какие-то способы! Жулики — народ изобретательный. Только знаете, у меня как кость в горле застряло, что Блаунт был готов выложить семь тысяч фунтов. Неслыханные деньги за такой дом. Конечно, что-то они вернули бы при перепродаже, но красная цена этому дому — четыре тысячи. Но не факт, что они могли рассчитывать даже на эту сумму, а не на меньшую.

Мисс Силвер уже трудилась над новым подарком. Это будет кардиган для ее племянницы Этель Бэркетт, подарок к Рождеству. Она начала со спинки. Со спиц свисали пять сантиметров резинки и пять сантиметров узора. Шерсть мягкая, глубокого дымчато-лилового цвета. В последнее время Этель несколько располнела, такой цвет подойдет к лицу и к фигуре. Недавно она купила серую юбку в темно-бордовую полоску, У мисс Силвер был образец такой же ткани, чтобы лучше подобрать цвет шерсти. Она задумчиво сказала:

— Благочинный Томас Дженкинсон упоминает не только золотую посуду, но и драгоценности, принадлежавшие его покойной жене. За этим словом может скрываться и много, и мало. Там определенно должны быть ценные кольца. Возможно, бриллиантовое ожерелье.

Фрэнк засмеялся.

— Или брошка за два пенса, а то и две!

Мисс Силвер продолжала сосредоточенно вязать.

— Полагаю, едва ли две брошки заслужили бы название драгоценностей. Я с тобой не согласна: мистер Уорпл, а благодаря ему и мистер Блаунт обладают большими сведениями, чем мы. Отчим мистера Уорпла и отец Мартина помнил рассказы своей бабушки о бунте Гордона. Помнишь, та молодая женщина, что вышла замуж в Йоркшир, а потом, овдовев, вернулась в Гроув-Хилл? Она присутствовала при смерти мистера Уоррена и могла подтвердить, что происходило в последние минуты его жизни. Она сказала Дженкинсону то, что он не решился вставить в книгу, чтобы «не вызвать Алчность у непорядочных людей». Она без всяких опасений могла повторить это внуку. Мы не знаем, что конкретно это было, но можем предположить, что сказанные на словах или написанные сведения эти дошли до Уорпла и были переданы Блаунту. Если в павильоне или под ним будет что-то обнаружено, как на это отреагирует закон?

Фрэнк поднял брови.

— Неужели есть хоть что-то, чего вы не знаете? Это не по моей части, но, как я понимаю, это будет трактоваться как находка клада. Если человек спрятал в землю что-то ценное, надеясь со временем достать его, то наследники его, по-моему, могут претендовать на это даже через много лет, но если он закопал не сам или если нет наследников, то клад теоретически принадлежит Короне. Если находка имеет историческую или археологическую ценность, ее передают в музей. Помните, как в Шотландии откопали римские серебряные вещи — сейчас они в музее Эдинбурга. Но поскольку нашедший получал чисто номинальную компенсацию за находку, то многие интересные вещи переплавлялись на металл, теперь же предпочитают оставлять человеку то, что имеет ценность художественную.

Мисс Силвер подняла голову.

— Вот и у меня такое же впечатление.

— Значит, мы мыслим с вами в одном направлении! — воскликнул Фрэнк и тут же поторопился продолжить:

— Что касается Уорпла, судя по тому, что я о нем слышал, он знает, что делает. Другими словами, с него все как с гуся вода, у нас к нему никаких претензий нет. Желание купить дом — не преступление, даже если ты собрался там что-то откопать. Уж этот щеголь никогда не пошел бы на убийство. Его стихия — финансовые сделки, а не всякие кровавые ужасы. Надо отдать ему должное: он всегда ухитрялся действовать в рамках закона. Его могут вызвать как свидетеля, и уж будьте уверены, он не станет упираться.

Мисс Силвер припечатала мистера Уорпла коротко:

— Все напоказ.

Глава 44


В понедельник утром плотник снял в павильоне пол — твердые дубовые доски, по которым бродило несколько поколений с тех самых пор, как их уложили году в тысяча семьсот пятидесятом по приказу богатого пивовара Генри Уоррена. Мог ли он представить, что спустя тридцать лет, узнав от надежного человека о планах против католиков, он, дождавшись ночи, собственноручно поднимет крайнюю доску у стены, где положено стоять тяжелой дубовой лавке, чтобы спрятать под ней золотые блюда (которых у него тогда еще не было) и драгоценности и безделушки жены .(которая тогда еще была жива-здорова). К счастью, удобная форма павильона — в виде восьмигранника — и пространство под полом позволили ему это сделать. Последняя доска у стены была короткой. В ночь страшного нападения Мартин Хиклей оторвал эту доску. Драгоценные блюда обернули зеленым сукном и засунули как можно дальше под половицы. Для двух больших солонок пришлось выковырять часть грунта, но в конце концов все уместилось, а для шкатулки с драгоценностями было выкопано углубление.

Потом прибили доску на место, присыпали ее пылью, и уже ничто не указывало на то, что ее снимали.

Ярость мятежников была недолговечна, оставив после себя разрушенный дом и двух мертвецов. Мартин Хиклей погиб, когда выносил одну из картин хозяина, на него обрушился потолок; в это же время на Генри Уоррена упал камень с портика, после чего он прожил не больше двух часов. Старая, полузабытая история, пройдя сквозь девятнадцатый век и перекочевав в двадцатый, она повлияла на жизнь полудюжины людей, и двоих из них привела к смерти.

Такие мысли крутились в голове мисс Силвер, когда она наблюдала за тем, как рабочий воюет с досками. Проходя мимо, Фрэнк лукаво на нее посмотрел и тихо сказал:

— Я чувствую, что здесь требуется цитата. Неужели у Теннисона нет ничего подходящего?

Легким покашливанием она выразила неодобрение его непочтительности и меланхолично сказала:

— Я могу назвать уместную цитату, но ты ее уже слышал.

— Что же это?

— «Жажда наживы — вот Каина душа», — процитировала она, и в этот момент затрещала доска, и Фрэнк кинулся туда.

Николас и Алтея тоже смотрели во все глаза. Он держал ее под руку. Утро сияло. Раздался голос плотника:

— Тут что-то есть. Тяжелое.

Инспектор Шарп сказал:

— Снимите-ка еще пару досок.

Наконец на свет появились золотые блюда Генри Уоррена, пролежавшие в темноте с тысяча семьсот восьмидесятого года. Их вид, безусловно, потряс бы хозяина. Зеленое сукно, в которое они были завернуты, превратилось в липкую грязь. Золото есть золото, с ним, конечно, ничего не сделалось, но в теперешнем своем виде предметы не стоили принесенных жертв: мужской чести и жизни женщины.

Шкатулка миссис Уоррен не выдержала испытания временем. Дерево и кожа рассыпались, проникавшие внутрь сквозняки превратили их в порошок, с дождевой водой просачивалась и грязь, но где-то в этом коме трухи и грязи таились драгоценности. Приглашенный эксперт, низенький человечек по имени Бенчли объявил, что посуда действительно из золота — полный сервиз на двадцать персон.

Назвать цену находки он не решился.

Как Генри Уоррен стал обладателем такого уникального сервиза, выяснилось позднее. В тысяча семьсот семьдесят девятом году он был отдан ему на хранение прославившемся своим беспутством мистером Вэйвхемом, который скрывался от кредиторов. Поскольку год спустя он был убит на дуэли в Италии, а наследников у него не было, сервиз никто не стал искать. Мистер Уоррен считал делом чести сохранить то, что ему доверил друг. Но чтобы выяснить эти подробности, потребовались долгие, скрупулезные поиски.

В настоящий момент золотые тарелки были составлены в стопку, а драгоценности миссис Уоррен были разложены на дубовом столе.

Мистер Бенчли стал составлять список, предварительно велев принести тряпку, мыло и воду. Перво-наперво он тщательно протер все камни.

— Ожерелье. Бриллианты. Отменного качества. Центральный — около пяти карат. Кулон в форме креста. Бриллианты и рубины. Возможно, французские. Пять колец.

Характеристики были сухими и точными, иных никто и не ожидал: мистер Бенчли был большим педантом. Когда все внесли в реестр, доски прибили на место, полиция ушла, забрав драгоценности и тарелки. Считать ли эту находку кладом, должна была решать особая комиссия. Заранее было ясно, что ответ они получат еще нескоро.

Фрэнк Эббэтт непочтительно заметил, что у них там наверху спешить не привыкли, а уж коли дело касается музейных ценностей, то можно прождать до восьмидесятого года, как раз будет круглая дата — двести лет с тех пор, как их закопал и.

Все сидели в гостиной. Николас обнял Алтею за плечи.

— Ну что, я надеюсь, ты не собираешься щеголять бриллиантовым ожерельем, Алли? — спросил он и тут же испугался, увидев, как она побледнела.

— О нет, я не могу! — с содроганием сказала она.

Он слегка потряс ее за плечи.

— Дорогая, у тебя и не будет такой возможности.

Фрэнк, собравшийся уже уходить, еле заметно усмехнулся.

— Похоже, вы собрались пожениться?

— Если меня не упрячут в тюрьму. Могу я считать, что арест отменяется?

— Думаю, да. Вы понадобитесь в качестве свидетелей по делу Блаунта перед полицейскими судьями — вы оба. И потом еще на судейском разбирательстве. Так что не планируйте провести медовый месяц в Тимбукту или пустыне Гоби.

Думаю, на воле Блаунту делать нечего, он опасен для общества. На суде против него не будет выдвинуто ничего нового, хотя, между нами, я не сомневаюсь, что он подстроил несчастные случаи с отцом и первой женой. И как вы знаете, едва не прикончил вторую жену. Он толкнул ее складной линейкой; наверное, первую жену он столкнул таким же манером. Она упала под поезд. Сам он в это время был в другом месте, и потому ему это сошло с рук. Но на сей раз мы его обязательно достанем! С присяжными, конечно, никогда заранее не угадаешь, но едва ли двенадцать здравомыслящих людей усомнятся в том, что миссис Грэхем застукала его когда он орудовал своим металлическим прутом. Она, само собой, приняла его за Карея и окликнула. Он постарался заткнуть ей рот — и в этом преуспел. Потом явилась миссис Харрисон, искавшая Уорпла. Она чудом спаслась.

Похоже, к тому моменту нервы у Блаунта сдали. Может, до него донеслись и шаги миссис Трейл за забором, когда она побежала. Ведь услышав крик миссис Грэхем, она испугалась и побежала к автобусу, но он-то не знал, куда именно.

Не знал он и что она успела услышать, а что нет, и поднимет ли тревогу… Потом он услышал мотор автобуса, подождал, когда он уедет. В тот момент, когда появилась миссис Харрисон, единственное, чего он желал, — так это смыться.

Он выскочил из павильона и сбил ее с ног. Потом еще споткнулся на ступеньке во дворе и грохнулся, обронив свою железку. Удача ему явно изменила. В довершение всего, он разговаривал во сне, и жена его что-то слышала! Это был удар! Видимо, он так и так думал от нее избавиться, но теперь надо было спешить. Он везет ее в Клит, морочит голову почтенной тетушке, и та всем без устали рассказывает, какой он добрый, как жалеет жену, а она у него не в себе… А он тем временем готовит очередной роковой случай. На этот раз он хорошенько подстраховался, чтобы свалить все на самоубийство. Он все продумал, обманом заставил жену написать «предсмертную» записку, на которую, конечно же, законники бы клюнули. Но думаю, его песенка спета.

Со всеми распрощавшись, они с Шарпом отбыли. Мисс Силвер пошла их провожать, но уже на пороге Фрэнк обернулся.

— Ну что, вы будете посаженной матерью?

Укоризненный взгляд.

— Свадьба будет предельно скромной.

В холодных голубых глазах инспектора блеснул огонек.

— «А на невесте черный креп и траурный венок»?

Мисс Силвер тут же процитировала в ответ:

— «Никто здесь креп не надевал почти уж сорок лет».

— Моя дорогая мэм, вы знаете все! Долой траурный креп! Карей отличный малый, но мы, вероятно, больше не встретимся. Мне жутко не хотелось его арестовывать, а ведь это было весьма вероятно, знаете ли. Когда вы вернетесь в Лондон?

— Алтея хочет, чтобы я осталась на их бракосочетание.

Я думаю, нехорошо ей тут быть одной.

— К воскресенью приедете? И если да, то можно ли зайти к вам на чай?

Мисс Силвер снисходительно улыбнулась.

— Эмма говорит, что миссис Рейф Джернингхэм прислала нам великолепный подарок — мед в сотах. Она испечет для тебя свои фирменные булочки, их лучше всего есть с медом.

Алтея и Николас стояли обнявшись в гостиной.

— Когда мы поженимся, Алтея?

Она ответила тихим, дрожащим голосом:

— Не знаю. Наверное, надо подождать.

Он мрачно сказал:

— Еще пять лет? Подумай получше. Я Хочу увезти тебя отсюда и заботиться о тебе.

Она сказала:

— Мы уедем?

Он кивнул.

— Туда, где никто не слышал о Гроув-Хилле. В Испанию, если ты готова жить в стране, где никогда не приходят вовремя поезда и автобусы и вечно не работает водопровод.

— Неужели ты думаешь, что это меня волнует?

Николас засмеялся.

— Окунуться в Средневековье — лучшей смены обстановки и не придумаешь, верно? Но это я так, к слову. А начать можно "с юга Франции, там есть где побродить. Я хорошо ориентируюсь, так что не бойся. И не будем заранее строить планы. Надоест одно место — поедем в другое. Раз уж меня не собираются арестовывать, я, пожалуй, куплю машину.

Знакомый продает «остин», пять тысяч миль пробега. Он уезжает в Америку, и я в любое время могу ее взять. Так как насчет свадьбы? В четверг тебя устраивает?

Алтея посмотрела на него. Она собиралась возразить, но передумала. Она вдруг остро осознала, что «вчера» уже в прошлом, — все эти «вчера» длиною в пять лет остались позади, и больше никто и ничто их не разлучит. В их жизни был нескончаемый мрачный период. А когда они продрались сквозь него, в конце пути их ждали трагедия и ужас.

И теперь уже вместе им пришлось пережить страшные события, но все закончилось, все прошло, и теперь она и Ники свободны. Они вместе, и они свободны! Она посмотрела ему в глаза и сказала:

— Да, да, да.

Примечания

1

Имеется в виду эпизод жестоких нападений на дома католиков в Лондоне и лондонских предместьях в 1780 году. Так называемый бунт (точнее, бунты) были спровоцированы лордом Дж. Гордоном в ответ на предоставление католикам права свободы исповедания.

2

Голконда — государство в Индий в XVI — XVII веках. Возникло в 1512 году. Столицей была одноименная крепость, после 1589 года — город Бхагнагар (переименован в Хайдарабад). Знаменитый центр торговли алмазами. Именно там, на копях Голконды, было найдено большинство самых известных алмазов. Среди наиболее известных — алмазы «Шах» и «Орлов».

3

Севрский фарфор — художественные изделия фарфорового завода в Севре, близ Парижа (основан в 1756 году). Посуда с яркой, сочной росписью, скульптура из мягкого (с 1780-х годов из твердого) фарфора в стиле рококо, с 1770-х годов в стиле классицизма (по моделям Э. М. Фальконе и др.).

4

Босуэлл Джеймс(1740 — 1795) — английский писатель. Книга «Жизнь Сэмюэла Джонсона» (1709 — 1784) — образец мемуарной литературы.

5

Ленотр (1857 — 1935) — французский историк, автор трудов о французской революции.

6

Графиня Адель де Буань (урожд. д'Осмон, 1781 — 1866) — дочь известного дипломата маркиза д'Осмона, жена генерала де Буаня, светская дама, язвительная мемуаристка, чьи записки (первое изд. 1907 — 1908) отличаются исключительной подробностью, хронологической широтой материала (от царствования Людовика XVI до царствования Луи-Филиппа) и остротой характеристик. Им многим обязан Марсель Пруст, наделивший некоторыми чертами реальной графини де Буань свою маркизу де Вильпаризи.

7

Букв.: «Дом в рощице на холме».

8

Ллойд-Джордж Дэвид (1863 — 1945) — адвокат, один из крупнейших лидеров Либеральной партии Великобритании. Министр торговли в 1906 — 1909 годах, министр финансов в 1909 — 1916 годах и с 1916 по 1922 год премьер-министр Великобритании.


home | my bookshelf | | Павильон |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 8
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу