Book: Узлы



Велиев Сулейман

Узлы

Сулейман Велиев

Узлы

1

Как только объявили посадку на поезд "Москва - Баку", Васиф, с трудом сдерживая нетерпение, заторопился к вагону. У входа скучала немолодая проводница. Васиф заставил себя замедлить шаг. Собственно, к чему пороть горячку - еще целый час! Можно доехать до Красной площади и вернуться к отправлению. Можно поесть в той привокзальной забегаловке, откуда с утра так аппетитно пахнет жареным луком и пивом. Можно... Да и как-то неловко лезть первым, - подумал Васиф. Сейчас он дойдет до края перрона и решит.

Он подхватил свой легкий чемодан и... направился к вагону. И снова, как было уже утром, больно екнуло сердце, охваченное тоской, как будто только эти три вагонные ступеньки отделяли его от родных мест.

Нервно, суетливо искал он в карманах шинели билет, и, пока проводница отмечала что-то в своей книжечке, он уже впихнул в тамбур чемодан.

- Билетик возьмите, гражданин пассажир! И куда спешить, целый час еще.

Женщина недобро скользнула любопытным взглядом по его мятой шинели, аккуратно залатанным ботинкам.

- Постель будете брать или так?..

- Да, да, конечно, - отозвался он уже из тамбура. "Постель"... Да он может на буфере, на крыше, на ступеньке - только бы скорей, только бы скорей...

В купе он повесил на крючок шинель, достал из кармана кипу свежих газет, отложил их, даже не развернув, и, только устроившись поближе к окну, почувствовал, как устал от ожидания, от всей суеты и напряжения последних дней.

Еще пятьдесят минут. А может, отстают часы? Отдернув занавески, Васиф посмотрел в окно, - нет, и на вокзальных часах столько же.

За несколько минут до отхода в купе вошла стройная, большеглазая девушка. Элегантный парень с тонкими усиками над ярким ртом втащил за ней большой кожаный чемодан.

- Ну... Вот и все, - весело сказала девушка.

Спутник осторожно взял в руки ее маленькую ладонь, что-то хотел сказать, но, покосившись на Васифа, промолчал. Пронзительно, коротко гуднул паровоз. Юноша заторопился к выходу. Через несколько секунд он был уже под окном вагона.

- Пакиза! Дай телеграмму, как доедешь! Слышишь? Обязательно дай!

Лязгнули буфера, медленно поплыли мимо веселые и грустные лица провожающих, вскинутые руки. Последним мелькнуло и исчезло красивое лицо юноши с тонкими усиками.

Пакиза села, откинув лицо в тень, задумалась и вдруг показалась Васифу старше, взрослее, что ли. О чем она думала? Переживала разлуку или мысленно повторяла слова, которые не успели они сказать друг другу? Поймав взгляд Васифа, девушка доверчиво улыбнулась ему. И что-то вдруг показалось ему знакомым в прищуре больших темных ее глаз, в чуть вздернутой верхней губе. Интересно, где он мог видеть эти глаза, такую же открытую улыбку? Чудак. Уж не в Сибири ли ты мог встретить такую смуглокожую красавицу? Чудак...

Васиф усмехнулся, отвел глаза. И все-таки он уже не мог не смотреть, как устраивается она в своем углу, как рассеянно роется в дорожной сумке, как поправляет рассыпавшиеся волосы.

Чем-то она напоминала ему олененка, еще не пуганного, доверчивого.

Девушка вышла из купе и через несколько минут вернулась в синих брючках и мягком свитере. Она подтянула рукава, и Васиф увидел на ее руке темное, пушистое пятнышко. Он поймал себя на странном желании коснуться пальцами родимого пятна и поспешил отвернуться. "Еще этого не хватало. Раскисать от первой хорошенькой девчонки".

Мимо бежали березовые перелески, золотистые скирды сена и русские села с колодезными журавлями.

Поезд набирал скорость, пролетая мимо полустанков, дощатых перронов, вагончиков-времянок, меж которыми сушилось белье.

Что она там притихла за его спиной? Читает? Или легла отдохнуть? Ей, наверно, вовсе неинтересно говорить с таким увальнем. Не могут же они вот так, молча, прожить в одном купе почти трое суток. Дорожное соседство имеет свои законы - легкие, многое упрощающие. Васиф оторвался от окна, смущенно откашлялся и спросил:

- Вы давно из Баку?

- Нет. Месяц. А вы?

- Я?

Васиф растерянно умолк. Что ей сказать? Солгать, выдумать какую-нибудь легенду о долгой командировке? А если рассказать правду, все, что пришлось пережить... Сколько раз давал он себе слово избегать всяких откровений, не бередить то, что еще не отболело. Он поднял голову и встретился с внимательным, ожидающим взглядом соседки.

- Девять лет я не был в Баку.

- Девять лет! Наверное, в армии служили?

Васиф, не ответив, вышел в коридор, стал у окна.

Она смотрела ему в спину из полумрака купе и только сейчас заметила худые лопатки под вылинявшей, застиранной гимнастеркой, деревянный, грубо сколоченный чемодан. Каким жалким выглядел он рядом с ее дорогим кожаным чемоданом.

Мимо двери неторопливо проходили пассажиры, успевшие переодеться в полосатые пижамы. Потянуло запахом дорогого табака, свежезаваренного чая. Словом, налаживался тот приятный дорожный уют, в котором угадывались не только характеры, но и привычки и жизненное благополучие тех, кто умеет ценить комфорт даже здесь, в поезде.

"Он одет хуже всех, - сочувственно подумала девушка. - И не так прост, каким кажется с первого взгляда".

Когда Васиф вернулся в купе, соседка его, казалось, целиком была поглощена журналом.

- А знаете что, - весело предложила она, - давайте вместе поужинаем!

Она достала из дорожной сумки термос, жареную курицу, яблоки. Васиф потянулся было к своей сетке, искренне обрадованный предложением, но что он мог добавить к этой изысканной закуске? Картошку в мундире и ломти черного хлеба. А она, болтая и подшучивая над своей вместительной сумкой, продолжала выкладывать конфеты, пирожные, лимоны.

- Простите, но я... Я лучше в ресторан. Там, наверное, есть горячее, суховато сказал он, поднимаясь.

- Горячее? Пожалуйста! У меня в термосе горячий бульон. Как говорят, дервиш богат тем, что у него с собой. Ну, пожалуйста...

- Спасибо, - буркнул он, закрывая за собой дверь. В коридоре уже никого не было. Пройдя поближе к тамбуру, Васиф устроился на откидном сиденье.

Подождав немного, Пакиза нехотя отломила крылышко и, едва попробовав, отодвинула курицу. Может быть, самой заварить чай? Такого он не найдет ни в одном самом лучшем ресторане. Разве что в геокчайской чайхане. Да, конечно, от чая он не откажется. Она взяла банку, вышла в коридор. И не сразу заметила склонившуюся к бумажному свертку фигуру. Глядя прямо перед собой в стенку, Васиф чистил холодную картофелину. Едва не выронив банку, Пакиза бросилась обратно в купе. Боже мой, хоть бы не заметил, не догадался бы, что я видела!

Минут через двадцать вернулся Васиф. Пакиза сосредоточенно смотрела все на ту же страницу журнала, с которой улыбался Поль Робсон.

- Хотите? - Она протянула ему свежий "Огонек".

Васиф повертел журнал в руках и, решительно отложив в сторону, глухо сказал:

- Я, конечно, ценю вашу чуткость. Но... Я принесу вам кипяток. Давайте вашу банку.

Пакиза прикрыла ладонями вспыхнувшее лицо.

- Я не хотела. Простите, пожалуйста...

- За что? За то, что вы пощадили мое самолюбие? Давайте, давайте банку.

Пакиза упрямо накрыла банку ладонями. В дверь постучали.

- Телеграммы... Кто хочет послать телеграмму? - В большой не по росту форменной фуражке протиснулся в дверную щель узкоплечий, плутоватый мальчишка лет шестнадцати. - Даста-а-авим срочно! Торопитесь, чтоб не опоздали встречающие!

- Ой, как хорошо, - обрадовано встрепенулась Пакиза. - Чуть не забыла!

Она открыла светлую тисненую сумочку, аромат дорогих духов заполнил купе.

- Вот. Спасибо, дорогой. Сам не знаешь, как выручил. До свидания. А вы? Вы отправили телеграмму своим? Нате, он оставил несколько бланков.

- Некому.

Васиф опять замкнулся, и Пакиза поспешила заговорить о другом. Но о чем говорить двум бакинцам вдали от родного города?

- Вы из самого Баку?

- Да. А вы?

- В Баку живем давно. Но родилась я в поселке Раманы.

Васиф даже привстал от радостного удивления.

- Выходит, мы с вами земляки? Я ведь тоже из Раманов! Извините, из чьего вы рода, - так, кажется, говорили в старину?

Девушка улыбнулась, чуть вздернутая губа открыла ровные, крупные зубы, и это опять чем-то встревожило Васифа.

- Сейяру знаете? - спросил он.

Она заметно насторожилась.

- Так зовут мою старшую сестру. А что?

Васиф ответил не сразу.

- Ну вот... Теперь мне все ясно. Вы очень похожи на нее. Я ведь с первого взгляда... Очень похожи. Как она живет?

- Ничего. Вы, наверное, знаете ее близко?

- А как же! Росли вместе.

Руки девушки беспокойно задвигались над все еще заставленным столиком.

- Я, кажется, угадала... Вы сын Усатого аги, Васиф... Верно?

Васифу понравилось, как почтительно произнесла она дорогое имя отца, назвав его подпольную кличку.

- Я читала книгу о вашем отце. Помните эпизод, где он организует стачку раманинских рабочих, собирает деньги для революционеров во время игры в "хан-хан"? Помните? - Грозно сдвинув брови, она негромко пропела:

Хан приехал!

Великий хан!

Тяжелой поступью явился!

Ура великому хану!

Васиф рассмеялся:

- Спасибо, что не забыли.

- Разве можно забыть? О вашем отце с любовью вспоминают люди. И о вас слышала много хорошего. Но мы думали... Как я рада, что все эти тревожные слухи оказались выдумкой. Вы живы...

- Как знать, - с иронией ответил Васиф, - если бы меня не считали погибшим, навряд ли вам довелось бы услышать обо мне хорошее. О мертвых плохо не говорят.

Почувствовав, что опять нечаянно коснулась чего-то запретного, замолчала и Пакиза.

"Как трудно с этим странным человеком, - подумала она огорченно. - Вот опять замкнулся. Лучше уж молчать. Но почему его ранят самые простые слова, почему?"

Сестра Сейяры... - удивленно думал Васиф. Той самой Сейяры, которой он написал когда-то свои первые восторженные стихи. Узнает ли его сейчас Сейяра? У нее такие же чуть вздернутые к вискам глаза. И родимое пятно на руке, только повыше. Поэтому так взволновало его это темное пятнышко на руке спутницы. Надо ж такому было случиться! Сестра Сейяры...

Васиф внимательно, будто со стороны посмотрел на свое отражение в стекле. Да... Он уже не из тех, на кого заглядываются девушки. Когда-то был круглолицым, невысоким, но ловким парнем. А сейчас... Волосы поредели, серыми кажутся от седины. Под глазами вон морщин сколько. Не разгладишь. Как это говорила Сейяра? "Я люблю твои глаза. Улыбнешься - солнце в них, задумаешься - ночь..." Нет, она не может его не узнать. Не должна.

Проводница принесла чай. Васиф с удовольствием, сделал несколько глотков. Пакиза прильнула щекой к подушке, закрыла глаза.

- А вы что же? Чай стынет, - он постучал ложкой по ее подстаканнику. Кто разрешил спать так рано?

И опять, как тогда, подняв задумчивое лицо, она улыбнулась ему.

- В очень хорошее время вы едете в Баку.

- Это в каком смысле?

- Фруктов сейчас вдоволь еще...

- Да, пожалуй. Сколько лет я винограда и инжира в глаза не видел. А сейчас самое время, - он криво усмехнулся. - "Инжир", "виноград"... Я даже от слов этих отвык. Удивительно, правда? - Опершись подбородком на кисти рук, он смотрел ей в глаза прямо, жестко, не пытаясь внести веселую легкость в их случайную встречу. - Будь проклят шайтан! Слушайте...

Он заговорил, болезненно морщась, отрывисто, с трудом преодолевая нахлынувшее.

- Работал геологом на разведке в Кюровдаге. Упрямо верил в нефтеносность участка. Верил и искал даже тогда, когда, казалось, нет никакой надежды, И вдруг - клевета... И все это полетело в преисподнюю.

Васиф жадно отпил из остывшего стакана, примолк.

- За что же... За что вас? - вырвалось у Пакизы.

Стакан выпал из рук Васифа. Вспыхнув от смущения, Васиф стал неловко собирать осколки. Пакиза, отстранив его, быстро сгребла все в газету. Стараясь не замечать виноватого лица Васифа, подвинула ему свой нетронутый стакан с чаем.

- Мне не повезло с самого начала войны, - Васиф уже не мог остановиться. - Под Севастополем тяжело контузило. Плен. Кончилась война. Вернулся. Отца уже не застал в живых. Рассказывали, что он... его подкосило известие о моей гибели. Я уехал в Кюровдаг. Всю тоску мою по родной земле, по работе, всю силу, за четыре года в руках накопившуюся, в работу вкладывал. Только-только мне стало казаться, что вот скоро сбудутся мои мечты. И все оборвалось. Но я упрямый, сколько бы меня судьба ни кидала в разные стороны, я снова и снова возвращался домой. В прошлый раз через Африку - тогда отец ушел, меня не дождавшись, теперь через Сибирь. На этот раз... мать не дождалась меня. - Васиф сжал зубы, покачал головой. - Да, мало радости я принес родителям. - Он заметил, что у девушки навернулись слезы на глаза, замолчал, усмехнулся: - Теперь меня никто не ждет в Баку.

- Не говорите так. Вы возвращаетесь в родной город... И потом... Есть в вас какая-то внутренняя сила. Я это почувствовала сразу.

Васиф усмехнулся:

- Да нет... Герой из меня не получится. Какая уж там "внутренняя сила".

- А что? - задорно тряхнула рассыпавшимися волосами Пакиза. - По-моему, все пережитое не сделало вас несчастным, не лишило воли. Выжили, вернулись. И о работе говорите так, будто несколько дней назад оставили.

Она задумалась, теребя край журнала.

Васиф подозрительно покосился на Пакизу.

"Уж не думаешь ли ты, красавица, что эти девять лет навсегда лишили меня радости, безнадежно состарили? Уж не жалеешь ли? Только этого не хватало. Не торопись с выводами".

- Постарайтесь забыть... Я понимаю, это не просто, это почти невозможно. Но впереди еще много такого... Может быть, и смешно, но я почему-то уверена - вы будете счастливым.

Если бы она знала, как был он благодарен ей за эти слова.

- Умница вы, Пакиза. Все должно начаться сначала. И друзей придется искать новых.

- Где живут ваши близкие?

- Тетя? Пожалуй, самый близкий человек. Старая, безграмотная женщина. На нее я не имею права обижаться. Она живет на Седьмой Хребтовой.

Пакиза всплеснула руками:

- Так я и знала! Старые дома там давно снесены. Помните рассказ Джафара Джабарлы "Фируза"?

- Вы хотите сказать, что теперь я, пожалуй, могу заблудиться там, как Мамед?

Она кивнула.

- Ничего, ничего. Если справочное бюро не поможет, напишите мне. Обещайте, что напишете! Я помогу! Мы живем на проспекте Нариманова, в новом доме. Конечная остановка четвертого автобуса. Это прямо у нашего дома. Смотрите!

Пакиза достала из сумочки блокнот, быстро набросала план проспекта и, записав адрес, протянула листок Васифу:

- Возьмите, пригодится.

Васиф долго вглядывался в неровные торопливые строки. Первый адрес... Первый телефон... Что-то оттаивало в нем, уступая раскованной радости, и еще несмело, еще с оглядкой, но он уже шел навстречу этому новому, что лучилось, звало в темных глазах Пакизы.

Удивительно, обычно неразговорчивый, до неловкости застенчивый с женщинами, он увлеченно сыпал воспоминаниями. С каждым часом ближе становилась ему эта милая девушка с такой странной манерой - разговаривая, пристально смотреть в глаза собеседнику, будто открывая в нем никем раньше не замеченное. И не так уж она хороша, как показалось вначале. Красавицей не назовешь. У Сейяры пушистые, спокойные брови, полные, влажные губы. А у этой брови тонкие, нервные - если понаблюдать, все время в движении. И губы тонкие. Людей с такими губами надо остерегаться. Говорят, они злые, хитрые. Кто выдумал такую чушь?

- Как живет Наджиба-хала?

- Спасибо. Вы даже имя моей матери помните.

- Конечно. Они были подругами с моей мамой.

- Мы сейчас вдвоем с ней. Сестры вышли замуж. Вы, наверное, не знали.

Васиф спокойно выдержал ее пытливый взгляд.

- Извините, а кто это провожал вас?

- Товарищ по институту. Мы случайно встретились в Москве. Он инженер-энергетик. Впрочем, это вам неинтересно. По специальности я ближе, должно быть, вам.

- Ближе... Мне?

Васиф невольно подался к ней.

- Ну да. У нас одна профессия. Конечно, у меня нет вашего опыта. Но вот уже год, как я работаю. Правда, нештатным геологом... Я готовлю материал к своей диссертации. Многое надо проверить практически, на промысле Кюровдага.

- Вы? В Кюровдаге?

Он даже вскочил, тень его смешно задвигалась на потолке.

- Да. Моя научная работа связана с одним из участков Кюровдага. Командировка в Москву помогла решить кое-какие спорные вопросы. Скоро снова вернусь на практику.

Она задумалась.

Ему хотелось крикнуть: "Говори! Говори! Каждое твое слово как музыка. Говори о Кюровдаге, о земле, о людях, о горячем ветре, что пахнет нефтью!"

- А вам нравится Кюровдаг? Не собираетесь поближе к городу перебраться?

- Что вы? Это же золотая земля. Вот сами увидите скоро.

Васиф недоверчиво покачал головой, что-то хотел возразить, но от волнения закашлялся, умолк.

- Я понимаю вас, - мягко закончила Пакиза. - Вы как садовник, который много труда вложил в сад... и не увидел плодов. Я понимаю. - Она вздохнула. - А сейчас выйдите, пожалуйста.

- Как вы сказали? - вздрогнул Васиф.

- Я сказала, что пора спать.

Когда он вернулся в купе, она лежала лицом к стене, натянув до подбородка одеяло. Васиф сел на полку и только сейчас заметил, что постель его постелена. И даже полотенце предупредительно лежит на подушке,

- Спасибо, - тихо сказал он. - Спасибо.



Пакиза не ответила, только кончики ушей порозовели. А может быть, ему показалось...

Есть люди, которые трудно, недоверчиво идут на сближение, даже если сами обстоятельства помогают этому. С такими можно годами работать рядом, съесть тот самый "пуд соли", который, как говорит народная мудрость, помогает узнать человека, - и все-таки не преодолеть духовного барьера, за которым живет человек один на один со своими чувствами. Другие, наоборот, с завидной легкостью обнажая самые глубинные пласты в душе человека, так же просто раскрываются сами. И это тоже талант - уметь открыто, нигде не погрешив искренностью, вызывать к жизни особую радость взаимопонимания.

Так случилось и у Пакизы с Васифом. Прошли всего лишь сутки, а со стороны могло показаться, что встретились в пути давние, близкие друзья.

Но на одной из станций в дверь постучали. В сопровождении проводницы в купе вошел симпатичный, модно одетый юноша. Несколько свысока оглядев Пакизу с Васифом, он закинул наверх туго набитый портфель и бесцеремонно развалился рядом с Пакизой.

Пакиза с откровенным огорчением прервала свой рассказ, - Васифу так интересно было слушать о каждой новой черте в облике родного города. Шутка ли - девять лет вдали от Баку. А теперь Пакиза замолчала.

- Вы из Москвы едете? - стряхивая пылинку с брюк, спросил у Пакизы новый пассажир.

- Да, - не поворачивая головы, сухо ответила девушка и тихо заговорила с Васифом.

Новый спутник между тем внимательно оглядел каждую вещь в купе. Дорогой импортный чемодан Пакизы, раскрытый несессер, журналы. Взгляд его задержался на шинели Васифа; он усмехнулся почти в лицо ее хозяину. И когда Пакиза вышла в коридор, парень увязался за нею.

- Простите... Можно вас на пару слов?

- Да, пожалуйста. - Пакиза продолжала смотреть в окно.

- Не кажется ли вам... В общем, наш попутчик не производит впечатления порядочного человека.

- Не слишком ли вы торопитесь с выводами?

Юноша, впрочем, не спешил отвести свой взгляд.

- Вы добрая, вам просто его жалко.

- Послушайте, а какое вам...

- Не сердитесь. - Он поторопился прервать ее. - Если бы человек так одетый появился в обществе сразу после войны, это не вызвало бы подозрений.

- Я не привыкла судить о людях по их одежде, - отрезала Пакиза. - И вам не советую.

- А, вы не только добрая, вы еще и наивная, - он льстиво улыбнулся ей. - Готов спорить, он только что из заключения. Или, в лучшем случае, ловкий авантюрист.

- Авантюристы не носят латаных ботинок. Современные авантюристы ходят в капроновых рубашках, - Пакиза красноречиво покосилась на собеседника. - И вообще, давайте прекратим этот разговор.

Она решительно повернулась спиной и вошла в купе.

Васиф не отрываясь смотрел в окно - еще одной станцией меньше, уже совсем мало осталось до Баку. Третий пассажир так и не возвращается в купе.

- Вот уже и Баладжары проехали, - почему-то вздохнула Пакиза.

Васиф кивнул, не оборачиваясь:

- Да, да.

Пакиза тронула его за плечо:

- Васиф... Меня должны встретить сестра с мужем. Вы же с ними...

- Нет, нет. Сейчас это невозможно.

Уже повязывая шелковую косынку, Пакиза обернулась к Васифу.

- Хорошо. Пусть сейчас невозможно. Но я хочу, я прошу, чтоб вы написали мне. Когда-то вы испытывали своих друзей. Одного за другим. Испытайте и меня.

Он наклонил голову и, поставив ее чемодан в тамбуре, не оглядываясь, вернулся в купе. - Прощайте. Девушка резко обернулась.

- Нет! Нет! До свидания, Васиф.

В последний раз Васиф увидел ее на перроне, в шумной толпе встречающих. Высокий мужчина с трудом пробивался к выходу с чемоданом Пакизы. Какая-то женщина, крепко обняв девушку, о чем-то говорила ей в ухо. Он узнал Сейяру по тяжелому узлу иссиня-черных волос, по узким плечам. Чтоб не встретиться с ней, Васиф замедлил шаги.

Его толкал, сжимал, нес могучий водоворот толпы. Какими счастливыми представлялись ему все эти люди, стремящиеся друг к другу в плотном живом потоке. Больно хлестнул по лицу колючий букет. Васиф с гневом обернулся и встретил такой виноватый и сияющий взгляд пожилой женщины. "Извините!" бросила она на ходу и вдруг крикнула:

- Васиф! Сыночек! Здесь я!

Васиф закрыл глаза, почувствовав, как подкашиваются ноги, оперся влажной ладонью о стенку вагона. Он перестал ощущать толчки, суету звенящий голос колющей болью вошел в сердце, сковал движения. Через несколько секунд они прошли мимо - высоченный парень в солдатской шинели и ослепшая от счастливых слез женщина с букетом. Васиф проводил их глазами и подхватив чемодан, поплелся к выходу.

"Сколько Васифов в этом огромном городе, - с горечью подумал он, - но навряд ли найдется еще один такой, никому не нужный".

В конце перрона толпа поредела, ручьем растекалась в уходящие к центру русла улиц. Васиф сдал чемодан в камеру хранения и вышел на площадь.

2

Каким блаженным показалось ему тепло осеннего дня. Прогретый солнцем, мягко плыл под ногами асфальт. Даже в тени аллей, где верещала детвора, было еще душно. На бульваре увядали кусты олеандр. Аромат их смешивался с запахами порта - теплой ржавчины, просмоленных канатов, мазута. Но в дыхании моря уже угадывалась долгожданная прохлада.

Перекинув шинель через руку, Васиф отправился к центру города. Все здесь напоминало ему о юности - и праздничная толчея у магазинов, и игривые, протяжные выкрики мороженщиков: "Эскимо на палочке для красивой дамочки!" И пары под прицелом объективов на фоне пышных пальм.

Все было так же. Только люди, особенно женщины, показались Васифу красивее. Может быть, потому, что на смену мрачноватым, глухим тонам послевоенной одежды пришло новое, смелое сочетание красок. Женщины! Есть ли где-нибудь столько красивых женщин? Темноглазых блондинок, жгучих смуглянок с неожиданной просинью глаз, белокожих красавиц с черными косами до колен... Многие объясняют это крутой смесью интернационального населения. Люди все меньше и меньше думают о какой-то особой сохранности "чистоты" расы. Пройдя сквозь смерть, голод, горечь потерь, люди научились дорожить счастьем.

И вот это поколение длинноногих мальчишек и девчонок, красивых как боги...

Васиф проследил взгляд загорелой девушки. Ну конечно, она смотрела на витрину, где выставлены образцы модного штапеля. И вдруг рядом совершенно отчетливо увидел в стекле свое отражение с нескладной, громоздкой шинелью в руках. Сразу как-то свернулась, гасла радость встречи. Трудно себе представить более лишнего человека в этом живом и ярком потоке, - подумал он. Как серое пятно на радуге. Торопливо свернул с Торговой, побрел вверх, выбирая улицы поглуше, подальше от центральных магистралей.

Вот, кажется, Седьмая Хребтовая, Пакиза была права. Многоэтажные дома неузнаваемо преобразили тихую, зловонную от луж с нечистотами улицу. От дома номер 21, где жила тетка, вообще не осталось и следа, сквер... Развесистые ивы. Пенсионеры с нардами. Ничего этого не было раньше. Как же теперь найти дом тети?

- Скажите, куда переселились ваши соседи? Дом вот тут, рядом с вашим был? - спросил Васиф вышедшую из подъезда девушку.

- Не знаю. А кого вы ищете?

- Тетю Зарифу не знаете?

- Нет... Подождите! Может, старшая сестра...

Через несколько минут она вернулась с грузноватой, приветливой женщиной. Васиф снова объяснил, кто ему нужен.

- Знаю, знаю, - закивала женщина с круглым подбородком. - Но вот куда она переселилась? Это, наверное, мать знает. Я сейчас...

Приставив сухонькую ладонь к глазам, старушка долго разглядывала Васифа.

- А ты кем ей приходишься?

- Племянник.

- Какой племянник! Говорят, у нее один племянник, и тот...

- Ошибаются, тетя.

- Дай бог, сынок. У кого же спросить адрес? Знаю, что живет около нового института, а вот точно...

- Спасибо, тетя.

Остановив такси, Васиф поехал к строящимся корпусам политехнического института. Рядом с заселенными зданиями стояли еще не достроенные дома, а кое-где только-только поднимались стены. Васиф постоял немного, наблюдая работу подъемного крана, и двинулся к новому пятиэтажному дому.

"Может быть, здесь? За этой закрытой дверью?"

- Нет. На втором этаже спросите...

- Простите, здесь живет...

- Нет.

- Извините, я ищу...

- Пожалуйста. Этажом выше.

Перепрыгивая через ступеньки, он бросился наверх. Нет. Так, с пустыми руками нельзя. Правда, кто может упрекнуть "воскресшего из мертвых". Но он столько лет ждал этой встречи! Как праздника ждал. Теперь у тети Зарифы, наверное, внуки. Он пересчитал все свои деньги - четыреста рублей. Как раз новый костюм. А если к нему кинутся малыши?

Он вышел на улицу, зашагал вдоль витрин. Здесь.

- Заверните этого плюшевого медвежонка.

Продавщица смахнула пыль с шелковистой шерсти, на Васифа весело глянули бусинки широко расставленных глаз.

Через несколько минут, тяжело дыша, он нерешительно постучал в дверь.

Открыл ему стройный, меланхоличный парень. "Подожди", - буркнул он не глядя и ушел в комнаты. До Васифа донесся его ленивый голос:

- Мелочь есть?

- Опять этот пьяница?

- Нет. Инвалид один.

Случайно оброненные слова словно бы хлестнули Васифа по лицу своим унизительным откровением.

Парень вернулся и протянул. Васифу мятый рубль. Васиф покачал головой, с трудом выдохнул два слова:

- Этого мало.

- Мало?

Парень наконец взглянул ему в лицо и в удивлении попятился в глубь коридора.

- Простите. Ах, как получилось... Простите, я не узнал вас.

- А я узнал. Сразу. - Васиф наконец справился с волнением и перешагнул порог.

- Как тетя Зарифа, жива-здорова? Как Балахан?

- Да... Здорова. Балахан недалеко здесь. Вы...

Он растерянно замолчал и, заметив, что все еще держит в руке мятый рубль, сжал кулак.

- Слушай, ты же сын моего двоюродного брата?! Да будет ему земля пухом... Я помню тебя еще пацаном. А сейчас вон на полголовы выше меня. Эх ты, за попрошайку дядю принял.

- Дядя Васиф! Да я... Да вы входите!

Васиф обнял племянника, скинул ему на руки шинель.

- А где тетя Зарифа?

- Здесь, здесь, - обрадовано закивал юноша. - Только ей сразу так нельзя. Вы пока... Наверное, умыться с дороги хотите? Вот сюда, в ванную.

Хрупкая женщина с малышом на руках удивленно наблюдала за ними из дверей кухни. Рамиз, обняв ее за плечи, подвел к гостю.

- Знакомьтесь, дядя Васиф. Моя жена, сын. Я быстро. Подготовлю бабушку.

Зарифа встретила Рамиза нетерпеливым вопросом:

- Кто там? Гости? С кем ты так долго говорил?

- Знакомый. Издалека приехал. Наверное, ночевать у нас останется. Он, знаешь, вместе с Васифом в Сибири был.

Зарифа-хала, привстав на подушках, спустила с тахты отекшие ноги. Подбородок ее задрожал.

- Что говорит? Не скрывай от меня. Видел Васифа своими глазами?

- Да ты успокойся. - Рамиз присел рядом. - Говорит, что давно расстались. Но Васиф обещал скоро приехать.

- Да услышит бог твои слова. - Она затеребила седые, рассыпавшиеся из-под платка волосы. - Где моя шаль? Где мои чусты? Зови сюда гостя! Что ты на меня так уставился?

Рамиз пошарил под тахтой руками, пододвинул ей шлепанцы.

- Бабушка, не умею я, понимаешь. Как тебе объяснить... Да ты не торопись. Сейчас он помоется и придет. Я пойду и...

Зарифа взглядом заставила его остановиться.

- Не беспокойся, мальчик мой. От счастливой вести еще никто не умирал. Иди зови его, не морочь мне голову.

Она встала, подколола косицу, щелкнула выключателем, хотя в комнате и без того было светло.

- Вот, бабушка...

Зарифа обернулась. Только на секунду сощурились усталые, в морщинах глаза.

- Узнала? - тихо спросил Васиф, приближаясь к женщине. - Неужели не узнала?

- Васиф! - Она не прошла, а птицей пробежала несколько разделявших их шагов, прильнула, обняв его руками, что-то хотела сказать, но не смогла.

Жена Рамиза бросилась к аптечке за валерианкой.

- Не надо, - Зарифа покачала головой. - Прошло. Дай я разгляжу тебя как следует, дорогой.

Васиф довел ее до дивана, сел рядом, поглаживая теплые, морщинистые руки. Зарифа никак не могла отдышаться, и непрошеные слезы бежали к уголкам вздрагивающих губ.

- Мать твоя умерла, не зная, где ты, что с тобой. Да порадует бог ее душу. Ты как живое сердце моей сестры, Васиф. Ты похож на нее, дорогой,

Она говорила бессвязно, чуть нараспев, изредка всхлипывая, и никто не смел прервать, нарушить ее тихое причитание. Прикрыв глаза ладонью, молча слушал Васиф такой знакомый голос матери. Это ее рука, опутанная сетью морщин, лежит на его плече, ее мягкая седая прядь касается его лица. И пахнет от нее тоже чем-то домашним, вкусным.

Зарифа-хала крепко держалась за руку Васифа.

- Больше тебя никуда не отпустим. Хватит! Хватит тебе уже. Посиди дома немного. - Она говорила так, будто Васиф где-то загулял по своей воле и сейчас опять собирается отправиться куда-нибудь. - Ты никуда не уйдешь. Не пущу тебя никуда. - Она снова прижалась щекой к его гимнастерке. - Я говорила... Я же говорила твоей матери, что с Иланвурмаз* ничего не случится. И пуля его не возьмет. А она...

______________ * Илан - змея. Иланвурмаз - человек, которому не страшен укус змеи.

Как много напомнили ее слова...

Это так его называли в детстве, Иланвурмаз... Историю этой клички знали все в их роду...

Летом обычно, спасаясь от бакинского зноя, родители с маленьким Васифом выезжали в Маштаги. Ему тогда года три было, и отец смастерил легкую деревянную люльку, чтоб мать могла выносить малыша в сад. Однажды в люльку по виноградной лозе вползла змея и свернулась на теплой груди ребенка. Увидев этот шевелящийся клубок, мать обезумела от страха и бросилась за мужем. Быглы-ага с другом Бахши строил дом неподалеку. Через несколько минут они были у люльки. Быглы-ага взялся за нож, но Бахши отвел его руку:

- Остановись! Прежде чем ты отсечешь змее голову, она успеет ужалить ребенка. Тихо! Не шуми. Оставь. Она сама уйдет. Полежит и уйдет. На живое тепло потянуло гаденыша.

И действительно, через полчаса змея, извиваясь, уползла в виноградник, где ее и настиг нож. Мальчик продолжал спать, сладко посапывая.

Этот день как-то сблизил двух товарищей. Они никогда не говорили об этом - Бахши и Быглы-ага, но с тех пор один без другого куска хлеба не могли проглотить. Будто породнила их отведенная от ребенка опасность. Сын Бахши, Акоп, был на три года моложе Васифа, но это не мешало их дружбе крепнуть с годами. Васиф успел окончить геологический факультет индустриального института, когда Акоп еще учился на третьем курсе нефтеэксплуатационного факультета. Кто мог знать, что так удачливо сложится судьба одного и так жестоко обойдется жизнь с другим...

Умолкла старая Зарифа, чему-то рассмеялся малыш на руках Рамиза, и Васиф осторожно высвободился из объятий тети.

- А Бахши? Жив-здоров?

- Ты про отца Акопа? Да, признаться, давно не виделись. Говорят, в Кюровдаге работает Акоп. И старик там с ним.

Васиф оживился: значит, все в порядке. Кажется, все дороги ведут в Кюровдаг. И Пакиза там... Перед мысленным взором его ожили вдруг доверчивые, милые глаза Пакизы.

Брось! - одернул себя Васиф. - Что было у вас? Ни к чему не обязывающая дорожная встреча, а ты уже размечтался. Сойдутся ли когда-нибудь ваши пути? А если не сойдутся? Разве просто хорошие воспоминания - так уж мало? Почему многие недооценивают это? Кажется, я опять ударился в крайность. Разве можно жить одними хорошими воспоминаниями? Не мало ли этого?

- Что же мы сидим? - встрепенулась Зарифа. - Рамиз, быстрей, пока магазины открыты! Васиф, я сейчас... Я тебе свежий чай сейчас приготовлю. Такое счастье! Васиф вернулся!

Она, словно не веря своим глазам, прижала к груди голову племянника.

Через несколько часов захлопала дверь, заверещал входной звонок. Шли и шли знакомые, родственники, просто соседи - поздравить старую Зарифу с возвращением Васифа.

Он не любил суетливую торжественность шумных встреч - все эти обязательные объятия, поцелуи, участливые расспросы женщин, многозначительные похлопывания по плечу... Неужели все это лишь дань древней традиционности приветствий? - думал Васиф, растерянно вглядываясь в знакомые и ставшие чужими лица. Как будто на именины пришли.

В дверь с шумом ввалился крупный, породистый мужчина лет тридцати семи в безукоризненно сидящем макинтоше. Отыскав глазами Васифа, он молча сгреб его в объятия и долго целовал, щекоча мягкими, душистыми усами. У свидетелей этой встречи, всех тех, кто выскочил в коридор навстречу Балахану, повлажнели глаза.

- Дорогой дружище! Ты появился так же неожиданно, как исчез, выговорил наконец Балахан. - Да разрушит небо дом того, кто причинил тебе горе! Пусть никогда не узнаешь горя! Наконец и мне перестанут нервы трепать.

Васиф не понял последних слов, хотел было спросить, но двоюродный брат подтолкнул к нему пышную белокурую красавицу. Глаза ее сверкали не менее ярко, чем маленькие бриллианты в сережках. Васиф даже зажмурился перед ослепительной улыбкой. Назиля-ханум изящно кивнула ему, чуть опустив длинные пушистые ресницы.

- Наконец-то, Васиф... Боже мой, как вы изменились!

Ее низкий грудной голос что-то отдаленно напомнил Васифу.

- Не знаю... Может быть, - ответил он, невольно поддаваясь ее обаянию.

- Да... Все течет, все меняется, как говорят философы.

- Прекрасно сказано, - поддержал жену Балахан.



- А ты все такой же, - Васиф подмигнул двоюродному брату, и тот, уловив намек на давнее хорошо известное родне пристрастие его к философским изречениям, так забавно утвердившееся в жене, обиженно поджал губы, поморщился.

- Хорошо, хорошо, понял. Ну и память у тебя. Да и я пока склерозом не страдаю. Вот только сердце немного пошаливает. Эх, Васиф... - Он медленно провел рукой по лбу, словно отгоняя подступившую тревогу. - Кто скажет, что годы заключения бесследно прошли для тебя. Но и мне пришлось немало пережить. Дня светлого не видел. А кому скажешь...

Он вздохнул, задумался, потом, спохватившись, обнял Васифа за плечи, увлек в комнату, где у стола уже хлопотали женщины.

- Идем, идем. Заговорились мы с тобой. Еще успеем об этом. Сегодня твой вечер!

Да, это был его вечер. Ради него собрались близкие.

Ради него достала из сундука свою праздничную шаль Зарифа-хала. Для него бегал по магазинам Рамиз в поисках коньяка. И не было сегодня здесь, под этой крышей, человека, который не старался бы предупредить его желание, сделать что-то приятное.

Но странно, чем больше нарастала эта праздничная суета вокруг него, тем скованней становился Васиф. Отвечая на деликатные вопросы, поддерживая шутки, он вместе с тем чувствовал себя, как человек, идущий по скользкому льду, когда невольно до боли напрягаются мышцы.

"Отвык от людей, от праздников", - с горечью подумал Васиф, наблюдая, как заботливо выбирает ему тетя Зарифа жирные куски баранины. Он улыбался, благодарил, парировал шутки, но какого напряжения стоила ему каждая улыбка. И еще эти пристальные, ревнивые взгляды красавицы Назили: каждый раз, когда Балахан обращался к Васифу с детства привычным словом "бэбэ", она раздраженно поводила плечами, будто ласковость мужа с этим приезжим родственником отнимала у Назили что-то лично ей принадлежащее.

- Каким ты был, бэбэ*, таким и остался, - громко хохотнул Балахан, подметив, как старается Васиф незаметно отодвинуть рюмку с коньяком.

______________ * Бэбэ - малыш.

От слов этих повеяло теплотой и искренностью. Васиф, пользуясь тем, что Назиле наконец удалось привлечь внимание мужа, внимательно вгляделся в Балахана. Изменился двоюродный брат, отяжелел. И еще этот живот, колыхающийся от смеха. Кто скажет, что они ровесники... Да и в лице его появилось что-то неуловимо чужое. Эта постоянная готовность подыграть настроению собеседника... Только что был задумчивым, серьезным, разговаривая с тетей Зарифой. И вот уже игриво улыбается жене. Правда, он это всегда умел - гибко, легко овладевать вниманием, слыл душой компании. Друзья часто шутили: "Где стол заставлен пловом, там Балахан на почетном месте".

Попробуй спросить о Балахане друзей, в особенности односельчан, сколько хороших слов услышишь.

Когда случалось ему бывать в родных местах, машину он всегда оставлял у въезда, на окраине. В село обычно входил пешком, почтительно здороваясь с аксакалами и пожилыми мужчинами. Земляков трогало, с каким вниманием и осведомленностью расспрашивал он их о делах, о здоровье детей, которых помнил по именам. Помнил, у кого добрый сосед, кто не ладит с невесткой, кому повезло с начальником... Иногда, прогуливаясь с друзьями, он по-хозяйски осматривал улицы, фасады домов и, если случалось обнаружить глубокую лужу, покосившийся забор, горячо брался налаживать благоустройство. Он даже не поленился собственноручно посадить несколько деревьев на окраине села. Деревья выросли, в тени их густых крон летом собирались старики. И обязательно кто-нибудь всякий раз с благодарностью вспоминал Балахана: "Доброе дело сделал человек. Мир праху его отца!"

За каким бы порогом ни случилась беда, Балахан одним из первых приходил на помощь, хоронил умерших, не считаясь с тем, инженер ли умер или простой рабочий. Не скупился он и на деньги для тех, кто нуждался в них, - он умел делать это, не оскорбляя достоинства человека.

Васиф же всегда отличался замкнутостью. Он трудно сходился с людьми и не раз испытывал неловкость, не умея побороть в себе стеснительность. "Безобидный, тихий человек", - чаще всего говорили о нем. А однажды уважаемый в селе аксакал Оруджгулу - он по отцу приходился Васифу родственником - заметил с укоризной: "Все знают, чистый ты человек. Что на уме, то на языке у тебя. Но одно плохо - не почитаешь ты память умерших. Я ни разу не видел тебя на похоронах. А ведь все мы в этом мире временные гости. Не мешает тебе кое-чему поучиться у Балахана".

Васиф тогда долго думал над словами старика - есть в них какая-то правда, есть. Но разве он мог тягаться в популярности с Балаханом? Веселым и остроумным, тамадой в любой компании.

Старость согнула спину Оруджгулу, но был он еще бодр, неуемен, а подвижность его служила поводом для шуток. Не было такого дела, в которое не вмешался бы старый Оруджгулу. И память его оставалась завидно свежей: один Оруджгулу мог, кажется, заменить весь архив Раманов. Спроси, кто когда родился или умер, кто когда поссорился с женой или купил телку, - все знает старик. Но в последние годы вниманием его завладело кладбище. Сухопарый, на кривых тонких ногах, в папахе, нахлобученной на самые брови, он приходил сюда, как на службу. Семенил между могилами: где ограду исправит, где деревцо польет. И все говорит, говорит с покойниками, как с живыми. "Кладбищенская энциклопедия", - беззлобно подшучивала над ним молодежь.

Когда умерла мать Васифа, значительную часть расходов по похоронам взял на себя Оруджгулу...

Вот опять Балахан подымается с тостом.

- Друзья! Выпьем за Васифа! Пусть никогда не вернутся горькие дни! Пусть сбудутся все мечты... Твое счастье - наше счастье, халаоглы*. Никогда не забывай об этом.

______________ * Халаоглы - сын тети, двоюродный брат.

Что-то сдавило горло Васифу. Чтоб скрыть свое смущение, он поторопился снова наполнить бокал Балахана,

- Васиф, дорогой, мне нельзя пить. Здоровье не позволяет. Но... Балахан отчаянно махнул рукой. - Но ради встречи с тобой хочу напиться! Так напиться, чтоб забыть все. Чтоб хоть на мгновенье вернулись те дни, когда мы вместе ходили в институт. Лучше этого времени не было... Не будет, не так ли, бэбэ?

- Да, бэбэ. Ты выпей, выпей.

Балахан выпил, на секунду глаза его сузились, потемнели, веки набрякли. Но вот он нагнулся к Васифу, и снова в лукавом прищуре пляшут веселые искры.

- Теперь... ни о чем не горюй. Теперь таким, как ты, будет хорошо. Все для вас, - он подмигнул внимательно слушавшему Васифу, реа-били-тированных. Одна строчка в анкете чудеса творит. Мода на таких.

- Ты о чем?

- Что? Не понял? - Назиля, молчавшая до сих пор, заметно оживилась.

- Что за мода? О какой вы моде? - Васиф удивленно обернулся к Назиле.

Та многозначительно кивнула:

- Ну... Эти... Pea... Реставрированные. Как старинные вещи, на которые вчера еще никто не смотрел. Мебель, одежда... Вот часы мои "Звезда", - она покрутила рукой перед самым носом Васифа. - Не променяю ни на какие другие.

Балахан громко рассмеялся, как кстати пришлась тупость жены. Она, как всегда, все перепутала, - больше всего в жизни Назиля любит тряпки и "светский" разговор. Получилось даже забавно... Сама того не подозревая, она очень мило исправила его, Балахана, ошибку, зря он заговорил с Васифом об этом, не надо пока.

- Да, да... - пояснил он насупившемуся Васифу, - женщин, сам знаешь, все интересует. Всякая модная старина. Уникумы... Почему твой бокал пуст, дорогой? А что?.. Даже развалины раманинской крепости реставрируют, иностранцы с фотоаппаратами смотреть приезжают. Говорят, скоро стариков молодыми научатся делать...

Васиф недоуменно поглядел на обоих. О чем они? Реабилитация... Реставрация... Что общего? Или он не уловил тайного смысла? Почему так переглянулись Балахан с Назилей? Скорей бы кончился этот вечер...

- И пусть наступит день, когда мы будем пить на свадьбе Васифа! Это должно случиться в скором времени. И пусть это будет самая красивая, самая лучшая девушка в мире! Ура, товарищи! - крикнул Балахан.

Задвигались стулья, к Васифу потянулись руки с бокалами. Их мелодичный звон что-то напомнил Васифу. Выпитый коньяк приятно кружил голову. Он вдруг потребовал у тамады слова. Балахан сам, поддерживая друга за локти, заставил его подняться.

- Тихо! Васиф говорит!

Все замолчали. Молчал и Васиф; бледный, сосредоточенный, он нервно крутил ножку бокала, не замечая, как льется на скатерть густое шамхорское вино.

- Ну... Мы слушаем. Говори, дорогой.

- Я скажу. Я хочу выпить просто за хороших людей. Мне повезло на хороших людей. Я бы не выжил там, в Сибири, если бы не эти просто хорошие люди. Когда я уезжал, они принесли мне на дорогу свои последние деньги. И бутылку самодельного вина из кислицы... Ягода там такая. И мы пили из стеклянных банок. Чокались за то, чтобы когда-нибудь вот так же встретиться. За столом. И чтоб не банки... О таких, как они... О них я должен рассказать и детям и внукам. Они никогда не спрашивали меня, кто я... В какой должности...

- Прости, я перебью тебя, - беспокойно заговорил Балахан. - Конечно, дело не в должности.

- Не в должности, говоришь? - Васиф обернулся так резко, что, звякнув, упала вилка.

Испуганно заморгала глазами Зарифа-хала. Что-то тревожное, чужое, злое отразилось на лице Васифа. Но вот он рассмеялся как-то напряженно-хрипло:

- Я хочу выпить за друзей, что остались там, в Сибири, - и, опорожнив свой бокал, сел, чуть откинув отяжелевшую голову.

- За твоих друзей, Васиф! - пьяно подхватил мужчина в роговых очках. За дружбу всех людей! Человек человеку друг! Да, друг!

Балахан поморщился:

- Какой странный тост.

- Почему? - серьезно спросил Васиф.

- Простите меня, конечно... Но это, хм... Какой-то мелкобуржуазный гуманизм. Люди бывают разные, видите ли...

- А мы за хороших, за настоящих! - крикнул мужчина в очках и первым поднялся из-за стола.

Воцарилось то беспорядочное, хмельное веселье, когда каждый говорит, не слушая соседа, - время самых неожиданных объятий, пылкого проявления любви к ближнему.

Когда гости стали расходиться, Балахан шепнул Васифу:

- А теперь пойдем к нам. Это совсем недалеко. Хоть на десять минут. Я провожу тебя потом.

Они вышли на улицу. Балахан взял под руку жену и Васифа.

Было далеко за полночь. На пустынных улицах море света, синий асфальт кажется полосатым, чуть колышутся тонкие тени, падающие от молодых тополей. Когда-то переселение в этот район считалось чуть ли не бедствием. "Окраина, пустырь"... Теперь эту "окраину" не узнать. Вдоль явно намечающегося проспекта выросли первые многоквартирные дома. Начиналось строительство корпусов новой Академии наук, издательства, студенческих общежитий... Уже угадывалось будущее района. Бакинцы все охотнее переселялись сюда из старых домов города. Новоселы даже ссылались на мнение какого-то профессора, который утверждал, что климат в этой части города, свободной от промышленных предприятий, "очень схож с бузовнинским".

Васиф чуть поотстал, остановился. Внизу сверкала, переливалась огнями золотая подкова бухты, вспыхивали на темной поверхности Каспия красные, зеленые огни, как вкрапленные в чернь драгоценные камни.

Балахан не торопил друга - понимал, как дорого сейчас Васифу все родное, от серебристой ленты проспекта до едва различимых на горизонте огоньков морских буровых.

Через несколько минут они стояли перед дверью квартиры на третьем этаже.

- Здесь, - Балахан привычным движением щелкнул несколькими замками и, войдя первым, одну за другой включил все лампы, люстры, торшеры и бра.

Васифа ошарашило монументальное великолепие квартиры - дорогая мебель зеркальной полировки, толстые ковры, приятно скрадывающие шаги, сервизы, хрусталь...

Васиф осторожно присел в мягкое кресло. Здесь в кабинете каждая вещь говорила о том, что хозяин богат, прихотлив, знает цену комфорту. Было что-то праздное в вызывающем великолепии кабинета. Аквариум с золотыми рыбками, попугаи невиданной породы в клетке... Чего здесь только не было!

"Интересно, счастлив ли Балахан?" - подумалось почему-то Васифу. Он посмотрел на хозяина. Прислонившись к косяку двери, тот с почти нескрываемой гордостью наблюдал за другом, он ждал, он хотел восторженных слов, и Васиф, обескураженный, немного подавленный всей этой невиданной роскошью, поспешил заметить:

- Очень красиво! Все красиво - от цвета стен до... до мелочей. Как это тебе удалось?

Балахан уютно развалился в кресле напротив.

- Да, я ничего не жалею, чтоб здесь, в этом кабинете, - он широким жестом обвел стены, - исчезло плохое настроение. Чтоб все радовало глаз, делало легкими, приветливыми мысли. Иногда придешь злой, усталый как собака, смотреть на людей тошно - всякое, сам знаешь, бывает на работе, - а здесь тихо... Золотые рыбки плавают... Попугай начинает так трещать и прыгать, что невольно рассмеешься.

Васиф кивнул в сторону висевшего на стене ружья.

- Ты, кажется, и для охоты находишь время.

- А что? Замечательный отдых! Верно говорю? - Он щелкнул пальцами перед клеткой с попугаем.

Попугай захлопал крыльями:

- Берррегги нерррвыы!

Друзья рассмеялись. А Балахан, насладившись изумлением Васифа, крикнул в открытую дверь: - Жора! Жора!

Топоча копытцами, в кабинет вбежал маленький джейран, ткнулся мягкими губами в протянутую ладонь хозяина. Балахан потрепал его ласково по короткой, лоснящейся шерстке.

- Мой любимец. Пуглив только очень. Сердце мягкое, чувствительное. Чуть обидишь, плачет, как человек... - Он заметил, что Васиф рассматривает большие кабинетные часы в углу комнаты. - Нравятся тебе? Красивые часы, правда? Я их сам очень люблю. Ни на что не променяю. Они ростом выше меня. Знаешь, до революции эти часы принадлежали одному купцу, богачу бакинскому. Потом они переходили из рук в руки. Назиле они достались во время войны; по ее словам, за них уплачена уйма денег. Верю.

- Значит, часы приданое Назили, они принадлежат ей?

Балахан хитро улыбнулся.

- А Назиля принадлежит кому? Мне. - Он хлопнул Васифа по колену. - Да что мы сидим при закрытых дверях? На балконе прохладней.

С балкона, увитого хмелем, он показал Васифу гараж.

- "Волга". Зеленого цвета. Одна из первых в Баку. Говорят, ученые находят зеленый цвет полезным для... м-м-м-м... эмоционального равновесия.

Где-то в тяжелой от выпитого голове Васифа всплыла оброненная Балаханом фраза о том, сколько пришлось ему, бедняге, пережить. Или он что-то не так понял там, за столом. А-а-а, черт с ним! Просто интересно, все ли инженеры сейчас так живут?

Балахан, заглянув в лицо задумавшегося гостя, усмехнулся.

- Только, ради аллаха, не подумай, что я по пьянке расхвастался перед тобой! Смотри, мол, как живу широко. Не-е-ет. Я просто верю, что ты, как и раньше, друг мне. Что перед тобой я могу раскрыться. Я, знаешь, терпеть не могу неудачников, тех, кого легко скручивает и треплет жизнь. Тех, кто больше ноет и выклянчивает себе льгот вместо того, чтобы работать... Я не из таких! Все, что ты видишь, все здесь заработано вот этими руками! - Он выставил перед Васифом свои сильные, крупные ладони. - Вот этими руками! Сам! Помнишь, как сказал Саади? "Что найдет в пещере лев, орлу, как ни летай, не достать... Кто ждет добычи, сидя дома, тот превратится в паука..." Хорошо, верно?

Теперь его красивые, чуть навыкате глаза сверкали совсем рядом, и Васиф чувствовал на лице горячее дыхание собеседника.

- Каждый получает кусок по своему достоинству! Ну конечно, в зависимости от умения. Что делать? Разница в материальном благосостоянии еще есть. И долго будет.

С трудом вникая в смысл слов, Васиф все глубже откидывался в кресло. Перед глазами расплывались, увеличивались, таяли в ленивом колыханье золотые плавники рыб.

- Да, да, конечно, - устало кивнул он, - ты прав. Все зависит от счастья. Кто знает, не случись со мной этого несчастья, может, и я сейчас... завел бы рыб... попугая... Ты прав.

Балахан оглянулся на дверь, приник жарким ртом к его уху.

- Слушай, а тебе не удалось узнать, кто тогда анонимку состряпал на тебя, а?

Плавники замерли, и как-то неестественно громко начали отбивать секунды бронзовые часы. Васиф закрыл глаза.

- Нет. Не узнал. А что узнавать? Сделал кто-то из наших.

Балахан нервно прошелся по ковру.

- Даже думать спокойно не могу об этом! Не могу, понимаешь? Какая подлость! Если человек делит с тобой хлеб, соль, - значит, должен...

- Да, да... Только никто никому ничего не должен.

- Черт подери, я даже представить себе не могу такого. Худшей мерзости, по-моему, не сыскать!

- Спасибо, бэбэ. - Васиф выпрямился. Мысли вдруг стали ясные, и только в висках ломило, стучало. - Спасибо. Я много об этом передумал там. Я тоже не сразу поверил. Что ж... Значит, бывает и такое.

Балахан снова сел напротив, коснулся рукой колена друга:

- Забудь. Все обошлось. Ты еще возьмешь свое.

- Такое из памяти не выкинешь, - просто сказал Васиф и поднялся. - Мне, кажется, пора.

Балахан оглядел друга, поскреб затылок. Привычка эта сохранилась со школьных лет. Помнится, однажды учитель, выжидая, пока Балахан вспомнит формулу площади круга, потерял терпение: "Не ищешь ли ты там, в затылке, ответа на вопрос?"

- А ну пошли, Васиф! - Он подвел гостя к шифоньеру в соседней комнате, распахнул дверцы. - Выбирай!

В строгом порядке висели дорогие костюмы, темный, вечерний, светлый спортивного покроя, чесучовые пиджаки и модные в клетку сорочки.

- Выбирай. Любой, какой нравится.

- Спасибо. Не надо. У нас разный рост с тобой.

- Ничего. Ерунда. Временно. Пока не справим тебе другой.

- Да ну... Смешно же будет. Ты вон какой живот отрастил! А мой к спине присох. Не подойдет.

Балахан пожал плечами, захлопнул дверцы.

- Ладно. Сообразим что-нибудь.

В дверь заглянула Назиля в длинном блестящем халате.

- Где вы? Я уже постелила обоим. Надеюсь, гость простит меня. Поздно. Я ждала, ждала... Чай заварила свежий.

- Иди ложись. Мы сами тут, - Балахан махнул рукой.

Назиля ушла. Слышно было, как она, смеясь, выговаривает что-то джейрану.

- А теперь давай выпьем с тобой по рюмке. - Он достал из низкого буфета маленькую пузатую бутылку с полуголой, рыжеволосой женщиной на этикетке.

- Да нет. Я, пожалуй, пойду... А пить... Не обижайся, друг, не могу. У меня же гастрит.

- Какой "пойду", куда "пойду"? И не думай! - Балахан замахал руками. Гастрит... Гастрит... От одной рюмки под настроение ничего не случится. Попробуй отказаться. За мое здоровье! Ну?

Васиф взял рюмку.

- Будь здоров, дорогой! И... спасибо тебе. За встречу.

- Нет, - Балахан упрямо отвел свою рюмку. - Нет! За встречу мы уже пили. Выпьем за заведующего отделом эксплуатации Министерства нефтяной промышленности Балахана Садыхзаде.

- Как? Шутишь ты, что ли?

Балахан так громко рассмеялся, что в кабинете испуганно залопотал попугай.

- Какие уж тут шутки? - Он с неожиданно трезвой серьезностью чокнулся с Васифом. - Да, представь себе, это я, Балахан, твой двоюродный брат. И помни всегда! Был я твоим бэбэ и останусь. Нет такой вещи, которой я бы для тебя не сделал, Васиф.

- Спасибо. Я рад за вас, товарищ начальник.

Васиф даже каблуками по-военному пристукнул и, подтянув стул, почти силой усадил Балахана. И только потом поднес ему рюмку коньяка.

- Ну, ну... Целый цирк устроил. Для тебя-то я остался бэбэ. Так и зови меня. Как в юности. Вот когда была настоящая жизнь... Правда, я и сейчас не могу жаловаться на свою судьбу. Скажи я: "Не хватает расчески для бороды" будет несправедливо. И труд мой оценили, - он хлопнул себя по груди, где пестрели колодки орденов и медалей. - Стой! А что ты с войны принес?

- Ничего.

- Ты что... Скромничал, наверное, тушевался?

- Неужели ты действительно думаешь, чтоб получить награду, достаточно поработать локтями? Есть у меня награды, есть, Балахан. Не прятался я на войне за чужие спины... Но... Похлопотать надо, напомнить. А мне сейчас не до этого. И не надо об этом.

- Ну хорошо, хорошо. То тебе "не надо", это "не надо". Сам знаю, что надо! - Он хлопнул себя по коленям. - Невесту надо. Квартиру надо. Работу полегче с хорошим окладом надо? Надо! Устроим. Ты заслужил. Вот напишу другу одному. И с работой уладим.

- Прямо как в романе "Война и мир". Помнишь? Князь Болконский пишет Кутузову письмо с просьбой взять сына в штаб. Разница лишь в том, что это было в девятнадцатом веке. Сейчас двадцатый. А ты, друг, все чего-то не улавливаешь...

На лице Балахана мелькнула ироническая улыбка: "Ну что ж, немногого ты успел добиться со своими передовыми взглядами". Вслух он только сказал:

- А ты по-прежнему утопист.

- Как видишь. Меняться не собираюсь. Я верю ты искренен. Ты правда хочешь помочь. Но... знаешь, я хочу на производство. Хочу на новое, совсем новое дело. Мне не стыдно признаться: как мальчишка, мечтаю об открытиях. В Сибири пришлось коллектором поработать. Теперь могу и геологом в Кюровдаг. Кюровдаг для меня все! Я ведь там начинал. И там мой друг Акоп... Можешь помочь, чтоб в Кюровдаг меня?..

Балахан удивленно развел руками:

- Ну, знаешь... Послушать тебя, прямо речь для комсомольского собрания. Я готов для тебя и птичье молоко найти, но... Я, конечно, понимаю... Ты стремишься на перспективный участок, где можно показать себя. Верно? Но тебе начинать сначала поздновато, Васиф. Имей в виду, каждый возраст имеет свои особенности, свои возможности. Можно ли в твои годы все начинать сначала? Поздно, друг, слишком поздно! Дорога, по которой ты хочешь пойти, уже слишком крута для тебя. Не трать силы напрасно. Брось свои ребяческие мечтания. Не в обиду будь тебе сказано: "Кто в сорок только ползать начинает, первые шаги на краю могилы сделает".

У Васифа дернулся угол рта.

- Ты что? Хочешь сказать, что я уже в тираж вышел?

- Ну чего кипятишься? Не по своей вине, конечно, но поотстал ты, друг.

Васиф стиснул зубы, чтобы унять дрожь. В полированной дверце заметил, как, прикрыв рот ладонью, старается Балахан сдержать зевок.

- Пусть отстал. Зато жизнь повидал. И, как бывает в таких случаях, переоценка ценностей произошла.

Балахан зевнул в открытую, протяжно, громко.

- "Жизнь повидал". Это разве что писателю важно. Тебе устроиться надо в ней поудобнее. Да, возьмем писателей. Давай! Пушкин писал до тридцати шести лет! Лермонтов до двадцати семи. Математик Лобачевский был известен уже в двадцать один год...

- Выходит, в моем возрасте уже пороха не выдумать, что ли?

- Донкихотствуешь, бэбэ.

- А ты знаешь, как писался "Дон-Кихот"? В тюрьме. Когда автору было около шестидесяти лет. Отец нефтяной науки Губкин поступил в горный институт только в тридцать два! "Фауста" Гёте писал, когда ему перевалило за пятьдесят. А ты: "Кто в сорок только ползать начинает..." Я знаю пословицу еще похлеще. Хочешь? "Кто в двадцать не женился, в тридцать не разбогател, в сорок не поумнел, того впору в гроб уложить". Ну? Может, лечь и сдохнуть мне сразу? Эх, Балахан. Если уж ты так говоришь, то как другие могут судить обо мне?..

Из глубины отражения в дверце буфета на него вдруг глянули широко расставленные глаза Пакизы... "Вы будете очень счастливым".

- Вот ты любишь философию свою пословицами подкреплять. Впрочем, ты всегда любил чужой мудростью пользоваться. А ведь не все нам подходит, Балахан, из этого далека. Какой-то неудачник когда-то изрек: если счастье спит, ты тоже спи. Чепуха какая! Счастье строить надо, как дом, как мост... Своими руками. Ты в свободное время пересмотри боевой запас своих любимых пословиц. И старую рухлядь выкинь.

Васиф рассмеялся, закинул руки на затылок, потянулся всем своим крепким, сухопарым телом. Опьянение прошло окончательно. Стало как-то вдруг душно, не по себе в сверкающем великолепии гостиной, потянуло в ночную свежесть.

Балахан еще спорил ворчливо, сонно щурился под люстрой.

- Подумаешь... Правду ему сказать нельзя. Обижается. Делай как знаешь. Хочешь - езжай в Кюровдаг, хочешь - к самому шайтану. Только потом смотри не пожалей.

- До свидания, бэбэ.

Васиф пошел к двери.

- Да ты куда? Постель твоя готова. Куда ты, сумасшедший?

По лестнице гулко застучали подковы ботинок. Балахан бросился было следом, выскочил на площадку, но запыхался и, махнув рукой, вернулся в комнату.

"Хватил лишнего, вот и куролесит... Проспится - придет. Еще не раз придет..." Он постоял у серванта, подумал. Потом выпил еще стопку и пошел спать.

Васиф проснулся на рассвете. С непривычки голова разламывалась от боли. Всю ночь его преследовали кошмары. Снились ему поезда, которые он все пытался догнать. Кондуктор с последней платформы, похожий на попугая, все кричал ему, помахивая красным фонарем: "Берррегите неррвы!"

Босой, стараясь не шуметь, прошел в ванную, подставил голову под леденящую струю. И снова растянулся на раскладушке. Медленно утихал в висках перестук молоточков. Зря он вчера обиделся на Балахана. Столько хорошего предложил ему двоюродный брат, столько теплых слов было сказано. А он почему-то прицепился к какой-то идиотской пословице. Спьяна наболтал Балахан. Но ведь не зря говорят: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке... Ничего. Какие могут быть обиды у близких. Уж кто-кто, а Балахан от чистого сердца. Хоть и до большого начальника вырос, а все такой же заботливый, беспокойный.

С утра вокруг Васифа захлопотала тетушка Зарифа. Где-то успела раздобыть теплый, тендир-чурек и свежую рыбу. Прямо в постель принесла стакан крепкого, ароматного чая. Васиф не знал, куда деться от неуемной этой заботы. И почему-то не весело, нет, не весело было на душе. Все ждал, что кто-нибудь заговорит, расскажет о матери... Что с ней случилось? Как она умерла?

Но все молчали, а он боялся почему-то спросить. Боялся узнать что-то тяжкое, какую-то запоздалую правду.

Мать давно страдала ногами, одно время ей стало легче от горячих ванн, - отец специально возил ее в Нальчик. А перед самой войной мать снова захромала. С трудом втискивала в калоши отекшие ступни. А когда ловила тревожный взгляд сына, начинала улыбаться и ходить старалась ровнее. Бедная мама! Как она расплакалась, когда он принес ей первую стипендию и сказал, что "вот накопит и обязательно отвезет ее в Нальчик".

"Ана-джан, - тяжело вздохнул Васиф, - ты глаза выплакала из-за меня, а я даже не был на похоронах твоих, мама!.."

Васиф до боли закусил губу, спрятал лицо в подушку.

Сухая легкая рука Зарифы тронула его за плечи:

- Вставай! Завтрак готов! Нехорошо долго спать. Голова болеть будет. Вставай!

"Умойся - и все пройдет" - так всегда говорила мать, когда он приходил домой, чем-нибудь расстроенный. Тогда это помогало. А сейчас... Вот он второй раз за утро плещется под краном, а сердце сдавливает тоскливо, надсадно.

"Что с тобой случилось, мама родная?.. У кого бы спросить?" Только не здесь, только не сейчас. Куда запропастилась его записная книжка со старыми телефонами?

Васиф пошел в прихожую, стал выворачивать карманы шинели. К ногам его упала тоненькая пачка денег. Пять сотенных и пять десятирублевых. Он опешил, рассеянно сгреб их в кучу, поднес к глазам. Ассигнации едва уловимо пахли духами! Здорово! Как с неба свалились. Васиф обрадовано пересчитал - пятьсот пятьдесят рублей. Кто же? Балахан! Конечно, Балахан. Взял у жены из сумочки и сунул в эту старую шинель. А он, Васиф, еще злится на друга... За что? Мог бы и не вспомнить бэбэ о том, что у меня пустые карманы. И все же зря он кольнул его этими словами. "Кто в сорок только начинает..." По больному ударил. "А что, если он, Балахан, прав? Может, я действительно воздушные замки строю?"

Он завтракал рассеянно и все спорил, спорил мысленно с Балаханом, доказывая ему свою, выношенную в скитаниях правду.

"Я понимаю, почему ты не хочешь оставаться в городе. Тебе больно видеть успехи твоих товарищей. Вдали ты постараешься не думать об этом: тяжело чувствовать себя неудачником..."

"Да нет. Я не завистлив. Ты ошибаешься. Оставаться здесь где-нибудь в твоем управлении и подписывать бумажки? Это легко. Иной бы, может, и обрадовался. Но сколько в этом бессмысленности для меня. Прав я, прав".

"Ты не сумел создать себе нормальную, самую что ни на есть обыкновенную жизнь, а мечтаешь опять бог весть о чем. Это в твоем-то возрасте?"

"А что возраст? Нет, я прав... Где-то в Кюровдаге работает старый товарищ Акоп. Я поеду туда без всяких звонков и бумажек. У меня сильные руки и ясная голова. И я люблю эту землю. И Пакиза где-то там..."

Настроение его заметно улучшилось, с аппетитом доел он на кухне свой тава-кабаб.

В это время Зарифа окликнула его из комнаты:

- К телефону, Васиф!

Васиф взял трубку. Над ухом зарокотал чуть хрипловатый баритон Балахана.

- Как ты там, бэбэ? Как спал?

- Спасибо. А ты? Голова не болит?

- Нет. Ты, Васиф, не сердись, если я что не так сказал вчера, слышишь? Я ведь по-хорошему хотел...

- Оставь, дорогой. Мы с тобой оба вчера, наверное, тепленькие были. Спасибо тебе за деньги. За мной не пропадет долг.

- Какие деньги? Какой долг? Ты что, не протрезвел еще? Ничего не понимаю.

- Хорошо. Брось. Не с неба же свалились пятьсот пятьдесят рублей. Не хитри, Балахан.

- Клянусь тебе, бэбэ...

- Да ты, наверное, забыл. Пройдет похмелье, вспомнишь.

Трубка хохотнула. И смех этот подтвердил догадку Васифа.

- Ничего. Разберешься потом. Но с моей стороны ничего такого не было. Вообще-то мне надо было догадаться. Но кто-то опередил меня. До свидания, бэбэ.

- До свидания.

"Черт его знает, - снова засомневался Васиф. - А вдруг Балахан говорит правду?" Он решил проверить окружающих. Едва поздоровался с Рамизом, вежливо произнес:

- Спасибо за деньги.

- Какие деньги?

- Что ты вложил мне в карман.

- Что с тобой? Я только сейчас собирался предложить тебе... Есть у меня немного на книжке.

- Слушай, не морочь мне голову!

- Странный ты человек. Зачем мне отказываться, если бы я положил?

- Тогда кто же? Сам пророк открыл мне кредит, что ли?

- Не знаю. - Рамиз так удивленно его рассматривал, что Васифу стало не по себе.

- Вчера у нас было так много народу.

Васиф напряженно перебрал в памяти всех дальних и близких родственников, щедрых и скуповатых, молодых и старых. Нет, непонятно. Как запутанный узелок на ровной бечеве. Откуда, почему, кто?

3

Васиф долго вглядывался в толпу на автобусной остановке. Нет, ни одного знакомого лица. Перекинув плащ через плечо, он направился главной улицей к самому центру Али-Байрамлов, где должна быть гостиница.

Солнце печет, как летом, духота, пыль. На улице ни одного деревца, ничего похожего на тень, где бы можно было передохнуть. Дома одноэтажные, такие низкие, что в тени их едва спрячется собака. Васиф остановился, вытер платком лицо, шею. Платок стал мокрый, хоть выжимай. Мимо промчалась машина, взвихрив пыль. Даже во рту захрустел песок.

Улица привела его к старому одноэтажному дому с облезлой штукатуркой и статуей чабана на пьедестале у входа. У посеребренного чабана был отбит конец посоха, и он скорее походил на фокусника, - вот, кажется, взмахнет свободным концом палки, и из нее пестрой змейкой выскользнет лента или связанные узелками платки. Полутемным коридором Васиф прошел до комнаты дежурного. Низко надвинув на лоб каракулевую папаху, за столом дремал старик. Над босыми ногами его вились мухи, и, судя по тому, сколько мух валялось на полу, побил он их здесь видимо-невидимо.

- Мне номер. Или... место, - обратился он к старику. Тот сдвинул на лоб папаху и с интересом оглядел приезжего.

- Надолго?

- Пока не устроюсь на работу. Пока не найду квартиру.

Старик покачал головой, зачмокал губами:

- Веселый человек ты, наверное.

- А что? Тесновато у вас, да?

- Повернуться негде. С тех пор, как нашли здесь нефть, едут и едут со всех концов. А о гостинице никто не думает. Как резиновый мешок. Только записочки тащат: "Помести"... "Устрой"... "Обеспечь"... Счастье твое, что один утром выехал. Повезло, считай.

Васиф усмехнулся:

- А я везучий. Мне всегда везет.

Шаркая остроносыми калошами, старик привел его к угловой, крайней по коридору, комнате.

- Вот. Занимай ту койку, у окна.

Через полчаса Васиф снова был на улице, хотелось поближе познакомиться с районным центром. Впрочем, на это потребовалось не много времени. Здесь, на главной улице, располагались почти все учреждения - отделение банка, прокуратура, райисполком, райком партии. В конце улицы густо переплелись кронами старые клены и акации. Парк, - догадался Васиф. Он немного посидел в тени и отправился дальше. Аллея вывела его прямо к берегу Куры. Спустился поближе к воде, сел в уже припаленную солнцем траву, зажмурился. И сразу ушли, отступили все тревоги последних дней. Только журчанье воды, стрекот кузнечиков, горячее дыханье ветра. На том берегу гортанно, протяжно запел чабан. Васиф сорвал листик мяты, растер в ладони, понюхал.

Разве не к этому шел он все трудные годы, не об этом мечтал под посвист сибирских ветров, когда окоченевшими руками грел ростки лука, чудом проклюнувшиеся в вечной мерзлоте... Как помнился ему там этот горячий аромат выжженной солнцем степи, полынная горечь трав. Случалось, во сне пил мутноватую, такую вкусную куринскую воду.

Теперь он на родине. Но странное дело, во сне он часто видит себя вдали от этих трав, от родной земли. Просыпался и вздыхал облегченно, всей грудью, вбирая знакомые с детства запахи.

Когда он впервые увидел Куру? Кажется, в тысяча девятьсот тридцать пятом году. Ну да, их, комсомольцев техникума, послали в Сабирабад на хлопок. Первая в жизни самостоятельная поездка.

Каждое утро тогда он бегал к Куре, чтобы здесь, вдали от людей, написать письмо Сейяре. В наивных, восторженных стихах он жаловался на то, что не может донести до нее Кура тепло его руки, тоску его и радость. Как давно это было... Первая юношеская влюбленность. Потом он почти не вспоминал о ней, А если и вспоминал, то без боли. А теперь... Сколько дней он носит в себе ненаписанное и неотправленное письмо Пакизе.

Он закрыл глаза и так четко увидел вдруг ее улыбку, прядь шелковистых волос на плече.

"Что ты здесь делаешь?" - спросил он.

"Я пришла, чтоб ты не забывал, что я есть. Я пришла помочь тебе..."

"Не бойся. Я сильный. Со мной ничего не случится. Только все не забываются обидные слова Балахана: "Кто в сорок только ползать начинает, первые шаги на краю могилы сделает". Я не смерти боюсь, другого. Вдруг уже ничего не сумею..."

"Не смей так думать. Я верю в тебя..."

Где-то недалеко деловито, коротко гуднул паровоз. Васиф откинулся, подминая сухую, колючую траву. "А небо какое синее!... И гудок". Как добрая примета, как пульс жизни. Он всегда любил этот звук. Много лет назад вместе с группой бакинских комсомольцев его послали на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Что он тогда знал о жизни? Все было понятно, просто и ясно, как жеребенку, для которого весь мир - трава и солнце да теплое вымя матери. Все было, как в песне, - чувство движения, аккомпанемент колес и гудок паровоза, - он мчал вперед сквозь рассвет и ночь. И там, впереди, была Москва. В сорок первом его мобилизовали, и опять поезд, перестук колес, гудки. Только уже не пассажирский вагон был, а солдатская теплушка, и песни были другие... Поезда, поезда! Что только не начиналось в его жизни с поездов!..

И еще запомнились гудки под Иркутском в Маркове, там леса дремучие вокруг. Идешь ночью, мороз градусов сорок, аж кедры трещат. И вдруг - нет тропы. Пропала. Занесло. Или завалило рухнувшим деревом. Тычешься, как слепой. Тут тебя страхом зажмет. Вспомнишь о тех, кого находили потом здесь под снегом... "Нет, - думаешь, - нет! Выйду. Кровь из носу, а выйду!" И тут вдруг спасительный гудок! Заводишко механический - две-три мастерские всего. Вот там договорились, как кто из рабочих не придет к вечеру, завод - гудком сигналит - на него и шли. Нет, есть что-то крепкое, неумирающее в гудках.

Васиф сел в траве, смахнул соломинки с головы, прислушался. Поезд. Тот же самый, наверное, что вез его с Пакизой из Москвы. Вскочил, пробежал берегом к железнодорожному полотну. Издали увидел уже на последнем вагоне табличку - "Баку - Ереван".

Из парка он выходил в час перерыва. В аллеях на скамьях заметно прибавилось народу. В замызганных белых куртках налетели мороженщики.

- Стой, - Васиф преградил дорогу одному из мальчишек. - Где здесь контора промысла?

- Иди обратно, к автобусной остановке. Там увидишь домик деревянный. И тут же заорал так пронзительно, что Васиф отскочил: - Мороженое! Мокрый, холодный, сладкий!

Контора промысла размещалась в деревянном финском домике. Вокруг понатыканы ивовые деревца. Разыскал дверь с табличкой "Отдел кадров", вошел, поздоровался. Никто не ответил. Над самым большим столом надпись от руки: "Начальник отдела кадров Махмудов". За столом человек газету читает. Странный такой - голова как тыква, без шеи, прямо к туловищу приставлена. Над ушами седые пучки когда-то кудрявых волос.

Васиф усмехнулся, вспомнив нечто похожее, талантливо и остро написанное Физули. О том, как поэт пришел хлопотать о пенсии. Поклонился чиновникам, сказал "Салам". Но те и головы не подняли. Только буркнул кто-то недовольно: "Твой "салам" еще не деньги".

- Здравствуйте, - еще раз сказал Васиф.

Человек, читавший газету, и бровью не повел. Из угла, где быстро строчила машинка, на него с любопытством посмотрели две молодые женщины - и та, что печатала, и та, что диктовала.

- Товарищ начальник, - он шагнул впритык к столу. - Я насчет работы к вам.

- Откуда? - Махмудов раздраженно отложил газету.

- Из Баку. Здесь - в гостинице пока устроился.

- Специальность?

Начальник задавал вопросы, не глядя на Васифа. В его манере разговаривать, не поднимая головы, сквозили пренебрежение, самоуверенность. Васиф с трудом сдерживал возмущение.

- Знаете ли, я здесь...

- Короче. Профессия?

- Я геолог.

Махмудов поднял голову. Глаза у него оказались неожиданно светлые, рыжеватые. Посмотрел, как водой холодной плеснул.

Худощавая девушка в сатиновой спецовке подошла ближе.

- Товарищ Махмудов, на нашем участке как раз нужен геолог. Может, его к нам?

Махмудов даже не посмотрел в ее сторону.

- Не лезь. Иди, занимайся своими замерами.

Тонкое, нервное лицо девушки вспыхнуло. Однако ее ничуть не смутил тон начальника.

- Вы что, запретите мне говорить?

Она дерзко усмехнулась Махмудову.

- Только не здесь. Надо соблюдать этику.

- "Этика". - Девушка фыркнула. - Какая тут у вас этика!

Махмудов повернулся к ней всем туловищем:

- Что пристала? Парень тебе понравился, что ли?

Девушка не ответила, молча ушла в угол к машинистке. Васифу она не понравилась, чувствовалась в ней сдержанная злость. Таких языкастых девчонок он всегда сторонился.

Махмудов пожевал губами и уже мягче спросил Васифа:

- Диплом с собой? Покажи.

- Диплом? Да, да. Я еще не успел получить копию. Я на днях зайду в институт.

- А-а-а, - начальник равнодушно махнул рукой. - Вот тогда и придете.

- Я работал здесь! Девять лет назад работал...

Махмудов снова зашелестел газетой:

- Да? Могу взять рабочим. Пока не принесешь диплом.

- Хорошо. Могу рабочим. Согласен. Но я хочу вам объяснить...

- Э-э-э... К чему этот бесполезный разговор. Что ты еще будешь объяснять? Вон возьми анкету, заполни. И автобиографию напиши. Больше меня ничего не интересует.

Через полчаса Васиф положил перед начальником и анкету и автобиографию. Тот долго жевал губами, перекатывая за щекой кругляшок монпансье.

- Так... Высшее образование - да... Награды - да... Ученая степень нет. Нет. Нет. Нет... Одни "да-нет"... Почему я должен верить тебе на слово? А кто знает, имеешь ли ты высшее образование? Или эти награды? Вот принесешь диплом... А пока только рабочим. Ясно?

У Васифа набрякли кулаки. На лопатках взмокла рубашка. "Надо сдержаться. Надо... Он в чем-то прав. Я не могу, не должен уйти отсюда ни с чем". Медленней, тише стучит в углу старенький "ундервуд". Девушка с нервным лицом кусает губы. Вот-вот бросится на защиту.

- Хорошо. Оформляйте рабочим. Но мне показалось, что и с рабочим надо говорить по-человечески. Что вы узнаете обо мне по этой анкете?

- О, ты, кажется, начинаешь учить меня? Не советую. Да откуда ты вообще взялся, демагог такой? Откуда родом?

Зазвонил телефон. Махмудов что-то буркнул в трубку, но через секунду голос его переливчато зазвучал всеми оттенками почтения. Он даже вскочил с кресла и продолжал разговор по телефону стоя.

Васиф, забывшись, забарабанил пальцами по столу. Даже сесть не предложил "начальничек". Поделом тебе. Говорил же Балахан... Один звонок, несколько деловых слов - и не надо было бы стоять перед этим чванливым чинушей, терпеть его хамство.

Махмудов в последний раз улыбнулся в трубку и осторожно положил ее на рычаг. "Ты еще здесь?" - спросили его холодные глаза.

- Значит, вам некогда говорить со мной? Хорошо. Я пойду к управляющему. Может, он...

- Он скажет то же, что и я, - почти весело отрезал Махмудов и заложил за щеку прозрачное монпансье.

В дверях его догнала девушка-замерщица.

- Успокойтесь. Этот Махмудов совсем зарвался. Правильно вы с ним, правильно.

Васиф прошел мимо, ничего не ответив.

Кабинет управляющего промыслом он нашел быстро. Стремительно проскочил мимо секретаря и распахнул дверь. У окна стоял высокий, наголо выбритый пожилой мужчина. Темные проницательные глаза под густыми выгоревшими бровями. Под тенниской острые худые плечи, а впадины под ключицами такие глубокие, что кажется, налей воду - не прольется.

Это и был сам управляющий Амир Амирзаде. С неожиданной легкостью обернулся он на шаги Васифа, пошел навстречу. Надо было толково рассказать все, объяснить цель своего прихода, но вместо этого у Васифа вырвалось злым упреком:

- Где вы нашли такого начальника кадров? Кто ему позволил так...

Он не успел договорить, как почти следом ворвался Махмудов. Васиф понимал: нельзя спускать тормоза, надо поспокойней. Но уже не мог.

- Вот он... Явился. Опередить меня торопится!

Амирзаде поморщился:

- Не кричите, не на базар пришли!

- Да что вы меня учите, как мальчишку?! - снова сорвался Васиф. - Сам знаю, куда пришел!

- Замолчите! - Амирзаде шлепнул рукой по столу, звякнул стакан с карандашами.

- А-а-а, и вы... Видно, стоите друг друга! Начальнички!..

- Что? Сейчас же покиньте кабинет!

Васиф швырнул на стол анкету с автобиографией и вышел, хлопнув дверью...

Махмудов налил воды из графина, подвинул стакан к Амирзаде.

- Успокойся, дорогой. Теперь сам видишь, что мне приходится терпеть. Таких типов не только близко подпускать нельзя, судить надо! Я этого так не оставлю.

Амирзаде махнул рукой на дверь, опустился в кресло. На скуластом обветренном лице его выступили красные пятна.

Через полчаса Махмудов вернулся и положил перед начальником каллиграфически исписанный листок. Амирзаде быстро пробежал глазами ровные строчки. "... Васиф Гасанзаде... начальника отдела кадров Махмудова публично... управляющего промыслом Амирзаде... должен понести ответственность за хулиганскую выходку..."

- Слушай. - Амирзаде поднял на Махмудова усталые, уже спокойные глаза. - А может, не стоит?

- Нет. Таких надо учить, чтоб на всю жизнь запомнил.

- Сумасшедший какой-то. Кто он? Откуда? Почему такой взвинченный? Ты говорил с ним?

Махмудов развел руками, с видом мученика поднял глаза к потолку.

- Разве он дал мне слово сказать? Наседал, как бешеный пес. Нет, нет. Я этого так не оставлю. Пусть отсидит недели две... Это тоже метод воспитания. Сейчас я дам машинистке. Пусть напечатает в трех экземплярах. И ты, Амир Расулович, пожалуйста, подпиши. Нечего с такими церемониться. Не зря говорят: доброта хуже воровства. Вот тебе на голову и садятся...

Управляющий промолчал. Сбычившись, Махмудов пошел к двери.

Амирзаде подвинул к себе рулон с чертежами, развернул, укрепил концы кусками породы. К ногам упала брошенная странным посетителем анкета. Он поднял ее, вчитался, разыскал лист с автобиографией. И чем дальше читал, тем ярче разгорались пятна на впалых щеках. "Нехорошо получилось. Человек столько лет был лишен возможности заниматься своим делом. Рвался сюда за тысячи километров. Родное тут все ему. А я... Выслушать человека и то толком не смог. Еще этот со своим актом... Ни черта я тебе не подпишу".

Он схватился было за телефонную трубку.

"Да, но он орал на тебя как бешеный".

Отдернул руку, зашагал вокруг стола.

"А если бы с тобой, с тобой, Амирзаде, стряслось такое? Может быть, Махмудов сам довел? Не нравится, как он гнет спину здесь, в кабинете... Что стоит вывести из равновесия такого вот издерганного человека? Хорошо, если в нем еще вера в людей жива. Легко ранить такого, а вот помочь... в тридцать семь лет начать жизнь сначала... А что, если бы с тобой так?..."

Из окна ему было видно, как мерно клюет носом качалка. Ни одного человека рядом, а буровая работает. Тридцать пять лет назад он, Амир Амирзаде, впервые пришел на промысел учеником мастера-тартальщика. Хилый был. Из колодца выползал чуть живой. Тут же на вонючей, скользкой земле растягивался, хватая ртом воздух. А случалось, таких мальчишек вытаскивали из колодца мертвыми. Не выдерживали... Помнится, его уволили с работы за то, что он не поздоровался с управляющим. Сколько потом рабочие ходили на поклон к хозяину... Не помогло. Вышвырнули, как щенка. Злой был управляющий и мстительный, как див. Он, Амир, тогда клялся, что до смерти не забудет этой обиды. Что ж, выходит, забываться стало? Да, да. Однажды забыл, однажды и сам наломал дров, стыдно вспомнить. В плохом настроении был, сорвал на пареньке одном. Уволил ни за что ни про что.

Потом он сам искал этого парня. Того и след простыл. Наверное, в село к себе вернулся. Столько лет прошло, а как камень на душе. Память жестока. Может, к лучшему, что жестока. И вот сегодня...

Он старательно разгладил мятую страницу автобиографии. Словно рука его могла расправить рубцы на живой этой судьбе.

Вошел Махмудов, льстиво заглянул в лицо.

- Ты забываешь о своем повышенном давлении. Из-за всяких крикунов заболеть можешь. Вот, - он положил перед ним отпечатанный акт с витиеватой собственноручной подписью, - я подписал. Прошу... - Он протянул авторучку.

Амирзаде внимательно прочел акт и, изорвав в мелкие клочки, швырнул в корзину.

- Что вы делаете?! Это подорвет ваш авторитет. О происшествии уже знают подчиненные!

- Пусть!

- Может быть, он вернулся и извинился?

Амирзаде вскипел:

- Какого черта это вас так беспокоит? Он оскорбил меня. Я как-нибудь переживу. Это, во-первых. А во-вторых, вы знаете, что ему пришлось пережить?

Махмудов усмехнулся.

- А при чем тут мы?

- Кто знает, Махмудов... Может, именно мы "при том"...

- Ну, знаете... Я отказываюсь понимать.

- Придет время, поймете. Он один из тех, кто начинал этот промысел. Ты, Махмудов, знал об этом.

Махмудов, привстав, впился глазами в листок с автобиографией.

- Такие люди для нас на вес золота.

- Но почему он не обратился в "Азнефть"?

- А почему бы ему не обратиться прямо сюда? Эх, пришел бы прямо ко мне, не было бы этой нелепой истории.

- У него нет диплома. И вообще вид у него...

- Вид, говоришь? Тебе модного костюма с галстуком не хватает? Одежда не та, да? У человека, как говорится, дом обрушился, а ты "вид", "диплом"... Что? Нет у нас, скажешь, бездельников с дипломами? Сначала звонок из министерства, а потом является этакий хлюст, духами от него пахнет. Сам не раз слыхал, как ты кланялся трубке. "Баш уста*. Встретим... Обеспечим". Эх, ты... Иди, иди, Махмудов.

______________ * Будет сделано.

- Не смею возражать. Но советую согласовать с начальником отдела кадров "Азнефти", прежде чем брать его. Посмотрим, что там скажут.

- Не беспокойся. Если надо будет, я и с министром поговорю. Я отвечаю за это. А тебе настоятельно советую разыскать этого Гасанзаде.

- Мне? - плечи Махмудова приподнялись почти до ушей.

- Не мне же!

Никогда еще начальник не позволял себе говорить с ним, Махмудовым, так резко. Странно. Что он там вычитал, в этой скупой автобиографии? Странно.

На всякий случай Махмудов пожал плечами:

- Иду. Ваша воля. Кто имеет право не выполнить приказ управляющего?

4

Уже смеркалось, когда Васиф вернулся в гостиницу. Не зажигая света, растянулся на старом, продавленном диване, закрыл глаза. Сквозь тонкие стены было слышно, как шумно ужинают, смеются в соседней комнате. В коридоре простужено бормотал репродуктор.

Не вставая, протянул руку за графином. Глотнул прямо из горлышка. Вода была теплой, чуть солоноватой.

Ну что? Устроился? Ехал, волновался... Как мальчишка, радовался встрече с Курой. Стихи вспомнились. И на тебе! Как бы посмеялся сейчас Балахан. Нет, не должен он смеяться. Никто не должен. Нельзя раскисать. Надо бороться. Никто не принесет ему удачу, как шербет на серебряном подносе. Надо бороться за счастье.

Вскочил, вытащил из чемоданчика бумагу, сел к столу писать заявление. Слова рвались на страницу обидные, злые. Нет, так нельзя. Надо спокойней. Снова начал. Но пыл остывал, уступая тупой усталости. Не привык писать жалобы. Бросил ручку, снова растянулся на диване. В ушах все звучал раздраженный голос Амир-заде: "Уходите отсюда!" А куда? Куда идти - не скажете, товарищ начальник?..

Мог ли он думать, что так встретят его на родине? Одни очень недвусмысленно дали понять, что поздновато ему начинать... Другой просто выставил за дверь.

В общем, "Беррегите нерррвы!", как говорит попугай Балахана.

Так мне и надо! Умные люди говорили: "Оставайся в Маркове". Куда там... Спешил в родные края, дурень. Думал, меня здесь ждут с нетерпеньем.

Васиф вспомнил поселок Марково, где работал коллектором. Прочные бревенчатые срубы на берегу Лены. Говорят, что поселение это основал триста с лишним лет назад уральский землепроходец Кирюшка Марков. Так, видимо, это и было, - недаром почти все местные жители носят фамилию Марков. Васиф внимательно приглядывался к ним. Ему нравились их прямота и цельность, нравилось, с какой гордостью говорят они о родном крае. В первые же дни Васифу поспешили рассказать, что здесь бывал Чернышевский. И Гончаров после путешествия на фрегате "Паллада" также заезжал сюда. Однажды как-то Васиф забрел в поселковый клуб. Там старый коммунист, тоже, кстати, Марков, Василий Матвеевич, рассказывал о прошлом, об империалистической войне, о том, как после демобилизации он жил в Баку, работал на промыслах.

После выступления Васиф подошел к старику, они разговорились.

- Как звали твоего отца? - спросил Василий Матвеевич.

- Аббас Алиджан.

- Наверно, встречал, а по имени не помню. Ты извини.

- У него усы были большие. Его все так и звали - Усатый ага.

- А-а, вот оно что! Так бы и сказал. Усатого я хорошо помню. Как же, как же. Так ты его сын?

Васиф рассказал старику о своих злоключениях.

- Какая специальность у тебя? - спросил тот.

- Геолог.

- А у нас работаешь кем?

- Коллектором. Диплома со мной нет. Понимаете...

- Понимаю, понимаю. Пойдем-ка, голубчик, ко мне. Посидим, поговорим, может, и придумаем что-нибудь.

Васиф стал было отнекиваться, но старик и слушать не хотел, затащил к себе, угостил знаменитыми сибирскими пельменями, бражкой. Василий Матвеевич внимательно слушал, время от времени покрякивая и сочувственно качая головой.

Хлопнула дверь, и вместе с клубами пара в комнату ввалился Андрей Васильевич Марков - главный геолог промысла. Он несколько удивился гостю, но не подал виду, поздоровался, сел к столу. Старик косо посмотрел на сына.

- Ты почему это человеку работу по специальности не даешь? Опытный геолог, а работает тут коллектором.

Андрей положил себе пельменей.

- Но у товарища нет диплома...

- А я бы всем бакинцам от рождения давал диплом, - они прирожденные нефтяники.

- Хорошо, хорошо, отец, в ближайшее время разберемся.

- Да уж разберись, будь добр, - старик нахмурил густые брови, - не забывай, Андрюшка, не из господ ты, из рабочих в начальники вышел. А у рабочего человека во всех краях вроде бы родня есть. Отец его, друг мой, в Баку был, за рабочее дело стоял. Так что не чужой Васиф нам.

Через несколько дней, когда Васиф уже работал геологом, старик Марков пригласил его поселиться у них в доме.

- Я человек прямой, финтить не люблю. Общежитие - это, конечно, хорошее дело. Но между общежитием и семейным домом пока что разница большая.

- Но ведь я стесню вас! Неудобно...

- Ничего. Если стеснять начнешь, выгоню.

- Ну, хоть скажите, сколько платить вам?

Василий Матвеевич прищурился:

- Сколько платить, говоришь? А сколько бы ты с меня брал, если бы я в Баку у тебя поселился? Васиф смущенно опустил голову.

- Вот то-то и оно! - Старик хлопнул его по плечу. С этого дня в доме Марковых стало одним человеком больше.

Василий Матвеевич, несмотря на свои семьдесят лет, сохранил все зубы, и в густых рыжих волосах его только кое-где поблескивала седина. Ходил он легко, не по-стариковски, и ни минуты не мог оставаться без дела, У себя во дворе он построил парники и в лютые сибирские морозы выращивал там огурцы, помидоры.

Он чем-то напоминал Васифу отца: такой же беспокойный, увлекающийся, прямой до резкости. Так же, как у отца, вспыхивал суровый взгляд старика, стоило ему заговорить о чем-то своем, важном. Несмотря на большое различие в возрасте, Васиф чувствовал себя с ним непринужденно, свободно. Жена Василия Матвеевича умерла лет пять назад. Васиф спал со стариком в одной комнате.

Андрей Марков приходил домой поздно, усталый, хмурый. Ему было не до разговоров. Частенько его вызывали и ночью на разведывательные скважины. Зато сынишка его, Сережа, очень привязался к дяде Васе, как он называл Васифа. Мать каждый вечер с трудом уводила его спать. Да и то лишь после того, как Васиф давал честное слово, что завтра будет еще рассказывать про далекую-далекую страну на берегу синего Каспийского моря, про город Баку, где нефтяных вышек столько, сколько лиственниц в тайге.

Однажды Васиф обещал Сереже, что ко дню его рождения, двенадцатого ноября, обязательно пошлет ему из Баку подарок. Только с условием, что Сережа никому не скажет. Пусть это будет их тайной.

Васифу нравилось у Марковых. Нравилось смотреть, как в морозный безветренный день медленно падают крупные хлопья снега. Замерзшая Лена, бесконечная тайга за ней - все это дышало покоем и силой. Васиф часто ходил в лес вместе с Василием Матвеевичем. Нужно было нарубить дров, потом на санях перетащить их к дому, потом еще пилить и колоть на мелкие поленья. Нелегкая работа! Но как приятно было смотреть на ровный штабель дров, золотистых, пахнущих смолой, лесом.

В длинные зимние ночи, когда за окном выла вьюга, Васиф и старик Марков любили коротать вечера под неторопливый мужской разговор.

- Ты послушай, послушай меня, - Василий Матвеевич начинал издалека. - Я вижу, приглянулись тебе наши края, понимаешь ты красоту сибирскую. Значит, сердце у тебя для здешних мест подходящее. А новую жизнь надо на новом месте начинать. Чистый ты перед людьми и перед богом. Ну чего тебе в Баку ехать? Сам же говорил, отца-матери нет уже. Может, баба у тебя там или девка, по которой сердце болит?

Васиф качал головой:

- Нет... Люди подумают: "Если не вернулся - значит, в самом деле виноват". Нехорошо.

- Умный так не подумает, а дураку мало ли что может в голову взбрести, да тебе какое дело?

"Прав был старик! - Васиф скрипнул зубами. - Ох, прав. Настоящие люди там, в Сибири, а здесь такие, как Махмудов и Амирзаде. А может, вернуться в Марково? Нельзя. Скажут - сбежал. Нет, я останусь здесь и добьюсь своего..."

Васиф вышел в коридор, поплескался под рукомойником, потом долго ворочался на диване, пытаясь уснуть, но сон не шел. Давила духота, раздражало жужжание мух и пьяные голоса за стеной. Кто-то, явно подражая Рашиду Бейбутову, запел вдруг про глаза, что похожи на звезды.

А глаза Пакизы на звезды не похожи. Глаза Пакизы как черные солнца. Темные, теплые, все понимающие глаза. Вот кто ему нужен сейчас - Пакиза. Сидела бы, рядом, а он бы выкладывал, что на душе... Пусть бы она молчала, пусть только слушала. А что, если написать? Может быть, ей покажется это странным, навязчивым... Все равно. Она поймет.

Выкатилась из-за деревьев, запуталась в ветвях жаркая, как только что вынутый из тендира чурек, луна. Неутомимо трещали цикады. За стеной давно храпели, угомонившиеся соседи. А он все строчил, щуря глаза под засиженной мухами лампочкой.

"... Пусть не покажется странным. Может, и вовсе не встретимся больше. Но что-то осталось после тех трех быстро пробежавших в дороге дней, когда рассказывал Вам свою невеселую историю. Вы просто слушали. Доброе Ваше молчание как-то согрело меня. А потом Вы заговорили очень простыми словами. Иногда сердились, спорили... Не со мной, а с обидой моей на людей. Я поверил. Поверил, что будет в жизни что-то такое большое, чего еще не было. И вот сейчас мне снова, как хромому костыль, нужны Ваши слова, голос. Просто уверенность, что Вы где-то рядом и я еще увижу Вас. Не смейтесь, пожалуйста. Не в веселый час сел я за это письмо. Похвалиться пока нечем, - с работой не получается. Как только устроюсь, напишу Вам свой адрес. И буду ждать ответа, очень ждать..."

Запечатав конверт, Васиф оделся. Хотелось сейчас же, сию минуту отправить письмо. Он вышел, заторопился к почтовому ящику. Завтра утром оно уйдет в город. Только завтра.

Он посмотрел на часы. Десять уже. А возвращаться в гостиницу не хотелось. Почему бы сейчас, именно сейчас не разыскать старых друзей? Правда, не так хотелось ему прийти к товарищам, не так. Хорошо бы прийти без тяжкой ноши на плечах, без сомнений, не тащить за собой тень неудач. Начнут сочувствовать, ворошить старое, чего доброго, возьмутся устраивать его дела... Нет, прав Балахан. Нелегкий у него характер, вот уже и друзей примеривает, как праздничное платье. А разве заслуживают Бахши и Акоп такого недоверия?

Надо пойти. Надо. Но куда?

Он вернулся в гостиницу. Достал из чемодана припасенные плитки шоколада, разыскал старика дежурного.

- Отец, просьба к тебе. Есть у меня здесь где-то друг, Акоп Багдасаров. Давно не виделись мы. Может, случайно знаешь, где живет?

Старик сдвинул с бровей каракулевую папаху, прищурился.

- Багдасаров, говоришь? Чем занимается?

- Инженер он.

- Инженер, говоришь? - Бусины четок быстрей задвигались в пергаментных пальцах. - Знаю. Раньше он жил здесь, рядом. Теперь у него хорошая квартира. Один балкон...

- Где, отец, где?

- ...Один балкон на солнце смотрит, на другом всегда прохладно. Телефон дома есть у него. Иди к промтоварному магазину. Прямо напротив. Там покажут.

- Спасибо, отец. Задержусь, наверное, у них. Ничего? Можно это?

Старик открыл рот, удивленно поморгал глазами.

Только на улице Васиф понял, каким нелепым показался дежурному его вопрос. Кому объяснить, что только время вытравит привычку к определенному режиму.

Вот и промтоварный магазин. Спрашивать не пришлось. Он уверенно шел на голос Акопа, услышанный через распахнутое окно.

- Гостя позднего примете? - крикнул Васиф с порога.

- Входите! - вежливо отозвался Акоп.

- Не узнал?

- Да... Кажется, где-то видел.

- Наверное, у бэбэ.

Этого слова оказалось достаточно.

- Мама! Мама! Скорей! Посмотри, кто пришел!

Он сделал несколько шагов навстречу и остановился, не сводя глаз с сияющего лица Васифа. Вразвалочку засеменила из кухни старушка.

- Тетя Сирануш! - не выдержал Васиф, схватил легкую, морщинистую руку, подошел к Акопу. Не было обычных объятий, поцелуев, и даже тетушка Сирануш не успела всплакнуть - так неожиданна была эта встреча.

- Девять лет, - изумленно, словно все еще не веря своим глазам, произнес Акоп.

- Выглядишь ты молодцом, - Васиф хлопнул друга по могучим плечам.

- Да и ты...

- Большие университеты прошел, Акоп. Почти как Максим Горький.

"Поредели когда-то густые жесткие вихры Васифа, едва прикрывают просвечивающую лысину. Костистый какой-то стал, широкий в плечах. И скулы под глазами резче обозначились. И эта желтизна в лице. Да... Нелегкие, видать, были дороги".

"Как старят Акопа морщины на лбу. У него виски словно пеплом присыпало. Когда виделись в последний раз, крепкий был. Обмяк, отяжелел немного Акоп".

Они жадно вглядывались друг в друга, выверяя прожитое, мысленно, с горечью отмечая следы беспощадного времени.

- Да что вы стоите? Как невеста с женихом на смотринах! Садись, садись, Васиф-джан, - засуетилась Сирануш, убирая со стола стаканы с остывшим чаем. - Я сейчас, сейчас...

- Я не вижу Бахши-киши, - осторожно заметил Васиф. Кто знает, столько лет прошло, а Бахши и тогда был некрепок. Сколько ему сейчас, шестьдесят пять... семьдесят?

- Вот и отец. - Акоп заспешил к двери, подставил руку поджарому, костлявому старику. Над его сухим, темным лицом смешно топорщились пучочки белоснежных волос. И только брови, густые, черные, делали его похожим на того молодцеватого, с лихо закрученными усами Бахши-киши, что смотрел с портрета.

Васиф молча обнял старика, и тот вдруг обрадовано и как-то по-детски всхлипнул.

- Дорогой мой... Иланвурмаз... Пришел! Эх, какую совесть надо иметь, чтобы обидеть сына Быглы-ага!

Он посмотрел на Акопа с упреком, словно и тот был виноват в том несправедливом, что случилось с Васифом.

Через полчаса Васиф знал уже все о семье друга. Вопреки обыкновению, как-то легко и просто разговорился с женой Акопа, Женей, чуть медлительной, светлоглазой женщиной. Она была намного моложе Акопа, и во всем ее облике, в неторопливых движениях, в том, как она лукаво и легко подтрунивала над мужем, чувствовалась нерастраченная теплота отношений, сдержанная нежность. Это не часто сохраняется между людьми, прожившими вместе несколько лет... Васиф заметил в открытую дверь спальни, как бережно взял из рук жены Акоп уснувшую дочурку и что-то сказал негромко, отчего Женя покраснела, рассмеялась и не спеша начала поправлять волосы перед зеркалом. Впервые в жизни в душе Васифа шевельнулось что-то похожее на зависть.

- Чего ты уселся? - ворчливо обратился старый Бахши к сыну.

- А что?

- Мать догадливей, вон уже как вкусно пахнет из кухни. Соображать надо. Такой гость...

- Сейчас, отец. Найду что-нибудь.

- Не "что-нибудь", а тутовую давай!

Старик самодовольно крутнул жиденький, прокуренный ус.

Акоп вскочил, удивленно поморгал глазами. В этот миг он показался Васифу таким же застенчивым увальнем, каким был в школе.

- Ну чего ты?

- Сейчас. Что-что, а бутылка "московской" всегда найдется. Тутовую как-нибудь потом добудем. Тебе вообще никакой бы не надо, отец, с твоим здоровьем.

- Давай тутовую!

- Не надо ничего, дядя Бахши, - вмешался в разговор Васиф. - Я рад, что вижу вас здоровым, бодрым.

- Ну, ну... Это само собой. До ста лет, будь спокоен, доживу. Я дело свое знаю, - старик совсем разошелся, - а вот молодежь пошла хлипкая, нерасторопная. Тутовой водки, видите ли, он найти не может. Мы, старики, запасливей.

Он улыбнулся, встал и, расправив плечи, хитро подмигнул Васифу. Нет, годы не тронули его неиссякаемою жизнелюбия, задорного стремления подразнить "мальчишек". Да и весь он был похож на старое, высохшее дерево с узловатыми, выщербленными, но крепкими еще ветвями.

- Я сейчас. Вы у меня сейчас посмотрите! И засеменил из комнаты.

Акоп понятливо хмыкнул. Сирануш замахала руками в ответ на немой вопрос Васифа.

- Такой же! Все такой же, каким был в молодости, - гордый. Удивлять людей любит. Все шутки шутит.

- А что? Значит, душой молод, - заметил Васиф. Бахши вернулся и с гордостью поставил на стол глиняный кувшин в белесом налете паутины.

- Вот. Двенадцать лет хранил.

- Мама же сказала, - улыбнулась Женя. - Подумать только. Двенадцать лет!

- Дорогой Васиф, бог свидетель, берег как зеницу ока в подвале среди инструментов. Все боялся: попадется на глаза Акопу, вмиг разделается. А чем бы тогда я встретил дорогого гостя?

Тем временем Женя со свекровью успели заставить стол шипящей глазуньей, колбасой и маринованными баклажанами - коронным блюдом тетушки Сирануш.

- Садитесь, садитесь. Это только закуска, дорогой, - обратилась Сирануш к Васифу. - Настоящий пир устроим завтра.

Бахши терпеливо ждал, пока Акоп наполнит бокалы. И наконец, строго оглядев близких, сказал:

- Я хочу рассказать интересную историю этой водки. Ты, наверное, не знаешь, Васиф. Она приготовлена из вашего тута. Было у твоего покойного отца дерево. Плодородное на редкость, урожая не соберешь. Он, бывало, смотрит, как мальчишки облепят ветви, и говорит: хоть бы ты, Бахши, что-нибудь придумал... Пропадает сколько. Ну я и набрал однажды ведер десять. А потом дома два кувшина водки сделал. Отец твой покойный не пил ведь... Но я его один раз заставил. Это когда заболел он малярией. Сколько ни лечили, не помогало. И вот взял я, налил в пузырек этой водки, пошел к больному. "Слушай, говорю, Быглы-ага, большие деньги я отдал за это редкое лекарство. Сам профессор сказал: примешь - как рукой лихорадку снимет. Только надо сразу. Раз - и все". Отец твой поморщился. "Не надо, говорит, температура уже падает". - "Что ты, Быглы-ага, - говорю. - Эта проклятая болезнь так просто не оставляет человека. И потом, я столько заплатил! Обижусь". Он поверил. Одним глотком ахнул. И слезы из глаз. А сам мне кулаком машет. Тут хмель его окрутил. Протрезвел, смотрю, не разговаривает со мной. Потом помирились. Но сколько я ни просил, он больше не стал пить. И однажды я разозлился, пристал к нему: "А на свадьбе сына ты что, тоже молоком будешь тосты запивать?" Он подумал и говорит: "Вот этой твоей тутовкой, от которой глаза на лоб лезут... Только, при условии, что ты будешь тамада". Вот поэтому я так хранил эту бутыль. Кувшин цел, а отца твоего нет среди нас... Бахши прослезился, поднял бокал.

- Слава богу, зато ты здесь, Васиф. Сердце мое ныло все эти годы. А сейчас будто занозу вынули. Недаром, значит, берег я эту бутыль.

Они чокнулись.

- Спасибо, дядя Бахши. Двенадцать лет - целая жизнь. Я не знал тогда, почем фунт лиха. А сейчас... Спасибо вам.

Бахши не стал возражать, когда Васиф в третий раз наполнил его бокал. Но Акоп строго посмотрел на отца.

- Хорошо, хорошо. Нечего на меня коситься. Сам знаю, что делаю. А за сердце ты не бойся. Когда человеку весело, болезнь даже из сердца уходит. В такое время оно не остановится, будь спокоен. Стучит, как станок-качалка. Такой день! Единственный сын друга нашелся. Сын Быглы-ага! Эх, что вы, мальчишки, понимаете? Быглы-ага... За ним рабочие в огонь и в воду шли. Он был настоящим человеком. Два лица не имел. И врагам и друзьям прямо в глаза смотрел. Во время армяно-мусульманской резни мы уцелели только благодаря дружбе с ним. В своем доме прятал он меня, очень рисковал. Если бы не он, давно мне в земле гнить. Братьями нас называли. А он мне роднее брата был. Все вы обязаны ему своей жизнью. И я, и ты, Акоп, и дети твои, и Женя.

- Отец, а Женя при чем тут? - рассмеялся Акоп.

- Молчи. Не смей шутить над этим! - гневно накинулся на сына Бахши. Ты лучше скажи: почему до сих пор не искал, не нашел Васифа?

Акоп чуть покраснел, сжал кулаки под подбородком.

- Что? Молчишь?

- Это было невозможно, отец.

Из-под густых бровей старика трезво и зло сверкали прищуренные глаза.

- Невозможно, говоришь? Скажи честно - струсил.

В последнее время старик стал резковат, как-то беспощадно прям в оценках. Вспыхивая, он быстро остывал и виновато заискивал перед обиженными. Переглянувшись с женой, Акоп поторопился заговорить с другом. Незаметно отставив в сторону пустой бокал отца, он поднялся, снял со стены фотографию в рамке.

- Слушай, Васиф, мне иногда кажется, суеверным я стал. Помнишь? Это мы в пионерском лагере снимались. Я потом увеличил сам. Вот, веришь, только недавно смотрел на карточку, вспоминал друзей, Жене рассказывал. Пятеро не вернулись с войны. И ты пропал где-то. А сегодня ты "воскрес". Ну, не чудо, скажи? Почему именно вчера мы здесь, вот за этим столом, вспоминали тебя?

- Вчера и я о тебе думал, Акоп.

- Что ж, выходит, есть от сердца к сердцу невидимая связь? А Мустафу помнишь?

Акоп показал на круглоголового, большеротого мальчишку в тюбетейке.

- Конечно. Как же не помнить "сына революции"? Где он сейчас?

- Здесь, здесь! Секретарь парткома! Мастером работает. Вот обрадуется твоему приезду!

Васиф поднес фотографию поближе к свету, вгляделся в смеющиеся лица мальчишек с пионерскими галстуками поверх безрукавок. Только этот большеротый парнишка серьезен, досталось ему тогда от вожатого - на Шахдаг решил один влезть, волю проверить. Эх, Мустафа, Мустафа - "сын революции".

Отец Мустафы был известным в стране революционером. Шесть лет на поселении в Сибири прожил вместе с политзаключенными. А вернулся - снова начал борьбу. Жена у него была русская, Нина. Она телефонисткой работала. Красивая была у них любовь, говорят. Правда, не пришлось им пожить. Убил его двоюродный брат Абдулали, - хорошо заплатили ему заводчики за голову бунтаря. А через несколько месяцев у Нины родился сын. Она отдала ему самое ценное, что у нее оставалось, - славное имя мужа. Мальчика, как и отца, назвали Мустафой. Нина продолжала дело мужа до самого установления советской власти в Азербайджане. А маленького Мустафу с детства прозвали "сыном революции".

- Все вспоминаешь? - спросил Акоп. - Хорошо, что достойный человек получился из Мустафы. Тянутся к нему люди. Правда, злые языки брешут, что такое отношение из-за дяди. Дядька вроде большой пост в Москве занимает. Известный человек. Но сам Мустафа... Если спросишь об этом самом дяде, буркнет: "Не знаю". И все. Я, конечно, понимаю его. Не из тех Мустафа, что рады сидеть под крылом родственника. Своими силами живет человек. Это честнее, чем прохлаждаться в тени чужого дерева.

- Давай выпьем за Мустафу! - предложил Васиф.

Акоп наполнил бокалы.

- А мне? - несмело спросил старик.

Но Акоп только нахмурился. И Бахши, вздохнув, что-то ворчливо стал выговаривать жене.

- А этого узнал? - Акоп ткнул пальцем в красивого крепыша, что сидел, прижавшись плечом к руке пионервожатого.

- Еще бы! Балахан! Улыбается - рот до ушей. Шустрый был такой, помнишь?

- Ладно. О нем не стоит.

- Почему ты так? Просто счастливым, как говорится, в рубашке родился.

- Ну, счастливым его не назовешь, - Акоп нехорошо усмехнулся.

- Почему?

- Ты что? Не знаешь историю его женитьбы?.. Назиля ему проходу не давала. Сам знаешь, мужчина видный. Это сейчас живот отрастил. А тогда был парень, - девки сохли. Он и не смотрел в сторону Назили! Кого только она к нему не посылала. И родственников, и подруг. И вдруг - мы ушам не поверили женится! Женится на Назиле! Оказывается, он сватов в тот день послал, когда началась война. Отец же Назили тогда в военкомате работал! В общем, цели он своей достиг. Вот ты и четверо, кто не вернулся, вшей в окопах кормили, а Балахан новую квартиру отделывал. Поднимался тесть, тащил зятя. А ты говоришь: "В рубашке родился Балахан". Ну, хватит. Говорить о нем не хочу. Васиф поднялся.

- Не говори плохо о нем. Неприятно мне слушать. Все у тебя какое-то черно-белое. Плохой - хороший.

Акоп тоже встал. Руки его беспокойно заметались по столу, дотрагиваясь то до одного, то до другого предмета.

- Ах, тебе не нравится? А ты заметил, как он моргает глазами, когда произносит сладкие слова? Заметил? Вот каждое такое мигание - ложь, слышишь?

Васиф вспыхнул.

- Нет, нет. Дай договорить. Уж я - то его хорошо знаю. Одна история с алмазным долотом чего стоит. Алмазное долото - дефицит. Без него нет скоростного бурения. Как оно нужно было нам здесь в Кюровдаге! Я специально ходил к Балахану, доказывал. Если б ты видел, как он меня встретил в своем кабинете! Золотые горы обещал! Я вернулся успокоенный, заверил товарищей будет! Время идет - ничего. Ни долот, ни Балахана. Надо мной подсмеиваться начали. Ну мы с Мустафой пошли в ЦК. Сколько бумаги одной на докладные извели. Справились. Добились. Прислали нам долота эти. И вдруг звонок Балахан. С тебя, говорит, бахшыш. Просьбу вашу выполнил... Ну? Как тебе это нравится? На самом деле палец о палец не ударил. Просто учуял, куда ветер подул, и тут же примазался.

- Не знаю, не знаю, Акоп. - Васиф взял себя в руки, погасил вспышку. По-разному говорят о нем. Я вот с ним целую ночь провел. О многом говорили. И на другой день от чужого человека узнал, что матери моей, которая голодала в войну, умирала долго, трудно, только один Балахан помогал. И что бы ты ни говорил, этого я до конца своей жизни не забуду. Не обижайся, Акоп. Такое не зачеркнешь. И учти: сам-то он промолчал, ни словом не обмолвился.

Акоп вяло опустился на стул, махнул рукой:

- Говори что хочешь. Все равно... Впрочем, - он оживился, - верю. Помог. И что промолчал, верю. Но ты пойми. Он поможет только там, где человек не мешает его карьере. Матери твоей он помог. А вот товарищу, который готовится защитить ученую степень, он будет всовывать палки в колеса из страха, что тот в чем-то переплюнет его, Балахана. И так осторожно, не жалея улыбки и сладких слов при встрече, за спиной будет гадить. А вот устроить кого-нибудь на бесперспективную должность - пожалуйста! Путевки в дом отдыха - пожалуйста! Тут он выложится. Чтоб только закрепить мнение: "Ах, Балахан душа-человек! Чуткий, заботливый". Посмотришь - действительно милый человек. Любезный, секретарша платочек уронит - не поленится нагнуться. С вахтером за руку... Про здоровье детей спрашивает. Как тут сопли не распустить? А сердце у него гнилое. Знаю, знаю! Ты готов ему все простить! Как же! Твой дорогой халаоглы!

- Акоп! Я прошу тебя...

Васиф поморщился. Тягостным стал разговор. Он вдруг почувствовал, что устал, устал от сомнений, от попытки разобраться в том, что изменилось здесь в его отсутствие, от неустроенности и ожидания.

Акоп, видимо, что-то угадал в накатившей на товарища меланхолии.

- Хорошо. Молчу. Поживешь, сам увидишь.

Васиф посмотрел на часы.

- Пора... Вон женщины ваши на кухне дремлют. Сбежали от нашего спора. Отдохнуть и тебе пора.

- Ты с ума сошел! Мы не виделись столько лет!

- Меня не пустят в гостиницу!

При слове "гостиница" старый Бахши встрепенулся, постучал по столу костяшками пальцев. - Ты что? Хочешь обидеть дружбу, которую еще деды начали? Да кто тебе позволит в гостинице жить? Слава богу, на квартиру не жалуемся. Дюжину гостей разместим, если надо...

Васиф понял, что возражать не имеет смысла. Акоп распахнул перед ним дверь в маленькую комнату, похожую на номер в гостинице, - кровать, тумбочка с настольной лампой, узкая этажерка с книгами.

- Устраивайся. А с завтрашнего дня у тебя начнется новая жизнь. Пойдем вместе к нашему управляющему, я познакомлю вас.

- Не трудись. Познакомились мы уже. Хуже не могло получиться. Я не сказал тебе там, за столом. Не хотел настроение портить...

Васиф коротко рассказал о случившемся. Акоп задумался.

- Да, нескладно вышло. Ясно. Махмудов виноват. Ну ничего. Увидим. Завтра давай двинемся к Амирзаде. Он поймет. Стоящий человек.

- Ничего себе "стоящий человек", если...

В соседней комнате зазвонил телефон.

- Тебя, - приоткрыв дверь, шепотом позвала мужа Женя.

Васиф сквозь дремоту рассеянно прислушивался к обрывкам разговора.

- Да, да, - бубнил, прикрывая трубку ладонью, Акоп. - Да, здесь. А если завтра, Махмудов? Ну хорошо. Давай. Нет, не спит еще.

Васиф в одних носках подошел к телефону. Уж не в милицию ли вызывает Махмудов? Как неудобно перед друзьями.

- Откуда он узнал, что я здесь?

- Искал тебя долго. В гостиницу уже сбегал. - Акоп положил трубку, зевнул, потянулся.

- Что хочет от меня этот негодяй? Какого черта, ночью покоя не дает?

Акоп покрутил ладонью перед носом ощетинившегося Васифа.

- Э-э-э! О чем думаешь, джан? Человек бегает - хвост трубой... Извиниться перед тобой хочет. А ты заранее в бутылку лезешь.

- Из-ви-нить-ся?..

- Да, представь себе. Управляющий сказал - найди хоть под землей...

Они снова вернулись в маленькую комнату, подталкивая друг друга тумаками, как расшалившиеся мальчишки.

- Слушай, я ничего не соображаю. Откуда другим ветром потянуло? Знаешь, не привык я, чтоб так легко распутывались мои узлы. У меня их уйма, и один другого сложнее.

- Что удивительного? На дворе у нас тысяча девятьсот пятьдесят шестой год. И потом, я ж тебе говорил, управляющий стоящий человек. Это точно. Вспыльчив, правда. И еще эта лиса Махмудов рядом вертится, мутит.

- Давно Амирзаде здесь?

- Сразу после того, как тебя не стало, пришел. Несколько месяцев назад мы его на пенсию проводили. И что ты думаешь? Тосковать начал, худеть, давление поднялось. Плюнул на порошки свои и пошел в министерство. На прежнее место и вернулся. Работяга - поискать таких. Лентяев терпеть не может.

- А ты сам где сейчас?

Акоп напыжился и, выпятив живот, важно прошелся по комнате.

- Не шути. Главный инженер конторы бурения. Как? Авторитетно выгляжу?

Васиф рассмеялся.

- Вы все еще под началом Нефтечалинского треста?

Акоп брякнулся на кровать рядом.

- Вот в этом пока все по-прежнему. Но поговаривают, что скоро отделимся. Новый трест организуют. Ты же знаешь, от Нефтечалов сюда больше восьмидесяти километров. Какое руководство на таком расстоянии? Наши новые участки дают больше нефти, чем все старые промыслы Нефтечалов.

- Здорово!

Однажды Васиф получил двойку по алгебре за сумбурный, но, как ему казалось, принципиально новый способ решения задачи. Возвращая контрольные работы, учитель вызвал его к доске. Васиф блестяще доказал свое решение. И, зачеркнув двойку, учитель вывел Пятерку под столбиками цифр. И, подумав немного, написал: "Исправленному верить".

Вот и сейчас будто кто-то отодвигает, зачеркивает пережитое, размашисто и уверенно предписывая ему, Васифу, "исправленному верить".

- Что ты сказал, Акоп?

- Я говорю, конечно, с тобой тогда поступили сурово, как со многими. Спасибо, цел остался. Но Кюровдаг жил, строился... Вот завтра, если поедешь, сам увидишь, как изменился район. Строится тепловая электростанция открытого типа. Уникальная! Первая в Европе! Филиал нефтяного техникума открылся.

- Потеснили, значит, колхозников? Не протестуют?

- Да как тебе сказать... Важным экономическим центром становится Али-Байрамлы. Ничто не стоит на месте - закон диалектики. А хлопку и отарам промышленность не мешает. Наоборот, вот поставили хлопкоочистительный завод, колхозники довольны. Вроде свое предприятие. Ну, спи. Знаешь, я очень рад, что ты сюда вернулся. Я рад. А ты?

Заснул Васиф или просто не хотел отвечать? Акоп выключил свет и осторожно прикрыл за собой дверь. В спальне что-то сонно бормотала детвора.

5

Это было давно, девять лет тому назад. В один из первых приездов на Ширванскую равнину он впервые близко увидел джейранов. Стройные животные, заметив Васифа, крупными скачками бросились в заросли, - как золотистая молния сверкнула перед глазами.

"Почему эти джейраны бегут от меня? - подумал тогда Васиф. - Я же не сделал им ничего худого. Совсем за другим охочусь..."

Медленно брел он вдоль каменистых холмов, вглядывался в естественные срезы пластов, иногда брал в ладонь сухие комья, растирая их пальцами, принюхивался. Отмечал в блокноте вехи "биографии" здешней земли, ее особенности. И шел дальше.

Совсем недалеко протекала Кура, но места эти, вежами лишенные живительной влаги, были бесплодны. Пересохшими от жажды губами впитывала степь и говорливые весенние ручейки, и лужицы после дождя. Клевер да пырей вот и вся флора Ширвана, где паслись колхозные отары. Чем южнее, тем больше плешины голой выжженной земли, тем чаще, как бельма, пятна соли. То, что не успевало выжечь солнце, слизывал горячий ветер.

Местность эта только в середине прошлого века привлекла внимание ученых. Одним из первых отметил на геологических картах землю Ширвана основоположник кавказской геологии Абих. В начале двадцатого века здесь впервые разбили палатки исследовательские экспедиции Андрусова, Бауэрмана. Наконец в тысяча девятьсот тринадцатом году нефтепромышленники заложили на Мишовдаге две первые буровые, но ни одна из них не дала ни капли нефти. И все-таки наиболее смелые предположения были высказаны Чарноцким, он работал здесь в тысяча девятьсот тринадцатом году, потом восемь лет спустя снова вернулся в Ширван. Только в тридцать восьмом году пробурили первые структурные скважины.

Вот тогда-то и началась на земле Ширвана "геологическая" биография Васифа. Война помешала... С какой жадностью он вернулся сюда в сорок пятом, еще в армейских сапогах, в гимнастерке. Однажды - он часто потом вспоминал об этой встрече - они как раз готовились к бурению разведочных скважин. С рюкзаком за плечами Васиф возвращался с участка, куда вот-вот должны были подвезти оборудование. Где-то за холмом пела свирель, лениво тявкали собаки. Васиф поднялся на пригорок и увидел стадо овец. Под тенью чахлого куста отдыхал чабан, - это он выводил грустную и какую-то бескрайную, как сама степь, мелодию.

Васиф спустился с пригорка и направился к пастуху. Чабан улыбнулся, привстав навстречу, и -Васифа поразили его зубы - крепкие, один к одному, как на рекламе лучшего зубного порошка. Темное лицо все в глубоких морщинах - лицо старого, выросшего под степным солнцем человека.

- Здравствуй, отец!

Глаза чабана с живым интересом обшарили Васифа. Он подвинулся, уступая кусочек тени.

- Добро пожаловать. Почему я тебя раньше никогда не встречал? В этих местах нет человека, чей отец или дед был бы мне неизвестен. Ты, наверное, приезжий?

- Верно. Из Баку я.

- Из Баку? Вот оно что! - В глазах его вспыхнуло беспокойство. - Зачем пожаловал? К добру ли?

- К добру, думаю, - серьезно ответил Васиф. - Геолог я. Нефть здесь ищем.

- Вон оно что! Так бы и сказал сразу. Нефть, значит, ищешь... Я уже знаю, вы здесь землю дырявите, трубы опускаете. Сын говорил. Недавно из армии вернулся. К вам на работу тянется. Как, по-твоему, хорошо это? - Он придвинулся ближе к Васифу, заглянул в лицо. - Прадеды наши и деды от земли кормились. Отары пасли. А он на сторону идет. К добру ли? Кто знает о нефти? Кто видел эту вашу нефть? Труд сына пропадет даром.

- Есть, отец, нефть. Точно есть.

- Э-э-э - Увидеть мазут еще не все. Чего много слов на ветер бросать. Я помню, еще во времена Николая к одному хозяину пришел человек, назвал себя инженером... - Старик долго раскуривал трубку. Когда он втягивал воздух запавшими щеками, резче обозначались широкие скулы, темные впадины висков. Наконец он выдохнул густую струю дыма, удовлетворенно зажмурился. - Пришел, значит, и говорит: под твоим хлебным полем море нефти. Целая гора денег бери сколько хочешь. Буровую только надо поставить. Ну, хозяин чуть не спятил от радости. Дал деньги. А инженер пробурил метров десять, привез тайком нефть в мехах, слил в скважину. Хозяин увидел, совсем потерял голову. Четыре барана зарезал, пир устроил. А инженер - никакой он не инженер был мошенник, еще денег просит. Хозяин последнее не пожалел, отдал. А тот, не будь дурак, взял деньги и скрылся. Был такой случай у нас, был. - Старик выбил трубку, сказал глуховато: - Ты не думай, что тебя обидеть хочу. Просто к слову пришлось. А в общем, честно сказать, не верю я... Шума много, а толку на медяк.

- Как вам объяснить? Есть наука... Люди, которые научились видеть далеко под землей.

- Вон оно что! - Старик зацокал языком, покачал головой. - Я слышал, что есть люди, которые знают и то, что делается на небе. Но они хоть видят небо, луну, звезды... А как можно видеть, что делается там, под землей? - Он ткнул трубкой себе под ноги. - Не верится что-то... Помню, я был еще мальчишкой, на верблюдах привезли сюда в степь всякие машины. Ковыряли бедную землю, да так и ушли ни с чем. А это знаешь сколько денег стоит, везти на верблюдах инструменты?!

- Время идет. Неглубокие скважины нам для опытов нужны были. Сейчас глубокие начнем бурить. Есть здесь нефть, есть. Через несколько лет не узнать будет этих мест. Город вырастет.

- Дай бог! - Старик тяжело вздохнул, что-то буркнул приткнувшейся у ног собаке, и она, вильнув хвостом, послушно затрусила по полю, с лаем сгоняя отбившихся от отары овец. - Сын вот вернулся из армии, Поспорили мы с ним вчера. Я сказал, смотри, не найдешь нефть - ничего не получишь к свадьбе. А будет нефть - большой шашлык за мной. Сколько хочешь гостей зови! Так я ему сказал.

- Ну, можете уже сейчас баранов откармливать. Выиграет сын.

- Дай бог.

- Конечно, дай бог, как говорится. Но Ширванскую равнину изменят люди. Знаменитое место будет.

Упрямая уверенность Васифа удивила чабана. Он не по возрасту легко поднялся, сдвинул на брови папаху.

- Эх, дорогой мой... О чем говоришь?.. Одни ядовитые змеи живут здесь. Мы привычные, а ты смотри берегись.

Он вытащил из хурджина большую пиалу и пошел к овцам. Васиф смотрел ему в спину, уже тяжеловатую, но все еще прямую, смотрел и представлял, как ловко еще вскакивает он в седло, как пружинисто, ровно пройдет при случае десятки километров и этими вот большими, жилистыми руками помогает овцам при окоте. Чабан скоро вернулся, протянул пиалу Васифу:

- Пей, сынок. Вы там в городе привыкли к кипяченому. Сырое молоко полезнее.

Васиф приник к чаше, да так и не оторвался до последнего глотка.

- Спасибо. И правда, вкусное у вас молоко. Ничего, здесь и нефть будет отличная. Вот увидите.

Пастух покачал головой, но спорить не стал.

- Хорошо говоришь ты. Но... пока нефтью и не пахнет, а ты уже прибыль считаешь.

- Поверь, отец, не зря считаю. Многие тайны этой земли мы уже разгадали. Вулканы начали исследовать. Особенно нас интересует Гыздаг.

- Гыздаг? Гыздаг давно успокоилась. Еле дышит, как больная старуха. Хоть и называется "Девичьей"...

- Нас интересует лава последнего выброса.

- Ну что ж... Вы, молодые, по-своему хозяйничаете. А для нас Гыздаг последнее пристанище дочери чабана. Так рассказывают старики.

- Какой дочери чабана?

- Разве не знаешь легенду о Гыздаге? - спросил вдруг чабан. Он уселся на траву, набил трубку самосадом. - Слушай. Старики говорят, что девушка, чьим именем названа гора, была удивительной красоты, что, когда весной она приходила в степь, цветы раскрывались ей навстречу, сами тянулись к ее рукам. Трава, примятая пробежавшими джейранами, поднималась ей навстречу. Здесь однажды встретил ее бекский сын. Много красавиц погубил распутник и теперь вот увидел крестьянскую девушку, красивую, как утренняя заря. Почувствовала она неладное, побежала через степь, и, защищая ее, мягкая трава превращалась перед молодым беком в колючки. Ветер с силой обрушил на преследователя тучи песка, но и это не остановило злодея. Из последних сил карабкалась девушка по склону горы, сердце вот-вот выскочит. Но он быстрее бежит, еще немного - схватит за косы. Взбежав на крутой утес, она бросилась вниз. Обагрились кровью острые выступы скал. Разгневанная гора с грохотом раскололась, поглотив бекского сына. С той поры дымятся ее склоны, а иногда плеснет из трещин горячей лавой. Народ назвал гору Гыздагом - Девичьей горой.

Старик умолк, прикрыв глаза сухими, темными, как жухлый лист, веками, не поймешь, дремлет или смотрит в далекое далеко.

- Спасибо за рассказ, отец, - поднимаясь, негромко сказал Васиф. Похоже на легенду о Девичьей башне. Послушаешь красивые, сказки, а за ними горькое, такое безрадостное прошлое наших женщин.

Вдалеке залились лаем собаки, чабан насторожился.

- Ну... Да будет легким твой путь. Будем живы - встретимся. Рад буду увидеть тебя на свадьбе сына. Придешь?

- Конечно. - Васиф поднялся, взвалил на плечи рюкзак. - И я рад, что с вами встретился. Спасибо за молоко. А до свадьбы сына, наверное, совсем недалеко.

Он пожал чабану руку и ушел по едва заметной тропе.

Погода тем временем неожиданно изменилась. Небо низко нависло над степью серой громадой туч. Под ударами шального ветра волнами заколыхалась трава, кланялись красные головки мака. Васиф ускорил шаг, с досадой прикидывая, сколько еще не успел сделать. По разгоряченному от быстрой ходьбы лицу зашлепали тяжелые капли. Во что бы то ни стало надо было спасти от дождя образцы породы. Васиф тяжело побежал к поселку нефтяников. На рюкзак он накинул свой плащ, бежать было неловко. Пока добрался до машины, промок до нитки.

Выскочив из кабины, шофер помог Васифу закинуть в кузов тяжелую ношу, набросил ему на плечи свою новую всю в "молниях" щегольскую куртку. Он, видимо, хорошо выспался - на его чуть припухшем лице розовела вмятина от баранки. Красив был Лазым, красив броской восточной красотой. Горбоносый, с хищными тонкими ноздрями, он очень нравился женщинам: чувствовал это и при случае говорил о любви в мужской компании грубо, пренебрежительно, тоном бывалого сердцееда. И только Васиф знал, как поспешно ретировался он в кабину, стоило какой-нибудь сельской обольстительнице заговорить с парнем. Его красноречие мгновенно иссякало, и сам он превращался вдруг в обыкновенного неуклюжего мальчишку.

В работе же Лазым был честным, покладистым парнем, машину любил самозабвенно, и старенький "газик" в его руках легко брал самые, казалось бы, невероятные препятствия. Но из города он всегда уезжал неохотно. На Васифа смотрел как на фанатичного чудака. "И чему человек радуется, всякий раз отправляясь в захолустье?" Нет, Лазым любил город, энтузиазм Васифа казался ему просто блажью. Одни сельские дороги чего стоят - щербатые, размытые дождями и горными потоками.

- По асфальту любой шоферишка класс езды покажет, а в районе крутить баранку только мастеру своего дела по плечу, - поддразнивал его Васиф. Подожди, поставят здесь город, промысловое управление, гаражи. Посмотрим, как ты будешь тогда проситься сюда.

- Послушать вас, будто все здесь уже есть, только завгара не хватает.

Губы его кривились в пренебрежительной усмешке. Однако он помог насквозь промокшему Васифу залезть в кабину, закрыл ветровое стекло.

- Что, назад поедем? Шабаш?

- Как это назад? - Васиф стягивал с себя прилипшую к телу рубашку. Нет, дорогой. Я еще раз должен пройти по этим холмам.

- Дождь ведь, слякоть....

Васифа начал раздражать этот разговор.

Хорошему охотнику не страшен ни зной, ни буран. Без добычи он не вернется. А плохой и в гастрономе может вареную курицу взять.

Лазым обиженно умолк.

- Ну, вот и дождь кончается. Смотри, видишь - солнце рвется сквозь тучи.

Васиф полез в кузов за инструментами.

- Война, что ли... - проворчал Лазым.

- А что? Пожалуй, война. Боевая разведка. Как на фронте.

Вспомнились туманные ночи, как уходили на разведку товарищи, бесшумно растворяясь в зыбкой тьме. Как ждали часами, стоя по пояс в воде, пока не пройдет фашистский дозор по железнодорожному полотну. Яростное сопротивление своего первого "языка". Связанного, с кляпом во рту он тащил его на себе через насыпь, через болото.

Здесь другое. Идешь с рюкзаком, ориентируясь по компасу. Луч фонарика шарит по карте. Нет стрельбы, нет риска встретить смерть лицом к лицу. Но разве меньше отваги и терпения вкладывают геологи в поиск?

- Ну, я пошел. Не барышня, не раскисну.

Лазым дернулся, но промолчал, только ноздри его порозовели от сдержанной обиды. Он вылез из кабины и так пнул ногой тугую покрышку, что "газик" вздрогнул.

Несколько месяцев спустя в толстом блокноте Васифа между рабочими заметками о поднятых породах, о температуре пластовых вод появилась запись:

"...Заложено несколько разведочных скважин. Надеемся. Верим. Если обнаружатся признаки продуктивных осадков и нефти, вопрос будет окончательно решен. Что принесут с буровой? Что?"

Эти строки он дописывал в душной комнатушке недостроенного дома. Все время хотелось встать и открыть плотно пригнанные рамы окна, хоть и знал, что стекол в них нет. Дохнет иногда легкий ветерок, принесет тонкий аромат лоха... И снова тяжелая, изматывающая духота.

Вот тогда они и пришли к нему - старый чабан с сыном.

- Принимай. От бога гости, - улыбаясь, сказал с порога чабан.

- Добро пожаловать!

Васиф смахнул пыль с новеньких табуреток.

- Вот... Сын мой. Я тебе, помнишь, говорил?

Гость подтолкнул вперед юношу. Васиф с интересом взглянул на парня. Тот был выше и шире отца в плечах. На худощавом лице большие лукавые глаза. Видимо, парень с юмором относился к строгой серьезности старика и тонко давал понять Васифу, что на самом деле не так уж и нуждался он в отцовской опеке и при случае может постоять за себя. Отвечал он на вопросы по армейской привычке быстро, точно.

Старик начал издалека:

- Я вот зачем пришел... Не зря говорят - одна голова хорошо, а две лучше. Долго уговаривал сына остаться в колхозе. Он у меня уважительный вырос, не из тех, что взяли моду со стариками спорить. Все больше отмалчивается. А я - то вижу - не по душе ему работать в колхозе. Потом с тобой встретился, помнишь? Ты так хорошо говорил о нефти, как молла прямо. В сердце запали твои слова. Что ж, думаю, наверное, эта новая жизнь, о которой ты говорил, сильнее дедовских законов, сильнее меня. Согласился, послал сына в контору. Ходил он, ходил, да так ни с чем и вернулся.

- Почему?

- Пусть сам скажет.

Парень поднялся было с места, но Васиф жестом остановил его.

- Сиди... К кому ты обращался?

- В отдел кадров. Невысокий такой мужчина, голова как будто прямо из плеч растет. Больше недели водил меня за нос. Но я решил - не отступлюсь. Наверное, я надоел ему, позвал меня однажды к себе в кабинет, говорит: давай начистоту объяснимся.

- Ну и что?

- Ну и ничего. Работа, говорит, здесь ответственная. Не каждому доверишь...

Васиф чувствовал, как краснеет, и, не выдержав прямого, сурового взгляда старика, отошел к окну.

- Хорошо. Тут какая-то ошибка. Завтра утром я сам буду в Конторе. Приходи, постараюсь устроить на буровую к Акопу.

Обещание свое он тогда выполнил, устроил парня. Ну, а то, что они с начальником отдела кадров наговорили тогда друг другу, - об этом лучше не вспоминать.

Акоп... Это он принес тогда комок земли с буровой. Нес бережно в руках, видно, бежал в гору, запыхался. Васиф увидел его из окна, выскочил навстречу. Жадно впился глазами во влажную горсть земли, разминал пальцами, нюхал и даже на язык попробовал. Потом отломал кусочек, опустил в пробирку, залил бензином. Встряхивал, встряхивал. Не дыша смотрели они с Акопом, как жидкость в пробирке окрашивалась в темно-золотистый цвет. И долго хлопали друг друга по плечам, смеялись, говорили, перебивая друг друга.

А потом Акоп сидел на койке, откинув голову, и Васиф заметил, какое у него осунувшееся лицо, с темными впадинами под глазами.

- Выспаться тебе надо, Акоп.

- Что ты! Разве я сейчас смогу уснуть? Меня ждут там ребята на буровой. Они заслужили, чтоб первыми узнать! Какой уж тут отдых.

- Я понимаю.

Акоп выпрыгнул в окно и пошел через заросли к холмам, голубым от лунного света.

А Васиф долго еще не спал. Свесив ноги с подоконника, сидел, слушал ночь, полную шорохов, всплесков далекой песни, бренчания струн, что доносил ветер из вагончиков-времянок.

Неужели нашли то, что искали много лет? Пройдет немного времени, и в газетных сводках по добыче нефти появятся первые сообщения с Кюровдага. Новый трест организуют. Дороги проложат...

Где-то рядом хрипло, протяжно пропел петух. Ему тут же откликнулся другой. Васиф спрыгнул с подоконника, зажег лампу, поднес к ее слабому свету пробирку. А вдруг... Нет. Жидкость была такой же - золотисто-коричневой с маслянистыми каплями на поверхности. Потушил лампу. В окно серо сочился рассвет.

Дневник! Куда запропастилась его старая тетрадь, которая прошла с ним все фронтовые и партизанские рубежи, грела в плену памятью мирных, довоенных лет, помогала видеть лица друзей, близких, слышать их голоса... Надо записать и этот день. Комок земли на ладони Акопа... Голубые под луной холмы и далекий рокот бурильного агрегата. Нет, дневник - это бумага, немые страницы. Ему нужно другое - чудесное чувство разделенной с кем-то радости. Написать друзьям в Баку?!

Васифа распирало желание что-то сделать, выплеснуть из себя бьющую через край энергию. Перемахнув через подоконник, он пробрался к соседнему окну. Лазым! Здесь спит Лазым. Подтянувшись, Васиф бесшумно пролез в окно. Кашлянул раз, другой. Шофер спал. Васиф прошелся по комнате, в темноте наткнулся на ведро с остатками воды, весело чертыхнулся.

Лазым спал.

- Слушай, Лазым! - Он легко тряхнул юношу за плечо.

Шофер поднял с подушки голову, сел, ноги его ощупью нашли старые стоптанные туфли.

- Что? Едем? Куда?

- Вставай, дорогой. Радость у нас, вставай!

Пока Лазым плескался, высунувшись в окно, Васиф сбегал за пробиркой.

- Смотри, - он чиркнул спичкой, - видишь цвет? Есть в породе нефть, есть!

Лазым, с трудом продрав припухшие веки, оторопело смотрел на пробирку. В черных зрачках его плавились язычки пламени. Наконец он улыбнулся.

- Понял. Не жги спички. Вон уже светает. Значит, ты не зря...

- Проба из верхней части продуктивного слоя. Здорово, а?

- Что за продуктивный слой? Без конца твердишь.

Лазым снова присел на койку, скинул туфли.

- Сейчас, дорогой, объясню. Смотри!

Васиф вытащил на стол доставленный накануне образец породы, а рядом положил тот, что принес Акоп.

- Ну... Видишь? Смесь глины и песка...

- Вижу.

- Похожи?

- Совершенно одинаковы.

- А теперь понюхай.

Лазым осторожно повертел у носа сухие комья, чихнул.

- Нефтью пахнет.

- Да ты встань, встань к свету! - суетился Васиф. - Вот здесь, видишь?

И вдруг осекся, умолк.

- Что случилось? - подошел сзади Лазым.

- Я не ошибаюсь? Цвет... Серый?:

- Серый.

- Да, но... Почему отливает зеленью? У меня что-то с глазами.

Оба посмотрели в окно. Вдали розовели купола холмов, как шатры, раскинувшиеся в степи. Прижимаясь к земле, таяли клочья тумана. И снова взгляды их скрестились на куске породы - он маслянисто отсвечивал зеленью. Васиф опустил руки, привалился плечом к косяку окна.

- Что случилось, что все это значит?

- Зелень... Этого не должно быть. Неужели я не заметил раньше? Анализ! Надо срочно лабораторный анализ. И ты... Зря я тебя поднял. Извини, Лазым.

Шофер пожал плечами: "Чудак. Никогда не знаешь, что он выкинет". Он зевнул и с удовольствием опять растянулся на койке.

Уже у себя в комнатушке Васиф снова развернул бумажные кульки с образцами пород. Как же это? Почему стала коричневой жидкость в пробирке? Если это всего-навсего осадок, то что значит зеленый оттенок?

А на буровой номер два ждали Акопа. В слабом, трепещущем круге света только руки и лица - возбужденные, усталые, ожидающие. Плутовато поблескивают глаза Тазабея*, сына старого чабана.

______________ * Тазабей - молодожен.

Нет-нет да и сострит кто-нибудь крепко, солоно по поводу его частых ночных отлучек домой, в село. Но сегодня он не ушел, остался с бригадой. Впрочем, юноша оказался не из робкого десятка - в рот палец не клади. Вот и сейчас завел спор о долотах, в которых еще мало смыслил.

- Вы городские, - упрямо твердил он немолодому, наголо бритому бурильщику, - а я знаю эти места как свои пять пальцев. Степь называется, а копни - камень сплошной. Здесь пробьешь только долотом "рыбий Хвост". Уверен, скоро только ими и будем бурить.

- Помолчал бы, - с удивительным терпением возразил бритоголовый. Четыре месяца работаешь, а лезешь спорить. Я на своем веку знаешь сколько пробурил? У меня рабочий стаж...

- Опять ты про стаж! При чем стаж?

- А как же? Да будь долото это хорошим, сюда бы его в первую очередь подкинули.

- Не спеши. Исследуют породы, разберутся, что к чему.

- Э-э-э... Здесь и трехшарошечное долото идет отлично. О твоем "рыбьем хвосте" никто и не думает. Что? Не веришь? Давай на спор!

- Идет. Сейчас спросим мастера. Как он скажет, того правда и будет.

- Согласен.

Ударили по рукам. В это время совсем близко мигнул луч карманного фонаря. По деревянным сходням кто-то топал прямо сюда, на свет Акоп!

- Ну, кажется, могу обрадовать вас, друзья. Не зря мы здесь небо коптили...

Он опустился прямо на доски, попросил закурить.

Тазабей торопливо доложил о возникшем споре. Выпустив густую струю дыма, Акоп устало улыбнулся юноше:

- Зря кипятишься, Тазабей. Не прав ты...

- Что поделаешь, - парень поскреб небритый подбородок, - только я не согласен...

- То-то, - хлопнул его по плечу бурильщик. - Молодо-зелено. Кровь еще в тебе играет. Упрям, как молодой козел.

Не прошло и нескольких минут, как на буровой снова закипела работа. Будто подменили этих усталых людей.

Акопа чуть не силой заставили пойти отдохнуть, вторые сутки не спал мастер. Медленно побрел он по тропинке навстречу пылающему диску солнца. Уже у поселка оглянулся. Вдоль подножия холмов двигалась отара. В розовое небо взвилась стая горлинок. И такой чужой, неправдоподобной выглядела одинокая буровая в ярком и диковатом великолепии пробуждающейся степи... А ведь будет время, подумал Акоп, здесь вырастет целый лес вышек. Нелепой покажется не только отара, но и эта фигура чабана в угловатой длинной бурке.

И еще сохранилась короткая запись на пожелтевших от времени страницах блокнота:

"Зеленоватый оттенок породы проявился резче при лабораторном анализе. Что делать? Неужели остановить бурение? Или ждать?"

Это он написал в одну из тех тревожных ночей, когда решалась судьба поиска. Ночами листал тома Голубятникова, книги азербайджанских ученых, труды академика Губкина.

Осадки... Его интересовало только утверждение самой возможности зеленоватого цвета породы, взятой из продуктивного пласта. Как это может быть? Неужели ошибся? Не может, не должно быть ошибки. Он искал разгадку, как соломинку, к которой тянется утопающий, как те два гроша надежды, что даже в черную пору неудач остаются человеку. И нашел. У Губкина нашел, как описание "редкого и исключительного" случая. Значит, бывает! Значит, встречалось!

И снова, как в ту ночь, цель показалась такой близкой. Через несколько недель, направляясь к разведочному участку, он издали заметил знакомую фигуру старого чабана. Старик сидел на камне, опираясь о палку острым подбородком. Поздоровались. Лицо чабана было озабоченным и, как показалось Васифу, несколько растерянным.

- Два слова к тебе, сынок. Помнишь наш разговор? Вот пришел сказать, что я, кажется, проиграл... Только... Скажи мне, правда, что здесь под землей не только нефти, но и газа тоже много?

- Верно, отец. Это принесет большую пользу району.

Старик уныло покачал головой:

- Вот оно что! Может, ты и тут прав. Говорят, из газа много вещей можно делать. Даже шерсть, говорят, газ заменит... Верно это?

Васиф кивнул:

- Конечно, недаром говорят, что газ - это голубой волшебник.

И вдруг заметил, как под бровями чабана беспокойно, недобро забегали глаза.

- Об овцах, о шерсти думаешь, отец?

- А как же не думать? Государство нам платит сейчас много денег. Мясо сдаем. Этим живут люди... Сын где-то вычитал - из газа пищу научатся делать. А какой из газа шашлык, сынок?

Васиф рассмеялся.

- Передай аксакалам, пусть не тревожатся. Натуральная шерсть всегда будет в цене. А шашлык... Скажи лучше, джейранов не видел, не встречал здесь? Нет, нет, отец. У меня никогда рука не поднимется на джейрана. Совсем за другим я охочусь. Просто... Когда я впервые сюда, в степь, приехал, видел трех. Тогда мне показалось это доброй приметой.

Старик скупо улыбнулся.

- Слава аллаху, ты не из тех, кто уничтожает джейранов, чтоб только потом похвастаться среди охотников Слава аллаху... Совсем мало джейранов осталось в нашей степи.

Чабан помолчал, глубже надвинул папаху.

- Ну, спасибо. Пойду передам старикам наш разговор.

Он двинулся не спеша по тропинке, потом, что-то вспомнив, обернулся.

- А примета и вправду счастливая, сынок! Как говорится, легкая нога у джейрана...

Примета счастливая, да не к добру пришлась. Только налаживалась мирная жизнь, работа. И вдруг... Не помогли быстроногие джейраны, чей легкий бег обещает счастье и исполнение желаний...

6

Как-то сразу состарилась Наджиба. Тяжело передвигает отекшие ноги, душат приступы астмы, и, когда начинает бить ее кашель, лицо искажается страхом - он застыл в уголках рта, прячется меж бровей. Болезнь преждевременно состарила эту пятидесятилетнюю, когда-то красивую женщину. Она подолгу лежит в постели, с тоской и страхом прислушиваясь к биению своего слабеющего сердца.

Постепенно все заботы о доме и матери легли на плечи Пакизы. "Ничего. Она свободна, дети за юбку не цепляются. Пусть ухаживает за матерью", говорили меж собой ее замужние сестры.

Однажды забежала проведать мать Перване - она была чуть старше Пакизы, - сказала, с любопытством приглядываясь к похорошевшей сестре:

- Не торопись. Думаешь, большое счастье иметь мужа, семью?

- О! Что можно ожидать от других, если родная сестра дает такой совет!.. По-твоему, я не должна выходить замуж? - пошутила Пакиза.

- Нет, почему... Но это почти всегда лотерея. Ты должна выбрать человека, который будет уважать больную мать.

Пакиза ничего не ответила, не хотелось ей, чтоб мать услышала этот разговор. А потом долго обиженно вспоминала слова сестры: "Выбрать"... Не полюбить, а выбрать, как одежду, как удобный и нужный в доме предмет. Почему она так сказала? Мама и сама никогда не одобрит такой "выбор", у нее у самой нелегко сложилась жизнь. В тридцать потеряла мужа. Работала учительницей брала дополнительно уроки в вечерней школе, растила троих детей. Всех выучила, вывела в люди. Девочки с эгоизмом, свойственным юности, не замечали, как слабела мать. Только Пакиза еще со школьной скамьи всё старалась чем-то помочь ей. То возьмется за стирку и хоть сотрет в кровь пальцы, а белье постирает. То сбегав к соседке "на консультацию", приготовит обед.

Если мама засидятся за тетрадями, Пакиза не спала тоже, вздыхала, ворочалась.

Поболтав о своих семейных делах, сестра быстро убежала, даже посуду не убрала со стола. Вскипятив молоко, Пакиза присела к постели матери.

- Вот и снова вдвоем, - будто даже с облегчением сказала Наджиба. Одна ты у меня. А эти, - она кивнула на дверь, - как не родные.

- Что ты, мама! Не обижайся на них. Семья, дети...

- Время придет, и ты уйдешь. - Наджиба отвернулась к стене. - Ступай, ступай, я вздремну.

"Как получилось, что старшие дочери выросли такими - черствые, эгоистки?.. Если бы я, мать, была невежественной, грубой... Сколько чужих детей выучила, добрыми воспитала, научила людей любить. Неужели родных детей проглядела? Сейяра - первенькая, баловали все ее, каждое желание девочки исполнялось, как по волшебству. И ведь радостно было делать это для ребенка. Случалось, начнет капризничать, надо бы шлепнуть, наказать... Рука не поднималась. Жалко. И с Перване так же было. Привыкли обе, что мать для них живет. Сама, сама сделала их такими, а когда родилась Пакиза - у нее уже не было сил. Младшую некогда было баловать. И ей, Пакизе, больше всех доставалось. Почему добро злом оборачивается?"

Пакиза тихонько вышла на кухню, присела на табурет.

"Время придет", - сказала мать. Который раз заводит она разговор об этом... Все твердит, что Пакиза не должна упускать своего счастья. А где оно, это счастье, кто знает?

Нельзя сказать, что Пакиза была красивее сестер. Да и держалась она как-то в стороне всегда, от каждого нескромного взгляда сжималась. И все-таки, когда сестры бывали вместе, не темная, большеглазая Сейяра, не кокетливая Перване, а именно Пакиза привлекала взгляды мужчин. И характер у нее был ровнее, мягче. Не раз стучались сваты в дверь Наджибы, но Пакиза все находила повод отказывать самым, казалось бы, завидным женихам. Одним говорила, что готовится в аспирантуру, другим, что мать больна - не до сватовства. Ее раздражало само появление свах.

С товарищами по институту она была ровной, приветливой, никого особо не выделяя, хотя и здесь ее отличали вниманием уже всерьез приглядывающиеся к девушкам студенты. В особенности Рамзи. Пакиза и не заметила, как постепенно оттеснил он от нее своих "соперников", окружил предупредительной заботой. Стоило Пакизе спросить о новом фильме, как Рамзи в тот же день являлся с билетами. Если летняя практика разъединяла их на месяц, два, он писал ей теплые, шутливые письма, где каждая строчка дышала нежностью. И все-таки мысль о том, что они могут пожениться, ни разу не приходила ей в голову.

- А чем плох Рамзи? - осторожно начинала порой мать.

Действительно, чем плох, Пакиза и сама не знала. В одном была уверена: это не тот человек, с которым захотелось бы ей идти рядом всю жизнь, не тот, перед которым распахнутся все уголки ее сердца. И когда сваты осаждали Наджибу, та только руками разводила:

- Что делать, сердце ее молчит.

- А не слишком ли ты требовательна? - сказала ей как-то одна из подруг. - Будешь так привередничать, останешься старой девой. Знаешь, что такое одиночество?

Но неужели лучше связать свою судьбу с нелюбимым человеком только ради того, чтобы не остаться в старых девах?!

В последнее время все чаще и чаще думала об этом Пакиза. Даже себе боялась признаться, но что-то изменилось в ней после возвращения из Москвы. Иногда на улице, в толпе, на автобусных остановках ловила себя на том, что волнуется, вспыхивает, встречая человека, чем-то отдаленно напоминающего Васифа.

Разве никто до сих пор не рассказывал ей о своей судьбе? Что может быть общего между нею и этим гордым человеком, который сквозь тяжелые годы пронес удивительную веру в людей, в будущее. Не старался вызвать сочувствие и так искренне потом благодарил ее за теплоту и участие... Сначала она по-человечески пожалела его, а узнав ближе, устыдилась этой своей жалости, чувствуя, как покоряет ее внутренняя сила его характера, гордость и вместе с тем ничем не защищенная уязвимость.

Она знала и других людей. Среди ее знакомых были и такие, что всю войну не покидали своих уютно обжитых домов, своих мягких постелей. Но вот стоит перегореть электрическим пробкам, и они уже брюзжат на время, на людей, на наши законы.

Пакиза и сама не всегда отличалась терпимостью к неудачам. Бывали мгновения, когда и ей жизнь казалась неинтересной, бессмысленной. Но как все это мелко по сравнению с тем, что вынес Васиф.

Удивляло ее и другое, - судя по всему, никого на родине у него не осталось, никто не ждал его дома. Почему же так рвался он в родные края? Неужели действительно так властен воспетый поэтом "дым отечества", и горький и приятный?

Где он сейчас, Васиф, каково ему? Что помешало ей пригласить его к себе, может быть, помочь устроиться, разыскать давних друзей? Ложная стыдливость, страх перед общественным мнением? Почему люди так спешат всегда осудить тех двух, чьи отношения не укладываются в рамки обывательских канонов?

Где он сейчас?

- Ты хочешь что-нибудь рассказать мне? - спросила однажды мать, наблюдая, как долго смотрит в книгу Пакиза, не переворачивая давно прочитанную страницу.

- Да, мама.

Мать и дочь связывали завидно ясные и искренние отношения. Наджиба доверяла дочери, уважала ее маленькие тайны и никогда не вскрывала писем на имя Пакизы. Это нечасто бывает в семье. И надо обладать поистине мудрым "слухом сердца", чтоб утвердить в отношениях с взрослой дочерью не знающую компромиссов прямоту.

Наджиба внимательно выслушала Пакизу.

- Сейяра знает, о его приезде?

- Нет. Я не говорила ей. Надо ли? Меня тревожит другое. А вдруг он не нашел никого из близких? Они с матерью жили в Нагорной части, - там почти все старые дома снесены. Да и мало ли что могло случиться за девять лет...

- Это большое несчастье, девочка. Мать его была моей подругой. Как я могу не пригласить к себе единственного сына покойной Соны?

- Мама! - Пакиза прильнула к матери. - У нас ведь и комната лишняя есть!

Столько простодушии было в ее порыве, что Наджиба рассмеялась:

- Господи, кого ты только не зазывала в эту свободную комнату! Помнишь, все уговаривала тетю - ты ее очень любила - оставить свой дом и поселиться у нас насовсем? И удивлялась, почему та не соглашается, "ведь свободная комната"! Сколько мы тогда смеялись. Но... Сейчас ты уже не та девчушка с косичками, что каждого приятного гостя можешь просить остаться с нами навсегда...

- Да. Ты права, мама.

Пакиза невесело улыбнулась.

- И еще, девочка... Если бы он и Сейяра... Если бы между ними ничего не было... Знаю, знаю, ты добра. Но ты еще не испытала на себе силу злых языков. Не дай бог, коснется тебя грязная молва.

- Ах, мама! Сейчас, если бы даже мы захотели, нам его не найти. Он ведь и сам не знал, куда пойдет, к кому. На всякий случай я дала ему свой адрес. Попросила написать....

Мягко отзвенели старинные часы. Полночь. А Пакиза все говорит о Васифе. Чувствует Наджиба, не столько ей, матери, рассказывает дочь, сколько самой себе доказать что-то хочет, с собственным сердцем спорит. И тревожно, и радостно матери.

Через несколько дней, встретив дочь с работы, Наджиба кивнула на стол:

- Письмо тебе.

И поспешила в кухню. Но через несколько минут взволнованная Пакиза сама пришла к ней.

- Нет, ты послушай, мама. Ты только послушай, что он пишет. На работу не устроился. Трудно ему... И адреса обратного нет.

Снова и снова вчитываясь в страницы, она нервно комкала воротник плаща.

- Да ты разденься, - мать стянула с нее плащ, надела очки и сама прочла последние строки. - Ты должна найти его, Пакиза.

- Я? Но...

- Какие уж тут могут быть "но", Пакиза.

Наджиба строго посмотрела на дочь и сразу стала той Наджибой-мюаллиме, которую не только любили, но и побаивались в школе.

- Ты же сама недавно говорила...

Мать решительно перебила ее:

- Пусть болтают, что хотят. Когда речь, идет о помощи человеку... А ну-ка посмотри, из какого почтового отделения отправлено письмо?

- Вот... Али-Байрамлы.

Пакиза просияла, заметалась по комнатам, повторяя нараспев: "Али-Бай-рам-лы..." Потом принялась целовать погрустневшее вдруг лицо матери.

"Вот оно, - подумала Наджиба. - Проснулось, заговорило сердце дочери!"

7

Едва Васиф переступил порог кабинета управляющего, Амирзаде поднялся из-за стола:

- Добро пожаловать!

Васиф остановился в растерянности, он приготовился к другому.

- Во-первых... В общем, вы меня извините за...

- Не надо. - Амирзаде махнул рукой, почти силой усадил его в кресло. Не надо об этом. Нелепая какая-то история, и не ты виноват, что все так получилось. Как говорят у нас - "Будь проклят шайтан".

Оба смущенно замолчали, не зная, о чем говорить. Амирзаде переставил массивный стакан с карандашами и посмотрел в упор на Васифа.

- С сегодняшнего дня ты зачислен в штат как геолог Кюровдагского участка.

- С сегодняшнего?

Васиф привстал, пошарил в карманах, вытер платком повлажневший лоб.

- А министерство... Вы согласовали?

- Будь спокоен. Правда, там кое-кто пытался мутить воду, но...

- Простите, я имею право знать своих недоброжелателей....

- Не стоит. Не морочь себе голову. Мало ли у нас перестраховщиков. Я в конце концов плюнул на эти длинные переговоры и позвонил самому министру. Все решилось быстро. А теперь давай махнем с тобой на новый промысел.

Привычным жестом он нажал какую-то кнопку, вошла секретарша.

- Машину!

Через несколько минут машина, быстро миновав пыльные улицы городка, вырвалась на новую, грунтовую дорогу.

- Сбавь скорость, - сказал Амирзаде шоферу и обернулся к Васифу: Смотри, узнаёшь старые места?

Васиф помнил пустырь, что начинался сразу за райцентром, редкие домишки из самодельного кирпича, вздыбившуюся от засохшей грязи, узкую колею дороги. Ничего этого не было и в помине. Двухэтажные здания жилых домов, заводы, строительные участки. Их "Победу" то и дело обгоняли тяжело груженные машины с лафетами.

Вот и Кюровдаг.

Собственно, правильней Куровандаг - "гора на берегу Куры".

Разведчиков издавна привлекали небольшие вулканы. Их насчитывается на Ширванской равнине более десяти. "Холмы, которые дышат" - называют их в народе. Один из знаменитых азербайджанских вулканов находится в пригороде Баку - Сураханы, там и сегодня можно увидеть сохранившуюся часть древнего храма огнепоклонников.

Ученые до сих пор спорят о происхождении "огнедышащих холмов", их немало на территории Индии, Румынии, Италии... Одни связывают их возникновение с землетрясениями, другие объясняют наличием в нефтяных и газовых пластах высокого атмосферного давления. Эта вторая, наиболее распространенная гипотеза принадлежит академику Губкину.

Васиф и сам не раз пытался выяснить природу небольших озерец, тех, что зачастую появляются в результате вулканических извержений. Нефтяная пленка на поверхности этих лужиц напоминает порой железный оксид. Васиф пробовал жидкость чистым краем бумаги. Если на ней остается маслянистое пятно, значит, есть нефть. А железный оксид никаких следов не оставляет. Обычно даже легкое касание как бы разбивает нефтяную пленку на неправильные круги.

Много у нефти неразгаданных тайн...

Очень не похожи друг на друга вулканы Кюровдага. В Пиргорине чаще наблюдается, извержение лавы, на Геоктепе и Гыздаге - газовые грифоны. Выбросы воды и нефти стекают в Куру. А теперь этим же путем идет и смешанная с нефтью вода из ближайших скважин. Сколько погибает здесь куликов! Тяжелая маслянистая жидкость обволакивает перья птицы и не дает взлететь. Это Васиф наблюдал еще в детстве, собирая нефть тряпкой с поверхности Раманинского озера. Беспомощно барахтались темные живые комочки, жалобно кричали, пока не поглощала их обманчивая, радужная вода.

Целый лес вырос, - думал Васиф, едва поспевая за Амирзаде по протоптанным между буровыми тропинкам. С особым удовольствием "знакомил" его инженер со второй буровой. Сорок пять тонн в сутки! Слава и гордость Ширванской долины.

Перед деревянным домиком, в котором разместилась промысловая контора, путь преградили строящиеся резервуары, трубы.

Амирзаде огляделся и, что-то прикинув, поманил поближе Васифа.

- Твой участок будет. Разворачивайся, действуй смелее.

Слова эти, сказанные дружелюбно, прозвучали как призыв на фронте: "Задание ясно? Действуй!" Так и подмывало ответить по-боевому: "Есть!"

Васиф прошелся вдоль труб, колупнул пальцем землю у резервуара.

- Первый день вспомнился. Где-то здесь это было... Как в молодость свою попал нечаянно.

- Не нравится мне, как ты об этом сказал, - отозвался Амирзаде. - Не те слова сказал. Ты и сейчас молод.

- Не знаю, может быть. Тридцать семь. Кто назовет молодым?

- Да брось ты...

- Правда, из этих тридцати семи я отбрасываю девять лет, и...

- И тебе всего двадцать с довеском. Это ты верно сообразил. - Амирзаде вынул папиросу, задумался. - А что такое двадцать пять?.. Двадцать семь? Здорово, наверное, почувствовать себя снова... Я уже и забыл, как это было. - Он вдруг умолк, выдохнул струю дыма. - Нет, помню. Любил я тогда женщину. Думал, не будем вместе - ничего не будет. Не выдержу. Но вот видишь, живу. - Он долго, старательно втаптывал недокуренную папироску сапогом. И, будто рассердившись на себя за неожиданное откровение, бросил резко: Не люблю болтовню о старости. Чушь все. Не годами это измеряется, нет! Пошли!

Васиф, стараясь не смотреть ему в лицо, шагнул следом. Случайный разговор как-то по-новому открыл этого человека, и собственные невеселые мысли о возрасте, о потерянных годах показались чем-то незначительным, блажью. Как он сказал? "Но вот видишь, живу".

А кто знает, как он живет? С утра и до поздней ночи здесь, на участках. Неделями в городе не бывает. Шея у него худая, в морщинках и воротник потертый. Акоп говорит про него: "Человек с большой буквы". "Странно, сутки назад я готов был проклинать его. А сейчас вот иду рядом, и спокойно мне, верится - все хорошо будет. Только бы не обмануть его доверия..."

Навстречу им торопился человек средних лет с массивной кудлатой головой на широких плечах. Они крепко пожали друг другу руки.

- Знакомься, - обернулся Амирзаде к Васифу. - Начальник участка. А это, - он представил Васифа, - один из первых влюбленных в Ширван.

Он рассмеялся, подмигнул Васифу весело, озорно.

- Да, мне уже говорили, - кивнул начальник.

- Ну и хорошо. Ты, Махмудов, покажи ему тут, что к чему. А ты, Васиф, если что надо будет, прямо ко мне. Где я живу, знаешь? В любое время. Буду рад.

Через несколько минут он распрощался, и старенькая "Победа" запетляла между буровыми...

Шагая рядом с начальником, Васиф все не мог сосредоточиться на его отрывистых фразах. "Махмудов, - так назвал его Амирзаде. Уж не родственник ли этому типу из отдела кадров? А что... Похож. Такой же. Смуглый, чуть расплющенный, как у старого боксера, нос. И губы мясистые, как у Гамбера Махмудова. Похож. Только этого не хватало. Ну и везет мне..."

Спутник что-то вежливо спросил у Васифа.

- Да, да... Простите, вы не родственник заведующего кадрами?

Махмудов покосился на него.

- Двоюродный брат. Что, похож, да? Все говорят - похож.

- Очень. Как одно лицо.

Махмудов неопределенно хмыкнул. "А черт с ним. Что мне, наследство с ним делить, что ли... Бывают же и у родных братьев характеры разные. А этот - двоюродный".

- Вот эта скважина с июля прошлого года дает около сорока тонн в сутки.

- Я когда-то верил, так и будет.

- Вот видите, как любят у нас говорить - все мечты сбываются.

- Да. Главное сделали вы. А я... Просто радуюсь, что снова здесь.

Через час Васиф уже сам проверял штуцеры скважин, почти на всех диаметр семьдесят миллиметров. Почему? Хотел было спросить об этом у Махмудова, но что-то остановило его. А вдруг не так поймет, подумает, что показать хочу себя. И все-таки не сдержался:

- Мне кажется, для таких продуктивных скважин слишком велик диаметр штуцеров.

Гамза Махмудов понятливо кивнул:

- Был уже разговор об этом. Пытались уменьшить. Ничего не получилось. Большое сопротивление пласта.

- Понятно, добыча в общем растет.

- Я понимаю, что вас беспокоит.

Показалось Васифу или начальник в самом деле посмеивался в усы, прощупывая новичка.

- Хорошо. Я постараюсь отрегулировать штуцеры, - холодно сказал Васиф.

И тут же пожалел. Какого черта лезу со своими замечаниями. Мог бы сделать все без болтовни. Язык мой - враг мой.

- Желаю успеха, - Махмудов пожал плечами, - с сегодняшнего дня это ваше дело.

Дальше они шли молча, разговор не клеился.

Было уже что-то похожее, было, - подумал Васиф. - Разнобой шагов. Молчание спутника. Штуцеры.

Вспомнил.

Сураханы. Тридцатые годы. Если бы можно было выкинуть из памяти. Но такое не выкинешь. Да, в Сураханах это было. С этими же проклятыми штуцерами. Он тогда тоже проверял диаметры... Пятнадцать - двадцать сантиметров. Скважина давала шестьдесят - семьдесят тонн нефти. Забегал тогда, испугался. Знал: если выжимать из скважины сверх нормы, давление упадет. Побежал к заведующему промыслом. "Надо уменьшить диаметры, начальник!" Тот отмахнулся. Все знали - к правительственной награде представлен заведующий. С трибуны такую добычу обещал! Газеты шум подняли.

Чуда ждали. А скважины были старые, хоть и лозунги развесили на алых полотнах с такими высокими процентами, что глаза на лоб лезли. А добыча не росла. Васифа заведующий, конечно, и слушать не стал. Что тогда знал Васиф? Кипятился, доказывал, на рожон лез. Все зря. Тогда решил действовать на собственный риск.

В тот день, возвращаясь с работы, встретил секретаря поселкового Совета. Тихий такой, обходительный был человек. "Как дела, дорогой?" спросил он Васифа. Ну, Васиф ему и выложил все. Они как раз мимо одной из таких скважин проходили.

- Вот здесь. Снизил выход нефти вдвое. Теперь спокоен.

Секретарь изумленно остановился.

- Как это "снизил добычу"? Ты что, шутишь? Это... это... Да за такие дела, знаешь, никому не поздоровится. Мы боремся за каждый килограмм нефти, а он... "снизил добычу"!

- Правильно! Я уменьшил диаметр штуцеров, чтоб спасти не килограммы тонны нефти! Это практикуется и у нас, и в Америке.

Секретарь озабоченно оглянулся, пододвинулся к Васифу.

- В Америке, говоришь? А не поймут ли это как преклонение перед авторитетами буржуазной науки?

Васиф рассмеялся. Схватив секретаря за рукав пальто, подтащил к заасфальтированной площадке.

- Смотрите! Вот это, допустим, труба, по которой поднимается нефть, он ткнул конец ржавой проволоки в нефтяную лужицу и присел на корточки.

Видимо, оба они, тыкая пальцами в асфальт под ногами, представляли забавное зрелище.

- Эй! Что вы тут, клад нашли, что ли? - окликнул Васифа знакомый бурильщик.

- Нет, дорогой. Занятие по техминимуму. Спасаю честь научных авторитетов, - откликнулся Васиф.

Он не успокоился до тех пор, пока не объяснил бывшему зоотехнику принцип работы штуцера.

Уже прощаясь с Васифом у развилки дороги, секретарь помотал головой:

- Смотри - будь осторожен. Как бы чего другого не подумали люди...

И снова штуцеры. События повторяются, есть в них какая-то злая похожесть.

Не должно быть. Время не то. Не может быть, не может...

- Вы что-то сказали? - спросил Махмудов, обернувшись.

- Нет, нет. Кто это стоит там, у будки?

Человек в стеганке обернулся, прищурил светлые и без того узкие глаза, неуверенно пошел навстречу.

- Узнаешь?

Он стянул кепку, и над высоким лбом вздыбилась тугая копна волос.

- Мустафа?

Они молча обнялись. Махмудов терпеливо ждал в стороне, постукивая веткой по трубам, сваленным у стен будки.

- Я сейчас! - обернулся Васиф к Махмудову. - Знакомьтесь, Мустафа, сын Мустафы, - представил он друга.

- Значит, и вы друг Мустафы?

- Во-первых, он наш.

- Ничего подобного, он наш.

Мустафа и Гамза Махмудов улыбнулись, переглянувшись. Васиф понял и смутился: они-то ведь давно работают вместе.

- Смешно, да? А я его столько времени не видел! В Раманах еще мальчишками дружили. В городе жили по соседству. И здесь, в Кюровдаге, встречались - я тогда на заочном учился, - скороговоркой объяснил он Махмудову.

- Ну, вы тут поговорите, я пошел.

Обняв Васифа за плечи, Мустафа повел его в будку.

- Подожди, я сейчас машину вызову.

- Кто у вас тут гаражом командует? - спросил Васиф.

- Не знаешь? Он тебя еще возил. Лазым...

- Смотри! Мне здорово повезло! Все друзья оказались рядом.

- Тебя только не хватало. И ты пришел. Теперь нас не согнешь. Сила! Он поднял большой палец правой руки.

- Девять лет назад этот парень подсмеивался надо мной. Я, бывало, размечтаюсь о будущем Кюровдага, а он ворчит: "Так говоришь, как будто в этой забытой богом степи все уже есть, только завгара не хватает". Выходит, прав я был...

- Хороший парень. Машины любит и знает. И звать его Лазым - нужный человек.

Васиф оглядел комнатушку - промазученные скамьи, рассыпанные по дощатому столу костяшки домино, чайник на плите. Все знакомое, родное до боли, от прокуренрых, захватанных занавесок до портрета Ленина - кто-то пристроил к раме пушистую сосновую ветку.

Под окном просигналила машина.

- Поехали! Я тебе сейчас устрою экскурсию.

Надо отдать должное, Мустафа оказался отличным гидом. Он рассказал Васифу о перспективах газа в химической промышленности. О том, что в республике намечено производство каучука из этилового спирта.

Мустафа волновался, рассказывая, торопился выложить все. И о матери своей, об общих знакомых, и о поездке в Москву на выставку нефтяной промышленности.

- Представляешь? Нейлоновые, капроновые платья... Меховое пальто. Думаешь, из хлопка или шерсти, да? А обувь из кожи, да? Нет. Все из газа! А мех знаешь какой, от настоящего не отличишь! Своими руками трогал!

"Эх, где сейчас старый чабан? - подумал Васиф. - Его бы на эту выставку".

- Прости, я заговорил тебя, да? Целую лекцию выдал. А ведь от тебя это. Когда-то, признаюсь, ты мне казался фанатиком. Заболел я Ширваном, теперь сам могу часами говорить! Ну, извини.

- Что ты! У тебя здорово получается. Сразу видно секретаря парторганизации. Не ошибся? Ну, вот видишь.

- Стоп! Приехали!

Отпустив машину, Мустафа свернул к неказистому дощатому бараку.

- Я живу здесь. Прошу...

Васиф протестующе поднял руки.

- Спасибо. Я как-нибудь... Я завтра зайду.

- Почему завтра?

Васиф замялся - знал, у Мустафы дети, неудобно как-то с пустыми руками. Мустафа понял.

- Оставь, не на банкет зову. Свои люди. Не зайдешь - обижусь.

Он взял его за руку и потащил за собой. Жил Мустафа тесновато. Жена, двое детей, все в одной небольшой комнате: На стенах самодельные полки для книг. Три металлические кровати, старинный, под самый потолок шкаф. В углу торжественно поблескивал полированный новый приемник, рядом детский велосипед. На столе, заставленном всевозможным инструментом, стояла незаконченная модель планера, под чугунным утюгом досыхали крылья. Пахло подгоревшим столярным клеем, резиной.

- А ну, изобретатели! Расчистить взлетное поле! - весело скомандовал Мустафа.

Мальчик лет семи и девятилетняя девочка осторожно принялись за уборку. Планер перекочевал на одну из кроватей, а крылья вместе с утюгом - на приемник. Ни мать, ни отец не вмешивались в суету ребят. Видно, здесь умели уважать дело каждого, независимо от того, большой он или маленький. Расчистив "взлетное поле", дети с помощью матери быстро превратили его в умело сервированный стол, ничего не забыли, вплоть до салфеток, С застенчивой улыбкой входили они в комнату то с тарелками, то с вымытой зеленью. Васифа тронуло, с какой радостной готовностью помогали они матери, как исподтишка поглядывали на занятого разговором Мустафу - все ли сделано как надо, доволен ли отец...

Васиф мысленно увидел себя ровесником этого смуглого, синеглазого "изобретателя". Нет, он был другим, неловким и застенчивым. Стоило прийти гостю или незнакомому человеку, Васиф предпочитал отсиживаться в темном углу или под кроватью. Никакие уговоры не могли заставить его сесть за стол со всеми вместе. Как сердилась и смущалась мама, когда его подолгу уговаривали в гостях выпить хоть стакан чая, взять яблоко или печенье. И потом уже, будучи взрослым, он все не мог до конца избавиться от застенчивости. От людей, конечно, уже не прятался, но и сейчас далеко не всегда приходило чувство внутренней легкости, раскованности.

А здесь, в темной комнатушке Мустафы, в лукавой перестрелке ребячьих глаз, ему вдруг стало удивительно спокойно.

Схитрил Мустафа, звал просто "перекусить", а на самом деле здесь все было готово к приему дорогого гостя, "запланирован" даже шашлык из осетрины, который великолепно приготовила Наргиз.

"Наверно, Акоп предупредил", - подумал Васиф.

- Давно не ел такой рыбы. Спасибо, спасибо, хватит, - он сделал попытку отодвинуть свою тарелку, но Наргиз и слушать не стала.

Мустафа снова наполнил бокалы вином.

- Что ж, просто грешно не выпить... Такая рыба!

- Кушай, дорогой. Не хватит, сам на Куру пойду, принесу еще.

Жена рассмеялась, достала откуда-то из-за шкафа голубой сачок для ловли бабочек, протянула Мустафе:

- Вот тебе и сеть!

Как выяснилось, в доме всегда посмеиваются над Мустафой, когда речь заходит о рыбе. На книжной полке у Мустафы хранится целая серия "методических пособий" рыбаку-любителю. На шкафу - набор удочек, накидок, даже высокие резиновые сапоги. Вот только рыба не ловится. Чем больше инструкций читает Мустафа, тем незадачливей рыбацкое его счастье.

- Один раз папа принес ма-а-аленькую рыбку! - серьезно заметила Сона. И вытянула перед собой мизинец.

- Рыболов-теоретик! - рассмеялась Наргиз, подвигая мужу наршараб густую острую подливу из сока граната.

А Мустафа, шлепнув по спине давящегося от смеха сына, сконфуженно пробормотал:

- Ничего. Я еще завалю вас рыбой.

Выпили, разговорились. Как ни хотелось Васифу вспоминать прошлое, не мог он отмалчиваться с Мустафой. Вкратце рассказал обо всем и не сразу заметил внимательный, настороженный взгляд за спиной приятеля.

- Дядя, - не сдержался Гюндюз, - а в Севастополе, когда вы воевали, вам орден не дали?

Мустафа с женой переглянулись, нахмурились. Васиф притянул мальчишку, обнял за острые худенькие плечи.

- Орден, говоришь?..

- У папы знаете сколько орденов? И здесь и здесь, - он хлопнул себя ладошкой в грудь. - А у вас?

- Долго рассказывать. Нет у меня сейчас орденов! Где-то в сейфах лежат мои ордена. Но... верь мне, - он заглянул в лицо Гюндюзу, - трусом я не был.

- Иди, друг, иди, - Мустафа проводил сына за дверь, вернулся к столу. А если не ждать, пока их тебе на золотом подносе принесут? Нужно обратиться в республиканский военкомат, в Москву... Надо же что-то делать!

- Не стоит. Не буду никогда я выпрашивать награды... И не морочь себе голову моими заботами.

Васиф поднялся. Наргиз сердито дернула мужа за рукав, тот обернулся удивленно. Она опустила глаза, покраснела и как-то порывисто встала рядом с Васифом.

- Не умеем хитрить. Вы не сердитесь на Мустафу за этот разговор. Нет у него такой привычки в душу человека лезть. Просто любит вас. Ждал, много рассказывал мне про вас. Поэтому заговорил об этом... А вам больно, вижу. Я уже ему всю ногу отдавила. Он спрашивает и спрашивает. Пожалуйста, не уходите так... сразу.

Искренность ее порыва, какая-то размашистая прямота обезоружили Васифа. Отступило накатившее было чувство одиночества. Он оглянулся. Мустафа возился над патефоном. В комнате зазвучала нежная жалоба тоскующей Нигяр. Васиф поближе сел к столику с пластинками, задумался. И никто не спрашивал его больше ни о чем. Он слушал и не противился светлой грусти, проникающим в сердце зовам любви.

- Нравится? - шепнула Наргиз.

- Очень. Сколько раз там... я мысленно слушал эту мелодию. Устанешь рубить стволы, привалишься к кедру спиной, закинешь голову. Облака за ветви цепляются. Небо чужое какое-то, серое. А где-то в тебе Нигяр поет.

- О чем вы там шепчетесь на диване? - ворчливо спросил Мустафа. Хочешь, я "чабани" поставлю? Со-на! Где Сона? Давай.

По комнате разбежалась, рассыпалась дробь нагары*. Тонкие смуглые ноги девочки ворвались в быстрый ритм. Вот на лету она схватила, нахлобучила на голову старую ушанку брата, лихо взмахнула свежеобструганной палкой.

______________ * Нагара - бубен.

Мустафа, отбивая ладонями такт, толкнул плечом Васифа:

- Видал дочь?! Гроза всех здешних мальчишек. Планеры делает. На кукол не реагирует. А пляшет как, а?!

Он и сам не выдержал, выскочил в узкий круг, замер перед дочерью, раскинув руки, как большая, приготовившаяся к рывку птица. Лихо сверкнули глаза девчонки, так же грозно поднялись плечики. Вдруг присела, замахнулась палкой под ноги отца, он ловко перескочил раз, другой. И вот уже оба пошли по кругу в суровом ритме старинного мужского танца. Васиф видел, как вздрагивали кудри девочки, как напрягались маленькие бицепсы. Казалось, каждая клеточка ее существа отзывается, вибрирует под воинственные звуки бубна.

Это было редкое, удивительное зрелище - отец и дочь танцевали на равных, одинаково страстно и серьезно, и даже Наргиз, подавшись вперед, сидела напряженная, взволнованная.

Но вот девочка замерла перед Васифом, натянутая как струна, вскинула вверх руки-крылья и пошла вкруг него боком, грациозно пригнувшись. Под ситцевым платьем резко обозначились худенькие лопатки.

Васифу очень не хотелось портить танец. Но не мог он, не мог не ответить на вызов девчонки... Скинул ботинки, оттеснил плечом Мустафу и пошел за ней послушно, напряженно.

Около шестой буровой впервые зацвел куст сирени. Розоватые грозди тяжелели, наливались голубизной вопреки горячему ветру, пыли, жгучим лучам солнца. Надо было видеть, с какой любовью ухаживали нефтяники за этой первой в степи сиренью. Даже поток глинистого раствора, что выходил из скважины, отвели подальше. Специально канаву рыли. В жару, когда вяло опадала листва с куста, делились с ним последним запасом воды. В небольшую тень забегали отдохнуть и, прикрыв глаза, жадно вдыхали нежный, странно беспокоивший аромат, - он подавил даже запах нефти и теперь, к великой гордости нефтяников, царствовал безраздельно над всеми привычными запахами.

Буровая стояла на крайнем участке первого промысла. Васиф часто заглядывал сюда. Но не благоухание же сирени привлекало геолога...

Фактически то, что притягивало его сюда, не входило в круг его служебных обязанностей. Его дело сдать буровую. И все-таки, делая крюк, он приходил почти ежедневно, озабоченный, отдыхал в тени сирени и, кажется, ни разу не увидел красоты ее цветенья. Один из бурильщиков как-то заметил Акопу, кивнув в сторону геолога:

- Стоит ли класть повязку на здоровую голову?

- Не спеши с выводами. Этот человек знает, что делает. Сейчас ему дороже всего эта буровая. А то, что ходит, приглядывается, - пусть.

Васиф и впрямь стал здесь совсем другим человеком. Ни одного воскресника не пропустил, даже эту будку строил вместе со всеми, потом еще штукатурить помогал. Когда рыли неглубокий фундамент, натолкнулись на каменную глыбу. Как ни бились, не удавалось сдвинуть с места вросший в землю ноздреватый валун. Подкапывали вглубь, пытались разбить кувалдами - все зря.

Однажды у камня остановилась Сима, замерщица, постучала каблуком ботинка, зачем-то нагнулась, покачала головой.

- Смотрите, осторожней. Тут обязательно змеиная нора есть. Змеи делаются злые, если растревожить их.

Вокруг рассмеялись: "Нашла чем пугать". А Тазабей, которого хлебом не корми, дай только поспорить, вышел вперед, прошелся вокруг камня.

- А что... Кому смешно, пусть на деле докажет свою храбрость. Ну?

Шутки стихли. Как завороженные следили за Васифом, - он, не обращая внимания на разговор, шарил под камнем, рукой прощупывал его границы.

- Вас, товарищ геолог, наверное, интересует возраст камня? - не без ехидства спросила Сима. - Вы, геологи, ничего вокруг себя не видите, кроме, как у вас называется, "данных"...

- А что здесь еще интересного? - сухо отозвался Васиф.

Сима на секунду смутилась, но ей явно доставляло удовольствие поддразнивать этого замкнутого человека.

- Как что? Валун. Лучше бы взяли кувалду да помогли рабочим. Или вы змей собираетесь изловить? А?

Васиф выпрямился, стегнул девушку взглядом. Однако промолчал, сдержался, - она так мило улыбнулась ему. Наверное, померещилась ему насмешка... Да к тому же есть доля правды в ее словах. Почему бы ему не испробовать свои силы. Он спокойно обернулся к Симе:

- Ну и язычок у вас, не хуже змеиного может ужалить....

Он поднял кувалду и, кивком попросив рабочих отойти, размахнулся. Камень, гулко охнув, раскололся на две половины. Их выкорчевывали ломами, лопатами, наваливались всей тяжестью на подсунутые под камень поленья.

- Спасибо, геолог! Здорово ты его...

Сима как премию выдала - одарила его такой откровенно нежной улыбкой, что Васиф покраснел, спрятался за спины рабочих. Напрасно поднималась она на носки, пытаясь высмотреть его в кругу людей, возившихся у расколотого валуна.

Каждый день заезжал Васиф на почту в Али-Байрамлы, но ответа из института, куда обратился с просьбой выдать копию диплома, все не было. Сегодня, приехав в город, он рассказал об этом Балахану. Тот недовольно покачал головой:

- Почему раньше молчал? В институте был?

- Был. Ждал. Секретарша говорит, нет ректора, и все.

Балахан нажал какую-то кнопку, придвинул к себе телефон.

- Соедините с ректором индустриального института. Алло? - Голос его стал густым, сладковатым, с чуть слышимыми интонациями интимности. - Да, да!.. Учился вместе со мной. Вполне проверенный. Да, да... Прошу вас, не затягивайте.

В тот же день Васифу выдали копию диплома, и он успел сдать документы в отдел кадров Министерства нефтяной промышленности. Уже сбегая по ступенькам громоздкого, мрачноватого здания, он подумал, что надо поблагодарить Балахана. Кто знает, сколько бы тянулась эта волынка.

Он вернулся на третий этаж, но Балахана не было.

- Совещание в Совмине, - не глядя, бросила секретарша с капризным, под густой челкой лицом.

Васиф, не спросив разрешения, придвинул к себе один из городских телефонов.

- Алло? Кто говорит? - пропела трубка. - Это я, Васиф.

- А-а-а, здравствуйте.

- Извините, Назиля-ханум, я не узнал вас сразу. Как вы живете?

- Спасибо. Однако вы могли бы справляться об этом почаще!

- Где Балахан? Не знаете? Пожалуйста, передайте ему, - диплом я получил. Все в порядке. Хотел поблагодарить его, если бы не он...

- Заходите к нам, Васиф. А что? Нет, заходите. Сами всё и скажете ему... Он сейчас вернется. С минуты на минуту. Не заставляйте женщину долго просить вас...

- Да, но... Мне надо вернуться ночным поездом.

- Какие пустяки! - рассмеялась Назиля. - Уедете завтра утром. Слава богу, машина есть.

- Но...

- Никаких "но". Если не придете, мы с Балаханом обидимся.

- Хорошо. Иду.

Добрался он быстро, на такси. Впуская его в дверь, Назиля удивленно и как-то беззастенчиво разглядывала гостя. Как он был не похож на того увальня в серой шинели, каким запомнился ей в первый день знакомства. Перед ней стоял невысокий, стройный мужчина в элегантном темно-синем костюме. Под белоснежным воротничком сорочки модно, широким узлом, повязан галстук. И эта седина на висках... Нет, что-то неуловимое преобразило этого простоватого человека.

- О-о-о, Васиф!.. - простонала она своим низким красивым голосом. - Как вы изменились! Честное слово, встреть я вас на улице, не узнала бы. Вы не представляете, как я рада!

Она повела его в гостиную, на ходу отбирая у него толстую папку. Вгляделась в тиснение серой кожи, спросила вдруг резко:

- Серая папка? Что в ней? Почему серая?! Ах, вы тоже привыкли уже таскать папку, как типичный бюрократ.

- Документы же некуда...

- Да, понимаю, - она как-то брезгливо швырнула папку на диван. - Просто не люблю я эти папки. Каждый завмаг сейчас носит. Не поймешь, где управдом, а где ученый. И почему серая? Не подходит к костюму.

- Я понимаю, вы хотите сказать, что эта папка скорее подошла бы к старой солдатской шинели. Да? - Он поклонился ей с нарочитой покорностью и посмеиваясь. - Обещаю учесть. В следующий раз постараюсь подобрать костюм под цвет папки. Но и вы... обещайте мне не напоминать о прошлом.

- Садитесь, садитесь! - Назиля подвинула ему кресло и села напротив, вытянув длинные, стройные ноги в тонких чулках.

- Ну как дела? Вас, наверное, уже заметили, не обошли вниманием?

- Не жалуюсь. Дело не в этом. Просто жизнь стала полной смысла. Я ведь люблю свое дело. И не боюсь сказать, что... - он слегка запнулся, счастлив.

Назиля уже без кокетства взглянула на него, будто кто-то стер с лица ослепительную улыбку, постоянную готовность чем-то восхищаться, и оно стало вдруг проще, беспомощней.

- "Люблю, счастлив"... - повторила она слова Васифа. - Раньше и я так думала. Но жизнь все решает по-своему. Ведь и вы, наверное, считаете меня очень счастливой женщиной. А сколько подруг не скрывают своей зависти. "Ах, как ты устроилась! Тебе так повезло!" Кто знает, что у Балахана нет времени голову почесать. Мы не видимся иногда целыми днями. И бывает, - она нагнулась к Васифу, влажно блеснула глазами, - бывает, ненавижу все это. Комнаты, ковры, сервизы. Места себе не нахожу. Все думаю, думаю...

Она заговорила вдруг нервно, отрывисто.

- Нельзя быть средним в жизни. Нельзя, чтоб в тебе поровну замесили жадность и добро. Иногда думаешь о себе: я неплохой человек, я не делаю никому дурного, а что пользы? Дурного не делаешь, но видишь, как делают это другие. Видишь и помалкиваешь! И совесть твоя делается как резиновая перчатка. На любую руку... Нет, так долго нельзя...

О чем она? - думал Васиф. Что это ей вздумалось говорить вдруг о таких высоких материях, как совесть, долг, характер?.. Неужели за этим гладким, безмятежным лбом могут ворочаться такие сложные мысли? Просто намолчалась тут одна в своей полированной клетке. И вот теперь изливается. А вдруг они не поладили с Балаханом? Нехорошо мне ее жалобы слушать.

- Вам бы, наверное, на работу лучше устроиться. А так... Одной, конечно, скучновато.

- На работу, - Назиля поморщилась. - Ну... Служить под чужим началом? Потерять свою свободу? Я и без того немного... Ну, как бы вам объяснить... Кокетливая улыбка вновь заиграла на ее оживившемся лице. - Замужество вообще лишает нас, женщин, свободы.

- Я бы этого не сказал.

Васиф украдкой посмотрел на часы - надо бы к тете успеть.

- Как? Вы разрешите своей будущей жене работать?

- Конечно.

- А может быть, вы уже приглядели невесту? Если не секрет...

- Нет, не успел.

Назиля погрозила ему пальцем. Только сейчас Васиф заметил, что она слегка косит, но это не портит ее, наоборот, придает какую-то прелесть живому, изменчивому лицу. "Странно, - подумал он. - Какая-то непостижимая смесь жеманства, фальши с искренностью. Ведь явно ограниченный человек, откуда же это стремление разобраться в житейском лабиринте? Говорит со мной так, будто всю жизнь мы знали друг друга. То на "вы", то на "ты".

Назиля, видимо, по-своему истолковала задумчивость Васифа. Закинула ногу на ногу и будто не заметила, как высоко откинулась пола халата.

Васиф поднялся, отошел к окну.

- Где же Балахан?

- Подожди, придет, никуда не денется. Тебе скучно со мной? Я не умею занять тебя? Да? Ах, что проку в пустых разговорах. Давай лучше закусим.

- Спасибо, я недавно ел.

- Тогда выпей немножко. Настроение поднимется.

- Дождемся Балахана.

Она захлопотала у серванта, словно боялась, что он уйдет и она снова останется одна с надоевшим попугаем, с собственным отражением в зеркале, которое она так любила разглядывать раньше.

- Ничего не будет, если без него выпьешь, мир не рухнет. Эх, Васиф, хороший ты человек, но есть в тебе что-то такое...

Она поставила перед ним вазу с яблоками, хрустальную стопку, бутылку армянского коньяка. И, конечно, забыла начатую фразу.

- Извините, Назиля-ханум. Не могу один.

- Ну рюмочку! За мое здоровье. И откуда в тебе все эти старомодные приличия? Вот Балахан совсем другой. Вполне современный человек. Ты думаешь, я уверена, что он сейчас на совещании в Совмине? Эх, Васиф... Наивная душа. Я бы тебе рассказала одну историю... Да боюсь, на ногах не устоишь от удивления.

- Расскажите, - он прошел за ней на кухню. Назиля опустила голову, все в ней выражало колебание: приподнятые плечи, бегающий взгляд, рука, бездумно ввинчивающая в стол хрустальную стопку.

Даже под слоем пудры было видно, как побледнела вдруг Назиля, жалко, виновато улыбаясь Васифу.

- Нет, не сейчас. Сейчас нельзя, невозможно.

Ему стало не по себе. Какие признания застряли в ее горле? Что это всерьез или игривость скучающей женщины? А может, она относится к нему с нежностью сестры? Но он-то, Васиф, не может смотреть на нее иными глазами. Для него Назиля - будь она даже писаной красавицей - была и останется женой двоюродного брата. Сам черт не разберет этих женщин. Не поймешь, не уловишь грань между искренностью и притворством.

- До свидания. Я пошел, - крикнул он ей уже от двери. - К тете должен успеть. Оттуда позвоню Балахану.

Назиля вышла следом на лестничную площадку, болтая как ни в чем не бывало:

- Будете в городе, заходите, непременно заходите к нам. Считайте, что наш дом - ваш дом.

Она протянула ему розовую ладонь. Теплые, нежные пальцы тихонько погладили его руку.

- Непременно, - почти прошептала она.

Сбежав по ступенькам, Васиф обалдело помотал головой. Только руки коснулась - как пламенем обожгла. Вот тебе и жена халаоглы... Счастлив ли он с ней?

Кто знает...

Ночевал он у тетки. Здесь уже привыкли к его неожиданным наездам, улеглось и волнение первой встречи. Все вошло в колею. И случалось, тетушка Зарифа так же ворчала на Васифа, как и на остальных членов семьи. Может быть, поэтому из всех домов, где встречали и провожали его обязательной фразой "наш дом - твой дом", именно здесь ему было легко и непринужденно.

Но в последнее время, когда, казалось, судьба перестала подбрасывать ему испытания, когда работа целиком поглотила все помыслы и не было повода сомневаться в успехе, он вдруг затосковал.

Каждый раз, приезжая в город к тетушке Зарифе, он к вечеру вдруг стал исчезать из дому. Причем делал это, как мальчишка, несмело, смущаясь от неизбежного вопроса: "Ты куда, Васиф?"

- Не знаю... Так, пройтись, я скоро вернусь, - отвечал он, ненавидя себя за проклятую стеснительность, за нелепые, будто извиняющиеся слова.

Часами простаивал он в темных углах улицы, прятался за столбы и в тени подъездов, наблюдая за пассажирами четвертого автобуса. И каждый раз, когда приближалась машина, сердце его начинало так стучать под ребрами, словно готово было выскочить. Раньше он понятия не имел, откуда приходит и куда уходит автобус номер четыре. Это его просто не интересовало. А теперь он весь маршрут и все остановки знал не хуже регулировщиков. И если случалось на улице встретить эту машину, он, как доброго знакомого, провожал ее взглядом, пока она не скроется за поворотом.

"Осел, - думал он о себе. - Почему тебе кажется, что ты, дожив до седых волос, должен отчитываться за каждый шаг? Старческое любопытство тетки кажется тебе едва ли не ответственностью за твою судьбу... Осел... А сам-то ты знаешь, куда тебя вынесут ноги в этот дождливый вечер? Знаешь, отлично знаешь! Это как наваждение. Если бы тебе наглухо завязали глаза, ты, как слепая собака, придешь к той же остановке на проспекте Нариманова. Ты будешь торчать здесь до последнего автобуса. Будешь умирать и воскресать от каждой встречной, отдаленно напоминающей Пакизу. Будешь стыдиться водителей и кондукторов, которые наверняка уже приметили тебя. Где ты, Пакиза?"

Неужели его величество случай, воспетый и превознесенный романистами, не распахнет однажды створки автобуса, не вынесет в потоке пассажиров ту единственную, которая подарила муку и радость ожидания. Как чуда ждал он случайной встречи в этом огромном городе.

Он научился издалека различать приближение автобуса номер четыре по звуку мотора, узнавать в лицо многих пассажиров этого маршрута. Ему иногда казалось, что и они знают его тайну - сколько можно прятаться за газету?

Как-то Васиф допоздна, до последнего рейса простоял на остановке около дома Пакизы. Ее не было ни в одной из машин. Может быть, Пакиза приехала на такси? Кто знает...

"Эх, Васиф, Васиф! Не видать тебе, наверное, Пакизы, как собственный затылок. Но ты сам приговорил себя к ожиданию.

Где ты, Пакиза?

Сколько можно ждать тебя, Пакиза?

Эх, Васиф, Васиф, - подсмеивался он над собой, - сколько мук приносят робость и гордость. И почему ты вместо того, чтобы торчать этакой неотъемлемой достопримечательностью перекрестка, не можешь просто постучать в ее дверь? Почему? Вот в кармане адрес и телефон... Впрочем, однажды он позвонил. "Алло? Я слушаю, - теплый голос Пакизы прозвучал, казалось, совсем рядом. - Алло... Кто это?"

Почему он промолчал тогда? Не нашел слов? Или вдруг показался нелепым, ненужным и этот звонок и ожидание? Не ему принадлежала ласковость ее голоса, не ему. Наверное, не его звонка ждала она у телефона.

В следующий свой приезд он позвонил в институт. "Она на лекции... Через полчаса..." - ответили в деканате.

"Сегодня обязательно! Сегодня! - решил Васиф. - Так дальше продолжаться не может". Он почти бегом добрался до остановки.

В последнее время один вид автобуса номер четыре вызывал в нем тоску. Вон, остановился и отошел. Поравнявшись с Васифом, машина фыркнула, выпустив струю отработанного газа, будто в насмешку: "Огонь давно погас, бедняга, но ты тешишься его теплом!" С какой-то беспощадной неумолимостью шли и шли мимо тяжело припадающие на один бок автобусы. Нет... Нет... Снова нет. Почувствовав на себе чей-то взгляд, Васиф обернулся. Немолодой лейтенант милиции почти не скрывал своего подозрительного любопытства. Васифу стало не по себе. Дожил, уже милиция приглядывается. Может, думает, по карманам шарю в толчее. Он поспешил уйти, не дождавшись очередной "четверки". Шел и боялся оглянуться. Шел и клял себя, набирался решимости остановить первое встречное такси, убраться подальше от этой улицы, остановки, от любопытных взглядов. Но пока теплилась в душе хоть маленькая надежда...

Шагнув в ворота, стал в тени. Здесь по крайней мере его никто не увидит. А Пакиза не минует этих ворот. Другого входа нет. "Добрый вечер", скажет он ей. А вдруг она испугается, здесь так темно. Или узнает его голос, обрадуется, пригласит в дом. А вдруг... вдруг она будет не одна?!

Только этого не хватало. Васиф привалился плечом к стене. Мысленным взором, как-то уже со стороны увидел всю бессмысленность своих надежд. Собственно, почему она должна быть обязательно одна? Неужели у такой девушки не найдется провожатого в этот ненастный вечер?

- Эй, парень... А ну давай на свет!

Васиф вздрогнул от окрика, медленно отвалился от стены. По спине пробежал холодок - тот самый лейтенант милиции. Значит, следил.

Лейтенант вплотную приблизился к Васифу.:

- Что делаешь в подворотне?

- Думаешь, пьян я? - Васиф усмехнулся. - По праздникам и то не пью. Просто так... Человека одного жду.

Лейтенант покачал головой:

- А почему в темноте, а? Почему каждый вечер на остановке крутишься, а? Документы у тебя какие-нибудь есть с собой?

Хоть бы она задержалась. Только бы не увидела этой унизительной сцены. Неужели придется пережить еще и это?

Лихорадочно бились мысли; как назло, все никак не удавалось разыскать в карманах паспорт.

- Я сейчас, сейчас, - бормотал он, пытаясь оттеснить настырного лейтенанта за ворота. Тот не поддавался, почти упираясь в Васифа тугим, круглым животом. Только взяв в руки паспорт, он подвинулся к светлой от уличного фонаря полосе.

- Я прошу вас... Вы должны понять, - горячо зашептал Васиф в широкую спину лейтенанта. - Мне надо быть здесь.

- Девушку ждешь, что ли? - спросил тот, возвращая паспорт. Он беззвучно рассмеялся, смешно дергая плечами. - Я так и подумал еще там, на остановке...

- Что же вы...

- Служба такая. Извини, брат. Ну... Жди, если надо. Только не в темноте.

И, заложив руки за спину, удалился, понятливо подмигнув Васифу. Васиф несколько недель потом не заходил сюда, крепился, выдерживал характер. Если бы можно было забыть, вычеркнуть из памяти дни, полные тревог и волнений. Порой ему казалось, что желание его сбывается, так старательно он пытался обмануть себя. Как человек, пытающийся преодолеть бессонницу самовнушением: "Я уже засыпаю... Я уже сплю..." Но какая польза в этом, если бодрствующий мозг продолжает лихорадочно работать. Он слонялся по городу, равнодушно минуя пестрые рекламы кинотеатров. Пытался читать, но откладывал книгу, едва раскрыв.

Вот и сегодня... "Только пройду мимо остановки, - решил он. - Только пройду".

Ветер рвал полы плаща, швырял в лицо пригоршни колючего песка, срывал платки с женщин. Чуть не до земли гнулись тонкие молодые тополя и гибко, упрямо выпрямлялись, стоило хоть на несколько секунд стихнуть порыву. А кое-где ветру все-таки удалось сломать деревца. Безжизненно поникшие ветки вздрагивали на асфальте.

"И деревья как люди", - подумалось Васифу. Выстаивают сильные. Он, Васиф, выстоял. Не одну бурю прошел. Иногда казалось - не подняться. И шага не сделать. А вот выпрямился, идет. Может, не так весело, как раньше, но идет. Думал, что уж нет такой силы, что подшибить сможет. Что же это такое? Любовь? Он никогда не верил в любовь с первого взгляда. Чепуха. Он вспомнил мягкие податливые губы Сейяры. Вспомнил спокойно, до мельчайших подробностей, темную родинку под маленьким розовым ухом, резкий до одури аромат ее духов. Нет, то чувство не делало его слабее, наоборот, он тогда отлично дрался на ринге. Что же сейчас превратило его в робкого, опаленного тоской мальчишку. Какого черта плетется он под шалым ветром к остановке, где, как зарубки на памяти, каждая трещина в тротуаре, каждая банка консервов в витрине гастронома - за стеклом с утомительной симметрией разложены срезы окорока из папье-маше, по бокам пирамиды консервных банок. Килька в томате. Килька в соусе. Килька маринованная....

Какого черта...

Ветер хлестнул его по лицу вырванной из рук прохожего газетой. Васиф зажмурился, протер глаза.

И увидел Пакизу.

Она стояла у киоска и пила газировку. С непокрытой головой, щурясь от ветра. Маленькая, ладная. Пряди мягких длинных волос, перехваченных над лбом узкой темной лентой, трепетали на плечах. Вот направилась навстречу подходившему к остановке автобусу. Сейчас уедет! Васиф прибавил шагу. Когда он добежал почти до самой остановки, автобус уже двинулся. Уехала! Не успел. Он снял шляпу и, подставив ветру взмокший лоб, уже не спеша побрел дальше. Теперь все равно, теперь спешить некуда. Теперь все...

Пакиза стояла почти на прежнем месте, но уже не одна. Высокий мужчина в легком чесучовом костюме старался загородить ее от ветра. Васиф увидел ее закинутое порозовевшее лицо, темные стрелки густых ресниц. Смеясь, она все пыталась отнять свою руку у собеседника. Каждый порыв ветра сближал их. Пакиза покачивалась на тонких высоких каблучках, а юноша чуть приподнимал плечи, словно готовясь защитить, укрыть ее от ветра, от людей, спрятать от чужих взглядов.

"Уйди, вырви свою руку! Оглянись, я здесь, рядом! Я, которому ты нужней всех на свете. Я шел к тебе столько дней, я так ждал тебя, оглянись! Кто он тебе? Товарищ, возлюбленный? Неужели я опять опоздал? Неужели это для таких, как я, увальней, сказано: "Рано женившийся и рано пообедавший никогда не пожалеет?" Я должен увидеть его лицо..."

Нахлобучив шляпу на самые брови, он зашел сбоку. И сразу узнал крупный смеющийся рот под тонкими усиками.

Поезд "Москва - Баку", купе... Тот самый, он тогда так же держал ее за руку, не решаясь при Васифе сказать какие-то последние слова.

"Просто товарищ по институту, Рамзи... Случайно встретились в Москве", - объяснила позже Пакиза. А он поверил, глупец. Поверил сиянью ее глаз, вообразил черт знает что. А вдруг она, поддавшись чувству жалости, просто мимоходом, с присущей женщинам сердобольностью подарила ему кусочек тепла и надежды, как дарят милостыню - подадут и забудут... А адрес? А просьба написать, позвать, если будет худо?

"Просто товарищ по институту"... Нет, он должен хоть раз увидеть ее, заглянуть в глаза, спросить... О чем спросить? Не хватало еще совсем потерять голову. Почему он так долго не отпускает ее руку, этот "просто товарищ"?

Подошел автобус. Беспорядочная толпа хлынула в обе двери. Последними пробились к подножке Пакиза и Рамзи.

Автобус тронулся. Ветер швырнул копну темно-золотистых волос в лицо Рамзи, и Васиф заметил - Рамзи не отвернулся, не сделал попытку стряхнуть их, наоборот, зажмурился, подался вперед.

Уйти, убежать, уехать в Кюровдаг сейчас, сию же минуту. Взять такси, отдать всю получку и уехать. Однако ноги словно приросли к асфальту. Подходили и уплывали в сумерки автобусы, а он все стоял, комкая шляпу, не было сил даже ответить, огрызнуться в ответ на грубые случайные толчки, не было желания вернуться к тетке, где всегда ждал ужин и уют и беззлобная воркотня.

На промысел он возвращался на рассвете. От станции вез его старый скрипучий автобус. Что-то напевал вполголоса то и дело зевавший шофер. С ветрового стекла вызывающе улыбалась лиловым ртом полуголая красавица. На ухабах вздрагивали, мотая головами, дремлющие пассажиры.

Васиф равнодушно смотрел на яркую осеннюю прозелень холмов. Еще недавно каждое возвращение на промысел было немножко праздником, нетерпеливым ожиданием новизны. Еще недавно его восхищала пробуждающаяся на рассвете степь с таявшими клочьями тумана, звонким пересвистом птиц, с запахом дыма пастушьих костров.

А сейчас... Что хорошего можно увидеть в гнетущем однообразии дороги? Пылища, серость, скука.

Автобус мотнуло из стороны в сторону. Качнулась, улыбаясь лиловым ртом, полуголая красавица. Монотонно пел шофер. Васиф откинулся на сиденье, закрыл глаза. Ничего бы не видеть, не слышать.

8

На промысле его ждали неприятности. Неожиданно закапризничала девятая буровая. Скважина вопреки всему вдруг стала выталкивать воду, которую закачивали в нее под давлением в триста атмосфер. Ее обработали кислотой, установили строгий гидравлический режим. Пласт не снизил давления. Разумеется, теперь не могло быть и речи об уменьшении диаметра штуцера. Как больной, упрямо, капризно противодействующий предписаниям врача, девятая буровая не поддавалась лечению. Выбрасывая огромный поток нефти, скважина теряла давление. Вот-вот иссякнут ее силы, и в пласте останется недосягаемым богатство, к которому столько лет пробивались люди.

Покусывая губы, Васиф ломал голову в поисках выхода. Лучше всего, наверное, выждать, посмотреть, что еще выкинет буровая. Но ждать он не мог. В нем, как это обычно случалось в трудные дни неудач, уже вызревала упрямая решимость. Так было всегда. Чем тяжелее, чем горше, тем собранней и упрямей шел он навстречу неминуемому, будто торопился принять удар, не дожидаясь, пока навалится, согнет беда.

- Что делать? - хмуро спросил его пожилой, заросший щетиной рабочий. Вторые сутки не спим.

- Продолжайте накачивать воду. Другого выхода пока нет.

Целый день он просидел в конторе, листая документацию, восстанавливая в памяти все, что знал о пластовом давлении. Первым запротестовал Гамза. Делал он это осторожно, мягко, но Васиф всем своим обостренным чутьем улавливал затаенную недоброжелательность. Каждый час звонил на буровую Амирзаде и, подробно выспрашивая у Васифа обстановку, коротко бросал:

- Посмотрим, подождем. Продолжай качать.

Он вроде бы поддержал Васифа. Но вот часа два назад его старенькая "Победа" снова вынырнула из-за холма. Управляющий потолкался на буровой, выкурил три папиросы подряд и уехал, не сказав ни слова. Самолюбиво промолчал и Васиф.

С утра еще заладил нудный, моросящий дождь. Вспомнился такой же день давно это было, девять лет назад. Тогда он вымок до нитки, пряча под плащом рюкзак с образцами пород. Бодрый, даже ни разу не чихнув, помнится, вернулся к стоянке разведчиков. А сейчас ныли ноги, ломило в суставах. Обжигаясь, он выпил несколько глотков спирта, но озноб не проходил. Надо бы забежать к врачу, попросить кальцекс, что ли. Нет, лучше не поддаваться, тем более что и другим не легче. Да и времени нет.

Уходя с буровой, он встретил Симу. Она внимательно заглянула ему в лицо.

- Вы что, заболели? Глаза красные.

- Какая добыча на пятой? - спросил он, не желая замечать ее заботливого внимания.

- Десять тонн, - сухо ответила Сима.

- Вода есть?

- Нет.

- Газ для анализа взяла?

- Да.

- Давление буфера в скважине?

Сима пожала плечами:

- Могу пойти проверить.

Она вернулась через несколько минут.

- Двадцать пять.

- Какое обратное давление в трубе?

- Не знаю.

- Пойди проверь.

У Симы побелели губы. Она резко запахнула грубую, не по росту большую куртку, но сдержалась. Вернувшись, процедила сквозь зубы:

- Сорок пять.

Повернулась, пошла, увязая в грязи тяжелыми мужскими ботинками. Васифу стало не по себе.

- Сима! Стой! Вернись, Сима!

Девушка обернулась, метнула в Васифа колючий, полный жгучей обиды взгляд.

- Что еще?

- Не сердись, Сима. Не нарочно я, поверь. - Он потер кулаком воспаленные веки. - Только этого не хватало, чтобы ты заподозрила во мне... Не надо. Помнишь, как ты заступилась за меня тогда... в отделе кадров? Хочешь, я расскажу тебе одну мудрую притчу?

Девушка пожала плечами.

- Слушай, Сима... Жили два брата, Мамед и Ахмед. Отец больше любил Мамеда. Это сердило мать, она все время ссорилась с мужем. Однажды, когда они пили чай, вдали показался караван. Муж сказал жене:

"Сейчас ты увидишь, за что я люблю больше Мамеда, чем Ахмеда".

Позвал Ахмеда.

"Сынок, видишь караван? Пойди узнай, что везут".

Ахмед вернулся быстро,

"Зерно везут, отец".

"Продают?"

"Не знаю, не спросил".

"Пойди узнай".

Ахмед не заставил себя ждать.

"Продают, отец",

"Почем пуд?"

"Не спросил".

"Спроси".

Ахмед вернулся, сказал, что по пять рублей за пуд.

"А дешевле не отдадут?"

"Не знаю, отец".

"Сбегай, сынок".

Ахмед прибежал, запыхавшись,

"Согласны за четыре рубля".

"Хорошо. Отдохни".

Отец подозвал Мамеда.

"Сынок, сбегай узнай, что везет караван".

Мамед вернулся и разом выложил все - и что везут, и почем. Добавил, что на всякий случай поторговался, уговорил уступить.

Выслушав сына с улыбкой, отец обернулся к матери:

"Теперь ты видишь, насколько Мамед толковее? Поэтому я и люблю его больше".

Ты поняла, Сима?

Острый подбородок девушки задрожал, смуглые тонкие пальцы мяли, ломали хворостинку.

- Можете не любить меня... Даже ненавидеть. Сколько угодно. Я не нуждаюсь. Я...

Она не договорила, махнула рукой.

- Что? Что ты сказала?

Васиф упрямо преградил ей дорогу.

- Можете рассказывать сказки кому-нибудь другому. Я здесь маленький человек. Замерщица. Если бы я была оператором, вы не гоняли бы... Я могла бы не выполнить всех ваших приказаний. Да, да, приказаний! Я сделала, все сделала. А вы...

Она зашлепала по скользкой тропинке, балансируя длинными рукавами брезентовой куртки.

Васиф не стал ее догонять. Видимо, ничего не поняла, ничему не поверила. Что ж, тем хуже для нее. Может, зря он полез с этой своей притчей. Может, не до сказок ей. Ах, как неладно сегодня все складывается. В самом деле смешно. Молчал, молчал, только "здравствуйте", "до свидания", а тут разговорился.

- О чем задумался? - окликнул его Мустафа. Все эти дни он почти не покидал девятую буровую.

- Слушай, Мустафа, ты эту Симу, замерщицу, хорошо знаешь?

- Конечно. Хороший человек. Может быть, внешне кажется простоватой, но... Я вообще не верю - не бывает простых людей, а Сима...

- Странно. Иногда она мне кажется хорошим, добрым товарищем, а иногда...

- Что ты о ней знаешь? Со стороны судишь. Это такая женщина...

- Как женщина? Девчонка совсем. Тощенький такой цыпленок.

- Вот, вот, "цыпленок". Да она столько вынесла, что другая давно бы весь мир возненавидела. В этом цыпленке столько добра и мужества, черпай не вычерпаешь. Она ведь замужем была, за врача вышла. Но он только так, прикидывался интеллигентом. Даже, случалось, лекции читал о судьбе освобожденной азербайджанки. У нас, сам знаешь, любят поговорить на эту тему по праздникам... А сам подонком оказался. Запретил Симе в институт ходить. Пьянствовать начал. Любовницу завел. А потом и совсем жену бросил. У нее уже малыш был. Она раньше очень красивая была. Это горе сделало ее такой. Ну, конечно, сначала, что могла, продавала. Гордая, денег от него до сих пор не берет. Потом пришла в наше управление просить работу. Так и сказала: "Согласна уборщицей". Начальник отдела кадров, губа не дура, предложил ей место секретарши. Отказалась. Помогли мы ей и с заочным институтом. Через три года отличным инженером будет. Ну, а пока трудновато ей жить!

Васиф слушал, мрачнел. Как он сам не разглядел. Даже не пытался узнать, что за человек, что там таится за ее резкостью, настороженной улыбкой.

9

Никогда не любил Васиф длинных совещаний. А если приходилось в редких случаях выступать самому, говорил обычно мало. И сейчас, прислушиваясь к монотонному голосу докладчика, к сдержанному поскрипыванию кресел, он то и дело поглядывал на часы. Десятки людей собрали сюда, в зал заседаний Министерства нефтяной промышленности, на разговор о проблемах рационализации, изобретательства. Дело, конечно, важное. Случается, люди годами ведут глубокий исследовательский поиск, а как доходит до внедрения открытия, начинается волынка. Но какое он, Васиф, имеет отношение к проблемам обобщения новаторского опыта? И кому взбрело в голову срывать его с работы в такой напряженный момент? Как он просил Амирзаде не трогать его. Тот только руками развел: "Сам понимаю, дорогой, нельзя сейчас тебе скважину бросать. Но что делать? Именно тебя просили послать. Наверно, без тебя не обойдется".

Васифу почудилась насмешка в последних словах управляющего, и это совсем испортило настроение. Кто же все-таки так некстати вспомнил о нем?

Докладчик кончил. Перед прениями объявили перерыв. Васиф вышел в небольшой вестибюль и увидел пробивавшегося сквозь толпу Балахана. Не он ли этот таинственный доброжелатель? Ну конечно! Кто кроме него может...

Балахан, легко ступая по ворсистой дорожке, уже шел на Васифа, плутовато щуря глаза.

- Ну, что скажешь? Твой халаоглы дело знает. Попробуй возразить! Во-первых, подхватишь кое-что интересное, - народ мы собрали весьма компетентный. - Он нагнулся к уху Васифа. - Все начальство здесь. Очень неплохо, если тебя заметят. А во-вторых, в городе потолкаешься, столичным воздухом подышишь. Брось, брось, никаких вопросов! Знаю тебя - сам никогда не догадаешься попросить о вызове.

Васиф с трудом остановил словоохотливого Балахана:

- Зря старался. В городе мне делать нечего. У меня сейчас самая горячка на буровой, сижу как на иголках. Сам здесь, а душа там, на промысле. Совещание, не спорю, важное. Это вы умеете - заседать на высшем уровне,

Балахан перестал улыбаться, но в голосе его все еще вибрировали бархатисто-ласкающие нотки.

- Посмотрите-ка на него! В городе ему делать нечего. Сколько раз говорил сам себе: "Не лезь, Балахан, со своими добрыми намерениями. Кому нужна твоя доброта? Никому! Вместо благодарности "зря старался"..." Удивительный ты человек, Васиф! Хоть об стену ради тебя голову разбей, ты не оценишь. И откуда в тебе столько холода? Залез по уши в свою скважину! Я уже забыл, когда ты был у нас в последний раз. Нечего сказать, хороший родственник! Сегодня вечером жду тебя!

Васиф пытался объяснить, как важно ему тотчас после совещания вернуться на промысел, но Балахан категорично поднял ладонь:

- Никаких возражений! Что там тебя, в этом твоем Кюровдаге, возлюбленная ждет? Или дети плачут? Конечно, твоя воля... Но если не придешь сегодня к нам... разговаривать не стану.

Кто-то окликнул Балахана, и он, оглянувшись, почтительно пошел навстречу высокому, седоусому человеку с орденом Ленина на форменном пиджаке.

Васиф вздохнул и уныло поплелся в зал заседаний. "Жди, черта с два. Что я забыл в твоем доме? Раз уж приехал, своими делами займусь. А какие, собственно, у меня дела?"

В президиуме звякнул колокольчик. Шум в зале постепенно затихал. На трибуну поднялся молодой бурильщик с морского промысла, о котором последнее время немало писали в газетах.

Несколько минут Васиф сосредоточенно слушал, а потом мысли его ушли в сторону. Пакиза... Неужели он не найдет в себе мужества покончить со всем этим? Нет, сегодня же! Сегодня же! Из ближайшей телефонной будки.

Он едва высидел до конца совещания. Ближайший телефон оказался лишь в центральном гастрономе. Васиф набрал номер, откашлялся... На том конце провода отозвался голос Наджибы-хала.

- Пожалуйста... Пакиза скоро будет?

- Да вот только позвонила, сказала, что задержится немного. Консультация у профессора Рустамзаде. А кто это спрашивает?

Васиф не ответил. Через двадцать минут он уже был в институте. С трудом сдерживая шаг, поднялся на третий этаж, к массивным дверям с табличкой "Профессор И. Рустамзаде"...

- Вам кого?

Девушка, выпорхнувшая из кабинета, не без интереса оглядела Васифа.

- Пакизу... Она у профессора?

- Да. Она еще задержится примерно с полчаса. Но... если срочно, я могу вызвать.

- Нет, нет! Спасибо! Я подожду.

К двери то и дело подходили, осторожно заглядывали в кабинет и почтительно закрывали дверь. Неловко было топтаться под дверью, чувствуя на себе беглые взгляды всех этих занятых, куда-то торопящихся людей, Васиф спустился в вестибюль, подождал немного и вышел на улицу. Пакиза никак не может миновать автобусную остановку - здесь он ее обязательно встретит.

У легкого навеса, поглядывая по сторонам, толпилось несколько парней. "Девушек своих ждут, - решил Васиф. - Пусть мне будет легче оттого, что я не один". Однако легче ему от этого не стало. И он прошел дальше. Лучше наблюдать издалека, и, как только Пакиза появится, он не спеша направится к остановке и разыграет случайную встречу.

Он стал медленно прохаживаться от угла до угла, зорко наблюдая за автобусной остановкой. Пакизы все не было. Большинство ожидающих ушли, их места у навеса заняли другие. Где еще студентам назначать свидания, как не на автобусной остановке, рядом с институтом. И близко и не так заметно в толчее.

Серая "Волга" остановилась, не доезжая до остановки. Молодая женщина в каракулевой шапочке, выйдя из машины, махнула рукой в боковое окно. И тотчас мужская рука поймала ее ладонь, легко притянула к дверце. Балахан! Васиф отскочил в сторону, спрятался за куст олеандра. Только этого не хватало! "Помни, бог с нами!" - произнес бархатистый, томный голос Балахана. О чем это он? Васиф поравнялся с остановкой и в ту же секунду увидел сбегавшую со ступенек Пакизу - она на ходу натягивала перчатки. Васиф оторвался от газетного киоска. Серая "Волга", тронувшись с места, снова мягко притормозила.

- Халаоглы! Дорогой! - Балахан открыл дверцу, жестом приглашая Васифа.

"Будь ты неладен, дьявол в образе человека! Как проклятие преследуют меня твои заботы. Чтоб тебе ни дна ни покрышки, сатана!"

Отошел полусвободный автобус. Мимо Васифа проплыл за стеклом милый профиль Пакизы. Он обернулся к Балахану, сжимая кулаки от жгучей ненависти. Сразу влажной, горячей сделалась сорочка под пиджаком. Он так надеялся на эту встречу с Пакизой. Почему, ну почему так часто случается в жизни - когда ты почти уверен, что схватил лосося, он уплывает в море.

- Халаоглы! Вот неожиданная встреча! Что за таинственные причины привели тебя сюда? - Балахан игриво погрозил пальцем. - Кое-кто говорил, что ты почти святой... Что даже тени твоей молиться можно. Но чем больше узнаю тебя, тем чаще вспоминается то тихое болото, в котором черти водятся. Тихо-тихо делишки свои обделываешь...

- Какие "делишки"! Автобуса давно не было, я уже пешком решил. А тут ты... Как будто и днем со свечой ходишь, ищешь...

Балахан рассмеялся, видимо польщенный шуткой.

- А как же ты думал! Я старый разведчик. Всегда должен знать, кто где... И потом, что я, умер, что ли? Пока я живой, мой брат не должен пешком ходить. Моя машина всегда к твоим услугам.

- Эх! Если бы не твоя машина...

Балахан чуть внимательней всмотрелся в Васифа, но тот уже взял себя в руки.

- Что ты сказал?

- Говорю - рад, что тебя встретил. Совсем было уже решил пешком идти.

- Приятные слова приятно слушать. Садись, что медлишь?

- А ты в какую сторону собираешься?

- Опять вопросы? Я же сказал - вечер мы проведем вместе.

- Хорошо. Но мне надо к Зарифе-хала. Я обещал - беспокоиться будет.

- Ты что, маленький, что ли? Чего о тебе беспокоиться? Надо будет позвоним. И все!

- Но...

- Никаких "но"! Я уже Назилю предупредил - она ждет, готовится. Знаешь, какая обида будет, если не придешь? Она к тебе с таким уважением... На днях, говорит, знаешь, Васифа во сне видела.

- Назиля? Меня?

- Да, представь себе, тебя. И представь себе, я даже не ревную. Теперь ты понимаешь, как я к тебе отношусь?

Благодушие Балахана обволакивало Васифа, как шербет попавшую в него муху, - не вырвешься, как ни старайся. Он вздохнул и сел в машину, где все еще пахло дорогими духами.

- Ну, а как дела на промысле?

Васиф поморщился - о делах на промысле ему совсем не хотелось говорить с Балаханом.

- Пока неплохо, - ответил он сдержанно.

- А почему должно быть плохо? Амирзаде толковый, обходительный человек. Нажимать на тебя он не будет ни при каких обстоятельствах. Правда, иногда его заносит влево. Всякие там эксперименты... Любит власть свою показать, самостоятельность. Это от заносчивости.

Васиф усмехнулся - как ни старался Балахан добродушно, даже снисходительно говорить об управляющем, слова били, как камни в спину.

- А мне нравится, когда человек требовательный, с чувством собственного достоинства. Ко мне относится хорошо, жаловаться нет повода.

- Знаешь, халаоглы...

Шофер резко затормозил под красным светом светофора, Балахан умолк на полуслове, взгляд его приклеился к полной брюнетке, проводил ее через переход

- Знаешь, халаоглы, требовательность сама по себе хорошее качество, но... не в больших дозах. Амирзаде, надо отдать справедливость, деловой, опытный инженер. Я бы даже сказал - талантливый. Если бы ему удалось избавиться от зазнайства, поверь мне, сделал бы отличную карьеру. Оценили бы. Ну, хватит твоему Амирзаде кости перемывать. Скажи лучше, как твои дела, настроение?

- Настроение бодрое, дела в порядке, дети чувствуют себя хорошо, отшутился Васиф.

- А ты себе на уме! Вообще ты мне нравишься, славный ты. Но я не буду Балахан, если не сделаю, чтоб ты стал еще лучше.

- Непонятно что-то говоришь, объясни.

"Волга" впритык подошла к подъезду, где жил Балахан. Вышли из машины, стали подыматься по лестнице, но Балахан, спохватившись, вернулся, о чем-то тихо сказал шоферу. "Наверно, за коньяком посылает". Они не успели нажать звонок, как Назиля распахнула дверь.

- А, наконец-то! Добро пожаловать, добро пожаловать! Давно тебя не видно в наших краях. Спасибо тебе, Балахан, что отыскал своего халаоглы!

Васиф осторожно пожал легкую, теплую руку.

- "Отыскал"... Наш Васиф как птица глухарь, попробуй поймать! Случайно встретил.

Назиля радостно щебетала, помогая гостю раздеться.

- Ну почему ты такой нелюдимый, Васиф? Чем мы не угодили тебе? Как будто нарочно избегаешь... Нет, ты скажи, почему?

- Я? Избегаю? - Васиф даже растерялся. - Что вы, Назиля-ханум? Честное слово, не заслужил. Просто времени у меня нет. Вот сегодня я даже к Зарифе-хала забежать не смог.

- "Зарифа-хала... Зарифа-хала..." - обиженно передразнила Назиля. - Их навещать у тебя хватает времени. А мы для тебя, выходит, не родные? Нами ты пренебрегаешь. Я не понимаю, Балахан, кем он тебе приходится? - Она притворно развела руками. - Скажи, пожалуйста, правду. Родные вы или на самом деле чужие?

Балахан, как в молитве, воздел руки.

- Аллах свидетель, братья мы. Двоюродные братья. Как говорится, кровь от крови, плоть от плоти.

- Ну? - подбоченилась Назиля. - Есть чем крыть, Васиф?

Еще немного, и Васиф вправду готов был почувствовать себя виноватым. "Что ни говори, а все-таки в этом доме мне искренне рады".

- Неудобно беспокоить вас частыми визитами.

- С ума сойти! Мы по нему скучаем, а он, видишь ли, боится беспокоить! Ты слышишь, Балахан?

Балахан обнял жену за плечи, увлек в сторону.

- Да перестань ты наседать на человека. Где это слыхано, чтоб гостя критиковать? Смотри, обидится, вовсе забудет дорогу в наш дом.

- Э! Двоюродный брат разве гость? Ну хорошо, - торжественно взяв Васифа под руку, она повела его в гостиную. - Прошу садиться. Вот сюда, на диван. А я подумаю, как наказать тебя. - Назиля ласково коснулась плеча Балахана: Милый, ты займи Васифа, пока я что-нибудь соображу.

Она поправила мужу галстук и уплыла на кухню. Ее воркующий голос, улыбка, кошачья мягкость движений показались Васифу неестественными: уж очень старательно демонстрировала Назиля свое супружеское счастье. Совсем другое говорили близкие об их семейной жизни, совсем другое.

"В семье не обойдешься без скандалов, как в могиле - без мук", - гласит старинная пословица. Есть в этих словах своя горькая мудрость.

Правда, случается это у всех по-разному. В одних семьях ссоры как вспышки - наговорят люди друг другу обидное, потом спохватятся и, смотришь, через полчаса виновато, по-доброму ищут повод помириться. В других долго озлобленно хранят взаимные счеты, ничего не прощая, ни в чем не уступая друг другу.

А случается, даже если гнев быстро растает, люди самолюбиво продолжают добиваться полной "победы" над "противником".

Впрочем, в крепкой семье, где умеют дорожить друг другом, такие ссоры редки и потому особенно тяжелы. Долго жжет обида, нанесенная любимым человеком.

Но есть семьи, где стычки привычны, к ним притерпелись, как к надоевшим обоям. Глаза б не видели живущего рядом человека, но не выбросишь. Такие супруги подчеркнуто любезны друг с другом на людях, в гостях, тщательно скрывают невидимые миру слезы.

Так жили Балахан с Назилей.

Балахан привык к упрекам и истерикам Назили, временное затишье даже настораживало его. Уж не замышляет ли чего-нибудь? Вечные жалобы жены беспокоили его не больше, чем жужжание мухи. Говорит, говорит Назиля, покусывает его, вызывая на скандал, а он бреется, напевая, или читает газету, прихлебывая чай.

Он вообще старался близко к сердцу ничего не принимать. "Надо беречь здоровье, - часто говорил он друзьям. - Нервные клетки не восстанавливаются. Допустим, какой-нибудь глупец оскорбил тебя. Да будь проклят шейтан, чтоб я еще переживал?!"

Это олимпийское спокойствие себялюбца больше всего выводило из равновесия Назилю.

- У, толстокожий, оброс жиром, до сердца не доберешься. Только бы брюхо набить, а человек пусть хоть головой об стенку...

- Ну, о чем задумался, дорогой гость? - Балахан присел рядом на диван, сладко потянулся. - Слушай, давай в нарды сыграем, пока Назиля возится.

Васиф махнул рукой:

- Терпеть не могу. Когда начинают стучать костяшками, нервничать начинаю, честное слово.

- Да что ты понимаешь! Вся соль в этом стуке. В азарт входишь.

- Нет, не по мне это. Давай лучше в шахматы.

Балахан почесал затылок.

- Давай. Но я, наверно, тебе не соперник. Позабыл.

Васиф успел выиграть две партии, когда Назиля внесла блюдо ярпагдолмасы*. Балахан жадно втянул носом острые ароматы приправ, причмокнул губами и ловко открыл бутылку коньяка "Гек-Гель"**.

______________ * Ярпагдолмасы - голубцы из виноградных листьев. ** Гек-Гель - название высокогорного озера в Азербайджане.

- Прошу! - Он жестом пригласил гостя к столу и, когда все сели, подмигнул жене: - Я ему уже сказал, Назиля, про твой сон.

- А-а-а, сказал? - Она порозовела, стала суетливо подвигать Васифу закуски.

- Как говорится, сон в руку. Вчера видела во сне, сегодня он у нас. Нет, что хотите говорите, а есть от сердца к сердцу таинственные нити, есть.

В коридоре тренькнул звонок. Назиля вскочила, умчалась к двери, и тотчас оттуда послышались звуки поцелуев, женский смех.

- Какая неожиданность! Какой сюрприз! - певуче приветствовала Назиля невидимую гостью. - Прямо к обеду поспела, душенька, теща будет любить. Знакомьтесь!

- Халагызы* Назили, Рубаба, - представил Балахан вошедшую. Васиф, привстав, поклонился. - А это мой двоюродный брат Васиф! Да, да, халагызы, хала-оглы. Наш любимец Васиф. Ты, наверное, слыхала, Рубаба!..

______________ * Халагызы - двоюродная сестра.

- Конечно. - Девушка опустилась на стул рядом с Васифом, нежно, как старому знакомому, улыбнулась ему. - Я ведь вас давно знаю. Помните, это было вскоре после войны, в старой квартире Назили, если я не ошибаюсь. Верно?

- Да... Кажется, так.

Она вскинула маленькую, коротко стриженную голову. Темно-каштановые волосы мягкими завитками обрамляли бледное тонкое лицо, узкие, вытянутые к вискам глаза. Длинные, подкрашенные ресницы порхали, как крылья бабочки, когда она взглядывала на собеседника. Васиф не мог не оценить изысканную простоту ее наряда - черное гладкое платье, тонкая жемчужная нить вокруг гибкой шеи.

- А я вас не таким представляла... - Голос у нее был резковатый, звонкий, как у избалованной девочки.

- А каким?

- Ах, стоит ли? Вам ведь столько пришлось пережить, я слыхала. Пушистые крылышки ресниц опустились и снова взлетели к бровям. - И... я думала, что увижу вас... пос... пос... поста... повзрослевшим, - она быстро поправилась. - А вы стали еще интересней, улыбаетесь вот...

Васиф рассмеялся:

- Неужели я был таким мрачным?

- Ах, что вспоминать. Я и тогда чувствовала, что вы не такой, каким кажетесь внешне.

- Молодец, Рубаба! - вовремя вмешался Балахан. - Здорово! Вместо того, чтобы скромно дождаться комплиментов от Васифа, ты, ловко опередив его, преподносишь ему сладкие, как шербет, слова!

- А что? - Рубаба улыбнулась, и - странно - улыбка, обозначив морщинки в уголках губ, сделала ее как-то старше. - Не всегда же мужчинам говорить комплименты. Если раз в жизни сделает это женщина, крыша не обрушится. Разве я не права, Васиф?

- Спасибо, Рубаба-ханум. Хорошо, что вы пришли и сказали хоть несколько добрых слов. А то Назиля вот уже целый час ворчит на меня.

Все рассмеялись, Балахан наполнил хрустальные рюмки.

- Выпьем мы наконец или нет? Соловья баснями не кормят. Предлагаю тост за девушек! Будь здорова, жена! Счастья тебе, Рубаба!

Черные искры из-под длиннющих ресниц метнулись в Васифа. И, то ли коньяк опалил жаром, то ли теплое круглое колено Рубабы нечаянно коснулось его ноги под столом, но что-то освободило его от обычной скованности. Он все смелее поглядывал на белую, гибкую шею соседки, на чуть колышущуюся нитку жемчуга.

Рубаба держалась так непринужденно, мило, словно знала его, Васифа, давно и близко.

"Интересно, сколько ей лет? Она, конечно, моложе Назили. И привлекательней. Умное, тонкое лицо. Только эти морщинки в углах рта. Ее бледной коже идет эта оранжевая помада - как лепестки только что распустившегося мака. С ней как-то легко, беззаботно..."

После второй рюмки Васиф повеселел, он даже острил, не замечая то лукавых, то удивленных взглядов Назили. Давно он не испытывал такого удовлетворения собой, собеседниками, как сейчас рядом с этой изящной, милой Рубабой. "Интересно, замужем ли она? Почему пришла одна?" Он едва сдерживался, чтоб не вызвать Балахана из-за стола, спросить... Только не мог придумать предлога. "Как мило получается у нее это "ах!". Он почти обрадовался, когда Назиля и Рубаба вышли в кухню готовить чай и Балахан поманил его на балкон.

- Я очень рад, очень, - ты понравился Рубабе, халаоглы! - начал он с грубоватой простотой захмелевшего друга.

- С чего ты взял?

Впрочем, Васифу почему-то не хотелось возражать.

- Брось притворяться. И слепой увидел бы, какие горячие взгляды кидала она в твою сторону. Ты не хитри. Она и тебе самому приглянулась. Стоящая баба. Между нами говоря, если бы я не был женатым... И потом, она двоюродная сестра Назили. Совесть мне не позволяет смотреть на нее другими глазами. Честь нашей благородной семьи...

"Ну, пошел, пошел, если начал с благородства, теперь не остановишь, пока не выговорится".

- Слушай, у Рубабы нет мужа?

Балахан размяк, стиснул плечи Васифа.

- Саг-ол!* Это я понимаю, мужской разговор. Да будет тебе известно она свободная женщина теперь. Сво-бод-ная! - Он многозначительно поднял палец. - Был у нее муж, не девушка. Но, халаоглы, такая стоит доброго десятка неискушенных девочек. Как там у Вагифа? "Талия узкая, локоны вьются..." - Он пытался пропеть мелодию, но закашлялся и умолк.

______________ * Спасибо!

- Значит, она вдовушка? Я так и подумал - в черном платье.

- Квартира из трех комнат... Стильная мебель. А сама... Ты заметил, какая фигура? Эх, Рубаба, Рубаба! Где моя молодость...

Опершись о перила, Балахан мотал головой, покряхтывал, бормотал что-то невнятно.

Хотелось Васифу сказать: "Мужчине, идущему в дом жены, даже двери узки..." Да что возражать хмельному? Как он сразу не догадался о причине столь настойчивых приглашений? И стол накрыт не для случайного гостя, видно, готовились. И, наверно, вещий сон Назили, о котором она так и не успела рассказать, связан с этой гостьей. Что ж выходит? Не Балахан ли совсем недавно старался втолковать ему смысл любимой своей пословицы: "Кто в сорок только ползать начинает, первые шаги на краю могилы сделает..." А теперь сам торопит, собственными руками "счастливую" судьбу родственнику строит. То теплое местечко в городе подыскивал, работу полегче, поденежней. А теперь очаровательную вдовушку сватает. Интересно, во имя чего он так старается? Балахан не из тех, кто по простоте душевной добро творит, нет, не из тех.

Однако догадки эти не испортили настроения Васифу. Он вернулся в комнату, любезно улыбаясь Рубабе, и даже подсел к ней на диван.

- Чему вы улыбаетесь? Наверное, Балахан рассказал вам новый анекдот?

- Разве можно рядом с вами оставаться мрачным? - сам удивляясь своей смелости, ответил Васиф.

На самом деле он улыбался, вспомнив информацию, прочитанную в газете, где остроумно комментировалось одно из зарубежных "Бюро услуг": "Вдова 35 лет, блондинка, рост 165 сантиметров, с музыкальными способностями, ищет друга жизни. Желательно не старше 50 лет, умеющего управлять автомобилем..." В случае удачного союза фирма получает соответствующий процент за услугу. Любопытно, какую плату потребует Балахан за этот торжественный стол, за прелесть божественной Рубабы?

- Халаоглы! Чему смеешься?

- Да так. Один случай вспомнил.

- Расскажите сейчас же! - капризно попросила Рубаба. - Обожаю смешные случаи.

Будто невзначай она коснулась локтем Васифа.

"Черт меня дернул, вот и выкручивайся, юморист несчастный. Ведь ни одного анекдота не вспомнишь сейчас, как назло. Выручай, мудрый Насреддин!"

- Пожалуйста, расскажу. Как-то у Моллы Насреддина спросили: "Сколько тебе лет"? - "Сорок". Через десять лет снова поинтересовались возрастом... Молла, недолго думая, отвечает: "Сорок!" Когда же его уличили во лжи, он не растерялся. "У настоящего мужчины, говорит, всегда должно быть одно, твердое слово".

Все недоуменно переглянулись. Назиля принужденно улыбнулась. Васиф и сам почувствовал, как неудачно сострил. Банальный, затасканный фельетонистами анекдот.

Но даже и этот конфуз не испортил ему настроения. Женщины заговорили о модах, их не на шутку волновал слух о том, что юбки в новом сезоне обещают быть значительно короче. А крепдешин, кажется, устарел.

"Никогда не думал, что могу вести такую фальшивую игру, - думал между тем Васиф, прислушиваясь к обрывкам мелодии из приемника, у которого возился Балахан. - Похоже, что я стараюсь понравиться своим родственникам. Может, это и неплохо? Собственно, что они мне дурного сделали? Пожалуй, Балахан от чистого сердца устроил знакомство с Рубабой, желая счастья. Почему бы и нет? Сколько можно ловить журавля в небе? Какого черта таскаюсь я за Пакизой, когда рядом сидит очаровательная женщина и мягкие ее локти обещают так много, касаясь моей руки. Что я нашел в Пакизе?"

Заныло вдруг, беспокойно застучало сердце. Улетучилась бездумная легкость опьянения, уступив трезвой ясности внутреннего самоконтроля.

"Расхрабрился, - подумал иронически. - Ну попробуй выкинь из головы, забудь, зачеркни имя ее. Что, помогли тебе пламенные взоры из-под накрашенных ресниц?"

Балахан поймал Москву, мелодичный бой кремлевских курантов. Васиф будто только и ждал этого, вскочил, деловито посмотрел на часы.

- Полночь. Хороший гость не должен ждать, пока хозяева начнут зевать. Разрешите проводить вас? - обернулся он к Рубабе.

Многозначительно переглянулись женщины.

- Еще рано, что с тобой, Васиф? - начала было Назиля, но Рубаба поднялась, взяла сумку.

Васиф помог ей одеться и, терпеливо выждав, пока Балахан истощит запас игривых намеков, распрощался с хозяевами. И только на улице, подставив прохладному ветерку разгоряченное лицо, облегченно вздохнул,

- Какая милая пара, - первой нарушила неловкую паузу Рубаба. - Теплый гостеприимный дом.

- Да, очень, - Васиф крепко прижал к себе руку Рубабы, а когда они вошли в тень густых деревьев, погладил ее пальцы.

Острые ноготки по-кошачьи царапнули его. В горле Васифа вдруг стало сухо-сухо, как бывает при высокой температуре. Он хотел отнять свою руку и не мог. Захотелось сжаться в комок, чтобы целиком уместиться в ее мягкой ладони. Колдовство какое-то, - думал он, вдыхая аромат ее волос, щеки. А что, если сейчас, в эту минуту, когда губы его тянутся к кончику ее уха... Что если увидит Пакиза? Пусть, пусть, пусть!

У старинного двухэтажного здания Рубаба замедлила шаги.

- Вот мы и дома!

"Мы... дома". Васиф попытался освободить свою руку, но Рубаба тесней прижалась к нему, он локтем ощутил ее упругую грудь.

- А может быть, после сытного ужина мы выпьем крепкий чай с лимоном?

Ноги Васифа стали совсем ватными, Рубаба мягко, но настойчиво потянула его в подъезд, и он послушно поплелся за ней.

- Подождите... Так неожиданно...

Рубаба выпустила его руку, рассмеялась.

- Неожиданно? Вы что, никогда не провожали женщин? А может быть, вы не любите... крепкий чай?

"Что ты стоишь как столб? Иди, иди за ней. Другого такого случая не будет. Во имя чего ты живешь как святой? Ангелы и то, говорят, грешат, а ты боишься позволить себе... Ждешь, когда позовет Пакиза? Не позовет она. К черту Пакизу! Рядом прелестная живая женщина".

В темноте площадки щелкнул замок.

- Ну как, рискнете? - уже с нескрываемой насмешкой спросила Рубаба.

Васиф чуть отступил от двери:

- А может быть... Не хочется причинять вам беспокойство.

"Если бы дело кончилось чаем... Но не для этого так настойчиво зовет она".

- Не поздно ли, Рубаба-ханум?

Он снова взялся за ручку двери.

Рубаба рассмеялась недобро как-то. И Васиф понял, что, если сейчас, сию минуту он не решится войти, эта дверь навсегда захлопнется за ним. Рубабе, видно, надоело. Отстранив руку Васифа, она резко толкнула дверь и первая вошла в переднюю. А что ему оставалось делать? Истуканом стоять на пороге? Странно, но как только он вошел в ее квартиру, почувствовал облегчение - так слабодушный человек с тайной радостью отдается воле более сильного: действуй, решай, сними с меня ответственность.

Рубаба прошлась по квартире, включила лампы торшера, придвинула к дивану журнальный столик.

- Устраивайтесь поудобней. Конечно, у меня не так шикарно, как у Балахана, но я не жалуюсь. Ах! Счастье не в богатстве. - Ее голос донесся откуда-то из-за шторы. Васиф обернулся, успел заметить обнаженное плечо, сверкающую пестроту халатика. Через несколько секунд она вышла к нему совсем другой, уютной, домашней, даже резковатый голос ее стал мягче. - Простите, я заболталась. Сейчас приготовлю чай.

Васиф плюхнулся на широченный диван, обхватил рукой подбородок, с любопытством оглядывая комнату. Все говорило о том, что хозяйка обладает не только хорошим вкусом, но и ни в чем не нуждается. Ни одной размалеванной статуэтки на пианино. В дорогом серванте не столько хрусталя, сколько керамики. Пушистый ковер под ногами, приемник на тонких ножках, охапка свежих цветов на столе.

Так хотелось лечь, растянуться. Он заставил себя встать, пройтись до окна... Здесь, в теплой комнате, его окончательно развезло. Стены, предметы - все плыло перед глазами, то увеличиваясь до гигантских размеров, то совсем исчезая в тумане. Вернулся к дивану, подпер руками тяжелую голову и словно провалился куда-то.

- Вы уснули? Или все еще решаете: пить вам чай, или... неудобно?

Белое пятно с блестящими черными точками поколыхалось совсем рядом и стало лицом Рубабы.

- Нет, что вы! Просто задумался.

- О чем, если не секрет? Расскажите! Вообще о себе расскажите.

- Чего вы еще не знаете обо мне, Рубаба? Разве Назиля вам не все рассказала, прежде чем состоялась наша "случайная" встреча? А вот о вас я ничего не знаю, совсем ничего.

- Ах, - взмахнула рукой Рубаба. - О чем мне рассказывать? Что я видела в жизни? Горе одно. Домохозяйка, одним словом.

- Такие глаза не имеют права быть несчастными.

Васиф взял ее руки в свои, приложил к своему пылающему лицу. Рубаба вздохнула, теснее прижалась к нему.

- Сама не знаю, почему мне так хорошо, так спокойно с вами, - острые коготки скользнули по его шее.

В висках буйно застучала кровь. Что за странный у нее халат, ни одной пуговицы...

- Нет, нет, рас-скажите, - забормотал он. - Я хочу все знать.

"Что за чушь я несу? Зачем мне ее исповедь? Колени ее как два круглых яблока. Провалиться мне, если я когда-нибудь встречал такие колени".

- Это совсем неинтересно. Сплошная трагедия. Первый муж был бездарной тупицей. Не от мира сего. Ничего не сумел добиться в жизни. И пил. Жутко пил. Второй муж... Он был на двадцать лет старше. Мы прожили несколько лет. Измучил он меня ревностью. А сам только своим промыслом бредил. Разошлись мы, устала я с его приступами возиться. Язва желудка у него. Дочка с ним живет...

"Сейчас она вспомнит третьего... четвертого... Пятого..."

Васиф жадно, залпом выпил стакан крепкого, успевшего остыть чая и почувствовал, что трезвеет. Еще звенит колокольчик в висках, но уже появилась способность видеть себя, все вокруг как бы со стороны.

- Судья во время развода говорит: "Иска на раздел имущества не поступало, благородный у вас муж". Так всем кажется. А он потом холодильник у меня просил. Дай, говорит, мне только холодильник. Жарко у нас в Небит-Даге. Так я ему и дала! Дура, что ли?!

"Дрянь, дрянь, дрянь, - стучало в висках. - Ну, встань, скажи ей в глаза, что дрянь. Старый, с язвой желудка.... Ему молоко свежее надо. И девочка с ним. Полный дом оставил, а ты, дрянь, холодильник пожалела! Дрянь, какая дрянь!"

В эти минуты Васифу показалось, что вся утварь в этом доме, роскошная мебель, дорогая посуда и коврики на стенах говорят ему: "Пока не поздно, уходи отсюда!"

Чувство отвращения, чувство омерзения потушили страсть Васифа...

Он скрипнул зубами. Рубаба оторвалась от его плеча.

- Вам что, плохо? Вот лимон. Я провожу вас в ванную....

- Не надо, спасибо. Я должен идти.

Рубаба вскочила.

- Пойдете и вернетесь? А то можно просто на балконе постоять. Я буду вас ждать.

Васиф стянул свое пальто с вешалки, сказал не оборачиваясь:

- Не ждите, не стоит. На рассвете мне уезжать.

И когда он вышел на улицу, сейчас же почувствовал облегчение, как будто спасся от волка, могущего разодрать его на части.

Уже на улице он сунул два пальца в рот, умылся под краном в каком-то чужом дворе и зашагал по пустынным улицам к площади "Азнефти". На горизонте гасли последние звезды. От причала уходили в предрассветный туман буксировщики с дневной сменой нефтяников. В стеклянных будках на перекрестках клевали носами дежурные регулировщики. Тяжело переваливаясь, проехал мимо крытый грузовик, и сразу вкусно запахло теплым, поджаристым чуреком. Хлеб повезли. Хлеб людям.

И этой дряни тоже. Что она сейчас думает там, в своей розовой квартире? Может быть, смеется над ним... А черт с ней, пусть думает что хочет. А вообще-то, расскажи кому-нибудь, не поверят. За психа посчитают. "Так и ушел? И... ничего?" Да, представьте себе, так и ушел. Если бы она еще не начала рассказывать автобиографию... Про холодильник бы не говорила... Как будто в кресло напротив сел третий... Вошел неслышно и сел. Немолодой, усталый, с нездоровым блеском в глазах.

Васиф поднял воротник пальто и побежал навстречу первому, еще пустому автобусу.

Какое грустное зрелище - старый пустой автобус... В толчее незаметно, да просто в голову не придет разглядывать, например, обивку сидений, сдавленных, как сельди в бочке, пассажиров. А сейчас пустой, обнаженный до гвоздиков, вбитых в ребристый пол, автобус походил на одинокого холостяка, он еще хочет, еще пытается выглядеть по-молодому, бравым, - ссадины на боках замазаны нежно-голубой краской, крылья над скатами вовсе новые. Но здесь, внутри, в тусклом свете сохранившихся лампочек, надсадно кряхтят переплеты рам, а заплаты на сиденьях пришиты грубо, неумело, не в цвет, и выщербленный пол облеплен накрепко присохшей глиной.

Васиф не сразу увидел кондукторшу - какой-то темный ком на первом сиденье. Нащупал мелочь в кармане, подошел, а она спит. Укутанная платком так, что лица не видно, в спецовке поверх теплого пальто, привалилась к спинке сиденья, съежилась и спит. Сумка на коленях подрагивает.

Немолодая, наверно, молодые редко идут в кондукторы. Поднялась, наверно, часов в пять, добиралась пешком до парка ночными улицами. И вот последние несколько минут до первых пассажиров... Пусть спит.

"Женщины созданы богом для утехи мужчин, - любит говорить Балахан в интимных беседах с друзьями. - Пропустишь красотку - позор тебе, папаха от стыда с головы свалится". Можно считать, что сегодня ночью он, Васиф, потерял папаху. И уж если начистоту, не первый раз теряет. Среди немногих женщин, которых он знал, были и хорошенькие, были и гордые, попадались и сломанные жизнью, такие, которым "все равно"... Проходил угар, остывала страсть, уступая душевной пустоте, тайному чувству стыда за какие-то обязательные и неискренние слова, за заведомый обман, о котором в глубине души чаще всего знают оба, и мужчина и женщина, разыгрывающие видимость любви. Одни это делают грубо, другие подслащивают пошлость с привычной легкостью.

Почему же ему, Васифу, так скверно бывало потом, когда, поостыв, вспоминал случившееся - неуют случайного ночлега, стиснутый женский рот, неловкую торопливость прощания. Может быть, с Рубабой все не так получилось бы - эта с цепкими коготками. Но все равно... Чем старше, тем реже отзывается сердце на призыв самых обольстительных глазок. Тем острее тоскует по чему-то неизведанному.

Такой уж он, переделываться поздно, не выйдет.

Знал он до войны одного отличного инженера, человека неподкупного, честного, самолюбивого. Но человеческая жизнь не похожа на ровную асфальтированную дорогу. Тяжелое испытание сломило гордость. Остался страх уцелеть любыми средствами. Иначе он не мог бороться за жизнь, не все могут. И вот теперь, встречая его, поседевшего, заискивающе заглядывающего в лицо каждому старшему по должности, Васиф с болью замечает, как насмешливо переглядываются товарищи за спиной подхалимствующего инженера. А старик уже не чувствует, не понимает, как жалок в своем новом, отталкивающем обличье.

Нет, лучше оставаться таким, какой ты есть. Переделываться в ловеласа, бабника в угоду тем, кто мерит достоинство мужчин количеством любовных побед, поздно, да и смешно, - голова вон седеет.

Автобус выкатился на площадь и остановился у кромки бульвара. Васиф поднялся, пошел к задней открытой двери.

- Гражданин, а билетик?!

Смущенно оглянулся, разжал ладонь с приготовленной монетой. Из-под темного платка на него в упор смотрела девушка лет двадцати. Сонные синие глаза, припухший детский рот, ямочка на пухлых розовых щеках....

Извинился, отдал ей деньги.

- Доброе утро! Вы так сладко спали, я не хотел...

- Ладно уж. Билетик, билетик возьмите! - строго окликнула она его, направившегося было к выходу, и зевнула протяжно, со стоном, прикрыв ладошкой розовый рот.

10

К утру дождь перестал. Редкие голубые бреши среди все еще тяжелых облаков весели засветились в непросохших лужах. Но дороги размокли, приходилось ехать очень медленно. И все-таки ровно в восемь Васиф постучал в дверь кабинета Амирзаде. Пустовало еще место секретарши у зачехленной машинки. А в пепельнице Амирзаде уже несколько окурков.

- Садись, садись. Хорошо, что пораньше пришел. Я, знаешь, сплю плохо! А в постели нежиться не умею. - Он нервно закурил. - Я долго думал над твоим предложением о закачивании воды в соседние с девятой скважины. Кое с кем посоветовался. Заманчиво. И по идее давление должно упасть. Но дело, между нами говоря, рискованное.

Васиф насторожился:

- Без риска ничего не добьешься.

- А если и это не поможет?

- Тогда... Можете уволить меня с работы. Как профессионально непригодного.

- Ну, к чему ты, - Амирзаде недовольно фыркнул. - Есть, между прочим, в тебе такое: чуть что - горячку пороть. Брось это, не маленький.

Он поднялся.

- Ну... Быть по-твоему. Действуй. Я - "за"!

Васиф впервые увидел, как улыбается начальник.

Говорили, что он вообще не улыбается, не умеет. По-стариковски сморщилось вдруг худощавое лицо, под набрякшими веками спрятались глаза. Только рот с зажатой папиросой оставался таким же - жестковатым, молодым, сурово стиснутым. Уходя, Васиф благодарно, крепко пожал длинные прокуренные пальцы начальника.

- Чуть не забыл... У тебя там все в порядке? Послезавтра из министерства сам начальник отдела пожалует. Родственник твой... Балахан.

Нехорошо, неспокойно было Васифу после возвращения из города. Ходил сам не свой, вспоминая щедрый ужин халаоглы, знакомство с Рубабой, круглые, как яблоки, теплые ее колени, горячее дыхание на своих губах. Кажется, ничего особенного не случилось. Сам пошел к Балахану. Сам вызвался провожать Рубабу... Все сам!

Балахан и Назиля искренне взялись устраивать его судьбу. Так принято между родственниками. Почему же осталось такое чувство, словно коснулось его что-то нечистое? Коснулось и оставило след.

Потом, правда, закрутили дела, забываться стали подробности той ночи. И вдруг: "Начальник отдела из министерства едет... Родственник..." Что ему надо? Неужели злой рок навсегда связал его с человеком, от которого не уйти, не скрыться? Не до него сейчас. В девятую скважину закачали воду, но пока никакого результата - нефти все меньше. Дело это новое. Надо ждать, ждать, ждать. Приезд Балахана может испортить все - мало ли что может прийти в голову "представителя министерства".

Балахан недолго колесил по промыслу. Не вынимая рук из карманов макинтоша, он обошел участок, спросил, где живет новый геолог, и велел шоферу ехать в поселок.

Когда в дверь постучали, Васиф читал газету.

- Гостя примешь?

Васиф уже знал о приезде Балахана, поэтому и ушел пораньше в общежитие, будучи уверен, что халаоглы здесь его искать не будет.

Добросовестно изобразив радость, пошел навстречу гостю:

- Добро пожаловать! Каким ветром? - Он попытался улыбнуться.

- Наш мальчик здесь живет? - тоном нежного брата спросил Балахан.

- Кажется, здесь.

- Рад ли он гостю?

Стараясь попасть в игриво-сюсюкающий тон, Васиф пропищал мальчишечьим голосом:

- Смотря по какому делу пришел...

Балахан скинул макинтош и, поколебавшись, перекинул через спинку кровати. Под грузным телом гостя скрипнул тонконогий стул.

- По делу девятой буровой. Что ты там еще надумал?

Игра кончилась, как ни старались оба продлить шутливое представление. После напоминания о буровой места для шутки не осталось. Васиф скис, насупился. Как спорить с Балаханом? Ведь пришел он с позиции начальства, а сам давно порвал с практикой, многого просто не знает. Уперся в одно: "Так никто не делает! Скважина не рентабельна... Васиф торопится, слишком большую ответственность берет на себя! Как с ним спорить? Как доказать, что кто-нибудь всегда должен делать так, как до него никто не делал?"

Начался спор холодновато, вежливо. Но через полчаса разгорячились, наговорили друг другу дерзостей. Первым опомнился Балахан, поднялся, брезгливо оглядел комнату, тускло освещенную керосиновой.лампой:

- Эх, Васиф, Васиф... Ну и пещеру ты себе добыл. А ведь квартиру мог уже иметь. Я ведь давно предлагал. Мне это ничего не стоит, пару звонков, и все. А ты... Сначала у этого... своего армянина... Как его? Акоп, что ли? Потом сюда. Потолок вон сырой. Из окна дует... Что я, должности своей лишился бы, выхлопотав тебе ордерочек?

- Не надо, Балахан. Ни к чему начинать снова этот разговор.

Заметив, что Васиф нахмурился, Балахан заговорил другим тоном:

- Конечно, я понимаю, и такая берлога имеет свои прелести. Тем более для холостяка, - он похлопал Васифа по спине.

Васифу вдруг вспомнились резкие, запальчивые слова Акопа о Балахане. Если все, что говорил Акоп, правда, то с халаоглы порядочный человек и разговаривать не должен. Васиф еще больше помрачнел. Но надо было что-то говорить, не стоять же так каменным истуканом.

- Какой прок в холостяцкой жизни? Не вижу ничего хорошего. И комната у меня, прав ты, совсем не дворец.

Балахан многозначительно пошевелил бровями, прикрыл поплотней дверь.

- Нет прока, говоришь? И комната плоха? Если так, какого дьявола ты ломаешься, когда тебя знакомят с молодой красивой женщиной? Такой лакомый кусок упустил! - Балахан молитвенно закатил глаза, чмокнул губами щепотку пальцев. - Такую женщину! Что тебе после этого сказать? Мямля ты...

Васиф вспыхнул.

- Как хочешь называй. Мямля так мямля. Только бы аферистом не прослыть.

Балахан выругался беззлобно, снова уселся на кровать.

- Эх и нудный ты человек! Иногда ломаю себе голову: как относиться к тебе, что сделать для тебя, чтоб ты был доволен? Может, ты обижен за то, что давно не навещал тебя? Но вот я своими ногами пришел, пусть не как брат, как гость. Ты еле-еле улыбку выжал, вроде и смотреть не хочешь! На что обижен? Чем недоволен? Какие-нибудь мелочи? Смотри, братец. - Голос Балахана утратил приятную бархатистость. - Трудная минута придет, позовешь меня, знаю, позовешь.

Каждое слово хлестало Васифа, особенно это покровительственное "братец". Чувствовал, не зря приехал Балахан именно в тот момент, когда заварилось дело с девятой буровой. Думалось лихорадочно, трезво, и впервые со времени возвращения стало обидно: "Что ж ты, Балахан, не отвечал на письма нежнолюбимого "братца" все эти годы? Я так немного просил - копии служебных характеристик и килограмм лука. Больше десяти писем я написал тебе оттуда. Что же ты молчал? А сейчас требуешь почтительного гостеприимства? Сейчас, когда руки опускаются от неудач. Молчи, Балахан, молчи".

- Ты знаешь, как я люблю тебя! Может быть, мысленно упрекаешь меня за то, что не помог тебе в те трудные годы? Один аллах знает, с каким риском для себя я пытался это сделать... Сердце мое было с тобой. Ты никогда не следуешь добрым советам. Помнишь, когда ты еще собирался в Кюровдаг... Я просил тебя, не бери на себя ответственность, не лезь в драку. Умей жить так, чтоб за тебя это делали другие. Что у тебя за характер?! Я так и знал, так и знал...

Васиф решительно встал, прервал Балахана:

- Зачем, скажи, пожалуйста, ты сюда пожаловал? Кто постарался, чтоб всю эту историю с девятой буровой раздуть в "чрезвычайное происшествие"? На всякий случай запомни: чужими руками я не способен жар загребать. Ни в драке, ни в чем-либо другом.

Балахан оттянул галстук, оглянулся на дверь.

- Да ты пойми... Здесь есть люди, которые не любят тебя. Только и ждут, чтобы зацепить на чем-нибудь. Я пришел к тебе, как к родному человеку. Ты пойми мое положение. Если бы ты не был мне двоюродным братом, другое дело. Я бы не так требовательно отнесся к твоему эксперименту. Разговорчики могут начаться нехорошие. А тут еще история со штуцером...

- Значит, родственные связи ставят тебя под удар общественного мнения? Верно я понял?

Балахан даже не смутился:

- Не беспокойся, дорогой.

- А мне нечего беспокоиться. Не чувствую за собой никакой вины.

- Дай бог, как говорят. Что-нибудь придумаем. Хотел тебя предупредить, в конторе мне придется говорить с тобой совершенно официально. Сделай одолжение, не обижайся.

Васиф заметался по узкой комнатушке.

- Одолжение!... Делай как знаешь, только перестань проявлять свою родственную заботу. И... давай не будем об этом.

Усилием воли он взял себя в руки. Как больной, глотнувший усыпляющий наркоз, начинает считать, Васиф заставил себя вспомнить то единственное, чем чувствовал себя обязанным Балахану: "Он не оставил мою мать... он не оставил мою мать..."

Балахан замолчал, обхватил руками голову. И Васиф почувствовал, что Балахану действительно придется что-то решать. Знал и то, что весь этот шум исподволь готовил Гамза, он-то и "просигналил" Балахану. Возможно, если эксперимент не удастся, Васифу придется искать другую работу. Нo совесть его чиста. Он не сделал ничего преступного.

Балахан поднялся, заставил себя улыбнуться.

- Я пришел к тебе с открытой душой. Ты не хочешь понять... Что делать... Как говорится, если родственник родственнику мясо сгложет, кости не выбросит. Я все сделаю для тебя, что в моих силах. До свидания, дорогой.

Он вышел, устало волоча за собой макинтош.

В эту ночь Васиф не сомкнул глаз. На совещание он пришел раньше всех, болезненно морщась от головной боли. Но Амирзаде отложил начало совещания на час.

- Так будет лучше, - объяснил он Васифу, задумчиво поглаживая лысину. Нервничаешь? Что с тобой? Я, например, спокоен.

И нервно забарабанил по столу длинными, костистыми пальцами.

Спустя час кабинет начальника едва вместил всех участников совещания. Васиф взглядом отыскал Балахана. Тот сидел рядом с начальником участка, отдохнувший, гладковыбритый.

Амирзаде предложил первым выслушать Гамзу.

Солидно откашлявшись, тот почти процитировал свой письменный рапорт о "крупной технической ошибке", допущенной геологом Гасанзаде. Нагнетание воды в ближайшие к девятой буровой скважины - дело рискованное, опасное, не опробованное. Странно, но товарищ Амирзаде, вместо того чтобы оценить его, Гамзы, бдительность, не поддержал... Тем самым способствовал подрыву авторитета Гамзы Махмудова.

- Простите, разве я неверно говорю? - тихо, вежливо обратился он к Амирзаде.

- Совершенно верная информация, - буркнул Амирзаде, глядя на него сквозь облако табачного дыма. - Я отверг ваше мнение и, к сведению товарищей, продолжаю стоять на своем.

Балахан обвел собравшихся удивленным взглядом, словно призывал в свидетели неслыханной дерзости.

Те, кто выступил после Гамзы, высказывались более осторожно, избегая каких-либо конкретных суждений. Балахан, зорко наблюдая за Амирзаде, отметил немаловажную деталь: вопреки обыкновению, управляющий промыслом не перевел телефон секретарше, отвечал лично на каждый вызов. "Интересно, чего он ждет? Может, звонка сверху? Надо бы и мне подождать..."

Но воздерживаться дольше было неудобно; похоже, мнение собравшихся зашло в тупик. Надо что-то сказать. Присутствующие явно ждали его авторитетного слова.

- Товарищи! Мы не ради пустых слов собрались сюда, - энергично начал Балахан. - Как ни печально, сегодня придется строго спросить, а если надо, и... наказать тех, кто взял на себя... в общем, затеял это темное дело. Я имею в виду Амирзаде или вот... Васифа. Правда, еще Ленин сказал: "Не ошибается тот, кто ничего не делает". Но ошибка ошибке рознь... - Он запнулся, глубоко вздохнул. - Все вы, наверное, знаете, что Васиф мне родственник. Но тем строже я спрошу с него. Как говорится, дружба дружбой, а служба службой...

Если до сих пор Васиф терпеливо слушал все, что говорилось о его работе, тут он не выдержал, крикнул с места:

- Давай без разговоров о родстве. Говори о деле!

- Помолчи, где твоя выдержка? Посчитай до десяти, - забубнил Мустафа над ухом Васифа. - Помогает, честное слово.

Балахан замялся, снова многозначительно оглядел присутствующих. Вот, мол, сколько беспокойства приносит мне этот трудный человек. Однако ни одного сочувственного взгляда поймать не удалась. Люди молчали. И это молчание больше всего встревожило Балахана.

Мягко звякнул внутренний телефон. После первых же слов Амирзаде заулыбался, щурясь сквозь дым.

- Саг-ол! Спасибо за добрую весть, - сказал он перед тем, как положить трубку.

- Со всей ответственностью хочу вам заявить, - продолжил было Балахан, но Амирзаде жестом остановил его:

- Стой, не спеши. Верно говорят: "Поспешишь, в тендир угодишь". Амирзаде встал, потоптался у стола. - Мне только что сообщили, что девятая скважина снизила давление.

Что-то еще пытался сказать Балахан, но слова его утонули в одобрительном гуле.

- Не может быть! - вскочил с места Гамза.

- Почему? - усмехнулся Амирзаде. - Видимо, в соседнюю скважину прежде недостаточно нагнетали воды. Сейчас на месте все выясним. Важно, что штуцер уменьшить можно! Васиф оказался прав.

Забыв официально закрыть совещание, Амирзаде нахлобучил свою выцветшую от дождей и солнца шляпу. Задвигались стулья, Васиф оказался в тесном кругу товарищей, тех, кто холодным молчанием встретил странную, обличительную речь Балахана. Скупо по-мужски выражали они свое отношение к случившемуся - одни хлопали по плечу, другие, забыв, что Васиф не курит, протягивали распахнутые коробки папирос, третьи все чувства вкладывали в короткую забористую брань.

Вдруг кольцо распалось. К Васифу подходил Балахан. И даже те, кто спешил на свежий воздух, задержались в прокуренном кабинете, чтоб хоть одним глазом увидеть встречу этих, столь не похожих друг на друга, братьев.

Балахан не стал ждать, пока Васиф протянет свою руку ему навстречу.

Широко улыбаясь, он обеими ладонями тряхнул ловко схваченную руку Васифа.

- Рад, поверь, искренне рад, что все так повернулось.

Даже лоб у Васифа стал розовым от стыда за Балахана, за весь этот дурно разыгранный фарс. Не дослушав, он двинулся к двери и, опередив Балахана, вскочил на подножку промыслового автобуса.

Итак, девятая буровая покорена. Васиф не умел, да и не собирался скрывать, как много значил для него этот первый успех на Ширване. Внешне вроде ничего не изменилось - так же сутками пропадал он на промысле, так же несколько особняком держался среди людей. Но почтительней, чем раньше, здоровались с ним рабочие, настойчивей звали разделить нехитрый харч в часы перерыва. И за советом охотней стали обращаться к Васифу, чем к Гамзе, хотя опыта у Гамзы не занимать, это знали все.

Однажды после работы Гамза вызвался проводить Васифа до барака. Шел рядом, болтая о пустяках, а когда отошли подальше в степь, дружелюбно положил свою руку на плечо Васифа.

- Послушай... Давно хочу по душам с тобой поговорить.

- Не возражаю.

Гамза остановился, поскреб заляпанным грязью сапогом о куст колючек.

- Знаешь, я не трус. И не дурак. Люблю правду в глаза... Признаю, неправ я был. Не по душе ты мне пришелся сначала. Не терплю молчунов. Поди узнай, что у тебя на уме. Выходит, ошибся я. Есть у тебя хватка, знаешь дело.

- Ты что как на собрании заговорил? - улыбнулся Васиф. - Чувствую, не случайно провожать меня пошел. Давай без предисловий, не тяни.

Гамза рассмеялся.

- Да сразу как-то не объяснишь. Хорошо, попробую. Просьба есть к тебе. Если согласишься, сам управляющий будет доволен. Он сейчас верит тебе, как пророку. Мотай на ус... Если девятая скважина будет работать с шестисантиметровым штуцером, мы не выполним план. Я тебе открою одну тайну. Высокая добыча нефти здесь, у нас, весьма тревожит управляющего Нефтечалинским трестом. Боится, понимаешь, что нас отделят, сделают самостоятельным трестом. Ну, понятно, управляющим назначат Амирзаде. Вот и раскинь мозгами - глупо именно сейчас снижать добычу. На руку это нефтечалинцам. Понял? Речь идет о конкуренции...

- По-твоему получается - две частные фирмы. Как там, за рубежом "Стандарт ойл" и "Роял датч Шелл"...

- Ни к чему шутки. Хочу сказать, очень сложный это вопрос. Не выполним план - много потеряем. Это во-первых. Во-вторых, нас с Доски почета... - Он наискось рубанул ладонью перед собой, словно сбрасывая что-то лишнее. Рабочие премии лишатся... А ты знаешь сам, что это такое.

Васифа стал раздражать этот разговор "по душам".

- Да неужели люди черное от белого не отличат? Искусственно заставить скважину работать на высоком напряжении - значит потом много недобрать из пласта.

Гамза разочарованно похлопал кепкой по ладони.

- Эх, вижу, и ты из таких, кого хлебом не корми, дай о коммунизме поговорить. О всяких там райских благах в будущем.

- Давай короче, Гамза. Что ты от меня лично требуешь?

- Не требую, дорогой, прошу. Не трогай ты, ради аллаха, эти проклятые штуцеры хотя бы месяц. Дай выполним план. А потом делай что хочешь.

- Я не пойду на это, Гамза. Не могу идти на обман....

Он пошел вперед. Гамза снова преградил ему дорогу.

- Месяц, только месяц. Ничего за этот срок не случится. Ты все в завтрашний день смотришь. Неужели ты наивен, как вчерашняя невеста. Кто о нас вспомнит через десять - пятнадцать лет? Почему мы должны думать о тех, кто придет после нас? Почему?

- Да потому, что это закон жизни! Неужели не понимаешь? Кто-то воевал, страдал, умирал, чтобы ты сегодня ходил по земле!

- Говоришь, не можешь идти на обман?.. Почему обман? То, что само в руки идет, почему не взять? Я вот раньше очень толстым был. Доктор придумал мне лечение. Ди-е-та. Чуть не сдох я от этой диеты. Сам доктор испугался, махнул рукой - ешь что хочешь. Не зря люди говорят: "Лучше умереть сытым, чем жить голодным". Можно ли не доить корову, которая дает много молока? Понял?! Будь другом, отложи это дело со штуцером. Придумай что-нибудь, скажи - дополнительная проверка нужна. Кто будет возражать?

- А совесть?

- Совесть? - Гамза хмыкнул. - Когда в карманах пусто, кому придет в голову о совести болтать? С луны ты, что ли, свалился?

- Да нет. Немножко похуже мне курорт достался...

- Понятно...

Он несколько минут шел молча, как-то яростно вдавливая огромные свои ступни в рыхлую, расползающуюся колею дороги. Напоследок спросил глухо:

- Ну, как же будет? Только месяц...

- Ни дня не дам, Гамза, - не торгуйся зря. Представь себе, есть на свете и такое, чему цены нет. Не купишь.

Гамза коротко вздохнул, развел руками.

- Что поделаешь... Пусть будет по-твоему. Нельзя, значит, нельзя. Будь здоров.

Он зашагал обратно. Еще долго слышал Васиф, как чавкала грязь под его сапогами.

На другой же день Васиф лично проверил размеры штуцеров. Все шло по заданной норме. Будто ношу тяжелую с плеч скинул. Но жизнь научила его не очень доверять благополучному течению дней. В самом покое мерещилось ему надвигающееся препятствие. Так оно и бывало чаще всего в последние годы распутаешь один узел, смотришь, другой по рукам свяжет, еще покрепче, посложней. Он и сейчас, когда, казалось, все устроилось и самое худшее было позади, не мог избавиться от беспокойного ожидания. Хоть и знал - все препятствия, которые придется еще преодолевать, будут полегче тех, от которых поседели виски. И все, что связано с работой, с поиском, - как дорога к намеченной цели, пусть нелегкая, петляющая по крутым склонам, но есть в ней огромный и радостный смысл. Где-то там впереди чистый, животворный источник.

Так думал Васиф, беспокойно ворочаясь на своем жестком холостяцком матраце. Уснуть никак не удавалось. Его тюфяк из давно не чесанной ваты сбился жесткими комьями. Как ни повернись, будто на камнях лежишь. В Сибири он спал на мешке, набитом сухой травой. Благо неподалеку была конюшня, можно было часто набирать в мешок свежее сено. Придешь усталый, вытянешься на матраце, приятно пружинит под тобой, похрустывает. Закроешь глаза, и кажется, вроде в травах пахучих лежишь на лугу некошеном. А здесь... Эх, жизнь холостяцкая! Иные завидуют, как же - комната есть своя, сам себе хозяин. А что толку, если не с кем слова сказать, из каждого угла одиночеством веет.

Стоило потушить свет, как в темноту просачивались ночные звуки подвыванье буксующей вдали машины, шелест дождя, бормотанье вахтерши: наверное, ходит и считает недостающие чайники - их растаскали по комнатам общежития.

Он закрывал глаза, и тотчас из радужных лучей выплывало одно и то же вскинутый профиль смеющейся Пакизы, напряженное лицо Рамзи. Перед этим видением отступало все - буровая, заботы о транспорте, люди, такие родные, с которыми накрепко сплавила его работа, - все, чем жил он днем.

Вычеркнуть, забыть ее навсегда. Поставить точку - урок слишком поучителен, слишком дорого платил он за свою доверчивость, чтоб еще и это...

А сердце ныло в ожидании, спорило с рассудком, сердцу не было дела до железных законов логики.

Он вскочил, распахнул окно. Дохнуло осенней сыростью, капли дождя охладили горячий лоб. Вернулся в постель и через несколько минут забылся в тяжелом сне.

...Та же автобусная остановка. И ветер. Смеется Пакиза, опираясь на руку Рамзи. Он хочет догнать их, но гривастые, холодные волны отшвыривают Васифа. Ну что ж, пусть гуляют. Васиф остается у кромки тротуара, и море яростно кидается на его босые ноги.

- Ты простудишься, уйдем отсюда, - Пакиза вернулась за ним, тянет за руку.

- А тебе не все равно? - кричит он ей в лицо. - Вон он ждет тебя, иди.

- Кто? Кто меня ждет? Я так долго искала тебя.

- Рамзи тебя ждет. Я видел своими глазами, как ты гуляла с ним.

- Я?!

- Да, ты! И нечего смотреть на меня своими лживыми глазами.

Пакиза больно хлестнула его по лицу. Как в кино - пощечина, от которой дергается голова.

- Как ты можешь? Я гуляла с Симой! Не смей клеветать на меня, сумасшедший!

- Да, да, она гуляла со мной, - подтверждает Сима.

Но почему она стала такой огромной, что не может войти в ворота, за которыми в тени стоит Васиф. Ее гигантские пальцы хватают чугунное литье, тянутся к голове Васифа.

- Открой, Васиф! Открой!

Вскочил в холодном поту, заметался по комнате. В дверь стучали тихонько, но настойчиво. Обалдело, ощупью нашел выключатель, открыл дверь.

Живая, не из сна, стояла Сима на пороге. И мокрыми, тонкими пальцами стряхивала с лица прилипшие пряди.

- Подожди!

Васиф захлопнул дверь, быстро оделся.

Зачем она... Знает, что я живу один. Что подумают соседи?

Как говорит Саади, "нельзя быть спокойным наедине с красавицей. Даже если тебе удастся укротить свою страсть, ты бессилен против злых языков...". Что ей понадобилось среди ночи?

Он рывком распахнул дверь.

- Что случилось?

- Одевайся скорей... Пойдем!

Она, наверно, бежала, на обычно бледном лице полыхает лихорадочный румянец.

- Куда? Что с тобой? Я не могу пригласить тебя в комнату. У меня здесь... Сама видишь.

- Я не в гости пришла, - отрезала. Сима. - Пойдем! Штуцеры!

- Сейчас.

Он сорвал с гвоздя плащ. Через несколько минут они вышли на дорогу, ведущую к промыслам. Дождь почти перестал, где-то рядом в канаве журчала вода. Сима старалась не отставать, почти бежала рядом, цепляясь за рукав Васифа на скользких местах. Заметив, что она задыхается, Васиф сбавил шаг:

- Ты спокойней. Говори толком. Когда заметила?

- Вот уже два дня. Суточная добыча растет... А диаметр штуцера в журнале... шесть сантиметров. Не пойму, в чем дело. И вот сегодня... Кажется, когда вы уходите домой, кто-то увеличивает диаметр. А утром... Утром все в норме.

- Надо было вызвать машину, - буркнул Васиф, подхватив споткнувшуюся спутницу.

- Нет, нет. Нельзя, чтоб узнали. Надо неожиданно.

Некоторое время они шли молча. Вот вдали уже замелькали огни буровых.

- Спасибо тебе, Сима.

- Не спеши. Главное, чтоб никто нас не увидел. Если заметят... Тогда я ничего не смогу доказать тебе.

- Не заметят. Хорошо бы с той стороны, где не освещенная тропинка. Да как ее разыскать сейчас. Развезло все.

- Я знаю. Дай-ка руку.

Она свела его с дороги, повела напрямик, через степь.

- Осторожно, здесь канава.

Васиф почти сполз по скользкому склону, протянул ей руки.

- Ничего.

Сима, чуть подобрав юбку, легко, как птица, перемахнула на противоположную сторону.

- А ты молодец! Как на крыльях.

Сима ничего не ответила, тихонько вытянула из его ладони свою холодную руку.

- Ну... Теперь иди вперед. Я отстану.

Вот и девятая буровая. Сонно хлопая глазами, встретил геолога молодой оператор. Тут же под фонарем Васиф попросил у него журнал.

- Какой?

И без того круглые глаза юноши не мигая уставились на инженера.

- Журнал отметок.

Оператор потоптался, неуверенно ушел к будке и через несколько минут принес журнал в захватанной обложке. Все верно: указанный диаметр штуцера шесть сантиметров.

- Открой штуцер, посмотреть хочу.

У оператора запершило в горле. Он долго, хрипло откашливался.

- Ключа нет здесь, сейчас посмотрю.

Подошедшая как ни в чем не бывало Сима глазами показала на окно будки. Васиф шагнул в комнатушку и первое, что увидел на столе, - ключ.

- А что это? Ослеп, что ли? Или спал на вахте?

У оператора совсем сел голос.

- Извините. Забыл... Прошу вас - не надо. Лучше утром. Только вместе с начальником.

- Делай, что говорю! - почти крикнул Васиф. - Не задерживай! Как фамилия?

Юноша не расслышал или не хотел отвечать.

- Хорошо. Я человек маленький. Проверяйте.

- Здесь десять сантиметров! - Уже не владея собой, Васиф двинулся на оператора. - Смотри сам! Смотри!

Сима как-то незаметно протиснулась между мужчинами, локтем оттеснила оператора.

- Ну? - заорал Васиф.

- Не знаю... Мое дело маленькое. Начальник прикажет - я исполню.

- А если тебе в море кинуться прикажут?

- Не знаю. Мое дело маленькое. Начальник участка сказал: "Хочешь получать премию, делай, как говорю".

- Ну хорошо. Премию вы получите оба, за это я ручаюсь, - чуть поостыв, пообещал Васиф. - А сейчас немедленно смени штуцер. И только посмей...

В поселок они возвращались вместе с Симой. Только сейчас понял Васиф, как, должно быть, бежала она, чтоб успеть... Вот идет рядом, устало сутулясь, заложив кулачки в карманы спецовки. О чем она думает?

Все ясно. Не зря он сомневался в Гамзе. А ведь в конце разговора наедине тот как-то быстро согласился с доводами Васифа: "Пусть будет, как ты решил". Подлый, опасный человек. Как им теперь работать вместе? Неужели он, Васиф, так и не научился распознавать в людях настоящее... В первые дни Гамза даже нравился Васифу: солидный, чуть резковатый, но с людьми выдержан, вежлив. А Сима не пришлась по душе с первого взгляда. Она заступилась за него в отделе кадров, тогда это показалось ему кокетством, заигрыванием. Потом все острила, поддразнивала и еще больше оттолкнула этим. Он стал умышленно избегать ее даже там, где дело требовало каких-то объяснений с замерщицей.

Олух. Несколько дней назад он гонял ее, как провинившуюся девчонку. А потом еще полез с этой дурацкой сказкой, которую знает каждый дошкольник. Стыдно вспомнить. Нет, ты ни черта не понимаешь в людях! Раскис, как баба, от одной встречи в поезде. "Обязательно напишите... Вы будете счастливы..." Хорошенький урок дала тебе скромница с невинными глазами. Эта колючая женщина, что идет рядом, навряд ли способна на такой спектакль. Хоть и не из робкого десятка и обид, видно, прощать не умеет. Надо было для дела пробежала по ночной степи. И теперь молчит самолюбиво, демонстративно. Вспомнился рассказ Мустафы о нелегкой ее судьбе.

О чем она сейчас думает?

Васиф оглянулся, подождал, пока маленький силуэт не вынырнул из влажного предрассветного тумана.

- Сима! Где вы? Дайте руку. Сима, может, вы и вчера знали об этом? Об этой афере со штуцером?

- Да. Знала. Просто не хотелось лезть к вам с разговором. Опять, думаю, сказки начнет вспоминать. Или власть свою показывать. А потом решила: если мне видеть вас неприятно, при чем тут буровая.

Васиф засмеялся.

- Пусть я олух, Сима. Только, честное слово, зря вы так ко мне...

- Отношусь, как умею. И, пожалуйста, не говорите со мной, как с маленькой.

Сима остановилась, переложила из руки в руку темный продолговатый сверток.

- Что это у вас? Дайте понесу?

- Нет, нет. Не надо. - Она даже отступила. - Это не тяжело. Бутылка здесь... Я сама.

Васиф уже было собрался пошутить насчет таинственной бутылки, но вовремя осекся. Ребенку молоко несет. Сама не выпивает в столовой. Где ж он у нее? Наверное, в поселке под присмотром какой-нибудь женщины. Платит за это из своей небольшой зарплаты.

- Слушайте, Сима, я очень серьезно прошу вас, не считайте меня совсем уж... Если виноват, простите. Но я, правда, не способен сознательно делать человеку зло. Мне про вас Мустафа рассказал... Я не знал. Думал, просто девочка, задира. Перестаньте злиться.

Васиф попытался взять ее под руку, она предупреждающе дернула плечом:

- Не надо.

Вот и первые домишки поселка. В просвете меж облаками замигали редкие звезды. Небо над горизонтом наливалось холодным, зыбким светом.

- Разрешите проводить вас?

Сима фыркнула:

- Как романтично...

- Почему?

Я как... друг. Будьте спокойны. Не ухаживать за вами собрался.

Сима ответила устало-устало:

- Мне не страшно. Увидит кто-нибудь... Из грязи не вылезешь... До свидания.

Теперь уже ей некуда было спешить. Она шла, едва передвигая ноги в тяжелых сапогах. И ни разу не оглянулась, хоть и знала, что он будет стоять здесь на перекрестке, пока не добредет она до своего порога.

Утром Васиф бросился на розыски Амирзаде. В управлении его не оказалось. "Сегодня с утра собирался на участки", - подавив зевок, ответила секретарша. Домой идти было не очень удобно, но другого выхода не было. Уедет - потом ищи-свищи его по степи.

Васиф хорошо знал особенности быта инженерно-технических работников. На старых промыслах каждый старается поселиться подальше от другого, отгородиться хоть маленьким садом, забором - утомляет суета вокруг, многолюдье. И каждый дом становится маленькой крепостью с хитрыми запорами на калитке. В новом поселке живут теснее, ближе, дома ставятся беспорядочно, чаще всего поближе один к другому. Так удобнее, если что - все близко. Распахни окно, крикни старшего геолога или завгара - через пару минут любой дом превратится в помещение для срочной производственной летучки. И никто здесь не удивляется ни до полуночи горящим окнам, ни раннему стуку в дверь.

Амирзаде встретил Васифа так, будто только и ждал его прихода.

- Раздевайся, завтракать будем.

Сказал это так просто, что как-то неловко было отказываться. И даже не спросил, что привело Васифа в такую рань. Круглолицая заспанная девчушка лет двенадцати принесла хлеб, масло, чайник с обгоревшей ручкой. Потом постояла, вспоминая что-то, и сбегала за вареньем. Наскоро закончив бритье, Амирзаде присел за стол. Губы серые, под глазами мешки набрякли. "Опять, наверное, с сердцем плохо, - подумал Васиф. - А тут еще я..."

- Не вовремя я, - начал он неуверенно. - Еще месяца нет, как работаю, уже с жалобой. Вы не подумайте... Но дело такое, нельзя тянуть.

- Что значит "вовремя" - "не вовремя". Дело есть дело. Давай выкладывай.

Васиф рассказал о случившемся ночью. Амирзаде отодвинул недопитый стакан.

- Настоящие братья-разбойники! Гамбер в отделе кадров обеспечивает тыл, Гамза на промысле свои дела обделывает. Вот они у меня где, - он провел ребром ладони по худой, жилистой шее. - И ведь где-то сидят покровители, чуть что - звонок... Ну, теперь им никакие дяди не помогут. Теперь я понимаю, почему Гамбер все крутился вокруг меня, как лиса, в глаза заглядывал. Чтоб, значит, тебя в другое место перебросить. Не подошел ты им для темного дела. Никуда я тебя не отпущу. Ах, сволочи...

- Я ничего не знал об этом, Амир Расулович. И никуда уходить не собираюсь. Хватит. Дважды срывали отсюда. Хватит.

- Папа, а хлеб с маслом? - сердито напомнила Валида, выглянувшая из комнаты.

Амирзаде поморщился, но взял бутерброд.

- Хорошо, хорошо. Съем.

Он похлопал себя по карманам, достал папиросы.

- Папа, нельзя тебе сейчас, доктор же... - Маленькая ручка несмело отодвинула коробку "Казбека".

- Хорошо, хорошо. Иди. Спасибо тебе, маленькая.

Девочка скользнула за дверь, сердито стрельнув глазами в Васифа, будто укоряя его и за больное сердце отца, и за этот ранний визит, и за недоеденный отцом завтрак.

Амирзаде, дождавшись, пока девочка ушла, взял папиросу.

- Правильно сделал, что пришел... Не сомневайся, дело со штуцерами так просто им не сойдет.

Васиф поднялся. Амирзаде стоя допивал чай.

- Да! Чуть не забыл! Сегодня к нам приедет аспирантка одна. Зовут ее Пакиза.

- Пакиза?!

- Что? Знаешь ее? Она ведь давно здесь... Кандидатскую готовит.

- Да... Нет... Имя странное, - пробормотал Васиф.

- А что, неплохое имя. И сама, знаешь, симпатичная. Над интересной проблемой работает. Отлично варит голова у этой девушки. Ты уж, пожалуйста, разберись тут с ней. Может, помочь надо. А об остальном не беспокойся, я уж сам как-нибудь управлюсь.

Васиф не шел, а бежал, разбрызгивая в лужах солнечные осколки. Пакиза! Странно устроена жизнь! Интересно, приехала бы она сейчас сюда, если б знала, что я здесь? Правда, о Кюровдаге она говорила еще в поезде. Ну ничего. Пусть едет. Только навряд ли эта встреча что-нибудь поправит. Теперь-то он знает цену всем этим улыбкам и задушевным разговорам. Пакиза... Какая же ты настоящая?

Только наткнувшись на преградивший дорогу тягач, Васиф заметил, что дошел до промысла.

Не прошло и несколько часов, как промысел облетела весть об увольнении Гамзы. Но его самого никто в этот день не видел - сказался больным.

- Нервы подвели, наверное, - ответил Васиф Мустафе, когда тот заговорил с ним о Гамзе.

- Не думаю. Нервы у него железные. Отсиживается где-нибудь с доверенными дружками, план "обороны" готовит. Не первый раз. Всегда так, прижмешь его, он сейчас же бюллетенчик достанет. Да все как-то сходило. Теперь, пожалуй, трудновато будет ему выкрутиться. Сам себя подвел.

- Спасибо Симе. Если бы не она...

Мустафа торжествующе улыбнулся:

- Ну?.. Я же тебе говорил...

- Сдаюсь. Действительно убеждаюсь - нет простых людей, каждый по-своему сложен.

- То-то же...

Мустафа не договорил, - сзади медленно простучали каблучки.

- Здравствуйте! - не оборачиваясь, от окна буркнул Васиф в ответ на приветствие девушки. Каждый нерв в нем напрягся до предела.

Мустафа с любопытством покосился на гостью, сосредоточенно зашелестел страницами какого-то справочника.

- Неужели не узнаете?

Девушка подошла ближе. Когда Васиф обернулся к ней, едва сдерживая радость, улыбка еще трепетала в уголках ее рта. Он отрицательно покачал головой.

- Не может быть... Мы же в одном вагоне...

Пакиза растерянно замерла у стола, из ее руки выскользнула, упала к ногам Васифа отпечатанная на машинке страница. Он лениво поднял ее, положил перед Пакизой.

- Да вы садитесь, пожалуйста.

Она, кажется, что-то поняла - низко склонилось вспыхнувшее лицо к распахнутому портфелю.

- Хорошо. Пусть я ошиблась. Может быть. Извините. Но я... Меня к вам прислал управляющий.

- Да, что-то такое он мне, кажется, говорил. Вам надо чем-то помочь? Пожалуйста, это наш долг... Слышал, вы работаете над кандидатской. Вам нужна информация? Пожалуйста...

Он говорил как можно небрежней, стараясь не смотреть на нее.

- Да, у меня тема: "Особенности и давление подземных пластов в районе Ширванской равнины".

Васиф оторвался от окна, решимость его продолжать эту, как ему казалось, полную значения игру вдруг как-то иссякла. Притащил из угла, поставил перед девушкой табурет.

- Садитесь же! Умница вы, молодец. Прямо то, что нам надо, схватили. Но, знаете, мы, пожалуй, кое в чем опередили вас. Технические возможности современного бурения...

Пакиза холодно пожала плечами и не спеша вышла. Мустафа, терпеливо молчавший при Пакизе, отшвырнул справочники.

- Что за спектакль? Почему ты так говорил с ней? Мы давно знаем ее, и никогда никто не смел так... И с Симой ты грубый. Вообще, стоит появиться девушке... Провалиться мне на этом месте, если я что-нибудь понял! А что случилось?

Васиф посмотрел на него отсутствующим взглядом,

- Не знаю сам. Не спрашивай. Когда-нибудь потом.... Как по-твоему, какие это духи?

Он потянул носом и, опрокинув по дороге табурет, выскочил в коридор.

11

Пакиза вернулась из командировки сама не своя. Правда, она, как всегда, ласково обняла мать и все говорила, говорила о погоде, о дороге, об арбузе, который не довезла. Но Наджибу не обманешь, сердцем почуяла неладное.

- Да ты о себе расскажи, - прервала она дочь. - Как встретили, кого видела, что с твоей работой? А то заладила про арбуз. Может, с работой что не так сложилось?

Пакиза обняла мать.

- Все хорошо. Просто великолепно. Воздух там какой!.. Сентябрь, а солнце горячее, ласковое. Я уже загорела, правда? Подходит мне степной загар? Он какой-то особенный... Ты все говорила, что цвет лица у меня неважный стал. А сегодня за один день загорела...

Пакиза подошла к зеркалу, прижала ладони к лицу. И умолкла.

Наджиба увидела отражение дочери и чуть не расплакалась. Глаза темными кругами обвело, лицо чужое, несчастное какое-то. Хотелось кинуться, как маленькую, укрыть руками, сердцем. Но нельзя. Выросла девочка. Раз молчит, значит, не помещается в слова тревога ее. Успокоится, сама скажет.

"Как сказать ей? - подумала Пакиза. - Как объяснить этот странный, грубый поступок Васифа? Так вести себя, да еще при Мустафе! Что ожесточило его? Ведь не мог же он совсем-совсем позабыть нашу встречу? Нет, нет, не мог! Тогда что же? Почему, оскорбив при чужом, потом издали следил за мной, улыбаясь виновато, измученно. Почему?"

Она вошла в комнату матери. Наджиба лежала лицом к стене.

- Спишь, мама? - шепотом спросила Пакиза.

- Как я могу спать, когда у тебя на душе камень.

Пакиза включила настольную лампу. Мать смотрела на нее с подушки строго, спокойно, ни о чем не спрашивая.

- Слушай, мама...

- Слушаю, девочка...

Все реже и глуше автомобильные гудки, голоса пешеходов на улице. Гаснут окна противоположного дома. Вот уже отзвенели московские куранты.

- Нет, нет, мама, он не мог не узнать меня, не мог.

- Неужели зазнался? Могла ли ты так ошибиться в человеке? Помнишь, про его старую шинель говорила?.. И как картошку холодную ел в пустом коридоре. Нет, здесь какая-то тайна... Или наговорил кто-нибудь про тебя нехорошее? Как...

Наджиба осеклась. Чуть было не вырвалось признание в той злой шутке, что сыграла Сейяра с сестрой. Наджиба до сих пор таила это от дочери. Три года назад, это было на последнем курсе института, Пакиза встречалась с хорошим парнем. Но юношу взяли в армию. Однако не это послужило причиной разрыва. Виновата Сейяра. Она негодовала, что Пакиза может выйти замуж раньше ее - старшей сестры. Сейяра вскрывала письма, адресованные сестре, и бросала в печку. Пакиза, ни о чем не подозревая, сердилась на товарища. Через два года он вернулся. Случилось так, что на телефонный звонок ответила Сейяра. Пакизы не было дома.

- Не звоните больше Пакизе. Она и писем ваших не читала. Обручена Пакиза. Да, да, скоро свадьба!

Наджиба случайно услышала этот разговор из кухни. Пока опомнилась, подбежала к телефону, Сейяра успела положить трубку.

- Как ты могла? Сестра же! Родная сестра! Хоть красивая ты, но вредная. Своим горьким языком отталкиваешь парней и от себя...

Как в гнилой омут, заглянула в душу дочери, увидела злобу, зависть, жестокость. И ужаснулась - как могла такая вырасти под ее сердцем? Откуда?

От Пакизы, не сговариваясь, скрыли все - и историю с письмами, и последний звонок. Впрочем, позднее Наджиба пожалела об этом. Пакизу обожгло тогда первое разочарование, она замкнулась, стала сторониться подруг и товарищей. И мать долго мучило чувство вины, мысль о том, что она помешала счастью дочери.

Стыдно признаться, но всегда она боялась, чтоб не остались обойденными счастьем ее девочки. Чтоб ни одной не коснулся холод одиночества.

"Старая дева" - так называли старшую сестру Наджибы. А ведь она тоже была красива. Сваты упорно обивали порог их дома. Но мать только презрительно усмехалась: "Он недостоин моей дочери". Ждала богатства, равного которому не было бы ни у кого... Прошли годы. Сваты забыли дорогу в их дом. Говорят, когда сестра Наджибы умирала, некому было стакан воды подать несчастной. Такое и врагу своему страшно пожелать.

Неужели ее меньшую, ее умницу Пакизу, ждет одиночество? Почему отвернулся от нее этот человек? Разве не собственной рукой написал он в письме столько ласковых, сердечных слов? Кто сглазил радость девочки?

Утром почтальон вместе с газетами вручил им поздравительную открытку. "От всего сердца поздравляю с праздником Октября. Твой Рамзи".

Пакиза бросила открытку на письменный стол, уткнулась в книжку.

- Из Москвы. От товарища по институту, Рамзи. Да, тот самый.

Наджиба встряхнула руки от мучной пыли, вытерла передником вспотевший лоб.

- Я должна поговорить с ним...

- С Рамзи? - Пакиза закрыла книгу.

- Какой еще Рамзи. С Васифом! Хоть с праздником поздравлю.

- Мама! Нельзя. Это унизительно. Я прошу тебя, не вздумай на самом деле.

- Я должна исправить ошибку.

- Какую ошибку, о чем ты?

Наджиба хрустнула пальцами, солнечный зайчик заплясал на истончившемся обручальном кольце, она покрутила его задумчиво - кольцо уже давно не снималось.

- Ты ни в чем не виновата, мама.

- Ах, ты ничего не знаешь.

Она ушла в кухню и еще долго ворчала там у плиты, гремела посудой, звякала вилкой, взбивая желтки с сахаром.

Сколько раз хотелось Васифу прогуляться по приморскому бульвару. Просто так, никуда не спеша, ни о чем не тревожась. Заложив руки в карман, слиться с потоком медленно фланирующих, разморенных духотой людей.

Но все как-то не удавалось. Если и бывал в городе, то чаще по самым неотложным делам. А сегодня он отмахнулся от всего. Надоело. И совещание в "Азнефти" кончилось рано.

Оторвался от товарищей, свернул к морю. Как много здесь изменилось... Ивы подросли, раскинули гибкие ветки. А море мельчает, уходит, обнажая коричневые от нефти скользкие камни: там, где была старая купальня с солярием, выстроен новый причал. А вот эти дома на набережной он и не заметил в день приезда. Здесь когда-то было красивое многоэтажное здание один из домов миллионера Мусы Нагиева. Проспект так застроили, что не сразу увидишь Девичью башню. Ее бы открыть, дать простор величавому и строгому взлету стен. А это... Что за странное сооружение? Крыша есть, стен нет. По-новому строят, глаз не привык.

Васиф подошел к самой воде. Парень, обнимающий девушку, спрятал ее лицо на своем плече, кашлянул. Васиф заторопился дальше. Ох уж эти влюбленные. Ничего не видят, кроме друг друга. Вон как косятся прохожие, а они будто во всем мире одни.

Волна мягко лизнула носки его ботинок и с ворчаньем улеглась меж камней. Он стоял и думал о неизменности этого сверкающего под солнцем движения. Рождаются и уходят поколения, меняется лик земли, обагренной кровью и пожарами войн, отступают пески пустынь, растут города. А море все так же величаво, непокоренно пенится у берегов, качает, дробит отраженье бегущих облаков. Странно... Море может вдохнуть в человека тревогу - позовут вдруг дали необъятные, затоскуешь, потянешься к неизведанным дорогам. А случается, неумолчная песня моря войдет в сердце удивительной тишиной, покоем, уведет далеко в детство тропами памяти... Васиф мысленно увидел себя мальчуганом. Сыплется, льется золотыми струями горячий песок с ладошек, хрустит на зубах, липнет к потным плечам. Но еще немного, и колодец готов. На дне его белыми паучками влажно блестят ракушки. Рядом крепость с тайными туннелями, башнями. Хорош-шш-оо... Хорош-шш-оо, - вздыхает море. Трудится мальчонка, изредка оглядываясь на мать. Подоткнув повыше подол юбки, она моет ковры у скал, помахивает веничком, и ветер вот-вот оторвет от земли смуглые обнаженные ноги.

Потом они вместе тащат домой палас, и Васиф, совсем как мужчина, подставляет худое, вздернутое плечо под мокрый тяжелый край скатанного ковра.

Он очень любит помогать матери. Затеет она варить дошаб* - Васиф тут как тут. Влезет ногами в выдолбленное из камня корыто, давит пятками упругие виноградины, скользит, хохочет. Или отнимет у нее ведра и сам польет огород. А потом они сидят под старым инжиром и пьют вместе чай, дожидаясь отца с работы. Косы у мамы были до колен. Расшалится мальчишка, мать обовьет его тонкую шею жгутами кос - сиди, как привязанный. Но разве это было наказание? Руки матери вкусно пахнут солнцем и печеным хлебом. Притворится сердитой, а глаза смеются лукаво...

______________ * Дошаб - варенье из винограда.

Прошло все. Как следы на песке, зализанные морем. Нет, теперь он не может жаловаться на судьбу. Не только в сказках побеждает правда. У него любимая работа, друзья. В доме Акопа и Мустафы его считают родным.

И все-таки... Что-то в отношении Мустафы настораживало Васифа. О чем бы ни зашел разговор, Мустафа все старался незаметно свернуть к прошлому Васифа. Все чего-то допытывается, выспрашивает номера войсковых частей, фамилии командиров, однополчан...

Однажды Васиф не выдержал:

- Слушай, что ты стараешься? Что хочешь узнать, спроси прямо!

Мустафа рассмеялся...

- Ну и характер у тебя! Ты, наверное, к собственной тени относишься с недоверием. Зря это ты. Просто, думаю, может, с кем из моих товарищей пришлось тебе воевать.

Но в ответе его Васиф не уловил искренности. Да и смешно: о каких товарищах мог думать Мустафа, которых бы Васиф не знал. В последнее время он даже стал избегать встреч с Мустафой. На работе они виделись каждый день, а дома... Домой к Мустафе Васиф не заходил уже месяц. Не тянуло. Каждый разговор с Мустафой оставлял неприятный осадок.

Неужели все еще проверяют? И Мустафа, как говорится, прощупывает? Но какая в этом необходимость?

Нет, трудно поверить, чтоб Мустафа был заражен подозрительностью. Не может он стать таким. Неприятно, я стал мнительным потому, что таскаю на себе тяжесть чужих сомнений, как человек, у которого "что-то было". Разве не своими ушами слышал разговор двух молодых рабочих: "Работать можно. Ничего человек. Правда, что-то у него там было..."

Может, и Пакиза, продумав на досуге все то, что он сам рассказал ей тогда в вагоне, предусмотрительно решила уйти в сторону.

Нет. Так можно сойти с ума. Разучиться видеть небо, игру солнечных бликов, слышать детский смех, теплоту и искренность приветствий.

Нет... Просто образ Пакизы раздвоился, будто знал он две Пакизы. Ту, желанную, милую, с которой расстался на перроне бакинского вокзала. И другую, встреченную на автобусной остановке - чужую, далекую, целиком поглощенную спутником. Но кто дал ему право ревновать, что-то требовать, обижаться. Что их связывает? Случайное, ни к чему не обязывающее знакомство?

Почувствовав усталость, Васиф присел на скамью рядом с грузным стариком в толстых роговых очках. Чуть вытянув шею, тот смотрел на плывущего вдоль берега юношу лет шестнадцати. Сильными, размашистыми движениями тот рассекал встречные волны, стараясь опередить лодку, следующую параллельно.

- Нет, вы только посмотрите, - кипятился старик, - мы сидим здесь в пиджаках, в пальто, а мальчишка голый в воде!

- Молодой! - отозвался Васиф. Особой охоты ввязываться в разговор не было.

Старик обрадованно обернулся к соседу.

- Разве дело только в молодости? Привычка. И я в его годы... На фронте в снегу приходилось спать. И ничего. Не чихнул даже. А с войны вернулся уют незаметно заел. Теплая постель, мягкий диван, удобное кресло. Всякие там шарфики, фуфаечки. Разнежился, куда там!

Старик недовольно фыркнул.

- Это зачем вы так о себе... Вот на бульваре же бываете. Пешком, наверное, ходите много. Вы пенсионер?

- К сожалению.

- Почему "к сожалению"? Говорят, в каждом возрасте есть что-то свое, хорошее. "Счастливая, спокойная старость", - как пишут в газетах.

- Чепуха! Все чепуха! - Старик разволновался, в бронхах его что-то заскрежетало, засипело, как это бывает у старых курильщиков. - Какое может быть счастье в покое? Я работал мастером в ремесленном училище. Забот только успевай. Всем был нужен, всем. А теперь вот... обульварился.

- Слово какое придумали...

- От безделья не то придумаешь.

- Непонятна ваша обида. Вы же всей своей жизнью заслужили право на отдых.

- Не в этом дело! Каждый пацан знает, что морской воздух целебен. Но все должно быть в норме. Нельзя же годами сидеть на бульваре, перемывать кости ближним и ждать, когда придет смерть. Посидите когда-нибудь, прислушайтесь к болтовне пенсионеров. Каждый, перебирая прошлое, вытаскивает оттуда только добрые дела. Послушаешь со стороны - ну прямо ангелы. Или непризнанные герои. А об ошибках, о том, сколько крови портили и близким и подчиненным, - ни слова. Надоело! Не хочу! Завидую тем, кто работает. Зачем меня проводили на пенсию, всякие красивые слова говорили, подарки?.. Зачем? Разве я потерял трудоспособность? Нет. Наоборот, у меня потом сразу давление подскочило. Дома ворчу, придираюсь, не в свое дело лезу - своего-то нет. Бакиханов в одной из своих книг очень хорошо сказал. Не слыхал? "Если ты не у дел, знай, что земля и камень лучше тебя, потому что в дело идут".

Старик сердито постучал концом носка по асфальту, достал из жилета старомодные часы на цепочке. Чем-то он начал даже нравиться Васифу.

- А что, если вы попросите... ну чтоб вернули вас на работу?

- Пожалуйста. Только на два месяца. Но почему? - Он приблизился к уху Васифа. - Я написал в Москву письмо. Ничего, говорю, не надо мне от вас. Единственное, о чем прошу, - в порядке исключения верните меня на работу. Буду снова ребят учить ремеслу. Не старый я, не старый! Само слово это "старый" не-на-ви-жу!

- Сколько вам... если не секрет?

- Что я, вдова на выданье? Почему секрет? Шестьдесят два стукнуло. А тебе?

- Тридцать семь.

Старик вздохнул, завистливо оглядел Васифа.

- Молод еще, совсем молод. Самая пора для мужчины.

- Спасибо вам. Некоторые говорят, что сорок уже старость. Пороха не выдумать в сорок.

- Плюнь. Брехня все это. Удобная брехня для лентяев.

Васиф хотел привести своему собеседнику ту пословицу Балахана о том, "кто в сорок только ползать начинает...", но сдержался. Легко как-то на душе стало. Вот ведь седьмой десяток человеку и грудь хрипит, как продырявленный мех, а верни ему дело - про все забудет, помолодеет.

Расставаясь, старик протянул ему руку, и Васиф удивился крепкому рукопожатию. Он тоже поднялся, влился в поток гуляющих. У водяного киоска кто-то дернул его за рукав. Здоровый, краснощекий мужчина промычал что-то, потирая пальцами воображаемую монету. Д-а-а, старый знакомый, - этот немой попрошайничал еще тогда, когда Васиф учился в техникуме. В городе многие знали его и подавали щедро, - он был добр, безотказен и при случае охотно помогал донести чемодан или тяжелую корзину с базара.

Васиф пошарил в карманах, мелочи не было. Во внутреннем кармане пиджака пальцы нащупали ту загадочную пачечку денег, что и по сей день не утратила тонкого аромата духов. Сунул немому червонец, тот осклабился, благодарно прижал руку к груди.

Васиф рассмеялся ему вслед. Как иной раз мало надо человеку, чтоб чувствовать себя облагодетельствованным. Захотелось сделать что-то лихое, неожиданное, совсем не взрослое. Завидев силомер, он встал в очередь. Отчего бы не проверить силу своего удара, чем он хуже других?

Сжав кулак, с силой грохнул по жесткой кожаной подушке. Тренькнул звонок, весело подмигнула вспыхнувшая лампочка. "Порядок, все наше с нами!" - как любил говорить ротный старшина.

Он заметил их еще издали, подходя к автобусной остановке. Купил билет и поспешил на улицу. Они стояли там же, под старой акацией - Пакиза с легкой дорожной сумкой и пожилая женщина в чесучовом пальто. Один за другим отходили автобусы с табличками - "Баку - Шемаха", "Баку - Тбилиси", "Баку Масаллы". Все больше старенькие, подновленные краской автобусы. Большие комфортабельные дизели, следующие рейсом в Грузию и Армению, можно было пересчитать по пальцам.

В 10.15 репродуктор объявил посадку на автобус, отправляющийся в Али-Байрамлы.

Пакиза с матерью, - Васиф уже почти не сомневался, что это была тетя Наджиба, - подошли поближе к девятой стоянке. Ну конечно, это Наджиба-хала, сколько в свое время он натерпелся от нее шуток. Она всегда умела растормошить стеснительного, замкнутого мальчишку. И за стол, бывало, усадит и накормит, да еще и посмеется над слабостью Васифа к печеному. И все это не обидно, по-доброму.

Поседела, будто и ростом стала меньше тетя Наджиба, лицо землистое, а улыбка та же, молодая, ласковая. Лучше сделать вид, что он их вовсе не заметил. Если бы тетя Наджиба была одна, он бы обязательно подошел. Интересно, узнает она его теперь? Но Пакиза...

На днях вот тоже - их места оказались рядом. Васиф поздоровался с вежливой официальностью и уткнулся в книгу. Так они и ехали до самых Али-Байрамлов. Пакиза, закрыв глаза, дремала или делала вид, что дремлет.

Пусть все идет, как идет.

...Пакиза, заметив Васифа на стоянке, отвернулась, отвела мать в сторону. А Наджиба все оглядывалась и оглядывалась. Это становилось неудобным, и Васиф решительно пересек улицу.

- Здравствуйте, тетя Наджиба!

- Здравствуйте... - Она сосредоточенно разглядывала Васифа. - Дай бог памяти, кажется, где-то видела. Близко видела.

- Я Васиф. Не узнали?

Она негромко охнула, вырвала свою руку из руки дочери, потянулась к Васифу.

- Здравствуй! Как я могла не узнать сына подруги! Да, да, я знаю, что ты вернулся, слышала. Все собираюсь к тебе, но вот ноги... Пакиза! Разве ты не знаком с Пакизой?

- Знаком. Вместе из Москвы... В вагоне.

Пакиза покусывала губы, неулыбчиво, с укоризной смотрели ее глаза.

- Да, да. В вагоне. Почти трое суток... Но у Васифа плохая память. В Али-Байрамлах он не узнал меня.

Васиф как можно равнодушнее пожал плечами.

- Так же, как вы не узнали меня на автобусной остановке. Не помните? Вам еще было так весело с этим... "просто товарищем по институту", что вы даже не взглянули, когда я прошел мимо.

Пакиза вспыхнула, на скулах загорелись два пятнышка.

- На проспекте Нариманова? Я не видела вас! Честное слово!

Это вырвалось у нее так по-девчоночьи, что мать улыбнулась.

- Она говорит правду, Васиф. Поверь мне.

Пакиза сжала руку матери, потянулась к автобусу.

- Выходит, я виноват?

Вот уж чего Васиф не ждал. Как же так... Столько времени носился со своей обидой, а, оказывается, весь его медленно подогреваемый "план" мести и гроша ломаного не стоит.

- Значит, я...

- Да, вы. Вы так старательно избегали меня.

- Но на это были причины, - пробормотал он, вконец растерянный.

- Какие?

Их теснили пассажиры, подталкивая к двери автобуса, где-то отстала Наджиба со своей авоськой, а Пакиза и Васиф, забыв обо всем, пытались что-то выяснить, объясниться, понять. Не сговариваясь, они сели рядом. И только тогда Пакиза вспомнила о матери, прильнула к окну. Старая Наджиба смотрела на них сквозь стекло, чуть прищурившись, будто видела что-то такое, чего они еще сами не видели и не знали. Пакиза помахала рукой. Мать улыбнулась ей, понятливо качнула головой, опустив веки.

Едва автобус тронулся, Пакиза упрямо повторила свой вопрос:

- Что же все-таки за причина? Почему вы так избегали меня?

- Трудно объяснить, - промямлил Васиф, ему уже не хотелось сводить счеты. - Я своими глазами... Вы так говорили, ничего не замечая вокруг...

- Ясно, - Пакиза погрозила пальцем. - Приревновали, да? Молодец.

- Почему "молодец"?

- А мне нравятся ревнивые! Но послушайте...

Она ковырнула пальцем трещинку в спинке сиденья, потянула ватный клочок, пальцы механически сплели узелок. Через полчаса Васиф знал все об отношениях Пакизы и Рамзи.

- Вы придумщик, Васиф. Между прочим, я всегда с людьми ласкова.

- И со мной? - Вопрос вырвался невольно и прозвучал нелепой шуткой.

- С вами все иначе, Васиф.

Замолчали, каждый думал о своем. Автобус миновал Карадаг, свернул вправо, на степную дорогу. Все радовало Васифа в этот осенний день: пронизанный солнцем воздух, свежая зелень пастбищ с далекими, словно изваянными из камня фигурами чабанов. Вот, подстегивая осла босыми пятками, мимо проплыл мальчуган в огромной лохматой папахе. По тропинке в сторону села прошли девушки с кувшинами, как молодые чинары, колеблемые ветром.

Прекрасна степь, и каждая пядь земли ее трижды дорога, - подумал Васиф. Он обернулся к Пакизе, она смотрела на него чуть исподлобья, полуоткрыв влажные губы, как тогда, в вагоне...

Совсем рядом на подлокотнике рука Пакизы, маленькая, крепкая, Васиф осторожно накрыл ее своей ладонью.

- Расскажи мне все, - тихо сказала Пакиза.

- Я думал, что уже никогда не найду тебя, - начал Васиф.

12

На второй этаж дома Васиф взлетел одним духом, перескакивая ступеньки. Распахнул дверь, постоял на пороге своей новой квартиры, вдыхая запах необжитых комнат. Бросил чемодан в передней, прошел на балкон, потом открыл в ванной кран - весело зажурчала вода. Комната показалась огромной, странно выглядел в ней массивный, обитый медью старинный сундук, прошитый металлическими заклепками. На совесть делал сундук неведомый мастер, и замок с музыкой придумал. Пусть кому-нибудь он покажется смешным - Васифу очень дорога эта единственная сохранившаяся от родителей вещь.

Сначала умер отец, потом мать, кто-то из родственников продал их маленький дом, а все остальное, что оставалось от их более чем скромного имущества, растащили чужие руки. И, конечно, не имело смысла, девять лет спустя, искать старые стулья из бабушкиного приданого.

- Зачем терять? Ты подай в суд, заставь вернуть свое, - настаивал один из бывших соседей. - Мать с отцом копили и - все на ветер?

- Да пропади все к черту, - рассердился Васиф на советчика. - Было бы здоровье. А мать с отцом, - он усмехнулся, - никогда ничего не копили. И я не собираюсь сводить счеты из-за старых деревяшек. Просто жаль, что ничего не осталось от родного очага.

Когда он сказал об этом тетке, старая Зарифа заплакала.

- Дорогой, после тех событий так много случилось... Всего не расскажешь... Да и не надо. Только знай - все, что было в вашем большом сундуке, присвоил твой двоюродный брат Сафар, да простит бог покойнику. Сундук перед самой смертью он продал соседу, одноглазому Мурсалу. Все жадность человеческая. А ведь никому ничего не забрать с собой на тот свет...

Она помолчала, раскачиваясь, перебирая в памяти давно ушедших людей, события.

- Я думаю, если бы Сафар знал, что ты вернешься... Что было, то прошло... Может, Мурсал согласится продать тебе сундук? Скажи, в память о своих берешь.

Однажды, приехав в город, Васиф разыскал одноглазого Мурсала. Тот выслушал его внимательно, развел руками. "Нет сундука. Дочь замуж отдавал, вместе с приданым забрала". Васиф не поленился, съездил в Маштаги к дочери Мурсала, терпеливо объяснил ее мужу цель своего визита. Но тут вмешалась бойкая жена!

- Нам он не даром достался. Хорошие деньги заплачены....

- Согласен. Не даром. Но поймите меня, вы из отцовского дома и другие вещи принесли. А у меня... Мне ничего не осталось. Я согласен за любую цену... Сколько вам заплатить?

Жена было открыла рот, но муж цыкнул, показал глазами на дверь. Она ушла, обиженно поджав губы.

- Не нужны деньги, бери сундук так.

- Как это "так"?

- Не считай нас совсем бесчеловечными. Что деньги по сравнению с тем, что ты пережил. Я от тестя знаю...

И вот он, этот сундук, стоит в пустой комнате новой квартиры. Сколько связано с ним... Васиф помнит его с той поры, когда сам еще был едва выше массивной, золотыми обручами опоясанной крышки. Длинг, длинг, - звенел сундук, когда ключ проворачивался в замке.

В прокладке его днища отец прятал когда-то революционные листовки, документы подпольной организации; мать рассказывала Васифу, как однажды ловко обманула полицейских, пришедших с обыском. Потом до войны мать хранила в нем ценные вещи - ткани, старинную одежду, свое золотое колечко с рубином, сережки с бирюзой.

- Для тебя, сынок, для тебя, - приговаривала она, перебирая сундук.

- Это? Для меня? - Васиф удивленно дотрагивался пальцем до шелковых платков, обрамленных по краям пышными розами.

Что-то не видел, не помнил он, чтоб мужчины носили платки. А мать тормошила его, смеялась и была такая красивая-красивая в облаке белого шелка.

Давно умер тот, кто сделал сундук, нет людей, кому служил он, и того, кто выкрал его из осиротевшего дома. А сундук цел, как бессмертный свидетель человеческой силы и человеческой слабости.

Васиф повернул в скважине ключ. Длинг-длинг-донг, - зазвенел сундук. Может быть, лучше было бы остаться малышом, и пусть бы отец в наказанье за шалости снова посадил его под эту тяжелую крышку. Тогда он орал, царапался, потрясенный несправедливостью наказания. Если б этим и ограничились его познания добра и зла...

Вздохнув, Васиф сложил в сундук книги.

Пусть послужит хранилищем мудрости, пока нет книжного шкафа. В детстве он все свои деньги, что перепадали от отца "на конфеты", тратил на книги так собралась довольно большая библиотека. Все пропало... Он долго потом обходил книжные прилавки, так было обидно. И вот снова растет его библиотека, никакой полки не хватит. Придется все-таки книжный шкаф заводить.

Как хорошо пахнет этот новый дом - свежестью, ожиданием...

Помнится, еще в школе стоило кому-нибудь из ребят вслух пожелать чего-то особенного, как его обязательно спросят: "А ключ от собственной квартиры не хочешь?" Ключ от собственной квартиры был голубой мечтой, каким-то фантастичным, недосягаемым благом. И вот он лежит на его ладони ключ от собственной квартиры. Нет, даже два одинаковых ключа. Два ключа! На случай, если он будет нужен кому-то еще.

Пакиза...

- Пакиза. - Он негромко произнес дорогое имя, закрыл глаза. Вот сейчас выйдет из кухни, спросит, хочет ли он чаю. Конечно, хочет, только покрепче... "Отложи, пожалуйста, книгу, что за привычка читать во время еды", - скажет она.

Какая уж книга за завтраком, если рядом Пакиза...

В кране снова забулькало, Васиф прошел на кухню. Чиркнул спичкой, над газовой плитой засветилось голубоватое кольцо огня.

Вот и огонь под моей крышей.

Нет, надо решать, надо сказать ей прямо. Отдать этот второй ключ, сказать, бери этот ключ от твоего дома, нашего дома...

Васиф захлопнул дверь и вышел из дома. Он уже какими-то другими глазами смотрел теперь на улицу с желтыми, хрустящими ворохами листьев. Глазами не приезжего, командированного, а человека, для которого отныне и улица эта и город с размеренным, спокойным ритмом жизни, с витриной бакалейной лавки, где за бутылками дремлет старый ленивый кот, - его улица, его город. Сколько он здесь прожил? Несколько месяцев только, но за это время люди узнали его, да и он, Васиф, знает здесь почти каждого. Маленький городок, ничего не скроешь даже за высокими каменными заборами. Каждая новость распространяется с быстротой молнии. Вчера его с Пакизой видели на автобусной остановке. Завтра он пригласит ее в кино. А послезавтра городок накрепко свяжет их два имени... Что ж... Пусть. Уж лучше самому опередить любопытствующих земляков, их нарочито невинные вопросы. Пусть все видят. Зачем прятать счастье? Счастье... Но это дело серьезное, не слишком ли он торопится?

Васиф поравнялся с витриной бакалейного магазина. Кот, как всегда, лежал среди коньячных бутылок, не спало только разодранное в ночном бою ухо. Васиф побарабанил пальцами по стеклу. Кот лениво мигнул зеленым глазом, шевельнул хвостом.

Из магазина вышел знакомый бурильщик, улыбнулся Васифу, приветствуя. Васиф почему-то смутился, и это рассердило его. Ну вот, теперь в каждой улыбке мерещится намек. Как "человеку в футляре". Пусть улыбаются на здоровье, он не хочет, не будет ничего прятать.

И так вдруг захотелось поговорить ему с кем-нибудь, перелить переполнявшую его радость, чтоб этот "кто-то" понял, разделил, одобрил. Васиф с почты позвонил Акопу - того не оказалось дома.

Мустафа! Он, кстати, перестал терзать его расспросами, вроде в чем-то убедился, поверил. Да и сейчас об этом думалось как о чем-то незначительном.

- Алло! Друг, ты можешь сейчас прийти ко мне?

- А что случилось? К добру ли?

- Ничего. Партия шахмат...

- Прямо сейчас?! Ты что такой... Чем-то взволнованный, что ли? Говори, что случилось?

- Да, да, случилось.

- А-а-а... Знаю. Поздравляю.

- Что? Что ты знаешь?

- Про новый трест. Так и будет называться "Ширваннефть". На днях Амирзаде утверждают. Сведения точные.

- Вот за такую новость спасибо!

- Так ты, значит, не об этом? - удивился Мустафа. - Выкладывай, выкладывай, что там у тебя.

- Я... помнишь... - Васиф замялся. - Помнишь, я обещал тебе рассказать кое о чем.

Мустафа оказался неожиданно проницательным.

- Об аспирантке той? Помню. Дорогой мой, уж не влюбился ли ты? А ну признавайся, геолог!

- А что, у геолога сердца нет?

- Понял, друг. - Голос его потеплел. - Если это серьезно, говори, все для тебя сделаю. Укажи дом, сватом пойду.

- Ты пока ко мне приходи, а там посмотрим.

- Иду.

Васиф положил трубку и только сейчас заметил, что его внимательно слушали дежурные девушки-телеграфистки. Их лукавые лица выглядывали из окошечка "посылки-бандероли".

Пусть. Пусть. Теперь уже все. Он почти бегом направился к бакалейному магазину.

- Коньяк! Две бутылки!

Дома он с трудом разыскал железную тарелку, вполне заменявшую сковородку, приготовил яичницу, вымыл зелень.

В соседней квартире заплакал ребенок. В распахнутое окно было слышно, как нараспев, ласково запричитала мать. Как приятен звук их живых голосов в необжитом еще доме.

Вот у меня уже есть и соседи. И ключ от квартиры. Распутываются узлы, и счастье рядом, здесь, за порогом, оно стучится в дверь.

Удивительно счастливый сегодня день! И эта новость об организации треста.

Васиф понимал всю значительность этого события. Оно было долгожданным утверждением новых, перспективных месторождений нефти. Недра одного из древнейших районов Азербайджана открыли людям свою сокровищницу. Когда-то, странствуя по Ширванской равнине с партией разведчиков, он, Васиф, был одержим этой мечтой, даже чудаком его называли тогда товарищи. Разве не о будущих городах здесь, в степи, говорил он старому чабану, отцу Тазабея. Старик слушал его слова недоверчиво, как слушают сказку, полную чудес.

В древности здесь было феодальное государство Ширван. На перекладных добирались ко двору восточного владыки дипломаты государства Российского. А отсюда, из Ширвана, шли на север караваны с дарами юга - шерстью, серебряной утварью, домоткаными узорчатыми коврами, гнали табуны полудиких скакунов. Но русский царь со своими пушками был далеко, набеги иноземных захватчиков разоряли владения ширваншахов. Вытаптывали, сжигали посевы, увозили длиннокосых пленниц в ханские гаремы. Только в восемнадцатом веке вздохнули немного, когда ослабли путы иранского засилья. Но Ширван к тому времени уже оскудел, уже был раздроблен на маленькие ханства, которые распадались сами собой, разоренные кровавыми междоусобицами, Если бы знали ширваншахи о неисчерпаемом богатстве своей бесплодной, опаленной солнцем земли...

Мустафа вошел без стука. Его густой баритон, казалось, заполнил все углы пустой квартиры.

- Чую запах паленого!

Васиф обрадовано помахал рукой.

- Верно чуешь. Сам хаш варю. Пропах весь.

- Нет, дорогой, - усаживаясь прямо на подоконник, возразил Мустафа. От любви горишь, думаю.

- Конечно. Знаешь старинную пословицу? "Прибежал на запах шашлыка, оказалось - осла клеймят". Так и сейчас...

Друзья рассмеялись. Васиф поднял над шипящей сковородкой крепкие, волосатые руки с резко выделяющимися венами.

- Когда вожусь над огнем, обязательно подпалю свою шерсть. Вот тебе и весь секрет. Картошку жарю, а люди принюхиваются с аппетитом - хаш, мол, готовит.

Мустафа кивнул на плечи Васифа, из-под белой безрукавки выбивались пучки порыжевших на солнце волос.

- А у тебя еще и погоны.

- Да, - усмехнулся Васиф. - Как единственные знаки отличия. От рождения и пожизненно.

- Говорят, признак счастья.

Васиф выдержал испытующий взгляд Мустафы.

- Счастье? Не знаю... Наверное, у каждого свое. Богатый дурак считает несчастным того, у кого нет собственной сберкнижки. Я знаю человека, который вот уже давно ищет черный кафель для своей ванной. Встретил недавно, смотрю, мрачный такой, злой... Спрашиваю: как жизнь? "А-а-а, какая там жизнь, говорит. - Черный кафель достать нельзя". - Васиф усмехнулся. - А недавно в степи биологов встретил. Жучка они там какого-то нашли, на таракана похожего. Веришь, как пьяные, от счастья вокруг него крутились... У каждого свое... Я вот, поверь, совсем не завистливый. А иногда вижу - молодые идут по улице. Ну совсем еще сопляки, а спорят о том, кто как защитился, в каком научно-исследовательском лучше работать. Обидно делается. Почему у меня не так все сложилось! Почему, когда мне было столько же, сколько им...

- Понимаю тебя. Только ты не поддавайся. Твой биолог с этим самым своим жучком... В общем, его счастье большое, настоящее оно. Потому что не для себя ищет. Для науки, для людей. А насчет черного кафеля... Это, извините, для собственной задницы только. Вон у Геринга, говорят, из золота ванная была, настоящего золота. А что из этого вышло, сам знаешь. Не поддавайся таким настроениям. Не верю я, что молодость твоя впустую прошла, не верю. Кандидатского звания нет у тебя? Зато другое есть. Ты сейчас крепко на земле стоишь. Всему цену знаешь. Знаешь, говорят, тот соловей хорошо летом поет, который однажды зимнюю стужу выстрадал. А насчет мальчишек удачливых... Ты помни, ты гордись, - они тебе, мне, нашему поколению обязаны своими успехами, званиями, самой жизнью своей. Ты помни.

- Да. Пожалуй... Но ты не думай, я не жалуюсь.

- Горит! - крикнул Мустафа и, соскочив с подоконника, схватил сковородку с дымящейся яичницей. - Куда ставить?

Васиф заметался, сбегал в комнату и, расстелив на сундуке газету, выхватил из рук приплясывающего Мустафы сковородку.

- Прошу!..

Он поставил на сундук бутылку коньяка, шлепнул по полу рукой и первый сел прямо на паркет, скрестив ноги.

13

От Рамзи письмо. Пакиза сразу узнала его мелкий, убористый почерк.

Нетерпеливо надорвала конверт, прочла первую строку, нахмурилась.

"Дорогая..."

Никогда при встречах не называл ее так Рамзи, не смел.

"Дорогая!

Я долго колебался, прежде чем написать тебе все это. Но не хочу, чтоб между нами стояла чья-то злая воля. Вот уже пятый день живу совершенно потерянный, все валится из рук.

Дело в том, что до меня дошли слухи, будто в тот раз в поезде ты познакомилась с какой-то темной личностью. Я все ломаю себе голову: не тот ли это угрюмый мужчина, что ехал с тобой в одном купе из Москвы? И как будто ты и он... В общем, ты встречаешься с ним.

Я, может быть, не имею права подозревать тебя, тем более упрекать, но пойми, как мне больно. Не верю, не хочу верить! Ты добрая, ты, наверное, как всегда, пожалела человека, помогаешь ему устроиться, возишься с ним. Ты же такая отзывчивая - когда берешься за что-нибудь, ничего вокруг не замечаешь. Если это так - я могу понять. Но неужели ты можешь быть близкой с таким человеком, полюбить его?

Ты вправе спросить - что заставляет меня писать это письмо и какое мне дело до твоих знакомств? Я давно хотел сказать тебе все, но ты привыкла видеть во мне просто товарища, однокурсника. Даже тогда, когда я начинал говорить тебе о своем чувстве, ты все превращала в шутку, смеялась. Когда я думаю об этом, мне начинает казаться, что ты делала это умышленно, воздвигая между нами непреодолимую, как китайская стена, преграду. И у меня не хватало смелости признаться тебе... Я люблю тебя, люблю как сумасшедший! Какие муки испытывал я всегда рядом с тобой! Мне трудно объяснить. Открой однотомник Гёте, найди в дневнике Вертера запись за 30 октября. И ты поймешь.

Теперь ты знаешь все. Выезжаю 24 октября, поезд девятнадцатый, вагон восьмой. Если ты придешь встретить меня, это будет самый счастливый день в моей жизни. А если не придешь... меня ждет участь Вертера. Помнишь, мы с тобой читали Гёте? Не отнимай у меня надежды, Пакиза!

Не могу без тебя.

Твой Рамзи".

Пакиза скомкала письмо, задумалась. Вертер... Господи, при чем тут Вертер? И все-таки любопытство взяло верх. Она разыскала на книжной полке знакомый зеленый томик, открыла запись, помеченную 30 октября... "Сто раз был я готов броситься ей на шею. Один бог ведает, легко ли видеть, как перед глазами мелькает столько прелестей, и не иметь права обнять ее. Ведь человек по природе своей захватчик! Хватают же дети всё, что им вздумается! А я?"

С недоумением перечитала Пакиза стенания страдающего Вертера. Неужели Рамзи надеялся разжалобить ее?

"А если не придешь..."

Пойду. Встречу и скажу... Что она ему скажет? Он поймет эту встречу, как желанный ответ. Что она сумеет объяснить ему в толчее вокзала? Ах, как нехорошо все сложилось. Так все было спокойно. Разве она дала повод Рамзи надеяться на что-то большее, чем дружба? Рамзи всегда такой почтительный, такой добрый товарищ. Ей многое нравилось в нем - подтянутость, элегантность и с каким почтением относился он к старшим. Кажется, нет человека, кто бы, зная Рамзи, не восторгался его сдержанностью, внутренней культурой. Ему предсказывали большое будущее. А какой остроумный собеседник! Да, с ним было интересно. Правда, кое-что не нравилось ей в Рамзи. Уж очень... он старался быть хорошим для всех. И, случалось, там, где надо было спорить, отстаивать свое, он соглашался. Соглашался даже вопреки своим убеждениям. Пакиза несколько раз прямо говорила ему об этом. Горячилась, спорила. Ну зачем тебе быть со всеми хорошим? Такую обтекаемость нельзя уважать. У искреннего, прямого человека должны быть и друзья и враги. А он так старался... Несколько раз она ловила его на лицемерии. Думал про человека плохо, а встретившись с ним, почтительно справлялся о здоровье, об успехах, предлагал свои услуги. "Зачем ты так, Рамзи?"

Он всегда в таких случаях отшучивался. А однажды сказал, что она, Пакиза, жизни не знает. Что ладить со всеми спокойней, меньше хлопот. А какой он на самом деле - это, мол, людям безразлично. "Мне не безразлично!" - вырвалось тогда у Пакизы. Он как-то притих и, провожая домой, пытался поцеловать ее. Как она тогда рассердилась!

Когда они кончили институт, Пакиза однажды спросила:

- А если тебя заберут в армию?..

Рамзи рассмеялся.

- Во-первых, не возьмут. У нас же есть военная кафедра при институте. А если даже... Нет, ни за что не пойду.

- А Рустам пошел, - напомнила Пакиза о товарище из педагогического института.

- Ну и растяпа, - отрезал Рамзи. - Ради чего, скажи, терять два-три года? Шагать строем, спать в казарме. Бррр... - Он затряс головой. Человек, знающий толк в жизни, за это время может кончить аспирантуру, получить ученую степень.

А через несколько дней он выступал на митинге, посвященном Дню Победы. Она сидела в зале и не верила своим ушам, - так пламенно, так искренне говорил Рамзи о готовности, если надо будет, грудью защитить Родину.

Вот тогда впервые задумалась Пакиза. Кто он, Рамзи? Неустоявшийся, легкомысленный парень или...

Нет, нет, он совсем не Вертер. Как расчетливо, еще на третьем курсе, запланировал он поступление в аспирантуру. И всего достигал он с завидной легкостью. Он и тему диссертации выбрал бесспорную, гладкую, не требующую сил на практическое внедрение. А Васиф...

Жизнь швыряла его на самые трудные испытания - фронт, плен... И друзья отвернулись. Смерть матери. Возвращение. И снова борьба. Борьба за доверие, за свое законное место под солнцем. Другой бы, кажется, не выдержал, озлобился. Откуда столько душевных сил в этом скромном, до смешного стеснительном человеке? Откуда?

Да разве только в этом дело?

Отец Рамзи - известный в республике ученый. Все родственники на ответственных должностях. Удобная, комфортабельная квартира в центре города. Рамзи представления не имел о том, что старые туфли можно отдать в починку. Он просто выбрасывал их. Рамзи с детства идет ровным путем, протоптанным старшими.

Васиф начинает все сначала в тридцать семь лет. Рамзи не понять этого. В его глазах Васиф всегда будет неудачником. Что же связывало до сих пор Пакизу с Рамзи? Красота? Да, красив, подруги не раз с завистью говорили ей об этом. Его почтительность, внешний лоск? Странно... Она все же понимала, видела в нем и такое, что было скрыто от других. Впрочем, надо отдать ему должное - с ней он всегда был предельно искренним. А разве ей не нравилась легкость, с которой он добивался всего? Его постоянная готовность выполнить любое ее желание. И - что скрывать? - возможность выполнить. Однажды она полушутя пожаловалась: как жаль, что день ее рождения весной... Хорошо бы хоть в этот день полакомиться апельсинами. И в день ее рождения, - а в их доме всегда очень скромно отмечались семейные торжества, - неизвестный человек доставил к столу корзину с апельсинами. Как это ему удалось? Потом Рамзи признался, что достал "по знакомству".

И ей, дурехе, все это нравилось.

Нравилось, что девушки и женщины с завистью глядят им вслед, когда они идут с Рамзи рядом.

Почему же так скверно на душе сейчас?

Откуда пришло такое чувство, будто она уже тем виновата перед Васифом, что сидит и читает это письмо?

"Молчун" - так еще недавно звали Васифа на промысле.

Дорогой мой молчун. В молчании твоем больше доброты, чем в тысяче ласковых слов Рамзи. Рамзи красив и элегантен, а ты носишь простоватые ситцевые сорочки в полосочку и размахиваешь руками, когда волнуешься. Ты в автобусе умудрился дважды наступить мне на ногу и от первой главы моей диссертационной работы не оставил камня на камне. Как говорит про тебя друг твой Акоп, "характер совсем не халва".

А мне хорошо с тобой. Мне кажется, я знаю тебя давно-давно...

Пакиза порылась в сумке, достала блокнот и, не раздумывая, написала на вырванной страничке:

"Рамзи!

Я думаю, если бы Вертер обладал твоим благоразумием, Гёте пришлось бы трудно со своим героем... Я действительно работаю и часто вижусь с "темной личностью". Понимаю, что в твоих глазах моя репутация пошатнулась. И поэтому избавлю тебя от необходимости что-то выяснять и объясняться. Мне бы не хотелось. Не жди меня. Мы больше не можем встречаться.

Пакиза".

Она перечла записку. Постаралась прочесть ее глазами Рамзи. Нет, так нельзя. За что? Каким бы он ни был, он любит ее, страдает, надеется. А вдруг действительно она не знает, на что способен в отчаянии этот ровный, привыкший к легким победам человек? Нет, нельзя так. К чему лгать, не встреть она Васифа, не переросла бы ее привычка в более сильное чувство?

Что делать?

Пакиза походила по комнате, заглянула в комнату матери, - та спала, как всегда, почти сидя. Нет, маме сейчас ничего не объяснишь. Она остановилась у книжной полки, рассеянно полистала томик Гёте и, вздохнув, вложила туда оба письма - Рамзи и свое.

Потом... Потом...

Вот уже второй месяц ездит на практику Пакиза в Кюровдаг, возвращается домой только на воскресенье. Похудела - юбки висят, золотистый загар оттенил голубизну белков, нежный румянец неузнаваемо преобразил ее. Она стала подолгу задерживаться перед зеркалом, придирчиво перебирая платья.

- Удивительно, - заметила как-то Наджиба. - Я так боялась, что ты подурнеешь там в степи, среди своих буровых. Женское ли дело... А ты похорошела, девочка. Молоко там свежее. Это, скорее всего, от молока.

Пакиза помалкивала, теперь она избегала длинных разговоров с матерью, не спорила с сестрами. А глаза ее, подведенные усталостью, светились, излучая тепло, подолгу задерживались на предметах, незнакомых лицах, облаках. И, кажется, ничего не замечали дома - ни новых занавесок на окнах, ни любимых, испеченных мамой сластей, ни двусмысленных намеков сестер. Какие-то странные, устремленные внутрь себя глаза.

Отрешенность дочери обижала Наджибу. Но Пакиза и этого не замечала.

Вчера Васиф сказал, провожая ее из Али-Байрамлов:

- Буду в Москве, обязательно разыщу ту кассиршу, что выдала мне билет в одно купе с тобой. Счастье мне она подарила. Вот нашел тебя, и все узлы распутались. Иногда кажется, что все это снится... Ты не уйдешь, не исчезнешь?

И, словно боясь потерять ее, он крепче сжал ее пальцы.

А сегодня сестра Перване заметила с гримаской:

- Думаешь, никто не знает ничего? Слепые, глухие? Не понимаю только, что ты нашла в нем хорошего. Он ведь, говорят, намного старше тебя. Виски седые...

Пакиза обернулась к сестре:

- Седые, говоришь? Но это так красиво!

- Сумасшедшая! Если бы у него были косые глаза, ты бы и это нашла красивым! Не понимаю.

- Ты не поймешь, Перване, - уже спокойно ответила Пакиза. - И... не трогай этого.

Перване с нескрываемым удивлением наблюдала за сестрой. Эта тихоня Пакиза, которая ей, Перване, никогда ни в чем не возражала, сейчас готова была защищать свою радость, и даже попытка проникнуть в мир ее чувств вызывала в ней какую-то непривычную решимость.

"Не трогай этого..."

Странный разговор произошел на днях между Пакизой и профессором института нефти, официальным ее руководителем. Пакиза пришла к нему за консультацией с последними анализами кюровдагской нефти. Поговорили интересно, с толком, и, поблагодарив профессора, Пакиза собрала свои записи. Уже в дверях услышала, как он неуверенно произнес ее имя:

- Пакиза!

Она вернулась. Профессор насупил брови, приглаживая воображаемые волосы. Он был застенчив, этот человек, жил только своей наукой, лабораторией, и всякое столкновение с тем, что не имело отношения к его работе, делало его немного раздраженным и вместе с тем беспомощным.

- Пакиза, я хочу... Я должен кое-что сказать тебе. Может быть, это не совсем удобно, но я...

Он запутался, захлопнул журнал и неизвестно для чего надел очки.

- Пожалуйста, профессор.

Она стояла перед ним, как школьница, мысленно отмечая несвежие манжеты сорочки, неумело завязанный галстук. Он был одинок, нетребователен ко всему, что касалось быта, и, случалось, они, его лаборантки, потихоньку чистили ему пиджак, пришивали оторвавшиеся на пальто пуговицы. Он никогда не замечал этого...

- Я слушаю, профессор.

- Короче говоря, извини меня за вторжение э... э... в сферу, так сказать, личного. Ты имеешь право и не слушать меня. Это, так сказать, в функции руководителя... э... э... не входит.

Наверное, ест только всухомятку и запивает крепким чаем, - думала Пакиза, рассеянно прислушиваясь к его длинному вступлению.

- Я слушаю вас, профессор.

- "Слушаю... Слушаю". - Он вскочил со стула. - Ничего ты не слышишь! Короче говоря, если ты хочешь знать мое мнение о э... э... Рамзи, то я весьма отличаю этого молодого человека. Я, как и все здесь наши, за э... э... вашу дружбу. Но он очень в последнее время переменился. Коэффициент полезного действия сведен к нулю. И я лично, если это может чему-то помочь, готов вас даже э... э... попросить...

Пакиза вспыхнула, не нашлась что ответить, настолько это было неожиданным. Кто бы мог подумать - профессор, который никогда не вмешивался ни во что, кроме научной работы, дает советы, от которых ему самому до крайности неловко.

- Простите, профессор. Я ничего плохого не могу сказать о Рамзи. Но... ваши слова, - Пакиза совсем запуталась. - Но... Я ничего не могу, и вы тоже...

В это время вошел один из аспирантов с нарядом на новое оборудование.

- До свидания, профессор, - пролепетала Пакиза и покинула кабинет.

Уважаемый профессор, ее руководитель!.. Что он знает об ее отношениях с Рамзи? Неужели сам Рамзи навязал ему это неприятное посредничество? Не может быть... А может, отец Рамзи? У него большие связи. Куча родственников, и все на ответственных постах. Многочисленные сваты атакуют мать, в доме не переводятся случайные гости, дальние знакомые, которые раньше и адреса их не знали. И все взахлеб расхваливают Рамзи. Наверное, поэтому такой нервной стала мама. А Васиф? Ни родственников, ни сватов, ни ходатаев. Только бы Васиф не узнал об этой возне вокруг нее.

Вчера забежала Фатьма - сестра Рамзи, когда-то они дружили с Пакизой и теперь встретились, как две девчонки, - расцеловались, закружились, взявшись за руки. Говорили обо всем, торопливо выкладывая друг другу новости. Пакиза о своем Кюровдаге, Фатьма о новой квартире, о семье.

- Ты не думаешь возвращаться на работу? - спросила Пакиза.

- Конечно! Вот только кончу кормить ребенка и вернусь на промысел.

- Удивительно! - всплеснула руками Пакиза. - Ты уже мать! Счастлива?

- Ну, что хорошего? - капризно проговорила Фатьма. - Я ведь сейчас просто жена. И у тебя это не за горой, правда? - Она прильнула к Пакизе, и так, обнявшись, они пошли на кухню готовить чай. - У тебя тоже все будет. И даже больше, чем у меня. Мне ведь никогда уже не догнать - ты кончаешь аспирантуру, я стираю пеленки, вожусь с малышом. У тебя будущее, имя в науке, положение. Не мужа, а твое собственное. Я даже, знаешь, завидую тебе немножко.

- Ну, что ты! - Пакиза даже руками замахала. - Какое имя, какое положение?! Иногда думаю - поторопилась с аспирантурой. Надо было на промысле поработать рядовым оператором, чтоб не краснеть сейчас со всеми своими умными докладами, рефератами... И, потом, разве я одна? С нашего факультета многие в аспирантуре.

- Да, знаю. - Фатьма порылась в шкафчике, разыскала кулечек с изюмом. Наджиба всегда прятала его от сластен. - А Рамзи уже на днях защищает.

Пакиза улыбнулась. "Вот с этого, моя милая, тебе и хотелось начать разговор. Ради этого ты только и пришла". Фатьма протолкнула в губы Пакизе сухую сладкую виноградину, кокетливо заглянула в глаза подруге.

- Все хорошо. Но мой брат несчастен.

- Почему?

- Ну, перестань притворяться. Разве не лучше меня ты знаешь об этом?

Действительно, они с Фатьмой слишком хорошо знали друг друга, играть не имело смысла.

- Если бы ты знала, сколько невест ему предлагали!

- Смешно, - фыркнула Пакиза. - Зачем предлагать? Как новый костюм. Как обои в квартиру...

- Не смейся, - мягко остановила ее Фатьма. - Да, предлагали. Чтоб тебя забыл.

- Вон как...

- Да, так. Скорее охладишь осколок солнца или растопишь Северный Ледовитый океан, чем вырвешь тебя из сердца Рамзи. Я не знала, что ты такая холодная, Пакиза, - почти жалобно закончила Фатьма. Она даже не притронулась к чашечке с чаем, а ведь сама попросила Пакизу заварить свежий.

- А ты... ты сама какая? - строго спросила Пакиза.

- Я? - Фатьма похлопала круглыми, как у совенка, глазами.

- Хорошо. Давай поговорим откровенно, Фатьма. Ты не посторонняя для меня. Можем мы говорить прямо?

Фатьма как-то подобралась, насторожилась.

- Только не обижайся, Фатьма, я не хочу тебе делать больно. Но ответь мне - счастлива ли ты? Серьезно ответь, без шуток. Ну хорошо, молчи. Я сама знаю. Помнишь, как твой муж преследовал тебя, сватов засылал, подстерегал тебя около института? Ты и слушать не хотела. Ты сердилась, убегала ко мне, пряталась здесь. И говорила, что тебе все это противно, что хочешь сама найти, полюбить такого... Ну, совсем близкого тебе, родного человека. А этот настойчивый жених - чужой тебе... "Не мой человек, - говорила ты. - Сердцу не прикажешь". Помнишь? А потом тебя начали уговаривать и твои родители. И ты постепенно сдавалась. Тебя завоевали подарками и лаской, уговорами и обещаниями. А сейчас... Ведь ты страдаешь сейчас. Я видела однажды вас вдвоем...

Фатьма уронила голову на руки, всхлипнула и заплакала тоненько, как обиженная девчонка.

- Прости меня, я не хотела... Я верю, ты хочешь видеть брата счастливым. Я тоже. Мы с Рамзи так долго дружили. И за все эти годы он ничем не обидел меня. Нет, ничем. Но мы разные, понимаешь, разные. Иногда и близнецы бывают разными. Неужели ты хочешь, чтоб я была несчастна? Ты знаешь - я всегда рада тебе. Что бы ты ни попросила, все сделаю. Вот скажи, чтоб сходила в Али-Байрамлы пешком, пойду, но...

Фатьма закрыла ей рот своей ладонью.

- Хватит. Не надо. Мне пора.

Они обнялись, постояли молча.

После этого объяснения Пакизе как-то легче стало. Последняя сваха, подумала она о неожиданном визите Фатьмы. Теперь поймут, отстанут наконец.

Но через несколько дней она получила письмо от женщины, которая предпочла скрыть свое имя.

"Я хочу, чтоб ты знала, что сердце Васифа принадлежит мне. Гыздаг свидетель нашего счастья, нашей любви. Я понимаю, что тебе нелегко будет отказаться от Васифа и он, может быть, не сразу найдет в себе смелость сказать тебе правду. Не будь эгоисткой, не становись на нашем пути. Ты не глупая девушка, если есть у тебя гордость, сама ускоришь конец".

Каждое слово било по сердцу, окатывало то холодом, то жаром. Кто? Как сказать Васифу? Нет, нет, лучше не говорить. Если в этом клочке бумаги есть хоть капля правды... Если чувство любви двигало рукой автора, любви, за которую стоит бороться, к чему скрывать свое имя? Страх? Кокетливое желание остаться загадочной незнакомкой? При чем тут Гыздаг? Безлюдная, бесплодная степь, куда совсем недавно отправились первые разведчики нефти...

Какая мерзость! Нет, нет, нельзя позволить сомнениям отравить радость. Скорей на промысел! Она должна увидеть глаза Васифа, услышать его голос. Станет спокойней, чище.

На следующий день она приехала на промысел первым автобусом. Пришла на участок, о чем-то незначительном поговорила с ремонтниками. Васифа нигде не было, словно в воду канул. Странно, обычно он появляется на промысле чуть ли не с восходом солнца, Может быть, ушел на Гыздаг? Что-то больно шевельнулось в сердце. Что ж... Интересно и ей посмотреть на причудливый уголок природы, "свидетель любви". Может быть, действительно живописное место. А вдруг... Васиф там не один?

Нет, лучше не ходить, лучше подождать. Еще не хватало - бегать за ним, искать где-то в степи. Но ноги ее невольно свернули на узкую протоптанную тропинку, что, петляя, уходила все дальше от дороги.

...Низко стелется туман над стылой землей. Не поют кузнечики, не шелохнется набрякшая от сырости трава. Солнце то выглянет в просвете туч, заиграет светлыми бликами на холмах, то скроется за серой завесой.

Все быстрее, быстрее идет Пакиза, встречный ветерок теребит за спиной концы шелкового шарфа, мокрая трава хлещет по ногам.

Наверное, так же бежала девушка из легенды, рассказанной Васифом, смелая, чистая. Расступалась трава, ветер крылатым сделал бег ее, скалистые выступы гор, как загнанного джейрана, бережно принимали ее легкое стремительное тело...

Бежит Пакиза, не замечая встречных колхозников, что провожают ее удивленными взглядами, - какое несчастье гонит в степь эту городскую женщину на высоких каблуках?

Ревность... "Пережитком прошлого" называла я, глупая, наивная девчонка, эту дикую муку. Смеялась в душе над Васифом, когда он рассказывал о том, что пережил на автобусной остановке. Глупая, глупая. Если кто-нибудь из близких увидел бы тебя сейчас, обезумевшую от обиды, ревности, любви... Да, да, любви! Тебя, которую считают сдержанной, холодноватой. "В сердце твое не достучишься", - говорит Сейяра, когда сердится. Сердце мое... Почему так больно ему, как будто кто-то взял в руки мое сердце и стиснул в ладонях.

...Когда она добежала до подножия Гыздага, небо потемнело. Четким конусом вздымалась вершина еще живого вулкана. Ни человека, ни дерева средь клочьев застывшей лавы.

Пакиза огляделась. Так вот оно, пристанище любви таинственной соперницы. Каменный хаос, безжизненность пустыни. Если сам шейтан выйдет к ней из-за острого выступа, она не удивится. Где же Васиф? А вдруг они вместе там, на самой вершине, где курится дымок?

Какая-то дикая упрямая сила погнала ее дальше вверх, по мертвым смолистым склонам. Уже у самой вершины ноги ее провалились вдруг в топкое месиво. Почувствовав, что уходит вниз вместе с медленно сползающим выступом, Пакиза закричала, объятая ужасом:

- Помо-оо-гите-е!

- Э-э-э, - глухо вздохнула гора и поддержала девушку одним из своих каменных зубьев.

С трудом отыскала растерзанные, забитые грязью туфли. Втиснула ноги, и ступни крепко вклеились в вонючую клейкую жижу. "Что я кричу? Кого зову? Кто поможет в этой страшной пустоте? Но теперь я не отступлю, все равно не отступлю. Я должна... До самого верха, хотя бы мне пришлось никогда не выбраться из этого ада. Дойду, сумею - все будет хорошо..."

Она уже не сознавала нелепости своего поступка. Стыд и отчаяние гнали все выше и выше, и чем тяжелей идти к вершине, тем яростней цеплялась она сбитыми пальцами за причудливые зубья застывшей лавы, куст колючки. Давно, еще на студенческой практике, она лазила сюда с ребятами, самолюбиво доказывая им свое презрение к трудностям выбранной профессии. Ну, а сейчас кому и что она доказала, вскарабкавшись к краю кратера?

Тяжело, как больная старуха, дышала гора. Кажется, черная пена застыла над краем ее беззубого, широко открытого рта. Как окаменевшие чудовища, дремлют по склонам обугленные глыбы.

Наверно, таким видится верующим преддверие ада. Пакиза на секунду представила себе влюбленных здесь, среди мрачного хаоса, и рассмеялась горько, сквозь слезы.

Ну вот, доказала, дуреха, прошла, можно сказать, по следам мифической красавицы, и легенда, похожая на тысячи других, потеряла свою пленительную тайну. Не было прекрасной девушки, не было ханского сына. Была сказка, придуманная людьми, страстная мечта о красоте, о любви, о возмездии за творимое зло.

Пакиза успокоилась. Каждая мышца дрожала от напряжения и усталости, усилием воли она заставила себя подняться на ноги и пошла вниз. У подножия горы она еще поплутала в поисках лужицы или травы. Ничего кругом, одни камни да кочки. Сухим стеблем колючки почистила туфли, соскребла грязь с рваных чулок, потуже стянула концы платка и поплелась по едва различимой в сумерках тропе. Вдали у развилки дороги мигнул огонек. Не поймешь, то ли пастушья хибарка, то ли вагон-времянка "дорожников". "Все равно. Спросят, скажу заблудилась".

Она зашагала быстрее, чувствуя, как все тревоги дня уступают усталости, единственному желанию лечь, вытянуться... И хотя бы глоток воды, один-единственный глоток воды.

14

Закапризничала восьмая буровая. Вместо нефти неожиданно хлынула вода. И Васиф, как всегда, с головой ушел в поиск. Пуск восьмой обошелся дорого. Через некоторое время пришлось простреливать эксплуатационные трубы. Может, что-то недоглядели при этом? Нет, он сам лично контролировал весь процесс. Но почему тогда ритмично работают другие скважины этого уровня?

Стоя в стороне, Пакиза внимательно наблюдала за Васифом, злилась на себя за вновь всколыхнувшиеся подозрения. Неужели он не чувствует, как мне тяжело? Занят, целиком поглотила его эта скважина. Если бы он знал об анонимке, о моем "альпинистском марше" на вершину Гыздага... Нет, об этом нельзя рассказать даже самому близкому человеку, - не поймет. Но почему это гнусное письмо жжет руки даже сквозь, кожу сумочки? Может быть, когда-нибудь она скажет Васифу... Только не сейчас.

Пакизе казалось, что он даже не замечает ее в такие вот беспокойные дни.

- Нет, нет, ты посмотри, попробуй, - говорил он Пакизе, подставив под конец трубы ладонь. - Холодная вода. - Она видела, как осторожно набрал он воду в рот. - И пресная. Если бы она шла с пласта, то была бы соленой и горячей. Значит, откуда-то извне просочилась. Откуда, а?

Не дожидаясь ее ответа, убежал к телефону. Вернулся несколько успокоенный, заметил ворчливо:

- Без году неделя буровой, а уже свои тайны.

- Да, Васиф. Наверное, нет в жизни ничего абсолютно ясного.

Васиф посмотрел ей в глаза, взял за руку и отвел в сторону.

- Расскажи про себя. Как дела? Как с работой? Я совсем измотался, только сейчас заметил: что-то у тебя случилось.

"Показать ему письмо? Может, узнает почерк, по стилю угадает, кто это, что за человек осмелился написать такое..." Она открыла было сумочку, но передумала. Схватила платочек, вытерла повлажневшие ладони.

- Товарищ геолог! Вам Амирзаде звонит! - крикнул из будки рабочий.

Васиф нахмурился.

- Насчет восьмой, наверное. Сейчас иду! А вечером, если ты свободна, давай сходим на Аджикабульское озеро, а? Я прошу тебя...

Пакиза кивнула.

Как хорошо, что она не сказала ему о письме.

- Я буду ждать тебя до вечера. Только жаль, почитать нечего. А свои дела я на сегодня кончила.

Васиф долго почему-то молчал, и Пакиза не знала, о чем он думает: о воде, что идет вместо нефти, об Амирзаде, который ждет у провода, или о встрече вечером?

- Я тебе дам почитать кое-что. Хочешь?

- Большая вещь?

- Большая. Правда, поместилась на странице...

- Это же на пару минут!

- Навряд ли. Тебе придется поразмыслить над этим письмом.

- Что? Ты тоже получил?

Из дверей будки снова окликнул его рабочий,

- Товарищ геолог! Ожидает Амирзаде!

Васиф пожал ей руку.

- Что ты, милая? Что получил? Откуда получил? Сам подписал. На, возьми. Вот только в месткоме не заверил... Ну... До вечера.

Он почти побежал к будке.

Пакиза тут же на ветру надорвала конверт, увидела первую строчку "Любимая!...", и умчалась в гостиницу. Она заперла дверь номера на задвижку, задернула портьеры, но и этого показалось ей мало. Скинула туфли, забралась с ногами на кровать и только тогда почувствовала себя один на один с письмом.

"Любимая!..

Не удивляйся и не смейся. Мне все время кажется, что не сказал тебе самого главного, очень важного. Но когда мы встречаемся, ничего у меня не выходит. Все слова, с которыми я иду к тебе навстречу, начинают казаться чужими, неточными, мелкими. А новых я не могу придумать. Я хочу, чтоб ты знала - нет такого дня, когда бы я мысленно не говорил с тобой. Не знаю, вспоминаешь ли ты меня там, у себя в Баку, но я не перестаю думать о тебе ни на минуту. Вижу тебя, слышу твой голос. И кажется, все могу преодолеть только бы знать, что всегда будешь рядом.

Тогда на автобусной остановке, когда я увидел тебя с Рамзи, все потеряло смысл. Оставался твой дом, твоя остановка, улица, по которой ты ходишь, и боль. Ты, наверное, видела приятные сны, а я все кружил и кружил у твоих ворот. Как я ненавидел себя за это, если б ты знала. Но приходил вечер, и я снова шел на это мучительное свидание с фонарем, автобусом, постовым милиционером.

Городом красавиц называют наш город, а для меня ты единственная в нем. Раньше, когда мне приходилось услышать, что человек потерял голову из-за любви, я смеялся, как смеюсь сейчас над болельщиками, которые рвут на себе волосы из-за поражения своей команды. Презирал самоубийц - дикой казалась мне такая любовь, не верил, что может быть кто-то дороже жизни.

Меня часто спрашивали товарищи - любил ли я кого-нибудь? Я старался отделаться шуткой: "А чем я хуже других. Было и у меня..." А на душе скверно становилось, Потому что на самом деле ничего у меня не было.

Несколько лет назад я примирился с мыслью, - ну что ж, не было и не будет. Поздно. Обошла меня любовь. Затянуло льдом какой-то родник в душе. И мерзлота эта, думалось, вечная. Твоя улыбка растопила лед. И теперь все грохочет, поет во мне, и время измеряется от встречи до встречи с тобой. Меня называли за глаза "молчуном". А сейчас я хочу говорить с тобой об этом бесконечно.

Только не умею. Поэтому пытаюсь хоть на бумаге рассказать тебе, хоть чужими словами выразить то, что творится в душе. Мне кажется, это про меня написал Физули:

От тюрьмы и цепей горя и страданий

был спасен я.

Вновь я узник, - подбородок, свет твоих кудрей

увидя.

Прости меня, дорогая, - никогда пятерок за сочинения не получал.

Твой Васиф"

Второй, третий, четвертый раз перечитывает Пакиза письмо. Как хмель, кружат голову слова. На воздух, к солнцу, к людям!

Выскочила в легком платье, пошла навстречу ветру, не различая улиц, тропинок, знакомых лиц. Рука крепко сжимала письмо, и казалось, не сердце ее стучит в груди, а слова любви, написанные на странице из вахтенного журнала, бьются горячо, неуемно в каждой клетке ее существа.

Наконец Васиф решился.

Сегодня он представит Пакизу тетке. Официально, как свою невесту. Зарифа-хала, наверное, и не подозревает, какую гостью ведет к ней Васиф. Может, надо было предупредить заранее?! Но они с Пакизой решили, что так будет лучше: от лишних хлопот и расходов избавят не совсем здоровую женщину, и уж очень не хотелось торжественных встреч "за круглым столом", куда обязательно собрались бы не только близкие, но и просто любители поглазеть, посудачить о невесте.

Однако уже в автобусе Васиф признался Пакизе в том, что есть у него дело не менее важное, чем визит к Зарифе-хала.

- Тебе надо зайти куда-нибудь... одному?

- Нет, нет, что ты?! Лучше вместе. Помнишь, я тебе говорил - у меня в Маркове друг остался, хороший такой пацан. Ему двадцатого ноября: семь лет исполнится. Я обещал его поздравить.

- Но до двадцатого еще десять дней!

- Вот и хорошо! С гарантией будет, без опоздания дойдет подарок. Если сегодня не сделаю, завтра на работу, закручусь опять. А мальчишке знаешь какая будет радость! Не поздравить в срок - Сережка подумает, что обманул. Перед взрослым еще как-то можно оправдаться, а... дети честнее, они не прощают обмана.

- Знаю, знаю. Как говорил Молла Насреддин, у мужчины должно быть одно слово.

Васиф растерянно умолк. Пакиза могла вспомнить любую притчу Насреддина, но почему с ее уст сорвалась именно эта? Из кожи вон тогда лез, чтоб только показаться остроумным перед пустой бабенкой. Растаял, раскис от круглых колен Рубабы... Если бы только Пакиза знала! Какая благословенная сила вырвала его тогда из горячих объятий опытной женщины...

- Я тебя обидела? - встрепенулась Пакиза, заглядывая ему в лицо.

- Что ты! Что ты!

- Но ты так... Ты такой вспыльчивый, что я иногда шучу и боюсь...

- Пустяки! Новые туфли. Терпеть не могу новую обувь - как огнем жжет. Но где же мы поищем подарок Сережке?

- Если это так важно, перевернем все магазины города!

- А ты не шути. Вот отец мой понимал это... Я тебе не рассказывал? Он однажды пообещал сынишке друга "Хоп-хоп наме" Сабира. Мальчик от взрослых слышал об этой книге. Даже деньги на нее в копилку откладывал. Отец обещал ему. Но сколько ни искал в магазинах, у знакомых, - нет, и все. Хоть на глаза пацану не показывайся! "Лучше бы мой язык отсох, чем так обмануть ребенка!" - волновался отец. До того дошло, что пришлось ему ехать в Балаханы, где Сабир тогда учителем работал. Сабир сразу понял. Свою собственную книгу, единственный экземпляр отдал. Сейчас я примерно в таком же положении.

- Да что ты меня агитируешь? Что за привычка? Чуть что, начинаешь так долго уговаривать меня, как будто я всеми силами мешаю тебе быть добрым и чутким... Смешной ты, Васиф!

- А-а-а, критикуешь? Тебе мой характер не нравится?

- Ой! Чуть не проехали. Нам здесь выходить - универмаг. - Они с трудом протиснулись к выходу. По дороге к "Детскому миру" Пакиза заботливо спросила Васифа:

- Как ноги? Терпимо?

- Какие ноги? - Он оторопело посмотрел на нее.

- Туфли не жмут? Господи, излечи Васифа от раннего склероза.

- А, туфли... Ничего. Терпимо. Гораздо легче. Десятки игрушек перебрали они у прилавка, но так ничего и не выбрали.

- Да что вы ищете, гражданка? - раздраженно фыркнула продавщица. Сколько лет вашему ребенку?

- Семь, уже семь нашему сыну, - солидно ответил Васиф и сжал локоть смутившейся Пакизы.

- В самом деле, Васиф, что мы ищем? Похоже, что сами не знаем. Так давно ушло детство...

- Я знаю. Я хочу, чтобы мальчишка увидел хоть кусочек Азербайджана, понимаешь? Не просто заводную машину или конструктор...

- Ну, тогда положись на меня. Поедем на Монтино. Там в магазине я видела одну вещь...

В книжном магазине Пакиза придирчиво перебрала книги на полках, пока не нашла отлично иллюстрированный фотоальбом со снимками бакинской бухты, бульвара, старой крепости.

- Нефтяные Камни есть?

- Есть, есть. Такой альбом не стыдно и королеве английской подарить. А всяких плюшевых медвежат, надувных собачек и конструкторов ему и там хватит. Но это еще не все. Здесь близко базар...

Когда Пакиза увлекалась чем-нибудь, в ней закипала энергия, достаточная на троих. Васиф едва успевал за её быстрыми шагами. Недалеко от базара путь им преградил худощавый майор милиции.

- Пароль? - сурово произнес он над ухом Васифа.

- Аморе!

Они посмеялись, похлопали друг друга по плечам и разошлись.

- Что за конспирация, Васиф? Совсем как на римском карнавале. Ам-о-оре! А ну сейчас же объясни, что за "аморе" вас связывает?

- Связывает, крепко связывает, Пакиза. Мы вместе в партизанском отряде воевали. Вот иногда в шутку приветствуем друг друга таким паролем. Ты не расслышала, каким словом он отозвался на пароль?

- Нет, как ни старалась.

- Он ответил "дузлюк" - верность. Любовь от верности неотделима. Там, вдали от родины, нам очень важно было помнить об этом.

- Это была шутка.

- Да какая там шутка... Майор этот такие сюрпризы фашистам устраивал. Он был близким другом Героя Советского Союза Мехти Гусейнзаде. Кличка у него была "Иван-руски". Отчаянного мужества человек.

Голая, низко протянувшаяся ветка зацепила пышную прическу Пакизы. Девушка остановилась, освобождая прядь волос.

- Вот видишь, сама природа бывает жестоко несправедлива. Одному дает щедро, другого лишает последнего....

- Ты чему-то завидуешь?

- Еще бы! Ты из своих волос делаешь такую прическу... Целая папаха на голове! Если бы ты была с нами там, в горах Италии, мы бы прятали в твоих волосах важные документы. Или даже гранату. А у меня...

Он пригладил обильно тронутые сединой редкие волосы.

Пакиза даже не улыбнулась шутке, шла рядом сосредоточенная, притихшая.

- Васиф, почему ты никогда не рассказываешь мне о себе? Пусть у тебя нет наград, но не может же быть, чтоб ты...

- Ты ждешь рассказа о подвигах? - Васиф усмехнулся. - Я сражался, как все рядовые солдаты. И... пусть это не разочарует тебя. - Васиф остановился, отпустил руку Пакизы. - Одно могу сказать. Зато, как воевал, не стыдно в глаза людям смотреть. А то, что в плену был... Что ж... Можно сказать, неживого взяли. Контузило меня в Крыму здорово. Когда нервничаю, и сейчас заикаюсь. Гудит в ушах. Но мы и там, в концлагере, делали все, чтоб оставаться людьми, как нас ни старались превратить в скотов...

Пакиза не рада была, что начала этот разговор, заметила, как дернулась, запрыгала бровь у Васифа. Вздохнула притворно, замедлила шаг.

- Слушай, а там, в партизанском отряде, ты и этот твой майор милиции не влюбились в каких-нибудь итальянок? Уж очень у вас пароль подозрительный "аморе"...

Васиф оторопело посмотрел на Пакизу, рассмеялся. Бровь его перестала дергаться.

- Ну как же, как же! Мы только и делали, что влюблялись, серенады пели под сопровождение... автоматных очередей. Ревнуешь? - Он схватил ее руки в свои, заглянул в глаза. - Ревнуешь?

Пакиза, не ответив, взяла его под руку. Забыв о том, что несколько минут назад волновало его, Васиф смотрел на нее удивленно и нежно.

На базаре Пакиза выбрала ароматную золотистую айву, гранаты, сушеные персики, начиненные орехами, семена астр, георгинов.

- Ты говорил, старик Марков любит в саду с цветами возиться... Ему будет приятно, правда?

- Родная, - шепнул ей Васиф, - неужели не догадываешься, что приятней всего мне. Разве я сам сумел бы так умно все организовать?

На обратном пути едва втиснулись в автобус с пакетами и кульками, еще и ящик для посылки пришлось прихватить. Пока Наджиба-хала с Пакизой укладывали гостинцы, Васиф успел написать коротенькое письмо.

"Дорогой Василий Матвеевич! Прими этот скромный дар, хоть понемногу от того, что родит наша солнечная земля. Прими, как частицу моего тепла, которое помогли вы мне сохранить в морозной Сибири. Капроновая рыба и альбом - это Сергею. Поздравляю его с днем рождения, крепко целую. Привет Наталье, Андрею,

Ваш Васиф".

На почту они почти бежали, до закрытия оставались считанные минуты. Только положив в карман квитанцию, Васиф облегченно вздохнул.

- Чему ты улыбаешься? - спросила Пакиза, когда они вышли на улицу. Гора с плеч, да?

- Увидел вдруг глазенки мальчишки... Как он посылку нашу будет ворошить, радоваться, что я слово свое сдержал! Все-таки молодец я, как ты думаешь? Обещал - сделал!

- Ты просто хвастун!

- Ах так? Ну пусть нас рассудит Зарифа-хала. Что ты остановилась? Идем, идем. Заждалась уже тетя, поди.

- Ой, а вдруг я ей не понравлюсь, Васиф? - уже у подъезда заволновалась Пакиза.

- Конечно, не понравишься. Она скажет: зачем тебе, такому бродяге, такая красавица? - сурово отозвался он. - Красивая жена в доме - как запертый в бутылку джинн. Недоглядишь - беда.

В темноте он разыскал ее замерзшую руку и тихонько втиснул в свой карман.

15

Сейяра в душе всегда считала себя удачливой... Часто, поучая младших, еще не замужних приятельниц, говорила: "Главное - хорошо знать, чего хочешь..."

И хоть слыла дерзкой, кокетливой девушкой, разве не о хорошем муже, о детях думала она, нетерпеливо заглядывая в будущее. Наджаф, правда, немного суховат, ей хотелось бы чуть больше ласковости в отношении мужа к ней, но грех жаловаться. Человек он надежный, не пьющий, авторитет его как хирурга растет с каждым годом. Мальчики хорошо учатся. Слава аллаху, в их доме всегда есть чем встретить гостей. Да и она, Сейяра, сама неплохо получает, заведуя аптекой.

Сейяра пополнела, но это даже как-то шло ей, придавая степенность, величавость некогда смешливому, лукавому ее облику.

Не осталось и следа от капризной, своенравной девушки. Здесь, на работе, особенно ценили ее отзывчивое внимание к людям. Когда у окошечка дежурного фармацевта возникал конфликт, она не спеша выходила к недовольному покупателю, не повышая голоса, вежливо осведомлялась о причине шума. И самые, казалось бы, несдержанные, нервные люди стихали перед ее спокойно-вежливой улыбкой, негромким, властным голосом.

Но однажды выдержка изменила ей.

Вот как это случилось. Небритый нервный мужчина потребовал жалобную книгу только потому, что провизор предложил ему заменить в рецепте отсутствующий медикамент равноценным по действию, но новым, непривычным для старого астматика. Сейяра, подойдя к очереди у окошечка, долго, терпеливо объясняла ему эффективность нового средства. Брызгая слюной, задыхаясь, старик грубо разносил врачей, очередь, аптеку. Сейяра с присущим ей терпением начала успокаивать старика, даже пообещала к утру раздобыть требуемое лекарство. Он стал уже было стихать. Сейяра скользнула взглядом по небольшой очереди - ей явно сочувствовали. И вдруг... Кто это там у окошечка кассы? Знакомый такой затылок. И эта манера носить шапку чуть нахлобучив.

- Знаю я вас! Порядка нет, - откашлявшись, буркнул снова старик.

- Довольно! Куда хотите жалуйтесь! - неожиданно оборвала его Сейяра-ханум и, выхватив рецепт, поспешно скрылась за дверью с табличкой "Посторонним вход воспрещен".

Испуганно переглянулись стоящие за прилавком практиканты. А провизор, принимающий рецепты, даже уронил очки. Никогда такого не было! Чтоб заведующая резко оборвала человека?! Какие капризные попадаются, ни один не уходил обиженным.

Забежав за шкаф, где хранились лекарства, Сейяра-ханум прижала ладони к вискам. Что с ней? Неужели отдаленное сходство с давно пропавшим человеком заставило ее потерять контроль над собой? Какой стыд! Где ее выдержка?

Она заставила себя успокоиться, вышла к провизору.

- Пожалуйста, позвоните сейчас же в ГАПУ. Чтоб завтра рецепт был исполнен. Что там еще на сегодня срочного?

Взяла стопку принятых рецептов, пробежала глазами. Нет, ей не показалось... Вот он! "Васиф Гасанзаде", - прошептали губы. Кровь медленно отхлынула от ее всегда румяного лица.

- Вам нехорошо, Сейяра-ханум? - тихо спросил провизор.

- Ах, меня так расстроил этот старик. Не беспокойтесь, сейчас пройдет, - так же тихо ответила Сейяра.

- Может быть, вам лучше сейчас отдохнуть? Я справлюсь. Все будет в порядке.

- Спасибо. Я, пожалуй, так и сделаю. Если что, звоните.

- Все будет хорошо, не сомневайтесь.

Сейяра не сомневалась. Этот человек отличался необычайной пунктуальностью, и она сама, Сейяра, до сих пор нередко прибегала к его помощи.

- Пойду. Приму что-нибудь. Нервы.

Постукивая протезом, он проводил ее до двери.

- Я так и подумал. Ничего принимать не надо. Полежите с хорошей книгой. Повозитесь с детьми.

- Да, да.

Наджиба-хала обрадованно ответила на рассеянный поцелуй дочери.

- Вот и не верь снам! Ты мне всю ночь снилась сегодня. Даже беспокойно стало. Дома все хорошо? Дети здоровы?

- Ах, мама... Такая новость! Если бы ты знала, кого я видела!

- Откуда мне знать? Да ты сядь, расскажи толком.

- Никогда не догадаешься. Я видела Ва-си-фа.

Наджиба-хала осторожно накладывала в вазочку янтарные плоды инжира любимое варенье дочери.

- Мама! Ты не удивилась? Может быть, ты знала до меня, что его... что он вернулся?

Наджиба кивнула головой, лицо ее почему-то стало строгим.

- Скажи, знала? Давно?

- Несколько месяцев тому назад.

- Знала и молчала? Но я же приходила. - Сейяра с обидой отодвинула стакан с чаем. - Я же приходила! Почему ты не сказала?

- А ты сама не догадываешься, Сейяра?

Проходя, мать коснулась рукой напряженных плеч дочери.

- Неужели ты специально? Боялась, что я... что мы... Это же старая история... Кто тебе сказал, что он в Баку?

- Пакиза.

- Ах, вот оно что... Пакиза. - Сейяра усмехнулась. - Выходит, что все уже знают, кроме меня? Ин-те-рес-но. А откуда узнала об этом наша тихоня Пакиза?

- Видела сама. Так получилось, что они ехали в одном вагоне из Москвы.

Сейяра вскочила.

- Как же так? Мы же встречали ее на вокзале! Никакого Васифа с ней не было. Он что, пожелал остаться незамеченным?

- Так оно и было. Да ты успокойся. В конце концов это его личное дело. Не понимаю, что ты так...

- Можешь не волноваться за меня, - в голосе Сейяры слышалось плохо сдерживаемое раздражение. - Может быть, ты знаешь, где он работает?

- Знаю. В "Ширваннефти".

- Что? Там, где Пакиза?

- Да, представь. Несколько раз он провожал ее, они вместе заходили. Ничего в этом нет особенного... И на работу и обратно, одна дорога у них...

Наджиба говорила, покачивая головой, беспокойно сновали по столу ее руки, будто оправдывалась в чем-то перед дочерью.

- Ах, вот оно что... Вместе, говоришь? Ин-те-рес-но. Ай да Пакиза, ай да тихоня!

- Да что с тобой творится? Ты куда, сумасшедшая? Не притронувшись к чаю, Сейяра надевала пальто рывком, собирая шарф, сумочку, дождевой зонт.

- Мне пора. Я прямо с работы. Наджаф, наверное, дома.

Она хлопнула дверью, забыв попрощаться с матерью.

Дома она, накормив детей, с каким-то ожесточением взялась мыть посуду. Ни с того ни с сего напустилась на мужа:

- Мне на нервы действует твоя скверная привычка читать за обедом.

Наджаф с удивлением пригляделся к жене.

- Я уже десять лет читаю за обедом. Ты отлично знаешь, что у меня нет другого времени. Что случилось? Какой-нибудь псих на работе?..

Сейяра махнула рукой, ушла на кухню. Возилась долго, пока не услышала, как в спальне щелкнул выключатель, скрипнула кровать.

"Еще несколько минут, и он будет спать, - барабаном не разбудишь". Сейяра тихонько присела к столу, раскрыла новый справочник по фармакологии. Нет-нет да и приходится заглядывать - она обязана знать все новое, что предлагает в помощь медикам отечественная и зарубежная наука о лекарствах.

Главное, надо успокоиться. Взять себя в руки. Ну, вернулся. Почему эта мимолетная встреча выбила ее из колеи? Глупости, все это так давно было. А что, собственно, было? Любовь? Просто дружили с детства. Родные считали, что в будущем они поженятся. Это было интересно - дружить и тайно думать, что их ждет какая-то особенная близость. Сколько мальчишек крутилось вокруг нее... Почему она выбрала замкнутого, стеснительного Васифа? Почему, когда он пристально смотрел ей в глаза или случайно дотрагивался до руки, у нее сохли губы? Впервые они поцеловались на пляже. Да, да... Играли в волейбол. Оба бросились за отлетевшим мячом. Он схватил первым, она начала отнимать. И тогда он поцеловал ее в губы и убежал с ребятами купаться. Никто ничего не заметил. В этот день он не подходил к ней. Но она носила на себе прикосновение жарких, твердых его губ. А потом...

- Сейяра! Ты скоро? - Сонный голос мужа не сразу дошел до ее разгоряченного сознания.

- Скоро. Спи. У меня завтра ревизия.

А потом... Господи! О чем она думает... Двое детей, муж... Почему так безжалостна память? Ведь ничего больше не было. Чем чаще они бывали вместе, тем больше ссорились. Ссорились по пустякам и еще жаднее тянулись друг к другу. Она любила шумные компании, она могла танцевать до упаду. А Васифа, бывало, не затащишь, а если и пойдет - все настроение испортит. Как прилипнет к стулу где-нибудь в углу, рта не раскроет за целый вечер. Подруги иногда посмеивались над Сейярой: "Где ты выискала такого занудливого парня? Мухи и те рядом с ним от скуки дохнут... И вообще, кто носит сейчас такие брюки?" Она злилась до слез, упрямей тащила Васифа "в общество". Они поссорились из-за Тамиллы. Васиф не любил Тамиллу, называл ее легкомысленной. Правда, умом Тамилла не отличалась, но какие вечера умела устраивать, когда родные уезжали на дачу! И ребята у нее собирались интересные! У одного даже машина своя была... Все случилось в день рождения Тамиллы. Васиф категорически отказался идти. Он тянул Сейяру на какой-то документальный фильм. "Если ты меня любишь, пойдем", - вырвалось у нее. "Доказывать любовь визитом к этой...?" И он нехорошим словом назвал Тамиллу. Она пошла одна. И вся компания, не увидев рядом с ней Васифа, страшно обрадовалась. А Тамилла, когда они на кухне открывали портвейн, шепнула ей: "Наконец-то ты поумнела. Ты и Васиф!.. Это же просто смешно. Такая девочка..." Что-то в ее словах царапнуло Сейяру, но подкрашенные глаза Тамиллы так искренне улыбались. "Мы же должны думать о будущем. Тобой интересовался один аспирант. Пока секрет. Говорят, его ждет блестящая карьера. Клиника профессора Юзбашева..."

Правда, они скоро помирились с Васифом, но что-то уже не ладилось. Она продолжала тайком от Васифа бегать к Тамилле. Однажды Васиф узнал, уличил ее во лжи. И ей надоело в конце концов.

Шло время, оба, кажется, поостыли. Встречались случайно, обоих тяготила пустота, даже говорить было не о чем. Васиф уже учился в институте, работал. И аспирант, это был Наджаф, все чаще приглашал ее в кино. Все вокруг твердили о том, что Сейяра не должна упускать такой блестящей партии. Что ж, Наджаф был тогда недурен. Провожая Сейяру, он почтительно дотрагивался тонкими губами до ее лба. А она все ждала, ждала, что так по-сумасшедшему закружится голова, как когда-то, так же захочется закинуть руки на плечи Наджафа... Но голова не кружилась, никогда не кружилась. А вскоре он прислал сватов...

О несчастье, случившемся с Васифом, она узнала накануне свадьбы. Удивилась, расстроилась, ничего не могла толком понять.

Помнится, Наджиба вернулась домой поздно. Уронила на пол пустую авоську и заплакала.

- Мама! - бросилась к ней Сейяра. - Что случилось?

- У Васифа была. Передачу носила.

Она что-то хотела сказать, но лишь сильнее заплакала, сморкаясь в маленький мокрый платочек.

- Сейяра, он просил тебя прийти. Что-то хочет сказать. Не успел объяснить.

- Да, да, конечно. Но ведь я уже... Наджаф...

Мать вскинула постаревшее лицо, кивнула на массивное обручальное кольцо Сейяры.

- Разве от этого ты перестала быть человеком? Его, кажется, скоро отправят.

- Я пойду, конечно, пойду. Ты скажи, когда соберешься....

Раза два мать звала ее с собой. Но, как назло, то семинар, то Наджаф... Надо было ехать на дачу, в Пиршаги, где ждала ее будущая свекровь. Но она помнила, все время помнила и собиралась. Даже купила две плитки дорогого шоколада.

- Когда же мы пойдем к. Васифу? - спросила она мать однажды.

- Ты опоздала, Сейяра, нет Васифа в Баку. Давно нет.

- Но почему ты мне не сказала? Почему? Что ты наделала? Как я теперь посмотрю ему в глаза?

- Ты? - Наджиба-хала долго печально разглядывала похорошевшую дочь. Ты посмотришь, Сейяра. Спокойно посмотришь.

Господи, почему только сейчас дошел до нее горький смысл материнских слов. Портнихи, беготня по магазинам, свадьба... Ей тогда показалось, что она безумно увлеклась своим женихом. Его родня задаривала Сейяру подарками. А Васиф ждал, ждал, чтоб что-то сказать ей. Что он хотел сказать? Почему не сказанные им слова тяжелым камнем ворочались в душе, иногда вызывая смутную тревогу?

"Нет, мама, ты сказала "спокойно посмотрю"... Нет, мама. Вот увидела мельком, в затылок увидела, и потеряла покой, ничего не радует".

Сейяра бесшумно прошлась по квартире, постояла у детских кроватей, провела рукой по полированной дверце книжного шкафа, прислушалась к неровному дыханию мужа. Полнеть стал Наджаф, спит неспокойно, сердце пошаливает.

"Мой муж... Мой дом... Мои дети. Я счастлива, счастлива! Не беда, что Наджаф не защитил диссертации. После женитьбы он как-то остыл к научной работе, да и деньги очень нужны были. Все откладывал, переносил сроки. Увлекся работой в больнице, по совместительству дежурил в "неотложке". Они сразу купили дорогую мебель, оделись. Даже Тамилла завидовала. А книги... Они мечтали собрать свою библиотеку, первый год не жалели денег на книги, а потом... В новом импортном шкафу просторно, пришлось заставить просветы хрустальными безделушками. У них уютный, хороший дом. Пусть попробует Пакиза создать такую же крепкую семью. Что нашла она в Васифе? Нет, эта тихоня Пакиза не дура, совсем не дура. С большими претензиями младшая сестра. И ведь такие женихи вьются вокруг. Взять хотя бы этого Рамзи. С таким до конца жизни горя знать не будешь. Что она увидела в Васифе? Может быть, сейчас, именно сейчас, он провожает Пакизу до подъезда и там, у теплой батареи...

Сейяра, как в спасительный берег, вцепилась руками в спинку детской кровати.

"Я не должна думать о Васифе, не должна! Это все ушло навсегда. Ушло вместе с молодостью. Только почему сегодня, из этого далека, все, что было с Васифом, кажется самым лучшим, самым значительным?"

Она тихонько юркнула под одеяло, сжалась в комок. Не могла, не хотела сейчас, чтоб даже случайно коснулась ее сонная, тяжелая рука Наджафа.

А через несколько дней она встретила их недалеко от дома матери Пакизу с Васифом. Васиф поклонился Сейяре, а сестра, лучше бы не видеть, даже руку свою не высвободила из-под локтя Васифа. Как изменила его седина и эта резкая морщина меж бровей.

- Здравствуйте. - Она протянула ему руку. - С возвращением вас. И... будьте счастливы.

Через несколько дней старый провизор вызвал ее из кабинета.

- Вас спрашивают.

- Что? Какой-нибудь недовольный?

Она одернула свой хрустящий халат и вышла к прилавку. Поигрывая перчатками, у стенда с лекарственными травами ее ждал Рамзи.

- Простите, Сейяра-ханум. Меня привело к вам серьезное дело. Причем личное. - С несвойственной ему застенчивостью Рамзи опустил глаза. - Пришел, как бы вам объяснить... тоже за лекарством... но иного, духовного свойства.

"Да говори ты попроще", - с тоской подумала Сейяра.

- Я насчет сестры вашей, Пакизы. Полагаю, нам обоим дорого ее благополучие. И мне... И я хотел довести до вашего сведения, ее судьба в руках недостойного человека. Только своевременное вмешательство поможет уберечь ее от роковой ошибки...

Сейяра сделала нетерпеливый жест.

- Нет, послушайте, я люблю Пакизу. В ней вся моя жизнь. Я готов сейчас на все, поймите, на все.

- Рамзи, я что-то не пойму, о ком вы?

- Есть такой проходимец один, довольно темная личность, бывший заключенный... Васиф. Васиф Гасанзаде. Честь вашей семьи...

Сейяра вдруг увидела седые виски Васифа, руку сестры, доверчиво лежавшую на его руке, ее похудевшее счастливое лицо.

- Честь нашей семьи, Рамзи, - это наша забота. Мне бы не хотелось услышать от вас еще хоть одно дурное слово о человеке, который будет мужем Пакизы. Пусть будут счастливы. Я рада за сестру, она выбрала достойного человека. До свидания.

Рамзи, ошеломленный, зло покусывающий губы, все ждал, что она протянет руку на прощание. Но Сейяра ушла за массивную дубовую дверь, даже не оглянувшись. На душе у нее было легко и пусто. Как в последнем ночном трамвае, что спешит в парк мимо остановок, где уже давно никто не ждет....

16

По-осеннему ярко зазеленела степь. Только на юге увидишь такое - сочную поросль трав под уже оголяющимися деревьями, глубокую синь неба, купальщиков на песчаных отмелях чудесных апшеронских пляжей. Им ноябрь все равно что май. Теплая, мутная, лениво катит свои воды Кура. Васиф вылез из воды, растер полотенцем разгоряченное тело, вскарабкался по небольшому обрыву к старой иве. Ее пушистые гибкие ветви, словно томимые жаждой, склонились к самой воде.

Под деревом в земляной ямке тлели прогоревшие головешки, рядом в траве воинственно поблескивали металлом шашлычные шампуры. Какой-то мужчина, стоя на коленях, помахивал над угольями куском фанеры.

Он обернулся на шаги, и Васиф тотчас узнал старого чабана с Кюровдага, встреченного в степи девять лет назад.

- Здравствуй, отец.

- Здравствуй.

Щурясь от едкого дыма, старик долго вглядывался в Васифа.

- А-а-а... Это ты? Ты тогда, как звезда в небе, появился и сразу исчез неожиданно. И пришел сейчас так же неожиданно. Знаю, знаю, дорогой, какими дорогами вернулся. Мне сын рассказывал о тебе. Слава аллаху, вернулся все-таки на родную землю. Я не забыл, все эти годы вспоминал тебя. И слова твои вспоминал. Все так и получилось, как ты говорил, по-новому живем. И люди тебя не забыли. Добро говорили о тебе люди. Я все потом думал: "Неужели не доведется встретиться?"

Васиф поспешил отвлечь старика от неприятной темы.

- Что старое вспоминать, отец. Что было - прошло. Давай об этой новой жизни расскажи. Уж не ресторан ли здесь устроить задумал?

Старик, покряхтывая, снова опустился на колени, замахал щитком над угольями.

- Какой ресторан? Это в городе всякие там "Новые Европы"... Разве там такой воздух есть? А шашлык? Кто там умеет настоящий шашлык сделать? Здесь дышишь, как хорошее вино пьешь. Там дадут тебе три-четыре костлявых обгорелых куска мяса - в горло не лезет. А возьмут втридорога. Здесь на чистом воздухе барана целого можно съесть. Пробовал наш шашлык?

- Нет, не пришлось пока.

Старик с таким искренним сожалением посмотрел на Васифа, будто уличал его в страшном невежестве. Что-то забурчал под нос, зацокал языком.

- Да разрушит аллах дом сотворившего зло, - не дали тебе поесть шашлыка нашего. А теперь куда путь держишь?

- На участок. Надо посмотреть, что там делается, на Гыздаге.

- Правильно делаешь. Побывать там не мешает. Святое место. Правда, для вас это... - он не нашел нужного слова, хитро улыбнулся Васифу. - Кто знает? Может, многие из вас просто прикидываются неверующими, а в душе верят... Но дело не в этом. Посетишь святое место - бог исполнит твои желания.

- У нас одно желание, отец, взять побольше нефти. Для нас места эти действительно святые. Только по-другому. А в отношении бога, это долго, отец, ждать, пока он отдаст приказ об исполнении желаний. Самим добиваться надежней. Вот вы лучше меня знаете о холмах в степи, что извергают грязь. Это недра земли сигналят нам, людям: есть нефть! Есть нефть!

Старый чабан пососал пустую трубку, ковырнул палкой в умирающем костре.

- Дай бог, как говорят... Поживем - увидим.

Он что-то еще ворчливо пришептывал, колдуя над огнем, хмурился. Однако от его воркотни веяло добродушием, чувствовалось: он доволен, его радует не только этот осенний мягкий вечер, журчанье воды под ивой, но и близкое будущее, нарисованное Васифом. Понимал старик, сколько благ сулят землякам открытые в степи сокровища. Недаром молодежь окрестных сел, легко расставаясь с дедовскими очагами, шла на промыслы.

Старик перевернул шампуры, брызнул водой в раскаленные угли, чтоб притушить голубые сполохи.

- Как говорится, куда огонь не дойдет, там дыму не взвиться. Что-то такое было. Было... А сейчас присядь, попробуй нашего степного шашлыка. Садись, садись...

- Спасибо, я не голоден.

- Будь ты голоден или сыт, мой шашлык ты должен отведать. Раз друг сына, значит, должен.

- Разве все друзья...

- Обязательно! - Старик поднял шампур с сочными кусками мяса, как маршальский жезл. - Обязательно! Это старая история. Спор у нас такой был... Я ведь не очень верил всяким россказням про нефть. Слава аллаху, скоро восьмой десяток пойдет, как топчу эту землю. Ну, вот и проиграл. Нефть нашли, я свое слово должен выполнить - всех друзей сына угостить своим шашлыком. Когда-то лучшим кебабчи считался я в этих местах. Так что шашлык у меня знаменитый. А друзьям сына, слава аллаху, счета нет. Дважды уже шашлык делал. Это хорошо, когда много друзей. Сын недавно опять говорит приготовься, отец, друзья придут. Вот жду. Тебя первого сегодня встретил, первым угощаю.

- Смотри разоришься, отец.

- Пусть будет меньше овец, было бы добрых людей больше.

- Хорошо сказал, но... тороплюсь я. А шашлык твой еще успею испробовать.

- Слушать такое не хочу. Сам знаешь наш обычай! Обидишь меня, если уйдешь. А тебе с нами жить вместе, работать вместе. Нехорошо получится.

Васиф и сам понимал: уйдет - тень отчуждения ляжет между ним и старым чабаном. Присел на траву, вложил шампур в разрезанный надвое чурек, вытянул, и куски теплого мяса остались в хлебе.

Старик одобрительно крякнул.

- Вот это по-нашему! А то завели моду шашлык из тарелок кушать.

Васиф ничего не ответил, поглощенный едой. Прав был старик - ничего вкуснее не ел он ни в гостях, ни в ресторанах. Он не заметил даже, как чабан сунул ему в руки вторую "порцию". Уже было взялись за третью, как за ивой послышались торопливые шаги. Пакиза! Что-то случилось! Отстранив руку старика, протянувшую шампур, Васиф вскочил ей навстречу. Старик поторопился пошире расстелить свою бурку, готовя место для неожиданной гостьи.

- Вот хорошо! Друзья сына - мои друзья. Ты вовремя пришла, девушка. Как говорится, приходящую вовремя свекор полюбит. Садись ближе.

Васиф попытался пошутить:

- Зачем она тебе, отец? Может, и вовсе не знает твоего Тазабея.

- Пусть. Значит, друг его друга. А у нас... - Старик пустился в длинные рассуждения, не замечая, с какой тревогой смотрит Васиф на пришедшую.

Отдышавшись, Пакиза выдохнула:

- Шестая... Совсем недавно началось... Газ!

Васиф рывком натянул ковбойку. Заметив, что "гости" собираются уходить, чабан ловко сунул чурек с мясом Васифу в карман.

- Пригодится.

Васиф даже не ответил. Опередив Пакизу, стремительно зашагал по тропинке. Старик расстроено посмотрел им вслед, что-то бормоча в усы.

Как-то внезапно налетел шальной ветер, погнал по степи колючие комья перекати-поля, клубы пыли и, казалось, зашвырнул в небо песчаные вихри. Налившись Чернотой, низко выстелились над степью свинцовые тучи. Чем ближе к промыслу, тем тревожней Васифу от слов Пакизы. Почему газ? Откуда газ? Что проглядел он в шестой буровой? До сих пор она вела себя спокойно. Если мастер замешкается, ударит открытый фонтан. Выйти из строя могут и соседние скважины. Бедствие с тяжелыми последствиями! Мысль работала лихорадочно.

Что делать? Что делать? Что делать?

Догадался ли мастер утяжелить глинистый раствор, примешать к нему гематит? А если гематит на исходе?

Он забросал Пакизу вопросами, но ничего путного объяснить она не могла. Не при ней это началось. Просто вызвалась разыскать геолога. Она задыхалась, с трудом преодолевая последние километры. Ветер крепчал, идти становилось все труднее. Услышав крик Пакизы за спиной, Васиф остановился. Девушка с трудом выкарабкивалась из ямы. Он протянул руку, помог. Дальше пришлось идти, крепко взявшись за руки, - в десяти шагах ничего не видно за пыльной завесой.

Неужели заблудились? - подумал Васиф. Вдруг по ошибке идем к Гыздагу?

Вспомнилась рассказанная стариком легенда. Наверное, так же кружили колючие вихри в разгневанной степи. А девчонка бежала, бежала, выбиваясь из сил. И вот сейчас бежит Пакиза. Бежит, чтобы спасти сделанное людьми. Никто не преследует ее. Рядом не враг, друг.

Он подождал, пока она отдирала сломанный каблук, и еще крепче взял ее за руку. Немного спустя сквозь посвист ветра донеслись голоса.

- Верно идем! Слышишь? Еще немного! - прокричал он Пакизе.

Сквозь туман выплыли смутные очертания скважины, и Васиф облегченно вздохнул: огня нет!

- Только бы успеть. Только бы не пожар. Соседняя буровая самая продуктивная.

Пакиза потерлась щекой о его плечо:

- Все будет хорошо, верь мне.

- Только бы успеть...

- Не бойся. Там люди. Не дадут случиться беде. Ты же так веришь им.

- Верю, Пакиза, всегда верил. Опирайся смелее на мою руку, ничего... Еще немного.

В двухстах метрах от скважины их настиг дождь. Пакиза закрыла глаза, подставила лицо холодным каплям.

- Васиф? - окликнул знакомый голос из темноты.

- Ты, Акоп? Ну как? Давай показывай.

Скважина дышала хрипло, слышно было, как что-то клокотало под ее основанием. Буровой мастер, голый по пояс, несмотря на дождь, замешивал гематитом глинистый раствор.

- Хватит? - спросил Васиф.

- Не мешало бы подвезти, геолог.

Из темноты вынырнул Тазабей.

- Я организую, если надо, - вызвался он. - Только скажи слово, сейчас пригоню всех коней и ишаков из села. Кто откажет на такое дело?!

Несмотря на напряженность обстановки, Акоп рассмеялся:

- Спасибо, Тазабей. Но сделай что-нибудь полегче. Например, разыщи шофера, пусть сгоняет машину на соседнюю буровую за гематитом.

- Есть, товарищ начальник!

Тазабея поглотила темнота. Не прошло и получаса, как к буровой подъехала машина. Схватив лопату, Васиф первым бросился разгружать. Вскоре заработал насос.

К ночи скважина заметно успокоилась. Усталые, забрызганные грязью рабочие потянулись к будке. Замигали огоньки папирос, но Васиф строго цыкнул на курящих - чуткое ухо все еще улавливало тонкий посвист выходящего газа.

Только сейчас Васиф заметил Пакизу - она сидела на трубах, вытянув босые ноги. Подошел, коснулся ладонью ее мокрых, слипшихся от пыли и дождя волос.

- И тебе досталось. Устала?

- Ничего.

Она поймала ощупью его ладонь.

- Совсем забыл! Васиф достал из кармана кусок чурека с шашлыком, разломил надвое: - Подкрепись.

Она с аппетитом принялась за еду.

"Нет. Не надо, не буду показывать ему это грязное письмо. Растревожит оно его. Кто лучше меня знает, какой он, Васиф... Как он бежал..."

Доев свой ужин, она помахала перед Васифом растопыренными пальцами, блестевшими от жира. Он полез в карман, смущенно хмыкнул. Что за идиотская привычка терять носовые платки! Пакиза осторожно раскрыла сумочку на коленях. В воздухе поплыл тонкий, нежный, такой знакомый аромат, что Васиф не выдержал, нагнулся к ее рукам.

Где это было? Было уже, было!.. Он втянул носом воздух и отпрянул. Деньги! Та пачка денег, что выпала из кармана шинели на следующее утро после возвращения. Но как? Когда она успела? Неужели в поезде, когда он выходил на остановках?

Из открытой сумки выскользнул к ногам белый четырехугольник. Письмо, то письмо. Пакиза, покосившись на Васифа, подняла конверт. Заметил? Кажется, нет... А вдруг заметил и молчит? А в чем он может подозревать ее?

- Привет! Товарищ геолог! - мелодично пропел в темноте девичий голос.

- А-а-а, Сима! Здравствуй. Не промокла? - дружелюбно отозвался Васиф. И что-то больно кольнуло Пакизу в этом коротком диалоге.

"А вдруг... Что за Сима? Почему, рассказывая о товарищах, он ни разу не упомянул о девушке? Странно". Пакиза чуть отодвинулась от Васифа и сухо сказала:

- Я получила письмо, Васиф. Анонимное. Я не хотела... Но, может быть, лучше, чтоб ты знал...

- Покажи. - Он выхватил у проходящего рабочего ручной фонарь. - Прошу тебя. Не беспокойся, мне не привыкать. Как говорится, муха сама по себе ничего не представляет, а от нее тошнит. Вот и анонимка... Как ком грязи, брошенный в спину трусом. Покажи! Я не хочу, чтоб между нами были недоговоренности.

Она протянула письмо. Васиф нагнулся к фонарю. Пакиза заметила, как вздулась, запульсировала голубая жилка на виске.

"Ты доверчиво отдала ему сердце. А он и тебя, как меня"... - прочел Васиф первые строки. Пальцы его скомкали письмо. Он отодвинулся от света, и теперь Пакизе не было видно его лица. Только руки, большие, сильные, мяли похрустывающую в кулаке бумагу.

Кто это мог? Кто? Такое могла подсказать только мстительная злоба, оскорбленная гордость. Но он никому не сделал зла, никому не давал ни права, ни повода ревновать его. Единственный человек, с кем он иногда позволял себе пошутить, была Сима. Но Сима не способна на такую гадость. Она так старалась помочь ему в истории со штуцерами! И вообще, не такой она человек! Хотя... Стой. Это было несколько дней назад. Они с Пакизой шли в поселок, о чем-то увлеченно споря. Сима обогнала их и на приветствие Васифа почему-то не ответила. Как говорится, человек сырое молоко сосал, не кипяченое. Иной раз и добрый товарищ такое отколет, что трудно поверить.

Он поднял фонарь, осветил усталое, растерянное лицо Пакизы.

- Веришь? Этой гадости веришь? Отвечай сразу, не раздумывая.

Она прикрыла веки, отрицательно качнула головой. Взгляд ее был чист и спокоен, как звездное небо в безоблачную ночь.

- Хорошо. Но если я узнаю, что это сделала Сима, наша замерщица...

- Перестань. Как ты можешь так думать, ничего толком не зная. Слушай, давай это сейчас же, прямо здесь уничтожим. Спички есть?

- Откуда. Я не курю...

- Ну и не надо. Вот так...

Пакиза в клочья разорвала мятые страницы, ветерок вырвал у нее из рук белую россыпь и зашвырнул далеко в темноту. Пакиза поднялась.

- Ну вот и все.

- Открой, пожалуйста, свою сумочку, - спокойно попросил Васиф.

- Зачем тебе? Ревизия? Другого письма нет, можешь не сомневаться.

- Открой, открой, - он потянул к себе сумочку.

- Ну, что с тобой? Просто обидно.

Васиф рассмеялся.

- Не ревизия, нет. Твои духи. Хочу понюхать.

Пакиза прижала к себе сумку.

- Что понюхать? Я вся пропахла пылью.

- Деньги... Тот же запах. Деньги, которые ты положила мне в карман. Еще в поезде. Помнишь?

- Нет.

- А ну посмотри мне в глаза?

Пакиза вздернула лицо, зажмурилась,

- Ты же совсем не можешь притворяться! Как удачно все сложилось, - надо было тебе открыть сумку, надо было выпасть письму, чтобы я разгадал наконец эту тайну.

- Подумаешь, тайна...

- Не мог же я думать, что пятьсот рублей с неба свалились. Все время это мучило меня. Хотелось расплатиться, вернуть долг загадочному доброжелателю. Но кому? Спасибо тебе. А теперь... Давай руку, здесь скользко. Идем, я верну тебе деньги.

- Не выдумывай.

- Нет, нет, идем. Кстати, посмотришь мою новую квартиру. Я покажу тебе все свое наследство - старинный сундук. С музыкой... Ты такого не увидишь даже в музее.

Васиф уговаривал почти без надежды. Но, к его великому изумлению, Пакиза согласилась просто, без жеманства:

- Пойдем.

17

Суховей задул неожиданно, погулял по степи и притих. Вновь заколыхалось марево над холмами Кюровдага. Даже мясистые стебли засухоустойчивых колючек сморщились, поникли. Трещины, как морщины, избороздили изнуренную землю. Не шелохнется лист, не вспорхнет птица.

Но и в эти тяжкие полуденные часы не прекращалась работа на шестой буровой. Лоснятся от пота обнаженные спины, жадно ловят воздух сухие, будто обугленные рты. Только один Тазабей, поблескивая голубоватыми белками лукавых глаз, находит в себе силы шутить.

- Как жизнь идет, Тазабей?

- Порядок, товарищ Багдасаров.

- Ты прямо как на военном параде. Не отвечаешь - рапортуешь, - заметил Акоп.

- Военная дисциплина. Привык. Не жалуюсь.

- Верно. Ну, сегодня будет ясно, чего мы все здесь стоим. Расстаемся с буровой. Черт ее дери, сколько она нам нервов измотала. Скорей бы замуж ее.

- Вон уже жених со сватом явились. - Тазабей, сверкнув ослепительной улыбкой, кивнул в сторону приближавшегося облака пыли.

Первым выскочил из машины Васиф. Акоп радостно пожал протянутую руку.

- Вот и жених явился...

- Куда там. Я уже свекор, - отшутился Васиф, солидно приглаживая седые виски.

- Начнем?

Васиф оглядел усталые, серые от пыли лица.

- Давай!

Они начали проверять оборудование, детали, приготовленные на случай фонтана, трубы для воды. Дошли до самого хранилища, куда тянулся нефтепровод от буровой. Через час Васиф скинул мокрую тенниску с белыми разводами у ворота.

Вот уже в полном составе прибыла перфораторная бригада, недоверчиво осмотрела скважину, о которой ходили самые противоречивые слухи.

Предстоящее дело требовало исключительной точности. Взрыв должен произойти на строго заданной глубине. Пробить трубу, дать выход нефти - сама по себе операция не сложная. Но малейшее отклонение может привести к аварии.

Васиф с интересом наблюдал, как заполняли скважину водой, готовили перфоратор. Измерять опускаемые в скважину стальные канаты взялся сам Акоп. Вот он махнул рукой, напрягся. И тотчас грохнуло в глубине. Казалось, застонала Ширванская равнина, не в силах сдержать могучий натиск рвущейся из недр силы. Вот уже пошла вода, накачанная в скважину. Пора поднимать перфоратор. Когда хлынул глинистый раствор, Акоп крикнул, рубя воздух кулаком:

- Скорей! Перфоратор наверх! Торопись!

Едва вытащили перфоратор, Васиф бросился вперед к штурвалу, чтоб закрыть скважину задвижкой.

- Всё! Есть!

Он пятился назад, не сводя глаз с задвижки. Что-то крикнула стоящая в стороне Сима, и он улыбнулся ей с видом победителя, приветственно вскинул руку с зажатым ключом. Сима как-то странно крикнула снова, и Васиф спиной, кожей почувствовал угрозу. Обернулся. Железный брус, брошенный Симой, плюхнулся у самых ног.

Только тогда заметил крупную гюрзу. Змея ползла, волоча перебитый хвост. Он швырнул ключ, целясь в голову, - не попал. Гюрза замерла на секунду и, когда Васиф нагнулся за ключом, молниеносным движением метнулась к его руке.

Он не сразу почувствовал укус, все пытался отмахнуться от Симы, вцепившейся в его локоть. Руки ее дрожали, на закушенной губе выступила капелька крови.

- Стой. Не шевелись... Я сейчас!

Она подняла его руку и припала ртом к едва заметному темному пятнышку. Сплюнула густую, вязкую слюну и снова прильнула губами к чуть покрасневшей коже. Кто-то притащил воду. Сима сполоснула рот, разорвала платок и туго перевязала руку Васифа повыше укуса.

Все это случилось очень быстро, не растерялся, кажется, один Тазабей. Добив змею ломом, он опрометью бросился в будку, к телефону.

"Скорая помощь" пришла раньше, чем ожидали. Дежурный врач, осмотрев руку Васифа, бесцеремонно отобрал у медсестры приготовленный шприц и сам сделал укол.

- Давайте в машину, - хмуро буркнул он Симе, суетившейся около Васифа. - Ничего опасного. Посмотрим, понаблюдаем.

- Позвонишь сюда из больницы, слышишь? Обязательно! Не забудь. А то замотаешься там, а мы здесь будем ждать, - строго наставлял Акоп.

Сима кивнула за стеклом дверцы, и машина исчезла в облаке пыли. Васифу было неловко от всей этой суеты, тем более что никаких признаков действия яда он не чувствовал.

- Странно. Сколько времени работаем здесь, ни одна не попадалась, бодро заговорил Васиф, чтоб как-то нарушить тягостное молчание.

Медсестра пожала плечами:

- Ничего удивительного. Вам просто повезло. Здесь самое змеиное место. Осенью перед спячкой эти гады особенно злые.

- Но это не страшно? - Сима с опаской заглянула в строгое лицо медсестры. - Вы же сделали укол... Обойдется?

Васиф не расслышал, что ответила женщина в белом халате. Их шепот начал раздражать его.

О чем они там болтают? Напрасно Сима поехала с ним. Не хватало только выйти из строя в такое горячее время. Как там, на буровой? Кажется, надежно закрыл задвижку. Какая нелепость - не увидеть итога работы из-за какой-то маленькой гадины. Фашистская пуля не достала, а тут... Когда-то змея заползла в его колыбель и не ужалила. Тоже, говорят, была гюрза. Но тогда рядом оказался отец Акопа, Бахши, - он не разрешил трогать.

Машину подбросило. Васиф оперся было рукой о стенку и чуть не закричал от боли. Рука стала тяжелой, горячей.

Что там шепчет Сима в ухо этой невозмутимой женщине?

Сима была суеверна, хоть и скрывала это. В том, что случилось с Васифом, ей почудилось возмездие. Не зря говорят старики, что змеи бывают мстительными. Это она, Сима, дразнила Васифа своими насмешками на воскреснике, когда напоролись в земле на валун. Не задень она тогда его мужской гордости, он не полез бы разорять змеиную нору. И вот теперь... Конечно, она виновата. Сколько раз говорила ей мать: язык твой - враг твой. Ну, зачем она тогда...

В больнице Симе сказали, что укус не опасен, так как вовремя приняты меры. Что девушка с буровой оказалась молодцом - отсосала яд. И что геолог их скоро поправится. Удрученная Сима молча выслушала дежурного врача. Не хотелось даже признаться, что она и есть та самая "девушка с буровой".

Сдав халат вахтерше, она прямо из больницы позвонила на буровую. Отозвался Акоп, - видно, не отходил от телефона.

- Все хорошо. Скоро выйдет! - прокричала Сима в попискивающую трубку. А как у вас?

- Нефть пошла! Пошла нефть! - услышала она голос Тазабея. - Возвращайся скорее, увидишь! Алло! Алло!

Не ответила. Повесила трубку на рычажок, вышла из больницы и присела на ступеньке. Никуда идти не хотелось. Никого видеть не хотелось.

На буровой ликовали - и больше всех Тазабей.

- Ур-рр-ра! Слава этой земле! - кричал он, размахивая безрукавкой, как флагом.

- Гёзюн айдын!* - по традиции отозвался старый нефтяник.

______________ * Пусть в глазах ваших поселится радость (поздравление).

Тазабей, сверкая улыбкой, макнул в нефть руку, измазал себе лицо, жирным черным мазком вывел усы до самых ушей и бросился целовать Акопа.

- А ну отведай и ты вкус нефти! - обернулся Акоп к Мустафе.

Озорные эти поцелуи пошли по цепочке, пока лица всех участников радостного события не оказались перепачканными нефтью.

Не заметили, как подъехала машина с Амирзаде и Балаханом. Но даже присутствие начальства не внесло холодка официальности в праздничную суматоху. Амирзаде крепко пожал руку каждому и напоследок облапил Мустафу длинными, как клешни, руками.

- Смотри, дорогой мой, чтоб не меньше сорока пяти тонн в сутки!

- Даже, пожалуй, побольше, - солидно кивнул Балахан. Он держался в стороне, явно опасаясь за свой светлый костюм.

Со всех сторон бежали к буровой колхозники, изумленно цокали, покачивая мохнатыми папахами.

- Техника! Ни одна капля нефти не пропадет.

Акоп приветственно вскидывал руку, будто обтянутую коричневой перчаткой.

- Нет дошаба прозрачней и слаще, чем приготовленный из бакинского шаны. Вот и нефть эта... Слушай, друг! - Он поманил пальцем Мустафу. - Смотри, нефть отливает зеленью. Добрый признак! Не первую нефть берем здесь, но, поверь мне, шестая прославит на весь мир эти забытые богом места, как когда-то сорок пятая локбатанская.

Пожилой рабочий между тем теребил Тазабея:

- Ну? Где твой обещанный шашлык? Или ты словами привык угощать?

- Сейчас, сейчас! Будет шашлык, не сомневайся.

Сконфуженный Тазабей бросился в толпу колхозников искать отца.

Отец сидел на траве, попыхивая трубкой, меж колен его был зажат глиняный кувшин.

- Отец! Вот товарищи. - Тазабей подтолкнул вперед пожилого рабочего, у которого даже лысина была перепачкана нефтью. - Ты обещал, помнишь? Если будет нефть... шашлык...

Пастух поднялся, погрозил сыну пальцем:

- Если это в мой огород камешек, то я давно свое дело сделал. Еще когда первая нефть пошла.

- Э-э, отец! Чем больше праздников, тем лучше.

- Правильно говоришь. Побольше добрых товарищей, а шашлык... Слава аллаху, вон сколько баранов бегает. Я вам тут айран прихватил. В такую жару нет ничего лучше. Усталость как рукой снимет.

Старика окружили с кружками, банками, стаканами. Пили жадно, просили еще, прохладные струйки стекали по небритым, измазанным нефтью подбородкам. И даже Амирзаде протянул старику пустую кружку.

Багровый диск солнца устало присел на выступ раскаленного холма и, выдохнув последний жар, скользнул за кромку горизонта, как золотой в щель копилки.

Расходились колхозники, оживленно обсуждая событие, стараясь предугадать, что последует за вводом в строй остальных разведывательных скважин.

- Это очень хорошо, - высказался молчавший до сих пор весовщик из ближайшего колхоза. - А все же есть одно "но"...

Толпившиеся рядом примолкли, тесней окружили глубокомысленно замолчавшего весовщика. Убедившись, что полностью завладел вниманием земляков, весовщик изрек главное:

- Сдается мне, вытеснит нефть наш хлопок. Подожмут поля, сократят посевы, а там, смотришь, у самых домов наших понатыкают эти самые буровые.

- Пустяки говоришь, - вмешался старый чабан, - я сам тоже так думал. А теперь вижу: черному золоту свое место, белому - свое. И то и другое нужно государству. И еще я скажу, не по возрасту судить надо о мудрости. Вот в молодости мы здесь воду искали, колодцы рыли, не сосчитать. Спроси меня: нашли хоть глоток пресной воды? А вот твои сверстники целый клад открыли. Я бы каждому, кто сегодня нефть доставал, столько золота отвалил, сколько весит человек. Спасибо всем вам. И тебе, Тазабей, отцовское мое спасибо. И геологу Васифу... Уж кто-кто, я знаю, сколько труда он на это дело положил.

Старик поклонился нефтяникам, прижимая к впалому животу пустой кувшин. Тазабей взял у отца кувшин и обнял старика под одобрительные улыбки товарищей.

В стороне нетерпеливо просигналила машина.

- Скоро вы там? - прокричал Балахан. - Пора!

Узнав, что Мустафа с Амирзаде собираются еще навестить Васифа, старый чабан попросил прихватить и его. В нерешительности повертел кувшин да так и втиснулся с ним на заднее сиденье.

- Акоп... Куда делся Акоп? - уже на полпути к машине спохватился Амирзаде.

- Только что... - начал было Тазабей и осекся. - Вон он, у подъемника, - закончил он вполголоса.

Акоп спал прямо на земле, положив под голову какую-то ветошь.

Пакиза узнала о случившемся на следующий день. В телефоне давно попискивали гудки отбоя, а она все не могла оторваться от трубки. Стояла ни жива ни мертва, мысленно прикидывая время до поезда.

В такси, по дороге к вокзалу, она сказала шоферу:

- Извините. Я передумала. Едем прямо до Али-Байрамлов. Скорей!

Тот покосился на напряженный профиль, на руки ее, тискавшие сумочку, и ничего не сказал. Развернулся под самым носом у постового, дико взвизгнули тормоза,

- Беда? - уже за городом спросил шофер, Пакиза молча кивнула головой.

- Ваше счастье, заправился перед самым выездом. Немыслимо долгой показалась Пакизе дорога до Али-Байрамлов. Что только не передумала.

Змея... Вспомнились все страшные, когда-либо услышанные примеры. Укус ядовитой змеи бывает смертельным... Бывает смертельным... Нет, не может такое случиться с Васифом, с ее Васифом. Он как-то говорил ей о своем шутливом прозвище - Иланвурмаз.

Только два дня назад они сидели на берегу Аджикабульского озера. Слабый ветерок пробегал рябью по мутной глади. Васиф учил ее бросать камни так, чтоб они бежали вприпрыжку по воде. Потом он задумался, свесив ладони меж колен. Пакиза проследила его взгляд,

- Что ты там видишь, Васиф? Уж не золотую ли рыбку ждешь? А вдруг плеснет сейчас хвостом, спросит: "Чего тебе хочется, товарищ Гасанзаде?"

Васиф даже не улыбнулся.

- Что ж... не мешало бы этой рыбке поинтересоваться мною. Я бы сказал: "Больше всего хочу, чтоб перестали мне палки совать в колеса!" Ты знаешь, удивительно - любое мое предложение, связанное с эксплуатацией скважины, встречается в штыки. Причем это не прямо, не в открытую. Я даже не знаю, кто и где ставит рогатки. Ну ничего... Завтра все решится...

Размахнувшись, Васиф с силой швырнул плоский круглый голыш, тот подскочил несколько раз, прежде чем исчез в глубине. По воде побежали круги.

Стая диких лебедей поднялась с противоположного берега, ушла косяком вдаль.

- Много дичи бил я на севере. А на лебедя рука не поднималась.

- Хорошо птицам, - мечтательно заметила Пакиза. - Свободны, как ветер. Только и заботы - перелететь с места на место.

- Что ты! "Только и заботы"... А ты знаешь, как они верны в дружбе, как умеют любить! Самка никогда не оставит больного, оторвавшегося от стаи самца. И случается, самец не может пережить гибели подруги. Поднимается ввысь и камнем падает вниз, на землю. Убивает себя.

- Не может быть! - вырвалось у Пакизы. - Это только в сказках, наверно. Человеку свойственно придумывать то, чего не хватает в жизни. Красоту...

- Это не сказка. Сам видел однажды. Подстрелил у нас один парень лебедя, самку. Старик сибиряк был среди нас. Вырвал ружье, разбил приклад об камень. Мы потом места не находили себе, долго слышно было, как кричал самец в камышах. Настоящее это у них. Без игры... как иногда у людей случается.

Почему-то неловко обоим стало от этого разговора, Васиф как-то погрустнел. Чтоб отвлечь его, Пакиза стала говорить о благоустройстве озера, о том, что оно не уступит Гек-Гелю, если озеленить берега, построить гостиницы. Она увлеклась, строила здесь набережную, проводила дороги, оборудовала пляж. И вдруг рука ее, как пойманная птица, очутилась в руке Васифа.

- Что ты разглядываешь на моей руке?

- Родимое пятнышко. Говорят, счастливая примета... Еще в вагоне подумал: кто коснется, и сам будет счастлив. Я достоин этого? Ну... Хочешь отнять свою руку?

Он сказал это серьезно, Пакиза уловила спрятанный в полушутливом вопросе смысл и почему-то забеспокоилась, потянула руку. Вот уж только кончики пальцев остались в его ладони. Он снова повторил:

- Я достоин?! Больше всего я хочу, чтобы ты была счастлива.

И Пакиза затихла, ей стало как-то спокойно, она прильнула щекой к его горячему плечу. Почувствовала, как весь он подается навстречу ее прикосновению, как напряглись под рубашкой мышцы.

Оба замолчали, будто боясь вспугнуть то, что закипало, рвалось наружу и не находило слов.

Ей вспомнилась тогда их встреча в вагоне. Тот Васиф - напряженный и вспыльчивый, открытый и уязвимый. Тогда по наивной ассоциации, слушая его исповедь, она мысленно сравнивала его с любимым литературным героем Артуром Риваресом. Она дорисовывала облик Васифа, наделяя его романтическими чертами, тем, чем восхищалась в "Оводе", - загадочной печалью, благородством служения великой цели, самоотверженной готовностью пойти на любые испытания. Тогда притворяясь уснувшей, она внутренне трепетала от желания сделать для него что-то, пожертвовать чем-то из своего удобного, привычного быта... Только бы вернуть ему утраченное счастье.

Сейчас ей это казалось наивным. Ничего не надо было придумывать в этом человеке.

Он сидел рядом, полуседой, лицо изборождено морщинами. "Старый" - как сказала однажды сестра. Правда, нет в нем юношеской хрупкости Овода. Даже в те минуты, когда он сдерживает нежность, Пакиза чувствует в нем суровую силу несломленного, упрямого характера.

Он, пожалуй, ближе к старику Сантьяго из повести Хемингуэя. Жизнь того была сплошным единоборством с морем, с нищетой, с собственной слабостью. Удивительный писатель - читаешь о схватке старого человека с рыбой, и вдруг открывается тебе нечто высшее, и ты думаешь уже не о рыбе, а о чистых и могучих ключах душевной силы, о человеческом достоинстве и бесстрашии перед лицом смерти.

Васиф все молчал, и ей стало немного стыдно за оставшуюся с детства страсть расцвечивать жизнь красками с литературной палитры. Как маленькая. А к чему? Вот он сидит рядом, очень земной, с проступившей на подбородке щетинкой, с нефтью, въевшейся под ногти, очень родной, очень ее человек. И чем ближе он ей, тем дальше все герои из мира, выдуманного писателями.

Благородство... Если бы учредили такую государственную медаль "За благородство", будь ее воля, она бы наградила Васифа первым. Но как определить достойных этой награды? Каждому дорог любимый. В нем, в любимом, концентрируется все лучшее, высокое, неповторимо прекрасное. Вот было бы заботы Комитету по делам премий "За благородство".

- Ты чему смеешься? - спросил Васиф.

Она лишь сильней прижалась щекой к его плечу.

Вечерело. По звонко-голубому небу, как заблудившиеся ягнята, бродили пушистые облака. Сталкивались, вытягивались, принимая самые причудливые формы.

- Смотри, - прошептала Пакиза, - это похоже на бегемота... А сейчас будто джейран в прыжке.

- Правда. Ты смотри! Я никогда раньше не замечал. - Он благодарно погладил ее руку. - Действительно джейран! Как тот, что первым встретил меня в степи.

- А знаешь, Васиф, есть у этих животных своя тайна. Какую-то красоту несут они человеку. Увидишь, затоскуешь, и хочется сделать что-то хорошее. Трудно передать словами.

На еще светлом небе проступила луна, блеклая, плоская, будто насквозь, светится.

- Луна... Сколько стихов написано в ее честь поэтами. Удивительно, почему-то к ней тянется и счастливый и несчастливый в любви. Сколько людей пытались разгадать - чем она так волнует влюбленных? Разве только тем, что украшает ночь, как солнце день? И здесь, смотри, она какая-то особая... А в городе... В городе не всегда и заметишь -за домами. Увидишь вдруг, будто кто-то взял и подвесил над крышами фонарь.

- Я вспомнила анекдот, - улыбнулась Пакиза. - Шел по улице пьяный. Вскинул голову, а луна желтая, неправдоподобно большая. Тогда он спросил у прохожего, который едва передвигал ноги, цепляясь за стены: "Скажите, это солнце или луна?" Тот не задумываясь ответил: "Не могу сказать, я не здешний".

Васиф так расхохотался, что из ближайших камышей выпорхнула встревоженная птица. Пакиза еще не видела его таким веселым.

"А-ах! А-ах! Ах!" - донеслось со стороны скал. Переглянулись удивленно.

- Эхо!

- Или голоса птиц, - предположил Васиф. - Говорят, есть птицы, которые хохочут. Например, чайка... И смеются и стонут. А здесь не знаю. Здесь моря нет. Эхо... Это ты своим анекдотом рассмешила даже камни.

Невидимая пичуга вывела тонкую, переливчатую трель.

- Стой! - остановил Васиф поднявшуюся Пакизу. - Послушай.

- А ты любишь петь, Васиф?

- Очень.

- У тебя голос...

- Был. Удалили мне голос после контузии на фронте.

Пакиза изумленно вскинула брови:

- Как удалили?

И снова рассмеялся Васиф от души, как давно уже не смеялся. Пакиза погрозила ему пальцем.

- Я ведь почти поверила. Это только ты умеешь говорить самые невероятные вещи серьезно.

- Сейчас это кажется невероятным. Попробуй, скажи кому-нибудь, что Васиф Гасанзаде любит петь. Кто поверит? А ведь пел. На фронте пел. Знаешь, как нужна была песня там... Война ожесточала... Часто и сам не знаешь, доживешь ли до утра или уже подстерегает тебя загнанная в ствол пуля. В сердце боль и ненависть. И вдруг где-то в окопе или в землянке запоет солдат, чтоб тоску разогнать. Сердца отходят, теплеют люди. Смотришь, подтягивают, кто как может. И мне помогали песни. В концлагере иногда от голода, от усталости, чувствуешь, уходят силы, - конец. Вспомнишь песню, самую веселую, самую боевую, под которую на первомайских демонстрациях шагал. И песня по капле отдает тебе волю к жизни, веру в то, что еще можешь бороться. Можешь! Я их собирал, эти песни, как драгоценные зерна. Записывал и берег песни, что родились на войне, И те, которым научили меня партизаны. Когда-нибудь я куплю магнитофон и запишу все, которые помню, люблю. Которым, как верным друзьям, благодарен.

Он вдруг запел негромко, низким, чуть хрипловатым голосом: "Смотрю на твою половину сада, и сердце мое завидует лучу луны, что касается твоего лица..."

Так же внезапно, как начал, оборвал Васиф песню, обнял Пакизу, склонился к губам. Она испугалась, уперлась руками в грудь, крепко сжала губы. Васиф тотчас отпустил ее, заговорил с подчеркнутой строгостью лектора:

- Имейте в виду, уважаемый кандидат наук, под этим озером и вокруг него богатейшие залежи нефти. Антиклинальная полоса, проходящая через Кюровдаг, поворачивает у озера Аджикабул к северу и тянется к Мишовдагу.

Васиф говорил с нарочитой сухостью, как скучающий экскурсовод. Но за голосом, словами угадывалось волнение - он то и дело облизывал сухие, дергающиеся губы.

Пакиза слушала, лукаво улыбаясь, потом хлестнула его по спине камышинкой и побежала к дороге. Васиф догнал ее, схватил за руку.

- Я забыл тебе сказать... Ты однажды влепила мне такую пощечину.

- Я?! Что ты сочиняешь?!

- Вот, чтоб мне с места не сойти! Во сне, правда.

- За что?

- За то, что приревновал без причины.

- А, это другое дело. Правильно сделала!

Васиф схватился за щеку, поморщился.

- Это у тебя так здорово вышло, что до сих пор щека болит.

- Зато будешь знать теперь, что к чему. Урок на будущее.

Она сказала это нарочито назидательно, как учительница, отчитывающая мальчишку. И Васиф увял. Несколько минут он шел молча, что-то тихонько насвистывая. Выбираясь на дорогу, Пакиза споткнулась, он даже руки ей не протянул. Мимо на большой скорости промчалась машина. Яркий луч на мгновение осветил стиснутый упрямый рот, прищуренные глаза Васифа. И снова по лунной дороге поплыли две тени. Пакиза едва поспевала за размашисто шагавшим Васифом. Она замедлила шаги и наконец совсем остановилась. Погруженный в свои мысли, Васиф, казалось, вообще забыл о ее существовании. Вот оглянулся. Пакиза юркнула в тень куста,

- Пакиза!

Она не ответила.

- Пакиза!

Все ближе бегущий шаг.

- Пакиза! Па-ки-за-а-а!

"А-а-а! А-а-а!" - передразнила дорога. Когда он почти поравнялся с кустом, Пакиза выскочила из тьмы, рассмеялась.

- Пакиза... Что ты придумала! В прятки играешь?

- Хотела посмотреть, заметишь ли мое отсутствие? Или ничего, кроме собственной тени... Эх ты, молчун. Вот возьму и умою тебя лунным светом.

Она провела рукой по влажному его лбу. Он схватил ее за плечи, сжал до боли.

- Пакиза! Не могу больше. Объясни, о каком уроке на будущее сказала. Хочу, хочу знать, "что к чему...". Не могу больше. Хватит с меня узлов!

Ладони его все больше сжимают ее плечи. Он повернул ее лицом к луне и увидел мерцающие глаза, вздрагивающие от тихого смеха тонкие ноздри.

- А ты сделай, как Александр Македонский. Гордиев узел помнишь? Никто не мог распутать. Тогда Александр выхватил саблю и разрубил надвое. Жжи-и-ик! И....

Она не договорила. Губы Васифа нашли ее смеющийся рот, выпили недосказанные, ненужные слова. И вот теперь - змея... Больница.

- Куда вы? Без халата! Нельзя. Вернитесь, - кричала ей вслед пожилая медсестра. Пакиза металась по коридору, пока не увидела дверь с табличкой "Главврач".

Навстречу ей поднялся огромного роста человек. Белоснежный, накрахмаленный халат туго обтягивал могучий торс атлета. Из-под шапочки выбивались совершенно седые колечки волос. И весь он был какой-то мохнатый, с кустистыми широкими бровями, курчавыми бакенбардами, короткой каракулевой бородкой.

- Гасанзаде? Лучше. Гораздо лучше. Вы успокойтесь. Только не сейчас. Подождите в приемной! И обязательно халат...

Пакиза благодарно кивнула и поплелась в приемную... Первой, кого она здесь увидела, была Сима. Что-то нехорошее шевельнулось в душе. Сима стояла спиной к ней у окна, по девчоночьи стройная, гибкая, как ящерица, в узком зеленом платье. Как не похожа была она сейчас на ту неуклюжую, в сапогах и комбинезоне Симу, в платке, надвинутом на самые брови. Такой она привыкла видеть ее на промысле.

Тогда еще запомнились продолговатые глаза, насмешливый, изогнутый в уголках рот.

Пакиза ревниво оглядела всю ее, от тонких каблуков до коротких пушистых волос. Зачем она здесь? Кто ее просил? Что это, официальный визит больному начальнику или... Это платье... И яблоки в кульке. Где она успела раздобыть такие сочные яблоки? Неужели?.. Анонимное письмо. "Он и с тобой поступит так же, как со мной..." Надо увидеть ее лицо. Господи, я схожу с ума... Я хочу увидеть ее лицо. Подойти? Чтоб обменяться ничего не значащими любезностями? Какая глупость. Я хочу увидеть ее лицо.

Пакиза пересекла приемную и, обогнув неуклюжий фикус с редкими чахлыми листьями, коснулась тонкого плеча. Сима дернулась, как от электрического тока:

- Что вам?

Пакиза чувствовала, что краснеет от стыда и неловкости.

- Вы к Васифу... Товарищу Гасанзаде?

В глазах Симы, цвета спелого камыша, медленно гасли холодные искры. На скулах заиграл румянец.

- Да. А что?

Пакиза совсем растерялась. Улыбнулась как-то жалко, пробормотала растерянно:

- Я тоже...

"Зачем было начинать этот унизительный разговор. А она, оказывается, красива, эта Сима".

Сима улыбнулась уголками изогнутых губ:

- А что?.. Вам не нравится это? Может, выйдем пока на улицу?

Резкая прямота Симы обескуражила Пакизу. Она покорно пошла за ней до скамьи, стоявшей у края тенистой аллеи.

- Вы... вы любите его? - с трудом выдохнула Пакиза.

- Вы много хотите знать. Ну... допустим. Глаза Симы смотрели, спокойно, с достоинством, а губы все выгибались в улыбке.

"Издевается она надо мной, что ли?"

- Я ехала... Волновалась. И вот сейчас думаю, думаю! Может... нам не надо к нему вместе?

- Нет, почему же. Ему должно быть приятно, - невеселым голосом ответила Сима. - А все приятное, как говорят врачи, помогает быстрому исцелению.

"Она издевается надо мной. Как она смеет!" У Пакизы высохли губы. Перед глазами снова запрыгали строки письма...

- Не знаю... Не знаю. Я, кажется, раздумала. Передайте привет, скажите - пусть поправляется.

Еще немного, и она разревется перед этой дерзкой молодой женщиной.

- Пожалуйста. В отличие от вас, я уверена, он будет рад моему приходу. Вы знаете, ему было бы гораздо хуже. Это я высосала яд. Я. Врач, который делал укол, похвалил меня.

Сима разгладила платье на коленях. Пакиза увидела ее руки. Некрасивые, почти мужские руки эти, видно, никогда не знали маникюра. В ссадинах, с коротко остриженными ногтями, они казались почти грязными от загара и трещинок.

Пакиза невольно подобрала в кулак свои холеные наманикюренные пальцы. Ей почему-то стало легче. Было что-то прямое, честное в сильных, грубоватых ладонях Симы.

- Так и передайте. Пусть поправляется. А я, может, потом... Мне кажется...

Сима вскочила резко, зеленым вихрем крутанулось платье.

- Не знаю, что вам там кажется... Но сейчас не время валять дурака. Не умею я всякие благородные фигли-мигли разыгрывать. Пошли!

И, взяв слабо сопротивлявшуюся Пакизу за руку, она почти потащила ее по ступенькам входа в приемную,

- Одевайтесь!

Сунула Пакизе в руки халат, взятый у медсестры, облачилась сама в какой-то балахон с завязками и, подхватив забытую Пакизой сумочку, неумело затопала на высоких каблуках по дорожке коридора.

Визит Балахана был короткий - он деловито осведомился о состоянии Васифа, зачем-то потрогал пружинный матрац, рассказал пару анекдотов и, строго-настрого приказав Васифу не торопиться с выпиской; беречь здоровье, выплыл из палаты,

"Вот опять, - с раздражением подумал Васиф, - кажется, ничего плохого человек не сделал. Наоборот, узнал о беде, специально гнал машину из города. Почему же меня раздражает даже звук его голоса? И на душе мутно - лучше бы не приходил. Неужели меня раздражает его удачливость, легкость, неизменное жизнелюбие? Да, да, он удачлив, за что ни возьмется - все складывается как его душе угодно".

Удачливость... Чем иначе объяснить этот случай с газетой? Свежий номер "Коммуниста" принес ему Myстафа прямо на буровую. "На, почитай. Тебе полезно". - "Ты что, добровольно в почтальоны записался?" - пошутил еще Васиф. Мустафа ушел, не ответил на шутку, В перерыве Васиф развернул газету и увидел статью Балахана, разверстанную на два подвала. "Ширван сокровищница черного золота". Вот и тогда... Читал, вроде все правильно, даже цитаты хрестоматийные, как кирпичи, подпирают каждый абзац. А прочел, и такое же смутное раздражение не покидало его целый день. Все правильно. Ширван - кладовая нефтяных ресурсов. Но об этом ведь каждый школьник уже знает. И о перспективах, и об энтузиазме изыскателей знает. И портреты первых проходчиков все газеты печатали. Но Балахан так часто, чуть ли не через строчку писал "мы", "мы", "мы". Мы открыли. Мы решили. Мы взяли обязательства. Мы дадим к концу пятилетки родине... И за этим "мы" представлялся крупный ученый, не позволяющий себе ни разу сказать "я". Но "я" читалось, угадывалось, звучало веско, авторитетно.

Здорово это у него получилось. А на деле что он знал о Ширване, Балахан? Справками и отчетами замучил все управление. А-а-а, вот для чего нужны были ему эти бумажки, над которыми допоздна сидел Амирзаде. Вот кто имеет моральное право на это значительное "мы". Человек, знающий Ширван на ощупь и по запаху, каждую пядь земли. Через несколько дней встретив Балахана на промысле, Васиф ни словом не обмолвился о статье. Поговорили о том о сем... Васиф торопился в лабораторию. И тут Балахан не выдержал.

- Занят ты, вижу, даже вон побриться сегодня не успел. Газеты хоть просматриваешь?

- Ты это о чем? - прикинулся Васиф.

- Статью мою... Целый месяц ходили за мной корреспонденты.

- А-а-а... Ты о статье. Как же, как же. Читал.

- Говорят, все газеты республиканские перепечатать должны. Дело государственное...

Васиф рассмеялся:

- Конечно, конечно, бэбэ. Ты, как говорится, не меняешься. Где плов, там ты тамада, бэбэ.

- Опять тебе что-то не нравится? Меняюсь, дорогой, еще как меняюсь. Школа жизни учит. Рождается человек кристально чистым, как страницы ненаписанной книги. Политику постигаешь с годами.

- Какая уж тут "политика". Хитрость - это точнее будет. Ты всегда был себе на уме, бэбэ, наверное, с пеленок. Помнишь, как в классе контрольную устроили по рассказу Ахвердиева "Бомба"? Никогда не забуду... Ты у меня переписал слово в слово. Учитель тогда нас обоих поднял, спросил: кто у кого сдул? Мы молчали. Тогда он пригрозил к директору отправить. Ты таким ягненком прикинулся: "Васиф попросил, я его выручил, мюаллим". Он умный был, Фархад-мюаллим. Тебе поставил пять, мне двойку. Несколько раз потом спрашивал меня: "Ты ничего не хочешь мне сказать, Васиф?" А что ему скажешь...

- Ну и память у тебя, бэбэ! Откуда только ты все это выкапываешь? Я почти забыл...

- Ты предал меня тогда, бэбэ, а такое до конца помнится. Это самая твоя "школа жизни".

Балахан пригладил усы, улыбнулся напряженно:

- Эх, детство, детство...

Нет, не лежит душа к Балахану. Правда, сегодняшняя встреча была теплее. Что делать, не ссориться же каждый раз с человеком, который всегда с добром к тебе идет. Разве не встречал он, Васиф, среди своих знакомых людей куда более грешных, чем тщеславный Балахан. По сути говоря, он добродушен, не мстителен. Никогда не обижается.

Васиф встал, походил по палате. Но настроение от этого не улучшилось.

Он с отвращением проглотил оставленное медсестрой лекарство. Что они его здесь держат? Синева вокруг укуса проходит, отечность спала. Температура нормальная. Обрадовались, - почти пустая больница. Обхаживают, как тяжелобольного. Пухленькая медсестра-практикантка собралась было кормить его с ложечки. Он так посмотрел на нее, что она, как мышь, шмыгнула за дверь. Надоело! Лежишь здесь, как пень, а там на буровой...

Васиф закрыл глаза. Нет, не спится. Сколько можно спать. Посмотрел на трещину под потолком. Если прищурить глаза, чтоб убрать с поля зрения печку, увидишь контур Великобритании. Ну, точно. И где-то рядом даже Ирландия. Надоело... Стены гладкие, белые. С ума сойти можно. Как там, на буровой?.. А славный человечек эта Сима. Добрая. Только ли добрая? Какая она была в машине "Скорой помощи". Глазищи огромные, губы побелели. И все спрашивала что-то у этой сонной курицы, медсестры. Только ли доброта вызвала в ней такую решимость? До сих пор на коже следы ее зубов... Ни черта я не научился разбираться в людях. Придирался по мелочам к Симе. А она ночью бежала через степь, чтоб не предали меня, не подвели. А Пакиза? Смогла бы так? Нежная, ее обидеть легко. Сима прямая, острая, как лезвие ножа. С горчинкой. Сима знает цену каждому заработанному рублю, почем фунт лиха. Пакиза... Молодой, подающий надежды ученый. Руки белые, мягкие. Губы прохладные. Какая она была тогда под луной, на ночной дороге...

Кто там шепчется за дверью?

Подтолкнув вперед Пакизу, Сима медленно закрывала за собой дверь палаты.

- Привет, товарищ геолог!

- Что это, бред? Галлюцинация?

Опираясь на здоровую руку, Васиф привстал с подушек.

18

Разные люди по-разному спрашивали Васифа за рубежом-откуда он? Отвечал коротко - "советский гражданин". Когда об этом же спрашивали его в России, он называл себя бакинцем. Но нигде не говорил, что родился и вырос в Раманах. Кто знал Раманы, если такого названия ни на одной карте Советского Союза нет... Но когда он говорил или думал о родине, ему представлялись именно Раманы, небольшой холмистый поселок, где каждый уголок, остатки старой крепости, озеро, подернутое нефтью, маслянистые, ржавые от нефти уголки меж сложенными из камня заборами - все, каждая малость бесконечно дорога его сердцу.

Когда-то село славилось сочным ароматным виноградом, медово-сладким инжиром. Но впоследствии зеленый этот участок со всех сторон потеснили буровые, сосущие нефть. Казалось, все здесь пропитано нефтью. Земля, дома, зачахшие сады. И люди...

Но для Васифа, немало повидавшего в годы странствий, родной поселок был прекрасней всех столиц мира.

В далекие времена Раманинская крепость, заложенная в четырнадцатом веке, являлась бастионом одного из бакинских ханств. Вокруг стен крепости полегло немало захватчиков. Зарастали травой одни могильные холмы, появлялись другие.

В годы царского произвола поселок на отшибе стал прибежищем тайных сходок подпольщиков, революционно настроенных рабочих. Ржали сытые жандармские кони меж могильных камней, метались под каменными стенами крики смертельно раненных... И снова свистит ветер в проемах старой крепости, заросшей бурьяном.

Вернувшись на родину, долго плутал Васиф по кладбищу, так и не сумев разыскать могилы отца и матери. Пришлось обратиться за помощью к Оруджгулу.

На первую премию, полученную в Кюровдаге, он установил надгробные камни на их могилах...

- Вот здесь. - Васиф подвел Пакизу к скромным плитам из камня.

Пакиза положила на каждый по букетику нарциссов.

И здесь, в этом печальном углу, чувствовалось дыхание весны. В буйной зелени меж надгробных камней заполыхали головки маков, на голых еще ветках деревьев шумно возилась стая скворцов. Ссутулился, будто меньше ростом стал Васиф рядом с дорогими могилами.

- Не надо так... Посмотри вокруг, сколько смысла в этом весеннем дне.

Васиф кивнул ей, потер дергающуюся бровь.

- Я понимаю, когда-нибудь это случилось бы, смерть неминуема. Но как подумаю, что умерла она, оплакивая меня, не могу смириться. Если бы хоть знала, что жив я, жив! Сейчас, в эту минуту, я готов молиться о том, чтоб дошел до матери мой голос, твоя улыбка, наше счастье. Хорошо, сказку придумали люди о "том свете". О награде за наземные муки и возмездие за зло. - Он медленно оглядел кладбище. - Сколько поколений здесь, сколько людей... Волновались, любили, ненавидели, А сейчас лежат рядом. Друзья и враги.

И верно послужившие людям, и предатели. И солнце одинаково греет их могилы, и цветы одинаково распускаются. Здесь есть и могила негодяя Абдулали*. Того самого, что брата своего двоюродного, Мустафу, выследил и подло убил. Одно утешение - мало таких.

______________ * Персонаж из повести "Усатый ага".

- Смотри, Васиф, и здесь нефть!

- А-а, это остатки озера, где мальчишками добывали нефть, чтоб заработать несколько грошей. Можно сказать, хлеб насущный давало нам это озеро. И домой топливо отсюда таскали.

- Да, я помню. Ты говорил. И про Ибиша помню, который утонул здесь, охотясь за куликом. А где остальные - ну, те, что с тобой бегали на озеро?

- Одни не вернулись с войны, другие работают. Знаешь Героя Труда Баба Бабазаде? Он из тех, кто открывал Бузовнинское месторождение.

Задумавшись, Васиф медленно шел вдоль крепостных стен. Пакиза дернула его за палец.

- Ну, что голову повесил? Смотри, даже старая крепость готовилась к встрече с тобой! Все дыры в ее благородных стенах залатаны, даже бойницы реставрированы. И все для чего? Чтоб только ты обрадовался, вернувшись домой!

Разговаривая, они поднялись по осыпающимся ступенькам на крепостные стены, откуда открывалась панорама промыслов. Васиф попытался разглядеть вдали свой старый дом, но его заслонили новые многоэтажные здания, автоматически управляемые буровые.

- Нет, я должен его найти, - пробормотал он и увлек Пакизу вниз, в поселок.

Пакиза уже начала спотыкаться от усталости, когда Васиф наконец привел ее к старому большому дому.

- Здесь! - Голос его дрогнул. - Вот эти два окна с белыми занавесками. Только занавески другие. У нас были розовые, ситцевые. И герань у мамы цвела на окошке. - Он заглянул во двор, где возилась детвора. - А дерево, наше тутовое дерево, высохло. Как видишь, пенек один остался. - Он снова помрачнел. - И мальчишки другие, и двор чужой стал.

- У меня болят ноги, - устало сказала Пакиза. - У меня скоро все заболит от твоего настроения. Я вот еще послушаю, послушаю и зареву.

Васиф улыбнулся, обнял ее за плечи.

- Прости, родная. Что делать, это моя первая встреча с весной, с поселком, с этими вот окнами...

Вскарабкались на выступы. Пакиза присела на траву, скинула новенькие лодочки.

- А теперь вспомни что-нибудь веселое.

- Внимание! - Васиф нагнулся, сорвал цветок одуванчика. - Смотри, как похожи на солнечные лучи его лепестки. Я вспомнил, как любила убегать сюда с нами Сейяра. Вы тогда жили тоже здесь, в Раманах. Ты еще была совсем маленькая, топать начинала. А мы... все мальчишки, были влюблены в Сейяру. Она нам ни в чем не уступала, лазила по скалам, как коза. Случалось, и в драки лезла. Так кулаками работала, будь здоров! Однажды заявила, что ей нужен букет цветов, в школу отнести на праздник. Ну, мы, как верные рыцари, бросились на скалы. А она идет себе внизу, косички заплетает, расплетает. Я первый принес ей букетик одуванчиков. Все коленки расцарапал. Протягиваю. Жду благодарности. А она губы поджала, покрутила мой букетик и отбросила. Такое меня зло взяло! "Ты что, говорю, сума сошла?" Она встала, плечиком дернула. "Ненавижу, говорит, эти желтые цветы". - "Почему?" - "Желтый цвет нехороший, несчастливый". Я глаза вытаращил. "Какой такой несчастливый?" "К измене", - говорит. "А какой счастливый?" - спрашиваю. "Красный, говорит. - Красный - это любовь". И пошла домой. В этот вечер я для нее оборвал первые, только что распустившиеся в саду у соседа, розы. Ну и всыпал мне за это отец. Но... как видишь, не помогло.

- Вот сейчас встану и надеру тебе уши за такие приятные подробности.

Пакиза встала, но Васиф в несколько прыжков поднялся еще выше.

- А, испугался?! Для Сейяры он цветы рвал, а меня таскает по скалам, упиваясь воспоминаниями.

Через несколько минут Васиф вернулся и протянул ей маленький, не успевший еще распустить лепестки тюльпан.

- Я всегда любил тюльпаны и никогда еще не дарил никому. Тебе первой. Когда-то их было здесь много-много. А сейчас нефть глушит. Как обещают наши градостроители, в будущем весь Апшерон будет цветущим садом. Каждый клочок земли, не занятый буровыми, будет озеленен. Дожить бы, увидеть... Леса нефтяных вышек вперемежку с зелеными парками. Как ты думаешь, мы придем с тобой сюда через много лет?

- Как ты смеешь сомневаться? - сердито ответила Пакиза. - Я притащу с собой всех своих внуков и покажу это историческое место. И скажу им, что на этой скале... На этой скале один сумасшедший раманинец...

Поцелуй Васифа помешал ей договорить.

19

В белом платье, с сверкающей волной черных волос, свободно падающих на плечи, Пакиза была очень хороша. Прохожие глядели ей вслед, и даже старики, поглаживая осанистые бороды, восторженно цокали языками. Две девушки с промысловой конторы недобро улыбнулись, здороваясь, а потом зашептались голова к голове.

"Не на работу, девчонки, иду. К любимому... Не судите строго, девчонки..."

Дверь в квартиру Васифа была полуоткрыта.

Пакиза постучала.

Ни звука. Она постучала сильней. Никого. "Неужели, не окрепнув еще после болезни ушел куда-нибудь?"

Поколебавшись, она осторожно скользнула в дверь. Комнаты неприятно удивили пустотой, необжитостью.

"Наверное, спит в маленькой комнате. Сейчас я его разбужу".

Она положила на стол сумочку и свертки, подошла к сундуку.

"Динг-динг-длинг, - пропел замок. - Динг-динг-длинг".

Васиф, вернувшись от соседа, с порога наблюдал эту забавную сценку, а замок все пел, пел.

- Кто посмел нарушить покой волшебного сундука? - грозно пророкотал его голос в пустой комнате.

Обернувшись, Пакиза торжественно вскинула над головой массивный ключ.

- О повелитель недр, земных духов, степей и гор! В моих руках ключ от твоего сердца.

Васиф церемонно раскланялся, сложив руки у груди.

- Властью, мне данной от бога, разрешаю тебе хранить ключ.

- Да не сменишь ты милость на гнев, - едва сдерживая смех, в тон ему ответила Пакиза. - Да не откажешься ты отведать халвы, которую прислала тебе мать моя Наджиба, и еще пирожков теплых с мясом и жареного цыпленка, приготовленных руками сестер моих - Сейяры и Перване...

- Сестер? Обеих? - вырвалось у Васифа.

Пакиза важно кивнула и уселась на сундук. Васиф смотрел на нее издали, будто все еще не веря, что Пакиза здесь, рядом, в нескольких шагах. И никуда не торопится, и не надо ничего выяснять.

- Ты очень красивая, Пакиза, - серьезно сказал он. - Очень. Может быть, только ради этого стоило из поколения в поколение беречь этот сундук... Хранить в нем самое ценное. Терять и обретать. Чтоб ты наконец пришла посидеть на его крышке...

Пакиза смущенно отодвинула кулечек. Васиф подошел ближе.

- А вообще не думай, раз красивая, так тебе одной сласти.

Васиф отломил кусочек халвы, круглый, как кюфта*.

______________ * Кюфта - блюдо наподобие тефтелей.

- Пах, пах, пах... Чудо! Тает во рту. Не зря воспевали ее ашуги, говорили - бодрит человека этот букет пряностей, вселяет душевный подъем. И... дарит любовь.

- Вот этого не слыхала.

- А что ты знаешь? Разве ты умеешь готовить такую вкусную халву, как Наджиба-хала? Этим секретом владеют только старые хозяйки. Сколько раз удивлялся - обедаешь в лучшем ресторане... Если голодный, все кажется хорошо. Но вот попадешь в дом, где хорошая хозяйка угощает тебя теми же блюдами, - готов в три раза больше съесть, так все вкусно.

- А ты, я вижу, любишь побаловать себя. Смотри, как разбирается. Но ничего. Подожди, кончу диссертацию, займусь хозяйством. Все-таки кандидат наук у кухонной плиты - это очень солидно. Подожди, я так научусь готовить сама Наджиба-хала позавидует и придет ко мне на повышение квалификации.

- "Подожди, подожди"... - передразнил ее Васиф. - Когда это еще будет! Сначала кандидатская, потом докторская. Потом еще что-нибудь придумаешь.

- Боишься, состарюсь? Не смей так думать! Я никогда не состарюсь! пылко воскликнула Пакиза.

- Ну, дай бог, как говорится. А теперь моя очередь хвастать угощением.

- Интересно... Печенье или напиток?

- Ни то, ни другое. Думай, волшебница, думай!

- Фрукты... Арбуз...

- Холодно!

- Подсолнух?

- Теплее.

- Орехи?

- Еще теплее. Почти совсем тепло.

- Уточняю - мелкие орехи. И вообще, сейчас лопну от нетерпения.

- Ну хорошо. Жалко тебя. Сейчас.

Васиф прошел на кухню и вернулся, потряхивая мешочком.

- Принимай дары Сибири! Кедровые орехи.

Василий Матвеевич прислал.

- А что, вкусно. В Москве однажды пробовала.

- А вообще не знаю, нравится ли тебе? Это лакомство белок.

- Нравится, нравится! У этих зверьков недурной вкус... Правда, я никогда не видела их близко.

- Хочешь, я познакомлю тебя с ней? Прошу внимания! Раз! Два Три!

Васиф жестом фокусника извлек из мешка чучело пушистой белки с кедровой шишкой в лапках.

- Какая прелесть! - Пакиза соскочила с сундука, осторожно взяла в руки зверька с длинным пушистым хвостом. - А еще что? - Она с любопытством заглянула в мешок. - Нет ли там медведя?

- Медведя нет, но есть письмо. Слушай, что пишет дед Сережки:

"Дорогой Васиф! Горячий сибирский привет из Маркова. У нас неожиданно потеплело. Минус пятнадцать. Может, это от твоих солнечных фруктов? Вспомнились мне сады апшеронские, так потянуло в ваши края. Из айвы невестка моя сварила варенье - во рту тает. А уж ароматное какое! Решили припрятать для праздников, для самых дорогих гостей. Вы там избалованы всем этим великолепием, но и у нас кое-что вам, бакинцам, в диковину. Наталья шлет вам чернику с сахаром и кедровые орехи. Помним, как ты любил их грызть. Шлет тебе гостинец и Сережка. Большой стал, неслух, все норовит по-своему. Говорит, вот подрасту еще немного - и айда на Кавказ, к дяде Васифу. Будь здоров, дорогой, а случись, соберешься в наши края, не гостем будешь, а родным человеком. Ты это всегда помни. Кланяются тебе Андрей и Наталья, здоровья желают, счастья.

Василий".

Пакиза наблюдала за Васифом, думала о том, как преображает радость его строгое, замкнутое лицо. Впрочем, он вовсе не замкнутый в том смысле, как обычно понимают это люди. Разве не распахнута душа его навстречу искренней привязанности, истинной дружбе?

Они с удовольствием принялись грызть орешки, пока Пакиза не вспомнила об упомянутой в письме чернике.

- А что за черника? Припрятал, наверно, от меня, чтоб в одиночку насладиться?

- Бери уж. Только это не варенье. Чтобы сохранить витамины во всей их животворной свежести, чернику просто пересыпают сахаром. Я бы, конечно, с удовольствием съел в одиночку, но куда от тебя денешься...

- Никуда не денешься! Сейчас вот заварю чай... А ты накрой на стол.

Она умчалась на кухню. Васиф, затаив дыхание, прислушивался к ее возне, к шутливой воркотне. "Как это хорошо, просто у нее получилось - "сейчас заварю чай". Он не просил. Он только в душе хотел этого... Значит, легко ей в стенах моего дома. Неужели конец мытарствам? И этот первый чай, приготовленный ее руками, да не будет последним".

Пакиза вошла, неся на дощечке два стакана крепкого чая, сосредоточенная, с растрепавшейся от усердия прической.

- Ты сегодня какая-то... особенная.

- Хуже или лучше?

- Как тебе сказать? Как муха в молоке, в этом белом платье. И все время шутишь. А ты знаешь, мне в последнее время часто говорят, что я изменился. Разговорчивей стал, что ли... Веселей.

- Ну и хорошо! Признаться, я вначале немного побаивалась тебя. Понимала, что ты в душе не такой. И все-таки... Но я понимала...

Она смело посмотрела ему в глаза. Васиф в ответ тихонько погладил ее пальцы и продолжал:

- Конечно, ничего не проходит бесследно. Я и сейчас нередко ловлю себя на недоверии к людям. Тебе могу признаться. Вот, бывает, человек шутит со мной или расспрашивает участливо - каково мне живется? Я слушаю, а сам пытаюсь угадать, насколько он искренен, не спрятал ли камня за пазухой.

- Ты не говори так! Ты такой, какой нужен мне. И разве не сказал один из турецких поэтов: "В твоих суровых глазах таится роса милосердия"?

- Не знаю... Мне запомнились строки Мушфига. Ты, наверное, слыхала песню:

Жалости достоин мрачный,

Добрая улыбка украшает человека...

Пакиза огляделась:

- О ком ты говоришь, Васиф? Никакой мрачной личности среди нас нет. Сегодня здесь я, ты, твои сибирские друзья...

Она сказала это так серьезно, что Васиф рассмеялся.

- Вот, вот. Смеешься? Делай это, пожалуйста, чаще!

- Твой персональный заказ? Постараюсь. Но это во многом зависит от тебя. - Он погладил теплую ладошку Пакизы. - Когда ты рядом, у меня на душе спокойно, легко. Но, знаешь... не всегда улыбчивый, веселый человек добродушен. Бывает за мнимой ласковостью столько хитрости, изворотливой лжи. Вот возьми моего двоюродного брата Балахана. И говорит сладко, и живет как будто широко, открыто...

- Не нравится мне твой Балахан, - резко прервала его Пакиза и даже отодвинулась на край солнечного квадрата, что золотистым ковром расстелился на полу. Над пушистой ее головой замельтешили искорки пылинок.

Васиф продолжал, подтянув колени к подбородку:

- Иногда думаю, думаю... По всему выходит - близкий он мне человек. Заботится, все старается меня получше устроить. Искренне старается.

- Да что ты, не чувствуешь? - Пакиза поболтала ложечкой в пустом стакане. - У меня всегда такое впечатление, что Балахан твой играет какую-то придуманную роль. И игре этой нет конца. И он уже привык, не может остановиться, жить иначе.

- Черт его знает. Нельзя же вечно играть. Самому маститому актеру нужен отдых за кулисами. А может быть, я ошибаюсь, слишком строго сужу?

- Не ошибаешься. Не хотела я тебе говорить, но... - Пакиза провела пальцем по краю стакана. - Просто не хотела настроение тебе портить. Как-то встретились мы на остановке около института. Раньше раскланивались, и все. А в этот раз он поздоровался со мной за руку, глаза, как у кота, когда на масло смотрит: "Пакиза, милая, если бы ты знала, как часто я думаю о тебе, просто сказать все не решался... Ты такая серьезная, скромная, не похожа на нынешних вертихвосток. День ото дня на глазах хорошеешь. Все думаю: кому такая золотая девушка достанется? Недавно узнал: невестой стала нашего дорогого халаоглы! Так обрадовался, как будто весь мир мне подарили. Не забывай, душа моя, отныне мы родственники. Васиф человек достойный. Не потому хвалю, что двоюродный брат, не думай. Чего он только, бедняга, не натерпелся... Правда, изменился. Странности в характере появились, никогда не знаешь, что ему в голову придет выкинуть, но... достойный человек. Жаль только, намного старше тебя..." Слушала, а у самой кипит все. "Спасибо вам, говорю, за добрые слова о Васифе. Но зря стараетесь. У меня свои глаза есть". Он не ожидал, даже смутился. "Нет, нет, вы, кажется, не так меня поняли. Я только хотел сказать, что выбор ваш правильный. С таким не пропадешь, все вынесет". Представляешь, какой гадкий, скользкий человек. И все с улыбкой, как будто с усов мед стекает.

Васифа не удивил рассказ Пакизы. Уж очень все это было похоже на Балахана. Но оттого, что он в близкие родственники навязывается, стало как-то неприятно. Подальше бы увести, оградить Пакизу от его родственных забот.

- Что ж, Пакиза, такой уж лукавый человек.

- Не лукавый, а опасный. Неужели ты так плохо разбираешься в людях? Признаюсь тебе: когда он с этой своей приклеенной улыбкой лезет тебе в душу, страшновато становится.

Заметив, что Васиф вертит в ладонях пустой стакан,

Пакиза налила ему свежего чая. Васиф поймал ее руку, прижался губами к темному пуху родимого пятнышка.

- Спасибо тебе. Спасибо за то, что с тобой могу думать вслух... не выбирая слов. Как из души льется. Это ты мне подарила. - Он помолчал. Слушай. Вот позавчера было совещание в городе. Задели вопрос и о клеветниках. Ну конечно, предложили выступить мне. А что говорить? Махать руками после драки? Повторять уже известное, чтоб опять растревожить только начинающее заживать? В общем, отказался. Вдруг смотрю - на трибуне Балахан. Лицо суровое, слова как раскаленный металл. Такую речь закатил! Он, Балахан, дескать, настрадался. И блестящие его способности зажимали, и всячески унижали. Я слушал, ушам своим не верил. Так нагло, так убедительно лгал. Оказывается, мы, вдали от родных мест, блаженствовали, а Балахан здесь страдал. Как говорится, вор так закричал, что у честного человека сердце лопнуло от жалости. Как это у него получается, ума не приложу.

Васиф возбужденно заходил по комнате. И чтоб хоть немного успокоить его, отвлечь, Пакиза незаметно повернула ключ в замке сундука.

Длинг-донг-динг...

Васиф понимающе улыбнулся. Сел на подоконник, распахнул окно. Пакиза подошла ближе, поскребла ногтем пятнышко на стекле.

- Послушай, Васиф. Я не могу похвастать большим жизненным опытом. Но вот часто слушаю тебя и удивляюсь. Иногда, говорят, горе делает людей недоверчивыми, злыми. А ты... наивен, будто не тебя обманывали столько раз...

В дверь постучали. Это был парнишка-курьер из промысловой конторы.

- Вас, товарищ геолог... Ищут. Звонили из отдела кадров. В военкомат вызывают. Вот. - Он протянул повестку.

- Хорошо, спасибо.

Васиф выглянул в окно, делая вид, что рассматривает что-то на улице.

- Васиф!

Когда он обернулся, у Пакизы заныло сердце от его мгновенно увядшего, посеревшего лица. Почувствовала: не надо приставать с расспросами, что-то случилось. Недобрую весть принес клочок бумаги. Рассказывая об отце, Васиф не раз с мягкой улыбкой вспоминал, как легко было отвлечь Усатого агу от беспокойных дум. Да и сам он такой, стоило только умело завести разговор на излюбленную тему - об отце, подкинуть пару "провокационных" вопросов о раманинских промыслах, вспомнить Италию, партизанский отряд... Он легко загорался, если коснуться проблемы глубоких пластов. Пакиза заговорила о нашумевшей статье известного советского геолога, посвященной этому вопросу...

Васиф вяло отмахнулся, уперся взглядом в стену.

Она снова повернула ключ в скважине сундука, он пропел свое "длинг-донг". Но Васиф даже не улыбнулся. Она подошла, ткнулась подбородком в его плечо.

- Разве я не самый близкий тебе человек?

Он долго смотрел на нее измученными, потухшими глазами.

- Хорошо. Ты хочешь знать все? Нет, нет, не перебивай... Я расскажу. Слушай... Я давно знал, что здесь в глубоко залегающих пластах есть нефть. Мало кто верил, а я твердил об этом где только мог. Я был как одержимый тогда. И еще несколько таких, как я, нашлось. Но бурение глубоких скважин на северо-западных и юго-восточных участках шло туго. А потом и совсем... Нашлись солидные опровергатели. Знаешь, всегда есть такие, которым только бы прожить поспокойней на квартальных премиях. - Васиф сжал кулаки, заметался от стены к стене. - Ненавижу таких! И тогда ненавидел, гнул свое, настаивал на необходимости продолжать разведку. Придумал даже кое-что новое в технологии бурения. Какой бой пришлось выдержать, прежде чем разрешили продолжать бурить одну-единственную скважину. Остальные все-таки закрыли. А я был счастлив! Я мог работать сутками. Авария случилась, когда пройти оставалось совсем немного. Что тут началось! Комиссия за комиссией... Меня обвинили в халатности, в расточительстве государственных средств. В общем... Злодеем меня сделали. А тут еще анонимки посыпались. Какая-то сволочь... Разными почерками, а все об одном. Будто я в тесной компании не раз говорил, что не верю в нефть. А нужно мне, дескать, все для карьеры, для шума вокруг себя, для газет... Сколько раз уже потом, даже во сне, руки мои сжимались на шее этого невидимого гада. В общем, суд был короткий... - Васиф уперся кулаками в стену, замотал головой. - Теперь ты знаешь все...

Пакиза сбегала на кухню, плеснула в лицо холодной водой. Но разве остудишь горечь, что жжет сердце, как предчувствие непоправимой беды.

Когда вернулась в комнату, Васиф сидел на сундуке свесив руки меж колен.

- Васиф! - она тряхнула его за плечи. - Но неужели ты не знаешь, не подозреваешь?.. Ты же в итоге оказался прав! Сегодня Ширванские залежи дают столько нефти!

- Не знаю. Не знаю. Никогда не думал, что у меня могут быть враги. В приговоре была строчка "за умышленно нанесенный ущерб"... Хорошо, хоть Акоп и другие товарищи не пострадали. Мы вместе работали. Они долго хлопотали за меня, не помогло. Ну... ничего... Главное, я оказался прав.

- А что за повестку ты сейчас получил? - осторожно спросила Пакиза.

- Повестку? В военкомат. - Он потер лоб. - Тогда, после тех анонимок, тоже мальчишка-рассыльный принес совершенно безобидную повестку. Поэтому накатили старое. Ну что ж... Надо идти, посмотреть, какой сюрприз ждет на этот раз.

- Не волнуйся. Сейчас многих на месячные сборы вызывают. Может быть...

На кухне хлопнула форточка. Васиф вздрогнул, соскочил с сундука, заметался по комнате.

- Васиф... Успокойся. А вдруг... Вдруг что-нибудь неожиданно приятное.

- Приятное? - с иронией спросил он. - Уж не думаешь ли ты, что мне преподнесут золотые часы с дарственной надписью?

Он схватил с гвоздя пиджак.

- Подожди меня. Я быстро вернусь.

- Нет, Васиф. Я пойду вместе с тобой. Не хмурься, пожалуйста, не возражай. Пошли. Нет, стой. Где твой галстук?

В приемной военкомата не было ни души. Васиф только подошел к кабинету военкома, как оттуда стремительно вышел невысокий щуплый мужчина в кителе без погон. Тонкий нос его едва удерживал массивные очки в роговой оправе.

- Простите, вы вызывали меня?

Не взглянув в сторону Васифа, очкастый небрежно буркнул:

- Через час. На перерыве все.

Васиф поморщился.

- Вот не везет. Может, вы хоть объясните... По какому вопросу?

Костистый палец вернул сползшие очки на переносицу.

- Наверное, по вашему заявлению.

Васиф беспокойно дернулся ему навстречу.

- Я... Заявление? Никакого заявления я не подавал.

- Не знаю, не знаю. После перерыва.

Пакиза тихонько оттянула его в угол, под старые, еще военного образца плакаты.

- Возьми себя в руки. Какое-то недоразумение. Давай выйдем. Я не отпущу тебя одного никуда.

- Не отпускай. Думаешь, я без тебя могу? - Он прижал ее руку локтем и, как ему казалось, украдкой посмотрел на часы.

Пакиза принялась рассказывать что-то смешное о чудачествах своего профессора, Васиф рассеянно кивал, потихоньку поглядывал на циферблат часов.

- Пора.

Он ушел, она устало опустилась на скамью. Десять. Двадцать. Сорок минут. Васифа все не было.

Еще двадцать.

Как взволновал его этот вызов. Зачем он им понадобился? Вдруг действительно что-нибудь неприятное? Еще вспылит, наговорит лишнего. Правда, он быстро отходит, совсем не злопамятный. С ним трудно только людям неискренним. Прям до резкости. "Самостоятельный человек, - как говорит мама. - Не из тех, кто любит приволокнуться за каждой смазливой женщиной. И себя уважает. Хорошим мужем будет".

Мама как-то сердечно к нему относится. Даже Перване и та перестала насмешничать. Помогает маме готовить приданое для Пакизы, носится по магазинам в поисках шелковых покрывал. А Сейяра... Только недавно узнала Пакиза, что Васиф и Сейяра были помолвлены по старинному обычаю, чуть не с пеленок. Но ведь она, Пакиза, не отняла у сестры возлюбленного. Сейяра не ждала все эти годы Васифа. Полюбила другого, вышла замуж... Нет, Пакиза не опустит глаза перед сестрой.

Совесть ее чиста. Мама уже стегает одеяло, что-то перебирает в сундуках. К свадьбе готовится.

Пакиза смущенно огляделась, будто кто-то мог подслушать ее мысли.

Где же Васиф? Может быть, ее часы спешат? Сняла, повертела, приложила к уху свои золотые часики. И вдруг увидела Васифа. Он стоял у входа взъерошенный, со сбитым набок галстуком. Стоял и улыбался ей хмельной, сумасшедшей улыбкой.

Птицей взлетела по ступенькам Пакиза.

- Ордена... Мои ордена. Возвращают.

- Но ты говоришь, не писал...

- Это сделал Мустафа. Парторг наш. Втайне от меня. В Москву написал. Точно указал, в каких частях я служил, на каких фронтах воевал. А я - то, я - то... - Васиф хлопнул себя по лбу. - Если бы ты знала, какая дрянь лезла мне в голову, когда Мустафа донимал меня вопросами. Что только не передумал! Ходить к нему перестал. Нет, ты только подумай! Ни словом не обмолвился. Ничего не обещал. Взял и сделал такое трудное дело.

- Когда же... - начала было Пакиза.

Васиф достал из кармана коробочку.

- Вот. Один уже вручили. И две медали.

На светлом атласе алела Красная Звезда. Васиф долго держал ее на ладони.

- Какой день сегодня, Пакиза! - вдруг воскликнул Васиф. - Сначала ты приехала. Потом этот вызов. И снова ты рядом в самые тревожные минуты. Знаешь что? Сейчас же пойдем к Мустафе. Сейчас же! Удивительный человек. Я ведь про ордена только с Балаханом говорил. Такая минута была искренняя. А он вместо... Он достал мне свои ордена. "На что тебе эти железки?" И смахнул, помню, в ящик стола. А Мустафа... Идем.

- Нет, Васиф. Лучше без меня сходи. Неудобно вдвоем.

- Неудобно?

Он схватил ее лицо в ладони и поцеловал в глаза, не обращая внимания на прохожих, поцеловал прямо под солнцем, словно призывая весь мир в свидетели своего счастья.

- Тебе все еще неудобно, любимая? Ты же обещала, никуда меня не отпускать одного. Мы ненадолго.

- Ну что за спешка, почему тебе не терпится навестить Мустафу?

- Серьезное дело, понимаешь. Надо повидаться с Гюндузом.

- С кем?

- С Гюндузом. Сыном Мустафы. Был у меня однажды серьезный разговор с мальчишкой. Упрекнул меня парень - как же так, говорит, воевать воевали, фашистов били, а орденов у вас нет. У папы есть, а у вас нет. Что я мог тогда объяснить ему? А сегодня представлюсь. Смотри, скажу, не хуже других воевал. Пожалуйста, пойдем. А оттуда найдем машину - и в город, к Наджибе-хала. Мне всегда хочется именно ей принести самое хорошее. Как будто я должен ей... Что-то очень радостное должен.

- За что?

- Если скажу - за тебя, это будет не совсем верно. Ты думаешь, я забыл, как она одна ко мне на свидания приходила? Наверно, это началось с детства. Мне трудно тебе объяснить. Я был очень стеснительным мальчиком. А рядом с ней мне спокойно всегда было. Я даже не боялся опрокинуть стакан, задеть стул... Одно ее присутствие, глаза говорили мне - ты сильный, ты умелый, все у тебя хорошо получается...

"Странно, - подумала Пакиза, - он говорит какие-то простые слова, и они, слова эти, открывают мне маму по-новому, такое, о чем ни я, ни сестры никогда не задумывались. А мы... много мы ей принесли хорошего? Неделю назад она попросила меня поискать ей оправу для очков, Я обещала и забыла. А она ни разу не напомнила. Почему это чувствует Васиф и так глухи мы, ее дочери?"

- Хорошо, - сказала задумчиво. - Хорошо. К Мустафе, потом к маме. А потом на "Семь красавиц", в оперу. Только пристегни орден и обе медали.

Васиф смущенно потер затылок.

- Неловко как-то. Скажут, вырядился, как на парад или большой праздник...

- Конечно, праздник!

- Не подумают ли...

- Что за привычка думать и за себя и за других... Радость ведь какая! Есть люди, которым настолько привычны награды, что они годами держат их где-нибудь дома в шкатулках. А ты... Не смей стыдиться своей радости.

- Может, лучше все-таки купить колодку для одной ленточки?

- А Гюндуз? Ты забыл? Как же ему ты представишься? Пусть увидит, что награды твои там, где им положено быть. Подойди поближе!

Васиф огляделся.

- Прямо здесь?

- Да, здесь. И сейчас же!

Она старательно, чуть дрожащими пальцами привинтила к пиджаку орден Красной Звезды, приколола медали.

- Пакиза, - пробормотал ей в пробор Васиф. - Пакиза, это первая награда в моей жизни. Умные люди придумывали пословицы... Помнишь? "Когда в доме у нас не пахло жареным, соседи не спешили с угощением".

- Красиво как, Васиф! Будто иначе и не может быть... И веселый ты, улыбаешься. Совсем новым человеком сделал тебя этот орден. Знаешь, сколько людей встречала с орденами, всегда равнодушно проходила мимо. А сейчас так волнуюсь, так волнуюсь. - Она потянула его за рукав: - Идем скорей! Я хочу, чтоб ты увидел себя в зеркале. Здесь есть магазин промтоварный... Мы это сделаем незаметно.

Уже в магазине Пакиза попросила у продавщицы мужское кашне и, почти силой подтолкнув Васифа к зеркалу, приложила к его плечу.

- Ну как?

- Как в кино, - также шепотом отозвался Васиф. И добавил, приосанясь: Мне хотелось бы поярче кашне. - Он подмигнул ей в зеркало, но, заметив отражение любопытного лица продавщицы, смутился.

Взявшись за руки, они пошли по улице. Пакиза подергала Васифа за палец:

- Васиф, давай и Симу возьмем с собой.

Он даже остановился.

- Не удивляйся. Мне очень хочется, чтоб она была с нами в этот день. Хорошо?

Что он мог ответить ей... И сам часто с сожалением думал о том, как одинока Сима, как нелегко ей, молодой, красивой, коротать вечера взаперти. Теперь-то уж Васиф знал, что под грубоватыми ее повадками прячется добрейшее, чуткое сердце. А вечная готовность огрызнуться, дать отпор неуклюжим заигрываниям ухажеров... Среди мужчин работает, тут не до тонкостей обхождения. Сколько раз ему самому хотелось подойти к ее комнатке, стукнуть в окно. Боялся. Боялся ее укоризненных глаз. Боялся вызвать к жизни дремлющую тоску по нежности. С ней не просто, с Симой. Умница Пакиза. Только человек с очень чистой совестью может так открыто идти навстречу своим сомнениям... А ведь Пакиза сомневалась, ревновала. Правда, он не давал ей повода. Но... Как уж они там объяснились в больнице, он не знает. Милая, милая Пакиза. Чем отдарить твою ласковость и твое мужество? Пусть не обманешься ты ни в чем, пусть никогда не предаст тебя твоя доброта. Видно, в награду за все тебя послала мне не очень добрая судьба. Ты не ошиблась в Симе, родная, будь спокойна.

Так думала и сама Пакиза. После встречи в больнице они провели вместе весь вечер. Пакизу тогда поразило признание Симы.

- Я рада, что вы оказались такой... Красивая, ученая. А я - брошенная жена, простая замерщица. Васиф очень похож на моего старшего брата. Он погиб на фронте. Но не хочу лгать, что только это сходство тянуло меня к Васифу... Хотела, чтобы меня заметил. А он... Даже грубить ему стала. Думала, пусть отругает, пусть обидит побольней... А однажды нечаянно увидела, как он провожал вас до остановки. И все поняла. Прошло. Будьте спокойны. А на брата он правда очень похож...

Но даже и тогда не очень-то была спокойна Пакиза. Брат... Сегодня похож на брата, завтра она поцелует его как брата. Кто знает, что у нее на душе. Но чем чаще встречалась Пакиза с Симой, тем больше верила, тем теплее им становилось вдвоем. Никому Сима не показывала своего малыша, упрямо отмахивалась от навязчивых забот соседей. Только Пакизу пустила в свой маленький неустроенный мир. И как-то само собой получилось - их все чаще видели втроем. Васиф с удивлением наблюдал, как оттаивает Сима рядом с Пакизой.

- Как по-твоему, - спросила однажды Пакиза Васифа, - может человек любить сразу двоих?

- Ну и придумщица ты.

- Почему придумщица? Люблю же я двоих - тебя и Симу.

- Это совсем другое.

- А ты? Ты кого-нибудь кроме меня...

- Ты же знаешь, Пакиза... Что тебе в голову пришло?

- А Симу? Разве не дорога тебе эта женщина?

- Сима прекрасный человек, согласен. Но...

- Ох, уж это мне "но"... Почему ты так осторожно обходишь слово "любовь"? Разве в отношениях мужчины и женщины не может быть иной любви, кроме, ну...

- Ну, договаривай. Ты хочешь найти название моему чувству к Симе? Я был бы счастлив иметь такую сестренку. Не хочу думать, что ты можешь ревновать меня к Симе. Хотя, честно тебе признаться, не очень-то я верю в "только дружбу" между мужчиной и женщиной, если они оба молоды, здоровы... Где-то в сердце одного из таких друзей всегда есть глубокий, недоступный чужому глазу тайник, где трудно лукавить с самим собой.

- И у тебя?

- И у меня.

- И совсем-совсем нельзя заглянуть туда? Кто там у тебя...

- Ты, Пакиза. Ты так переполнила все мои тайники, что мне иногда кажется - задохнусь.

- Не сердись, я пошутила.

Пакиза успокаивалась, виновато вздыхала и все-таки неизменно у самого окошечка билетной кассы напоминала Васифу:

- Ты не забыл? Три билета.

20

Случилось такое, что Балахан, обычно не обращавший внимания на злые упреки жены, надолго потерял покой. С выпученными, налитыми кровью глазами, трясущимся подбородком он двинулся на Назилю, одержимый желанием ударить, уничтожить это холеное, обтянутое шелком тело.

А все началось с ерунды, с ремонта. Когда мастера стали перестилать паркет, возникла необходимость передвинуть массивный книжный шкаф. Но как ни старались, не удалось сдвинуть с места полированную глыбу, туго заставленную академическими изданиями классиков. Пришлось стаскивать книги с полок. И вдруг к ногам Назили скользнула тонкая серенькая папка, аккуратно перевязанная шпагатом.

Назиля стряхнула пыль, повертела в руках папку и, удалившись в спальню, нетерпеливо рванула тесемки.

Любовные письма, не иначе...

Но вот одна страница, другая, третья...

Объятая ужасом, отвращением, гадливостью, она не в силах была оторваться от листков, исписанных таким знакомым почерком. Жгут руки, пахнут горем и смертью эти копии клеветнических писем, старательно припрятанные Балаханом.

"... довожу до Вашего сведения, что Мирзоев в присутствии свидетелей критиковал..."

Где он, этот молодой аспирант с копной жестких курчавых волос? До сих пор не снимает мать черного и в дни религиозного траура бродит средь чужих могил, как гонимая ветром, сухая, обугленная ветка.

"...анекдот, рассказанный старшим преподавателем кафедры, содержал насмешливую критику..."

О ком это? Нет, она не знает в лицо этого К. Ализаде. Но, судя по фамилии, это сослуживцы и товарищи. Он потом вспоминал их исчезновение с легким вздохом, разводя руками, закатывая глаза.

Каждая бумажка как приговор.

Кто лучше Назили знает Балахана, знает насквозь недюжинную изворотливость, талантливое умение сыграть на слабости начальника, войти в доверие любой ценой, даже ценой подлости. "Твое счастье, что многие верят тебе, не зная, что даже дыхание твое лживо..." - часто говорила Назиля.

Но такое!.. Господи, если бы она знала это тогда...

Лежа поперек вплотную сдвинутых кроватей, Назиля плакала, раздавленная страшным открытием. Плакала от стыда и отвращения.

Если бы она знала это тогда...

Разве он любил ее когда-нибудь, разве он пошевелил пальцем, чтоб завоевать красавицу Назилю, по которой сохли робкие сверстники. Это она была влюблена как кошка. Это она с мольбой заглядывала ему в глаза при встрече. А он вспомнил о ней только тогда, когда была объявлена мобилизация. Да, да, в день объявления войны. Он пришел в их дом с каким-то общим знакомым. "Это тебе", - сказала тогда мать и сунула ей в руки охапку роз. Дура, дура... Ах, какая дура. А потом она плакала, топала ногами на мать, грозила отравиться, если жених ее уйдет на фронт. И отец устроил ему бронь - он ведь был военкомом города.

Невеселая это была свадьба. Пышная, богатая, но невеселая. Многие подруги не приняли приглашения. А она все равно была счастлива. Как она была счастлива! Однажды он порезал руку стеклом - она, как маленькому, целовала чуть заметную царапинку: "Пусть боль твоя станет моей".

Уже через два месяца после свадьбы, обезумев от ревности, она выследила его с певичкой из филармонии. Дома собрала его чемодан, выставила за дверь. Собрались все родственники. Мать чуть ли не на коленях просила не позорить семью. Каким он тогда был виноватым. В ночь примирения все носил ее на руках...

А потом была практикантка из Куйбышева, розовощекая блондинка. Он возил ее на Гек-Гель, уверяя Назилю, что едет в командировку. Однажды ему плюнул в лицо брат испуганной, как мышь, девочки-официантки.

Уже тогда она поняла, что они никогда не будут счастливы.

Назиля спрятала в подушку заплаканное лицо.

- Ханум! Ай, хозяйка! Книги складывать на место? - позвали из кабинета паркетчики.

- Не надо. Идите отдыхайте.

Когда хлопнула дверь, она, как пьяная, побрела по комнатам. "Довожу до Вашего сведения...", "Считаю нужным сообщить..."

Назиля застонала, встретившись с подретушированными глазами на портрете - высокий лоб, умные, улыбчивые глаза, они никогда не бегают, не прячутся, даже когда лгут.

Она перебирала страницы. Вот он, донос на Васифа...

Она засунула папку в стенной шкаф, где хранились старые, вышедшие из употребления вещи. Сюда он не заглянет. А ей, Назиле, это пригодится.

Она умылась, сложила книги в том же порядке. И, как всегда, встретив мужа вечером, спокойно подставила ему нарумяненную щеку.

Но что бы ни делала Назиля - возилась на кухне, сидела ли рядом с мужем в кино, болтала с соседками, - серая папка не выходила из головы.

"Довожу до Вашего сведения..."

Зачем он оставил эти копии? В надежде на то, что они при случае помогут ему выторговать себе местечко потеплее? На то, что оценят, вознаградят? Если бы он знал, как все обернется...

Несколько раз она кидалась к серой папке, будто звали, просили о помощи те, по жизни которых прошлось бойкое перо Балахана.

Куда идти, кому сказать? В райком партии?

Однажды она добежала с папкой почти до остановки и вернулась. Не хватило мужества.

Долго молчала Назиля.

Но сегодня чаша терпения переполнилась. Вот уже четвертый день Балахан не является домой. Назиля позвонила ему на работу.

- Если ты и сегодня не явишься...

Он не заметил в голосе ее угрожающих ноток.

- Перестань. Надоело, - фыркнул он в трубку.

- Нет, уж... это будет совсем другая игра, дорогой.

- Если бы я знал, что ты такая истеричка, никакая сила не затащила бы меня в твой дом. Дуреха косоглазая.

Назиля вспыхнула. Она действительно слегка косила, но это обычно нравилось мужчинам. Когда-то Балахан говорил, что это придает ей особую прелесть. А сейчас....

- Ну что ж, Балахан. Ты увидишь, как остро видят косые глаза.

- Грозишь? Еще не родился человек, перед которым бы я струсил. И не смей звонить по служебному телефону.

Если бы он мог видеть зловещую улыбку Назили.

На следующий день, утром, он явился как ни в чем не бывало, потрепал жену по щеке и, насвистывая модное танго, прошел в столовую.

Назиля следила за ним, подбоченившись.

- Ну! Посмотри на человека, которого тебе стоит бояться.

- Ха! Не ты ли это?

Балахан аккуратно, стараясь не капнуть на откидную дверцу бара, наливал себе коньяк.

- Я, Балахан.

- Ну, попугай-ка меня, козочка, ну...

- Мне для этого немного надо. Достаточно напомнить тебе о папке.

- Какой папке? Что за чушь ты несешь?

- Простая серая папка... Где ты хранишь копии своих анонимок.

Жалобно звякнули осколки хрустальной рюмки. Балахан замер, краска отхлынула от лица.

- Что? Что ты с-с-сказала?

Он метнулся как ужаленный к ящикам письменного стола. На пол полетели блокноты, связки писем, стопка чистой бумаги, журналы.

- Где? Как ты смела? Шпионила? Рылась?

Он рванул на побагровевшей шее тугой, накрахмаленный воротничок.

- Отдай! Сейчас же отдай! Это тебя не касается, слышишь!

Назиля беззвучно рассмеялась.

- Я понимаю тебя, Балахан. Ты хитрый, осторожный. Думал, вернется время, когда можно будет снова одним взмахом пера убрать с дороги мешающего тебе человека. Надеялся! Ждал!

- Замолчи! Ради аллаха, молчи! Отдай папку,

- А она уже сдана в более надежное место.

Назиля прошлась вокруг стола.

- Неправда! Врешь, врешь ты все! Ты никогда не сделаешь этого. Пусть я буду последний подлец, ты не станешь разрушать свой дом.

- Где у меня дом? Не ты ли разрушил его в первые же месяцы?.. Где дом? Где?

Она хрипло выругалась, грязно, длинно, как ругаются, подвыпив, в портовых забегаловках. Балахан на полную мощность включил приемник.

- Неблагодарная дура! Кто из твоих подруг ходит по таким коврам, жрет с таких сервизов, носит такие меха? Кто?

Из распахнутого шифоньера полетели чернобурки, серебристая шапка из песца, платья.

- Врагу не пожелаю я всего этого барахла, добытого ценой...

- Замолчи! Я... Я убью тебя!

Он двинулся на нее с поднятыми кулаками. Назиля горько усмехнулась ему в лицо.

- Не убьешь. Ты не так привык убивать. Ты тихо, не пачкая рук.

Грузное тело, словно обессилев, сползло в кресло.

- Молчи. Я не виноват. Не виноват, понимаешь... Иначе нельзя было. Иначе не выживешь... Отдай папку! Я не предавал. Я разоблачал. Твой отец знает...

- Не трогай отца. Не забывай, что это он спас тебя от окопов. Помнишь, как ты поторопился прислать сватов в первый же день войны? Все уходили, а ты остался. Твои товарищи гибли, а ты грел свой зад в управлении. Отца выдвигали, и он тянул тебя, как собственную тень. Добровольцем ушел Васиф. А ты остался. Ты даже ходил, опираясь на палку. Ты не уставал хромать, ты хныкал и проклинал свой "ревматизм", который якобы мешает тебе отправиться на фронт. У тебя это так хорошо получалось, что ты сам поверил... О, если бы все знали тебя, как я!

Балахан тяжело дышал. Всклокоченные волосы липли ко лбу, он их смахивал все время, не сводя с жены растерянных, жалких глаз.

- Ты неправа! Я помогал выводить на чистую воду...

- Да, ты помогал. Ты так хитро помогал, незаметно убирал со своей дороги тех, кто мешал тебе. Ты даже устраивал повышение друзьям. Только бы подальше в район отослать. Ты доставал путевки уборщицам и, помогая, заглядывал в чужие диссертации. Ты это умел - поставить способного человека ниже себя. Как ты это умеешь!.. Вон какой представительный, бабы до сих пор крутятся вокруг. А сердце гнилое. Ты готов ради карьеры предать всех. Ты не пощадил даже двоюродного брата. Ты его считал своим конкурентом. Ведь поговаривали, что его назначат заведующим промыслом. Помню, как ты злился. Наверное, тогда и написал анонимное письмо. Если бы одно!.. Где эти люди, Балахан?

- Назиля, дорогая... - Он произнес ее имя с такой нежностью, что она всхлипнула. - Перестань упрямиться. Не ломай того, что я строил для нас с тобой, для тебя, это уютное гнездышко. У отца твоего инфаркт. Он не перенесет. Имей совесть.

- Ты о совести? А когда этих людей... Ты думал о совести? Ведь и у них были дома, жены, дети, матери. Где была твоя совесть? Нет, нет, ты выслушай! Думаешь, я не знаю? Ты завидовал Васифу со школьной скамьи. Ты понимал: если дать ему расти, он опередит тебя, ты померкнешь рядом. Все поймут, что ты пустое место, И ты решился, ты сделал так, как любил говорить: "Если ты не съешь, тебя сожрут". А Васиф выжил, вернулся. Таким же чистым, как ушел. И ты... ты целовал его при встрече.

- Замолчи!

Он попытался встать, но вдруг осел, схватившись за сердце.

- Ты думаешь, я глупая женщина, ничего, кроме тряпок и кастрюль, не вижу? Тебя мучила зависть с первого же дня его возвращения. Я видела, как ты дергал ногой, когда Васиф говорил тебе о каких-то изотопах, которые помогают искать нефть. Он простодушно признался, что мечтает о Кюровдаге. И на другой день, опередив Васифа, ты помчался в Али-Байрамлы. С кем ты там плел паутину, не знаю. Ты на это и рассчитывал. Сорвется, наломает дров, потом поправить будет трудно. Не вмешайся Амирзаде и министр, Васиф не выдержал бы. Его сломило бы отчаяние. Ну? Знаю я или не знаю о твоих подлых делах?

Балахан прошел к серванту по битому стеклу, глотнул коньяк прямо из бутылки. "Пусть выговорится. Пусть успокоится. Скорей остынет", - думал он вяло, прислушиваясь к покалыванию в сердце.

- И потом... Ты попытался нагадить и там, где нашел он свое счастье... Я-то, дура, развесила уши, поверила, что моя двоюродная сестра одумалась, семью захотела, как все нормальные женщины. Я ведь правда была рада познакомить ее с Васифом. Угощение устроила. А ты, скотина, сам с ней путался. Развращал девчонку, пока не сделал шлюхой. Но Васифа вам не удалось опутать. Не помогло черное монашье платье, опущенные глазки. Не помогло!... Это чистая его совесть с твоей грязной схлестнулась. И теперь он поднимается вверх, ты катишься вниз. Он строит свой дом, он гордится своей любовью... А у тебя крыша над головой трещит, и честь жены ты пачкаешь с каждой шлюхой!..

Она заплакала громко, уже не в силах сдержаться. Балахан осторожно коснулся ее вздрагивающих плеч.

- Назиля, родная. Не добивай меня. Ты дала мне суровый урок. Если ты еще и бросишь меня, я погиб. Конец. Я подлый, я не умел дорожить тобой, тем, что ты принесла в мой дом. И теперь, когда все уходит, я знаю - все выдержу, все, только бы ты была рядом.

Она подняла подурневшее, припухшее от слез лицо. Сколько дней и ночей она ждала эти слова, пусть не эти, похожие, ласковые: "Только бы ты была рядом..." В первый раз он говорил это, торопя их свадьбу. И вот сейчас. Лжет, как и тогда. Лжет. Подлый, грязный, неверный! Но вот коснулся рукой и каждая клетка существа готова ответить на ласку...

- Я не верю ни одному твоему слову. Это трус в тебе говорит, трус, спасающий свою шкуру. Не трогай меня. Противно.

С трудом поднялась, вытерла глаза отворотом халата.

И вдруг дрожащие руки обхватили ее колени, мокрые губы коснулись чулок.

- Умоляю, Назиля... Ударь, говори, что хочешь, не встану, пока не простишь.

Она с отвращением отступила; неловко переваливаясь, он пополз за ней на коленях, свистящее, тяжелое дыхание обдавало запахом коньяка.

- Оставь меня! Подавись своими коврами, креслами, сервизами!..

С трудом вырвала из цепляющихся рук полу халата, подхватила брошенный на стул платок и выскочила на лестницу.

Балахан несколько секунд растерянно прислушивался к стуку ее каблуков, потом выбежал следом на улицу. Только и успел заметить цветастый платок в рванувшемся с места такси.

Бегом вернулся в квартиру и бросился к телефону. Нет, надо обдумать. Странно, но покалывание в сердце прекратилось. Он не спеша допил коньяк и, немного успокоившись, принялся искать серую папку.

Запугивает, дура. Ничего. Одумается, вернется. Еще сама в ногах будет валяться. Ничего. Главное, не раскисать. Он не из тех, кого можно взять голыми руками. Да еще такой вздорной бабе. Если даже разразится гром, найдутся друзья, поддержат. Кое-кому волей-неволей придется поддержать, замять это дело с папкой.

Он снова перерыл ящики письменного стола, чемоданы, книжные полки. Заглянул даже под матрац в спальне. Серой папки не было.

Какой тайник придумала она своим куриным мозгом? Впрочем, она не так тупа, как он считал. Ее речам хороший прокурор позавидует. Другие прячут от людей беду, а эта, как бешеная, сама на скандал кидается.

Может быть, припугнуть старика? Пусть он нажмет на дочь.

Он открыл шифоньер, в беспорядочную кучу свалил пальто, костюмы, платья...

Серой папки не было.

Что с ней случилось? Она никогда не читала его бумаг. Надо было стукнуть раза два, отхлестать, как взбесившуюся собаку. Сидела бы дома, как шелковая. Равноправия захотела... Благословенно время, когда бабье под замком сидело, трепеща перед хозяином. Дура. Красивая дура. А она действительно красивая. Надоела только. До тошноты надоела. Неужели отнесла куда-нибудь?

Он оглядел развороченную комнату. Со стены насмешливо улыбалась Назиля, кутая плечи в пушистый мех.

В висках застучало, он застонал от головной боли, смахнул со стола пустую бутылку и прошел в кабинет.

- Береги нерррвы! - сонно выкрикнул попугай.

Балахан ткнул кулаком в клетку, брякнулся на тахту. В зеленоватой воде аквариума колыхались золотые шлейфы.

Где папка? Показалось или действительно пучеглазая тварь за стеклом мигнула ему круглыми веками? Так можно сойти с ума. Почему он не уничтожил все эти письма? Но разве не крепость его этот дом? Мечта всей его жизни. Мальчишкой в каком-то заграничном фильме увидел жилье знаменитого артиста. Аквариум, белые телефоны, обезьянку на растущей в комнате пальме. Это стало его целью, смыслом его жизни. Кто из его знакомых сумел достичь такого комфорта? И вот сейчас ничего не радует. Неужели суд? Нет, нет, нет!

Где серая папка?

Балахан полежал с закрытыми глазами, потом, рывком подняв свое грузное тело, бросился к телефону. Надо позвонить отцу, предупредить, рассказать об всем. Это единственный выход. Пусть наступит змее на голову, пока не ужалила. Правда, старик тяжело болен. Но его, Балахана, жизнь дороже тысячи таких, стариковских. Слава аллаху, пожил тесть, как хотел. И сам ел и других подкармливал. Надо позвонить, другого выхода нет.

В соседней комнате дробно простучали каблучки.

"Вернулась! Назиля".

Он кинулся к двери.

- Дяденька, джейрана вашего привел. На улице бегал. Вы привяжите его. Хороший такой джейран...

Балахан выжал улыбку, поспешил выпроводить соседского мальчугана, стараясь заслонить от него вход в развороченную комнату. Захлопнул дверь и, затолкав джейрана в ванную, уже без колебаний подошел к телефону.

- Отец Хосров, салам!

- Салам! - Голос тестя звучал устало, раздраженно. - Кто говорит?

- Я, Балахан!

- Какой еще Балахан?

- Своего зятя Балахана не узнаешь?

- А-а-а... Так и скажи. Какими судьбами? К добру ли? Откуда солнце взошло сегодня, что ты вспомнил?

- Я понимаю... Я виноват. Работа такая - вздохнуть некогда. Каждый день собираюсь зайти - не получается. Но я в курсе - температура, давление... Требую от Назили ежедневную сводку!..

- Постой, постой. Что ты вдруг на ночь глядя чуткость решил проявить? Говори сразу, что случилось, что надо. Ты же меня знаешь - не терплю пустой болтовни. Ну?

- Да, да. Большая неприятность. Прошу, слушай внимательно, отец.

Хосров ни разу не прервал его, ответил коротко, с нервным смешком.

- Хорошо. Понял. Не разводи панику. Назиля просто попугать тебя захотела. Такой глупости она не сделает. Я не допущу. Чего мы с тобой оба стоим, отец и муж, если уступим женскому капризу? Придет, все равно придет. Я позвоню тебе потом.

Балахан в изнеможении плюхнулся в кресло. Крепкий старик Хосров, голыми руками не возьмешь. Больной, едва ходит, а его, здорового, утешает. Вот это человек! Значит, чувствует свою силу.

Ему стало стыдно за собственную трусость. Он почти с завистью думал о внутренней выдержке тестя. Что питает его самоуверенность? Ведь если Назиля заявит громко о серой папке, не только Балахану расплачиваться... Ему бы такое завидное спокойствие. Кажется, на Хосрова можно рассчитывать. Правда, не у дел бывший военком, но связи у него могучие. А если... если ему не удастся образумить свою взбалмошную дочь... Что будет? Ничего не будет. Ни положения, ни должности, ни этой квартиры... Придется продать "Волгу", затаиться где-нибудь в районе, жить тихо, не бросаясь в глаза. У Хосрова связи, у него, Балахана, деньги. Кое-кому удастся заткнуть рот. Нет, как ни крути, старик в лучшем положении. Но держаться друг за друга они должны. Посмотрим!

За окном сгущались сумерки. Балахан повернулся на бок. Может быть, удастся задремать, успокоиться. А к ночи она обязательно вернется. Но напрасно он старался уснуть. Бил копытцами в ванной голодный джейран, ветер хлопал открытой форточкой. Вздрагивая от малейшего шума, Балахан чутко прислушивался к шагам на лестнице - не Назиля ли?

Не по себе было в этот вечер и старому Хосрову.

Толстый, ворсистый ковер скрадывает звук тяжелых стариковских шагов. Душно, тяжело больному сердцу. На письменном столе кабинета тесно от лекарств. Инфаркт. Где-то там зарубцевался лопнувший сосуд, и врачи бойко предсказывают еще многие лета. Но почему такой свинцовой тяжестью наливается голова, почему так неусыпно прикованы к нему тревожные, заплаканные глаза жены?

Страшно. Уже не боль, а страх навечно поселился в его могучем теле. Он научился спать при свете, он боится темноты, разговоров шепотом. Как тихо стало в его когда-то шумном доме, где не переводились гости за огромным круглым столом. Теперь все реже заглядывают к нему друзья и родственники. Говорят с женой вполголоса, как будто в доме покойник. А здесь у него в кабинете считают своим долгом разыгрывать этаких бодрячков, ахают, охают, радуясь его "цветущему виду".

Нет, сегодня ему предстоит беспокойная ночь. Еще этот звонок Балахана. Хорошо, что телефон случайно оказался перенесенным в кабинет.

Трус, мерзкий трус. Когда-то гнул спину, заискивал, как пес, в глаза смотрел.

С тех пор как Хосров слег, он ни разу не появлялся в их доме. Только сейчас, когда запахло паленым, заскулил: "Дорогой отец".

Хосров давно понял, чего стоит этот выскочка. Не о таком муже мечтал он для Назили. Никогда его девочка звезд с неба не хватала, что скрывать, и к наукам особого пристрастия не испытывала. Но когда-то была украшением его дома щебетунья Назиля, веселая, добрая, ласковая. Как звоночек, встанет утром с улыбкой, целый день напевает что-то. Когда случалось вернуться с работы злым, раздраженным, никто из домашних не смел подступиться, пока не остынет Хосров. А Назиля вбежит, положит мягкую ладонь на голову, заглянет в глаза - и, смотришь, тает гнев, будто снимут все тревоги теплые пальцы дочери.

Этот проходимец заморочил ей голову, добился своего и сделал несчастной его единственную дочь. Верно говорят: "Пока есть в саду абрикос, есть и приветливый "салам", нет абрикоса, нет "салама".

Трусливое ничтожество. Так бы и сидел в своей вонючей промысловой конторе, если бы не он, Хосров. Ради Назили тянул за собой самодовольного проходимца.

И когда Назиля прибежала к нему, рассказала об этой проклятой папке, он, Хосров, даже обрадовался в глубине души. Подумалось: пусть прижмет своего чванливого муженька, пусть он потеряет немного жира. И еще подумал хватит ли у Назили ума затянуть эту игру так, чтобы он на коленях приполз? Может, вспомнит, чем обязан Хосрову?

Скотина, как могло прийти ему в голову оставлять копии? Нет, он уверен, Назиля не покажет никому эти страшные документы. Этого Хосров не допустит. Как-никак, другой конец бревна на его, Хосрова, плече лежит. Надо будет еще раз поговорить с Назилей, выспросить - куда припрятала папку, посоветовать пусть покрепче затянет узел. Но осторожней, чтоб не болтала матери и подругам. А до общественного скандала он, Хосров, не доведет. На это у него ума хватит. Балахан опасен, хитер, хоть и глуп. Узнают люди - не простят. Не такое время.

Какая тяжелая голова... И в сердце тупая боль, будто чья-то рука в колючей перчатке то сожмет, то отпустит.

Хосров лег на постель, откинул голову на высокие подушки. За дверью кто-то остановился, он закрыл глаза, притворяясь спящим.

21

В воскресенье Васиф с Пакизой и Симой, как было условлено, встретились у театра оперы и балета имени Мирзы Фатали Ахундова, взяли билеты. До начала спектакля оставалось часа полтора.

- К морю, к морю! - потянула их Сима.

Гигантской, сверкающей подковой опоясывал бухту город. Отраженье огней чуть заметно колыхалось на зеркальной, непривычно спокойной воде. Там, где едва угадывался горизонт, мерцали огни морских буровых.

Васиф, оглядываясь вокруг, вспомнил новость, что сообщил ему вчера Мустафа. Как говорится, одна удача догоняет другую. Орден вернули. А впереди встреча с Москвой. Совещание нефтяников. "Может, кого из старых друзей встречу. Говорят, в Кремлевском Дворце совещание".

- Ты на самолете или поездом? - спросила Сима.

- Поездом. Только поездом. Иначе не стоит, правда, Пакиза? Тем более там в Москве на вокзале мне надо повидать одну симпатичную кассиршу.

- Когда? - погрустнев вдруг, спросила Пакиза.

- В семь по московскому времени. Провожать придете?

- Конечно, - рассмеялась Сима. - Оркестр закажем, митинг устроим.

- Не знаю, как насчет оркестра, - встрепенулась Пакиза, - но сегодня вечером телефон мой не умолкал ни на минуту. Звонили Акоп, Мустафа, Тазабей... Чуть не весь твой участок. И все спрашивали, в котором часу отходит поезд. Значит, митинг состоится. Провожать тебя соберутся все друзья.

- А помнишь? - Васиф до боли сжал пальцы Пакизы. - Помнишь тот день, когда поезд наш подошел к бакинскому вокзалу и ты ушла со своими букетами? Кажется, я был единственным, кого никто не ждал...

- Забудь. Не надо. И вообще нам пора. Опоздаем в театр, а оттуда к маме. Она ждет. Наготовила тебе в дорогу, будто ты на Сахалин собрался...

Взявшись за руки, они пошли к центру города.

Васиф взглядом нашел луну. Только час назад жарким раскаленным диском прорезала она туманный горизонт. А сейчас плыла над морем бледная, томная, словно устав от восхождения, от вечной своей вахты над беспокойной планетой.

Васиф споткнулся, и если бы не Сима...

- Ты смотри, Пакиза, по-моему, его слегка качает, - самым невинным голосом заметила Сима.

- Спасай, Пакиза! - взмолился Васиф. - Сейчас ее язычок разделает меня, как... Думаешь, я пьян? Вот могу поклясться, что это луна, а не солнце. Удостоверяю с полной ответственностью местного жителя. Не то что герой твоего анекдота, Пакиза.

Они рассмеялись так громко, что в ветвях пискнула разбуженная пичуга. И казалось, вторит им Каспий, расплескивая отраженье перемигивающихся огней.

Уже недалеко от театра им встретился высокий красивый, как пехлеван с иллюстраций к сказкам, мужчина.

- Здравствуй, Тазабей! - весело окликнул его Васиф.

- Это я Тазабей? - лукаво отозвался красавец, - Да пошлет тебе аллах зеркало в том доме, куда спешишь. Убедишься, какой я аксакал рядом с тобой. Кто как не ты самый юный Тазабей!

22

В столовой мелодично прозвенели часы. Раз, два, три... Восемь часов. В это время у них обычно кончался "мертвый час". Сквозь прикрытые веки он любил смотреть, как по-кошачьи потягивалась она, просыпаясь, как змеился на тугих бедрах шелк рубашки. Стоило ему шепнуть: "Иди сюда", и она снова ныряла под одеяло, прижималась к нему податливым, еще теплым телом.

Неужели у нее хватит решимости? Любит же его эта женщина. Что он сделал ей плохого, что выплеснулось столько мстительной злобы? Ну, баловался иногда с другими. С кем не бывает. Однако меха и тряпки ей, Назиле, дарил. Чуть ли не первая в городе надела она белую нейлоновую шубу. Неблагодарная. Неблагодарная дура.

Нет, не может быть, чтоб он не нашел выхода. Вот только дождется звонка Хосрова. Посмотрим, что придумает старик. До сих пор удача сопутствовала ему, неужели в этот раз....

- Беррееги неррвы! - крикнул попугай.

Балахан запустил в него книгой.

- Дурррак! Дуррак!

Птица грозно взъерошила хохолок, забила крыльями.

Нет, врешь, не дурак. Выходить сухим из воды дурак не сумеет. А у него получалось. Уж на что терпеть не мог его, Балахана, начальник треста. Невзлюбил главного инженера второго промысла, и все. Чтоб знать о том, что делается в "стане противника", Балахан тогда сошелся с его секретаршей, такая романтичная девица, из тех, кого вечно за что-нибудь совесть мучает. Где-то в Японии наводнение, а ей жалко. Сама не очень смазливая, но кожа как персик. Башковитая девка. За три дня предупредила, что начальник решил уволить Балахана как не справляющегося со своими обязанностями, только повода ищет. Вот тогда, прихватив Назилю - предварительно он велел ей снять все золотые украшения: кольца, часы, сережки с жемчужинами, придирчиво осмотрел ее старенькое, выгоревшее на пляже платье, туфли со стоптанными каблуками, - он отправился к начальнику с визитом. Как удивился тот... Но не выгонишь же гостя! Пригласил к столу, угостил чаем с вареньем. И пока женщины судачили о пустяках, Балахану удалось вывести хозяина на балкон. Честное слово, он так жалобно клялся, что камень не выдержал бы. Дрогнул и начальник. "Простите меня, как аллах прощает рабов своих". Начальник от смущения не знал, куда деться, но готовый уже приказ об увольнении порвал. Э-э-э, мало, что ли, было таких случаев? Обходилось. Но такого сюрприза, что устроила Назиля, не было. Верно говорят: дом, который никому не под силу разрушить, запросто разрушит женщина.

Если даже она никуда не отнесла эти бумажки мало хорошего. Будет веревки вить из него, пленником капризов своих сделает.

Подумать только - он, Балахан, теперь в руках женщины, собственной жены. Уж теперь она отыграется. Сколько она ему наговорила! Смотри, дура дурой, а выкладывала такое... Впрочем, "зачем не уничтожил"? - в этом она права. Не раз собирался, да все руки не доходили.

На внешнем выступе окна завозились, заурчали голуби. Балахан встал, отдернул штору. Толстозобые птицы тяжело взлетели под крышу. "Мне бы ваши заботы, - подумал Балахан. - Жрать и заниматься любовью".

Где она, эта сумасшедшая?

Васиф!

Неужели помчалась к Васифу? Нет, в Али-Байрамлы она не рискнет.

Васиф... Теперь он на коне. Вдруг придется ему, Балахану, служить под началом этого голоштанного оптимиста? Ничего. Он ему напомнит, как умирающую мать подкармливал. Раза три посылал пакеты с мукой и маслом. И все с разными курьерами, чтоб побольше разговоров было. Он ему напомнит... Уже слишком часто имя Васифа стало упоминаться в связи с организацией нового треста. Что они в нем нашли?

В дверь глухо стукнули, послышались голоса.

Балахан заметался как ужаленный.

"За мной! За мной пришли. Все кончено. Надо было уйти из дома. Куда бежать? Может, эта старая гиена сам натравил дочь? И инфаркт не добил интригана. Буду все отрицать. Папка не моя! Почерк не мой! Подпись не моя! Фальсификация. Козни ревнивой жены, черт бы ее побрал! Поверят?"

Липкие пальцы схватились за цепочку; тяжело дыша, он привалился к двери.

- Кто там?

- Мясо! Свежее мясо. Хозяйка заказывала...

- Не надо сегодня. Не надо.

Балахан беззвучно смеялся, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Ноги, как ватные, с трудом донесли его до кабинета.

Так вот он какой, страх... Липкий, холодный, как прикосновение покойника. Кажется, звонит телефон...

Три шага. Всего три шага... Не отвечать, затаиться? А вдруг Хосров?

- Простите, вы приказали напомнить, что завтра в девять утра совещание.

- Хорошо.

Он смеялся до икоты, до одышки, все не мог остановить истерически дергавшегося рта.

"Мясо".

"Вы приказали".

Козел печется о жизни своей, мясник - о козьем жире. Он еще жив. Никто ничего не знает. Для окружающих он все еще могучий, обаятельный Балахан, тот "единственный мужчина из нашего села", которым гордятся и которого почитают земляки.

"Ненавижу. Ненавижу этого Акопа, Мустафу, старую клячу Амирзаде... Ненавижу Васифа с его идиотскими затеями, идиотской философией "жить значит отдавать, творить для людей". Притворяются, карьеру зарабатывают. Жить - значит брать! Брать максимум, обещанный человеку при коммунизме! Я не хочу при коммунизме. Мне надо сейчас, пока я живу, дышу! Но зачем за ними идут, их слушают?" Он видел, видел сам, как влюблено смотрят в рот Васифу эти сопляки, практиканты. "Не-на-ви-жу!"

Его взгляд упал на ружье, висящее на стене. Снял, погладил отливающую синевой сталь. На стволе остались влажные следы пальцев.

Как это делается? Нажать курок пальцем ноги, дуло в рот? И ничего не будет? Ни-че-го. Ни серой папки, ни визгливых упреков жены. Кровавое месиво вместо головы, следы на ковре, стене. Пышные похороны. Она продаст "Волгу" и купит еще тряпок. Потом приведет сюда какого-нибудь... Он будет спать на его кровати, жрать с его сервизов.

Почему молчит телефон? Хоть бы кто-нибудь... По ошибке, случайно. Пусть чужой, незнакомый голос - только бы не эта тишина. Кто-нибудь...

Балахан отшвырнул ружье, застонал. Нет! Нет! Жить! Хоть несколько дней. Хоть один день.

Щелкая выключателями, поплелся в столовую. Пусть будет светло, везде светло. Ни одного темного угла. Хлынул, затопляя развороченную комнату, свет, заиграл на битом стекле бутылки, груде шелка и мехов, мигнул зеленый глаз приемника.

- Дорогие радиослушатели! А сейчас мы начинаем передачу, посвященную нефтяникам. У микрофона геолог треста "Ширваннефть" Васиф Гасанзаде, один из первых....

Балахан нащупал рукой мраморную пепельницу и с силой швырнул в пульсирующий зеленый глаз.

1966


home | my bookshelf | | Узлы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу