Book: Итальянец



Итальянец

Артуро Перес-Реверте

Итальянец

Arturo Pérez-Reverte

EL ITALIANO

Copyright © 2021 by Arturo Pérez-Reverte

All rights reserved

© А. К. Борисова, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Потрясающая приключенческая история о любви, чести и войне. Артуро Перес-Реверте – испанский Александр Дюма

La Opinión de Málaga

Волшебство в том, что Артуро Перес-Реверте заставляет читателей вглядываться в глубины повествования, – он распахивает перед нами гобелен, сотканный из исторических фактов и ментальных координат прошлого. Это и вообще сложный трюк, но он граничит с виртуозностью, когда автор вдобавок преподносит нам жизненный и исторический урок под видом приключения, от которого невозможно оторваться.

Zenda

* * *

Пресса об Артуро Пересе-Реверте и «Итальянце»

В такие времена, во времена твиттера и вообще соцсетей, наша Испания имеет свойство делить мир на черное и белое, и в этом мире все, что от врага, – дурно, а все, что от друга, – хорошо, царит это дурацкое манихейство с четко прочерченными границами, и мне представляется, что хотя бы в гигиенических целях имеет смысл показать: все устроено по-другому. В этой истории, с фактами в руках, я хотел показать, что все не так, герой неоднозначен, добро и зло перемешаны, можно быть героем поутру и злодеем под вечер, один и тот же человек способен на что угодно, хорошее и дурное, и величие в том, чтобы признавать изъяны друга и величие врага. Таковы мои персонажи. Может, потому что я и сам таков.

Артуро Перес-Реверте об «Итальянце» в интервью El Espanol

Шпионский сюжет, в котором рокочет гром великих триллеров… средиземноморский герой и меланхолический привкус неизбежной мимолетности времени.

La Razón

Вопреки названию, в фокусе этой закрученной истории о чести, мужестве и тестостероне находится женщина. Ее невероятное приключение воссоздается в романе мастерски и с леденящими душу подробностями.

El País

Все романы Артуро Переса-Реверте взаимосвязаны и складываются в систему, которую классические авторы называли стилем, а современные – миром.

ABC Cultural

Любовь и шпионаж. Изумительный роман. Типичный Перес-Реверте, масса наслаждения.

Libros y ya

В этой книге перемешались любовь, патриотизм, война, солдаты, приключения – и она неизбежно понравится и давним поклонникам Артуро Переса-Реверте, и тем, кто до сего дня еще не открывал ни одного его романа.

Cine y Literatura

Есть книги, которые служат читателю якорем, брошенным в реальности, и одновременно подталкивают к необычайному, потому что ярче всего подлинная жизнь проявляется в малом.

El Mundo

«Итальянец» – блестящий гимн Средиземноморью.

Heraldo

«Итальянец» близок к последней трилогии Артуро Переса-Реверте – «Фалько», «Ева» и «Саботаж», – и в нем есть все то, чего читатели ждут от автора: безупречный сюжет, приключения, чувство собственного достоинства, любовь, книги, женщина, которая лучше окружающих ее мужчин, История, события, происходящие в тени, и персонажи, принявшие свою судьбу, – как в классической литературе, которая играет здесь ключевую роль.

The Objective

В «Итальянце» проявляются принципы, безусловно характерные для авторского взгляда на мир: верность, отвага, героизм… вне всяких идеологий, и невероятная мудрость, которая позволяет постичь всю сложность человека перед лицом обедняющего нас упрощенческого деления всего мира на черное и белое.

El Imparcial

У Артуро Переса-Реверте получился напряженный роман, в нем много скрытых чувств и редких человеческих достоинств, в том числе, пожалуй, неоднозначное – умение признавать мужество и благородство неприятеля.

Babelia

Перес-Реверте дарит нам радость от ловкой игры между вымыслом и историей.

The Times

Его проза пронизана трепетом иллюзии. Читая «Итальянца», я вспоминал Грэма Грина, Жоржа Сименона, Джона Конрада, Витторио Де Сику и Роберто Росселлини.

Хосе Луис Гарси, испанский кинематографист

Артуро Перес-Реверте знает, как удержать внимание читателя и заставить его сгорать от нетерпения, пока перелистывается страница.

The New York Times

Читая Переса-Реверте, умудряешься забывать дышать.

Corriere della Sera

Он не просто великолепный рассказчик. Он мастерски владеет разными жанрами.

El Mundo

Есть такой испанский писатель, сочинения которого словно лучшие работы Спилберга, сдобренные толикой Умберто Эко. Его зовут Артуро Перес-Реверте.

La Repubblica

Элегантный стиль повествования сочетается у него с прекрасным владением словом. Перес-Реверте – писатель, у которого поистине следует учиться.

La Stampa

Перес-Реверте обладает дьявольским талантом и виртуозно отточенным мастерством.

Avant-Critique

* * *

Бог Посейдон… мой корабль уничтожил…

Мне ж… от смерти спастись удалося.

Гомер. Одиссея

Кто же стал бы терпеть, коль он не солдат,

                                           не любовник,

стужу ночную…

Овидий. Любовные элегии[1]

* * *

Карлоте,

чей мир простирается в морских глубинах

* * *


Итальянец

Итальянец

Итальянец

В конце 1942-го – начале 1943 года, во время Второй мировой войны, итальянские военные водолазы потопили или повредили четырнадцать кораблей союзников на Гибралтаре, в бухте Альхесирас. Этот роман основан на реальных событиях. Только некоторые персонажи и события вымышлены.

Собака обнаружила его первая. Она бежала по берегу и вдруг, принюхиваясь и виляя хвостом, тихо заворчала, остановившись около какой-то темной массы, неподвижно лежавшей на песке у самой воды, перламутровой в раннем свете дня. Солнце еще не осветило Пеньон[2], погруженный в темноту, тень накрывала тихое и спокойное зеркало бухты и скользила по кораблям, что стояли на якоре носовой частью к югу. На бледно-голубом небе не было ни облачка, виднелась только прямая, словно колонна, струя дыма в районе порта; должно быть, это корабль, ночью застигнутый подводной лодкой или бомбежкой, озарял огнем пожара предрассветную мглу.

– Ко мне, Арго!

Оказалось, на песке лежал человек. Елена убедилась в этом, когда подошла ближе, а собака тем временем носилась туда-сюда, от нее к неподвижной массе и обратно, словно предлагая разделить радость от неожиданной находки. Человек был одет в прорезиненный костюм, мокрый и блестящий. Лежал ничком – голова и туловище на песке, ноги в воде; похоже, либо он сам с трудом дополз до берега, либо его выбросило приливом. К поясу у него был прикреплен нож, на левом запястье две пары необычных больших часов, на правом еще одни. Стрелки на часах показывали семь часов сорок три минуты.

Елена опустилась на влажный песок и повернула голову лежавшего мужчины; у того были черные, коротко остриженные волосы. На груди – прорезиненная маска и непонятный аппарат с двумя металлическими цилиндрами. Из ушей и носа сочилась кровь – он наверняка был мертв. Она вспомнила о ночных взрывах, о прожекторах противовоздушной обороны, осветивших небо, о потопленном корабле и на мгновение подумала, что это, возможно, кто-то из моряков. Но тут же поняла, что этот человек взялся тут не с корабля, стоявшего на якоре, а из морских глубин. Или с небес. Либо авиатор, либо подводник. Так или иначе, немец или итальянец, из тех, кто атаковал Гибралтар вот уже два года. Демаркационная линия между Испанией и британской колонией пролегала в трех километрах и шла по суше с запада на восток.

Надо сообщить в гражданскую гвардию, подумала Елена, – ближайший пост находился немного вглубь от берега, на территории военной базы, – и вдруг поняла, что человек дышит. Она снова наклонилась к нему, приложила пальцы к его губам, к артерии на шее и почувствовала слабое дыхание и едва уловимое биение пульса. Она растерянно огляделась в поисках помощи. Вокруг было пустынно: с одной стороны береговая линия изгибалась до самого города Ла-Линеа и границы, а с другой, вдалеке, виднелись беспорядочно разбросанные хижины рыбаков поселка Пуэнте-Майорга, трудившихся в этот час в водах бухты. Ни души. Ближайшее жилище – ее собственное, в сотне шагов по берегу: небольшой одноэтажный дом в окружении пальм и бугенвиллей.

Елена решила перетащить мужчину туда и попытаться спасти, прежде чем сообщать властям. И это решение изменило всю ее жизнь.

1

Венецианская загадка

Книжный магазин назывался «Ольтерра», и мне следовало обратить на это внимание, однако зимой 1981 года я, как и многие другие, ничего не знал о том, какая за этим скрывается тайна.

Я случайно задержался перед витриной, когда шел по улице Корфу, между Академия и Салюте, поскольку мое внимание привлекла одна книга. Она называлась «Гондола», автор Каргасакки. Было представлено два экземпляра, причем один открыт на странице с подробным планом этой лодки. Меня всегда интересовало устройство морских судов, так что я вошел в магазин, хорошо обустроенный, хоть и маленький, с бутановым обогревателем и большим окном в задней стене, выходившим на канал с обшарпанными стенами и полусгнившими от воды дверями. Распоряжалась там сеньора почтенных лет; у нее было приветливое лицо, седые волосы собраны на затылке, и она что-то читала, сидя на стуле; ее плечи покрывала элегантная шаль. У ее ног на коврике дремал лабрадор. Мы поздоровались, я спросил про книгу, и она принесла мне один из выставленных экземпляров. Я его немного полистал, потом отложил, чтобы купить, и стал смотреть другие издания. О кораблестроении было много всего, так что я погрузился в материал. В какой-то момент я вдруг заметил фотографии на стене.

Их было две, в рамках и под стеклом. Черно-белые. На той, что поменьше, – пара средних лет, и оба улыбались на камеру: мужчина, немолодой, но весьма привлекательный, обнимал женщину за талию. Достаточно взглянуть, и сразу понятно, что женщина на фото – хозяйка книжной лавки, только лет на десять-пятнадцать моложе. На другой фотографии, большего размера, но худшего качества и более старой, я увидел двоих мужчин: на одном морской китель и форменный берет, на другом шорты и футболка, и оба стояли на палубе подводной лодки, рядом с торпедой не совсем обычного вида. Оба улыбались, а тот, что в шортах, напоминал мужчину с первой фотографии, только гораздо моложе. Его легко было узнать по необыкновенно обаятельной улыбке, и волосы у него были такие же черные и коротко остриженные, только на первой фотографии уже не такие густые и с проседью.

Хозяйку книжного магазина удивило любопытство, с которым я рассматривал эти снимки, и, обернувшись, я увидел, что она смотрит на меня.

– Интересно, – проговорил я, скорее просто из вежливости.

– Вы испанец?

– Да.

Она не призналась, что тоже испанка, – по крайней мере, тогда она этого не сказала. И в тот момент я этого не знал. Поначалу она показалась мне типичной венецианкой. Мы говорили по-итальянски и сменили язык общения не сразу.

– Почему вас это заинтересовало? – спросила она.

Я указал на фото, где двое мужчин стояли рядом с торпедой.

– Майале, – сказал я.

Она посмотрела на меня с любопытством, слегка удивленная:

– Вы знаете, что такое майале?

– Я только что видел одну в Морском музее, рядом с Арсеналом.

Но было не только это. Я читал книгу о майале и видел фотографии: Вторая мировая война, торпеды, управляемые человеком, со взрывателем в носовой части, подводные лодки, атакующие Александрию и Гибралтар. Война, сокрытая умолчанием.

– Вы интересуетесь этим вопросом?

– В общем, да.

Она продолжала задумчиво смотреть на меня, потом поднялась со стула и направилась к какому-то стеллажу. В это время собака-лабрадорша тоже встала, обошла меня кругом и равнодушно вернулась на свое место. Хозяйка принесла два больших тома. Одна книга называлась «Время убывающей Луны». Название другой мне тоже ничего не говорило: «Десятая флотилия MAS»[3]. Обложки приоткрывали содержание. На одной был изображен водолаз, снимающий с подводной лодки маскировочную сетку; на другой – двое мужчин, наполовину скрытые водой, плыли на такой же управляемой торпеде.

Я отложил обе книги к изданию о гондолах. И снова стал рассматривать фотографии на стене.

– Красивый мужчина, – сказал я.

Она смотрела не на фотографии, а на меня, словно прикидывая, насколько мне удалось установить связь между нею и фотографиями. И едва заметно кивнула.

– Он и правда был таким, – сказала она по-испански.

Меня удивило ее безупречное произношение.

– Простите… Мы с вами соотечественники?

– Были ими когда-то.

Прошедшее время меня заинтриговало.

– Давно вы здесь?

– Тридцать пять лет.

– Теперь понимаю. А кажется, что вы родились в Италии.

– Это долгая история.

Я снова взглянул на фото. На мужчину, обнимавшего эту женщину за талию.

– Он жив?

– Нет.

– Соболезную.

Она промолчала. Потом медленно подняла руку и поправила волосы на затылке изящным движением, показавшимся мне почти кокетливым. Затем она обратила взгляд на фотографии, нежно улыбнулась, и от этой улыбки морщины на ее лице разгладились – она даже помолодела.

– Его не стало пять лет назад, – сказала она.

Я указал пальцем на обложку одной из книг, потом перевел взгляд на мужчину, стоявшего у торпеды майале:

– Он один из тех?

Слова не прозвучали как вопрос; да они и не были вопросом. Женщина кивнула:

– Он им был.

Она произнесла это очень мягко и в то же время решительно. И еще я уловил в ее словах некую гордость. Возможно, даже вызов. Я вспомнил название книжного магазина.

– Что означает «Ольтерра»?

Она снова улыбнулась. Стояла неподвижно, не отрывая взгляда от фотографий. Наконец пожала плечами, словно собиралась подтвердить нечто совершенно очевидное.

– Оно означает храбрых мужчин, – ответила она. – Во время убывающей луны.

Через пятнадцать минут я покинул магазин с тремя книгами в сумке и неторопливо дошел до канала Джудекка. Был один из тех дней венецианской зимы, когда, несмотря на холод, небо над лагуной чистое, так что я прогулялся по набережной Дзаттере, наслаждаясь солнцем. Достиг здания Таможни – там в это время почти не было прохожих, – сел на тротуар, прислонившись спиной к стене, и стал листать книги. Тогда я еще не был писателем и не собирался. Я был молодым журналистом, делал репортажи во время частых поездок и любил истории про море и моряков. И я был в отпуске. Я и не подозревал, что мое чтение – начало многих других книг и долгих бесед. Начало сложного исследования драматических событий в жизни персонажей и приобщения к их тайне; зарождение романа, который будет написан через сорок лет.


Прошло два месяца, но Елена Арбуэс узнала его сразу.

Он сидит в баре «Европа» в Альхесирасе за столиком у входа и разговаривает с двумя другими мужчинами: загорелый, в темных очках, белая рубашка с закатанными рукавами, синие брюки с кожаным ремнем и альпаргаты[4]. Он оживлен и часто улыбается. За время той короткой и единственной встречи Елене не пришлось увидеть выражение радости на его лице, теперь же открытая и обаятельная улыбка озаряет его смуглое лицо южанина; он чрезвычайно привлекателен, как почти все мужчины Средиземноморья, – она знает, что он итальянец, хотя он мог быть испанцем, греком или турком. Типичный представитель юга, рожденный на берегах какого-нибудь острова, где нет ни деревьев, ни воды, а есть оливковое масло, красное вино, розоватые отблески заката, теплые глубины моря и мудрые усталые боги. Она смотрит на него, и все это проносится в ее памяти. Он очень красивый мужчина. Сейчас даже лучше, чем в тот день, когда она нашла его, бледного и окровавленного. Как и тогда, волосы коротко острижены; она вспоминает, как тащила его с берега к себе в дом, как он лежал на полу в ее маленькой гостиной с видом на бухту, – он был без сознания, весь в песке, – и как Арго лизала ему сморщенные руки и лицо, побелевшие от долгого пребывания в воде.

Она даже знает, как его зовут. Если, конечно, это его настоящее имя; она прочитала его в удостоверении, которое нашла завернутым в клеенку, когда портновскими ножницами разрезала верхнюю часть резинового костюма: «Ломбардо, Тезео. Главный старшина Королевских военно-морских сил, № 355.876». Под непромокаемым костюмом на нем был серо-голубой комбинезон из тонкой шерсти со звездочкой на каждом лацкане и с тремя нашивками-треугольниками на рукавах. Итальянский морской флот, вне всякого сомнения. Он явился сюда из моря, наверняка с подводной лодки, чтобы напасть на корабли, стоявшие на якоре в порту Гибралтара и на севере бухты. Человек-лягушка. Военный водолаз.

В то раннее утро Елена плохо представляла себе, что делать, и потому импровизировала на ходу. Она стащила с него прорезиненный костюм и расстегнула комбинезон, чтобы проверить, не ранен ли он, растерла ему грудь и плечи спиртом, чтобы он согрелся, и промокнула кровь на ушах и на носу. Причиной, скорее всего, было не ранение, а удар по голове, хотя ни одной гематомы видно не было. Она вспомнила, что ночью слышала грохот взрыва – сгорел корабль, – и пришла к выводу, что у этого человека случилось внутреннее кровоизлияние. Возможно, от взрывной волны, принесенной морем. А может, взорвалась одна из его собственных мин.



Так или иначе, мужчина пришел в сознание. Елена закрыла пузырек со спиртом, а снова обернувшись, увидела, что мужчина открыл глаза – зеленые, взгляд помутневший, а в уголках краснели кровяные прожилки. Когда она сказала, что пойдет поискать врача, он пристально вгляделся в нее, словно не понимая, о чем она говорит, или не понимая ее языка, и потом медленно покачал головой. Ей пришлось наклониться, чтобы расслышать, что он пытается сказать: какое-то слово и цифры, которые он произносил тихо и с трудом. Телефон, пожалуйста. Вот что он говорил. Пожалуйста. Говорил по-испански, с легким итальянским акцентом. Телефон, повторил он, и номер, 3568. И снова впал в забытье.

Сейчас, сидя в баре на углу переулка Риц и площади Альта, затерявшись среди людей, что наводнили центр города, она наблюдает за этим человеком издалека, внимательно вглядываясь в детали, и вспоминает, как тогда пятнадцать минут бежала до переговорного пункта на военной базе, пока там не появились военные. Она просунула в щель блестящую монетку, и тут тень последних двух лет одиночества и ожесточения накрыла ее; она колебалась, прежде чем набрать номер, глядя через окно на плакат, прикрепленный к дверям гражданской гвардии: ВСЕ ДЛЯ РОДИНЫ. Прошлое было еще совсем свежо и больно ударило неопределенностью настоящего. Наконец она решилась: три, пять, шесть, восемь. На другом конце отозвался мужской голос – по-испански, без всякого акцента. Тезео Ломбардо, сказала она. Последовало молчание. Кто говорит? – спросил голос. Да какая разница, кто говорит? – ответила она. Потом назвала свой адрес, повесила трубку и вернулась домой.

Елена неподвижно стоит на углу, не отрывая взгляда от мужчины, который ее не замечает; Елена делает вид, что ее заинтересовала витрина обувного магазина, где она видит против света собственное отражение на темном фоне улицы: легкое летнее платье с поясом, сумка, которую она держит в обеих руках, каштановые волосы коротко острижены и слегка завиты по моде. Она еще молода и хорошо выглядит, стройная, почти худая, может, слишком высокая для типичной испанки – метр семьдесят шесть сантиметров без каблуков: Мария Елена Арбуэс Ортис, двадцать семь лет, вот уже два года вдова. Владелица книжного магазина «Цирцея», что находится на улице Реаль в городе Ла-Линеа-де-ла-Консепсьон.

Трое мужчин встают из-за стола и, смешавшись с толпой на площади, направляются к улице Кановас-дель-Кастильо. Они в рубашках с закатанными рукавами, выглядят весело и раскованно – так и кажется, что они из одной семьи. Непринужденно беседуя, они идут к порту. Елена уже готова оставить их и заняться своими делами – она приехала в город на автобусе, чтобы уладить кое-какие бюрократические вопросы, – однако в последний момент поддается порыву. Любопытство не отпускало ее с того самого утра на пляже и дома, в Пуэнте-Майорга. Ей хотелось узнать больше о незнакомце, в судьбе которого два месяца назад она принимала участие целых полтора часа; он не подавал о себе никаких вестей, но она никак не могла его забыть.


Когда она вернулась домой с переговорного пункта, мужчина уже был в сознании и находился под неусыпным надзором Арго, которая лежала рядом, а теперь вскочила и радостно бросилась хозяйке навстречу. Мужчина так и лежал на полу, на коврике, испачканном песком, укрытый одеялами; под голову ему Елена пристроила подушку. Рядом валялись остатки прорезиненного костюма и своеобразные часы со светящимися циферблатами; Елена сняла их с его запястий, когда растирала ему спиртом руки. Но она заметила, что нож, который перед уходом она отложила в сторону, подальше от других вещей, снова оказался около него, справа, на расстоянии вытянутой руки. Обнаженное лезвие на рукоятке из черного дерева ярко сверкало в утреннем свете, проникавшем через окно на юг бухты, и отражало профиль несчастного и необычного гостя.

– Я передала, – сказала Елена, гладя собаку.

Казалось, тревога в глазах лежавшего на полу человека немного унялась. Он пристально всматривался в Елену, внимательно изучая ее лицо и каждое движение. Недоверие постепенно отступало.

– Не знаю только кому, – добавила она. – Но я это сделала.

Мужчина медленно кивнул, не отрывая от нее взгляда.

– Спасибо, – глухо сказал он наконец; он все еще был очень слаб.

Она стояла перед ним в нерешительности. Не знала, что делать дальше. Ситуация была странная и нелепая.

– Кто бы они ни были, – ответила она, – надеюсь, они скоро будут здесь.

Он снова кивнул и часто заморгал, словно сдерживая стон. Должно быть, ему очень плохо, подумала она. Изможденный, больной и беспомощный, хотя и сильный мужчина с торсом атлета. Растирая ему грудь, она обратила внимание на его крепкие мускулы пловца. Глаза у него все еще были в красных прожилках, но из ушей и носа кровь больше не шла. Елена снова подумала о горящей нефти и том, что ей известно о взрывной волне на морской глубине. Не кто иной, как Самуэль Сокас, доктор Сокас, несколько дней назад беседовал с приятелями в «Англо-испанском кафе» как раз об этом: о войне, минах и кораблях. Взрыв подводной лодки, даже если он произошел на большом расстоянии, может вывернуть наизнанку человеческий организм.

– Больше вы никому ничего не передали?

Мужчина – итальянец, никакого сомнения, – хорошо говорил по-испански, с легким акцентом. Тон его был недоверчивый, словно его тревожила какая-то неотвязная мысль. Елена успокоила его, покачав головой, скрестила руки на груди и с упреком взглянула на обнаженное лезвие ножа.

– Пока нет.

Она подчеркнула слово «пока», а он снова заморгал, смутившись от собственного вопроса и от ее ответа, потом взглянул на собаку, протянул руку к ножу и накрыл его краем одеяла, будто стесняясь, что оставил на виду.

– Простите, – прошептал он.

Звучало искренне. Теперь, когда нож был спрятан, мужчина казался еще беспомощнее. Елена указала на бутылку вина из Малаги, стоявшую на полке потухшего камина:

– Может, от этого вам немного полегчает.

Он кивнул, и она протянула ему стакан, заполненный на треть. Опустилась на колени и поднесла стакан к его губам. Он сделал три небольших глотка и закашлялся. Елена рассматривала нашивки на рукавах его комбинезона.

– Главный старшина Королевских военно-морских сил? – сказала она, указав на карман, куда снова положила его воинское удостоверение.

– Младший офицерский чин.

– Тезео, так вас зовут? Тезео Ломбардо?

Она увидела, что он, услышав свое имя, на секунду замялся. Потом, кажется, что-то вспомнил и, успокоившись, понял вопрос.

– Да, – сказал он.

– Что вы сделали? Откуда вы явились?

Он не ответил. Но смотрел ей в глаза не отрываясь.

– Почему вы мне помогаете? – спросил он в свою очередь.

Елена пожала плечами. На этот вопрос было нелегко ответить. Даже самой себе.

– Вы ранены, – наконец проговорила она, – значит, нуждаетесь в помощи.

Он продолжал смотреть на нее испытующе, ожидая услышать что-то еще. Она покачала головой, поднялась и поставила стакан на полку.

– Сама не знаю, – добавила она, хотя это было не совсем так.

В этот момент Арго подняла голову и тихонько заворчала, подавая сигнал тревоги. Тут же послышался шум мотора, перед домом остановилась машина, в дверь постучали, и итальянец исчез из жизни Елены.


Так все и было шестьдесят четыре дня назад. Воспоминания кружатся в памяти, Елену подстегивает любопытство – сердце колотится так сильно, словно вот-вот остановится, чтобы наконец успокоиться; она идет за тремя мужчинами, стараясь, чтобы они ее не заметили. Она крайне осторожно соблюдает дистанцию; в этот час центр города похож на человеческий муравейник, и затеряться в толпе не трудно. Она видит, как они заходят в табачный киоск и в аптеку, а затем в бакалейную лавку, откуда выходят, нагруженные пакетами из украшенной блестками бумаги. Если они покупают товары по карточкам, думает она, то останутся без карточек. Хотя, возможно, иностранцам они и не нужны.

Она следует за ними. Не похоже, что у них есть какие-то тайны или что они ведут подпольную жизнь: они оживленно беседуют, держатся свободно и, судя по всему, пребывают в благостном расположении духа. Дважды Елена видит, как человек, которого она спасла в Пуэнте-Майорга, смеется. Так они подходят к порту, где среди навесов и подъемных кранов к пристани пришвартованы суда под самыми разными флагами. Не доходя до территории порта, они сворачивают к небольшой пристани на реке Мьель и садятся в моторную лодку, а Елена неподвижно стоит на молу и смотрит на них. Она видит, как лодка выходит из гавани и направляется к внешнему молу, у дальнего края которого стоит на якоре большое судно с черным корпусом и высокой трубой на корме, похожее на нефтяную цистерну. Другие суда стоят далеко в стороне. А в семи километрах отсюда по прямой, на другом краю бухты, смутно виднеется темная громада Пеньона – очертания слегка размыты в палящих лучах полуденного солнца.

Оттуда, где остается Елена, ей удается различить итальянский флаг, развевающийся на западном ветру. Она знает название судна, потому что видела его раньше, – оно написано на носу белыми буквами, – когда плавала на пароме из Ла-Линеа на Гибралтар и обратно. Раньше это судно стояло у самого берега в Пуэнте-Майорга – его посадил на мель сам экипаж, чтобы не захватили британцы. Судно называется «Ольтерра».


Расположенное напротив Торговой палаты Ла-Линеа «Англо-испанское кафе» сохраняет стиль старых времен: деревянные столики, покрытые мрамором, зеркала, газовые горелки, которые никто не зажигает, и афиша боя быков с именами матадоров: Марсьяль Лаланда, Доминго Ортега и Моренито де Талавера. Деревянные половицы скрипят, на занавесках пыль, но широкие окна дают много света и открывают взорам оживленное движение пешеходов и машин на улице Реаль. Пару раз в неделю Елена Арбуэс появляется здесь, чтобы выпить чашечку чего-то похожего на кофе и поболтать с приятелями: доктором Сокасом и Пепе Альхараке, архивариусом городской управы. Иногда к ним присоединяется Назарет Кастехон, которая работает в городской библиотеке. Они начали собираться в этом кафе года полтора назад, как раз когда Елена открыла свой книжный магазин.

– Я с тобой не согласен, доктор.

– Я бы удивился, если бы ты был согласен, мой уважаемый друг.

Пепе Альхараке указательным пальцем перелистывает страницы газеты «Хроника Гибралтара» на столике и откидывается на спинку стула. Он светлый блондин, почти альбинос. У него вислые усы, он худощавого телосложения, и его можно было бы принять за скандинава, если бы не андалузский акцент.

– Смертная казнь – это не только наказание, но и предостережение для других, – категорически утверждает он. – Особенно в наше время. Это говорит тебе испанский патриот, который ненавидит англичан.

– И чиновник, – смеется Самуэль Сокас. – Патриот и муниципальный чиновник.

– Ну и ладно… Это синонимы.

Доктор качает головой и размешивает в чашке эрзац-кофе. Он только что провел у себя в доме частную консультацию, какие он три раза в неделю чередует с работой в Колониальном госпитале Гибралтара.

– За последние годы устраивают слишком много подобных наказаний. – Доктор бросает взгляд на официанта, занятого своими делами, и понижает голос: – Есть другие методы, менее варварские.

Альхараке поднимает руки, показывая таким образом свое бессилие в этом вопросе.

– Ах вот что… Сейчас жестокие времена, как известно. Каковы времена, таковы и методы. Человек никогда ничему не научится.

Доктора это не убеждает.

– Так или иначе, не важно, мир или война, но казнить испанского портового рабочего, отца семейства, по обвинению в саботаже – это слишком.

– Я ведь не тот, кто будет защищать вероломный Альбион, так ведь? Это ясно. Но этот человек, немецкий агент, собирался подложить бомбу в Арсенале.

Доктор явно сомневается. Он худой, лысый, близорукий, и единственное пятно на его безупречном облике – два желтых от никотина пальца левой руки. Он всегда свежевыбрит и благоухает лосьоном, словно только что вышел из парикмахерской. Он носит очки в стальной оправе, и белоснежные воротнички его рубашек всегда украшены яркими галстуками-бабочками.

– Так говорят, – отвечает он недоверчиво. – Но мы не знаем, так ли это на самом деле.

– В любом случае считается, что это доказано. И заметь, я не оспариваю патриотизм его поступка и как человек, симпатизирующий Рейху, готов ему аплодировать… Но того, кто это делает, ждет расплата. Это более чем естественно. Сыны предательского Альбиона не намерены шутить.

– Так-то оно так, но намерения – это еще не поступки.

Альхараке поворачивается к Елене, которая рассеянно листает журнал «Белое и черное».

– А ты как думаешь?.. Ты сегодня что-то все молчишь.

– Я слушаю, – отвечает она. – А думаю я о саботажах.

– И тебе тоже кажется естественным, что, если человека поймали с поличным, он заслуживает смертной казни?

– Полагаю, что солдат и саботажник – это не одно и то же.

– Что ты имеешь в виду?

Она медлит с ответом, раздумывая о встрече, произошедшей утром в Альхесирасе. О троих мужчинах, за которыми она следовала до самого порта.

– Я говорю о немцах и итальянцах, – произносит она. – О настоящих врагах Англии.

– А-а, тогда ясно. Это другое дело. Если солдаты сражаются за свою отчизну, тогда это объявленная война. Их не в чем упрекнуть.

– Но шпионов вешают, так ведь?

– Именно для этого существует военная форма, – вмешивается Сокас, доставая из кармана коробочку тонких гаванских сигар «Пантер». – Тот, кто в форме, находится под защитой Женевской конвенции. А тот, кто ее не носит и скрывается за вражескими знаками отличия, или, допустим, наемник из страны, не участвующей в войне, тот заслуживает петли или расстрела.

– Это не одно и то же: служить своей стране или предавать ее, действуя под чужим именем, – замечает Альхараке. – Ни один цивилизованный человек не будет казнить военнопленного.

Доктор выпускает струю дыма, снисходительно смотрит на собеседника и с укором говорит:

– Да ладно, Пепе, в Испании… – Он снова украдкой взглядывает на официанта, по-прежнему не обращающего на них внимания, и еще понижает голос: – Здесь ведь тоже казнят людей?.. Ну, ты меня понимаешь.

Архивариус приканчивает свой кофе и запивает его водой.

– Послушай, гражданская война – это совсем другое. Дикость, доведенная до крайности. Здесь нет правил.

– И ты говоришь это мне, после всего, чего я нахлебался в Вильядьего?

Елена знает, что у Самуэля Сокаса есть причины так говорить. Вынужденный искать убежища на Гибралтаре за свои либеральные идеи – он был членом масонской ложи, это известно, хотя никогда не обсуждается, – он смог вернуться и жить так, чтобы власти к нему не цеплялись, только когда влиятельные люди, преданные режиму, поручились за него по обе стороны решетки.

– Вот увидите: то, что произошло с этим несчастным, – не последний случай, – упорствует Альхараке. – Область кишит шпионами, саботажниками, агентами обеих сторон… Мы находимся в эпицентре урагана.

– А наши власти закрывают на это глаза, – с грустью замечает Сокас.

– Не всегда, заметь. У Испании позиция слабая. Войну выигрывают немцы. Сейчас положение неопределенное; а Франко – феномен, он знай ходит по краю и делает вид, что все в порядке. Это не первый раз, когда гвардейцы задерживают нацистских или фашистских агентов и потом их отсюда высылают.

– Однажды я видел водолаза, – говорит Сокас. – Месяца два назад, я рассказывал.

– Того самого, во время последней атаки на Гибралтар?

– Именно. Он был в госпитале, потом труп увезли.

– Итальянец, я вам говорил. Про него и в газетах писали.

– Кажется, он с подводной лодки, которая осталась в бухте. Обычно водолазов должно быть больше, но обнаружили только одного… Они потопили нефтяной танкер – он назывался «Слиго» или что-то в этом роде. Помнишь, Елена? Недалеко от твоего дома.

Девушка, продолжая рассматривать журнал, ничем не выдает своего волнения.

– Такое не забудешь, – говорит она как можно более естественно. – Там ничего не осталось. Ни от этого судна, ни от других.

– Если его взяли живым, то должны были расстрелять за саботаж, – замечает Альхараке. – Англичане – народ жестокий, и вообще, все они козлы.

– Не думаю, что его расстреляли, – возражает Сокас. – Он солдат, в конце концов… Да, они люди жестокие, но правила уважают.

Архивариус становится серьезным и бросает взгляд на Елену.

– Они уважают только свои правила и только те, которые устраивают их самих.

С этим Сокас, пожалуй, согласен; он тоже смотрит на девушку, и взгляд у него сокрушенный, извиняющийся.

– Прости меня, Елена. Я не хотел.

– Ничего, – говорит она, радуясь, что они сменили тему. – Не беспокойся, доктор.

– Я болван.

– Забудь, прошу тебя.



Повисло короткое, неловкое молчание. Альхараке просматривает «Хронику Гибралтара», а доктор, все еще недовольный собой, поправляет галстук-бабочку. Елену, как и многих других замужних женщин, сделали вдовой англичане – около двух лет назад, при Масалькивире; Франция только что сдалась нацистской Германии, и англичане внезапно атаковали средиземноморскую французскую эскадру, чтобы она не попала в руки врага. Несколько неверных пушечных залпов – и восемь погибших испанских моряков.

Наконец, чтобы разрядить обстановку, снова заговоривает Сокас:

– Но в случае с мертвым итальянцем никто не может упрекнуть англичан, так?.. И там и там солдаты, и те и другие убивают и умирают. И каждый из них выполняет свой долг.

– Я все-таки больше уважаю тех, кто воюет за страны Оси, – настаивает Альхараке. – Вы же знаете, я германофил и итальянофил.

Сокас над ним подшучивает:

– Звучит как название венерической болезни, Пепе. Как-нибудь на днях приходи ко мне на консультацию.

Тот искоса смотрит на Елену, задетый.

– Не смешно, приятель.

Та едва обращает на них внимание – она занята своей историей, вспоминает, как потеряла мужа, старшего офицера испанского торгового судна «Монтеарагон», в тот самый день, 3 июля 1940 года: нейтральное судно оказалось не в том месте и не в то время из-за дипломатической ошибки британцев – very serious and terrible mistake[5]; затем было возмещение убытков семьям погибших, косвенно пострадавшим от случайного жертвоприношения; впрочем, подобные случаи скоро стали обычным делом. Восемьсот фунтов стерлингов позволили Елене открыть книжную лавку, что давало ей средства на жизнь. И ей еще повезло. В последнее время подобные «ошибки» британцев и разных других людей уже не казались ужасными. И никому ничего не возмещали.

– Нужно быть очень смелым, правда? – вдруг говорит она. – Бросаться ночью в воду и вот так играть с морем.

– Смелость – не то, чем славятся итальянцы, – замечает Альхараке.

Сокас выпускает колечко дыма и в знак возражения поднимает указательный палец.

– Смельчаки есть везде. Это вопрос мотивации.

– Тот водолаз, что погиб, наверняка был мотивирован.

– Ничего удивительного… В северной части бухты Альхесирас дюжина торговых судов, а в порту силы Королевского флота – это лакомый кусок для храбрецов.

– Пусть так, – замечает Альхараке, – англичане изо всех сил держат контроль: противолодочные сети, морские патрули, прожекторы и прочее в этом роде… Сейчас все больше атакуют с воздуха, а на море – ничего.

Елена задумчиво соглашается.

– Да, – тихо говорит она. – На море – ничего.


Курро, служащий книжной лавки, барабанит в окно – хочет отдать Елене ключи. Она смотрит на часы – половина восьмого. Она прощается с друзьями – сегодня расходы оплачивает Альхараке – и выходит на улицу. Курро – долговязый юноша в очках, учится на бакалавра, потерял три пальца на руке в Гражданскую войну, в бою при Пеньярройе. Ему двадцать три года, и он вполне заслуживает доверия. Дважды в неделю Елена отпускает его на полчаса раньше: он учит английский язык в вечерней школе.

– Я открыл ящик с новыми поступлениями из «Эспаса-Кальпе», донья Елена… Пришли три книги Фернандеса Флореса, пять Стефана Цвейга и последний том «Приключений Гильермо»[6].

– Очень хорошо.

– И я продал «Волшебную гору», которая у нас еще оставалась. Надо закупить несколько экземпляров.

– Понятно… Я займусь этим завтра.

– Уже темнеет, так что я оставил свет в витрине.

– Я погашу, не беспокойся. Доброй ночи.

– Доброй ночи.

Книжная лавка совсем близко, рядом с магазином тканей «Шотландка». Елена кивает встречным прохожим, которых она знает, и продавцам, опускающим металлические жалюзи. Двое соседей разговаривают с помощником фармацевта у дверей аптеки, хозяин лавки морепродуктов убирает товар, разложенный на улице, тут же играют дети, а женщины болтают, сидя на плетенных из камыша стульях, в ожидании своих мужчин, которые возвращаются с Гибралтара с пустыми судками под мышкой и несколькими песетами в кармане. Те немногие фонари, что есть, погашены, и сегодня их уже не зажгут. Постепенно заканчивается день, все как обычно: фиолетовые отблески неба окрашивают террасы домов, сумеречный свет растягивает и удлиняет тени.

– Доброй ночи, Луис… Пока, донья Эсперанса.

– Доброй ночи, Еленита, дочка. Хорошего отдыха.

Прежде чем войти в лавку, она с удовольствием оглядывает витрину, освещенную лампочками в двадцать ватт: скромная, как и само помещение, она представляет взорам около двадцати изданий, которые заботливо и продуманно выбирала сама Елена, сочетая книги для легкого чтения с другими, менее востребованными, так что Бароха, Ремарк или Вики Баум[7] соседствуют с Гомером и Монтенем. Верхняя часть витрины посвящена «Звездной коллекции»: «Дон Жуан» Мараньона, «Записки» Юлия Цезаря и «Биография Карла Пятого» Уиндема Льюиса; ниже на самом виду располагаются детективы и приключенческая литература с иллюстрациями и в ярких обложках, из «Золотой библиотеки»: Сальгари, Зейн Грей, Филлипс Оппенгейм, Эдгар Уоллес, а на особом месте последняя книга Хосе Мария Пемана «Рай и змея»[8], а также переиздание «Тайны „Голубого поезда“» Агаты Кристи, которое очень хорошо продается. Внутри имеется небольшая секция литературы на английском языке, которой часто пользуется британский персонал военной базы Пеньона, особенно военные, когда оказываются по эту сторону границы.

Войдя внутрь, Елена забирает из кассы выручку – пятьдесят семь песет, не так уж плохо – и кладет деньги в сумку. Она оглядывается, убеждается, что все в порядке, пол подметен, газеты сложены на столике, книги стоят на своих местах; она задерживает взгляд на литографии, что висит на стенке маленького кабинета в глубине, рядом с дверью на склад, невидимой с улицы: полуобнаженный Улисс, потерпевший кораблекрушение, выходит из моря, а Навсикая и ее прислужницы, волнуясь, мечутся на берегу. Изображение, которое Елена видит каждый день, сегодня действует на нее необычайно, открывается по-новому; затем она гасит свет, поворачивает ключ в замке, отвязывает цепь велосипеда у дверей – женская модель без горизонтальной рамы, – соединяет динамо-машину с колесом, чтобы зажглась маленькая фара, и удаляется, крутя педали, в сторону бухты.


К собственному удивлению и неудовольствию, Елена, пока едет три километра до своего дома, никак не может отделаться от мыслей о Навсикае и Улиссе. Даже близость моря не помогает: от волнореза Сан-Фелипе дорога идет по длинной дуге вдоль бухты, до самого края, где ясно видны далекие огни Альхесираса. По контрасту, на другом краю, за темными очертаниями кораблей, дремлющих на рейде с погашенными огнями, на фоне фиолетовых сумерек, виднеется огромная черная масса Пеньона, словно тень необитаемой и безжизненной скалы; впрочем, даже ощетинившись противовоздушными батареями, имея в своем распоряжении двадцать тысяч британских солдат, арсенал и порт, где полно военных кораблей, все каждую ночь опасаются вражеского авианалета. Точно так же и в Ла-Линеа, где неосторожное население, правда, сидит при свете, когда есть электричество, но с наступлением темноты на Гибралтаре никто не чувствует себя в безопасности: пока кто-то включает «Радио Насьональ» или музыку на «Радио Танжер», остальные внимательно прислушиваются, не гудят ли в небе моторы. Не раз итальянские бомбы падали по эту сторону разграничения, оставляя после себя убитых и раненых.

Неожиданно Елена останавливается, застывает, опершись на руль и глядя на темнеющую бухту. Слабые порывы ветра доносят запах водорослей, селитры и разлитой нефти, этого проклятия местных рыбаков. Море спокойно, слышится только шорох волны, тихо набегающей на прибрежный песок там, где едва заметно прочерчена береговая линия. Вокруг безлунная темнота, только вдалеке, на испанской стороне, видны огни, мир и покой под черным небом, в котором постепенно разгораются звезды.

Итальянец.

Вот что не выходит у нее из головы.

Ломбардо, Тезео, вспоминает она; и по какой-то необъяснимой причине начинает дрожать, да так сильно, что отпускает руль и обхватывает себя руками, словно ей вдруг стало холодно.

Ломбардо, Тезео, главный старшина Королевских военно-морских сил.

Сегодня утром в Альхесирасе она увидела его, когда воспоминание было уже так далеко от нее самой и от ее жизни; но тот, кого она помнит так явственно, – другой человек. Или тот же самый человек, тогда казавшийся другим: незнакомец, который около двух месяцев назад лежал в ее доме на ковре, испачканном песком, недоверчиво глядя на нее и предусмотрительно положив нож на расстоянии вытянутой руки. Неведомый Улисс, вышедший из моря, одетый в черный прорезиненный костюм, кровь сочится из ушей и носа; крепкое мускулистое тело, мокрые волосы, классический мужской профиль, четкие черты лица, над которым так естественно было бы увидеть сияющую медь старинного греческого шлема. Она вспоминает зеленые глаза, напряженно изучавшие ее, сначала недоверчиво, потом благодарно, и его последний взгляд, когда двое мужчин, которых она никогда до этого не видела, приехали за ним на автомобиле, помогли ему подняться и набросили одеяло на плечи. Один из них, высокий и худощавый, без иностранного акцента, сказал Елене, что они у нее в долгу и надеются на ее благородство и молчание, подкрепив свои слова жестом, хоть и вежливым, но одновременно неуместным, и тут человек, вышедший из моря, посмотрел на нее в последний раз, пристально и напряженно. С его теплых губ, растянувшихся в благодарной улыбке, сияющей и светлой, слетело слово grazie[9].


Собака первая что-то чувствует: поднимает уши, затем голову, которая до того лежала на лапах, и с тихим ворчаньем смотрит на дверь; Елена отрывается от книги и прислушивается.

– Тихо, Арго. Успокойся… Замолчи.

Ничего не слышно, но собака не успокаивается. Елена встает, гасит свет неяркой лампы, открывает дверь и выходит в темноту садика, как раз когда вдалеке слышится шум со стороны близкой горной гряды Карбонера. Через несколько минут гул низко летящих самолетов разрывает тишину ночи, тени скользят по стене дома, направляясь к Гибралтару, освещенному только луной.

Опять они, думает Елена. Они снова здесь, в небе.

Их не было уже десять ночей.

Она неуверенно отступает, пытаясь найти защиту, прижавшись к стене дома, собака трется о ее ноги, и тогда Елена видит, как над бухтой пролетают быстрые черные силуэты, и тут же над темной массой британской колонии загорается дюжина тонких и длинных, необыкновенно ярких лучей. Стрелы прожекторов целят в небо, словно на каком-то странном празднике. Один из них выхватывает из темноты черные очертания самолета, потом еще одного, но тут же теряет. И сразу же стремительные лучи со всех сторон ощупывают небо; сухие, монотонные артиллерийские залпы не заставляют себя ждать. Бум, бум, бум, слышатся один за другим. Бум, бум, бум, бум, бум. Бело-голубые полосы взмывают ввысь и рассеиваются по воздуху или падают в море, отражаясь в воде, мимоходом освещая силуэты судов, стоящих на якоре. И через мгновение взрывы бомб, сброшенных на Пеньон, вспыхивают оранжевым, и слышится глухой звук, который отдается в груди Елены, словно бой барабана.

Это длится не больше минуты. Внезапно разрывы бомб и противовоздушные залпы артиллерии прекращаются, прожекторы еще несколько секунд ощупывают пустынное небо, но и они гаснут один за другим, возвращая ночи сияние звезд и луны. Огромная скала вновь становится темной массой, и единственная точка, далекая и ясная, которая ее освещает, – отблеск пожара, что пылает, похоже, в зоне Гибралтарского порта. И снова в бухте воцаряется покой.

Елена входит в дом и вставляет вилку в розетку, чтобы продолжить чтение, но света нет. Легко и привычно она на ощупь находит спички, поднимает стеклянный колпак газовой лампы и колесиком регулирует фитиль. Желто-оранжевый свет заполняет небольшую гостиную, освещает стеллажи с книгами, поставец с фаянсовой посудой и бутылками, кресло-качалку, стол и ковер, на котором снова лениво разлеглась Арго. Он освещает и старую картину на стене над диваном: на выцветшем холсте изображен парусник, который борется с бушующими волнами, стремясь добраться до порта. И фотографию в рамке, что стоит на письменном столе: на ней Елена три года назад, под руку с загорелым и стройным мужчиной в форме моряка торгового флота – в руке берет, на отворотах рукавов нашивки лоцмана.

Ей больше не хочется читать.

Нет, конечно, уже ночь.

Она даже не пытается. Стоит посреди комнаты и смотрит на фотографию. Ей и сладко, и горько вспоминать недавнее прошлое, которое все еще так живо. Она вспоминает свои ощущения, далекие, но незабываемые. Хотя, говорит она себе, по прошествии двух лет одиночество уже не так ужасно, как вначале, боль не так остра, как ей кажется. А может быть, ей просто страшно. Она перебирает неспешное течение дней: работа, книги, близость моря, общество собаки, долгие прогулки, друзья поблизости, душевная свобода без тесных привязанностей; это касается даже ее отца – редкие письма и еще более редкие, безразличные телефонные звонки; он стареет вдалеке, среди опасностей войны, в Малаге, в двухстах километрах отсюда. Впрочем, отсутствие тесных связей и близких отношений с их трудностями и страхами несет свое утешение. Утешение и крепость духа. Ты слаб, если чего-то боишься или на кого-то надеешься, кроме себя. И если будет необходимо, ты сложишь свою жизнь в чемодан и покинешь насиженное место, не оглядываясь.

Есть только Арго, думает Елена. И тогда она наклоняется и гладит собаку, а та, чувствуя ее прикосновение, поворачивается и поднимает лапы, чтобы ей почесали пузо. Есть только собака и воображаемый чемодан. Спокойный и удобный мир, без неожиданностей и переживаний. Взять и переехать и поселиться в любом другом месте.

Несмотря ни на что, заключает она. Несмотря ни на что.

Поразмыслив, она направляется к буфету и выдвигает ящик. Трое часов, которые были на человеке, вышедшем из моря, так с тех пор и лежат. Она сняла их с его запястий, когда пыталась привести его в чувство, но ни ему, ни тем, кто за ним приехал, не пришло в голову их забрать, когда его увозили. Нож взяли, а про часы забыли. Она заметила их на полу, когда машины уже не было слышно, и некоторое время разглядывала, а потом убрала в ящик, под аккуратно сложенные салфетки и скатерти, в ожидании, когда кто-нибудь придет и попросит их вернуть.

Она достает часы и снова их рассматривает. Одна пара – часы, вторая – компас, а третьи – какой-то неведомый прибор, назначение которого ей неизвестно. Все сделаны из стали, с резиновыми ремешками. Компас – плексигласовая полусфера и квадранты с четырьмя сторонами света, плавающие внутри. На черной крышке часов имеется надпись: «Радиомир Панераи»; цифры на них, как и на других приборах, светящиеся, их видно в темноте. На третьем приборе виден ряд цифр, которые, скорее всего, показывают давление или глубину.

Елена садится и кладет на колени все три прибора. Тот человек на берегу моря и тот, кого она встретила утром в Альхесирасе, не выходят у нее из головы, совершенно обескураживая, словно она осторожно приблизилась к краю обрыва или к глубокому колодцу, и ее это одновременно и тревожит, и влечет: тайна, которую надо разгадать, загадка без отгадки. В мире шла война, теперь идет другая, а может, это та же самая война; и трое часов у нее в руках, неизвестный итальянец у порта, его секрет – он у него, несомненно, был, он и сейчас есть, – часть этой войны. Она понимает: если она не уберет часы обратно в ящик и не забудет о том, кто их носил, если так и будет настойчиво думать о том, что же она хочет разгадать, она и сама станет частью этого мрачного сооружения. Из бомб и прожекторов, обманчиво далеких, которые только что осветили Гибралтар.

В конечном счете, решает она, не я искала этой встречи. Война сама пришла ко мне, я ее не звала. Два года назад в Масалькивире, два месяца назад на берегу, на рассвете, несколько часов назад в Альхесирасе. Такова любопытная геометрия жизни. Какие-то вещи происходят независимо от нас, заключает она. Возможно, потому, что некие скрытые от нас правила определяют то, что должно произойти. И трех раз достаточно, чтобы считать себя соучастником.

Погруженная в свои мысли, она улыбается, немного удивленно, сама не понимая почему. Она сидит у себя в доме, в свете керосиновой лампы, у ног лежит собака, на коленях у нее трое часов; Елена Арбуэс окончательно решает, что война, которую она считала чужой, вновь входит в ее жизнь.

Елене необходимо все узнать, и она узна́ет.

2

Люди убывающей луны

Старший матрос Дженнаро Скуарчалупо первый обращает внимание на женщину: она худенькая и несколько выше ростом, чем большинство испанок, в ярком, легком платье, которое очерчивает ее ноги и бедра. Он замечает ее среди посетителей за столиками под навесом, сделанным из паруса, в баре ресторана «Мирамар», ближайшем ко входу в порт. Он видит ее издали, она заказала какой-то напиток, на ней шляпа с небольшими полями, закрывающими лоб. Скуарчалупо бросает на нее быстрый оценивающий взгляд – он неаполитанец, ему нравятся андалузки, так похожие на женщин его страны, – и продолжает беседовать с приятелями, только что сошедшими на берег на краю мола Ла-Галера, младшим лейтенантом Паоло Ареной и главным старшиной Тезео Ломбардо.

Второй раз он видит ее на улице, случайно обернувшись. Похоже, та самая, что была на террасе, а сейчас она идет по улице Кановас-дель-Кастильо, следом за ними, шагов на двадцать позади. Скуарчалупо считает это совпадением и не придает ему особого значения, на секунду задерживает взгляд на женщине и снова поворачивается к приятелям. В центре города очень оживленно, и это немного смягчает ностальгию старшего матроса по родным местам. Кроме всего прочего, ему хочется размять ноги, поскольку он безвылазно провел два дня в жарком и грязном трюме, где сначала чинил выпускной клапан трюмной помпы, из-за которого были проблемы, а потом реостат тягового электродвигателя. Вообще-то эту работу выполняет специалист-механик, сардинец Роккарди, но того месяц назад увезли в Кадис с аппендицитом, и он все еще не вернулся из больницы.

Впрочем, Скуарчалупо не жалуется. Он небольшого роста, атлетического сложения, волосы у него густые и кудрявые, и он пытается выпрямить их, зачесывая назад с помощью бриолина. Уроженец Средиземноморья, с веселым нравом и прекрасным чувством юмора, которое помогает ему радоваться жизни. Он шагает не торопясь, всем довольный, с сигаретой в зубах, засунув руки в карманы брюк, наслаждаясь прогулкой и солнечным днем, который от юго-восточного ветра делается еще приятнее. Как и оба его товарища, он в рубашке с закатанными рукавами, альпаргатах и имеет при себе документ, удостоверяющий, что его зовут Фабио Коллана и что он работает на предприятии «Стелла» в Генуе, которое занимается ремонтом и восстановлением морских судов. Таким образом, он гражданский служащий в нейтральном порту: безупречное прикрытие, в том числе и в Испании, которая, хоть и остается воюющей страной, в общемировом конфликте все-таки склоняется больше к позиции Италии. Все трое – разудалые моряки, которые сходят на берег, чтобы посидеть в барах, а в дни получки зацепить на полчаса какую-нибудь сирену, гуляющую по пристани. В Альхесирасе глаза и уши повсюду, приходится быть осмотрительными.

– Вот и литейная мастерская, – говорит младший лейтенант Арена, указывая на какую-то лавку.

Арена худой, у него выступающий кадык и короткие усы, он похож на печальную борзую собаку. Он и Ломбардо входят в мастерскую, а Скуарчалупо остается перед дверью, наблюдая за улицей. Женщины, которая шла за ними, не видно, – может быть, все-таки показалось; хотя тот факт, что она попалась ему на глаза дважды за последние полчаса, его тревожит. Это не враждебный город, но когда их сюда посылали, рекомендовали принять определенные меры предосторожности. Как бы то ни было, и Альхесирас, и территория Гибралтара – заповедные места для различного рода тайных служб: загородные домики, придорожные магазины и гостиницы – «Королева Кристина» в городе, «Принц Альфонсо» у линии разграничения – кишат английскими, немецкими, итальянскими и испанскими шпионами, которые переходят туда-сюда, действуя каждый соответственно своему назначению. Ничего из этого не касается напрямую группы Скуарчалупо, однако лучше быть настороже, а то ведь кто знает. Как гласит старинная морская поговорка, которая известна и в Испании, «креветку, что спит, уносит течением».

После мастерской, где они купили необходимые для ремонта механические и электротехнические детали, трое мужчин направляются к рынку на площади Торроха. На открытом, современного вида торжище разносятся голоса продавцов, и все пространство больше напоминает главную площадь мавританского города, чем испанский рынок: запахи от прилавков с морепродуктами и специями смешиваются с запахами фруктов и овощей, вяленой трески и соленых сардин в бочках. Такое всегда вызывает подъем духа у Скуарчалупо, потому что весьма напоминает квартал в Неаполе, где он родился двадцать семь лет тому назад. По части адаптации к средиземноморскому шуму и гаму – да еще Африка в двадцати двух километрах – в это утро у старшего матроса Королевских военно-морских сил имеются преимущества перед товарищами; те, конечно, окончили школу водолазов Десятой штурмовой флотилии, закалились в суровых переделках, да и в послужных листах у них участие в военных действиях, и все равно есть вещи, которых они сторонятся. Они – люди севера, из тех, что морщат нос от средиземноморских ароматов: Паоло Арена из Савоны, он лигуриец; Тезео Ломбардо из Венеции.

И тут Скуарчалупо видит ее снова. Покупая фрукты – торгуется с продавцами всегда он, – поднимает глаза и через два прилавка опять видит ту самую женщину, которая что-то рассматривает на рыбном прилавке. Она без шляпы, однако он сразу же ее узнает. Без сомнения, та самая женщина, которую он видел на террасе кафе и потом на улице. Теперь он видит ее в третий раз, и это обстоятельство кажется подозрительным: неприятная неизвестность, которая вызывает тревогу и недоверие. А может, она не одна. Возможно, за ними следит кто-то еще. И может быть, это лишь видимая часть угрозы, куда более серьезной и опасной.

– Там женщина у рыбного прилавка, – говорит он своим товарищам. – Сейчас не заметно, но, по-моему, она следит за нами.

Младший лейтенант Арена, удивившись, осторожно оборачивается.

– Та, что в ярком платье? – спрашивает он через секунду, понизив голос.

– Она самая.

Арена искоса смотрит на нее снова:

– Думаешь, следит за нами?

– Уже какое-то время… Она была в порту, когда мы сошли на берег.

– Ты уверен?

– Слово дуче.

– Я серьезно, Дженна.

– Я серьезно и говорю. Я почти уверен.

– Может, совпадение?

– Понятное дело, может. Но три раза за короткое время…

Арена поворачивается к третьему члену группы:

– А ты что думаешь?

Тезео Ломбардо их как будто не слушает. Он стоит не шевелясь, с серьезным лицом, и смотрит на женщину. Не отрываясь и не скрываясь: и даже несмотря на загар, видно, что он побледнел.

– Да не пялься ты так на нее, – одергивает его младший лейтенант, – заметит же.

– Это она, – наконец произносит Ломбардо.

Арена стоит с открытым ртом.

– Кто «она»?

– Женщина из Пуэнте-Майорга. Та, что была на берегу.

– Не валяй дурака. Та самая, которая…

– Да.

Все трое растерянно переглядываются. Неожиданно Ломбардо отходит прочь.

– Тезео, не вздумай… – предупреждает его встревоженный Арена.

Однако Ломбардо не обращает на него внимания. Он идет к женщине и останавливается рядом с ней. Она поднимает голову, и оба стоят неподвижно, глядя друг другу в глаза.

– Не нравится мне все это, Дженна, – говорит Арена.

Скуарчалупо кивает, обеспокоенный не меньше, чем его товарищ.


В восьмидесятых годах прошлого века улица Пиньясекка была – и остается сегодня, когда я пишу эту историю, – одной из самых оживленных и многолюдных улиц Неаполя. Именно там билось сердце города – среди уличных прилавков, где разносились запахи мяса, зелени, рыбы и горячей пиццы. Свернув на эту улицу, ты оказывался в толпе людей, которые что-то покупали, спорили, смеялись: хозяйки с корзинками для покупок, разные типы с физиономиями висельников, которые стояли на пороге баров, курили и потягивали пиво, – не хотелось бы повстречать их в темном переулке, – женщины, чья красота была вызывающей и сомнительной. Весь этот муравейник заполняли неумолчный гул вперемежку с автомобильными и мотоциклетными гудками и сияние средиземноморского солнца, проникавшего между дряхлыми дворцами, где в гостиных, превращенных в скромные жилища, аристократические семьи сосуществовали с простым людом, словно весь город стал бесконечной кинолентой. Многосерийным фильмом Витторио Де Сики.

Se potessi avere

mille lire al mese,

senza esagerare,

sarei certo di trovar

tutta la felicità…[10]

Эту старую песенку напевал Дженнаро Скуарчалупо, наблюдая, как я настраиваю магнитофон. Закусочная «Водолаз» находилась на углу улиц Пиньясекка и Паскуале-Скура. В первый же день – адрес мне дала хозяйка книжной лавки в Венеции – мое внимание привлекла вывеска над дверью, рядом с названием: череп с цветком в зубах. «Водолаз» – столовая, где подают пасту, рыбу и дежурное блюдо; сюда приходят служащие соседних магазинов и больницы. Восемь столиков внутри и шесть снаружи, на солнышке зимой и под навесом летом. Обслуживанием занимается семья владельца, сам он уже на пенсии: волосы у него вьющиеся и белые, но до сих пор густые, лицо покрывают глубокие морщины и возрастные отметины, плечи хранят память о былой крепости и силе. Три дня я беседовал с ним, сидя рядом с небольшим уличным алтарем, украшенным пластиковыми цветами и посвященным одному из бесчисленных неаполитанских святых; я сидел за тем самым столом, куда давным-давно старший матрос Королевских военно-морских сил усаживался пообедать, поболтать с соседями и пожаловаться на сына и невестку, которые, по его мнению, неправильно ведут дело.

– Тезео Ломбардо был мой бессменный двойник, – подтвердил он.

– Двойник?

По лицу старика было видно, что им завладели воспоминания.

– Так мы тогда друг друга называли… Мы работали в паре и привыкли быть вместе. Мы сидели верхом на майале, которую техники называли «силуро а лента корса»: тихоходная торпеда.

– Ломбардо был вашим командиром на каждом задании?

Он посмотрел на меня так, словно прикидывал масштабы моего невежества. Глаза у старого водолаза были темные, а жесткий взгляд порой становился испытующим и подозрительным.

– Он был младший офицер, а я – его оператор… Но дружба между нами была такая, что никто никогда не обращал внимания на нашивки. Даже на офицерские. Мы всё делали вместе, переносили одни и те же трудности. Вместе преодолевали опасности. Не припомню ни одного случая, чтобы кто-то из нас ставил себя выше остальных.

Главная мысль – это систематические удары по Гибралтару, причем так, чтобы враг и предположить не мог, кто начнет атаку: подводные лодки или водолазы, вышедшие из моря… Пусть себе думают, насколько мозгов хватает. Они и правда с ума сходили. База в Альхесирасе была намертво засекречена и оставалась таковой до самого конца войны. Англичане много позже поняли, что там происходило. Откуда появлялись итальянские водолазы, как они пересекали бухту и взрывали английские корабли.

– Должно быть, вам за это много платили, – предположил я.

Он немного помолчал. Задумчиво глядя на залитый солнцем прямоугольник улицы.

– Платили прилично, это да, – сказал он.

– А погибали много?

Он кивнул и опять умолк.

– Хватало, – ответил он наконец.

Он смотрел на улицу, словно те, о ком он вспоминал, вот-вот выйдут из-за поворота и сядут за столик.

– Они уходили в ночь и не возвращались, – добавил он, помолчав. – А некоторых ловили – как меня, например.

Я подался вперед с неподдельным интересом:

– Это и с вами было? Вас взяли в плен?

– Ясное дело.

– И многие попадались?

Его невестка принесла нам два кофе, и старик помешал его ложечкой.

– У нас по ходу дела было не так уж много возможностей, понимаете меня? – Он отпил глоток. – Или тебя убьют, или схватят. Но они не могли вытащить из нас ни слова, кроме имени, звания и номера удостоверения.

Он засмеялся, вспоминая об этом. Потом отпил еще кофе и снова усмехнулся.

– Нас не так легко победить, – с удовлетворением отметил он.

– Оно того стоило?

– Что значит «стоило»? – В суровом взгляде промелькнуло лукавство. – Надо было видеть рожи этих высокомерных англичан, когда они смотрели на тонущие в порту корабли!.. У них под самым носом. Мы проделывали это на Гибралтаре и в Александрии, в бухте Суда и у берегов Алжира. Мы им здорово наподдали.

Он снова задумался, потом хитро прищурился, рассчитывая на мое соучастие:

– Это очень по-итальянски, вам не кажется?.. Сделать нечто такое, чего другие никогда бы не сделали, потому что даже не способны представить.

Я изобразил согласие, а сам невольно подумал об итальянской литературе, статьях, фильмах: Альберто Сорди, Уго Тоньяцци, Дино Ризи, Луиджи Дзампа и многих других. Старая, мудрая Италия, несчастливая и полная скепсиса; драмы, стоически принимаемые как неизбежность и при этом всегда с юмором.

– Значит, это ложь, – сказал я, – когда говорят, что итальянцы сражались без особого воодушевления.

Он посмотрел на меня как на придурка.

– У каждого своя борьба и своя вера. – Он снова пристально взглянул на меня. – Вам известен фашистский девиз: «Верить, подчиняться, сражаться»?

– Я его знаю.

– Не знаю, верили ли во что-нибудь наши генералы и адмиралы, – сказал он примирительно, – но у нас была наша вера.

Я не стал углубляться. Момент был неподходящий. Тогда я еще не так много прочитал на эту тему, но знал, что с начала 1943 года, когда маршал Бадольо[11] капитулировал перед антигитлеровской коалицией, подводный флот Италии распался на две части: одна вошла в коалицию, а другая осталась верна соглашению с немцами.

Теперь старый моряк смотрел на меня с некоторым недоверием:

– Что вы собираетесь делать с моими рассказами?

– Не знаю пока, – искренне ответил я. – Я журналист, я вам уже говорил. Меня просто интересует этот сюжет… Может, сделаю репортаж.

Казалось, он удивился:

– Вы что, приехали в Неаполь, только чтобы поговорить со мной?

– Нет, вообще-то я вроде как освещаю учения НАТО. Просто воспользовался случаем.

– А еще с кем-нибудь собираетесь говорить?

– Если кого-нибудь найду, может, и поговорю.

Он улыбнулся несколько загадочно:

– Нас не так много осталось в живых.

Я достал пачку сигарет и предложил ему, но он отказался, покачав головой, и приложил руку к груди. Сказал, что его легкие не терпят табака. Я закурил.

– А как вы с Ломбардо работали на майале?

Старик прикрыл глаза, вспоминая. Ломбардо, рассказал он, был главным в их паре и сидел впереди, где находился пульт управления: регуляторы курса, скорости и глубины. Скуарчалупо же сидел сзади, около рычага быстрого погружения, а за спиной у него был ящик с инструментами для разрезания сетей и разводные ключи для крепления взрывчатки к стабилизаторам вражеских кораблей.

– Я все думаю, что заставило вас этим заниматься.

– Мы служили в Десятой флотилии и все были добровольцами. До войны я работал водолазом… Доставал кораллы из Средиземного моря и жемчуг из Красного.

– А ваш товарищ?

Он задумался, стараясь вспомнить.

– У его семьи вроде была небольшая верфь – строили гондолы в Венеции… Насколько я помню, он работал там.

– А когда вы познакомились?

Он ответил, что осенью 1941 года. В Ливорно была школа водолазов, а тренировочная база находилась в Бокка-ди-Серкьо, недалеко от Специи, на территории охотничьих угодий, принадлежавших Королевским военно-морским силам: скрытое от всех место, где были спокойная вода, белый песок, сосновые боры и густые леса, защищавшие от любопытных взглядов. Там, в обстановке полнейшей секретности, готовили операторов для ночного нападения на плавучие средства, для атак на поверхности моря и на глубине; учили, как обходить препятствия и топить вражеские суда. Скуарчалупо с Ломбардо отлично сработались, помогая друг другу выдерживать низкие температуры и отравление углекислым газом при выдыхании кислорода, когда давление воды превосходило нормальное в два или три раза. Они были натренированы на такие вещи, которых обычные люди перенести не могут.

Старик покачал головой, продолжая вспоминать:

– А к девушкам даже приближаться не разрешали… Единственным развлечением в те времена было съездить в кино в Виареджо или перекусить в закусочной «Буонамико».

– Вы с самого начала и до конца были вместе?

– Нет. Он начал работать раньше, чем я.

Он поведал мне подробности. Его товарищ оставил Бокка-ди-Серкьо, потому что его включили в одну из штурмовых групп, действовавших с подводных лодок «Шире» и «Амбра». Так вышло, что Ломбардо и другой водолаз – его звали Коррадо Гатторно, и он погиб во время операции в Гибралтаре – потопили нефтяной танкер «Слиго». Неаполитанца и венецианца соединили в боевой экипаж в Альхесирасе осенью 1942 года; к тому моменту Десятая флотилия уже атаковала английские корабли в бухте Суда на торпедных катерах и потопила «Йорк», «Бонавентуру» и другие корабли; а с помощью майале в Александрии на дно пошли «Вэлиант», «Куин Элизабет» и «Сагона». То же самое они попытались сделать у берегов Мальты, но там потерпели поражение.

– В Альхесирасе все было очень хорошо продумано и спланировано, – добавил Скуарчалупо. – Для этой секретной операции выбрали нас как самых лучших, отлично натренированных: группа «Большая Медведица».

Меня заинтересовало название – не потому, что я такого никогда не слышал, а потому, как он это произнес. Каким тоном.

– «Большая Медведица», говорите?

Он кивнул и гордо вскинул голову.

– Уж такие мы были: люди убывающей луны.

Я удивленно посмотрел на него: небритый подбородок старшего матроса, покрытый седой щетиной, слегка дрожал. Неожиданно он словно постарел и сделался ранимым, а его темные неласковые глаза увлажнились слезами. Он молчал; сидел не шевелясь, глядя на свои костлявые руки, деформированные артрозом, и печально улыбался.

– Все было тщательно спланировано, и мы начали действовать в Альхесирасе в конце сорок второго года… Когда я вошел в состав отряда, Тезео и остальные уже какое-то время готовились к операции. Они даже совершили несколько атак без майале: отправлялись вплавь с подводной лодки «Шире» и ставили маленькие мины, которые мы называли бутонами или сундучками.

Я связал концы с концами.

– И во время одного из таких набегов, – уточнил я, – Тезео Ломбардо познакомился с Еленой Арбуэс.

– Да, тогда, на берегу… А через два месяца они встретились на рынке, когда я понял, что она идет за нами.

– А каким он был?

– Тезео? – Мой собеседник улыбнулся своим воспоминаниям. – Замечательный был человек.

Я не отставал:

– В каком смысле «замечательный»?

Он немного подумал.

– Больше требовал от себя, чем от своих товарищей, – наконец ответил он. – Доброжелательный, трудолюбивый, искренний. Немного наивный, но надежный и очень выдержанный. Отличный человек, я же говорю… Один из тех, кто рождается героем, но сам об этом не знает.


На рынке Альхесираса он стоит перед ней, безмолвный и неподвижный. Стоит так близко, что можно ощутить, как он дышит. У Елены Арбуэс перехватывает дыхание, когда она поднимает глаза и видит его перед собой. Его зеленые глаза изучают ее скорее с радостным удивлением, чем с подозрением. Она рассматривает его, не таясь, замечая каждую мелочь, мало-помалу узнавая его: лицо южанина, короткие, как и в тот раз, волосы, чисто выбритый подбородок, крепкие плечи, белоснежная рубашка, оттеняющая загорелую кожу, а на шее, под воротником, золотая цепочка с крестиком.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает он.

Он хорошо говорит по-испански – правда, с легким акцентом. Как и тогда. Вопрос задал с непонятной, удивившей Елену мягкостью, которая взволновала ее и уняла смущение от того, что ее присутствие раскрыто. А впрочем, вдруг думает она, может, как раз этого она и хотела. На это и рассчитывала. Чтобы он смотрел на нее так, как смотрит сейчас. Она неопределенно взмахивает рукой, надеясь, что жест ничем не выдаст ее волнения.

– А я вас узнала, – говорит она просто.

– Когда?

– Три дня назад.

Он удивленно моргает, и это придает ей уверенности. Она почти победительница. Смущение уходит, как только она понимает, что он растерян не меньше. А может, и больше, ведь она уже целых три дня думает об этой встрече, каждое утро пытаясь создать случайность, сидя на террасе бара с книгой в руках и непрерывно думая о том, что́ сделает, если вдруг снова его увидит. Но никакой план, никакие заготовленные фразы, никакое предположение не срабатывают сейчас под его взглядом, все еще недоверчивым. В его глазах цвета влажной травы, которые не отрываясь смотрят на нее, мешаются смущение и опасение. В этом опасении, однако, нет ни досады, ни страха. Он чист душой, решает она. Почти как ребенок. Маленький мальчик, удивленный тем, что существуют некие неизвестные ему правила.

– Вам не стоит здесь находиться, – говорит он с сомнением, обращаясь, кажется, не столько к ней, сколько к себе.

– Я удивилась, увидев вас здесь. Я думала, вы далеко отсюда.

– Я и был далеко. Я…

Он умолкает в нерешительности. Озирается и останавливает взгляд на двоих мужчинах, которые неподвижно стоят в десяти-пятнадцати шагах, с беспокойством наблюдая за ними.

– Я не должен с вами говорить.

– По-моему, вы уже это делаете… Не думаю, что у вас есть выбор.

Он молчит. И пристально на нее смотрит. Наконец слегка пожимает плечами, словно смирившись.

– Пойдемте, – говорит он.

Уверенность на мгновение покидает ее. Он едва заметно дотрагивается до ее локтя, как бы призывая следовать за ним, а сам направляется к боковому выходу с рынка, где стоят прилавки с едой, где жарят осьминогов и продают напитки. От его прикосновения ее бросает в дрожь. Она идет за ним – вернее, дает себя увести по мокрому полу, пахнущему рыбой и морем, между прилавками с разделанным тунцом и меч-рыбой, лангустами и блестящими рыбинами, покрытыми чешуей, с глазами навыкате. Они останавливаются возле одного из прилавков, и Ломбардо жестом предлагает ей сесть за столик, а сам садится на другой стул; она видит, что оба его товарища продолжают держаться на расстоянии, но теперь ведут себя иначе. Они больше наблюдают за людьми вокруг, чем за ними. Наблюдают внимательно и с подозрением.

– Простите меня, – говорит он. – Я ведь так вас и не поблагодарил.

Елена делает движение, которое должно означать, что это не важно.

– Вы поблагодарили меня два месяца назад, у меня в доме. Еще до того, как появились ваши друзья, или кто они вам.

– Я этого не помню.

– Но вы это сделали. На итальянском.

– А-а… Вы были сама…

– Любезность?

– Храбрость.

– Никакой храбрости в том, что я сделала, не было, – качает головой она. – Я предупредила, кого вы назвали, и они за вами приехали. Вот и все.

– Вы могли выдать меня гвардейцам.

– Вообще-то я собиралась. Но вы были так беспомощны, что я передумала.

Они молчат, глядя друг на друга. Подходит официант; она ничего не заказывает, а он – только пиво. Но к пиву не притрагивается.

– У меня дома остались вещи, которые принадлежат вам: часы.

Он улыбается. У него широкая, ясная улыбка, от которой его загорелое лицо светлеет. Очень естественная. И приятная.

– И правда, остались… Часы, компас и глубиномер.

– Надеюсь, они вам были не очень нужны.

Интонация у Елены вопросительная, и на секунду ей кажется, будто он хотел что-то сказать, – например, «мне выдали другие приборы», думает она, – но он продолжает молча смотреть на нее, и улыбка все не сходит с его губ.

– Почему вы шли за нами?

– Я шла не за вами всеми, а за вами лично.

– И что вы хотели?

– Ничего особенного… А вы бы не сделали то же самое на моем месте?

Он ненадолго задумывается.

– Полагаю, да.

Он смотрит на бутылку с пивом и проводит пальцем по запотевшему стеклу. Потом поднимает глаза, и взгляд у него испытующий.

– Что вы собираетесь делать?

– Я ничего не собираюсь делать. Я же говорю, я увидела вас три дня назад, случайно.

Казалось, он восхищен.

– И вы сторожили в порту все это время? Чтобы снова со мной увидеться?

– Да. Это меня развлекало. Будто в каком-нибудь романе или фильме, понимаете?.. Игра в детектив. Хотела убедиться, что это действительно вы. Что вы до сих пор здесь.

Он говорит, немного понизив голос:

– И вы знаете, что я здесь делал. Или подозреваете.

– Пожалуй, знаю. Что вы делали или сделали. Вопрос в том, что вы делаете сейчас.

Он снова моргает.

– Все не просто.

– Да уж… понимаю.

Он задумывается; видно, что ему нелегко. И он кажется очень серьезным.

– Я думаю, не обижу вас, если попрошу проявить осторожность.

– Как раз обидите.

– Простите.

Обаятельная улыбка, недавно озарявшая лицо мужчины, вдруг исчезает. Неожиданно он встает, достает из кармана несколько монет и кладет их на столик.

– Я не могу себе позволить столько времени проводить с вами. У меня…

Она смотрит на него, продолжая сидеть:

– Обязанности?

– Это может быть опасно.

– Для кого?

– Для нас обоих.

– Вы ведь сейчас на судне… «Ольтерра» – так, кажется.

Она видит, что он вдруг побледнел. Так сильно, что это ее даже пугает. Он смотрит на своих товарищей, потом на нее. И снова садится.

– Мы его ремонтируем, – говорит он совсем тихо. – Капитан повредил судно, удирая от англичан.

– Я знаю. Это случилось рядом с моим домом.

– Одно предприятие в Генуе вернуло корабль на флот и пытается восстановить его ходовые качества. Мы хотим переправить его на родину.

– Вы больше не водолаз?

– Водолаз по-прежнему. Я занимаюсь корпусом.

Елена кивает на его товарищей:

– Они тоже?

– Да.

– Они гражданские, несмотря на войну?

– Точно так.

– А вы?.. Вы больше не главный старшина Королевских военно-морских сил?

Он пристально смотрит на нее:

– Откуда вы узнали?

– Из вашего удостоверения, вспомните. Я видела его, когда вы были у меня в доме.

Он с тревогой оглядывается вокруг.

– Умоляю вас…

– Не надо. Я же дала вам слово.

Он смотрит на нее как-то странно, как будто фраза «я же дала вам слово», произнесенная женщиной, дезориентировала его еще больше.

– Как только смогу, постараюсь вам все объяснить, – говорит он наконец.

– Мне не нужны объяснения.

– И все-таки я вам обещаю. В сущности, вы имеете на это право.

Она задумчиво кивает. Кажется, он ее убедил. Она смотрит на него почти с вызовом:

– Пожалуй, я с вами соглашусь. Я имею право знать.


Склонившись над столом с книжными новинками, Самуэль Сокас, доктор Сокас, протирает очки в стальной оправе безупречно чистым носовым платком, аккуратно складывает его треугольником и возвращает в нагрудный карман пиджака. До Елены доносится аромат лосьона «Флюид».

– Пришло «Утвержденное железнодорожное расписание», доктор.

Сокас, оживившись, поднимает голову, и Елена протягивает ему толстую книгу на английском языке: последнее издание действующего железнодорожного расписания в Соединенных Штатах.

– О-о, прекрасно.

Елена указывает на Курро, который в глубине магазина открывает ящики и разбирает книги. Он только что достал четыре экземпляра последнего романа Хардиела Понселы и один из них уже поставил на витрину.

– Получили сегодня, с утренней посылкой.

– Это замечательно.

Доктор бросается листать расписание, пальцами с аккуратно подстриженными и отполированными ногтями нетерпеливо водит по странице, по колонкам с перечислением пунктов назначения и времени прибытия: Чикаго – Сент-Луис, 04:32, 11:17, 17:45, 02:00. Даллас – Хьюстон, 09:30, 12:05, 15:43, 19:27… Наконец удовлетворенно качает головой.

– Ты не представляешь, как ты меня обрадовала. – Он поднимает глаза и поправляет очки. – Разве тебе придет в голову что-нибудь прекраснее, чем знать, во сколько отец семейства в Иллинойсе садится в поезд и едет на работу и сколько времени у него занимает дорога?.. Или когда его поезд проедет мост через Миссисипи или узловую Гранит-Сити?

– И правда, – улыбается Елена. – Такое мне в голову не придет.

– Уверяю тебя, это чрезвычайно эффективное математическое упражнение. Словно ты удостоился привилегии присоединиться к созданию какого-то общемирового и почти совершенного сюжета… Понимаешь меня?

Она снова улыбается:

– Пытаюсь.

– Если однажды этим займешься, тебя затянет: точность и четкость сочетается с актуальностью, а острота – с непредсказуемостью технических дефектов или человеческих ошибок… Тебе обязательно нужно попробовать.

– Я непременно так и сделаю.

Сокас окидывает ряды книг грустным взглядом, в котором теплится надежда.

– Есть какие-нибудь новости о ежегоднике немецкой сети железных дорог? О расписании сорокового года?

– Пока нет, хотя я надеюсь, что удастся достать… Учти, сами немцы изъяли его из продажи, даже за границей.

Доктор смиренно соглашается:

– С их стороны это логично. Они не хотели облегчать жизнь врагу.

– Наверное.

– Но нас, любителей, они лишили настоящей жемчужины… Тебе не кажется?

– Где-нибудь да найдется, мы продолжаем искать. Один мой друг в Мадриде, хозяин букинистической лавки, тоже в курсе дела. Будем надеяться.

– Прекрасно, моя дорогая. Просто прекрасно.

И доктор вновь погружается в созерцание американского расписания поездов. Элегантный и эксцентричный холостяк, он трижды в неделю пересекает границу, так как работает в Колониальном госпитале и консультирует в Ла-Линеа, но настоящая страсть Самуэля Сокаса – железные дороги. Он состоит в разнообразных ассоциациях любителей и сам ходячая энциклопедия локомотивов, вагонов и железнодорожного полотна всех стран мира. Он даже выпустил в свет за свой счет «Краткую историю европейских железных дорог» – в книжном магазине Елены имеется пять экземпляров, правда, ни один не продан; Елена никогда не бывала у Сокаса в доме, но знает, что доктор располагает специальной библиотекой, коллекцией макетов и диорамой с миниатюрными путями, вокзалами, туннелями и мостами, по которым ездят игрушечные поезда. Посмеиваясь над Сокасом, его приятель Пепе Альхараке, муниципальный архивариус, уверяет, что доктор, в халате и тапочках приводя дорогу в действие, надевает фуражку начальника станции и дует в свисток: всегда заканчивается тем, что доктор все бурно отрицает, но в то же время загадочно улыбается.

– Ты давно не была на Гибралтаре, Елена?

Сокас оторвался от справочника и доброжелательно смотрит на нее. Она пожимает плечами:

– Недели три. Думаю поехать на днях, надо кое-что купить… ну и сигареты, конечно.

Сокас ничего не говорит, но поднимает брови в знак солидарности. В Испании, стране строгой морали и добрых традиций, только мужчины имеют право курильщика покупать табак по карточкам. Ни одна порядочная женщина не может приобрести его официально. Даже если она замужем или вдова.

– Я буду там как раз завтра утром… Мне нужно в госпиталь ровно к девяти. Если хочешь, могу поехать с тобой. Меня на границе знают и всегда помогают переходить на другую сторону.

– Спасибо тебе.

– Документы у тебя в порядке? И пропуск?

– Конечно.

– Обычно я прохожу очень рано. Тебе как, нормально?

– Абсолютно.

– Тогда в четверть девятого у решетки.

– Отлично.

Доктор сует книгу под мышку, достает кошелек, не моргнув глазом платит весомые шестнадцать песет – именно столько стоит американское расписание поездов, – и Елена дает ему сдачу.

– Как там последняя бомбардировка? – интересуется она. – В «Хронике Гибралтара» почти ничего не пишут.

– Да уж, – говорит доктор, кладет сдачу в карман и отвечает подробно: – Налицо всеобщее возмущение, поскольку итальянцы летают только по ночам и, пользуясь темнотой, нарушают границы воздушного пространства Испании.

– Были жертвы?

Сокас смотрит на Курро, занятого своими делами.

– Один убитый и трое раненых, все военные, – понизив голос, отвечает он. – Хорошо еще, что жителей Ла-Линеа обязали каждый вечер возвращаться на эту сторону. Меньше риска для наших патриотов.

Так и есть. Елене известно, что шесть тысяч испанцев ежедневно пересекают границу, поскольку работают в британской колонии, особенно с той поры, как гражданское население, из тех, кто находился там без крайней необходимости, было эвакуировано. Если не считать рыболовства, контрабанды и казарм военной базы, сам город Ла-Линеа и его окрестности существовали за счет английской части Гибралтара.

– Много разрушений?

– Да уж есть, не без того… Бомбы попали в Арсенал, в склады «Шелл», в электростанцию и в угольное хранилище на Южном молу.

– А корабли в порту и на рейде в бухте?

Доктор, снова листая вожделенное расписание, рассеянно пожимает плечами:

– О-о, про это новостей нет. Воздушные атаки происходят в основном в районе Пеньона, а итальянцы-подводники не орудуют в бухте уже какое-то время… Там везде противолодочные сетки, защита очень мощная, английский Королевский флот патрулирует акваторию между мысом Европа и мысом Карнеро.


Старший матрос Дженнаро Скуарчалупо приводит в движение стрелки часов. Затем, наклонившись, прислушивается к тому, как реостат наращивает обороты электродвигателя.

– Теперь все в порядке, – говорит он.

– Переведи на вторую скорость, – приказывает Тезео Ломбардо. – И потом на третью.

Верхом на переднем сиденье управляемой торпеды, по колено в воде, Скуарчалупо медленно поворачивает колесико контроля, чувствуя, как ток в сто восемьдесят ампер ускоряет обороты винта. Чтобы он не крутился вхолостую, майале погружают в бассейн до середины, глубже хвостом, чем носовой частью, и закрепив четырьмя канатными подпругами, чтобы она оставалась неподвижной.

– Сделай поменьше, – говорит Ломбардо.

Скуарчалупо поворачивает регулятор в обратную сторону на несколько делений. Двигатель слушается беспрекословно. Позади стабилизатора бурлит вода, и этот звук отдается в металлических переборках просторного трюма.

– Сделано.

– Вроде да.

– Останови.

Выключенный двигатель еще несколько секунд едва слышно жужжит, и наступает тишина. Скуарчалупо встает и поднимается на бортик бассейна; вода с него капает на палубу из тикового дерева. Ломбардо протягивает ему полотенце и сигарету.

– Одной проблемой меньше.

– Да уж.

В трюме душно и плохо проветривается, вентиляция накрылась. Водолазы работают в плавках. Пару минут они молча курят, с удовлетворением оглядывая продолговатую, темную майале. SLC, «силуро а лента корса», серия 200, по последнему слову техники. Из семи метров длины метр двадцать занимает носовая часть: там расположена съемная капсула, содержащая двести тридцать килограммов тротила и взрыватель Борлетти с часовым механизмом, достаточные для того, чтобы отправить на дно любое плавсредство. Из бассейна, устроенного в трюме на уровне моря, узкий проход ведет в порт и бухту Альхесирас. Мощные электрические лампы освещают такие же длинные темные очертания остальных пяти майале, установленных вдоль борта бассейна, на специальных ко́злах. Повсюду валяются кабели и электрические батареи, стоят цистерны со смазкой и маслом, лежат инструменты и подводное снаряжение. Трехцветный флаг Десятой флотилии свисает с переборки над черепом с гвоздикой в зубах, вырезанным из дерева.

– Уже утвердили состав экипажей на послезавтра? – спрашивает Скуарчалупо.

Ломбардо кивает. Голый торс блестит от пота, и он похож на античного атлета, смазанного оливковым маслом.

– Ты со мной, как и ожидалось.

– Это хорошо… А сколько нас всего?

– Два экипажа. Второй – капитан-лейтенант Маццантини и Этторе Лонго.

– А разве нас не три экипажа?

– Маццантини говорит, что на этот раз достаточно двух. Он не хочет сильно рисковать. Надо посмотреть, как пойдут дела.

Скуарчалупо оглядывает майале.

– Дела пойдут прекрасно, – вздыхает он.

– Тем лучше для нас.

– И когда предполагается операция?

– В ночь убывающей луны ожидается волнение на море, которое будет усиливаться. В худшем случае у нас уйдет два часа, чтобы пересечь бухту… От полутора до двух часов.

– И еще возвращение.

Они смотрят друг на друга. Ломбардо докуривает сигарету и, наклонившись, стряхивает пепел на пол. Потом бросает окурок в пустую банку из-под машинного масла, которая служит пепельницей.

– Да, и возвращение.

Скуарчалупо нравится его товарищ. Неаполитанец, хоть и прекрасный пловец, натренированный в бесчисленных тактических операциях, ни разу не участвовал в настоящем бою; в этом у Ломбардо перед ним преимущество. Венецианцу двадцать девять лет, он сдержанный и надежный, невероятно вынослив физически и сохраняет спокойствие в любых обстоятельствах. Пульс его, полагает Скуарчалупо, в критические моменты никогда не превышает восьмидесяти ударов в минуту. И тот и другой родились, чтобы стать водолазами, и знают друг друга до такой степени, что угадывают мысли. Такая степень внутренней близости типична для отряда «Большая Медведица»: все операторы-подводники, без различия званий и чинов, вместе тренировались в Бокка-ди-Серкьо и в Специи: погружались в море, освобождали подводные лодки от сетей, управляли торпедами, ставили взрыватели на вражеские корабли. Жизнь каждого из них зависела от его товарища, и каждый это знал.

Ломбардо смотрит на свои особенные часы, которые носит на левом запястье: «Лонжин», куплены в Кадисе.

– Пошли наверх, Дженна… Через пятнадцать минут инструктаж.

Натягивая канаты полиспаста, они поднимают майале так, чтобы висела над водой. Потом одеваются в широкие морские штаны из саржи; Скуарчалупо натягивает трикотажную майку, венецианец – рабочую серую блузу, и оба надевают альпаргаты. Открыв и закрыв за собой потайной люк, спрятанный в трюме носовой части – не обнаружишь, если нарочно не искать, – они поднимаются по узкому железному трапу на верхнюю палубу, а оттуда выходят на главную и оказываются под открытым небом, рядом с брашпилем; солнечный свет струится с чистого, без единого облака, неба. За их спинами, по левому борту, сразу за портовым молом, лежит город Альхесирас, ярко-белый в солнечном сиянии, заполняющем бухту; с противоположной стороны, в четырех милях по прямой, возвышается скалистый мыс Гибралтар, который на расстоянии кажется серо-голубым: старинный арабский Джебель-эт-Тарек, гора Тарик, – ключ Британии к Средиземноморью. И только на самом верху гребня угадывается небольшое, словно шапка, облако, принесенное восточным ветром.

Скуарчалупо замечает, что взгляд его товарища скользит по линии берега от Пеньона к западу и останавливается на полпути, в Пуэнте-Майорга. В его зеленоватых глазах отражается свет.

– И как с ней быть? – спрашивает неаполитанец.

Ломбардо стоит, не шевелясь и не отрывая взгляда от городка. Потом неопределенно пожимает плечами.

– Мы можем быть уверены? – настаивает Скуарчалупо.

– Думаю, да.

– Мы слишком многим рискуем.

Ломбардо стоит, задумавшись. Потом снова пожимает плечами:

– Мы можем быть уверены. Я убежден.

– А что говорит капитан-лейтенант Маццантини?

– Он еще не вернулся.

– Она может донести на нас.

Ломбардо качает головой:

– Она давно могла это сделать.

Это точно, соглашается Скуарчалупо: и два месяца назад, когда эта женщина нашла на пляже Ломбардо, потерявшего сознание, и два дня назад в Альхесирасе. Разве что она не донесла, поскольку у нее есть какие-то свои соображения.

– Все-таки она же шла за нами, – заключает Скуарчалупо. – И сторожила нас.

Ломбардо искоса смотрит на товарища:

– А ты бы так не сделал?

– Не знаю, что тебе и сказать. Может, тут кроется какая-то хитрость… Сговор с англичанами.

Ломбардо снова смотрит на север бухты, где далекие рыбацкие домики Пуэнте-Майорга словно прочерчивают пунктиром темнеющую линию у самого берега.

– Наши агенты в этой зоне навели о ней справки, – говорит он через секунду.

Скуарчалупо устремляет на него испытующий взгляд:

– А ты?

– А что я?

– Но ведь это тебя она подобрала на берегу и притащила к себе в дом… Тебя она признала на днях. Ты с ней разговаривал. Ты рискуешь больше всех.

Ломбардо пожимает плечами:

– А следовательно, и вся группа. – Он смотрит прямо в глаза товарищу: – Ты это хочешь сказать?

– Более или менее.

– Она благоразумный человек, – во всяком случае, мне так кажется.

– И любопытный.

– Ну да, и это тоже… А ты бы таким не был на ее месте?

– Любопытство сгубило кошку.

Они обмениваются понимающими взглядами. Они уверены друг в друге. И тот и другой знают, что его товарищ в силу характера и профессиональной натренированности не позволит себе потерять голову. Поэтому их и отобрали в Десятую флотилию, и поэтому они находятся сейчас на борту «Ольтерры». Нужно нечто неизмеримо большее, чем обычная женщина, чтобы они наделали ошибок. И чтобы кто-то смог навлечь опасность на товарищей, соединенных братскими узами.

– Издалека она кажется красивой, – уточняет Скуарчалупо.

Оба улыбаются. Улыбка Ломбардо искренняя и открытая. Похоже, будто улыбается дельфин.

– Она недурна.

– И она не испанка, так ведь?.. Слишком высокая.

Сказав это, неаполитанец напевает:

A chi piaccion gli occhi neri,

a chi piaccion gli occhi blu,

ma le gambe, ma le gambe

a me piacciono di più[12].

Едва слышный шорох слышится у них за спиной, на внутреннем трапе. Рядом с ними появляется капитан-лейтенант Лауро Маццантини; мало того что у него каучуковые подошвы, – у него еще и походка неслышная, точно у кошки.

– Что с пятым номером?

Оба водолаза вытягиваются по стойке смирно. Не то чтобы они подчинялись военному ритуалу – просто поддерживают старые традиции.

– Все в порядке, капитан-лейтенант. Действует на сто процентов.

Командир группы «Большая Медведица» кивает. Это худощавый и широкоплечий молодой человек атлетического телосложения. Он голубоглазый блондин с квадратным подбородком. Одет в гражданское, как и все: шорты, белая футболка и сандалии. Он протягивает Скуарчалупо «Corriere dei Piccoli»[13]. Знает, что неаполитанец обожает комиксы.

– Держи. Мне его дал наш вице-консул.

– Спасибо, капитан-лейтенант. А «Il Calcio»[14] не было?

– Еще не доставили.

– А-а… а то я хотел почитать поподробнее о поражении, которое нанесли Риму неаполитанцы.

Офицер слушает его невнимательно. Сосредоточен он на чем-то другом.

– Надо погрузить на майале мины, – говорит он наконец. – Военно-морская разведка информирует о прибытии английского авианосца.

Лица обоих товарищей оживляются. Маццантини смотрит на далекий Пеньон, и на губах у него играет озорная улыбка: так улыбается ребенок, глядя на витрину кондитерской.

– Если не задует южный ветер, восточный пару дней продержит бухту в покое. Хорошо бы устроить англичанам скверную ночку.

Оба водолаза соглашаются. Скуарчалупо искоса поглядывает на Ломбардо и наконец решается:

– Мы говорили о той женщине, капитан-лейтенант.

Лицо офицера омрачает тень.

– А что с ней такое?

– Тезео спокоен, он ей всецело доверяет. – Неаполитанец показывает на своего товарища. – А я не так чтобы очень.

Ломбардо сверлит его глазами с осуждением. Но для Скуарчалупо это не имеет значения: между ними не может быть секретов. Одно из неписаных правил отряда «Большая Медведица» – все делить с товарищами: и подозрения, и надежды. Невысказанные мысли, хорошие или плохие, но удержанные внутри, могут иметь разрушительную силу и создадут проблемы. Поэтому все высказывается, подвергается анализу и обсуждается. Те, кто может вместе умереть, должны научиться вместе жить.

– Тогда, на берегу, она поступила со мной благородно, – возражает Ломбардо. – Она сказала обо мне только нашим.

– Это правда. Но два дня назад…

Маццантини прерывает их, подняв руку:

– Я попросил навести о ней справки наших агентов в Вилья-Кармела… Ее зовут Елена Арбуэс, и она потеряла мужа во время бомбардировки при Масалькивире. Муж был моряком торгового судна, которое достали английские снаряды. Она получает вдовью пенсию и держит книжный магазин в Ла-Линеа.

– А политическая деятельность?

– Никакой. Она не вступала в Фалангу[15], и, по сведениям из гражданской гвардии, ее документы совершенно чисты. У нее также нет никаких подозрительных контактов на Гибралтаре.

– Но она преследовала нас в Альхесирасе, капитан-лейтенант, – не унимается Скуарчалупо. – Она узнала Тезео и сторожила нас в порту.

Офицер засовывает руки в карманы и качает головой, не отрывая взгляда от Гибралтара; пожалуй, он несколько встревожен.

– Да… Это брешь в нашей безопасности. Надо закрыть ее, так или иначе.

3

Книжный магазин на Лайн-Уолл-роуд

Благодаря восточному ветру небо совершенно безоблачно, когда Елена и доктор Сокас переходят линию разграничения. Контроль очень строгий: миновав испанских гвардейцев, они встают в очередь в крытом бараке, где гибралтарские пограничники проверяют документы. Некоторых граждан досматривают сверху донизу. Службу несут полицейские в форме и английские солдаты в тропических панамах, шортах и с примкнутыми к ружьям штыками.

Высокий, светловолосый бобби[16], чья внешность контрастирует с сильным андалузским акцентом, узнает Сокаса и указывает ему на боковую дверь, где народу значительно меньше:

– Проходите здесь, доктор… Незачем вам стоять в очереди.

– Сеньора со мной.

– Пусть тоже проходит.

Их быстро пропускают; пограничники мельком бросают взгляд на их бумаги, и вот уже Елена и доктор Сокас идут по Спейн-роуд к военному аэродрому, где их останавливает предупреждающий вой сирены. Несколько солдат в голубой форме британских ВВС сооружают перед ними заграждение, и почти тут же два самолета касаются земли: слышится рокот моторов, скрип железа, и за ними тянется длинное облако пыли.

– «Спитфайры», – говорит Сокас. – Прекрасные истребители.

Доктор снимает панаму, чтобы лучше видеть, приставляет ладонь к глазам, закрываясь от солнца, и любуется самолетами с удовольствием человека, любящего технику.

– Не так прекрасны, как локомотив «Пасифик 462», но в них тоже есть свое очарование, – заключает он.

– И к тому же они летают, – добавляет Елена.

– О-о, то, что они летают, – их главная ценность. Ты когда-нибудь летала на самолете?

– Никогда.

– А я только однажды. Я признаю, авиация полезна для войны; но в мирной жизни, к которой мир когда-нибудь вернется, удовольствия от полетов люди получать не будут. Быстро преодолевать расстояния – это, конечно, весьма практично, но все-таки невозможно сравнить с вагоном первого класса в поезде, когда едешь с книгой в руках, любуясь в окно окружающим пейзажем. И можно дремать на удобном спальном месте под ритмичный стук колес.

Елена смотрит на него с улыбкой:

– Ты это серьезно, доктор?

– Конечно, серьезно. Такая молодая и образованная женщина должна быть восприимчива к подобным вещам. – Он смотрит на нее искоса, по-отечески. – И потом, во время путешествия может возникнуть какая-нибудь идиллия.

– Оставь эти идиллии, доктор, – вздыхает она.

– Ладно, назови, как хочешь: флирт, ухаживание, гламур, социальные контакты… Ты сейчас в расцвете жизни. Самый подходящий возраст.

– Да… самый подходящий, чтобы продавать книги.

– Не глупи. Разве можно сравнить воздушное путешествие в тесном пространстве самолета с огромными европейскими экспрессами? А бургундское вино, дрожащее в бокале, вагон-ресторан при электрических свечах в Голубом экспрессе или Восточном?

Лицо Елены становится серьезным.

– Сейчас эти поезда перевозят солдат.

– Все вернется на круги своя, можешь не сомневаться.

Елена через силу слегка улыбается. Она-то знает: есть вещи, которые не вернутся на круги своя, и люди, которые никогда и никуда уже не вернутся. Война унесла их навсегда.

– А ты романтик.

Сокас поправляет галстук-бабочку и мечтательно смотрит на Елену из-под полей шляпы. На секунду кажется, будто его посетили грустные мысли, однако доброе расположение духа побеждает.

– Не стану отрицать, дорогая моя подруга… Я действительно такой и есть. Романтик.

Они проходят через туннель, пересекают площадь Больших Казематов и выходят на Мейн-стрит. Торговая улица колонии, такая оживленная перед вступлением Британии в войну, сейчас выглядит мрачновато. Ни голубое небо, ни белые фасады не могут развеять атмосферу печали: мало людей в гражданской одежде и много в военной форме, некоторые магазины закрыты, в других покупателей почти нет. Только перед лавками с хлебом, мясом, растительным маслом и табаком выстраиваются очереди из гибралтарцев и испанцев, почти целиком состоящие из мужчин. У входа в административные здания стоят вооруженные часовые, окна заклеены крест-накрест бумажными полосами и завалены мешками с землей. Напротив собора Санта-Марии в газетном киоске, подвешенные бельевыми прищепками, предлагаются вниманию прохожих журналы и газеты с громкими заголовками. «Вермахт на подступах к Сталинграду». «Королевские ВВС наносят удары по Дюссельдорфу и Бремену». «Британский морской конвой прорвал осаду Мальты».

У киоска они прощаются. Сокас покупает «Хронику Гибралтара» и «Эль-Кальпенсе» и с газетами под мышкой направляется вверх по улице к Колониальному госпиталю. Елена идет в ближайшие лавки за покупками: пара нейлоновых чулок в магазине «Серуйа», флакон туалетной воды «Золотой петух» от «Герлен», половина блока сигарет «Крейвен» – к счастью, здесь никто не спрашивает талоны на табак у женщин – и карманный электрический фонарик. Потом она наслаждается настоящим кофе в американском баре отеля «Бристоль», где у входа дежурит вооруженный часовой, и идет вниз по улице к порту; задерживается на углу перед большой дверью, рядом с которой на стене висит латунная табличка: «LINE WALL BOOKSHOP»[17]. Елена поднимается на второй этаж.

– Добрый день, профессор.

– Елена, какой приятный сюрприз. Проходи, пожалуйста. Будь любезна… Сумку оставь здесь, если хочешь.

Силтелю Гобовичу шестьдесят лет, у него белая бородка, близорукие глаза и лохматая шевелюра. На нем мятые брюки, сандалии и рубашка в клетку, наполовину расстегнутая, так что видна грудь, покрытая седыми волосами. От него пахнет трубочным табаком и старой бумагой, что естественно, поскольку вот уже три десятка лет он хозяин магазина на Лайн-Уолл, где, кроме современных изданий, имеется обширный отдел редких и старинных книг; жилье Гобовича находится над торговым залом и соединено с ним винтовой лестницей. В годы испанской Гражданской войны он вместе с отцом Елены скрывался на Гибралтаре. Елена выучилась в его книжном магазине английскому языку и ремеслу, которое нынче ее кормит.

– Что ты делаешь по эту сторону решетки?

– Покупки. Надо кое-что приобрести.

– Тебе ведь лучше кофе, чем чай… Сварить тебе?

– Я только что выпила в «Бристоле».

– Ну, тогда чаю.

Они сидят на террасе, откуда открывается панорамный вид на порт и бухту: на берегу – батареи ПВО, которые защищают постройки, краны, пакгаузы и топливные склады, в море – серые громады военных кораблей, пришвартованных к молам, а чуть дальше, за дамбой, темнеют торговые суда. По другую сторону, на некотором расстоянии, проступают голубоватые и четкие очертания Альхесираса.

– Ты по-прежнему пьешь без сахара?

– По-прежнему.

Они пьют чай и разговаривают о книгах и о войне: о проблемах с поставками, о том, что читают и что не читают гибралтарцы и жители Ла-Линеа, о состоянии дел в магазине Елены. Силтель Гобович раскуривает трубку и обводит рукой пейзаж:

– Когда начинают бомбить, я выхожу сюда посмотреть… Похоже на пиротехническое представление. Война завораживает.

– Но это опасно, профессор. Порт совсем близко.

– Да, знаю. Это еще больше обостряет восприятие.

Елена смотрит на окна верхнего этажа.

– А что думает об этом Сара?

Хозяин книжного магазина следит за взглядом Елены и грустно улыбается:

– Бедняжка все послала к чертям. Она говорит, я ненормальный; помогаю ей спуститься в убежище вместе с соседями, которые у нас еще остались, а потом снова поднимаюсь сюда.

– Как она?

– Как обычно… Она никогда не отличалась крепким здоровьем, а от всего этого еще больше ослабела. Потому и не эвакуировалась со всеми прочими. Хорошо еще, рассудок у нее вполне себе ничего и потребности минимальные. Кроме того, это счастье, что англичане считают книги предметом первой необходимости во время войны и позволяют мне оставаться на Гибралтаре.

– Она вам по-прежнему помогает?

– Сейчас совсем мало. У нее сильная астма, а книжная пыль только ухудшает положение. Так что управляюсь сам, как могу.

– Я бы хотела ее повидать.

– Она спит. Уже некоторое время, как она не встает раньше полудня. – Гобович заботливо наклоняется к Елене. – А как твой отец?

– Хорошо… Вернулся в Малагу и там остался. Стареет в одиночестве и ворчит, как всегда. Переводит своих древних классиков.

– Ты с ним видишься?

– Редко.

– Власти его не донимают?

– Почти нет. В первые месяцы после возращения он должен был регулярно отмечаться в гражданской гвардии. Но уже довольно давно его оставили в покое. Ему шестьдесят семь лет – сочли, что он безобиден.

– На что он живет?

– У него свой дом, его удалось сохранить. Иногда я посылаю ему кое-какие деньги.

– Это большая удача, что он смог укрыться там, пока идет война. Многих моих знакомых преподавателей вузов и школьных учителей расстреляли.

– Да, ему повезло.

– Мне тоже повезло. Благодаря всему этому мы с тобой работали вместе.

Трубка у Гобовича погасла, и он снова ее раскуривает. Елена рассматривает магазин, где книги не только стоят на стеллажах, но и пачками высятся на столе и на полу.

– Читатели-то есть по-прежнему?

Хозяин магазина качает головой и выпускает облако дыма.

– Сейчас народу немного: кое-кто из офицеров, матросов и солдат да пара местных библиофилов. Книгу Дринкуотера об осаде тысяча семьсот девяностого года выхватили у меня из рук, как только появился экземпляр, и вчера я продал подшивку «Морской газеты» за тысяча восемьсот первый год за два фунта одному капитану Королевского флота… Но это исключения. Война вывернула у людей карманы.

– Стихи, я думаю, все равно хорошо продаются.

– А вот и нет. Сейчас востребован современный роман: тайны, полицейские расследования, приключения… От Эдгара Уоллеса до Сабатини. Развлечение гарнизонной жизни.

Он на секунду отпускает трубку и, кивнув на стеллажи, разводит руками, показывая собственное бессилие.

– Здесь бы надо произвести полную инвентаризацию, – поясняет он. – Сделать карточки на последние поступления. Но я так устаю; бывают дни, когда вообще ничего не хочется делать. Тогда я остаюсь наверху с Сарой, читаю, слушаю музыку или ловлю новости по Би-би-си.

– Я могу как-нибудь прийти и помочь.

– Я не хочу тебя затруднять. – Он смотрит на нее в нерешительности. – У тебя своих дел хватает.

– Никакое это не затруднение. У меня в магазине дела идут хорошо. У меня есть помощник, которому я доверяю.

– Давно я у тебя не был. Не проходил через решетку.

– Точно так, но это ничего.

Хозяин магазина хмурит брови и становится серьезным.

– Не нравится мне эта Испания Франко. Мне не по себе, ты знаешь… Как-то мрачно все.

– Не только вам, сейчас у многих так. У меня те же мысли всякий раз, когда я прихожу на Гибралтар.

– Теперь ты понимаешь, какое для меня удовольствие твой визит. И если выдастся свободный день и тебе захочется стереть пыль со старых книг, как когда-то, ты знаешь, где они находятся. Я всегда буду рад… Плохо то, что мне нечем заплатить.

– Пожалуйста, без глупостей. В этом нет необходимости.

– Я же говорю, времена тяжелые.

– Я у вас в долгу, профессор. Я была так счастлива здесь: я научилась и языку, и ремеслу. Я бы, наверное, осталась с вами, если бы не…

Она умолкает, нахлынувшие воспоминания противоречивы: они горькие и сладкие одновременно. Она обхватывает себя руками, будто ей холодно, а Гобович не отрывает от нее сочувственного взгляда, полного доброты и нежности.

– Ведь это здесь ты с ним познакомилась, да?

Она кивает. Потом впервые за долгое время произносит его имя вслух:

– С Мигелем.

– Да-да, с Мигелем… Видный парень, я видел его дважды: первый – как раз тогда, а второй – в Альхесирасе, на вашей свадьбе. Ты была самая красивая невеста, какую я только видел в жизни.

– С того первого раза прошло три года… Он попросил книгу Финдлея «Северная Атлантика».

– А у нас она была?

– Была.

– Стало быть, он забрал и книгу, и тебя.

Елена медленно качает головой:

– Все было не так просто. И не так быстро.

На самом деле именно так и было. Судно, пришвартовавшееся в те дни на Гибралтаре, называлось «Монтеарагон»: для него это был первый гражданский рейс после восстановления торгового флота, как и для старшего офицера, который три с половиной года войны проплавал на крейсере «Адмирал Сервера». Этому моряку нравились старинные трактаты о навигации, и кто-то сказал ему, что в магазине на Лайн-Уолл таковые имеются. В этом он признался позднее. «Я вошел в магазин, увидел тебя в окружении старых томов, словно озаренных светом твоего присутствия, и подумал: на этой женщине я женюсь. Так я и сделал».

– Одиннадцать месяцев брака – это не так уж много, – замечает Гобович.

– В общем-то, да… Не так уж.

Дом в Пуэнте-Майорга принадлежал его семье, а порт приписки судна был Альхесирас; они поселились в этом доме, и Елена начала привыкать к своеобразному быту жены моряка. Из одиннадцати месяцев супружества они едва ли провели вместе три, включая медовый месяц: то месяц, то две недели, или неделя, потом три дня, потом неделя, одиннадцать дней, две недели, девять дней… И когда он навсегда исчез в Масалькивире, они все еще были не слишком хорошо знакомы друг с другом. Возможно, думает она, это к счастью, что не были. Короткий кусочек жизни, который не успел ни превратиться в рутину, ни нанести ущерб отношениям. Нечто прекрасное в скобках, нежный, неуловимый сон.

На минуту облако закрывает солнце. А когда оно вновь открывается, бухта и порт сверкают ослепительными вспышками, на фоне которых выделяются серые и черные пятна корабельных силуэтов. На мачте ближайшего судна гордо развевается на ветру британский флаг.

Вернувшись в настоящее, Елена прикрывает глаза от слепящего света и грустно улыбается:

– Я храню эту книгу до сих пор.


Пытаясь сплести различные версии этой истории, рассказанной несколькими людьми, я так и не понял, почему случилась новая встреча Елены Арбуэс и Тезео Ломбардо. И я до сих пор не знаю, была ли это личная инициатива итальянца или он выполнял приказ. На последнее предположение меня навел Дженнаро Скуарчалупо, который, сидя за столиком закусочной в Неаполе, уверял меня – я храню эти заметки и магнитофонную запись, – что его товарищ действовал согласно прямым указаниям капитан-лейтенанта Маццантини, поскольку тот решил разузнать, чего можно ожидать в такой деликатной ситуации от женщины, слишком много знавшей об отряде «Большая Медведица». Однако после встречи со Скуарчалупо я дважды разговаривал в Венеции и с самой Еленой, и она, не таясь, упомянула о том эпизоде, подчеркнув, что именно Ломбардо по собственной инициативе появился в Ла-Линеа накануне новой атаки на Гибралтар. Как она уверяла, речь не шла ни о тактических расчетах, ни о чувствах. Или, что наиболее вероятно, как раз тогда и появились чувства, которые привели к сложным и опасным последствиям.

Ясно одно: в этом вопросе, решающем для того, что произошло позднее, чрезвычайно трудно установить истину. По крайней мере, неопровержимую истину. Когда я наконец взялся написать эту историю – через сорок лет после публикации нескольких репортажей в испанской газете «Пуэбло», где я ограничился тем, что рассказал эпопею о корабле-призраке и о тех, кто тогда боролся и умирал (я назвал статью «Троянский конь на Гибралтаре», даже не представляя себе, что однажды из нее выйдет целый роман), – так вот, когда я наконец решился, хозяйки книжного магазина в Венеции и ветерана-водолаза уже не было в живых. Скуарчалупо скончался вскоре после нашего интервью, а о смерти Елены я узнал в новогоднюю ночь накануне 1997 года. Приехав в город, я пошел в книжный магазин и увидел, что он называется уже не «Ольтерра», а «Линеа Омбра», и новая владелица ввела меня в курс дела. Действительно, из тех, кто застал атаки итальянцев на Гибралтар в 1942–1943 годах, не было в живых уже никого. Так что об истории Елены Арбуэс и Тезео Ломбардо я тогда собрал не так уж много свидетельств: записки местного комиссара полиции, о котором я расскажу позднее; упоминание о тех событиях в мемуарах под названием «Глубина и безмолвие», написанных капитаном третьего ранга Ройсом Тоддом, да несколько строк в «Маленьком Уилсоне и большом Боге», автобиографии Энтони Бёрджесса, который служил в британской колонии во время войны. Остальное мне приходится домысливать, иногда сдабривая подробностями, предоставленными мне косвенным свидетелем, который жив до сих пор: это гибралтарец по имени Альфред Кампелло, сын одного из тех, кто близко соприкасался с тогдашними событиями.

Итак, самое важное – то, что произошло в день возвращения Елены Арбуэс с Гибралтара. Когда она вечером работала у себя в магазине на улице Реаль – в правом верхнем углу на первой странице каждого только что полученного издания надписывала карандашом цену, – вдруг звякнул дверной колокольчик, и, подняв глаза, она увидела на пороге Тезео Ломбардо.


Оба не произносят ни слова, пока идут к морю. Она чуть впереди, он за ней. Идут наугад, без определенного маршрута. Они вместе покинули магазин и медленно шагают куда глаза глядят – туда, где свет чередуется с темнотой. Они даже не взглянули друг на друга. И не обменялись ни одной фразой, если не считать слов «добрый вечер», произнесенных Ломбардо, и «что вы здесь делаете», сказанных Еленой; вместо ответа он неуверенно, почти смущенно улыбнулся. И все; последовало молчание, скорее напряженное, чем неловкое, – оба не столько были в замешательстве, сколько, возможно, выжидали. Потом она попросила Курро остаться в лавке, проследовала мимо итальянца, не разжимая губ и не поднимая глаз, и вышла на улицу, где надо было соблюдать осторожность: до улицы Реаль с ее Торговой палатой, «Англо-испанским кафе» и бесчисленными барами было два шага. Поэтому Елена идет немного впереди, пересекает по диагонали церковную площадь и направляется к улице Мендес-Нуньес, которая упирается в пляж Поньенте. Она ни разу не оборачивается, но слышит его шаги, сначала позади, потом рядом с собой. И, когда город остается за спиной, а впереди проступает море, она повторяет вопрос:

– Что вы здесь делаете?

Она наконец оборачивается и смотрит на него: белая рубашка с закатанными рукавами, смуглый профиль и темные очки, в которых отражается двойное солнце, клонящееся к закату. Главный старшина Тезео Ломбардо, она помнит. Итальянский флот.

Он отвечает не сразу:

– Я подумал, может, я заберу часы, компас и глубиномер, которые забыл у вас в доме.

Снова этот легкий итальянский акцент, отмечает она. Слова мягко растягиваются, а в конце фразы интонация слегка повышается.

– Вы так подумали?

– Да.

– Они вам опять понадобились?

На этот раз итальянец не отвечает. Он стоит неподвижно, глядя на море, сунув руки в карманы, и легкий бриз раздувает воротник его рубашки. Он напоминает, думает Елена, одну из тех старинных статуй не то богов, не то людей, бросивших вызов богам; впрочем, между теми и другими почти нет различий.

– Я вам их верну, – говорит она немного погодя.

– Спасибо.

Вблизи виднеется волнорез Сан-Фелипе, старая пристань из камней, которая выдается в море, успокоенное слабым восточным ветром. С обеих сторон на берегу, где пестрят пятна водорослей и сгустки нефти, воткнулись в песок баркасы, на которых кое-кто из рыбаков осматривает и чинит сети. Тут и там ожидают выхода в море сложенные в кучу рыболовные переметы, а на расстеленном брезенте высыхают на солнце осьминоги. Ветер доносит запах рыбы из котелка, что висит над костром конопатчика.

– Здесь красиво, – говорит Тезео Ломбардо.

Елена не отвечает. Она убирает со лба непослушную прядь и смотрит на Пеньон – он совсем близко – и на корабли, стоящие на якоре недалеко от берега. Сегодня их целая дюжина разных размеров: большие купцы, нефтяные танкеры и малокаботажные пароходы. На некоторых флаги нейтральных стран: либо они развеваются на мачтах, либо цвета национального флага обозначены на корпусе, хотя на большинстве судов ветер треплет красное полотнище британского торгового флота; и только на одном корабле, черном и длинном «Либерти», – звездно-полосатый американский флаг.

– Говорят, готовится очередной конвой, – наконец произносит Елена.

Итальянец молчалив; он будто не слышит ее слов. Пожимает плечами, оборачивается к ней. От неожиданности она смущается. Но быстро берет себя в руки.

– Возможно, – говорит он. – Почему вы так на меня смотрите?

– Из-за вашего выражения лица. Если бы у меня был фотоаппарат, я бы сделала снимок. Вы похожи на волка перед стадом беспомощных овец.

С виду она спокойна, но внутри ее сотрясает нервная дрожь. И тут она видит, что он улыбается: будто луч света прорезает белой полосой загорелую от солнца и моря кожу.

– Не совсем так, – мягко возражает он. – У этих овец есть пастух и сторожевые собаки.

Оба они смотрят на корабли.

– Я техник на борту «Ольтерры», – добавляет он. – Занимаюсь починкой, только и всего.

Елена смотрит на него в крайнем удивлении:

– Вы явились из Альхесираса, чтобы мне это сказать?

– Может быть.

Она медленно качает головой, словно пытаясь убедить в этом себя.

– Вы говорите, что вы моряк.

– Ну да.

– А в свободное время, по вечерам, саботажник?

Он не отвечает, только бесстрастно смотрит на море. Они стоят плечом к плечу, совсем близко друг от друга. Эта близость смущает Елену, и ей стоит труда не показывать волнение. Она опасается, что он заметит, до чего ей не по себе; и еще – что она может сделать нечто такое, о чем потом пожалеет. И потому, когда она снова начинает говорить, ее слова звучат неожиданно резко:

– Боитесь, что я на вас донесу?.. Поэтому и пришли… чтобы убедиться в своей безопасности?

Он снимает темные очки и смотрит на нее пристально, почти с болью, как смотрел бы любой человек, если бы его обвинили в том, чего он не делал.

– Вы заслуживаете объяснений.

Звучит искренне. Вполне – может, даже слишком. Кто его разберет? Либо он хороший парень, думает она, либо потрясающий актер. Либо и то и другое.

– Которых вы, разумеется, не дадите.

Сердце у нее колотится, и, пытаясь это скрыть, она говорит жестко. Его ясные глаза, чуть потемневшие в лучах закатного солнца, не отрываясь смотрят на нее. Glaucopis по-гречески, вспоминает она. Зеленые, как у Афины светлоокой.

– А вы их ждете?.. Объяснений?

– Я не настолько наивна.

– Я не за этим пришел. И вы понимаете, почему я не могу вам их дать.

Елена, занятая своими ощущениями, слушает невнимательно. Нервную дрожь сменяет странное или, возможно, почти забытое чувство: замешательство уступает место приятной уверенности в себе, почти физической. Как будто иссохшая душа вдруг напиталась влагой.

– А вы сами откуда?

Мгновение он смотрит на нее в нерешительности, то открывая, то закрывая дужки солнечных очков. Она едва различает в его глазах быструю смену всех «за» и «против». Наконец он сдается:

– Я родился в Венеции.

– Вы серьезно?

– Конечно. – Он зацепляет очки за пуговицу рубашки и показывает на лодки в песке около волнореза. – Я вырос в мастерской, где делали гондолы.

– Гондолы?.. Вы шутите.

– Да нет, так и есть.

Вдоль берега идет моторная лодка. Серая, с британским флагом на борту и четырьмя вооруженными матросами. Бесцеремонно войдя в испанские воды, она медленно лавирует между торговыми судами, стоящими на якоре. Итальянец следит за ней взглядом, пока она не скрывается из виду в направлении порта и Пеньона.

– Настанет день, и все это пройдет, – говорит он. – Я имею в виду, все плохое.

Она с сомнением качает головой:

– Не уверена. Кончается одно, начинается другое.

Он наклоняется и поднимает камешек: круглый, гладкий, отполированный морем. Потом выпрямляется, замахивается и бросает камешек сильным и точным движением – тот подскакивает несколько раз на поверхности воды и лишь затем тонет вдалеке.

– Вы все еще долго здесь будете? – спрашивает она и тут же об этом жалеет.

Итальянец делает неопределенный жест.

– Я не понимаю этого множественного числа… Мой испанский не всегда в полном порядке.

– Я имею в виду вас и ваших товарищей.

Он снова смотрит в море, туда, где корабли. Он молчит и таким образом уходит от ответа.

– Я бы хотел увидеть вас снова, – говорит он наконец, не глядя на нее.

– Чтобы забрать часы.

– Ясное дело.

Неожиданно оба смеются. Весело и открыто. Словно у них появилась общая тайна.

– Могу я называть вас по имени?

– Что ж… Вы же знаете, как меня зовут.

– Но я могу вас так называть? – настаивает он.

– Ну конечно.

– Почему вы мне тогда помогли, Елена?..

Она вдруг успокаивается. Воспоминания приходят ей на помощь, и она чувствует, что владеет собой. По крайней мере, она хозяйка тому, что говорит и чувствует. И сердце бьется в нормальном ритме.

– Вы читали Гомера?

– Не так много.

– Улисс.

– Ах да.

– Я, пожалуй, постарше Навсикаи…

– Кого?

– Это девушка, которую он встретил на берегу.

– Вот оно что.

– Мне побольше лет, чем ей, я же говорю; я была тогда совсем юная, но хорошо помню свои ощущения. Когда я была студенткой, отец велел мне перевести тот пассаж из «Одиссеи», песнь шестая… Когда в море произошло кораблекрушение.

– Понимаю.

– Не думаю. Сомневаюсь, что вы понимаете.

Похоже, теперь смущается итальянец. Он хмурит брови, будто стараясь не потерять лицо, и Елене он снова кажется уязвимым, как в тот день, когда лежал на полу в ее доме и ждал, когда за ним приедут.

– Я знаю, что вы вдова. Что англичане…

Она поднимает руку, прерывая его:

– Я не хочу об этом говорить.

– Простите.

– Вы не имеете права.

– Я сожалею.

Растерянный, он немного отстраняется от нее. Смотрит себе под ноги, будто ищет еще один камешек, чтобы бросить в воду, но вокруг только пустые ракушки, клубки сухих водорослей да сгустки смолы.

– Я должен уехать, – произносит он наконец. – Надолго.

Сердце у нее останавливается. Оно пропускает удар или даже больше. Может быть, два удара.

– Это опасно?

– Возможно… Но если я вернусь, я бы хотел увидеть вас снова.

Он говорит это, пытаясь улыбаться, на лице смешанное выражение уверенности и простодушия.

– Увидеть меня, – шепчет Елена.

– Да.

Темная пустота открывается перед ней и где-то в глубинах ее сознания. Или в глубинах памяти.

– Чтобы забрать часы, компас и глубиномер, – уточняет она, пытаясь поддержать легкомысленный тон.

Он медленно кивает:

– Именно так.

– Предупредите меня заранее.

– Я сообщу… Или другие сообщат.

– Нет, – твердо говорит Елена. – Я знаю, что это такое, когда сообщают другие. В таком случае предпочитаю ничего не знать.


Каждый день из окна своего кабинета Гарри Кампелло видит Трафальгарское кладбище. Когда ему нужно расслабиться или подумать, он спускается, пересекает Европа-роуд и съедает сэндвич, сидя на кладбищенской каменной скамье и слушая пение птиц, у могилы капитана Томаса Нормана, который скончался от ран, полученных в морском сражении на корабле «Марс» 21 октября 1805 года. Кампелло тридцать шесть лет: согласно надписи на надгробной плите, столько же было капитану Норману, умершему после длительной агонии в морском госпитале. Пребывание на кладбище побуждает Гарри задуматься о хрупкости человеческой жизни и человеческих начинаний, особенно в эти времена. К счастью для него, хоть он и участник боевых действий, происходят они не среди дыма и взрывов в морских боях на линии разграничения и не на борту одного из современных судов, пришвартованных в порту, а в кабинете, где рабочая обстановка состоит из стола, двух стульев и стеллажа с архивными документами; на главной стене, по обе стороны от портрета короля Георга VI, красуются две географические карты с таинственными пометками, смысл которых известен только самому Гарри: одна – карта колонии, другая – карта бухты, включая Пеньон и Альхесирас.

У могилы капитана Нормана Гарри Кампелло сидит без пиджака, ослабив узел галстука, расстегнув рубашку и сдвинув на затылок шляпу; он курит сигарету, глядя, как птицы клюют последние крошки от его сэндвича с сыром и сладким перцем, которые он им набросал. Он поднимает глаза и видит за оградой своего помощника Ассана Писарро, застывшего в позе почтительного ожидания, пока Кампелло не обратит на него внимание; Писарро рыжий, веснушчатый, очень худой, и у него нервные руки.

– Чего тебе, Ассан?

– Ростбиф готов, комиссар.

– Я тебе тысячу раз говорил, чтобы ты не называл меня комиссаром на улице.

Помощник озирается. Одно веко у него полуприкрыто из-за шрама, который проходит через бровь. В стычке с контрабандистом табака за пару лет до войны Ассан едва не остался кривым на один глаз. Впрочем, другому участнику драки пришлось гораздо хуже: на него надели наручники. Вернее сказать, хуже пришлось тому, что от него осталось, после того как их надели.

– Так ведь нет никого.

– Все равно… – Кампелло недовольно смотрит на него. – Что там с ростбифом?

Ассан заговорщицки подмигивает ему здоровым глазом:

– Когда пожелаете. Все готово.

– Сейчас иду.

Кампелло вздыхает, стряхивает крошки на землю и встает, распугивая птиц. Он небольшого роста и крепкого телосложения: у него плечи борца и крупные ладони, как будто готовые в любой момент сжаться в кулак для удара. Его лицо только подтверждает эту мысль: на нем множество шрамов – оспины остались после ветрянки, перенесенной в детстве, – а широкий и плоский нос придает ему вид не то гангстера, не то полицейского из американского фильма; близкие называют его Кэджи, намекая на актера Джеймса Кэгни, с которым у Кампелло есть определенное сходство. Такая внешность очень подходит к его должности комиссара местной полиции: в этой должности он руководит Гибралтарским отделом службы безопасности, невоенной структурой, которая напрямую подчиняется губернатору Пеньона и самостоятельностью обладает чрезвычайной. Занятый репрессиями за саботаж в пользу врага, «Отдел», как называют его организаторы, – тайная левая рука, которая отмывает правую руку британцев. Короче говоря, эти люди занимаются самой грязной шпионской работой.

Кампелло смотрит на часы.

– Эти козлы не удосужились сделать ростбиф помягче.

– Мясо было жестковато.

– Да уж.

Вернувшись к себе в контору, трехэтажное здание с подвалом, Кампелло идет в кабинет, где надевает пиджак и забирает документы с деревянного подноса, лежащего на столе рядом с фотографией жены и троих детей; согласно последнему письму с маркой Северной Ирландии, они по-прежнему живут в одном из отелей для беженцев в Белфасте. Потом он спускается в подвал, разделенный на камеры, каждая с висячим замком на двери. Последнее помещение, с голой лампочкой, свисающей с потолка, предназначено для допросов. В комнате за столом сидит человек, уронив голову на скованные руки, а рядом стоят двое охранников. Кампелло входит, садится на стул и кладет на стол документы.

– Если дашь показания, на этом закончим.

Арестованный поднимает голову. Он совсем молодой, с двухдневной щетиной, его волосы спутаны и нечесаны, и, хотя глаза покраснели от боли и недосыпа, на лице не видно никаких следов насилия: ни синяков, ни других видимых отметин. Безупречная работа. Кампелло переводит одобрительный взгляд на тех, кто стоит позади арестованного. Оба здоровенные, с тупыми, невыразительными лицами. У одного волосы цвета соломы и бледная кожа; другой смуглый, как все жители Средиземноморья. Оба в рубашках с закатанными рукавами; как все в Отделе, оба в гражданском. Бейтман – валлиец, он из британской армии; Гамбаро – из местной полиции.

Арестованный смотрит мутным взглядом на документы, которые Гарри Кампелло положил перед ним на стол. Четыре машинописные страницы и две копии под копирку.

– Тут все про взрывы? – спрашивает он хрипло.

– Полагаю, да.

– Полагаете?

Комиссар кивает. Он вынимает из кармана пачку сигарет «Голд флейк» и протягивает одну арестованному:

– Бери.

Юноша не обращает внимания на сигарету – он глядит на документы, но к ним не прикасается.

– Я же признался, – говорит он.

Кампелло довольно улыбается:

– И правильно сделал, сынок. Всегда хорошо облегчить совесть.

Юноша совершенно сломлен. Он вдруг жадно бросается читать лежащие перед ним страницы, будто в этих строчках мелькнет абрис надежды. Но, не дочитав до конца, хмурит брови, прерывает чтение и смотрит на комиссара.

– Я рассказал обо всем, что сделал и что знаю, – говорит он. – Но насчет взрывов – это вранье… Никакого динамита в магазине спрятано не было.

– Ты мог его приобрести раньше, так ведь?

– Я ничего об этом не знаю.

– Как это не знаешь?

Юноша искоса смотрит на Бейтмана и Гамбаро.

– Этот динамит они подбросили, когда пришли меня арестовывать.

Кампелло поднимает брови и сурово замечает:

– То, что ты утверждаешь, очень серьезно.

– Серьезно то, что они со мной сделали.

Комиссар молчит, словно раздумывая. Потом пожимает плечами:

– Какая разница, кто его подбросил, парень?

– Очень даже большая.

Кампелло предостерегающе поднимает указательный палец:

– Так это ты взорвал пороховые склады «Рэггед стафф»?

Юноша закрывает лицо скованными руками:

– Может быть.

Кампелло показывает на документы:

– Не будем начинать все сначала, хорошо?.. Ты признался, что это был ты.

– Меня вынудили.

Бейтман и Гамбаро делают шаг вперед, но комиссар останавливает их взглядом.

– Ну вот и ладно, – отмечает он. – Ну вот и ладно, сынок. Тебя все равно повесят.

– Но это был не мой динамит.

Кампелло упирается в стол локтями. Он старается быть убедительным.

– Смотри… чей он был или где он есть – это технические детали. Имеется законное доказательство, с помощью которого правосудие приводится в действие. Ты саботажник, который действует в интересах разветвленной сети испанской Фаланги, а она, в свою очередь, работает на немцев и итальянцев… Это доказанный факт, так?

Арестованный едва заметно кивает.

– И мы тебя заарканили, – продолжает Кампелло. – Ставим точку. А в ходе дружеской беседы ты нам во всем признался, разве нет?.. Здесь финальная точка.

– Меня пытали. Меня били в живот мокрым полотенцем. Со мной делали такие вещи, которые…

– Да ладно, хватит уже. – Кампелло смотрит на своих людей, будто ищет подтверждение или, наоборот, опровержение этим словам. – Так все говорят, правда?

Бейтман и Гамбаро кивают невозмутимо, словно сторожевые псы. Комиссар указывает на арестованного и твердо заявляет, тыча пальцем в документы:

– Если ты это подпишешь, мы оставим тебя в покое. Понимаешь меня?.. Пойдешь в Мавританский замок, где в удобной камере будешь спокойно есть и спать. Сорок два часа ты не смыкал глаз, так что и ты отдохнешь, и мы отдохнем.

– А потом?

– Потом тебя быстренько осудят, и все закончится. Это очень по-британски. Если захочешь себя показать, перед оглашением приговора сможешь даже произнести коротенькую речь. Стало быть, газеты Франко будут говорить, что ты классный парень, герой.

– Но это был не мой динамит.

– Дался тебе этот динамит. Слушай, сынок… Твой или не твой, конец будет один. Но если ты не подпишешь бумаги, чтобы облегчить нам жизнь, вот эти мои друзья будут вынуждены продолжать тебя убеждать. И поверь: не стоит продлевать тяжелые времена. – Кампелло подвигает документы и достает авторучку из внутреннего кармана пиджака. – Ну давай, поставь свой росчерк и можешь закурить сигарету.

– Я не курю.

– Ладно, но расписываться-то умеешь. Ты посмотри, какая прелесть эта авторучка «Уотерман». – Кампелло вертит авторучку в руках. – Куплена в «Бинленд, Малин и компания», на Мейн-стрит, как раз неподалеку от того места, где ты работаешь или работал… С синими чернилами. Вот увидишь, как хорошо она пишет.

Юноша снова начинает читать документ и, прочитав несколько строчек, поднимает голову. Слеза скатывается у него по щеке и повисает на небритом подбородке.

– У меня есть невеста, – шепчет он печально.

Кампелло отечески кивает:

– Да, в Сан-Роке, как же, знаю… И вот еще радость для тебя: если не будешь хныкать и произнесешь на суде красивую речь, твоя невеста будет тобой гордиться. Не говоря уже о твоих родителях. Слушай, посмотри на это дело с положительной стороны. Не каждому из нас дается возможность устроить собственное прощание, как нам хочется.


Я уже начал писать эту историю, когда познакомился с младшим сыном Гарри в его доме в Марбелье. Я не был уверен, насколько он способен помочь мне распутать клубок событий, но нужно было попытаться. Множество нитей вело меня к его отцу, живых свидетелей того, что происходило в 1942–1943 годах, уже не осталось, а Альфред в то время был трехлетним ребенком и находился в Белфасте с матерью как беженец.

– Приезжайте, когда вам удобно, – сказал он мне по телефону. – Буду рад.

Мы договорились пообедать в отеле «Пуэнте-Романо», и там я его и увидел: крепкий, прекрасно сохранившийся мужчина с блестящей памятью. Он был очень похож на своего отца на той фотографии, которую я увидел позже, рядом с фотографией его матери, у него в доме. Сын начальника Гибралтарского отдела службы безопасности оказался приятным собеседником, а его испанский отличали андалузский акцент и обильная россыпь англицизмов. Уже пятнадцать лет как он вышел на пенсию, отработав в страховой компании «ГИБ», но держал себя в форме и играл в гольф. Он прочитал пару моих книг, и это облегчало мне задачу. Он пригласил меня на кофе к себе домой на юге Новой Андалузии, опрокинул двойной виски – еще один двойной он приговорил за обедом – и ответил на остальные мои вопросы, ни разу не уходя от темы. Я понял: он наслаждается воспоминаниями.

Мы сидели в удобных креслах в его гостиной с видом на залитый солнцем, но пустынный пляж: дело было в ноябре. В какой-то момент посреди разговора он встал, подошел к камину, что-то взял с полки и вернулся ко мне, с улыбкой протягивая какой-то предмет.

– Знаете, что это такое?

Я взял предмет в руки, чтобы как следует рассмотреть. Это был старый нож с широким лезвием в двадцать сантиметров длиной, обоюдоострый, с деревянным черенком, привинченным тремя болтами к рукоятке, в ножнах из черненого металла с остатками узоров.

– Догадываюсь.

– Догадываетесь правильно. У вас в руках подлинный coltello pugnale[18], находившийся на вооружении отряда «Большая Медведица». Он принадлежал одному итальянцу, принимавшему участие в атаках на Гибралтар. Итальянец этот, понятное дело, на базу не вернулся.

– Это вещь вашего отца?

– Да. В детстве я любил с ним играть, хотя отец редко мне разрешал. Это принадлежало храброму человеку, говорил он, прежде чем взять нож у меня из рук.

– А вы знаете того водолаза, у которого он был?

Альфред кивнул, забирая у меня нож:

– Его звали Лонго.

– Это отец вам сказал?

– Нет, я узнал позже. – Он наполовину обнажил клинок и резко засунул его в ножны. – Отец говорил, будто понятия не имеет, чей он, но это не так. – Он понимающе улыбнулся. – Любопытно, да?.. Обычно те, кто пережил войну, не любят рассказывать о ней своим детям.

– Это правда. Думаю, они предпочитают держать эти воспоминания на задворках памяти. Не отравлять их угрызениями совести, что ли.

– Или стыдом, – заметил я без всякой задней мысли.

Он посмотрел на меня с любопытством. Очень пристально.

– Да, – согласился он через секунду. – Может быть.

И он рассказал мне, как оружие попало к Гарри Кампелло: в результате одного ночного налета на итальянских управляемых торпедах. Водолазы отчаливали в море с торгового судна, пришвартованного в Альхесирасе, чье тайное назначение не было известно никому до самого конца войны. Британцев с ума сводили эти атаки, которые, как они думали, запускались с подводных лодок. Воды Гибралтарского порта были битком набиты всевозможными препятствиями: заградительные сетки, прожекторы и морские патрули, бросавшие глубинные бомбы, которые взрывались через каждые десять минут. Но, несмотря на все трудности, водолазы все равно атаковали.

– Итальянцы заслужили себе дурную славу на войне, вы же знаете: Абиссиния, север Африки… солдат не считали героями; даже фильмы есть про это. Но когда об этом заходил разговор, отец не выносил, если кто-нибудь выказывал им недостаток уважения. Придет день, и я вам расскажу, на что были способны итальянцы, говорил он. Но так и не рассказал; по крайней мере, не всё. Избегал разговоров о тех временах. Я только потом узнал, что он имел в виду.

Альфред поднялся с кресла, сделал мне знак следовать за ним, и мы перешли к встроенному шкафу, витрина которого была сплошь заставлена книгами и папками. Альфред надел очки для чтения, открыл шкаф и указал на длинный ряд тетрадей в кожаных переплетах.

– Шестнадцать лет, с тридцать девятого по пятьдесят пятый год, мой отец записывал разные события, произошедшие у него на работе. – Он взял одну из тетрадей и протянул мне. – Даты и факты воспроизведены в точности… Никто, кроме него, не открывал эти тетради до самой его смерти.

Я полистал тетрадь, помеченную 1940 годом. Листы были сплошь исписаны мелким убористым почерком. Испанский язык чередовался с английским.

– Когда он умер?

– Семнадцать лет назад. И я понял, почему он молчал: то, что он записывал, не всегда выглядело высокоморальным. Нужно понимать: была война.

Я посмотрел на другие тетради – все изрядно помятые, в переплетах красной, зеленой или синей кожи, уже выцветшей. Кампелло достал еще одну тетрадь и тоже полистал, что-то отыскивая.

– Я когда прочитал их, многое понял и про него, и про его тогдашних врагов. Да, вот оно… По поводу того ножа – послушайте, что он записал осенью сорок второго года.

И он прочитал вслух:

– «Патрульные катера выследили налетчиков. Их заметили, когда они пытались пройти через первую сетку, и подводный грузоподъемник поднял одного из них на поверхность. Я стою на молу, со мной Тодд и Моксон, и я вижу, как подняли тело. Итальянец, надо полагать. Мне достался его нож. И тут же, в бухте, взлетело на воздух торговое судно „Самоа Пилот“ водоизмещением восемь тысяч тонн».

Я посмотрел на него, заинтригованный:

– Тодд… это Ройс Тодд?

– Да, он самый.

– Я читал его мемуары.

– Я тоже. – Он указал на полки с книгами на противоположной стене. – Они вон там. Я так понимаю, вы знаете, что старший лейтенант Тодд в те времена командовал группой водолазов, посланной на Гибралтар для защиты от итальянцев. Есть такая старинная колониальная поговорка: на афганского волка охотятся с афганскими собаками.

– Очень в тему, – высказался я.

– И очень свойственно англичанам. По-моему, они даже фильм сняли про эту группу, не то с Джоном Миллсом, не то с Лоуренсом Харви… С кем-то из них.

– С Харви. Называется «Невидимый враг»[19]. Я смотрел.

– А-а… И как? Хороший фильм?

– Средний. Изображает британцев более эффективными в бою, чем на самом деле.

Он язвительно рассмеялся:

– Отец говорил, что в этой истории с атаками итальянцев англичане никак себя не проявили.

– Меня интересует один конкретный итальянец, – отважился я. – И еще одна женщина.

– Что за итальянец вас интересует?

– Его звали Тезео Ломбардо.

Он внимательно посмотрел на меня. Потом взял у меня из рук кожаную тетрадь и поставил на место.

– Нож был не его… О нем новости пришли гораздо позже.

Он задумался. Он глядел на ряд тетрадей, а я глядел на него.

– И у него была женщина, – не унимался я.

Он медленно кивнул:

– Это понятно, что была.

Мне показалось, будто в гостиную, осветив все вокруг, ворвалось солнце.

– Елена Арбуэс?

Я заметил, как он вздрогнул. Он снова всмотрелся в меня, но теперь по-другому: внимательнее и с осторожностью. Я знал больше, чем он предполагал, и он старался понять, насколько я информирован. Много позже, когда мы уже стали доверять друг другу и перешли на «ты», Альфред Кампелло поведал мне, что, едва услышав имя Елены, он стал принимать меня всерьез.

– Да, она, – подтвердил он.

– Ваш отец был с ней знаком?

– Не только знаком; в этих тетрадях есть информация о ней. – Он полистал страницы и нашел то, что искал. – Вот здесь… Первый раз, когда он выследил ее как подозреваемую, случился в книжном магазине на Лайн-Уолл-роуд.

– Подозреваемую? – Я словно услышал сигнал тревоги. – В чем?

– Вам бы следовало прочитать эту часть дневников. – Он постучал пальцем по корешку одной из тетрадей. – Но, к сожалению, я не могу вам их предоставить… Вы должны меня понять.

– Разумеется, я вас понимаю. Могу я просмотреть их здесь?

– Вам понадобится для этого два-три дня, – сказал он, немного подумав.

– У меня есть время. Я могу поселиться в гостинице и прийти завтра, если вам это не помешает. Что скажете?

В конце концов он улыбнулся. И любезно согласился:

– Мне вполне подходит. С удовольствием приглашу вас выпить рюмочку и поболтать о моем отце и обо всем этом… Освежу свои воспоминания.

Он вернул тетрадь на место и закрыл витрину. Казалось, он хочет что-то сказать. Когда он все-таки заговорил, я понял: он пытался предупредить меня о том, что именно я могу обнаружить в записях старого сотрудника Гибралтарского отдела службы безопасности. И он хотел получить гарантии моего расположения. Тогда были другие времена, и у людей был другой образ мыслей, сказал он, поразмыслив. Прозвучало грустно, словно он вспомнил о чем-то конкретном, и затем он ненадолго умолк.

– То было время героев и храбрецов под любым флагом, – добавил он несколько высокопарно. – И пределы того, до чего они могли дойти, для нас не всегда понятны… Вы понимаете, что я хочу сказать?

Я угадал, куда он клонит.

– Конечно, – сказал я.

– Мы не можем судить их с позиций сегодняшнего дня, так ведь? Ни моего отца, ни вообще никого.

– Разумеется.

– Так или иначе, то было время настоящих мужчин.

– И женщин, – вставил я.

– О-о, без сомнения. Вы правы… В этом случае и женщин тоже.

4

Тени над бухтой

Они бесшумно сошли с «Ольтерры» один за другим, с интервалом в десять минут, и затем, описав круг и уточнив показания компасов, соединились на расстоянии двух кабельтовых к востоку от южного мола Альхесираса. На каждой торпеде по двое – они сидели на ней верхом по плечи в воде, в водолазных шлемах. Четыре маленькие, почти невидимые точки над слабыми колыханиями морской воды, освещенные неверным светом убывающей луны во мраке.

Сидя на майале позади, оператор Дженнаро Скуарчалупо чувствует под собой слабые вибрации электродвигателя, пока стоящего на нейтрали. Перед ним, на расстоянии вытянутой руки, за стальной перегородкой, защищающей его место, видна голова командира экипажа, главного старшины Тезео Ломбардо, в руках которого находится техническое управление: штурвал, переключение скоростей, компас Лаццарини и другие приборы. Сквозь тонкий слой темной воды Скуарчалупо различает слабое свечение циферблатов, расположенных перед командиром.

– Курс семьдесят три!.. Прямо по курсу, к фонарю!

Голос капитан-лейтенанта Лауро Маццантини – вторым в его экипаже Этторе Лонго – слышен с другой майале неясно, приглушенный расстоянием, плеском воды и ребризером, кислород в котором остается во внутреннем контуре, чтобы на поверхности не было пузырей, и при этом его должно быть достаточно, чтобы иметь возможность говорить. Командир подтверждает инструкции, полученные перед тем, как они покинули базу: две пары водолазов плывут почти на поверхности, не теряя друг друга из виду, курс 73 градуса, пока вдали не покажется свет на молу Карбон. С этого момента они уйдут на глубину, необходимую для атаки, и каждая пара будет выполнять свою задачу.

– Десятая! – говорит капитан-лейтенант. – К волку в пасть!

Так в отряде «Большая Медведица» желают удачи. Скуарчалупо чувствует, что Тезео Ломбардо ставит рычаг на первую скорость, затем на вторую, мотор вибрирует сильнее, и майале движется вперед. Вторая, третья скорость: оба оператора разрезают воду шеями, через защитную маску вдыхая свежий солоноватый воздух вместе с брызгами, чтобы сэкономить кислород. К счастью, погода безветренная, и плыть вполне терпимо. Однако плохо то, что четверо «всадников» оставляют за собой на воде пенную борозду, похожую на звездное свечение, достаточно заметное, несмотря на убывающую луну.

И вот так три мили, а это много, покорно думает Скуарчалупо. Пройдет еще два часа, прежде чем они окажутся на месте атаки, и тогда холод, напряжение и усталость дадут себя знать. Первые признаки он чувствует уже сейчас: от сырости в нижней части тела начинаются проклятые судороги, которые он пытается облегчить, держась одной рукой за поручень сиденья, а другой растирая ногу. В его прорезиненном костюме Беллони кое-где есть небольшие прорехи, и от этого намокает рабочий комбинезон с нашивками Королевских военно-морских сил, которые он надевает на случай, если схватят: так англичане, согласно Женевской конвенции, не расстреляют его как саботажника.

Майале продвигается вперед на четвертой скорости, хотя встречное течение, похоже, несколько замедляет ее ход. Фактическая скорость, подсчитал Скуарчалупо, должно быть, не больше полутора узлов. Порой он теряет из виду Маццантини и Лонго, которые идут справа от них, но всякий раз те снова показываются над водой, двигаются тем же курсом и на том же расстоянии, едва различимые над огромной поверхностью чернеющей бухты; небо усыпано звездами, а в свете убывающей луны отражается в воде темная громада далекого Пеньона.

Пока они не достигнут Гибралтара, у Скуарчалупо дел не много. За штурвалом Ломбардо, а напарнику остается только сидеть позади, положив руку на рычаг быстрого погружения, втиснувшись между своим товарищем и ящиком с инструментами, где есть все необходимое, чтобы прикрепить груз взрывчатки под днищем вражеского корабля. Чтобы чем-то занять мысли и не думать о холоде и мучительных судорогах, неаполитанец повторяет про себя все маневры, проделанные не меньше сотни раз: конечный результат, который предполагается, если все пойдет хорошо, – отправить на дно корабль, который он и его товарищ наметят себе как цель. Ничто в его прошлой жизни и в его неведомом будущем не имеет значения этой ночью: ни воспоминания, ни семья, ни друзья. Только узы товарищества с молчащим человеком, чьи плечи и голову он различает впереди, да две почти невидимые тени, что бороздят воду в нескольких метрах справа, среди мелких гребней морской пены, в свете луны похожих на крошечных серебряных рыбок. Единственное, что сейчас имеет значение и существует, – попытка преодолеть заградительные подводные сетки, достичь порта и атаковать корабли, которые там пришвартованы: цель экипажа Маццантини – Лонго – авианосец «Формидабл» у Южного мола; добыча Ломбардо и Скуарчалупо – крейсер «Нельсон».

Посреди бухты волнение на море усиливается и уже трудно вдыхать чистый воздух. К тому же с плавучестью управляемой торпеды имеются проблемы (уж если ее назвали майале – а это вообще-то означает «свинья», – значит на то были причины): она норовит плыть, задрав нос выше стабилизатора, и выровнять их невозможно. Кроме холода и судорог, у Скуарчалупо трудности при погружении с головой: соленая вода попадает в рот, и это вызывает у него позывы к рвоте. Когда больше нет возможности терпеть, он трогает товарища за плечо, говорит ему об этом, и тот приказывает ему приладить кислородный аппарат.

Темная и угрожающая, без единого огонька, громада мыса Гибралтар, которую разрезает только лунный свет, становится все ближе. С каждой минутой, с каждым оборотом винта, с каждым кабельтовым, оставленным позади, огромная скала кажется все больше и все выше, точно злое чудовище, что поджидает их, затаившись во мраке. Слева по курсу уже проступают смутные очертания полудюжины купцов, которые, бросив якорь у испанского берега, у его северной части, оказались здесь на свою беду. Если не удастся форсировать вход в воды порта, целью атаки станут они.

Скуарчалупо смотрит на светящийся циферблат своих часов и подсчитывает, что, судя по времени, они находятся в полумиле от первых подводных заграждений, ближайших к точке, откуда планируется начать атаку. Как всякий добропорядочный сын Неаполя (недаром он носит имя святого Януария, покровителя своего города), оператор – человек религиозный, истинно верующий. Опасности войны, холод и страх, ужас подводного мрака лишь укрепляют его веру; или, возможно, хотя это не совсем одно и то же, сохраняют ее нетронутой. И потому, не отрывая взгляда от погруженного в темноту Пеньона, среди брызг, которые черная бухта то и дело бросает ему в лицо, закрытое маской, он начинает шевелить губами в неслышной молитве. «Господь тебя храни, Мария, – шепчет он. – Ты преисполнена благодати. Господь с тобой».


Ройсу Тодду, должно быть, лет двадцать пять, прикидывает Гарри Кампелло. Он моряк торгового флота и эксперт по части подводных работ. Симпатичный, с детскими чертами лица, неряшливой рыжей бородкой и голубыми глазами, которые простодушно смотрят на мир. На его форменной рубашке с нашивками старшего лейтенанта на плечах не хватает пуговицы, шорты открывают взорам мускулистые ноги, почти лишенные волос, а что касается носков, то один натянут чуть ли не до колена, другой спущен до щиколотки. Ноги лежат на табурете, обеими руками Тодд держит стакан, наполненный на два пальца коньяком «Фундадор». В зубах дымит сигарета.

– Каждые десять минут, – рассказывает он. – Такой ритм. Бросаем бомбы каждые десять минут. Через полчаса прерываемся на время, как получится, и потом начинаем снова.

– Эффект от этих бомб конусообразный? – интересуется капитан-лейтенант Моксон.

– Более или менее. Взрывная волна идет вниз, метров на пятнадцать. Если вражеские водолазы плавают в это время на глубине, они самые уязвимые, ведь диаметр волны разрастается.

– А если они действуют у самой поверхности, их, я полагаю, легче обнаружить.

– Точно так.

– Это здорово, парень.

Все трое – Кампелло, Тодд и Уилл Моксон – находятся на маленьком наблюдательном пункте на молу Карбон, откуда видна вся территория порта. Они знают друг друга довольно давно. Моксон – офицер по связи между военно-морской разведкой с Гибралтарским отделом службы безопасности, и вместе с Кампелло они пришли рассказать Тодду о том, что накануне видели сигнальные огни в районе мыса Европа, посылаемые в направлении моря. Ни одного причастного не задержали и на море не обнаружили никакой активности, так что дело, скорее всего, касается какой-нибудь подводной лодки.

– Сколько человек у тебя дежурили сегодня ночью? – интересуется Кампелло.

– Два экипажа на двух моторках, одна по внешнему контуру, другая во внутренних водах порта. У обеих на борту звукоулавливатели и взрывчатка. – Тодд умолкает и указывает туда, откуда доносится приглушенный далекий звук. – Слышите?.. Это мои малышки в порту. – Он смотрит на часы. – Каждые десять минут, говорю же.

Некоторое время моряк внимательно изучает морскую карту Пеньона, прикрепленную к стене над столом; на столе, рядом с бутылкой коньяка и револьвером «уэбли» в кобуре, – электроплитка с горячим чайником, керосиновая лампа «Петромакс», освещающая половину комнаты, и стопки старых журналов «Панч» и «Горизонт». Тодд всматривается в пространство на карте, словно желая убедиться, что все в порядке и ничего не забыто. Наконец успокаивается, достает сигарету, подносит к губам стакан с коньяком и небрежным жестом приглашает гостей снова наполнить пустые стаканы.

– Быть испанцем не так уж плохо. А вы только и знаете, что выпендриваться.

Кампелло нравится молодой офицер. Комиссар привык изучать человеческую душу и, когда познакомился с Ройсом Тоддом, которого все на флоте называли Рой, определил его как эксцентричного англичанина, во многих отношениях приятного; как одного из тех, кто любит спорт и приключения и кого только экстремальные обстоятельства заставят надеть форму; такие даже войну рассматривают как партию в теннис. Тодд стоит к нему в профиль: уверен в себе, враг протокола, не соблюдает дисциплину на суше; однако в море он и его отряд противолодочной обороны, совершенно очевидно, ведут себя по-другому. Под началом у Тодда с дюжину человек, половина – опытные водолазы. Патрулируют порт и во́ды бухты и вдобавок, рискуя получить взрыв прямо в лицо, погружаются на глубину, если есть подозрение, что внизу мины. И Тодд идет на глубину первым.

Моксон, капитан-лейтенант, больше всех озабочен тем, что произошло на мысу Европа. Он высокий, красивый и немного нервный. На нем форменная фуражка и отглаженные шорты с безупречными стре́лками. Его внешность весьма узнаваема: до войны он был актером, играл в основном элегантных персонажей второго плана – непременный симпатичный друг главного героя. Родство с актером и драматургом Ноэлом Кауардом, который близок к премьер-министру Черчиллю, обеспечило Моксону удобное назначение на Гибралтар – ему не пришлось мерзнуть где-нибудь в конвое близ Мурманска или налететь на торпеду на севере Атлантики; фильм «В котором мы служим»[20], только что прошедший с большим успехом, числит его среди членов актерской труппы. Красноречивый, общительный, склонный называть всех подряд «парень» и «дружище», Моксон смахивает не столько на офицера флота, сколько на себя, который играет офицера флота в кино. Поэтому в свободное время, которого у Моксона много, генерал Мейсон-Макфарлан поручает ему организовывать развлекательные спектакли для гарнизона – совсем недавно благодаря усилиям Моксона в гарнизон приезжали Грир Гарсон и Джон Миллс, – и у него есть завидное право охотиться на лучших представительниц вспомогательного женского корпуса, расквартированного в Пеньоне.

– Если сигналы были предназначены для подводной лодки, – замечает Моксон, – тогда, возможно, она в бухте, готовится высадить водолазов… Если уже не высадила.

Тодд хмурится:

– А если атака с суши?

Нелепый вопрос повергает Моксона и Кампелло в крайнее недоумение.

– По-моему, это вряд ли, – отвечает полицейский. – Не то чтобы невозможно, но маловероятно. Испанцы всегда начеку, им хочется выглядеть безупречно. Нейтралитет устраивает их как никогда.

– Порт надежно охраняется? – спрашивает Моксон.

Старший лейтенант объясняет ему, что войти в воды порта не так просто. Этой ночью не предвиделось движение судов, так что заградительные сетки растянуты у обоих входов в акваторию порта, и на севере и на юге. Установлены звукоулавливатели, мощные прожекторы и на каждом молу – вооруженный часовой.

Вдалеке снова слышится глухой грохот. Тодд секунду молчит, поднимает указательный палец и улыбается:

– Слышите?

– Твои ребята, парень?

– Ну да. – Тодд тихонько стучит пальцем по циферблату часов. – Ровно десять минут… После следующей операции сменят позицию.

Он умолкает и снова рассматривает морскую карту на стене. Свет лампы заштриховывает его бороду светлым колером.

– Меня больше беспокоят суда, которые стоят на якоре в бухте, – продолжает он наконец. – Там у нас пять транспортных, два нефтяных танкера и плавучий госпиталь. Поэтому-то мои ребята и патрулируют эту зону, мотаясь между ними туда и обратно.

– Ты можешь гарантировать их безопасность? – с беспокойством спрашивает Кампелло.

Тодд затягивается сигаретой и выпускает струю дыма. Потом отпивает глоток коньяка.

– Даже в том, что касается внутренних вод порта, гарантировать – это было бы чересчур.

– Скажу по-другому, – вмешивается Моксон. – Ты не можешь гарантировать ни хрена собачьего.

– Именно так.

– Да ладно, никакие супергерои на нас не нападут. Вероятнее всего, явятся несколько жирных макаронников, не способных драться… С тех пор как мы блокировали Роммеля, Средиземное море стало зоной ответственности итальянцев. По крайней мере, теоретически.

Не выпуская стакана из рук, Тодд замечает с презрительной гримасой:

– Однако эти макаронники, как ты их называешь, уже потопили в Гибралтаре наш нефтяной танкер и купца.

– Даже сломанные часы дважды в день не ошибаются.

– Не надо их недооценивать, Уилл.

– Я этого и не делаю. Но среди них может оказаться и еще кое-кто.

– Немецкие водолазы?

– Например, – соглашается Моксон. – Почему нет?.. Они вполне могут помочь своим союзникам.

– Тому есть доказательства?

– Ни одного, парень. Ни одного.

– Ну так, пока их нет, оставь немцев в покое. – Тодд смотрит на Кампелло: – А что думает Отдел?

Полицейский улыбается:

– В этом вопросе я представляю гражданскую полицию. Когда говорит Королевский флот, я слушаю и помалкиваю.

– Достойно похвалы.

– Спасибо.

Старший лейтенант подмигивает Моксону:

– Какой он благоразумный, наш полицейский.

– Да, но я бы на твоем месте ему не доверял, – соглашается тот.

Тодд снова оборачивается к Кампелло:

– Кончай выкручиваться и скажи мне, что ты думаешь.

Комиссар наливает коньяк в стакан и приподнимает его, словно собираясь сказать тост:

– Голосую за солнечную Италию.

– На все сто процентов?

– На девяносто девять.

Тодд, довольный, откидывается на спинку стула.

– Ладно, явные доказательства – это то, что мы имеем на сегодняшний день: две атаки на Гибралтар, одна в бухте Суда с потоплением танкера и крейсера «Йорк», еще одна атака на Мальте и потопление в Александрии двух линкоров, «Вэлиант» и «Куин Элизабет»… Это не считая мелких вылазок. И все это удостоверено Королевскими военно-морскими силами. – Он смеется, сухо и жестко, пьет коньяк и снова смеется, не опуская стакан. – Неплохо, правда? Для жирных макаронников.

Вой сирены, сигнал тревоги в порту, вдруг врывается в ночь. Хриплый, долгий, металлический стон, словно Пеньон – живое существо, которому разрывают внутренности. Все трое растерянно переглядываются. Тодд реагирует первым, вскакивая со стула.

– У нас гости, – говорит он, пристегивая револьвер.

Они выбегают на улицу, где мечутся и вопят тени. Прожекторы посылают лучи света в ночную тьму, и те колеблются на воде. За северным входом в порт, где установлена двойная 20-миллиметровая зенитка «Эрликон», слышны сухие очереди. В темноте видны следы от трассирующих пуль, летящих в море.

Сирена наконец умолкает, и трое мужчин оказываются на самом краю мола Карбон, рядом с погашенным фонарем. Тут же установлена сторожевая будка морских пехотинцев, прожектор вертится вправо и влево, прощупывая черную воду между буйками заградительной сетки. Слышны ружейные выстрелы, и пули разлетаются в свете прожектора, словно брызги. К молу пришвартована моторная лодка. Тодд прыгает в нее, заводит мотор, отчаливает вдаль в облаке выхлопных газов и исчезает в ночной темноте.

– Вон там! – кричит Моксон, вытягивая руку.

Гарри Кампелло смотрит на море. За буйками сетки на внешнем контуре порта, на светящейся поверхности воды, прожекторы обнаруживают очертания только что всплывшего лицом вниз человеческого тела.


Решив наконец взяться за наименее известную часть этой истории, я просмотрел свои старые заметки и репортажи восьмидесятых годов: все, что смог тогда найти об отряде «Большая Медведица» и вылазках в бухте Альхесираса, от знаменитой книги «Десятая флотилия МАС» Валерио Боргезе до своеобразных монографий, из которых интереснее всего мне показались «Сотня мужчин против двух флотов» Вирджилио Спигаи, а также подробное техническое руководство «Методы штурма» Спертини и Баньяско. Таким образом я соединил около двадцати изданий, прибавив к ним свидетельства Елены Арбуэс и Дженнаро Скуарчалупо, а еще дневники Гарри Кампелло, оказавшиеся для меня чрезвычайно полезными.

Однако необходимо было подробнее прояснить человеческий аспект этого удивительного приключения: детали, позволяющие углубить образы персонажей и рассказать точно и убедительно, пусть даже не совсем в жанре романа, что именно пережил каждый из них. Это было самое трудное; и вот, когда я уже решил довериться воображению, мне на помощь неожиданно пришел писатель Бруно Арпайя, мой старый друг и переводчик моих книг на итальянский язык.

Я находился в Милане по издательским делам и вместе с Бруно и Паоло Сорачи, в те времена начальником пиар-отдела сети книжных магазинов «Фельтринелли», ужинал в одном ресторанчике на Веккьо-Порко. Разговор крутился вокруг моей работы, и я поведал им о моих трудностях. Потом мы заговорили о другом. Я вернулся в Мадрид, а через несколько дней Бруно предоставил мне ценную документацию, добытую им через его друга, адмирала и шефа Отдела истории итальянского флота, – оперативные донесения, которые в период с 1942 по 1943 год оставляли водолазы, возвратившись на базу после очередной атаки на Гибралтар. Когда я увидел имена, у меня мурашки побежали по коже: главный старшина Ломбардо, Тезео… старший матрос Скуарчалупо, Дженнаро… капитан-лейтенант Маццантини, Лауро… В рапорте, подписанном капитан-лейтенантом Маццантини и посвященном попытке преодолеть подводные противолодочные заграждения в порту Гибралтара, имея в распоряжении две майале и четырех операторов, я прочитал следующее:


Хотя Пеньон погружен в темноту, огни Альхесираса за нашей спиной и огни Ла-Линеа по траверзу позволяют нам прекрасно ориентироваться по курсу 73 градуса, двигаясь на четвертой скорости и надев маски.

У нашего аппарата обнаруживаются проблемы с плавучестью, так что на последнем отрезке пути я держу курс, а мой оператор, матрос Этторе Лонго, вынужден плыть под водой. На нем ребризер, ему приходится расходовать кислород.

На расстоянии 500 метров от порта отделяюсь от экипажа Ломбардо – Скуарчалупо. Каждый экипаж погружается для атаки самостоятельно, и с этого момента мы теряем друг друга из виду.

В мои намерения входит преодолеть сетку и проникнуть в акваторию порта. Перевожу торпеду на третью скорость и погружаюсь на 9 метров, чтобы не оставлять на поверхности светящийся след, который может меня выдать.

Когда снова выныриваю в маске, чтобы проверить позицию, оказываюсь рядом с Центральным волнорезом. Нахожусь так близко, что вижу красный огонек сигареты, которую курит часовой. Снова погружаюсь и плыву параллельно молу. Ищу вход.

Взрыв глубинной бомбы и шум работающих винтов. Опускаюсь на 18 метров. Винты надо мной. Примерно через минуту снова слышу взрыв; волна до нас почти не доходит.

Возобновляю движение на глубине 7 метров, в дыхательном аппарате, курс на юг.

Обнаруживаем сетку у северного входа. Уходим на глубину, чтобы зайти под сеткой. У нашего аппарата все те же проблемы: он то и дело теряет управление и норовит всплыть на поверхность.

Мой оператор знаками показывает мне, что в ребризере ему не хватает кислорода. Я приказываю ему экономить кислород и расходовать его как можно меньше.

Нам не удается поднять сетку, она слишком тяжелая. Ножницы для резки металла не справляются со звеньями цепи. Мне в маску набирается вода, и я не могу вылить ее всю.

Аппарат показывает чрезмерную плавучесть. Удерживаем его глубоко под водой, открыв клапаны и цепляясь за сетку, но эти действия доводят нас почти до полного изнеможения.

В то время как я маневрирую, пытаясь удержаться на месте, мы нечаянно задеваем рычаг быстрого погружения, и на поверхности воды над нами возникают пузыри. Я вижу яркий свет прожекторов, направленный на нас; похоже, нас обнаружили.

Начинаю отступательный маневр. Слышу рокот моторной лодки и бурлящей воды все ближе и ближе. Я включаю четвертую скорость и плыву на глубине 20 метров, курс 350 градусов. Лодка идет над нами, и близкий взрыв доносит до нас взрывную волну. Оглушенный, задыхаясь от воды в маске, я пытаюсь удержаться на сиденье и тут замечаю, что Лонго на месте нет.

Мотор глохнет, и наш аппарат вдруг резко и бесконтрольно погружается. Пытаясь остановить погружение, я поворачиваю рычаг на всплытие и кручу штурвал. Безрезультатно.

Глубиномер показывает 30 метров, это его максимум. Через секунду носовая часть утыкается в морское дно.

На пределе физических сил включаю систему самоуничтожения моего аппарата и, почти теряя сознание, выбираюсь на поверхность. Срываю с лица маску, и свежий воздух приводит меня в чувство.

Из-за корабля, стоящего на якоре, меня не видно из порта. Подплываю к нему и, ухватившись за якорную цепь, снимаю ребризер и топлю его. Потом разрезаю ножом прорезиненный костюм и тоже топлю, завернув в обрезки свинцовую пряжку от ремня в качестве балласта.

Передохнув, плыву к берегу и выхожу на сушу неподалеку от отеля «Принц Альфонсо».

Прячу внутрь звездочки на воротнике и нашивки на рукавах рабочего комбинезона, чтобы не выдать, кто я, на случай, если меня обнаружат испанские карабинеры; иду по дороге к назначенному месту встречи с нашими агентами.

– Он мертв? – спрашивает Рой Тодд.

Гарри Кампелло прикладывает пальцы к сонной артерии вражеского водолаза. Кожа влажная и холодная.

– Да.

– Видимых ранений нет. Глубинная бомба?

– Вероятно.

– Вот сукин сын… В этом году уже второго вылавливаем.

Они снимают с мертвого дыхательный аппарат, и электрический фонарик капитан-лейтенанта Моксона освещает неподвижное, бледное лицо, на котором застыло выражение покоя; никаких признаков недавней агонии, разве что веки полуприкрыты, а на молу под мокрым телом лужа крови вперемешку с водой от лопнувших барабанных перепонок.

– Он, похоже, уже в годах, – замечает Моксон.

– Да нет, он молодой, – возражает Тодд. – Давление, долго добирался сюда под водой – это его состарило… Лицо скоро придет в норму.

– У него уже ничего в норму не придет, парень.

Вокруг собрались матросы и морские пехотинцы. С любопытством смотрят, курят, переговариваются. Командир британских водолазов приказывает им замолчать и разойтись, потом опускается на корточки и осматривает снаряжение погибшего.

– Может, там, подальше, еще кто-то есть? – спрашивает Кампелло.

Тодд пожимает плечами:

– Может, и есть.

– И когда мы будем знать наверняка?

– Вряд ли такое вообще возможно.

Обеспокоенный полицейский хрюкает:

– Даже сейчас?

– Даже сейчас.

Тодд кивает туда, где через равные промежутки времени продолжаются подводные взрывы – совсем близко, в ночной тьме, прорезаемой яркими лучами прожекторов.

– Поэтому мои моторки, – добавляет он, – и просеивают воду по обе стороны заградительных сетей… Если внизу и есть кто живой, ему, должно быть, хуже некуда.

Уилл Моксон показывает на лежащее тело:

– А этот откуда взялся?

– Давай глянем.

Кампелло замечает, что Тодд особенно внимательно осматривает дыхательный аппарат на груди погибшего. Каждый предмет, прежде чем снять его с водолаза, Тодд ощупывает и разглядывает: пояс, нож, часы, глубиномер. Он вытаскивает из кармана перочинный нож, разрезает мокрый резиновый костюм от шеи к низу и обнаруживает под ним серо-голубой рабочий комбинезон со звездочками на концах воротника.

– Итальянец, – утвердительно говорит он.

Он достает удостоверение личности в клеенчатом чехле и подносит к глазам, а Моксон светит ему фонариком.

– «Secondo nocchière Longo, Ettore, – читает он вслух. – Regia Marina».

– Второй рулевой, – говорит Моксон. – В нашей армии был бы капрал.

Тодд кивает, задумчиво глядя на тело. Очень внимательно и очень серьезно. Затем Кампелло видит нечто странное: положив в карман удостоверение личности погибшего, старший лейтенант протягивает руку к его лицу и закрывает прикрытые глаза покойника движением, исполненным дружеского участия. Этот почти братский жест удивляет полицейского.

– Он пришел издалека, – слышит он слова Тодда.

Такие речи не очень подходят мужчине-победителю. Теперь глухо слышатся далекие, но более сильные взрывы на юге темнеющей бухты. Это глубинные бомбы, которые бросают с двух корветов, охотящихся за возможной вражеской подводной лодкой, откуда сошел водолаз. С Центрального волнореза и с Южного мола лучи прожекторов продолжают бороздить акваторию порта. Тодд выпрямляется, держа в руках часы покойника.

– Уносите его, – приказывает он морским пехотинцам.

Несколько человек поднимают тело и удаляются между горами угля, которые высятся на молу. В неверном свете фонарика Уилла Моксона Кампелло замечает, что они забыли на земле нож итальянца. Он нагибается, будто бы собираясь завязать шнурок, берет нож и прячет. Нож еще мокрый, и Кампелло чувствует, как от холодной соленой воды намокает карман.


Лучи прожекторов скользят по воде, в восьми метрах над их головами. Этот рассеянный свет превращает пространство, где кружит майале с двумя членами экипажа, в темную, зеленоватую, смутно освещенную сферу, и она вздрагивает через равные интервалы от ударной волны глубинных бомб, взрывающихся поблизости. Порой свет добивает до самого дна с его нагромождениями водорослей и тины, и Дженнаро Скуарчалупо ясно видит голову и спину своего товарища Тезео Ломбардо и резиновые ремешки маски у него на затылке; Ломбардо наклоняется к панели управления и на четвертой скорости осуществляет маневр, который должен увести их от рокота винтов на поверхности и от бомб, которые бросают куда попало.

Скуарчалупо вцепился в поручень, изогнувшись всем телом от напряжения; он не знает, что произошло с майале капитан-лейтенанта Маццантини и Этторе Лонго. Невозможно понять, проникли те в акваторию порта, или их схватили враги, или они, как и Скуарчалупо с Тезео, пытаются увернуться от бомб. Последний раз Скуарчалупо видел их два часа назад, когда, надев защитные маски, экипажи разделились и погрузились на глубину, где каждый должен был действовать по своему усмотрению. Прошло полчаса, и затем Ломбардо вынырнул на поверхность, чтобы сориентироваться. Темная, долгая полоса мола Карбон в кабельтове от них; фонарь на молу был погашен, как и все другие огни в порту, однако узнавался по подъемным кранам под громадой Пеньона. Ломбардо и Скуарчалупо решили погрузиться на восемь метров, на второй скорости идти на юг и отыскать заградительную сетку у ближайшего входа в порт.

Но им не повезло. Когда они на нее наткнулись, ее невозможно было поднять, так как она была зарыта в дно; специальными ножницами они не смогли разрезать кольца, а вести майале по верху, между буйками, было рискованно. Некоторое время повозившись в кромешной темноте, общаясь только похлопыванием друг друга по плечу, они отказались от идеи попасть в порт. Вода, проникавшая сквозь водолазный костюм Скуарчалупо, успела намочить комбинезон внутри – старший матрос трясся от холода и страдал от мучительных судорог в ногах, не говоря уже о том, что складки резинового костюма натирали влажную кожу. Оба водолаза ушли от сетки на пределе физических сил, и Ломбардо взял курс параллельно молу, на север, в поисках запасной цели. И тут разверзся ад: яркие лучи прожекторов на воде, рокот винтов, взрывы глубинных бомб совсем близко. Взрывная волна и давление воды на грудь и барабанные перепонки глухими ударами отдаются в животе.

Скуарчалупо думает – когда напряжение немного ослабевает и думать удается; хорошо, что напряжение словно отодвигает страх, не то назад, не то вперед, – так вот, он думает, что вся эта суматоха не из-за них. Не за ними гоняются англичане. Иначе их с Ломбардо, скорее всего, уже обнаружили бы и они стали бы либо пленниками, либо покойниками. Возможно, англичане засекли Маццантини и Лонго звукоулавливателями, установленными на молу и моторках, или вычислили их по свечению в воде и теперь за ними охотятся. Так или иначе, неаполитанец слепо доверяет своему командиру. Деликатный человек, на суше даже порой застенчивый, Тезео Ломбардо не имеет ничего общего с несгибаемым бойцом, каким становится в море. Скуарчалупо знаком с его мастерством и хладнокровием со времен тренировок в Бокка-ди-Серкьо и в Специи, где оба они многому научились и многое претерпели. Когда приходит время действовать, у Ломбардо сужаются зрачки, улыбка исчезает и дельфин превращается в акулу. Скуарчалупо не видит сейчас лица своего товарища, но знает, что выражение у него именно такое: охотник в засаде, отвечающий за то, что они оба останутся живыми, а майале неповрежденной, потому что он уведет их от английских патрулей, чтобы потом попытаться снова. Снова пойти в атаку.


Засунув руки в карманы плаща, принадлежавшего ее мужу, и повязав голову шелковым платком, Елена Арбуэс смотрит на колебание прожекторов, которые то затухают, то разгораются под темной громадой Пеньона. Лабрадорша Арго беспокойно носится по пляжу, и лучи то и дело попадают на нее, высвечивая на фоне темной бухты. Вблизи от пустынного берега, на фоне далеких огней, корабли, неподвижно стоящие на якоре, выступают из темноты, похожие на очертания каких-то жестяных призраков.

Быть может, он снова там, думает она, глядя на свет прожекторов. Человек, с которым она познакомилась. Быть может, эти сверкающие линии, переплетающиеся, словно щупальца, хотят захватить его в свои сети; вытащить его из моря, которое для него и защита, и угроза. Быть может, он снова пересек бухту, чтобы сделать еще одну попытку, один или с товарищами: они – упорные мужчины, которые следуют долгу или ищут приключений, единственные в своем роде человеческие существа, дерзающие совершить то, на что не осмелятся другие. Тайком пробираться в полутьме, вдвойне враждебной, где сегодня сошлись воедино опасности моря и войны.

Слышится лай Арго, тревожный и отрывистый. Собака подходит к ней, словно собираясь защитить, и, ворча в темноту, прижимается теплым дрожащим боком к ее правой ноге. Поблизости кто-то есть.

– Кто здесь? – обеспокоенно спрашивает она.

Отвечает мужской голос, который звучит угрожающе:

– Гражданская гвардия. Не двигайтесь.

– Я не делаю ничего плохого.

Слышится лязг ружейного затвора.

– Повторяю, стоять… И придержите собаку, если не хотите, чтобы мы выпустили в нее пулю.

Елена наклоняется и успокаивает Арго, гладит по голове, а тем временем ее ослепляет свет электрического фонарика. Она различает две человеческие тени. Поблескивают лакированные треуголки и оружейная сталь.

– Ваши документы.

– У меня с собой нет… Я вышла погулять с собакой.

– Где вы живете?

– Первый дом от берега. Где изгородь с бугенвиллеями, а в саду две пальмы. Меня зовут Елена Арбуэс.

– Книжный магазин в Ла-Линеа?

Тон сразу меняется. Смягчается. Елена кивает:

– Он самый.

Свет фонарика скользит по ней сверху вниз и вновь освещает ее лицо. Наконец фонарик гаснет, и очертания теней поглощает темнота: на ясном фоне песчаного берега и черноты моря четко видны только треуголки и ружья.

– Здесь нельзя находиться, сеньора. Посмотрите, что творится на Гибралтаре.

– Там сплошная свалка, – хрипло произносит другой голос.

– Атаковали?

– Точно не знаем, но вы должны вернуться домой. Контрабандисты выгружают здесь товар… В такие ночи никогда не знаешь, что может вылезти из моря, это опасно.

– Вы правы, – соглашается она. – Хотите сигарету?

– Испанскую или английскую?

– Светлый табак. Куплено по ту сторону решетки.

Она вынимает из кармана пачку сигарет, предлагает гвардейцам и чувствует прикосновение их пальцев, когда они берут по сигарете. Зажженная спичка освещает их лица: черные усы, карие глаза, худощавые черты под лакированными треуголками. Один помоложе, другой постарше – тот, у кого хриплый голос. У него нашивки капрала.

– Берите… Оставьте себе всю пачку.

Капрал без церемоний кладет сигареты в карман.

– Спасибо.

– Как вы думаете, что там происходит?

Спичка гаснет. Светятся три красные точки. Далекие лучи прожекторов ощупывают акваторию Гибралтарского порта.

– Их неудачно разбудили, – замечает капрал.

– Кто-то испортил им всю ночь, – соглашается другой.

– Я так думаю, этот кто-то пришел с моря, – уточняет Елена. – Кто бы он ни был.

– Наверняка. Откуда ему еще прийти?

– Самолетов я не слышала.

– Мы тоже. Может, подводные лодки, парашютисты, бог его знает кто. Слухов ходит много.

– А мы ничего не знаем, – говорит молодой гвардеец.

– Это точно. Абсолютно ничего.

Арго бегает по пляжу, а вернувшись, опять прижимается к Елене. Она чешет собаку за ухом и чувствует, как влажный собачий язык лижет ей ладонь.

– Говорят, везде полно агентов и шпионов, – замечает Елена. – В отеле «Принц Альфонсо» и в Альхесирасе.

– Все может быть, возражать не стану, – холодно отвечает молодой гвардеец. – Но мы в это не лезем. Наше дело – охранять пляж, вот мы и охраняем.

Слышно, как капрал сдержанно усмехается.

– Не так уж плохо, – поясняет он. – Этих, по ту сторону, надо иногда и припугнуть.


Огни и глубинные бомбы остались позади, но течение сильное, и майале отклоняется от курса; глубиномер показывает тринадцать метров, Тезео Ломбардо глушит мотор, опустив майале на дно, покрытое водорослями, и Дженнаро Скуарчалупо поднимается на поверхность, ориентируясь на путеводный кабель с черным буйком; на море легкое волнение. Неаполитанец перекрывает кислород в маске, снимает ее и жадно вдыхает свежий ночной воздух.

Согласно компасу, Гибралтарский порт находится на юго-востоке, над Дженнаро – звездное небо и огромная скала. Луны не видно, в порту не горят огни, и, похоже, там все успокоилось. Скуарчалупо озирается и на другом берегу бухты видит далекий свет Альхесираса. А довольно близко от него, между ним и Ла-Линеа, видны силуэты кораблей, стоящих на якоре.

Майале отклонилась от курса из-за течения. Их отнесло довольно далеко от намеченных целей, ближе к Пуэнте-Майорга, на север бухты. Скуарчалупо хочет опуститься на глубину, чтобы сообщить об этом товарищу, но пузыри на поверхности указывают на то, что Ломбардо уже поднимается; его голова показывается над водой совсем рядом с неаполитанцем. В двойных окулярах маски среди брызг отражаются далекие огни.

– Мы прошли мимо, – тихо сообщает Скуарчалупо, двигая руками, чтобы удержаться на плаву. – Нас отнесло влево.

Ломбардо не торопится отвечать. Он тоже снимает маску и оглядывает бухту. На фоне темного берега целей не видно.

– Нам нужно назад, – отвечает он наконец. – Там есть большой корабль.

Скуарчалупо замечает, что Ломбардо говорит отрывисто и нечетко. Волны и усилия, которые тот предпринимает, чтобы удержаться на поверхности, затрудняют речь.

– С тобой все нормально, Тезео?

– Голова болит, но сейчас уже лучше.

– Снаряжение у тебя в порядке?

– Кажется, я наглотался углекислого газа.

– Вот черт!

– Не волнуйся… Уже все прошло.

Чтобы не тревожить товарища, Скуарчалупо решает не говорить, что его костюм пропускает воду, а в ногах судороги. Однако ему не скрыть, что от холода у него сильно стучат зубы.

– А ты как? – с беспокойством спрашивает Ломбардо.

– Все отлично… Просто потряхивает.

Оба водолаза стараются восстановить силы, удерживаясь на поверхности чернеющих волн. Скуарчалупо смотрит на Гибралтар.

– Что могло произойти с Маццантини и Лонго? – размышляет он. – Может, вся эта суматоха из-за них.

– Значит, они вошли в порт.

– Что бы там ни было, только бы им удалось уйти.

– Конечно… Они ребята опытные.

– Да.

Правую ногу Скуарчалупо вновь сводит, и он сжимает зубы, чтобы не застонать. Слегка уходит под воду, растирает икру обеими руками и снова выныривает, отплевываясь.

– Все в порядке, Дженна? – спрашивает Ломбардо.

– Да, нормально.

– Готов к атаке?

– Разумеется.

Какое-то время они изучают корабли, стоящие на якоре, и отмечают их координаты на ручных компасах.

– Вон тот, на сто двадцать градусов, – решает Ломбардо. – Подойдем с теневой стороны.

Они надевают маски и, вновь ощущая давление на барабанные перепонки, опускаются в темноту, где стоит майале. Через пять минут они на второй скорости уже плывут на юго-восток. Склонившись над стальным поручнем, чтобы уменьшить сопротивление воды, Скуарчалупо замечает, что встречное течение тормозит торпеду и потому его товарищ включает третью скорость. Наконец они осторожно всплывают поблизости от цели, в тени, которую судно отбрасывает от освещенной огнями Ла-Линеа.

К большому сожалению Скуарчалупо, название на корме, которое им удается прочитать, принадлежит судну, вышедшему со стапелей в Генуе: это «Эраклея», торговое судно, захвачено англичанами в начале войны. И хотя теперь на судне развевается вражеский флаг, им обоим не хочется пустить ко дну частицу Италии; они решают направиться к другому большому судну, размерами похожему на «Либерти», у которого водоизмещение семь или восемь тысяч тонн. В двустах метрах от него они вновь погружаются и начинают операцию.

Они проделывали это много раз и действуют почти инстинктивно. На последнем отрезке пути идут медленно, чтобы не наделать шума, натолкнувшись на подводную часть вражеского корабля, который вдруг появляется из темноты моря, точно спящее чудовище. Корпус опустился в воду почти по ватерлинию – значит, судно нагружено до предела. Ломбардо направляет майале к корме, ближе к винтам, где Скуарчалупо очищает от налипших ракушек крыло стабилизатора на правом борту. Глубина метров пятнадцать, прикидывает он.

Операция тяжела: майале оправдывает свое прозвище и сохранять остойчивость не желает, а течение такое сильное, что грозит сбросить водолазов. Пока Ломбардо крепко сжимает ногами бока торпеды, Скуарчалупо покидает свое место и на лопасти винта закрепляет кабель, на котором разместится взрывчатка; затем пропускает его через металлическое кольцо съемной капсулы, на ощупь проплывает под килем и закрепляет другой конец кабеля на противоположной лопасти. Затем он возвращается к майале, откручивает болт, освобождая взрывчатку, нос торпеды скользит по кабелю, и под корпусом корабля повисают двести тридцать кило тротила. Поставив взрыватель на нужное время, Скуарчалупо забирается на майале, трогает товарища за плечо, и они удаляются на максимальной скорости.

Через полчаса, уже почти без кислорода в ребризерах, они всплывают, держа курс на красный свет фонаря на молу Альхесираса.


Гарри Кампелло и Уилл Моксон сидят у подъемного крана на молу Карбон, свесив ноги над водой; они видят, как Рой Тодд всплывает и взбирается в моторку, пришвартованную внизу. С лодки матрос светит ему керосиновой лампой.

– Сетка не тронута, – говорит Тодд, пытаясь отдышаться после погружения. – В порт никто не прошел.

Он снимает водолазную маску и вешает ее себе на грудь. На нем нет костюма для погружения, какой был на мертвом итальянце: британские водолазы на Гибралтаре обходятся без них. Тодд, бросив ласты на дно лодки, забирается на мол; намокшие от воды рубашка и шорты облепляют его тело. Матрос ставит лампу и подает ему полотенце.

Моксона, похоже, слова Тодда не убедили.

– А корпуса судов в порту вы проверили?

– У меня на этом пятеро парней. – Тодд сильными движениями растирается полотенцем и оставляет его на плечах. – Никаких новостей от них пока что нет.

Кампелло задумывается. Ни за что на свете он не стал бы военным водолазом, чтобы искать мины, которые могут взорваться, пока ты на глубине. Для такого надо быть немного чокнутым, заключает он. Или совсем того.

Старший лейтенант тоже усаживается на краю мола. Ему дают бутылку испанского коньяка, раздобытого Моксоном, и он делает большой глоток. Кашляет и все еще мокрыми пальцами берет сигарету, которую ему уже прикурили. Если подумать, пару недель назад водолазы нашли на одном из судов, стоящих на рейде, новую мину. Взрывалась не через часовой механизм, а была соединена с маленьким винтом, и взрыв происходил после определенного числа оборотов этого винта.

– Это же надо, развели тут морскую артиллерию, козлы… Ставят мину на корабль, и ничего не происходит, пока судно не поднимет якорь и не окажется в открытом море. А когда оно идет со скоростью пять узлов, происходит бум-бум. Судно тонет не наполовину, как здесь, а полностью идет ко дну. Ко всему прочему, обычно думают, что это пришла подводная лодка.

– Козлы и есть, – высказывает свое мнение Моксон.

Тодд снисходительно улыбается, стряхивая капли воды с рыжей бороды.

– Ладно, воюют, как умеют. Они изобретательны. – Он смотрит на Кампелло, как будто говорит именно о нем. – Это средиземноморское воображение, я так считаю.

– Я думал, фашизм покончил с воображением, – отвечает гибралтарец.

– Не окончательно. Это же факт, что такие атаки изобрели они. И у них получается. С тех пор как они атаковали порт в Александрии и мы поняли, как они это сделали, мы пытаемся не давать им спуску… Однако правда в том, что мы все-таки отстаем.

– Даже по снаряжению?

– Даже по нему. Видал, какой дыхательный аппарат у мертвого водолаза?.. Вплоть до костюма, у них все на удивление отличного качества.

– Кто бы мог подумать, – замечает Моксон.

– И тем не менее. В каких-то вещах итальянцы современнее, чем старая Англия.

– Но по человеческим качествам…

– Ты же не будешь оспаривать эти качества у парней, способных сойти с подводной лодки или откуда они там сходят, добраться сюда ночью и сделать то, что они делают, правда?

– Нет, конечно.

– То-то и оно.

Матрос приносит Тодду сухую одежду, тот встает и снимает с себя мокрую. Лодочный фонарь освещает его обнаженный, ладный торс и золотистую растительность на лобке.

– Одна беда Италии, – продолжает он, одеваясь, – это клоун Муссолини, его генералы в перьях, павлины королевские, и миллионы несчастных, втянутых в войну, которая им совершенно не нужна… А другая в том, что есть храбрые итальянцы, готовые на все, патриоты, как и мы.

Кампелло соглашается.

– Немотивированный человек – всегда плохой боец, – рассуждает он. – Но тот, у кого есть причина драться, опасен.

– Это точно… И потому эти опасны.

– Ты так говоришь, как будто ими восхищаешься, парень, – удивленно отмечает Моксон.

– Я знаю, что такое воевать на глубине. И каковы люди, которые это делают.

– То есть такие, как ты.

– Они не такие, они мои враги… Но я их уважаю.

Старший лейтенант снова садится и последним глотком опустошает бутылку коньяка. Задумчиво смотрит на нее, затем бросает в воду. И тут до Кампелло вдруг доходит, что Тодд еще совсем молод: у него странное подростковое выражение лица и просветленный взгляд.

– Я вот думаю, – говорит Тодд, – может, адмирал позволит похоронить итальянца с воинскими почестями.

Моксон смотрит на него в крайнем изумлении:

– Этого макаронника?

– Вот именно.

– Ты сошел с ума?

– Враг он или нет, он имеет право на достойные похороны. Чтобы опустили в море, обернув национальным флагом, согласно традиции… Это был бы красивый поступок, если, конечно, нам разрешат.

– Спортивный дух, значит, – высказывается Кампелло.

Он произносит это в саркастическом тоне, но Тодд воспринимает его слова всерьез – это видно по его суровому лицу.

– Да… Я верю, что адмирал пойдет нам навстречу.

– Вне всякого сомнения, – замечает Моксон. – Адмиралы любят спорт, особенно крикет.

Тодд долго смотрит на Кампелло, словно оценивая.

– Что думаешь, Гарри?

Равнодушный полицейский отвечает уклончиво:

– Мне спортивного духа недостает.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Я предпочитаю бороться иначе.

– Похоронные почести врагу в твои обязанности не входят, – смеется Моксон.

– Это правда, никакие почести – ни военные, ни гражданские. Почестей в моей работе маловато.

– Главное – эффективность, я полагаю, – уточняет Тодд.

– Конечно. То самое слово… В моей работе элегантность отсутствует.

Тодд сосредоточенно хмурит брови.

– Ты ищешь саботажников, так ведь? – говорит он. – Арестовываешь их и выжимаешь признания.

– Ну да, что-то в этом роде. Чтобы их потом судили и повесили.

– И крепко ты закручиваешь гайки?

– Вовсе нет. – Кампелло изображает подобие простодушной улыбки. – За кого ты меня принимаешь?.. Всех удается убедить в ходе доброжелательного диалога.

Моксон смеется, но Тодд остается серьезным.

– Убедить – тоже то самое слово.

– Да.

– Мне бы в голову не пришло убеждать военнопленного.

– А есть такие, кто убеждает, старина, – замечает Моксон.

– Каждому свое… Я такого не делаю.

– Мои клиенты – не военнопленные, – уточняет Кампелло. – Рыцарские традиции я оставляю военным.

– Ты не распространяешь на арестованных Женевскую конвенцию?

Полицейский снова улыбается, на этот раз злобно:

– Я не знаю, о какой конвенции ты толкуешь. По-моему, я ее не читал.

– Твои методы…

Им так и не удается узнать мнение Тодда о методах Кампелло: в эту самую минуту за акваторией порта, у испанского берега, раздается далекий взрыв и огромная вспышка освещает небо, окрасив в красный цвет воды бухты.

– Сукины дети! – восклицает Моксон, разинув рот. – Нет, ну каковы сукины дети!


От взрыва дрожат оконные стекла в доме. Арго, которая крепко спала на коврике, поднимает уши, встает и тревожно скулит. Елена кладет книгу рядом с лампой – этой ночью опять нет электричества – и вместе с собакой выходит на крыльцо. Подальше от берега, за мысом Мала, поднимается огненный гриб, окрашивает в красный черную воду и линию берега. В сиянии, осветившем бухту, в вышине, вырисовываются очертания отеля «Принц Альфонсо».

– Тихо, Арго, тихо. Иди ко мне. Успокойся.

Елена стоит неподвижно, завороженная зрелищем. Затем подходит к калитке. Мощные оранжево-черные вспышки гигантским беспорядочным фейерверком прорезают ночь; каждая рисует в небе дугу, прежде чем рассыпаться искрами в море, и похожа на огненный занавес, который открывает, а потом скрывает силуэт судна, так что кажется, будто оно вот-вот исчезнет совсем. Будто у него воспламенилось или взорвалось горючее.

Быть может, он как раз там, снова думает Елена. В море. Быть может, он это и сделал, а теперь торопится назад, или, может, погиб, или взят в плен. Любое предположение может оказаться верным, или ни одно, или же он сейчас в безопасности, в Альхесирасе, ждет вестей от своих товарищей, выполнивших поставленную задачу. Хотя может быть и так, рассуждает она, дрожа от страха, что он лежит без движения на берегу, как в тот раз. Несмотря на всю нелепость, эта мысль завладевает Еленой, и от волнения у нее пересыхают губы, а на глазах выступают слезы. Повинуясь порыву, она толкает калитку и идет в темноту, быстро и решительно шагает к берегу.

Она убеждается, что там никого нет, и немного успокаивается. Есть только отражение зарева на воде. Елена вдруг замирает: неожиданная и тревожная мысль парализует ее, постепенно приобретая определенность. Она удивляется сама себе, испытывая нечто похожее на угрызения совести. Смутное чувство вины. Что ты делаешь, Елена, думает она. Какого дьявола творится с твоей головой и с твоим сердцем?

Ей никогда не приходилось тревожиться за мужчину – так думает она в паническом ужасе. За одиннадцать месяцев замужества она привыкла ко всему: одинокие ожидания, серое море, смутно зловещий прибой, облака, несущие плохие предчувствия; она привыкла дрожать от холода, стоя на берегу под дождем, и ждать в одиночестве часами, днями и неделями, сидя в пустом доме. Пережив горькую потерю, она полагала, что все это позади: не будет больше душераздирающих долгих отлучек, не надо больше с беспокойством смотреть на барометр или коситься на него. Больше не будет ни тоски, ни тревоги, жизнь пойдет удобная, без эмоций. Ей довольно книг и душевного покоя. Она надеялась, а возможно, даже была уверена в том, что до конца дней ее ждет безмятежная жизнь.

Однако чувство явилось снова. Будто пробралось обманом. Похоже на предательство – и от этой мысли она вздрогнула. Уже не поймешь, что именно стало предательством. Она воспринимает жизнь с практической точки зрения, и ей неведомо, можно ли вообще предавать воспоминания, ощущения, события из прошлого. Она не склонна ни к меланхолии, ни к ностальгии, ни к поклонению призракам; у нее достаточно здравого смысла, чтобы при необходимости не давать чувствам расти. Ее воспитали сотни прочитанных книг: она сражалась под стенами Трои, бороздила моря вместе с десятью тысячами греков и побывала в пещере Циклопа. Она читала о подвигах героев, о жестокости тиранов, о размышлениях философов. Она знает, что такое риск, что за все надо платить свою цену и что существуют правила, но не может избавиться от чувства, будто ее предал кто-то близкий, свой, созданный из прошлого и предчувствий, из растерянности, от которой у нее переворачивается все внутри, когда она видит горящее в море судно. Там люди, под черной водой и темным небесным сводом, усыпанным звездами, они пришли издалека разрушать и убивать других людей, которые тоже умеют разрушать и убивать и которые их ищут.

Вот это и есть предательство, думает она удивленно, стоя на берегу в ночи, освещенной красным сиянием пожарища: страстно желать, чтобы один из этих пришлых мужчин остался в живых. Хотеть увидеть его снова. Никому не под силу сделать так, чтобы это произошло, ибо дорогами случая и загадочными механизмами жизни и смерти управляют жестокие и изобретательные боги. Ей остается только неподвижно стоять на берегу и смотреть на море; эта неподвижность, на вид безмятежная, скрывает жестокую борьбу между чувством и разумом – битва недолгая, и ее исход очевиден: фотография мужа, что улыбается из туманного прошлого, больше не вызывает никаких чувств. В эту минуту, этой ночью, перед горящим в бухте судном, погибший в Масалькивире моряк, которого Елена Арбуэс некогда любила, умер окончательно и навсегда.

5

Вызовы судьбы и роковое возмездие

Мы подходим к тому повороту повествования, где факты уступают место фантазии: чистое пространство, которое, несмотря на всю его важность для того, что случилось позднее, можно заполнить лишь предположениями. Среди них попадаются весьма противоречивые.

Как я уже указывал, в истории Елены Арбуэс, Тезео Ломбардо и отряда «Большая Медведица» были моменты, которых старший матрос Дженнаро Скуарчалупо не мог прояснить за три дня наших разговоров в неаполитанской траттории; точнее говоря, он выдал мне версию, отличавшуюся от той, что поведала мне позже Елена, когда я в последний раз приехал к ней в Венецию. Не прояснили ситуацию и дневники Гарри Кампелло, хотя некоторые его записи и оказались отчасти полезными. Короче, в этой части истории мне с трудом удавалось постичь истинные или очень личные причины того, что произошло потом. Понять, что именно подвигло Елену на ее дальнейшие шаги, так сильно повлиявшие на будущие события.

Ключевым моментом, уверял меня Скуарчалупо, был второй визит Ломбардо в книжный магазин. Если верить неаполитанцу, даже в первый раз его напарник появился в Ла-Линеа по приказу командира отряда, капитан-лейтенанта Маццантини. По версии Скуарчалупо, владелица книжного магазина «Цирцея» считалась тогда проблемой, потенциальным фактором риска для безопасного проведения операций. И потому следовало прозондировать почву, чтобы понимать, насколько ей можно доверять или не доверять.

– Он мог влюбиться, – говорю я.

– Кто, Тезео?

– Ну да.

Мы сидим на солнышке, в «Водолазе», у самых дверей; на нашем столике два стакана с вином и включенный магнитофон. Морщинистое лицо старого водолаза скептически кривится.

– Предполагать можно что угодно, – отвечает он. – Но это вряд ли. Мы тогда об этом не думали. По крайней мере, в начале их отношений.

Я настаиваю на своей гипотезе:

– Но ведь и герои тоже влюбляются, разве не так?

Скуарчалупо смотрит на меня, прикрыв веки, пытаясь понять, серьезно я говорю или нет.

– Не верится, чтобы Тезео, – говорит он немного погодя, – опытный и преданный боец, который играл со смертью, сдался на милость сентиментальных глупостей… Считать, что он сблизился с этой женщиной в романтическом порыве, значит не понимать его и не понимать нас.

– Его история не похожа на других, – замечаю я. – Первоначальный толчок – это когда его выбросило на берег… Думаю, с этого история и началась.

Он недоверчиво улыбается:

– Это она вам сказала?

– Я с ней об этом еще не говорил, – признаюсь я.

– Значит, надо поговорить, поскольку я знаю только то, что касается меня.

– Вполне разумно предполагать романтический сюжет, – не сдаюсь я.

Он молчит, но потом уступает мне, хотя и сквозь зубы:

– Он, без сомнения, был ей благодарен. И я не отрицаю, что постепенно все усложнилось.

Он отпивает вина и снова умолкает, задумавшись.

– Я, – говорит он наконец, – присутствовал при нескольких разговорах Тезео и капитан-лейтенанта Маццантини на «Ольтерре»… Эта женщина беспокоила нашего командира, как и всех. Даже сам Тезео не был в ней уверен, хотя и пытался делать вид, что не придает этому значения. Это было уязвимое место в нашей безопасности, и все могло полететь к чертям.

– Значит, он просто выполнял приказы? – не отступаю я.

– И когда виделся с ней в предыдущий раз, и потом, в ту ночь, когда мы потеряли Этторе Лонго, он их, конечно, выполнял… Речь не шла о том, чтобы ее подставить, ни в коем случае. Только о том, может ли она каким-то образом нам навредить.

– А если бы она и правда представляла для вас угрозу?

Он снова улыбается и смотрит по сторонам, вдруг вернувшись к конспиративной манере прошлых времен. От этой внезапной осмотрительности он даже молодеет.

– Разное могло быть.

– Что, например? – интересуюсь я.

– Например, можно было ее нейтрализовать.

– Вы имеете в виду…

– Да нет, ясное дело, нет. Тезео бы не позволил, да мы бы и сами так не поступили. Наша война – дело жестокое, но мы всегда оставались рыцарями. – Он пожимает плечами. – По крайней мере, некоторые из нас. И поверьте мне, куда больше, чем англичане. Те играли грязно. Они всегда были такими.

– А каким был ваш товарищ Тезео?.. Рыцарем?

– Да, во всем. Венецианец старой школы: редкая смесь цельности характера, простодушия и гордости. Хороший человек, это правда. Настоящий рыцарь, говорю же… Знаете, что он сделал, когда мы наконец настигли «Найроби», за несколько минут до того, как взорвалась мина?

Я теряюсь. «Найроби» – это был крейсер на вооружении британского флота, атакованный отрядом «Большая Медведица» в порту Гибралтара. Кое-что я об этом судне знал или думал, что знаю.

– Нет, – признаюсь я. – Не очень. Не все.

Он хитро глядит на меня и подносит стакан к губам.

– Со временем я вам расскажу. В подробностях.

Он снова берет стакан, отпивает, ставит на стол. Его невестка выходит на порог с мелом в руке, чтобы написать дневное меню на грифельной доске, и они вступают в бурную дискуссию на неаполитанском диалекте, из которого я понимаю едва ли несколько слов: что-то насчет томатов, которые надо добавить в спагетти с рыбой. Невестка удаляется в дурном расположении духа, а Скуарчалупо возвращается к рассказу.

– Поскольку мы подозревали, что эта женщина может быть для нас опасна, мы придумали, как за ней следить, – продолжает он. – Через итальянского консула и наше посольство в Мадриде мы вошли в контакт с испанскими властями, которые могли либо арестовать ее, либо вывезти… Необходимости в каких-то брутальных решениях не было.

Я спрашиваю, знали ли испанские власти о том, что происходит на «Ольтерре», и он отвечает: совсем не знали.

– Мы скрывали наши дела и от них тоже, – добавляет он. – Водили их за нос до самого конца… Дурачили, как последних лохов.

– Давайте вернемся к хозяйке книжного магазина, – прошу я. – Что же все-таки произошло?

– Значит, Тезео пришел повидаться с ней первый раз, потом второй. И потом еще не раз приходил. Может, тогда у него и появились чувства, а не только долг и патриотизм. В общем, все стало как-то по-другому… Даже я это понял, хотя он не очень-то был склонен раскрывать душу.

Скуарчалупо откидывается на спинку стула, и на его лице появляется странное выражение – что-то среднее между восторгом и одобрением. Почти уважение, кажется мне.

– И потом случилось то, что случилось, – сказал он.

– Что именно?

– А то, что она по собственной инициативе совершила поступок, удививший нас всех. – Старый водолаз снова прикрыл веки с довольным видом. – И это изменило ход вещей.


– Любовь ценится с давних времен, – замечает Пепе Альхараке.

– С Беккера?[21] – интересуется Назарет Кастехон, работающая в городской библиотеке.

– Гораздо раньше.

– Лопе де Вега испробовал это на себе, не так ли? – подсказывает доктор Сокас.

– Еще со времен Овидия: «Сам Юпитер с небес улыбается клятвам влюбленных»…[22] Уже тогда все с этим было ясно.

Елена усмехается. Вечер на исходе, и закатное солнце освещает старые занавеси «Англо-испанского кафе» и изразцы на стенах. За окном устало течет жизнь на улице Реаль, а на противоположном тротуаре официанты снуют между плетеными столиками и стульями, обслуживая посетителей Торговой палаты.

– Все не так, Пепе, – возражает Елена. – Давай без твоего обычного цинизма.

Но тот, к кому она обращается, настаивает, слегка приподняв рюмку с анисовкой, смешанной с коньяком:

– Наивные старые времена, дорогая Елена. Любовь в классическом понимании – это иллюзия.

– Судишь по личному опыту?

– Просто говорю.

Доктор Сокас театрально указывает концом дымящейся сигары на левый лацкан, на уровне сердца.

– Я совершенно с вами не согласен, мой дорогой друг. Чувство и поныне остается могучей силой.

– Причем позитивной, – вставляет Назарет Кастехон.

Доктор взглядом благодарит ее за поддержку. Библиотекарша – близорукая, весьма начитанная и чрезвычайно романтическая старая дева. Она очень худая, носит очки в стальной оправе, а густые волосы сероватого оттенка острижены так коротко, что она смахивает на монашенку-расстригу.

– Это нас возвышает, одухотворяет…

Она умолкает на секунду, подыскивая слова.

– Мы принимаем за любовь разные вещи, ею не являющиеся, – возражает Альхараке. – Секс, например.

Сокас укоризненно смотрит на архивариуса и в отчаянии указывает на двух женщин:

– Ради бога, дружище. Здесь дамы все-таки.

– Уже давно никто в здравом уме так не влюбляется, – настаивает собеседник, не принимая возражений. – Похищения и всякое такое. Все это вышло из моды, как немое кино.

– Хочешь сказать, любовь – чувство несовременное? – любопытствует Елена.

– Именно.

– Какая бессмыслица, – возражает Сокас.

– Ничего не бессмыслица, – упорствует Альхараке. – В век технологии, сюрреалистической механизации и бесчеловечной массовой резни невозможно по-настоящему влюбиться.

– Что значит для тебя «по-настоящему»?

– Ну, так. Как в старину.

– Ты считаешь?

– Я уверен. Человечество утратило необходимую нравственную чистоту.

– Чтобы любить, необходима нравственная чистота? – спрашивает Назарет.

– Для того чтобы верить в искреннюю любовь – без сомнения… То, что мы сегодня называем любовью, – не более чем ярлык, который мы наклеиваем на собственное тщеславие, чтобы подороже продать некий товар сомнительного содержания.

– Изобретение капитализма, – в шутку подсказывает Елена.

– В каком-то смысле.

– Но, возможно, так было всегда.

– Наверняка. Однако раньше, по крайней мере, отдавали должное сладкому обману. Достаточно было появиться какому-нибудь поэту, и тебя уже тянуло в цветущий сад… Сегодня у всех глаза слишком широко открыты. Взрывы бомб открыли нам глаза.

– А я думаю, романтическая любовь и сейчас может быть спасительной соломинкой, – замечает Назарет. – Утешением и убежищем, необходимым как никогда в наше трудное время.

Альхараке шутя соглашается:

– Я готов принять любовь как убежище или как иллюзию. Укрытие, как принять болеутоляющее, если я тебя понял как надо… Но ты права.

– В чем?

– Слово «любовь», как мы его употребляем, означает всего лишь практический ресурс: человечество изобрело его, чтобы прикрыть сладострастие, эгоизм, борьбу за территорию и сохранение вида.

– Какая проза, – раздраженно вставляет Сокас. – Ты отрицаешь любовь, которая оставляет в человеке след?

– Да… Разве что в макияже у женщин и на воротничке рубашки у мужчин.

– Ну до чего ты любишь изображать циника, – с упреком говорит Назарет.

Архивариус довольно смеется и опустошает рюмку.

– Значит, для тебя любовь – всего лишь обман, так? – настаивает библиотекарша. – Эгоизм и притворство.

– Социальный трофей и предмет удовлетворения. Греческие эроты и римские купидоны… В общем, влечение. Комбинация химических элементов, которая производит эффект, только пока длится и не наступает пресыщение. Тогда мы думаем, что былая любовь умерла, и верим, что придет другая.

Назарет и Сокас смотрят на Елену, им обоим не по себе. Надо всеми снова витает призрак Масалькивира, но Елена невозмутима.

– Или больше никого, – мягко дополняет она.

– Значит, вы все отрицаете вечную любовь? – спрашивает Назарет.

Альхараке разводит руками – мол, для него ответ очевиден.

– Любовь как сердце, пронзенное стрелой, – это просто шутка. Изобретение романтиков. Которое давно устарело.

– Бывает, что любовь длится долго, Пепе.

– Если речь идет о чувствах и в такой ситуации, как ты говоришь, тогда нужны другие слова: дружба, привязанность, душевный покой, привычка… Но страстная любовь на всю жизнь, под звон колоколов и пение птичек, толкающая на жертвенное самоотречение, – сегодня это годится только для поэтов и писателей, которых продают в киосках на железнодорожных станциях.

– Вполне достойное место, – протестует Сокас, задетый за живое. – Станционные киоски – маленькие храмы народной культуры путешествий.

– Хотите сказать, в наше время нет места героической любви? – не отстает Назарет. – Нет места для тревожного ожидания, пьянящих объятий, тоски в разлуке?

Она говорит так, словно хочет сохранить хотя бы крупицу надежды; однако архивариус непоколебим.

– Ничего такого, – безжалостно отвечает он. – Мадам Бовари, Анна Каренина, Анита Осорес[23] – ото всех несет нафталином. Героини прошлого сегодня похожи на несчастных идиоток… Не говоря уже о юном Вертере и компании.

Назарет не выглядит побежденной. Возможно, жизнь старой девы воспитала в ней иммунитет к унынию: мечты, посыпанные пеплом, все еще живы и сохраняются благодаря одиночеству и чтению, словно засушенные лепестки среди книжных страниц.

– И в наше время есть сотни известных случаев почти героической любви, – живо возражает она. – Альфонсо Двенадцатый и Мерседес, Виктория и Альберт, принц Эдуард и Уоллис Симпсон…[24]

Альхараке насмешливо улыбается:

– Гонсалес и Биасс, Хоселито и Бельмонте, Кинтеро, Леон и Кирога[25]

– Прекрати, прошу тебя. Ты и правда невыносим.

Альхараке смотрит на Елену пристально и с вызовом:

– А ты что думаешь?

Елена не торопится с ответом. Все, что она слышит, вызывает у нее живой отклик. Она сравнивает свои ощущения – те, что были в прошлом, с теми, которые есть сейчас.

– Бывает любовь, похожая на приключение, – наконец говорит она.

– Приключение? – удивляется Альхараке. – Любопытно.

– Мы ждем развития этой мысли, – вмешивается Сокас заинтересованно. – Я полагаю, ты имеешь в виду приключение не как интрижку, да?.. Не как легкомысленный эпизод.

Она задумывается. Прежде она никогда не ставила вопрос так, и сейчас ответ медленно складывается в ее сознании. Почти что слышно, как она подгоняет друг к другу детали. В легкой растерянности она обводит собеседников взглядом. Произнести это вслух не так-то просто.

– Бывают случаи, – осторожно пытается объяснить она, – когда мы ищем человека, которого можно полюбить, а бывает, мы встречаем его, хотя совсем и не искали…

Она умолкает, пытаясь привести мысли в порядок. И обдумать то, что начинает открывать в себе. Остальные сосредоточенно ждут.

– И? – не выдерживает Назарет.

– И когда такой человек появляется, возможно, мы любим в нем себя.

Библиотекарша не скрывает разочарования:

– Ты про эгоистичную любовь, вот оно что. Какая банальность. Получается, что Пепе прав.

– Нет… Я говорю о чем-то более сильном. Более сложном. Мы влюбляемся в образ любви, который у нас в голове, проецируя на него прочитанные книги, увиденные фильмы. А также наши мечты, желания, печали и радости…

Она снова умолкает. В гаснущих лучах закатного солнца ее лицо кажется суровым. Как все запутано, думает она, вздрагивая. И так прозрачно-ясно.

– Любые вызовы судьбы, – договаривает она. – И роковое возмездие.


Ни одна машина не проехала по дороге с тех пор, как Елена вышла из города, и ничто не нарушает тишину уходящего дня. Елена шагает рядом со своим велосипедом, вдыхая солоноватый воздух, который пахнет засохшими свалявшимися водорослями, объедками пищи и грязным песком. Сумерки накрывают красноватый полумесяц бухты, в котором отражается небо. Ни зыби на море, ни ветерка: близкая вода с пятнами нефти совершенно спокойна. На фоне закатного солнца видно, как последние чайки планируют среди кораблей, стоящих на якоре, носами в разные стороны. Покрытый смолой пеликан погибает на берегу, бьет крыльями в агонии.

Перейдя через мост рядом с отелем «Принц Альфонсо», там, где дорога сворачивает от пляжа, а по бокам растут только кактусы и тростник, Елена видит то, что осталось от корабля, взорванного позапрошлой ночью: фрагмент носовой части и остов, почерневший от пожара, торчат из воды в трехстах метрах от берега. Чуть подальше, покружив неподалеку от зловещего судна, словно желая убедиться в его кончине, британский патрульный катер удаляется в сторону Пеньона, и тот становится то огненно-красным, то серым, в зависимости от того, как последние лучи света уходящего дня попадают на гребень скалы.

Елена неторопливо идет, толкая велосипед. Она смотрит на пейзаж, но продолжает думать о том, что оставила позади. Заперев дверь книжного магазина, она не пошла, как обычно, по дороге к морю, но свернула на площадь, которая теперь называлась именем Генералиссимуса Франко, и потом направилась по Гибралтарской улице – отдать книги одному заказчику, учителю вечерней школы, прикованному к постели по причине пневмонии. Немногие порядочные женщины ходят в одиночку по этой разбитой дороге, где полно ям и играют оборванные дети, и уж точно ни одна не пойдет сюда в поздний час, когда открываются кабаре и ночные бары; тогда гарнизон колонии проходит через решетку в поисках алкоголя и женщин, с тех пор как высокоморальная супруга губернатора приказала прикрыть все бордели на английской стороне. Если подумать, голод и нищета Испании, прозябавшей в бедности после Гражданской войны, упрощали эти поиски. Повернув, Елена наткнулась на группу английских солдат и матросов, одетых как крестьяне и зверски пьяных; те стали отпускать непристойности в ее адрес, поскольку, несмотря на Дюнкерк, Крит и Сингапур, все еще считали себя крутыми парнями: ничтожества, убежденные в том, что по эту сторону границы все можно купить за горсть фунтов стерлингов, будь то бутылка, женщина или жизнь. Отойдя подальше, она услышала, как немытый чистильщик сапог, сидевший на углу улицы, спокойно и лаконично оценил эту сцену, между тем пряча в карман жалкие монеты, полученные за свои услуги:

– Проклятыесукиныдети.

Дальше по дороге ей попадаются двое гвардейцев: зеленая форма, на плече ружье, треуголки обшиты холстиной, чтобы лак не отражал свет. Может, те же самые, что были на берегу. Они шагают, каждый по своему краю дороги, здороваются с Еленой и идут дальше. У входа на военную базу она останавливается у харчевни Антона Шестопала, прислоняет велосипед к крыльцу и, войдя, оказывается среди многоголосого шума и табачного дыма. Как обычно в этот час, военные из соседних казарм пьют и режутся в домино, а кое-кто из рыбаков играет в карты на разрешение забросить сети сегодня вечером. Кроме жены хозяина, других женщин здесь нет, но владелицу книжного магазина в Ла-Линеа знают, и никто не удивляется ее приходу. Она покупает четверть ковриги хлеба и литр вина, болтает с Антоном, который готовит для нее фрикадельки из тунца и складывает их в судок, потом выпивает рюмку мансанильи[26] «Санлукар» и выкуривает сигарету на крыльце; затем кладет покупки в корзину на руле, садится на велосипед и едет полкилометра до своего дома.


Прислонившись к стене здания британской таможни, расслабив узел галстука, сдвинув шляпу на затылок и сунув руки в карманы, Гарри Кампелло обозревает длинную вереницу испанских рабочих, которые возвращаются в Ла-Линеа. Закатное солнце отбрасывает тени на полосу серого асфальта: их много, тех, что приходят рано утром и возвращаются вечером, поскольку ночевать на территории колонии им запрещено. Большинство идут пешком, потому что в Испании, истощенной Гражданской войной и послевоенным временем, велосипед – роскошь, доступная немногим. Счастливые обладатели таковых передвигаются с легкостью, а кроме того, часто используют велосипед для перевозки разрешенной контрабанды – табака и разных мелочей; охранники, которые служат по другую сторону, тоже имеют с этого свою выгоду и пропускают их без особых трудностей. Испанцы ходят через площадку аэродрома. Документы у них проверяют по утрам, на входе; вечером останавливают, только если заметят что-то подозрительное или кто-то попытается пронести что-нибудь необычное. Так что гибралтарские таможенники не слишком придираются, как и капрал с двумя солдатами из четвертого батальона «Черной стражи» – одного из подразделений, охраняющих Пеньон; на солдатах шорты цвета хаки, береты из шотландки, на плече – пистолет-пулемет Томпсона.

Однако Кампелло не расслабляется. Он знает, что эти смуглолицые люди скромного вида, которые весело шутят и болтают, потому что возвращаются домой, таят в себе предательство и угрозу. Что нацистские и фашистские агенты, шпионы и саботажники переходят границу, растворившись среди всех этих людей, и потом возвращаются на другую сторону, раздобыв информацию, угрожающую безопасности колонии и роли Гибралтара в коммуникационной цепи, которая действует благодаря военным усилиям Британии и связывает Атлантику с Египтом и восточными берегами Средиземного моря через промежуточное звено на Мальте.

Иногда, если позволяет текущая работа, комиссар Гибралтарского отдела службы безопасности торчит – как, например, сейчас – на пограничном пункте утром или вечером с единственной целью: он оглядывает лица проходящих людей и следит, как они себя ведут; одни не вызывают подозрений, других он тут же забывает, а кое-кого старается запомнить. И при необходимости, не вызывая подозрений, таможенники тихонько подтвердят ему личность интересующего его лица: где тот работает, какие у него привычки. Бросать сети наугад – обычное занятие комиссара, и, если приложить терпение и мозги, это, вероятно, поможет ему составить из кусочков целостную картину или, наоборот, выбросить их вовсе. Эта часть его работы опирается главным образом на инстинкт.

Ассан Писарро, рыжий помощник комиссара, тоже подпирает стену. Пиджак перекинут через плечо, веснушчатое лицо вспотело. Ассан молча стоит рядом с начальником. Оба смотрят на одного удаляющегося испанца: человек среднего роста, в светлом помятом костюме и холщовой панаме, который в этот момент минует таможенников и переходит границу.

– Есть новости? – спрашивает Кампелло.

Ассан вынимает из кармана носовой платок и вытирает лоб.

– Никаких. На выходе из порта он купил бутылку воды «Королева Анна» в лавке Хорхе Руссо, поговорил с каким-то своим знакомым перед Почтамтом и пришел сюда. Я не заметил ничего подозрительного.

– А что за знакомый?

– Служащий Королевской страховой компании. – Ассан достает листок бумаги и сверяется с записями. – Некто Питалуга.

Кампелло напрягает память.

– А ведь я его знаю, так?.. Мы его проверяли.

– И правда, шеф. Он в списке проверенных.

– На Почтамт заходил?

– Нет.

Они умолкают, продолжая рассматривать людей. Женщины тоже есть, но мало; почти все работают поварихами, уборщицами или прислугой в колонии. Мужчины обычно устраиваются работать в порту или в торговле.

– Есть еще кое-какие сведения с верфи, – замечает Ассан.

Кампелло смотрит на ограду, за которой исчез человек в светлом костюме.

– И что там?

– Работает хорошо, исполнительный и не замечен ни в чем предосудительном.

– Так, может, он чист?

– Ну вроде так, комиссар.

– Да не зови ты меня на улице комиссаром, чтоб тебя…

– Похоже, что да, шеф. И в самом деле чист… За две недели мы его ни разу не ущучили.

Кампелло задумчиво качает головой:

– Что ж, такое бывает.

– Так что, не трогать его?

– Не совсем – никогда не знаешь, как оно обернется. Положи бумаги в синюю папку, периодически будем их просматривать… Парень с Мейн-стрит тоже казался вполне невинным, а теперь он где?.. В Мавританском замке ждет суда и виселицы.

Они всё наблюдают за проходящими мимо испанцами. Иногда в глаза бросается знакомое лицо: человек, за которым Кампелло следил или планировал последить. Он знает: англичане для этого недостаточно тонкий народ. Они упрямы и примитивны, как по части подозрений, так и по методу сбора доказательств. Они не разбираются в местной психологии, а он, кого надо, чует за милю. Со всей их развернутой системой военной и гражданской безопасности любой гибралтарец им сто очков вперед даст в деле перемещения людей туда и обратно. У самого Кампелло имеется разветвленная сеть коллаборантов среди контрабандистов по ту и эту сторону решетки, и он собирает информацию со всех себе во благо. Никто из этих высокомерных англичан на такое не способен.

– Нападение вроде того, что позавчера ночью было, готовилось заранее, – отмечает Ассан. – Те водолазы шли к конкретному объекту, точно зная, чего им надо. И хотя мертвые не говорят – как ни прислушивайся, все равно ничего не услышишь, – тот, которого мы выловили, шел во внутреннюю акваторию порта. Они знали, какие корабли там стоят, и явились за ними.

Со стороны аэродрома доносится предупреждающий вой сирены, и через мгновение слышится гул моторов. Приземляется транспортный самолет. Приземление неточное, самолет выезжает за пределы короткой взлетной полосы, более широкую полосу в испанских территориальных водах еще не достроили. Сейчас не время для соблюдения дипломатических правил.

– Там наверняка есть люди, за которыми надлежит следить, в этом нет никакого сомнения, – говорит Кампелло, когда гул моторов стихает. – И если этот тип, который только что перешел на другую сторону, не один из них, значит будет другой.

Ассан кивает и вытирает гной со здорового глаза.

– Из портовых у нас трое подозреваемых. Если на этом мы ставим крест…

– Я не говорю, что ставим крест. Просто мы его пока отложим.

– Ладно, но иначе было бы четверо: трое из красного списка и один из синего. И все у нас на мушке. Ни один из них отлить не сможет без того, чтобы мы не услыхали его струю. Если кто-то попал под подозрение, рано или поздно он попадется весь.

– Этого мало… Надо, чтоб они попадались еще до того, как успеют натворить дел.

Подчиненный снова вытирает пот со лба.

– Это правда, что они похоронили итальянского водолаза в море?

– Со всеми почестями, – подтверждает Кампелло.

– Любят эти англичане спектакли устраивать, комиссар. Я хотел сказать, шеф.

– Да уж, они такие.

– Им это и правда нравится, да?.. Самые отъявленные козлы, каких только создал Господь, а уж как важничают.

– Так они сохраняют империю, Ассан. Применяя лицемерие, разные свинства и твердую руку.

– Это правда. Если бы не сеньор Черчилль, вся их империя полетела бы к чертям. Вовремя он появился, и мы, как говорится, с пустыми руками не ушли.

Кампелло не без сарказма вспоминает похороны итальянского водолаза. Это было сегодня утром, и Тодд, у которого, несомненно, есть склонность к театральности, пригласил его и Моксона наблюдать за этим зрелищем с мола: моторка с двумя матросами в форме, Тодд в форменной фуражке и с нашивками на плечах, мертвое тело с привязанным к ногам балластом и итальянский флаг, который черт его знает где откопали. Лодка отошла от берега, и на глубине они опустили тело в воду под пронзительную барабанную дробь, потом положили на воду венок, причем Тодд стоял по стойке смирно, держа руку под козырек. Честь, оказанная врагу, и все такое. Волынки не звучали по той простой причине, что волынок не нашлось. Душещипательно до тошноты.

– Тебе нравится быть британцем, Ассан?

– Ясное дело, шеф.

– Если отбросить выпендреж, свои преимущества есть, так?

– Да, и много.

– И еще больше, если ты полицейский.

– Тут уж по максимуму… У меня бабушка с дедушкой были евреи, тряпичники из Марокко, а я здесь, перед вами. Вы вот родились на Мальте, а теперь вы здесь. Представляете, что было бы с нами, окажись мы по другую сторону решетки, там, где голод и нищета. А ведь так и было бы, если бы Франко не повел нас вперед, как меня мой дядя Хакобо, которого пустили на другую сторону в Тарифе.

Кампелло кивает, не отрывая взгляда от тех, кто переходит границу.

– Шеф, послушайте…

– Говори.

– Как вы думаете, испанцы когда-нибудь смогут вернуть себе то, что потеряли?

– Как бы они ни лезли из кожи вон, уверен, что нет.

– Но если Испания ввяжется в войну и они наводнят…

– Если не случится серьезных перемен, такая опасность нас уже миновала. Потом, когда все закончится, посмотрим, что придумают дипломаты. Насколько я знаю англичан, они не выпустят из рук то, что взяли, им всегда мало – настоящие прорвы. Так что мы можем быть спокойны.

– Но вы женаты на испанке.

– Да, на моей дорогой Фине… Она из Сан-Роке. Но она приспособленка. Еще больше британка, чем я.

– Она все так же в Ирландии, с детьми?

– Вроде да. Вчера пришло очередное письмо.

Среди тех, кто к ним приближается, комиссар узнает доктора Сокаса. Тот, как всегда, нарядный, с цветком в петлице, с безупречной бабочкой на шее и в соломенной шляпе. Он идет, задумавшись, глядя себе под ноги, обутые в начищенные до блеска ботинки. Через несколько шагов Сокас поднимает глаза и встречается взглядом с Кампелло. Тот приветствует его, слегка наклонив голову, и Сокас отвечает тем же, а затем удаляется. Ассан удивленно смотрит на своего начальника.

– Вы хорошо его знаете, шеф? – интересуется он.

На лице комиссара появляется двусмысленное выражение.

– Доктора-то?.. В общем, да. Немного.

– Он ходит туда-сюда два-три раза в неделю, – нахмурившись, говорит Ассан, провожая взглядом врача. – Странно, правда? Мы никогда им не занимались.

– Нет нужды: он работает в Колониальном госпитале, и за ним наблюдают, – беззаботно отвечает Кампелло. – Он и так под контролем… Он сидел здесь всю войну как беженец, потому что фашисты хотели его уничтожить.

– За то, что республиканец?

– За то, что масон.

– Даже так… Удивительно, что вы ни разу не приказали за ним присмотреть.

Комиссар строго глядит на помощника:

– А кто тебе сказал, что я не присматриваю сам?

Ассан в сомнении.

– Ладно, я не знаю. Вы думаете, доктор?..

Кампелло останавливает его жестом:

– Вот что, Ассан.

– Слушаю, шеф.

– Не суй свой нос туда, куда я не приказывал тебе его совать. Понятно?

Ассан робко моргает здоровым глазом.

– Ни в коем разе; только по вашему приказу.

– Вот именно, по моему приказу. Занимайся своими делами. А Самуэль Сокас – дело не твое… И не мое.


Когда Елена добирается до ограды своего дома, уже совсем стемнело. Это странно – около дома чей-то мотоцикл. Сумерки еще не совсем окутали землю, но в саду уже не видно ни зги. Она с беспокойством открывает калитку, Арго бросается ей навстречу, радостно, как всегда, но на этот раз поведение собаки необычно: она заливается лаем, но к радости примешивается тревога: Арго то подбегает к хозяйке, прыгает и лижет ей руки, то убегает и снова возвращается. Происходит что-то непонятное. Елена закрывает за собой калитку и медленно, осторожно направляется к дому. Собака наконец замирает у стены, рядом с еле различимым, незнакомым силуэтом. Едва Елена приближается, силуэт приобретает реальные очертания, и мужчина шагает ей навстречу.

– Я надеялся, вы не испугаетесь, – произносит голос с итальянским акцентом.

– Что вы здесь делаете?

– Мы же договорились, что я снова приду – забрать часы, компас и глубиномер.

– Это правда.

– Ну вот, я здесь.

У Елены отчаянно бьется сердце. Пытаясь успокоиться, она с напускным равнодушием доходит до стены, приставляет к ней велосипед и снимает с него корзинку. Тень мужчины идет за ней, держась на некотором расстоянии. Собака крутится рядом с ними, и оба слышат ее довольное ворчание.

– Я смотрю, вы подружились с Арго.

– Да, это благородная собака. Доброжелательная.

– Не со всеми.

– Со мной уж точно, сами видите. Обычно собаки хорошо ко мне относятся.

Следует короткая пауза. Обоим неловко. Елена чувствует некоторое недоверие.

– Вы действительно пришли за этим?.. Зачем вам старые часы?

Ответ заставляет себя ждать пару секунд – итальянец колеблется, а может, ей кажется.

– Нет, у меня были здесь и другие дела.

– Вот оно что.

– Я воспользовался случаем.

Елена смотрит поверх ограды на близкое море, которым вполне завладела ночь. Только далекая полоска неяркого света видна на границе со звездным небом. Затонувшее судно поглотил мрак. Она достает из кармана ключи и поднимается на четыре ступеньки к двери.

– Видимо, я должна пригласить вас войти.

Мужчина медлит с ответом, словно раздумывая.

– В этом нет необходимости, – говорит он нерешительно. – Если хотите, я могу подождать здесь.

Она искренне удивлена:

– Но почему?

– Не знаю. – Он опять колеблется. – Мы ведь в Испании, так?… Из-за вашей репутации.

– Вы сейчас о чем?

– Ну, не знаю. Мужчина в доме, поздно вечером.

Елена смеется. Или он правда совсем наивный, думает она, или хочет таким казаться. Вместо раздражения эта мысль будит в ней любопытство.

– У меня нет соседей, которые наблюдают за мной из-за занавески. Так или иначе, моя репутация – мое дело. Вам не стоит об этом беспокоиться.

Она открывает дверь, приглашает его войти и безрезультатно щелкает выключателем. Затем на ощупь разыскивает керосиновую лампу и спички, зажигает фитиль и накрывает лампу стеклянным колпаком. Неяркий свет прокрадывается в гостиную, и мужчина озирается, словно пытаясь узнать обстановку. На нем темные брюки и белая рубашка без галстука, черная куртка. Спокойные зеленые глаза медленно осматривают все вокруг: мебель, ковер, потухший камин, книги, под которыми прогибаются полки стеллажей, свадебную фотографию Елены и ее мужа в форме моряка торгового флота.

– И вы сюда меня дотащили? – спрашивает он.

– Да.

Они смотрят друг на друга в неверном свете лампы, отчего неопределенность ситуации еще сильнее: мужчина не таит растерянности, она старается скрыть недоверие. Затем она подходит к письменному столу, открывает ящик, достает часы и другие подводные приборы и кладет их на стол. Он бросает на них беглый взгляд.

– Спасибо, – произносит он почти застенчиво.

Потом берет инструменты со стола и раскладывает по карманам куртки.

– Я собиралась ужинать, – замечает Елена.

Мужчина смущенно моргает и неловко, нерешительно поводит рукой, будто вспомнил нечто важное. Лампа освещает половину его лица, другая половина в темноте.

– Конечно… Не буду вас больше беспокоить, извините. Я сейчас же ухожу.

Елена поворачивается к нему спиной и непринужденно направляется в кухню, унося корзинку с продуктами.

– Да ладно, тут хватит на двоих, – говорит она, зажигая еще одну лампу. – Вы любите фрикадельки из тунца?

– Очень, – отзывается он из комнаты.

– Составите мне компанию?

– Вы приглашаете меня поужинать?

Он появляется на пороге кухни; кажется, он удивлен. Елена кивает, зажигает плиту и ставит кастрюлю с фрикадельками разогреваться.

– Ну да.

Она поднимает глаза, смотрит на него и впервые за этот вечер видит, что он улыбается. Белая полоска на смуглой коже – как в тот день, когда он бросал камешки в море, – удивительным образом подчеркивает и его уверенность в себе, и наивность. Или ей так кажется. Никогда раньше, думает она, я не видела ни у кого такой улыбки.

– С большим удовольствием, – слышит она его слова.

– Можете снять куртку, если хотите. Здесь тепло.

– Спасибо.

Елена расстилает скатерть на кухонном столе, ставит тарелки, кладет приборы, открывает бутылку вина, и они ужинают почти в полной тишине, то поглядывая друг на друга, то, наоборот, отводя глаза. Дают электричество; Елена встает из-за стола и гасит лампы. Потом итальянец помогает ей вымыть посуду, и они возвращаются в гостиную, где закуривают по сигарете.

– Могу предложить только сладкое вино из Малаги. Вы его уже пробовали, хотя, возможно, и не помните.

Он снова улыбается:

– Большое спасибо, но в этом нет необходимости… Я почти не употребляю алкоголь.

Они молча курят. Он сидит на диване, она в кресле-качалке, между ними низкий столик. Он снова внимательно оглядывает комнату, как будто на этот раз она кажется ему другой.

– Я совсем не помню дом, – говорит он.

– Естественно. Вы были без сознания, когда я вас сюда дотащила.

Его взгляд останавливается на фотографии в рамке, которая стоит на письменном столе.

– Это ваш муж?

– Был.

– Да, конечно, извините… Мне про вас говорили. Я знаю вашу историю.

– Интересно узнать, когда и кто вам про меня говорил.

Итальянец молчит. Он смотрит на дым от сигареты и, наклонившись, аккуратно гасит ее в пепельнице.

– Вы представляете собой проблему.

– Для вас или для других?

Он выпрямляется и кладет руки на колени. Сейчас в его улыбке есть что-то виноватое.

– Для меня. Это я и хочу сказать.

– Что ж, вы даже не представляете, как я вам сочувствую. Надо же, я для вас проблема.

– Я неудачно выразился, простите меня еще раз. Это не ваша вина.

Он умолкает, в смущении разводит руками и опять кладет их на колени.

– У меня в Испании довольно деликатная миссия, – тихо произносит он наконец.

– Я догадываюсь.

– И я не сам по себе. У меня есть товарищи. И они беспокоятся.

– Я понимаю. – Голос Елены звучит жестко. – Они хотят знать, может, я сплетница и болтунья? Из тех, кто слишком много говорит.

Похоже, эти слова приводят его в крайнее возмущение.

– Ради бога, – протестует он. – Я никогда не стал бы утверждать…

– А вам не кажется, что у меня была масса возможностей рассказать кому угодно кое о чем, но до сих пор, однако, я этого не сделала? Вы и ваши товарищи хотите получить от меня письменные заверения? Хотите, чтобы я дала вам гарантии своего молчания?

– Умоляю вас, не обижайтесь.

– Вы говорите, не обижайтесь? – Она встает, резко затягивается и тушит сигарету в пепельнице. – Вы пришли предложить мне деньги?.. Или угрожать мне?

Итальянец тоже встает, он смущен.

– Умоляю вас, поймите…

– Я понимаю гораздо больше, чем вы думаете, и позвольте мне это доказать.

И дальше громко и запальчиво Елена рассказывает обо всем, что знает и предполагает: операции итальянских военных водолазов, атаки на Гибралтар с суши, а не с подводных лодок, сговор с местными тайными агентами, ее уверенность в том, что водолазы укрываются на судне, пришвартованном к молу в Альхесирасе, на «Ольтерре».

– Все это мне безразлично, – заканчивает она. – Идет война, и мне не за что благодарить англичан – скорее, наоборот. Мне все равно, даже если вы вместе с немцами потопите весь средиземноморский флот… Доходит до вас?

– Доходит, – подавленно отвечает он.

И тут, повинуясь иррациональному порыву, она шагает к нему так стремительно, что он невольно отступает.

– Однако, – продолжает она, – признаюсь, мне любопытно. Я хочу задать вам вопрос, и от вашего ответа будет зависеть, продолжим ли мы разговор или на этом закончим… Вы готовы на него ответить?

Он снова моргает, в его зеленых глазах такая робость, что это трогает ее сердце. Мне хочется его поцеловать, вдруг думает она, удивляясь себе. В щеку или в губы. Да. Прямо сейчас.

– Да, я готов, – говорит он почти торжественно.

Опять эта его наивность, думает она. Дойдя до этого предела, уже невозможно притворяться, если только он не гениальный актер. Интуиция подсказывает ей, а потом и разум подтверждает: все это время он говорил правду.

– Вы участвовали в атаке позапрошлой ночью?

Итальянец, похоже, обдумывает ответ. Он наклоняет голову, отводит взгляд, но потом снова вскидывает глаза.

– Может, и так.

– Говорят, там погиб итальянский водолаз.

Он опять выдерживает паузу.

– Такое возможно.

– Я могла подумать, что это вы, понимаете?

От этих слов он слегка вздрагивает.

– Вы так подумали?

– Я этого боялась.

На сей раз пауза затягивается. Надолго. Итальянец смотрит на Елену так, что теперь неловко ей. И вдруг он резко отступает и берет куртку.

– Спасибо за ужин и за то, что вернули мои вещи. Сожалею, что сегодня нарушил ваш покой.

– Подвергнув опасности мою репутацию?

– И это тоже.

Она качает головой, уперев руки в бока.

– Ничего вы не нарушили, и моя репутация по-прежнему в безопасности… Если уж Арго не прогнала вас со двора, я и подавно не прогоню.

Он шагает было к двери, но колеблется, будто в чем-то усомнившись, и так и стоит посреди комнаты. Если он меня сейчас поцелует, думает Елена, я не стану ему мешать. Только я ведь знаю, что он не поцелует.

– Может быть, в другое время, – говорит он, и Елена содрогается, потому что на секунду ей кажется, будто он прочитал ее мысли. – И в другом месте.

– В другой жизни? – улыбаясь, добавляет она.

Итальянец смотрит на нее долгим взглядом, полным робкого любопытства.

– Вы – необыкновенная женщина, – заключает он.

– А вы – упрямый мужчина.

Он резко поднимает голову, будто его ударили в подбородок, и она снова читает в его глазах неуверенность.

Святые небеса, думает она почти по-матерински. Надеюсь, в глубинах моря он не такой. А то его же там мигом убьют.

Он смотрит на свадебную фотографию. Потом перекидывает куртку через плечо и направляется к двери.

– Вы и дальше будете атаковать англичан? – спрашивает она.

Он останавливается в нерешительности. И снова смотрит на нее.

– Зачем вы об этом спрашиваете?

– Кое-что мне известно, кое-что я могу узнать… Вдруг вам пригодится. Или, может, вам будет интересно.

6

Комната 246

– Без сахара, так?

– Да, спасибо.

Силтель Гобович сварил кофе и поставил дымящуюся чашку на столик перед Еленой. Затем он занялся покупателем в военной форме, который что-то ищет в отделе английской литературы. Елена заполняет последнюю полку – «Полное собрание рассказов Джозефа Конрада», «Лондон, Хатчинсон и Ко.», – отправляет карточку издания в архив и пьет горячий кофе, не торопясь и наслаждаясь вкусом. Несколькими минутами позже, убедившись, что Гобович все еще занят с клиентом, Елена берет свою сумку и, будто собираясь выкурить сигарету, отправляется на террасу. Солнце еще высоко, и бухта ярко сверкает: дугообразный берег уходит вдаль до мыса Карнеро, и Альхесирас похож на белое пятнышко у подножия гор, разрезающих пейзаж на синий и серый цвета. Ветер украшает морские волны барашками, а в двадцати четырех километрах, на другом берегу залива, ясно различима Африка.

Фотоаппарат «Кодак-Турист» куплен сегодня утром за восемь фунтов двадцать пять шиллингов в фотомагазине на Мейн-стрит: объектив у него гармошкой, похожей на воздуходувные меха, а в собранном состоянии камера чуть больше книжки малого формата. Оставив пачку сигарет и зажигалку на ступенях террасы, Елена достает «кодак», убеждается, что ее не видно из окон окрестных домов, открывает объектив и, приставив камеру к глазам, щелкает затвором, прокручивает катушку и повторяет эту операцию четыре раза, фотографируя порт, противовоздушные батареи, продуктовые склады и серые массы военных кораблей, пришвартованных к молам. Потом убирает камеру, зажигает сигарету и курит, стоя неподвижно, в ожидании, когда наконец успокоится сердце, которое вот-вот выпрыгнет из груди.

Не надо было мне пить этот кофе, думает она. Кофе был ни к чему. Хотя, надо сказать, за исключением частого пульса, ее даже удивило, насколько она спокойна; гораздо спокойнее, чем она от себя ожидала. Дыхание не перехватывает, пальцы держат сигарету и не дрожат. Почти всю ночь Елена не спала, представляя себе эту минуту; однако все прошло очень быстро и просто, почти буднично, словно она заранее заучила каждое движение, каждый взгляд и учла все свои страхи. Я должна спокойно все проанализировать, делает она вывод. Надо разобраться в себе, когда буду отсюда далеко, в покое и по другую сторону решетки. Когда смогу спокойно поразмышлять о том, что делаю и что собираюсь сделать.

Когда она возвращается в магазин, хозяин с клиентом в офицерской форме обсуждают «Оксфордскую книгу испанской поэзии», которую офицер только что приобрел. Беседуют они так дружески и душевно, что сразу понятно: это постоянный клиент Гобовича.

– А-а, Елена, иди сюда… Хочу познакомить тебя с Джеком Уилсоном.

Они пожимают друг другу руки. Уилсон высокого роста, волосы цвета соломы. Глаза влажные, немного навыкате. Наверняка любитель выпить, думает Елена. На мундире у него три нашивки сержанта и знак Учебно-образовательного корпуса вооруженных сил: открытая книга с двумя винтовками крест-накрест. Лицо простое, но его английский безупречен, как у хорошо образованного человека. Совершенно очевидно, что он начитанный.

– Книжный магазин в Ла-Линеа, как же, как же, – говорит он. – Надо будет обязательно заглянуть… У вас тоже есть издания на английском?

Она рассеянно кивает. Думая только о том, как бы поскорее уйти.

– Да, есть немного.

– Замечательно.

Пытаясь вести себя естественно, Елена оставляет сумку на столе небрежно приоткрытой. Гобович вынимает трубку изо рта и по-доброму смотрит на нее.

– Уже уходишь?

– Да, я заполнила тридцать две карточки. Приду через пару дней, если смогу.

– Как я тебе благодарен, дорогая моя.

– Не за что… Даже не говори такого. Приходить сюда – радость для меня.

– Ваш магазин недалеко от границы? – спрашивает Уилсон.

– На улице Реаль. – Она смотрит на него. – Вы часто бываете в городе?

– О-о да, знаете… Бо́льшая часть моих товарищей, и я тоже, заходим иногда пропустить стаканчик. – Он подмигивает, весело улыбаясь, и это несколько коробит Елену. – Культурными такие визиты не назовешь уж точно.

Он перешел с английского на испанский, довольно правильный. Он рассеянно смотрит на сумку, потом переводит взгляд на женщину.

– Есть автор, который мне очень нравится, – добавляет он через секунду. – Валье-Инклан. Я пытался его переводить, но был вынужден оставить это дело.

Елена протягивает руку к сумке, собираясь ее закрыть, и делает над собой усилие, изображая заинтересованность.

– А что именно?

– «Да здравствует мой хозяин»[27]. По-моему, удивительная вещь.

– Это не простая проза для иностранного читателя.

– Именно поэтому она меня и привлекает. Просто невероятно, как он видоизменяет язык, какие смелые, буквально разящие наповал образы использует… На английском это звучало бы весьма необычно.

– Помнишь, я говорил тебе, что он – пламенный поклонник Джойса? – вставляет Гобович.

Елена смотрит на офицера чуть внимательнее.

– Мне нравится Джойс, – говорит она.

– Он переведен на испанский?

– Пока нет, насколько я знаю.

Уилсон удивляется:

– Вы читали его на английском?

– Да.

– Она прекрасно на нем говорит, – подтверждает Гобович.

– Я преданный поклонник «На помине Финнеганов», – улыбается Уилсон. – И нахожу, что «Улисс» производит бо́льшее впечатление, если читать его здесь, на Гибралтаре… По-моему, Джойс замечательно прочувствовал эти места, хотя никогда здесь не был.

– Однако образ Молли Блум не слишком удачный, – высказывается Елена. – Она никак не могла так хорошо говорить на гэльском.

– Это интересно. – Уилсон замирает. – Почему вы так думаете?

– То, что ее отец офицер, я считаю ошибкой Джойса, незнанием среды. Я не верю, что такой человек мог дослужиться до майора; и вряд ли он женился бы на испанке – уж скорее на коренной уроженке Гибралтара.

– О-о, это великолепно… Продолжайте, прошу вас.

– В любом случае, гораздо убедительнее звучало бы, если бы у Молли был не чистейший дублинский выговор, а андалузский акцент.

Уилсон удивленно поднимает брови:

– Простите?

– Некоторая шепелявость.

– Слушайте, это потрясающе. Вы мне позволите это использовать?

– Пожалуйста, пользуйтесь. Вы писатель?

– Иногда пытаюсь им быть, – отвечает он шутливо. – В настоящий момент я солдат Его Величества Георга Шестого.

Елена указывает на его галуны:

– Учебно-образовательный корпус, как я вижу.

Уилсон смотрит на нашивки, будто видит их в первый раз.

– О-о, это название само себе противоречит… Образованных солдат не бывает.

– Джек пишет стихи, и у него хорошо получается, – уточняет Гобович между двумя затяжками. – Он сотрудничает с альманахом «Поэтри Лондон».

– От случая к случаю, – Уилсон стучит пальцами по обложке только что купленной книги. – А какова в вашем магазине ситуация с испанской поэзией?

– Разумеется, ее много, и она весьма разнообразна.

– Замечательно. Обязательно надо будет зайти посмотреть… Антонио Мачадо? Луис Сернуда?

– Конечно.

– Гарсия Лорка?

– Тоже.

– Я думал, он запрещен – он ведь республиканец.

На лице Елены появляется подобие грустной улыбки.

– Его реабилитировала собственная смерть.

– Понимаю. Вы, испанцы, уж очень…

Он умолкает в нерешительности и хмурит брови, подыскивая нужное слово.

– Парадоксальные? – подсказывает Елена.

Англичанин оживляется:

– Именно так.

Елена твердой рукой берет сумку, застегивает ее и вешает на руку.

– Вы даже не представляете себе, до чего мы можем дойти в нашей парадоксальности.


Летом 1982 года я опубликовал серию из трех статей об отряде «Большая Медведица» под названием «Троянский конь на Гибралтаре». А позднее – пространный репортаж в аргентинском журнале «Люди». Той же зимой я поехал в Венецию по семейным делам; я сложил вырезки в папку и привез их в книжный магазин на улице Корфу. Там, сидя около прошлогодней бутановой печки, я ждал, когда Елена Арбуэс их прочтет, а ее лабрадорша, расположившись на ковре, не сводила с меня преданных черных глаз.

– Написано очень хорошо, – сказала Елена, закончив чтение. – Все именно так и происходило, и я благодарна вам за то, что вы нигде не упомянули мое имя. Но есть одна серьезная ошибка… Женщина, которую вы имеете в виду, – не я.

Я растерялся. В репортаже я говорил о женщине, которая жила в доме на испанском побережье, около городка Ла-Линеа, и сотрудничала с Десятой флотилией. Она вышла замуж за итальянца, уточнял я, но дальше этого не пошел. Для меня было очевидно, что речь могла идти только о Елене Арбуэс. Она слушала мои объяснения внимательно и терпеливо, и при этом улыбка не сходила с ее лица. А затем покачала головой:

– Вы перепутали меня с испанкой Кончитой Перис-дель-Корраль, женой итальянского разведчика Антонио Рамоньино… Они жили, как и я, вблизи от берега; но чуть подальше, в доме, который назывался Вилья-Кармела.

– Вот так раз. А я думал, это ваш дом.

– Нет, вовсе нет. Этот дом служил чем-то вроде оперативного штаба, и оттуда наблюдали за бухтой. Там разрабатывались операции, которые потом осуществляли с «Ольтерры», и там же скрывались водолазы, которые после атак на Гибралтар вынуждены были плыть до испанского берега.

Она умолкла и задумалась. Посмотрела на фотографии на стене: на ту, где она с мужем, и на ту, где два водолаза стоят рядом с майале на палубе подводной лодки. Мне уже было известно, что та лодка называлась «Шире».

– Я тогда этого не знала, – добавила она через минуту, – но именно в Вилья-Кармелу я звонила в ту ночь, когда притащила Тезео с берега к себе… Антонио Рамоньино и капитан-лейтенант Маццантини за ним и пришли.

– Но вы же познакомились с Кончитой Перис?

– Нет, мы никогда не виделись. Они все держали в большом секрете и с нами предпочитали не общаться.

– Я сожалею о своей ошибке, – сказал я.

Она снова улыбнулась, что-то вспомнив:

– Не беспокойтесь, все наоборот. Мне нравится, поскольку это лишь доказывает, что все держалось в строжайшей тайне. Что Тезео и его товарищи защищали меня, насколько это было возможно… В каком-то смысле защищают по сей день, несмотря на то, что их уже нет в живых.

Она взглянула на стенные часы с маятником, которые показывали половину первого. Потом протянула мне папку с вырезками.

– Сохраните их, – попросила она.

– Спасибо.

Собака встала с коврика, и хозяйка поднялась вслед за ней.

– В это время мы с Гаммой всегда гуляем… Она очень добрая, но у нее есть свои потребности.

Несколько секунд я колебался.

– Могу я пригласить вас пообедать?

Она посмотрела на меня с любопытством. Потом погасила печку и нерешительно повела плечами. И показала на папку, лежавшую на столе:

– Вы ведь уже опубликовали ваши репортажи.

– Одно другому не мешает. Тут речь о личном. Вопросы, на которые нет ответов.

Она улыбнулась в третий раз. Несколько загадочно. Она сняла с вешалки поношенный темно-синий жакет и меховую шапку.

– Весь мир наполнен вопросами без ответов.

Она наклонилась прицепить поводок к ошейнику Гаммы, радостно вилявшей хвостом. Я заметил, что, несмотря на пигментные пятна и слегка искривленные артрозом пальцы, Елена Арбуэс сохранила изящество движений, которое пощадили даже годы. Ее легко было представить молодой и смелой.

– Почему вы на это пошли? – рискнул я.

Она замерла; собака терлась о ее ноги.

– Вы о чем? – сухо спросила Елена.

Я притворился, что не заметил такой интонации. В любом случае у меня, возможно, другого шанса не будет, подумал я. И я ничего не теряю, попытавшись.

– Подвергать себя такой опасности, – ответил я. – Работать на них.

Казалось, она задумалась, а может, просто искала способ повежливей выпроводить меня из дома.

– Думаю, ваша концепция ошибочна, – сказала она наконец. – Я никогда не работала на них.

– Но Тезео Ломбардо…

– Тезео был моим мужем. Я была в него влюблена, но это другая история. Остальное касается только меня.

Это прозвучало резко, почти грубо и дальнейших обсуждений явно не предполагало. Елена стояла у самых дверей, как бы предлагая мне удалиться. Я обернул шарф вокруг шеи, застегнул пальто и вышел на улицу. Она тоже вышла и закрыла дверь на ключ.

– Тут есть одна небольшая траттория, где я обычно обедаю, – вдруг сказала она. – Недалеко, на молу Дзаттере.

– Позвольте проводить вас.

– Пожалуйста.

Мы шли, почти не разговаривая, под лучами солнца, отражавшегося в каналах и едва согревавшего старые камни. Она то и дело натягивала поводок, придерживая Гамму, и прикрывала глаза от солнечного света, а я тайком наблюдал за ней. Морщинки избороздили ее лицо вокруг век и линии рта, но я представлял себе, что их нет, пытаясь увидеть, какой она была несколько десятилетий назад. Мне хотелось как можно ближе подойти к образу женщины двадцати семи лет, которая нашла на берегу мужчину, лежавшего без сознания, и случилось это в разгар войны, а закончилось тем, что она стала его женой. И последовала за ним в Венецию, за новой жизнью, взяв себе новое имя.

– У вас были дети? – вдруг спросил я. До той минуты мне не приходило в голову поинтересоваться.

– Да, сын… Он импресарио и работает в Милане.

– А внуки у вас есть?

– Двое.

У пристани она показала на старинный навес из потемневших досок, а на другой стороне канала, вдоль которого мы шли, другой такой же, но из грубой черепицы. Перед нами было две гондолы: одна пришвартована к деревянному столбу, другая вытащена из воды на деревянный настил поверх песчаного откоса.

– Сначала это все принадлежало деду, потом отцу Тезео. Он здесь и вырос.

– И до сих пор это собственность семьи?

– Муж продал ее в шестидесятых, когда его отец умер.

Траттория называлась «Алле Дзаттере» – маленькое заведение, где подавали пасту и пиццу, четыре столика внутри, два снаружи и кухня, вся на виду; позднее эта траттория закрылась на несколько лет, а потом открылась снова, но уже в другом месте и в другом стиле. Мы сидели у самого входа, на солнышке, привязав собачий поводок к ножке стула. Заказали спагетти с боттаргой[28] и вино из Пьемонта. Обедали, глядя на большие корабли, которые проходили по каналу.

– Почему вы на это пошли? – решился повторить я.

– Если вы думаете, что это было самопожертвование юной влюбленной, можете выкинуть это из головы.

– Вообще-то у меня нет конкретной идеи.

– Тем лучше… Не сомневаюсь, есть много женщин, способных и на такое, и на гораздо большее. В том числе бросаться ради любви в невероятные и даже героические приключения. Но это не мой случай.

Она посмотрела в направлении острова Джудекка, отделенного от нас широким каналом. Провела ладонью по лбу, словно пытаясь оживить воспоминания или найти слова, чтобы их выразить.

– Все куда прозаичнее, – сказала она. – Проще, чем вы себе представляете. И длилось всего несколько дней.

Вот тогда Елена Арбуэс и рассказала мне, что произошло в Масалькивире: безжалостная бомбардировка порта англичанами после франко-германского перемирия в 1940 году, потопленные французские корабли, попавшее под бомбы торговое судно и восемь человек с «Монтеарагона», которые пополнили список из 1297 погибших испанцев и 351 раненого француза.

Она рассказывала спокойно, монотонно, без всякого пафоса. Она давно с этим примирилась. Я слушал ее, оцепенев.

– Вы это сделали из мести? – спросил я, когда она умолкла.

Она немного поразмыслила.

– Не думаю, что это подходящее слово, – ответила она.

Прозвучало искренне. Она наклонилась погладить собаку.

– Вначале, возможно, да. В какой-то момент я так думала… Но сейчас, со временем, я понимаю, что нет. На самом деле я никому не собиралась мстить.

Она приподняла руки, словно показывая, сколько весит все то, что нас окружает. Весь мир и вся жизнь.

– Равновесие, понимаете?.. Способ выровнять чаши весов.

Она подержала ладони над столом, будто эти самые чаши, потом опустила – медленно и, показалось мне, устало.

– Я не могла пройти через это и сидеть сложа руки, – продолжала она после паузы. – И это их высокомерие…

Она умолкла, видимо, решив не продолжать.

– Британское? – уточнил я.

От солнечного света ее зрачки сузились и застыли крошечными черными камешками. И неожиданно это сияние показалось мне молодым и опасным.

– Вам не выпало видеть, как военные корабли ходят по бухте, как по двору собственного дома… Как солдаты, пьяные до животного состояния, переходят на нашу сторону границы в поисках свежей плоти – вдов с детьми, которым нечего есть, и жен тех, кого Франко бросил в тюрьму. Последствием Гражданской войны был голод, и они им пользовались. Совращали и покупали всех и вся.

Она остановилась, засомневавшись:

– Не знаю, понимаете ли вы.

– Более или менее.

Она смотрела на меня, словно прикидывая, достоин ли я дослушать ее исповедь.

– Вы читали «Илиаду»?

Я смущенно кивнул, не понимая, к чему она клонит.

– Я хотела увидеть, как они истекают кровью, хоть немного, – продолжила она. – Хотела внести свою лепту. Уйти от пассивной роли женщины, ожидающей у очага, пока мужчины сводят счеты с Историей… Мне не хотелось наблюдать ни с далеких равнин, ни с высоких стен Трои: я тоже хотела поджигать черные корабли, выброшенные на берег.

Она снова погладила Гамму:

– Очаг у меня был тогда относительный. Дом, собака, книжный магазин.

Она вдруг рассмеялась и сразу помолодела на несколько лет.

– Мне особо нечего было терять.

И она надолго замолчала, продолжая улыбаться, глядя на трансатлантический лайнер, что медленно шел по каналу.

– Знамена для меня никогда ничего не значили, – добавила она наконец. – Однако по странному стечению обстоятельств человек, которого я нашла на берегу, появился в нужный момент… И это правда, я была в него влюблена. Но прежде я обратила его в свое знамя.


У входа в отель колышутся от восточного ветра пальмы и бугевиллеи, Елена проходит мимо них и улыбается портье; тот стоит в мундире перед портиком и в ответ на ее улыбку прикладывает руку к козырьку фуражки. В отеле «Королева Кристина» организован коктейль – день и час встречи выбраны не случайно; вестибюль и гостиная бурлят людьми: добропорядочное общество Альхесираса, консулы, морские агенты, всевозможные гости. Они говорят на разных языках, сеньоры одеты в элегантные наряды, попадаются мужчины в военной форме, и Елена невольно спрашивает себя, сколько сотрудников секретных служб, испанских и иностранных, среди этих благородных господ, сколько шпионов и информаторов. Чтобы пройти, не привлекая внимания, она одета соответственно: платье из набивного шелка приглушенных тонов, туфли на каблуке – не слишком высоком, учитывая ее рост, – волосы струятся легкой волной. Макияж почти незаметен: неяркая губная помада и светлые тени на веках. Елена ничем не отличается от других женщин: одни болтают с бокалом шампанского в руке, другие сидят на диванах, обитых атласом цвета мальвы, и слушают, как под застекленной аркой, выходящей в сад, небольшой оркестр исполняет одно болеро за другим.

Перекинув через руку плащ, стараясь выглядеть как можно естественнее, Елена пересекает гостиную и, открыв сумочку, делает вид, что ищет ключ от своего номера, затем проходит мимо лифтов к лестнице, без колебаний поднимается на второй этаж и оказывается в коридоре, устланном ковром. Только там она наконец останавливается на минуту, чтобы успокоить бьющееся сердце. Потом делает несколько глубоких вдохов и идет дальше, до номера 246.

В просторной комнате двое мужчин. Один – Тезео Ломбардо, он открывает Елене дверь. Другой, сидя на кровати, говорит по телефону, но, увидев Елену, вешает трубку и встает. Это высокий блондин с приятными чертами лица. В соответствии с атмосферой, царящей внизу, оба в пиджаках и галстуках.

– Для меня честь познакомиться с вами, – говорит высокий блондин.

Елена не отвечает. Они стоят и смотрят друг на друга. Ни пожатия рук, ни улыбок. В номере пахнет сигаретным дымом – в пепельнице четыре окурка, – а через застекленные двери, что выходят на террасу, виднеются бухта и далекие очертания Пеньона.

– Спасибо, что вы пришли.

Это тоже произносит блондин, и его слова звучат торжественно.

У него хороший испанский язык. Ему слегка неловко, и даже Ломбардо, похоже, не слишком уверен в себе.

– И кто мы такие? – спокойно спрашивает Елена.

На лице блондина появляется одобрительное выражение. В голубых глазах блестят искорки признания. У него внешность артиста кино, думает Елена. Он похож на одного итальянца, Амедео Надзари, который, в свою очередь, немного напоминает Эррола Флинна.

– Можете звать меня Ортега, – говорит он. – Вполне подходящее имя, если не возражаете.

– У меня нет причин для возражений, – отвечает она.

– Вы согласны, если мы будем называть вас Марией?.. Это для вашей безопасности.

– Мне это не важно.

– Замечательно.

Ортега указывает на Ломбардо и впервые чуть улыбается:

– А его, поскольку вы знакомы, мы не будем называть никак.

Он вынимает из кармана пачку сигарет, вытряхивает одну и предлагает Елене. Она отказывается, покачав головой. Итальянец показывает на бутылку портвейна на низком столике между двумя металлическими стульями с кожаными сиденьями, но Елена снова качает головой.

– Не хотите присесть, Мария?

– Спасибо.

Она садится на краешек стула, кладет рядом плащ и ставит сумочку на колени. Мужчины продолжают стоять. Ортега смотрит на Ломбардо, как бы передавая ему слово.

– Это мой командир, – поясняет тот.

Елена кивает:

– Я догадалась.

– И ему интересно, почему вы решили нам помогать. И до какой степени.

– Это интересно только ему?

– Мне тоже… И еще одному нашему товарищу.

– Моя мотивация – только мое дело.

Ортега мягко вмешивается:

– Мы знаем, что ваш муж…

– Не валите все в одну кучу, – сухо перебивает она. – Если вы еще раз упомянете о нем, я выйду за дверь и забуду о вас навсегда.

– Мы, как вы понимаете, наводили справки. Это необходимо.

– Понимаю. Но результаты меня не интересуют.

– И все же…

– Вы читали «Трех мушкетеров», Ортега?

Собеседник удивляется. Смотрит на Ломбардо, потом переводит взгляд на Елену:

– Ну да… конечно. При чем здесь это?

– Когда в начале романа здоровяка Портоса спрашивают, почему он решил драться с д’Артаньяном, он отвечает коротко: «Я дерусь просто потому, что дерусь»[29].

С минуту она молчит, дав им время осмыслить сказанное, затем поудобнее устраивается на стуле.

– Моя мотивация – только мое дело, – повторяет она. – Я тоже дерусь просто потому, что дерусь. Вас должны интересовать только результаты.

Засунув руку в карман пиджака, Ортега озадаченно изучает ее.

– Что вы знаете о нас, Мария?

Она рассказывает, ничего не пытаясь утаить: Гибралтар, итальянские водолазы, атаки на подводные лодки. Нефтяной танкер, пришвартованный к внешнему молу Альхесираса и обустроенный не то под арсенал, не то под военную базу. Главный старшина Тезео Ломбардо, без сознания лежащий на берегу неподалеку от ее дома.

– Вы один из тех, кто приехал за ним той ночью, – заключает она.

Ортега удивлен:

– Вы меня узнали?

Она открывает сумочку и достает фотопленку.

– Здесь пять снимков Гибралтарского порта. На них вы увидите корабли и оборудование… Не уверена, что снимки хорошего качества, поскольку у меня нет средств для проявки, а отдавать их в мастерскую было бы неблагоразумно. Так что вручаю их вам.

Она протягивает пленку итальянцу. Тот смотрит на круглую коробочку, кладет ее в карман.

– Неожиданно, – наконец говорит он. – Когда вы с нами связались, мы не ожидали, что вы зайдете так далеко.

– Я не знаю, насколько далеко зашла. Я же говорю, я не уверена, пригодятся вам эти снимки или нет.

– Вы сильно рисковали, когда их делали. Думаю, вы знаете…

– Да, знаю.

– Англичане, вообще-то, ни с кем не церемонятся. Даже если речь идет о женщине – для них это ничего не меняет. В подобном деле, как и во многих других, они безжалостны.

– Мне прекрасно известно, какие они.

Наступает долгая тишина. Мужчины обмениваются взглядами, а Елена достает пачку сигарет, собираясь закурить. Не успевает она щелкнуть зажигалкой, Ортега наклоняется и с привычной для него вежливостью подносит ей свою.

– При случае сможете сделать еще несколько фотографий?

– Да, – отвечает Елена без колебаний.

Итальянец ощупывает карман пиджака и задумчиво хмурит брови.

– Пожалуй, мы дадим вам другой фотоаппарат, он меньше и удобнее. Чтобы его легче было спрятать.

Елена улыбается:

– Шпионскую камеру?

– Можно и так сказать.

Она вспоминает, с каким напряжением ей дался на этот раз переход границы: пленка прячется в дыру на подкладке сумки, потом дыра зашивается, ощущение пустоты в желудке и отчаянные усилия, чтобы держаться как можно естественней. Вереница людей, ожидающих своей очереди, взгляды таможенников и английских солдат. Пятнадцать минут агонии. Она выбрала момент, когда людей было побольше – выходили испанские рабочие, – и все получилось хорошо. Она взяла себя в руки, спокойно прошла мимо поста гвардейцев у решетки и зашагала к площади, но когда почувствовала себя в безопасности, ноги у нее стали дрожать. Она направилась прямо в бар «Семь дверей». Там, не обращая внимания на косые взгляды мужчин за стойкой, она попросила рюмку коньяку и опрокинула ее залпом.

– Не нужна мне ваша камера, – отвечает она наконец. – Если англичане ее найдут, у них не останется никаких сомнений… Предпочитаю «кодак», которым я сделала эти снимки. Ничего нет подозрительного в том, чтобы иметь фотоаппарат, тем более если я потом выну пленку и вставлю другую с обычными снимками.

– По-моему, разумно, – соглашается Ортега.

Затем в немногих словах он описывает настоящий момент этой войны, ставшей такой трудной для Италии на Средиземном море. Близкой победы ждать не приходится, но атаки на Гибралтар могут ослабить давление союзников. И потому получен приказ усилить оперативные действия в бухте Альхесирас, сосредоточившись на больших военных кораблях Британии.

– Нас интересует любая информация об авианосцах, линкорах и крейсерах… Вы готовы нам помочь?

– Я готова.

– У нас нет времени обучить вас как следует.

– Думаю, я сумею разобраться.

– Что еще вам необходимо? Что мы можем сделать для вас?

– Сейчас мне ничего в голову не приходит. Разве что обеспечение надежного контакта.

– Мы не хотим подвергать вас опасности… У вас есть какие-нибудь соображения? Кому вы доверяете?

В этот момент Елена впервые глядит прямо в глаза Тезео Ломбардо сквозь клубы сигаретного дыма. До этого она избегала на него смотреть.

– Я доверяю ему.

Ортега кивает.

– Вот что любопытно, – улыбается он. – То же самое сказал мне он, когда я задал ему этот вопрос: «Я доверяю ей».

Зеленые, цвета травы, глаза Ломбардо пристально смотрят на Елену. Серьезный взгляд, почти невинный, думает она; этот взгляд не говорит о том, что итальянец доволен разговором, – скорее наоборот. Кажется, он озабочен, будто спрашивает себя, правильно ли они поступают, втягивая в эту авантюру Елену. Вот так впутывая ее в свои дела.

– Есть еще один деликатный вопрос, – говорит Ортега. – И прошу меня заранее извинить за него. У вас наверняка будут расходы… вам понадобятся деньги.

– Вы говорите о том, чтобы мне платить?

От ее тона итальянец колеблется.

– Вот что… Конечно, с нашей стороны…

Она гасит сигарету в пепельнице.

– Мне ничего не надо, забудьте. Если англичане меня повесят, пусть это будет не за деньги.

Ортега стоит неподвижно и молчит, словно не зная, что сказать.

– Вы очень храбрая женщина, – произносит он наконец.

Потом, чуть поколебавшись, он поворачивается к своему товарищу, прощается с Еленой и выходит из номера, оставив их одних: она сидит на стуле, Ломбардо стоит перед ней. Они смотрят друг на друга.

– Вас никто не принуждает, – тихо говорит итальянец.

– Хотите сказать, я могу пойти на попятную?

– Конечно… И я думаю, вы должны именно так и поступить.

Она показывает на дверь, за которой скрылся Ортега.

– Я думала, вы с ним согласны.

– Не во всем.

– Удивительно, что вы это говорите.

– То, что вам предлагают, может быть очень опасно.

– Один раз я уже это сделала.

– Чем дальше, тем опаснее будет, Мария.

Она недовольно кривит губы.

– Не называйте меня Марией. Только не вы.

– Я думал, что…

– Неправильно думали.

Елена снова смотрит на дверь:

– Как его зовут?

– Он же сказал: Ортега.

– Оставьте вы эти глупости. Детские игры с потайными шифрами.

Он поднимает руку, пытаясь объясниться.

– Идет война, – говорит он. – Вы собираетесь из-за нас рисковать жизнью, и это уже не игра… Вы сделаете это ради Италии и ради Испании.

Она смеется, берет сумочку и встает.

– Не вмешивайте сюда Испанию. И Италию тоже.

Ломбардо отступает на шаг, давая ей пройти. Он смущенно моргает, пытаясь осмыслить то, что услышал.

– На самом деле не ради этого, – продолжает Елена, – хотя я постараюсь думать, что так оно и есть. Суть в другом. Вы и ваши товарищи знаете мое настоящее имя. Вот и я хочу знать настоящее имя человека, который только что ушел.

– Это не положено, – твердо говорит он. – Вы ставите меня в неловкое положение.

Она идет к застекленной двери, открывает ее и выходит на крытую террасу. За кронами пальм виден синий полукруг бухты на фоне огромной темной скалы.

– Ваш командир сказал, вы всё знаете обо мне. Ведь он ваш командир, так?

Ломбардо выходит на террасу вслед за ней; там они стоят рядом.

– Да, – отвечает он.

– Я должна доверять всем членам группы, и это вполне разумно, требовать от каждого каких-то доказательств честности. Особенно от вас.

– Почему от меня?

– Потому что с вас все и началось.

Он опирается руками о балюстраду, глядя на море. Через некоторое время сокрушенно качает головой:

– Я не могу…

В ее тоне снова появляется резкость:

– Да ладно, главный старшина Тезео Ломбардо… Если англичане меня схватят, вы думаете, не все равно будет, знаю я что-нибудь или нет?

Он снова часто моргает. При дневном свете глаза у него совсем зеленые.

– Вы всегда так холодны?

– Только когда, как вы сами выразились, я рискую жизнью.

– А кажется, риск для вас – дело привычное.

– Я обнаружила, что заиметь подобную привычку не так уж сложно.

Она смотрит на его неподвижный профиль: черные, коротко остриженные волосы, прямой нос, крепкая скула с темным пятном отрастающей бороды. Великолепный пример мужчины с мужским лицом и мужским телом, думает она. Солнце и Средиземное море трудились над ним веками – и вот результат. Чего тут только не было за это время: шторма, сражения, ловля рыбы, кораблекрушения, корабли, выброшенные на песок под звездным небом, корабли, подожженные и сгоревшие прямо на рейде. Он похож на бронзовую или мраморную скульптуру, какими полны музеи.

– Почему вы говорите, что все началось с меня? – слышит Елена.

Она поворачивается к нему в раздражении. Так бы и ударила, думает она. Совсем тупой.

– Ради бога, – отвечает она, будто это совершенно очевидно. – Вы лежали на берегу без сознания. С этого и началось.

Ломбардо продолжает внимательно рассматривать пейзаж. Или делает вид.

– Его зовут Маццантини. – говорит он наконец. – Капитан-лейтенант Маццантини.

Он произносит это имя словно через силу, как будто вынужден пойти против собственной совести.

– Он тоже выходит по ночам в бухту?

– Тоже… он настоящий мужчина.

Они стоят лицом к лицу и не отрываясь смотрят друг на друга.

– Почему вы мне это сказали? – нарушает она молчание.

– Вы просили у меня доказательство доверия.

– И почему вы мне его предоставили? Ведь вы солдат. Вы не должны так легко отказываться от своего долга.

Он немного колеблется.

– Если англичане…

У него вдруг перехватывает дыхание, и он умолкает. Пристально смотрит на нее. Под расстегнутым пиджаком и галстуком белая рубашка обрисовывает его крепкий торс пловца. Елена стоит совсем близко и чувствует, как от него веет теплом и покоем, точно от ребенка. Она чувствует, как горячая волна поднимается к сердцу. Уже больше двух лет ее не обнимал мужчина.

– Если арестуют, мне будет лучше, если я смогу что-то рассказать, так?

Ломбардо не отвечает. Он смотрит на нее, как и раньше, пристально и вполне невинно. Я бы сейчас поцеловала его, думает она, если бы не надо было соблюдать приличия. Я бы взяла его лицо в ладони и поцеловала в губы, оцарапавшись о жесткую щетину на подбородке. Вдыхая запах его кожи и его прошлого.

– Не знаю, как насчет вашего капитан-лейтенанта, а вот вы действительно настоящий мужчина.

Он улыбается. Эту белую полоску на его лице Елена уже почти любит.

– В прошлый раз вы сказали, что я упрямый.

Она кивает:

– Вижу, вы с этим согласны.

– Я также помню, как сказал вам, что в другом месте, в другое время…

– В другой жизни?

– Именно так.

– Вы не договорили. Только начали.

– Да.

– И что бы произошло в другой жизни?

– Я… Ладно. Я хочу сказать, что вы…

Сегодня уже ничего не произойдет, понимает она. Возможно, так и надо; решающие слова тут – может быть или никогда. И, не думая о том, что делает, повинуясь необъяснимому порыву, она поднимает руку и кладет ее мужчине на грудь. Только это: приложить руку и услышать биение его сердца. И она слышит. Она чувствует ритмичные удары сквозь ткань рубашки. Должно быть, вот так стучит его сердце и под покровом моря и ночи, когда он рискует собой, думает она. Когда он в бою.

– У нас только одна жизнь, – говорит она.

Он смотрит на нее, замерев от удивления, неподвижный, как те самые статуи, на которые он похож. Его рот едва приоткрывается, будто он не может произнести ни звука, потому что слова, которые нужно сказать, окончательно перепутались. Через секунду, унося на кончиках пальцев тепло мужчины и биение его сердца, Елена убирает руку, берет сумочку и плащ и выходит из номера 246.


В это самое время в семи с лишним километрах от них, на противоположном берегу бухты, Гарри Кампелло пересекает сад отеля «Гибралтарская скала». Несколько солдат Королевских инженерных войск в рабочих комбинезонах сооружают нечто похожее на сцену, и еще несколько человек расставляют складные стулья. Аромат цветов смешивается с запахом свежей древесины. Слышатся удары молотка.

– Вот так сюрприз, парень! – восклицает Уилл Моксон, при виде Кампелло прервав разговор с каким-то военным. – И ты здесь.

– Захотелось на людей посмотреть.

Капитан-лейтенант отпивает пиво из бутылки.

– Повышенные меры безопасности?

Кампелло искоса глядит на собеседника Моксона: это долговязый мужчина с нашивками сержанта сухопутных войск. Странно видеть здесь человека такого чина: «Скала» принимает только командный и офицерский составы.

– Вроде того, – отвечает Кампелло сдержанно.

– А меня освободили от моих обычных обязанностей на сорок восемь часов. – Моксон неохотно обводит сад рукой. – Чтобы я занимался всем этим.

– Это хорошо или плохо?

– Зависит от того, как пойдет. Под предлогом, что я актер, генерал Макфарлан лично увидел во мне человека, способного организовать постановку последнего диалога Отелло и Дездемоны: «Так надо, о моя душа, так надо…»[30] И так далее. Хочет выжать все возможное из визита Гилгуда и Ли.

– Джон Гилгуд и Вивьен Ли? – с удивлением переспрашивает полицейский.

Моксон допивает пиво и бросает бутылку в урну.

– Они самые. Участники фронтовых бригад прилетают завтра утром прямым рейсом из Касабланки вместе с исполнителем шуточных песенок и двумя-тремя красивыми девушками, которые поют, одетые в форму женских вспомогательных отрядов.

– Это хорошая новость. Не уверен, правда, что история о ревности подходит для гарнизона, где мужчины служат вдалеке от своих жен.

– По-моему, в этом-то все и дело, – весело соглашается Моксон. – Генерал думает, что они захотят побыстрее выиграть войну и вернуться домой.

– И увеличить статистику преступлений на почве страсти, как в восемнадцатом году.

– Перед нами полицейский – противник веселья… В любом случае никому не рассказывай, это секрет. Если что-то просочится раньше времени, поднимется большой шум, и генерал повесит меня собственными руками.

Кампелло внимательно изучает другого военного. В то время или во все времена ему необходимо, прежде чем заговорить с человеком, узнать, что это за человек.

– А кто твой друг?

– О, прошу прощения… Знакомься: Джон Бёрджесс Уилсон.

– Очень приятно.

– Можешь называть его Джек, он отличный парень. Познакомились в Университете Манчестера… Он там сочинял такие интересные песенки, от которых у девчонок промокали трусики.

– Только у дурнушек, – спокойно поправляет его мужчина. – Красотки покупали трусики от «Бёрберри» и старались их не намочить.

– Какая прелесть, – смеется Моксон. – Надо взять на заметку.

Кампелло с Уилсоном пожимают друг другу руки. У того влажные глаза, а руки тонкие и бледные, несколько женственные. Моксон указывает на него пальцем, имитируя пистолет:

– И пусть тебя не обманывают три его нашивки… Джек служит в Учебно-образовательном корпусе, пишет стихи, довольно востребованный поэт. Фанатик Джойса.

– Кого?

– Джойса, Джеймс Джойс. Автор «Улисса», ну, ты же знаешь.

– А-а.

– Это он втянул меня в авантюру с Шекспиром.

– А-а.

Моксон критически смотрит на плотников, потом бросает взгляд на часы.

– Время пить джин, как говорят наши в Индии. Бармен в этом отеле – славный малый. Есть мелочи, до которых милитаризация еще не добралась… Ты с нами, Гарри?

Кампелло кивает:

– Время пить джин – мое настоящее имя.

– Тогда за дело.

Они входят в бар, устраиваются на табуретах за стойкой, и Моксон заказывает три коктейля с джином «Старый Том». В баре несколько офицеров, пианист в мундире полкового оркестра первого батальона Хартфордширского полка наяривает «Не будь жесток к овощам» – и ни одной женщины. Сквозь витрину Кампелло видит бухту и береговую часть Альхесираса, освещенную лучами солнца, которое с каждой минутой багровеет. За проливом сквозь легкую серо-голубую дымку угадывается Африка.

– Мне нравится это место, – замечает Моксон. – Одно из немногих под этой каменной глыбой, где не несет чесноком. – Он поворачивается к Уилсону и подмигивает: – Знаешь шутку о том, кто такой гибралтарец?

– Нет.

– Это араб, который говорит по-испански, а думает по-английски… Ха-ха.

Собеседник едва улыбается и окунает губы в выпивку.

– Очень мило, – говорит Кампелло.

– Ничего личного, старый мой дружище. Ты ж меня знаешь. К тебе не относится.

– Весьма великодушно с твоей стороны.

Они выпивают, слушая музыку.

– Как идет работа, Гарри? – интересуется Моксон.

Кампелло уклончиво пожимает плечами:

– На сюжет на мысу Европа мне дали пару дней, направив по ложному следу: подозрительный испанец, который частенько наведывался к еврею-фармацевту на улице Гавернор… В конце концов оказалось, что у него гонорея, но он стеснялся лечиться в Ла-Линеа.

Моксону сюжет нравится, он смеется:

– Нельзя все время выигрывать.

– Это уж точно.

Теперь пианист играет «Ты – наслаждение моего сердца». Моксон подзывает бармена:

– Еще три «Старого Тома», парень. И рома чуть побольше.

Он показывает на Кампелло и снова подмигивает Уилсону:

– Гарри ловит шпионов и саботажников, представляешь… Это его работа.

– А Уилл – большой болтун, – парирует полицейский. – Это не его работа, но ему это нравится.

– Хоть я и сижу в сухом доке актером в военной форме, я люблю светское общество, старина. Оно требует разговоров, а Джек заслуживает доверия.

– Твоего доверия, ты хочешь сказать.

– Я это и имею в виду. Я знал его еще до войны. А сейчас ты видишь перед собой настоящего героя.

– О да, – подтверждает другой не без сарказма.

– Он занимается тем, что обучает коренное население в Оперативной группе порта – а они не люди, а самый распоследний мусор, какой только есть, – талдычит им и про Британскую империю, и про наших союзников, американских и советских, и про демократию, и про все такое прочее… Он их окультуривает – или пытается.

– Тогда я не завидую, поскольку прекрасно знаком с этими отбросами, – высказывается Кампелло. – Крадут в порту все, что плохо лежит, и потом перепродают на черном рынке. Они грубые и агрессивные.

– И неграмотные, – добавляет Уилсон.

– И это тоже.

– Они не способны прочитать даже надписи к комиксам про Джейн в «Дейли миррор»[31]… Их загоняют в армию, как скот, под воинскую дисциплину, а платят всего ничего.

– Профсоюзы считают, что их невозможно приучить ни к какому делу.

– Чистая правда.

– У Джека есть потрясающий трюк, чтоб они заткнулись, когда в классе базар, – замечает Моксон.

– Что происходит всегда, – подтверждает Джек.

– Ну давай, расскажи.

– Тут нет никакого секрета… Военный приказ «молчать!» на них не действует, но если крикнуть «Господа!», они замирают. Тогда я вытаскиваю одного из этих придурков, кто ближе сидит, и что-то шепчу ему на ухо. Все умолкают, потому что пытаются расслышать, о чем же я ему толкую, – и тут они мои.

– Вот это ловко, – хвалит полицейский.

Бармен ставит на стойку еще три джина. Моксон пробует и одобрительно встряхивает головой. Уилсон с любопытством смотрит на Кампелло:

– Вам когда-нибудь говорили, что вы похожи на одного американского актера, на Джеймса Кэгни?

– Много раз.

– И сколько вы поймали?.. Шпионов, как выражается Уилл.

– Меньше, чем хотелось бы.

Моксон смеется:

– В своем деле он куда более жесток, чем Кэгни. Уже повесил пару сукиных сынов.

– Серьезно?

Кампелло пьет коктейль и молчит. Уилсон не отстает:

– А что чаще всего ищут вражеские агенты?

Полицейский неохотно отвечает: они собирают информацию о складах оружия, топлива и продуктов питания, спрятанных в туннелях, об аэродроме, о противовоздушных батареях на вершине Пеньона. И, конечно, о том, что делается в порту.

– Все, что касается порта, интересует их больше всего, – заключает он.

– Надо же.

– Да.

Уилсон на секунду задумывается.

– Я знаю место, откуда порт просматривается как на ладони, – говорит он наконец. – Верфи, пакгаузы, корабли… Видно все.

– Наверняка Гарри оно известно, – замечает Моксон. – От него ничто не ускользнет.

Профессиональный инстинкт заставляет Кампелло насторожиться.

– Это какое место?

– Книжный магазин на Лайн-Уолл-роуд, на втором этаже… Там терраса с прекрасным видом.

С минуту полицейский раздумывает.

– Магазин Силтеля Гобовича?

– Он самый.

– Магазин я знаю, а вот террасу не помню.

– Она великолепна. Я как раз был там пару дней назад. И еще встретил одну необыкновенную девушку… Владелица книжной лавки по другую сторону решетки.

– Красивая? – интересуется Моксон.

– Недурна по нынешним временам.

– Испанка?

– Надо думать.

– И что у нее с Гобовичем? – спрашивает Кампелло.

– Работала у него в испанскую Гражданскую войну и теперь иногда его навещает.

– Замужняя? – спрашивает Моксон.

– Вдова моряка торгового флота.

– А-а, вот оно что.

– Гобович говорил, ее мужа убили в Масалькивире.

Инстинкт у ветерана полиции срабатывает, как у лошади, которая, потеряв наездника, безошибочно приходит в стойло. Кампелло отпивает из бокала и ставит его на картонное блюдечко с очертаниями отеля и названием, как раз на влажный кружок, где бокал до этого стоял.

– И кто его убил?

– Кто же еще-то?.. Мы, британцы.

7

Поезда доктора Сокаса

Низкие желтые тучи приносят из Африки ненастье в юго-восточную часть бухты. Возможно, принесут и дожди. Вдалеке волны сначала высоко вскидывают белые гребни, а затем обрушиваются на южный мол Альхесираса. Ветер нещадно треплет тент бара-ресторана «Делисьяс», что рядом с отелем «Марина Виктория».

– Ничего не попишешь, – замечает Дженнаро Скуарчалупо, – нынешней ночью никто не выйдет.

– Завтра тоже, – соглашается Тезео Ломбардо. – После ненастья на море будет сильное волнение.

– Не везет.

– Да уж.

Два итальянца сидят на террасе и смотрят на мол Ла-Галера. Непогода нарушила все планы. Даже паром, который соединяет город с Танжером, не решается выйти в море: приходится отложить рейс, и раздосадованные пассажиры покидают пристань, чтобы вернуться в свои дома, отели и пансионы. Кучера и таксисты бросаются к ним, радуясь неожиданной выручке и предлагая свой транспорт.

Ломбардо допивает вермут и откидывается на спинку стула.

– Торопиться некуда, – произносит он.

– Это уж точно. Совсем некуда. – Скуарчалупо озирается, желая убедиться, что поблизости никого нет. – А может, это и к лучшему, а?.. Конвой, который сейчас формируется, на некоторое время откладывается – выбор будет больше, и успеем наметить цель.

– Может, и так.

Скуарчалупо мечтательно улыбается:

– Жизнь бы отдал за авианосец, братишка.

– А мы и так ее отдаем.

Ломбардо произносит это спокойно, без всякого выражения. От его слов Скуарчалупо вздрагивает. Ему не нравится, что венецианец так безразлично говорит о том, о чем говорить нельзя. Лицо Скуарчалупо серьезно, он искоса смотрит на товарища, прикасается к медальону, который носит на шее, и, отпугивая злую судьбу, взмахивает рукой, будто что-то отталкивает.

– Чур меня… Не произноси такого перед неаполитанцем, прошу тебя. Не доставай меня.

Ломбардо рассеянно улыбается:

– Меня вполне бы устроил и линкор, Дженна. Или даже крейсер.

Скуарчалупо знает эту улыбку, она дорогого стоит. Он видел ее десятки раз на мокром лице своего товарища, когда тот снимал маску дыхательного аппарата после тяжелых тренировок в Бокка-ди-Серкьо и в Специи: ночное ориентирование, подводное плавание с препятствиями, действия со взрывчаткой – все то, что до конца выдерживал только каждый пятый. Тезео Ломбардо никогда не улыбался через силу, всегда был спокоен и неутомим, и даже в самые трудные моменты улыбка озаряла светом его черты, искаженные тяжелой работой под огромным давлением воды. Словно улыбается дельфин: такая улыбка означает, что вы связаны узами, такими же крепкими, как родственные, а может, и того крепче. И в самом деле, заключает неаполитанец, Тезео Ломбардо, капитан-лейтенант Маццантини и остальные товарищи из отряда «Большая Медведица» и есть моя настоящая семья. Единственная, которая сейчас у меня есть, братья в жизни и в смерти. Думая об этом, он бросает взгляд на двери отеля.

– Капитан-лейтенант надеется на крупную рыбину. – Он смотрит на часы. – И, как я погляжу, он здорово опаздывает.

Товарищ предлагает ему сигарету, и Скуарчалупо с удовольствием ее принимает. Американские «Лаки», светлый табак с другой стороны решетки, как здесь говорят. Несмотря на нехватку всего и на пайки, табак продается в каждом баре и не облагается налогом. Прямо как в Неаполе в довоенные времена, с тоской вздыхает Скуарчалупо. Вот бы сейчас, вместо того чтобы сидеть в порту Альхесираса, оказаться где-нибудь в «Галерее Умберто I» с такой же сигаретой в зубах и с кружкой пива «Перони» в руках, глазеть, как делают покупки красивые, элегантные женщины с черными, как смертный грех, глазами, источающие аромат туалетной воды «Кольпеволе».

– Сейчас выйдет, – говорит Ломбардо. – Успокойся.

Они курят и ждут. Каждый чувствует вес легкой выкидной навахи[32] в кармане – огнестрельное оружие запрещено из соображений безопасности. Они тут прикрывают капитан-лейтенанта, у которого в номере отеля сеанс связи с командованием военно-морской разведки. Контакт осуществляется с помощью радиопередатчика, который сотрудник консульства периодически устанавливает в разных местах города, меняя локацию, чтобы не запеленговали. Передатчик на «Ольтерре» сохраняют для экстренных случаев, стараясь, чтобы его не обнаружили. Речь идет не только о вражеском шпионаже: радиолокационные системы Испании, которые следят за тем, что делается по ту сторону решетки, могут и предать, если их хорошенько подмазать. И та и другая сторона запросто отваливает деньги, и город кишит шпиками, которые стригут выручку со всех подряд: везде полно двойных, а то и тройных агентов. По вопросам подкупа никто не доверяет никому.

– А вот и капитан-лейтенант, – говорит Ломбардо.

Скуарчалупо оборачивается и видит Маццантини, который выходит из отеля и приближается с беззаботным видом, засунув руки в карманы: высокий, ладный, светловолосый, точно архангел, переодетый обычным горожанином.

– Все в порядке, – произносит он, подсаживаясь за столик.

Он произносит это беззаботным тоном и с живостью оглядывает территорию порта.

– Намечена дичь? – спрашивает Ломбардо.

Офицер кивает:

– Намечена… Конвой подтвержден.

Водолазы улыбаются, предвкушая добычу. Аппетит у них как у молодых волков. Скуарчалупо насвистывает популярную песенку «Час кампари».

– И когда же, мой капитан?

– Через три-четыре дня, как погода наладится.

– Здорово.

– Да, это точно. Есть корабли, которые стоят у Кадиса, и есть те, что вышли из Лиссабона.

– Большая охота?

– Относительно, но в любом случае не малая: большое военно-транспортное судно «Лукония», – капитан-лейтенант понижает голос, – и еще нефтяные танкеры и купцы. Два крейсера, как меня заверили… Все должны подойти к Гибралтару в ближайшие дни.

– Еще есть время, – прикидывает Скуарчалупо.

– Полно.

– Надо полагать, прибудут и новые запчасти.

Маццантини машет рукой в сторону отеля:

– Только что меня заверили: новые уже идут из Уэльвы.

– И аккумуляторы на шестьдесят вольт?

– И это тоже. Говорят, их как раз вчера разгрузили.

– Ну надо же… Мы обеспечены с ног до головы. Не хватает только доставки «Спортивной газеты».

Маццантини кивает. Человек он молодой, уверенный в себе, воспитанный и порядочный. Умеет командовать тихим голосом и никогда ни от кого не потребует то, чего не может сделать сам. Его семья принадлежит к высшему классу общества с незапамятных времен: Скуарчалупо помнит, как герцог Аймоне д’Аоста, когда приезжал на базу в Бокка-ди-Серкьо, беседовал с Маццантини и справлялся о его родителях с большой сердечностью. Маццантини владеют старинным титулом лигурийских аристократов, сохранившимся до сих пор. Род истинных патриотов. Его отец умер в Изонцо во время Великой войны, а прадедушка – в Кустодзе, сражаясь против австрияков.

– Если все придет вовремя, у нас будут три боевых майале; устроим англичанам еще ту ночку.

– Хорошо бы.

Двое мужчин, разговаривая, приближаются и садятся за соседний столик. Похоже, случайность, но как знать. Через минуту Ломбардо подзывает официанта и оплачивает счет. Трое итальянцев встают и направляются к молу. Ветер там гораздо сильнее.

– Нам нужна точная информация, – тихо произносит капитан-лейтенант. – Необходимо тщательно следить за всем, что происходит и в бухте, и в порту. За внешними границами порта смотрят наши люди из Вилья-Кармела, и помогают рыбаки – им платит и их контролирует наше консульство. Что же касается акватории…

– Там тоже есть наши люди, – вставляет Ломбардо.

Он говорит так быстро и с таким воодушевлением, что Маццантини внимательно смотрит на него.

– Да, но я говорю об акватории порта, понимаешь меня? О подводных противолодочных сетях. Фото, которые принесла твоя подруга Мария…

– Она не моя подруга.

– Фото очень хорошие, – продолжает офицер, не поведя и бровью. – С ее пункта наблюдения прекрасно видны стоянки кораблей.

– Может, слишком преждевременно поручать ей такие задания, – размышляет Ломбардо. – У нее нет никакого опыта.

Маццантини пожимает плечами. Они минуют сторожевую будку пограничников и шагают вдоль морского вокзала. Юго-восточный ветер нагоняет волну, и она выплескивается на мол между судами, пришвартованными к кнехтам. Товарные вагоны неподвижно стоят на путях. Десятки невозмутимых чаек планируют над желто-красными трубами компании «Трасмедитерранеа», флаги полощутся на сильном ветру.

– На ее снимках, – замечает Маццантини, – у каждого военного корабля свое постоянное место швартовки… Если она сделает подтверждающие снимки, когда сформируется конвой на Гибралтар, это придаст нам дополнительной уверенности.

– Королевский флот всегда держат под защитой, – замечает Скуарчалупо.

– Я о том и говорю. Если у нас будет точное расположение, после сеток каждый сможет направиться прямо к своему объекту… Достаточно компаса. Даже не надо будет высовываться из воды, чтобы оглядеться.

– Атаковать конкретную цель, – подводит итог Скуарчалупо.

– Да.

– Мне нравится, что не надо высовывать голову из воды посреди вражеского порта.

Маццантини испытующе глядит на Ломбардо:

– Ты же попросишь ее, да?.. Чтоб она сделала фото за сутки до атаки.

Венецианец смотрит ему в глаза с досадой:

– Почему вы говорите об этом мне, капитан-лейтенант?

– Потому что кто-то должен.

– Но это может быть опасно для нее.

– Она сама предложила и сама захотела, чтобы ты был с ней на связи.

Скуарчалупо наблюдает за ними: его товарищ стоит и молчит, а офицер строго смотрит на него.

– Это война, Тезео.

Ломбардо по-прежнему молчит, упрямо разглядывая порт и бухту.

Маццантини настаивает:

– Речь идет о том, чтобы нанести врагу как можно больший урон. И она сама это выбрала.

– Все равно, ее доводы меня не убедили, – отвечает наконец Ломбардо.

– Если захочешь понять женщину, сломаешь себе мозги, – резюмирует Скуарчалупо. – Так что даже не пытайся.

– Доводы сейчас не имеют значения, – произносит офицер. – Важны только результаты. Мы отправим на дно вражеские корабли, и Мария нам поможет.

– Если ее обнаружат…

Маццантини щелкает языком. Если англичане ее обнаружат, если мы утонем в море, если нас убьют в порту, говорит он бесстрастно. Говорю тебе, это война, главный старшина Ломбардо. А ты никак не хочешь это понять.

– Разница в том, – добавляет Маццантини, – что тебе, Дженнаро и мне положено участвовать в этой войне… Даже если мы потерпим поражение, когда выйдем ночью в бухту, мы все-таки уже уберегли нашу бедную родину от многих несчастий. Мы сражаемся не потому, что мы фашисты, а потому, что это наш долг.

– Я фашист, – возражает Скуарчалупо. – И этим горжусь.

– Мы сражаемся, потому что мы итальянцы, понял?.. Чтобы отомстить за мыс Матапан, за Геную, Тобрук, Мальту… Чтобы стереть с высокомерных физиономий англичан эту их снисходительную улыбочку превосходства.

Они дошли до конца мола и остановились у портового крана. Подальше, в море, между ними и мысом Гибралтар вытянулся южный мол, к которому пришвартована «Ольтерра», обращенная носом ко входу в порт.

– Мы сами выбрали эту борьбу, – договаривает Маццантини. – И эта женщина встала на нашу сторону… Она готова к последствиям, как и все мы.

Ломбардо молчит. Он смотрит за «Ольтерру», на далекий силуэт Пеньона, окутанный туманом. Скуарчалупо кладет руку на плечо товарища.

– Капитан-лейтенант прав, брат, – говорит он. – Она крутая, как мужик.

Маццантини энергично кивает, тоже глядя на мыс Гибралтар.

– И не говори, Дженна. Даже круче многих мужиков, которых я знаю.


– Вот так сюрприз. Проходи, пожалуйста. Иди скорей сюда.

Отец крепко обнимает Елену, но она едва отвечает. Мануэль Арбуэс никогда не был щедр на объятия, но, возможно, возраст и разлука с дочерью что-то в нем поменяли. Изменили некоторые его позиции.

– Сколько же ты не приезжала? Год?

– Больше.

– Боже ты мой! Время-то как летит.

Она снимает плащ и проходит по коридору, заставленному стеллажами с книгами. Пахнет затхлостью, теплом от грелки для ног под столом и старой бумагой. В окно маленького кабинета проникает угасающий свет, освещая книги, пишущую машинку в окружении тетрадей и папок, гравюры на стенах с изображением классических сцен: суд Париса, Приам, умоляющий Ахилла о сострадании, Эней, покидающий Трою. «Una salus victis nullam sperare salutem»[33].

– Что ты делаешь в Малаге?

– Ничего особенного. Я здесь по работе. И решила тебя навестить.

Правда только последнее. Ей хватило времени поразмыслить, пока она три часа ехала на автобусе из Сан-Роке, и, хотя на коленях лежала книга, Елена в нее почти не заглядывала. Она смотрела в окно на изгибы извилистой дороги, что вилась между горами и морем, на разрушенные сторожевые вышки, усеявшие обломками высокие прибрежные скалы, на белые домики Эстепоны и Марбельи за эвкалиптами по обочинам. Хватило времени обдумать, почему она решила съездить к отцу именно сейчас. И для чего именно сейчас возвращается в пещеру Циклопа. В брюхо деревянного коня, погубившего Трою.

– А мне и угостить-то тебя нечем. Разве что москатель.

– Не беспокойся.

– Сварить кофе?.. У меня есть нечто почти похожее на настоящий кофе – по крайней мере, его можно пить.

– Это не важно. Я ничего не хочу.

Отцу неловко, даже больше, чем ей. Его смущает их застарелое взаимное молчание. Ни бурная дискуссия, ни глубокий кризис ни разу не нарушили этот долгий мертвый сезон. В последнем разговоре Елена была жестока с отцом; холодное прощание и затем пустота расстояния, редкие весточки. Равнодушие. Она поселилась в Пуэнте-Майорга, чтобы никогда не возвращаться домой, а он продолжал корпеть над своими книгами и записями, старый профессор без учеников: жалкие частные уроки, переводы греческих и римских классиков, никому не известных, не нужных и не публикуемых.

Ты должен был бороться, сказала она, когда в последний раз стояла на пороге перед тем, как уйти. Или хотя бы остаться и бросить вызов судьбе, как это сделали другие. Ты должен был сражаться и умереть, вместо того чтобы три года укрываться на Гибралтаре и вернуться, поджав хвост, благоговея перед теми, кто даровал тебе жизнь и свободу среди кладбищ, где упокоились те, кто лучше тебя. Тебя приговорили к жалкому, бесцветному существованию. Все это она сказала отцу в последний день перед уходом. Когда я была ребенком, ты, отец, занимался со мной и одновременно из-за моего плеча выправлял перевод второго тома «Энеиды». Долой родственные связи, долой оружие, долой богов. У последнего края единственное спасение побежденных – не думать о спасении.

Отец стоит и смотрит на нее в нерешительности. Елена знает: он все помнит не хуже нее. Каждый жест и каждое слово. Бывает, долгое молчание лишь укрепляет память.

– Садись, прошу тебя.

Они садятся друг напротив друга. Он очень постарел, замечает она. Совсем дряхлый и неухоженный. Вельветовые брюки, тапочки, старая фланелевая рубашка только усугубляют это впечатление. На щеках, не бритых уже, наверное, пару дней, виднеется седая щетина. Мне хотелось бы почувствовать сострадание, думает она.

– Как ты живешь, дочка?

Дочка. Слово озадачивает ее. Он никогда раньше так ее не называл. Всегда только Елена, Еленита. А сейчас уже не решается. Слово «дочка» он хранил для незнакомки.

– У меня все хорошо. В книжном магазине дела идут.

– Я рад.

– Спасибо.

Он разглядывает ее внимательно, но все еще удивленно.

– Это странно.

– Что тебе кажется странным?

– Что ты здесь. И хочешь меня видеть.

– Почему это странно?

– Даже не знаю. Когда мы виделись последний раз… То есть когда ты ушла, я хотел сказать.

– Ты думал, я никогда больше не приду?

– Да, пожалуй.

– Я и сама так думала.

На книжном стеллаже стоят две фотографии в рамках. На одной мать Елены держит ее на руках; улыбка у матери грустная, как предчувствие. На другой – Елена в день своей свадьбы: в атласном белом платье, под руку со статным офицером торгового флота. Такая же фотография есть у нее дома в Пуэнте-Майорга.

Отец перехватывает ее взгляд.

– Это был хороший человек, – замечает он. – И мне нравился. Жаль, что так вышло. Ты и сама знаешь.

Она слушает, поджав губы. Отец упирает руки в колени и слегка подается вперед, пытаясь найти слова, которые заполнят молчание.

– Ты все так же одна?

– Да.

На его лице появляется подобие улыбки, но быстро исчезает.

– Не пойму. Ты еще молода. В твоем возрасте ты бы должна…

Ее взгляд заставляет его умолкнуть.

– У тебя все в порядке? – спрашивает она в свою очередь.

– Деньги, которые ты мне высылаешь, очень помогают. Частные уроки и переиздания старых переводов не так уж часты, но что-то все-таки бывает… В «Аустрале» переиздали мой «Анабасис».

– Я знаю. Он есть у меня в магазине.

– Сколько-нибудь мне заплатят, я думаю. Я подал заявление.

И снова долгое, неловкое молчание.

– Над чем работаешь сейчас? – спрашивает Елена.

– Антология древнегреческой лирики. Отдельные фрагменты, среди них редкие.

– Может, опубликуют.

– Как знать… Так ты по-прежнему одна, – повторяет он. – Или нет?..

Елена встает, и отец поднимается вслед за ней.

– У меня дела. Я только на минуту – повидать тебя.

– Для чего ты приезжала?

Она подходит к стеллажам и смотрит на полки с книгами. На одной стоят все вместе старые учебники ее студенческой поры: греческая грамматика, антология древнеримской литературы. Медленно протянув руку, не без колебаний, готовая в любой момент изменить свое намерение и еще не успев его осмыслить, она берет свою «Одиссею» с пометками карандашом и вспоминает, листая страницы. Гекзаметры хранят помеченные ее рукой цезуры и диерезы[34].

– Я кое-что собираюсь сделать, – говорит она. – Вернее, должна сделать.

– Я могу тебе чем-то помочь?

– Отчасти ты уже помог. Ты научил меня любить героев.

Она возвращает книгу на место и смотрит прямо в глаза озадаченному отцу.

– Если бы не ты, я бы, наверное, никогда их так не зауважала, – добавляет она.

– Вряд ли я…

– О-о, это так и есть. Может, ты и сам одно время им был, пока в нашей Трое не начался пожар. Ты нашептывал мне греческие и латинские склонения, одновременно пытаясь расшифровать Гомера и Вергилия: «Поведай, о муза, о муже достоинств бессчетных, что странствует долгое время…»

– Про слово «достоинство» я помню. В переводе ты предпочитала его. – Он улыбается в надежде позабавить дочь. – Я больше склонялся к слову «способность», помнишь?.. «…О муже способностей разных».

– Твой перевод мне всегда казался несколько вялым. Даже посредственным. Получалось, вместо того чтобы стать мудрым и опасным, Улисс превращался в обычного проныру, в какого-то сутягу, почти труса.

Отец с грустью подтверждает:

– Да, ты тогда так и говорила.

– Так я думаю и сейчас.

Несколько секунд она раздумывает, предчувствуя жесткий вывод, который вертится на языке.

– В конечном счете, – добавляет она, – никто не может прыгнуть выше головы… Даже если переводит Гомера.

Слова действуют на отца как обвинительное заключение. Он отводит взгляд, рассматривает полки с книгами, отступив на пару шагов. Наконец растерянно смотрит на дочь:

– Ты сказала, ты собираешься что-то сделать.

– Да.

– Ты как-то странно говоришь. Я так и не понял, что привело тебя сегодня сюда.

– Хотела утвердиться в своем восприятии героя.

– Хотела… что?

Он хмурит лоб, пытаясь понять. Ему вдруг кажется, что он понял. Он показывает на свадебную фотографию:

– Твой бедняга муж…

Елена едва удерживается, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

– Я не о нем.

Она берет плащ, надевает. Отец пытается ей помочь, но она останавливает его, покачав головой. Он отступает на шаг, глядя на нее.

– В то лето я не успел вернуться за твоей матерью, – говорит он. – Все произошло очень быстро. Я нашел только тебя и увез на Гибралтар.

– Ты просто взял меня с собой и уехал как можно быстрее.

– Меня искали, чтобы убить, как многих других. Я был достаточно известен в Малаге. Я не мог ее ждать.

– И она осталась, без мужа и без дочери.

– Я рассчитывал, что приеду за ней. Ты же знаешь. Я занялся этим, как только смог… Когда у меня появились средства.

– Но было уже поздно. За твое бегство она заплатила тюрьмой, где с ней покончил брюшной тиф.

– Я помню об этом каждый день.

– Я тоже.

Она идет по коридору первая и говорит не оборачиваясь:

– Как ты переведешь «vadimus immixti danais haud numine nostro»?

Шаги отца отдаются тихим шарканьем домашних тапочек. Внезапно шарканье прекращается.

– «Энеида»?

– Ну конечно.

– «Мы продвигаемся вперед среди греков, хранимые чужими богами».

Елена открывает дверь на улицу и оборачивается, держась за дверную ручку.

– Я дерусь просто потому, что дерусь?

Она видит, что отец смущен. Почти испуган.

– Не понимаю.

– Не важно. – Она качает головой. – Думаю, об этом и речь.


По Лайн-Уолл-роуд едет конвой. Впереди джип с британской военной полицией в красных фуражках. Остановившись у серых каменных стен Королевского бастиона, Гарри Кампелло видит грузовики, наполненные ящиками и покрытые брезентом, которые направляются к порту. Когда последняя машина удаляется, полицейский переходит на другую сторону улицы и идет до угла Бомб-Хаус-лейн. Там, стоя около кабины телефона-автомата, он разглядывает высокие здания, окна и балконы. Затем, дойдя до массивных дверей книжного магазина Силтеля Гобовича, который, как выясняется, открыт, поднимается на второй этаж. В магазине еще два клиента, так что после обмена приветствиями хозяин больше не обращает на Кампелло внимания. Тот рассматривает книги, листает трактат о грибковых и кожных заболеваниях, после чего как бы невзначай оказывается на террасе. С нее и правда все видно прекрасно, как на ладони: порт и бухта под небесами, набрякшими дождем, а на море сильный ветер гонит белые барашки.

Когда он возвращается внутрь, клиентов уже нет. Кампелло подходит к самому большому столу, читает названия книг и делает вид, что внимательно листает одну из них. Наконец выбирает роман Денниса Уитли и показывает хозяину:

– Сколько стоит «Евнух из Стамбула»?

– Пять шиллингов и шесть пенсов.

– Название многообещающее… Я беру.

Он откладывает книгу в сторону и продолжает смотреть на стол.

– Какая удача, что книжный магазин не закрылся, – говорит он через минуту.

Хозяин кивает, не вынимая трубки изо рта и выпуская облака табачного дыма.

– Губернатор Мейсон-Макфарлан считает, что книги – предметы первой необходимости для населения, – отмечает он.

– Конечно, – подтверждает Кампелло.

– Культура помогает выигрывать войны.

– Я говорю то же самое.

Он продолжает делать вид, что рассматривает названия. Хозяин указывает чубуком трубки в угол:

– У нас там отдел старых и старинных книг, очень интересный. Может, и туда заглянете.

Полицейский виновато улыбается:

– Я не такой уж страстный читатель. Моя жена – вот кто любит читать.

– Понимаю, – с готовностью соглашается хозяин. – Это часто бывает, и не только в наше время. Она осталась на Гибралтаре?

– Нет, она в Белфасте. Но я шлю ей посылки время от времени.

Хозяин указывает на отложенную книгу:

– Если это для нее, рекомендую вам последний роман Маргарет Моррисон.

– По-моему, он у нее есть… А что еще посоветуете?

– Вот эта вещь Флоренс Риддель продается хорошо.

Кампелло читает название на обложке: «Королевская свадьба». «Увлекательная история о революции, убийстве и любви прекрасной принцессы Тани», читает он на обложке. Наверняка что-то тошнотворное, заключает он. Однако изображает интерес.

– Говорите, хорошо продается?

– Уже почти ни одной не осталось. Очень романтическая история. Может, мы бы с вами такое не предпочли, но дамы от нее без ума.

– Тогда я ее тоже возьму.

Полицейский откладывает книгу к первой.

– Я однажды приходил сюда с женой, еще до войны, – вспоминает он как бы случайно. – Возможно, вы нас помните.

Хозяин задумывается, вынув трубку изо рта.

– Да, возможно. Ваше лицо мне кажется знакомым.

Кампелло снова улыбается:

– Мы на Гибралтаре почти все знакомы между собой… А у вас еще тогда девушка работала. Испанка.

Он произносит это как можно небрежнее. И доволен, когда хозяин подтверждает:

– Да, Елена.

– Имени я не помню, я с ней так и не познакомился… Она до сих пор у вас?

– Она вернулась в Испанию. У нее книжная лавка в Ла-Линеа.

– Надо же. Да что вы говорите?..

– На улице Реаль. У нее все идет хорошо, мне кажется. Она знает, как вести дела.

Они направляются к кассе.

– И эта девушка сюда заходит?

– Как раз на днях была, приходила мне помочь. Моя жена болеет.

– Сочувствую. Ее не эвакуировали?

– Не советовали по соображениям здоровья.

– Что-то серьезное?

– Острые приступы астмы.

– Ах вот как. Будем надеяться, ей станет лучше.

– Спасибо.

Хозяин магазина называет общую сумму покупки.

– Одиннадцать шиллингов и шесть пенсов. Делаю вам скидку, как местному жителю.

– Очень любезно с вашей стороны, – отвечает полицейский и достает купюру в один фунт. – Так значит, эта испанская девушка вам здесь помогает… В какие-то определенные дни?

– Нет, только когда может. Вам завернуть книги?

– Не нужно.

Забирая сдачу, Кампелло замечает, что хозяин смотрит на него с любопытством, которого вначале не было. Видимо, комиссар задает слишком много вопросов про испанскую девушку. Так можно спугнуть дичь, прежде чем к охоте все будет готово: и собаки, и снаряжение. Хватит разговоров, следует закрыть рот и удалиться отсюда восвояси.

– Благодарю вас, – произносит Кампелло и берет книги.

Хозяин продолжает на него смотреть не отрываясь. А может, Кампелло это просто чудится.

– И вам спасибо… Буду рад вам в любое время.

Кампелло выходит на улицу, раздумывая над тем, что произошло. Возможно, это ниточка, за которую можно потянуть, заключает он. Он не любит, когда ниточка обрывается. Поразмыслив над этим, он направляется к Королевскому бастиону и показывает пропуск часовому в шотландской юбке и каске, вооруженному винтовкой со штыком. Затем поднимается по ступеням до самой стены, никого не встретив, и там, не обращая внимания на ветер, опирается на каменный выступ рядом со старыми, заржавевшими пушками, за которыми установлена современная зенитка, заваленная мешками с землей. Необходимо подумать, осмотреться и снова все обдумать. Отсюда, с этой стороны бастиона и верхней части Лайн-Уолл-роуд, прекрасно виден второй этаж здания, где книжный магазин. С другой стороны бастиона открывается панорамный вид: порт со всем оборудованием, молы и корабли, пришвартованные к буям и пристаням.

Из тучи, окутавшей громаду Пеньона, ветер приносит первые капли дождя. Наклонившись над каменным парапетом, Кампелло бросает книги в грязную портовую воду и не отрываясь смотрит, как они тонут среди фруктовой кожуры и мусора. Затем уходит. Если наблюдать за портом из какого-нибудь гражданского здания, невозможно найти более подходящего места, чем терраса Силтеля Гобовича.


Елена надевает плащ и резиновые сапоги, гасит свет и уже готова закрыть лавку, как вдруг слышит стук в стекло витрины. Она поворачивает голову и видит улыбающегося Самуэля Сокаса, в плаще и под зонтом, сверкающим под струями дождя. Капли блестят даже на его лысине и на стеклах очков. Елена открывает ему дверь.

– Тебя очень не хватает на наших посиделках, – говорит доктор, отряхиваясь в передней, засыпанной опилками. – Ты многое пропустила: Назарет читала нам свою последнюю поэму о цветах и птичках, а Пепе безжалостно разгромил ее, строфу за строфой.

– У меня было много работы… Курро отпросился на вечер, у него мать заболела.

– У этого твоего помощника всегда найдется какая-нибудь причина. Ты его слишком балуешь.

– Он хороший парень.

– Да куда там, знаю я эту породу… Ты уже закрываешься?

– Да. Иду домой.

– На улице ливень, как видишь. Я провожу тебя до площади.

– У меня есть зонтик.

– Хоть бы и так. Ты же не поедешь на велосипеде под зонтиком… Давай-давай. Пошли.

Елена опускает жалюзи, накидывает на голову платок, отцепляет велосипед, привязанный к соседней ограде, и идет по улице Реаль под зонтиком Сокаса, который держит его у нее над головой.

– Иди ко мне поближе.

– Я тебя намочу, доктор.

– Не беспокойся… придвинься поближе.

Дождь барабанит по лужам, струи воды стекают с крыш и по водостокам террас. Стулья в Торговой палате и в «Англо-испанском кафе» стоят перевернутые на столиках, с которых тоже стекает вода. Прохожие под зонтиками спешат по тротуарам. Некоторые магазины еще открыты, но свет витрин плохо освещает мокрую улицу, тонущую в сером тумане, который темнеет по мере того, как сгущаются сумерки.

Когда они доходят до площади перед церковью, дождь усиливается. Сокас беспокойно оглядывается. Затем указывает на свой дом напротив, рядом с пансионом «Ла-Хиральда».

– В такой ливень нельзя идти дальше, ты вся промокнешь… Пойдем ко мне, выпьешь чего-нибудь горячего и подождешь, пока непогода немного утихнет.

Елена соглашается. Она прислоняет велосипед к стене под козырьком подъезда и идет за доктором. С порога тот бросает встревоженный взгляд на площадь и на улицу, по которой они только что шли. Елена удивляется:

– Все в порядке?

– Что?.. А, да, сейчас. Все в порядке.

Дом Самуэля Сокаса двухэтажный и удобный, обставленный старой испанской мебелью красного дерева и с несколькими яркими картинами на стенах. Кабинет-гостиная с двумя кожаными креслами и английским диваном выходит на застекленную террасу, откуда видны половина площади и фасад церкви Непорочной Девы; Елена снимает плащ и устраивается в кресле, а доктор готовит кофе и приносит его вместе с рюмкой коньяка. Оба пьют кофе, разговаривая на всегдашние темы: плохая погода, война, Гибралтар, книжный магазин, друзья. Елена замечает, что хозяин дома часто встает и, подойдя к террасе, смотрит на улицу.

– Дождь не перестал?

Сокас качает головой. Он не то рассеян, не то нервничает. Он поправляет галстук-бабочку, обозревая площадь, словно его душит воротничок рубашки. Под предлогом осмотреть ряды книг в библиотеке Елена встает и тоже бросает взгляд на улицу, но не замечает там ничего особенного: только дождь, и в угасающих сумерках виднеется единственный зонтик напротив церкви.

– Что происходит, доктор? – настаивает Елена. – Тебя что-то беспокоит.

Помрачневший Сокас, похоже, думает как раз о причине своего беспокойства. Наконец он бессильно разводит руками:

– Я думаю это игра воображения. Возможно, это глупости, но вот уже какое-то время мне кажется, что за нами следят.

Она замирает, словно перед ней неожиданно открылась черная пустота.

– Кто?

– Не знаю… Человек в черном плаще. Я так думаю.

Елена делает усилие, чтобы овладеть собой. Вместе с доктором оглядывает площадь, но не видит ничего необычного. Ее тревожат собственные призраки.

– И за кем он шел?

– Понятия не имею. – Сокас оборачивается к ней, он как будто смущен. – Может, за мной, может, за тобой. Или ни за кем.

Она не торопясь размышляет, стараясь не поддаваться страху. Не может быть, заключает она. Пока что не может быть.

– Это абсурд. С чего бы им за нами следить?

– Вот и я думаю… Наверняка это игра воображения. Дождь и неверный свет сбили меня с толку.

Он произносит эти слова и снова отводит взгляд, точно сомневаясь, что сможет посмотреть Елене в глаза. И это не остается для нее незамеченным.

– Война англичан и плохая погода – вполне достаточно, чтобы нервы расшалились.

– Очень возможно, – соглашается Сокас.

Возникает неловкое и непонятное молчание. Он закрывает занавески, а тем временем Елена, спокойная с виду, но с тяжелым сердцем, размышляет о том, что произошло с ней за последнее время: обстоятельства, люди, приметы и знаки. Ничто не напоминает ей о том, что опасность неминуема. Рано или поздно может произойти все что угодно, но сейчас еще слишком рано. По крайней мере, она предпочитает так думать.

Сокас идет в глубину комнаты и показывает ей библиотеку. Тон у него меняется, никакой озабоченности, он как будто вполне успокоился. Должно быть, думает Елена, это дается ему не без труда.

– Вот здесь все посвящено поездам. Вот, видишь? Расписания международных рейсов на разные годы, книги о локомотивах, вагонах, спальных и сидячих, история создания железных дорог. – Он снимает очки, протирает их носовым платком и снова надевает. – Обрати внимание на эту иллюстрированную историю Восточного экспресса – она великолепна. Или на эту, редчайшую, о международной компании спальных вагонов.

Елена делает над собой усилие, чтобы отогнать мрачные мысли.

– А твой макет железной дороги – он и правда такой замечательный, как говорят?

Она смотрит на Сокаса, и ей вдруг хочется увидеть этот макет. Загадочная улыбка появляется на лице доктора, и он поднимает указательный палец, словно произнесет сейчас нечто поразительное.

– Идем, – говорит он.

Она идет за ним в комнату на первом этаже. Доктор включает рубильник на стене, и большая лампочка, свисающая с потолка, освещает огромную доску на козлах; на доске сконструирована масштабная модель пейзажа, где сосуществуют горы, реки, мосты и дома. Между ними вьется, петляет длинная железная дорога. Напротив одного из вокзалов остановился локомотив с вагонами; все воспроизведено до мельчайших деталей. Есть даже фигурки пассажиров на перроне.

– Потрясающе, – восхищается Елена. – Мы много раз об этом говорили, но увидеть своими глазами – это поистине удивительно.

Доктор кивает: он безмерно гордится своей железной дорогой.

– У меня годы ушли на то, чтобы это собрать, – говорит он. – И до сих пор я прибавляю какие-то детали и что-то меняю. Посмотри.

Он поворачивает другой рубильник, и поезд трогается с места.

– К счастью, электричество пока не выключили.

Локомотив тихо жужжит, таща за собой спальные и сидячие вагоны по извилистому двойному пути миниатюрной железной дороги.

– Прелесть, – говорит Елена.

Намного лучше, чем прелесть, так считает доктор. То, что воспроизведено в точном масштабе, добавляет он, – одно из величайших технических достижений рода человеческого, грандиознее даже, чем самолеты и корабли: завораживающая комбинация геометрии, алгебры и тригонометрии. Поезд – это символ прогресса цивилизации, совершенное единение механики и понятия времени. Это чудо точных наук.

– Видишь локомотив?

– Вижу.

С превеликой осторожностью Сокас отцепляет его от состава и передает Елене. Машинка тонкой работы сделана из жести и на удивление почти ничего не весит.

– Мне его прислали из Соединенных Штатов. Локомотив типа «Хадсон эф-семь», в масштабе один к пятидесяти… Недавняя модель, тридцать восьмого года. Обрати внимание, как тщательно выделаны все детали. Ты держишь в руках один из самых быстрых паровых локомотивов в истории. Он может развивать скорость до ста пятидесяти километров в час.

– Это много для поезда?

– Да это просто чудо, говорю тебе. Нечто потрясающее.

Лицо Сокаса озаряет восторг. Елена восхищенно смотрит на него, возвращает ему локомотив, и Сокас ставит его на место так же бережно, как отцеплял.

– Вон те, на полке, – это поезд «Мэрклин», немецкого производства, тридцать пятого года, а это «Ингап», итальянский поезд, изготовлен в Падуе… Они ездят на паровом двигателе, и никак иначе.

– Откуда у тебя эта страсть, доктор?

– Когда мне было девять лет, я ездил в путешествие с родителями и с тех пор так и не смог освободиться от этого волшебства.

Сокас с гордостью показывает на полки у стены, где стоят разнообразные миниатюрные модели вагонов и локомотивов.

– Здесь я погружаюсь в другой мир, – продолжает он. – Здесь естественный хаос жизни исчезает и все становится упорядоченным и совершенным. – Он смотрит на Елену с непередаваемой тоской. – Ты понимаешь меня?

Она дружески улыбается ему:

– Думаю, да.

– У тебя есть твои книги, так?.. А это моя «дополненная реальность»: святилище техники, где точность и порядок позволяют забыть темную сторону человеческой природы. Даже войну.

Доктор умолкает и как-то сникает: кажется, некая неприятная мысль накрыла их обоих своей тяжестью. Потом Сокас оглядывается вокруг, будто вернулся откуда-то издалека, и, помрачнев, вздыхает.

– По крайней мере, – добавляет он, – получается забыть почти всегда.


Велосипедный фонарь освещает дорогу, вьющуюся вдоль берега, – длинную, темную и блестящую ленту мокрого асфальта, – высвечивая капли дождя, ставшего заметно меньше: сейчас он всего-навсего слегка моросит. Елена крутит педали, закутавшись в плащ и укрывшись под широкой рыбацкой шляпой, которую ей одолжил Сокас. На лицо попадают капли дождя, но она с удовольствием вдыхает влажный воздух, пахнущий землей, травой, водорослями на песке и соленой морской водой.

Проехав мост и отель «Принц Альфонсо», она останавливается и, опершись о корзинку на раме, смотрит на почти невидимое поле справа и на черный полукруг бухты слева. Плотные тучи, низкие и тяжелые от влаги, совершенно закрывают звезды; Гибралтар, который прячется во мраке из-за войны, в сумерках становится невидимым. Несколько разрозненных световых точек виднеются в конце дороги: у военной базы и у Пуэнте-Майорга. Дальше, у едва различимой береговой линии, сквозь ночной туман и дождь смутно виднеется Альхесирас.

Елена оборачивается и беспокойно вглядывается в темноту дороги, оставшейся позади. Там никого нет; никто ее не преследует. Стараясь сохранять спокойствие, она мысленно пытается расставить все по местам: события, намерения, случайности, риски, новое и неожиданное чувство опасности, недавнее нервное напряжение Самуэля Сокаса и неведомое присутствие того, кто следит за ними; не за доктором, конечно, – это следят за ней. А может, все-таки за ним – ведь он живет в Ла-Линеа, работает на Гибралтаре и часто пересекает границу. Елена долго стоит на дороге, не шевелясь, и старается проанализировать все, что знает о докторе, и все, что, вероятно, ей не известно. Потом размышляет о себе; о том, куда могут привести ее последние поступки. Вызывает ли она подозрения? Как знать, у кого-то на Гибралтаре и вызывает, хотя это кажется ей невероятным или почти невозможным. А вдруг это те самые итальянцы, которые хотят убедиться в ее лояльности, ведь она ничем не доказана и не гарантирована. Убедиться, что Елена не ведет двойную игру.

Намокший плащ ее не согревает, вода попала в резиновые сапоги и намочила трикотажные носки, так что Елена снова с силой нажимает на педали, стараясь согреться. Когда доезжает до забегаловки Антона Шестопала, дождь больше не идет. Она прислоняет велосипед к крыльцу и входит, с удовольствием вбирая в себя запахи теплого закрытого помещения, – пахнет влажными опилками, копченым окороком, людьми и дымом горящих дров. Она здоровается с хозяином, протягивает ему судок, чтобы он положил туда мяса в соусе, и с рюмкой мансанильи в руке ждет у камина, когда подсохнет одежда. В заведении несколько рыбаков, которые не могут из-за непогоды выйти в море, какой-то военный из ближайшей казармы и, как обычно, двое гвардейцев в треуголках и мокрых плащах, с винтовками на плече, согревающихся стаканом вина у стойки.

– Ну и ночка сегодня, донья Елена, – замечает Антон, передавая ей наполненный судок и четвертинку хлеба, завернутую в газету.

На Антоне грязный фартук, рубашка с засученными рукавами, и на правом предплечье старая татуировка с эмблемой Легиона, голубоватая и побледневшая от времени.

– Может, еще наладится, – улыбается Елена.

Он искоса поглядывает на гвардейцев, наклоняется к ней и говорит, понизив голос:

– Хотя для некоторых такое в самый раз.

Она с интересом смотрит на него, и он ей подмигивает. Потом кивает на рыбаков, играющих в карты: у них лица мародеров и бегающий взгляд, от них веет голодом и бедностью. Они ищут места в жизни, зажатые между двумя границами: с одной стороны море, с другой, совсем близко, – британская колония.

– Ночью, если пойдете гулять с собакой, на берег не ходите. Сегодня там лаять ни к чему.

Она сразу же понимает:

– Сегодня там будет работа?

– Да, насколько я знаю… Только другая. Светлый табак с той стороны решетки.

– Рядом с моим домом?

– Как раз напротив.

Елена незаметно показывает на гвардейцев.

– А они? – шепотом говорит она.

– Им тоже нужен свой кусок хлеба с маслом, с благословения Господа, у них тоже семьи имеются. Поэтому в назначенный час они будут патрулировать другую часть берега.

– Живи и дай жить другим, – тихо смеется Елена.

– Особенно хорошо живут те, у кого есть источник снабжения… Но говорю вам, будьте настороже, перед сном не слишком высовывайтесь из дома.

– Сегодня и погода не для прогулок, тебе не кажется?

– Согласен, это точно. Что плохо для одних, то хорошо для других.

– Это правда… Спасибо, Антон.

– Не за что. Обращайтесь.

Через два часа, поужинав, она выпустила собаку побегать в саду, потом, не включая свет в доме, – электричества опять не было, – выкурила сигарету на крыльце, закутавшись в теплый свитер. Бесшумно моросит слабый дождик; ночь мрачна и темна, как небо над бухтой. В доме Арго вдруг начинает лаять, и Елена велит ей замолчать, а сама прислушивается к тишине. Наконец за калиткой мелькают тени людей на берегу и слышатся далекие приглушенные голоса. Потом снова наступает тишина, только капли дождя падают с крыши.

Плохая ночь для одних, вспоминает она. И хорошая для других.

Она докуривает сигарету и бросает окурок в темноту, где он рассыпается искрами. Здесь неплохое место, приходит она к выводу, глядя в темноту ночи. Оно очень подходит для того, чтобы, оглядевшись, еще раз попытаться осмыслить новую картину ее жизни и ее переживаний. Это странное ощущение опасности отнюдь не мешает ей чувствовать себя сильной, спокойной, уверенной в себе, на удивление просветленной. Она уверена в себе, несмотря на всю уязвимость своего положения, и в этом кроется необъяснимый парадокс. Однако предчувствие возможной потери заранее вызывает у нее внутри ощущение пустоты.

И тогда она снова думает о нем, предполагая, что однажды все-таки перестанет о нем думать. О его глазах цвета влажной травы, о его широких плечах, сильных руках и твердом мужском подбородке. О его улыбке, волшебной вспышкой света озаряющей лицо, и о том, что она, Елена, поступила очень глупо, что так его и не поцеловала.

Итальянец.

Она полагала, ей уже никогда не испытать этой душераздирающей тревоги. Страха, начисто лишенного эгоизма, больше не будет в ее судьбе, ни теперь, ни в будущем. Ведь, несмотря на непогоду, а может, благодаря ей главный старшина Тезео Ломбардо, офицер Королевских военно-морских сил, вероятно, опять вышел в бухту, один или с товарищами, и во мраке приближается к невидимым кораблям. При мысли о том, что может произойти несчастье, что она больше никогда его не увидит, что он исчезнет в море под этим небом без звезд, Елена дрожит сильнее, чем от ночного холода.

Наконец она входит в дом, закрывает дверь, зажигает свечу только с третьей спички и вслед за Арго, которая трется о ее ноги, отправляется спать, охваченная чувством одиночества, страхом и надеждой. Она знает, что будет спать плохо, в голове у нее роится множество слов, каких она никогда раньше не произносила, и множество вопросов без ответа.

В ожидании, когда ее победит сон, она думает о том, как было бы хорошо, если бы она умела плакать.

8

Охота на меч-рыбу

Гарри Кампелло не любит казни. Согласно его должности и нынешним временам, иногда ему приходилось на них присутствовать. Но казни он не любит. Будучи гибралтарцем, унаследовавшим горячую кровь итальянских и мальтийских предков, комиссар мог понять, что человеческому существу, которое подвержено ревности, ненависти, алчности, юго-восточным ветрам и не зависящим от него обстоятельствам, иногда охота, как говорится, поднять пыль на колокольне; и тогда оно убивает и заставляет убивать. Таков естественный порядок вещей: я убил ее, потому что она принадлежала мне, я убил его, потому что он не так на меня посмотрел, или чтобы обокрасть, раз уж он встретился у меня на пути, или потому что он мне помешал. На меня нашла добрая, старая и неизменная древнеримская ненависть, одно из самых серьезных смягчающих обстоятельств в этих краях. Или я выстрелил в его окоп из своего окопа или еще откуда-то, потому что он мой враг. На взгляд Кампелло, все это можно понять, усвоить и даже извлечь из этого некоторую выгоду: сегодня я за тебя, завтра ты за меня, в зависимости от того, как сложится. Мы в состоянии понять друг друга и сами определим, до какого края доходить, уж как выйдет – смотря по обстоятельствам. Но лишать человека жизни в организованном порядке и с холодной головой, имея время, чтобы все обдумать, и в соответствии с законом, – это для главного комиссара Гибралтарского отдела службы безопасности неприемлемо. Особенно когда ему, согласно должности, приходится по сути самолично накидывать петлю на шею очередному несчастному, – вот как сегодня.

Обо всем этом думает Кампелло, сунув руки в карманы, задрав воротник и глядя на солдат, которые ведут приговоренного на эшафот. Война и местная ситуация заставляют торопиться, так что на сей раз процедура прошла очень быстро: признание, военно-полевой суд, приговор. Конечный пункт. Правосудие Его Величества свершается молниеносно: расправа необходима как показательный пример. Время подходящее. Внутренний двор Мавританского замка, окруженного рвом, мокрый от недавнего дождя и предрассветной влажности, похож на ночное небо: иссиня-черное на западе, свинцовое на востоке, оно почти опустилось на старую башню замка, вокруг которой планируют первые утренние чайки, оглашая окрестности резкими криками.

У человека, которого сейчас повесят, подгибаются ноги, и охранники вынуждены тащить его под руки, потому что сам он идти не может. Кроме Кампелло, на все это смотрит католический священник в сутане, пара офицеров в мундирах, представитель губернатора и журналист из газеты «Хроника Гибралтара». Пока читают приговор – заговор, саботаж и так далее, и тому подобное, – приговоренный, у которого руки связаны за спиной, в ужасе смотрит на виселицу с намокшей веревкой, рядом с которой стоят военный палач и его помощник. Преступник шевелит губами, шепча что-то невнятное, а священник приближается к нему и тихо говорит на ухо какие-то слова. Затем приговоренный и двое охранников поднимаются на десять ступеней, и наверху все происходит очень быстро, в полном соответствии с тем, что в Британии называется эффективностью: охранники пятятся, помощник палача надевает на приговоренного черный капюшон, палач затягивает у него на шее петлю, нажимает на рычаг, в полу открывается люк, и тело падает, как тяжелый мешок, скрывшись до пояса, под щелчки ломающихся шейных позвонков.

Кампелло минует ворота замка, прислушиваясь к собственным шагам под каменными сводами. И оттуда, словно оставив позади мрачный подземный мир отзвуков и теней, он выходит на яркий свет, что заливает черепичные крыши под скалами Пеньона, простирается до бухты и гор на горизонте, озаряет стоящие на якоре корабли, повернутые носом на юг, где над побережьем Африки через прореху в тучах уже проникают перламутрово-розовые лучи – предвестники хорошей погоды.

Полицейский возвращается в центр – сначала узкими лестницами замка, потом крутыми улицами верхней части города и дальше теми, которые выходят на Мейн-стрит. На Бель-лейн он задерживается в только что открывшемся кафе – позавтракать и выкурить первую за день сигарету. Затем покупает газеты («Войска Оси изгнаны с севера Африки»), идет по главной улице, где одна за другой просыпаются торговые лавки, и почтительно останавливается, глядя, как поднимают флаг на балконе губернаторского дома: стук подбитых гвоздями ботинок, удары оружейных прикладов об пол, выкрики старшего сержанта, бряцанье оружия, звуки горна. Тарари, та, та. На мачте поднимается британский флаг, и снова стук ботинок и ружейных прикладов. И отряд солдат с безупречной выправкой, розовощеких, светловолосых и рыжих, марширует – ать, два, ать, два – до самой сторожевой будки на другом краю небольшой площади, напротив монастыря, вокруг которого расположились четыре бара и два магазинчика, где продают сигареты и алкоголь без наценки. Боже, храни короля. И храни Гибралтар, жемчужину Короны.

Ассан Писарро, Бейтман и Гамбаро ждут в конторе Отдела, напротив Трафальгарского кладбища. Кампелло созвал их в ранний час; и они подчинились – за те-то деньги, что им платят. Они в зале для заседаний; на столе пустые кофейные и чайные чашки, стеклянный стакан с карандашами, пепельница с логотипом ресторана «Белая лошадь», полная окурков, и блокнот. На стене – портреты Георга VI в адмиральском мундире и Черчилля, обещающего кровь, пот и слезы.

– Откройте окно, дышать нечем.

Они исполняют приказ. Все трое стоят навытяжку. Когда усаживаются, Кампелло их информирует.

– Парень перепугался, увидев виселицу, – заключает он.

– Надо было раньше думать.

Это произносит валлиец Бейтман – он ухмыляется, и бледные глаза его становятся еще холоднее. Остальные с ним соглашаются.

– Одной сволочью меньше, – замечает Ассан.

– Но на свободе ходят еще несколько, – произносит Капелло, – и вот ими мы должны теперь заняться. Только что в замке Кёрби дал мне сигнал, в своем стиле.

Они смотрят выжидательно. Нил Кёрби – человек губернатора по вопросам внутренней безопасности. Суровый и жесткий офицер, всегда прямолинейный. Двадцать лет назад служил в Ирландии, и по нему это заметно[35]. Настроение у него обычно скверное.

– Он утверждает, что формируется новый конвой. Через два-три дня все корабли будут здесь, включая эскорт.

– Большие? – интересуется Бейтман.

– Пара крейсеров и торговые, наши и американские.

– Порт назначения?

– Этого он мне не сказал. Предположительно, Александрия.

– Выстроятся здесь как на витрине и могут ввести кое-кого в искушение, – замечает Гамбаро.

– Да уж, лакомый кусочек, – говорит Ассан.

Кампелло с озабоченным видом кивает:

– Поэтому нас и просят глядеть в оба. Они ожидают вражеских действий на море и с воздуха и не хотят, чтобы противнику это легко далось.

– Ежедневно границу пересекают тысячи испанцев, комиссар.

– И ты говоришь это мне?

– Ну да, ясное дело… но только чудеса случаются в Лурде[36], а не на Гибралтаре.

– Можно заранее устроить облаву, – продолжает Гамбаро. – У нас полдюжины имен на примете.

Кампелло с сомнением качает головой:

– Это ничего не даст. Наши подвалы заполнятся людьми, которых нужно будет допрашивать и доводить до кондиции. У нас нет ни времени, ни персонала.

– Попросим, чтобы нам помогла военная разведка, а?

– Да я у этих и за бочку вина не попрошу помощи, – обрывает его Кампелло. – Слова «военная разведка» – это оксюморон.

Гамбаро моргает:

– Что?

– Забудь.

Комиссар нащупывает в кармане пачку сигарет, вынимает ее и кладет на стол. Все трое достают по сигарете и прикуривают друг у друга.

– В службе информации, – продолжает Кампелло, – работают идиоты, которые ничего не понимают. Они думают, если подкупить контрабандистов, испанскую солдатню и охранников, все будет в порядке… Если результат хорош, они приписывают его себе, а если все выходит плохо, они сваливают вину на нас.

– От них лучше держаться подальше, – соглашается Ассан.

– Вне всякого сомнения… Кроме того, вылавливая сетью зверя, мы переполошим весь курятник, и те, кому есть, что скрывать, станут только бдительнее. Я предпочитаю деликатную хирургию. – Он сует сигарету в рот и смотрит на подчиненного, чтобы тот дал ему огня. – А что там у нас с испанцем с верфей, с неким Гарсиа?

– За ним наблюдают с момента пересечения решетки и до возвращения.

– Это точно?

– Он рыгнуть не может, чтоб мы не знали.

– Мы можем ему что-нибудь предъявить?

– Пока ничего… Но когда-нибудь он попадется.

– Или не попадется.

Кампелло размышляет. Он берет из стаканчика карандаш, крутит его, пробует пальцем острие.

– А что в книжном магазине в Ла-Линеа?

– Тоже ничего, комиссар. По крайней мере, на сегодня. Живет как всегда, сюда пока не приходила.

– Если она появится в ближайшее время, дайте мне знать незамедлительно.

– Так точно.

Кампелло рисует в тетради непонятные геометрические фигуры. Что-то вроде лабиринта, у которого нет выхода.

– А вам известно, что ее мужа два года назад убил Королевский флот? – спрашивает он вдруг.

– Без понятия, – отвечает Гамбаро.

– Вот видишь. Потопили нейтральный корабль на севере Африки, а парень был на борту.

– Надо же. Так вы думаете, что?..

– Я не думаю и думать не собираюсь. Я смотрю и выжидаю. – Кампелло оборачивается к Ассану: – У нас есть кто-то на той стороне? Я сказал наблюдать за ней и там?

– Есть, – успокаивает его подчиненный.

– Тут нужен глаз да глаз, правильно?.. Мы не можем оплошать и спугнуть дичь.

– Не беспокойтесь.

– Мне платят за то, чтобы я беспокоился. А вам – чтобы не беспокоился я.

– Вы подозреваете, что она как-то замешана? – любопытствует Гамбаро.

Кампелло продолжает рисовать и курить, прикрывая глаза от дыма.

– Пока что я никого не подозреваю. Я только знаю, что там безопасность может дать течь. Это слабое место. И я хочу все проверить.

– Может, вы ее допросите, а?.. По-хорошему, никакого давления. Просто чтобы прощупать почву, посмотреть, в какую сторону она глядит.

– Тут я согласен, комиссар, – поддерживает Ассан. – Если она ни при чем, вреда не будет от того, что мы в этом убедимся. Ни ей, ни нам.

– А если замешана, она станет еще осторожнее, – произносит комиссар.

Ассан с минуту раздумывает.

– И что? – заключает он. – Она отойдет в сторонку… Испугается. Хотя бы пока формируется конвой.

Комиссар поднимает голову и смотрит на Бейтмана:

– А ты что думаешь, валлиец?

– Я бы перестал кутать ее в теплые пеленки. Притащил бы к нам и выбил из нее все, что знает.

Кампелло смотрит на него так, будто другого ответа и не ожидал:

– Очень на тебя похоже, парень. Так сохраняют империю.

Подчиненный сердится:

– Вы хотели мое мнение.

– Ну да… Ты никогда не спрашивал себя, почему комиссар я, а не ты?

Бейтман в недоумении пожимает плечами:

– Мне недостает знаний.

– И мозгов, дитя мое… И мозгов.

Кампелло ставит карандаш в стаканчик, выдирает лист из тетради и рвет на мелкие кусочки.

– Вы когда-нибудь ловили меч-рыбу?

Ассан и Бейтман качают головой.

– Я ловил, комиссар, – говорит Гамбаро. – Переметом.

– Э-э, нет, парень. Перемет – это не то. Я имею в виду на удочку, в открытом море.

– А-а, вот вы про что. Нет, никогда.

Кампелло тщательно тушит сигарету в пепельнице.

– Трюк в том, чтобы правильно вести леску с червяком, понимаешь меня? Если чуть ослабишь, рыба уйдет; если будешь сильно тащить – оборвется, и потеряешь улов. Надо все время то ослаблять, то натягивать, то ослаблять, то натягивать. Ритмично и очень осторожно… Ты слушаешь меня?

– Да, я понимаю.

– Ты постепенно приблизишь рыбину к себе, подтягивая удочку; и наконец, когда почувствуешь, что эта тварь рядом с лодкой, прикончишь ее багром.

Он встает, потягивается и подходит к окну. Вдали, за склоном холма, виднеется кладбище и дорога, поднимающаяся по косогору. Сквозь прореху в тучах, которая растет с каждой минутой, первые лучи солнца скользят золотистым светом по верхушке Пеньона.

– Я чую, при помощи этой женщины, если употребить все свое внимание и терпение, мы можем выудить крупную рыбу. Так что не доставай меня, а?.. Чтоб у нас леска не оборвалась раньше времени.


Я пригласил Альфреда Кампелло на ужин в ресторан «Брит», в Пуэрто-Банус, в благодарность за то, что он позволил мне прочесть дневники своего отца. Пенсионер с Гибралтара любезно разрешил мне провести три дня в его доме, где я мог ознакомиться с содержанием тетрадей; в результате моя собственная записная книжка пополнилась интересными заметками. Я узнал наконец ценные подробности смелой операции, которую отряд «Большая Медведица» осуществил в конце 1942 года против конвоя РН-22 в порту Гибралтара; и о драматической развязке, и о немаловажной роли, которую сыграла в тех событиях Елена Арбуэс, о чем не было упомянуто ни в докладных записках Королевского флота, ни в соответствующих документах Британии. Вместе с тем, по собственному усмотрению, многое я отвел фантазии: например, личные переживания некоторых персонажей и воссоздание второстепенных деталей. Что же касается главного, тут факты воспроизведены с точностью. К тому времени я уже начал писать эту историю; или, лучше сказать, у меня уже созрел сюжет, была своя точка зрения и я знал, каков характер персонажей. Вначале, если можно так выразиться, это было приключение – прежде всего для меня самого. И Альфредо Кампелло это заинтересовало.

– А почему роман, а не документальная проза? – захотел он узнать.

Я ответил, что времена достоверного описания событий остались позади – я двадцать один год проработал репортером. С некоторых пор я профессиональный писатель: теперь я рассказываю истории, выдуманные или пропущенные через фильтр воображения. Я создаю мир на свой лад и предлагаю читателям жизнь альтернативную, возможную или вероятную, притом вполне определенную, и, как это ни парадоксально, фантазия позволяет глубже постичь события, чем простое описание фактов.

– Мне бы хотелось понять, как вы выбираете сюжет… Что вас в нем привлекает.

Я рассказал ему все с самого начала: случайное обнаружение книжного магазина «Ольтерра» в Венеции, фотография Тезео Ломбардо, знакомство с Дженнаро Скуарчалупо в Неаполе и серия репортажей, опубликованных несколько лет назад. И, кроме всего прочего, материал, который копился четыре десятилетия, просто так. Это был роман, который мог быть написан, а мог быть и не написан никогда – во всяком случае, бо́льшая его часть.

– Но почему вы выбрали именно это?

– На самом деле, не я выбираю роман, а роман выбирает меня.

– Вы говорите, они выбирают вас? – удивленно улыбнулся он. – Все равно как красивые женщины или вольные стрелки?

Я рассмеялся:

– Вроде того… Некоторые истории созревают по нескольку лет, а иные появляются вдруг, когда и не ждешь.

Мы ели на ужин рыбу, запивая красным вином: Альфред Кампелло терпеть не мог в это время суток белое вино, да и я тоже. За террасой звучала приглушенная музыка из соседнего ресторана, там были танцы, включенные в программу британских туристов: какая-то певица исполняла вполне пристойную версию песни «Глаза Бетти Дэвис», подражая надтреснутому и хрипловатому голосу Ким Карнс.

Сын комиссара Кампелло смотрел на меня с вежливым любопытством.

– Вы уже получили, что хотели?

– В основном да, – ответил я. – Записки вашего отца – главное для моего замысла. Я знал эту историю в общих чертах, но мне не хватало нескольких деталей головоломки.

– Надеюсь, вы не будете думать плохо о старине Гарри.

– Совсем наоборот. Его записи яркие, объективные, даже благородные… Тогда жестокие люди жили в жестоком мире. Он делал свою работу – и делал хорошо.

Мой собеседник надел очки для чтения и стал ножом и вилкой тщательно отделять рыбные кости.

– Что касается этой женщины, Елены Арбуэс…

– Полагаю, это было необходимо, как и все остальное, – сказал я. – Шла война.

Некоторое время он молчал. Очки так и не снял. Сидел и пил вино.

– Так вы говорите, она и тот итальянский водолаз потом поженились?

– Так и было.

– Надо же, я рад. – Казалось, он и в самом деле обрадовался. – Тогда, значит, счастливый финал.

– Не для всех.

– Разумеется.

Гибралтарец еще отхлебнул вина – он один, без моей помощи, приговорил три четверти бутылки – и сочувственную улыбнулся:

– Вот это были люди, а?

– Да, – ответил я. – Удивляют меня до сих пор. Невероятно, но со времен Античности, в любые моменты Истории находились добровольцы, мужчины и женщины, готовые совершить то, что они совершили… Способные пройти по краю пропасти над самым адом.

– Патриотизм, я полагаю. Во многих случаях.

– Не уверен. Елена Арбуэс, например, действовала не из патриотизма. В конце концов, для нее это было просто слово. Думаю, это понятие лишь упрощает куда более сложные вещи: характер каждого из этих людей, вызов, месть, стойкость, страсть к приключениям… Человеческое существо – шкатулка, полная сюрпризов.

Он над этим задумался. Потом, вопросительно взглянув на меня, сделал знак официанту, чтобы тот открыл еще одну бутылку вина «Хуан Хиль».

– А также разной подлости, вам не кажется? – сказал он.

– И величия.

– Вы правы.

Он попробовал вино и одобрил. По соседству певицу сменил мужской голос. Теперь там подражали Тому Джонсу, исполняющему «Делайлу»: классический репертуар для пенсионеров из Глазго и бабушек из Манчестера. Я подался вперед, облокотившись на стол. Справа лежала моя записная книжка. Я постучал по ней ногтем.

– То, что совершили эти немногие люди, – удивительно, – высказался я. – Вы представляете себе, как они снова и снова пересекают бухту под покровом ночи? Как эти несколько человек каждый раз выступают против целого вражеского флота, на Мальте, в Суде, в Александрии?.. И все для того, чтобы потом англосаксы, изображая войну в кино и в книгах, обесценили вклад итальянцев.

Казалось, он удивлен моим отношением к итальянцам.

– Так вы потому и взялись написать роман? Чтобы восстановить справедливость?

– Я ни на что не претендую и не думаю, что сто́ит. Мне просто хочется рассказывать интересные истории, а эта именно такая.

– Итальянские фашисты Муссолини. – Альфред Кампелло иронически улыбнулся. – Грязные, презренные макаронники.

– Такими их считали британцы, – парировал я. – И в определенном смысле считают до сих пор.

Он посмотрел на свой бокал вина, поднял его.

– Мне нравится, что вы так говорите и что вы напишете книгу. Как бы то ни было, фамилия-то у меня итальянская… Помните нож у меня дома? – Он поднял бокал повыше, словно собираясь провозгласить тост. – Может, поэтому мой отец так хорошо их понимал.


Назарет Кастехон – подходящее прикрытие: сотрудница муниципальной библиотеки вполне может делать покупки на Гибралтаре, и Елена убедила ее пойти вместе. Так что рано утром они пересекают границу вместе с Самуэлем Сокасом. Доктор прощается с ними и отправляется в госпиталь, а обе женщины обходят торговые лавочки на главной улице колонии. Поменяв песеты на фунты в Банке Гальяно, Назарет покупает нижнее белье, пару ботинок с рантом – она специально обулась в такие же, но старые, чтобы сменить их на новые, – и электрический фонарик, а Елена – две фотопленки и флакон туалетной воды «Золотой петух».

– Мне нравится этот аромат, – замечает Назарет, когда они выходят из магазина.

Елена останавливается в нерешительности.

– Тогда сейчас же идем. Я куплю тебе ее в подарок.

– Да нет, что ты… Спасибо, не надо.

Елена вынимает из сумки флакон и протягивает ей:

– Ладно, тогда возьми мой.

– Тоже не надо, ну правда. Я тебе очень благодарна, – Назарет поправляет прядь коротких пепельных волос и грустно улыбается: – Я знаю свои пределы.

– О каких пределах ты говоришь?

– Это неподходящий аромат для старой девы из библиотеки.

– Не говори глупости.

– Я серьезно… Ты-то еще молода.

Теперь улыбается Елена.

– Чем дальше, тем старше, – отвечает она.

Они идут вниз по улице к Монастырской площади, навстречу им попадаются военные в форме и один гражданский. Время около полудня. На небе еще облака, но солнце уже над Пеньоном, освещает белые фасады домов. После непогоды воздух снова становится приятным.

– Тебе его не хватает? – вдруг спрашивает Назарет. – Или ты привыкла, что его нет рядом?

Елена делает несколько шагов, прежде чем заговорить.

– Кого нет рядом? – произносит она наконец.

Библиотекарша колеблется, поправляет очки.

– Ты знаешь, о ком я говорю, – поясняет она. – Но я не хочу показаться…

– Бестактной?

– О, извини, пожалуйста. Я не хотела ставить тебя в неловкое положение.

Елена останавливается около магазина азиатской одежды, делая вид, что рассматривает шелковые пижамы, выставленные у входа. Тайком она оглядывает прохожих. В который раз за последние полтора часа, с перехода границы, она хочет удостовериться, не следит ли за ней кто-нибудь. На углу площади, перед газетным киоском, она видит человека, одетого как сельский житель; он рассматривает газеты и журналы, но ничего не покупает.

– Ты была влюблена в своего мужа? – снова спрашивает Назарет.

– Да, конечно, – рассеянно отвечает Елена, думая о своем: все ее внимание сосредоточено на человеке у газетного киоска. – Или мне так кажется.

– Ты не представляешь, как я тобой восхищаюсь. Твоей энергией, твоей независимостью… Способностью все это пережить.

Елене неловко; она смотрит на библиотекаршу: худенькая, невзрачная, этакая серая мышка, застенчивая и близорукая. Вот до чего дошло, думает она. И как раз сегодня. Мы познакомились два года назад, она посещает мой магазин, и мы видимся пару раз в неделю. И вот к чему пришло. К женским откровениям.

– Мне не хочется об этом говорить, – отвечает она.

– Понимаю. Извини.

Какая-то женщина в форме британских вооруженных сил подходит к человеку у киоска, они целуются и удаляются под руку. Елена с облегчением вновь осматривает оба тротуара, но ничего зловещего не замечает. И вдруг понимает, что была слишком резка с Назарет; из-за нервного напряжения сделалась грубой. Возможно, библиотекарша случайно подняла эту тему, так что Елена примирительно ей улыбается.

– Есть одиночество, к которому в конце концов привыкаешь, – говорит она.

– Даже если ты раньше была счастлива в браке?

– Даже если так.

Библиотекарша смотрит на нее со смирением. Ничего авторитетного я на эту тему сказать не могу, грустно вздыхает она. Елена сочувствует и решает еще потянуть разговор. Выказать интерес.

– Так ты никогда?.. – решается спросить она, но не заканчивает фразу.

Назарет оживляется.

– О-о да, конечно, – отвечает она неожиданно бодро. – У меня был жених двадцать с чем-то лет назад. И формальная помолвка. Он был неплохой человек.

– И что произошло?

– Он уехал, только и всего. Отбыл в Америку. Письма оттуда шли долго, а в конце концов и вовсе перестали приходить. Позже я узнала, что он женился где-то в Венесуэле.

– А ты?

– Я была слишком раздавлена, чтобы начинать что-то новое. Это было так печально… Выражаясь красиво, я закрыла свое сердце. Заменила личную жизнь архивом и библиотекой, уйдя с головой в работу. А от прочего отказалась.

По-моему, с меня хватит, думает про себя Елена. Такой разговор вполне годится для прогулки, прикрытие себя оправдало. Общество Назарет исчерпало себя. Но теперь у Елены другие дела, связанные с риском, и ей многое нужно преодолеть. Она тайком смотрит на часы и уже хочет попрощаться.

– Кажется, мне пора…

– Есть в тебе что-то витальное, какая-то внутренняя устойчивость, – удерживает ее Назарет. – Что-то вроде спокойной энергии… Пепе и Сокас иногда об этом говорят. Как будто определенная часть твоего существа закрыта для мира.

– Красиво излагаешь.

– Так доктор излагает.

Елена оглядывается, пытаясь скрыть неловкость. Нервное напряжение переросло в смутную недоверчивость. Снова появляются опасения; речи компаньонки уже кажутся какими-то неестественными – может быть, даже подозрительными. Елена пытается трезво проанализировать, осмыслить вопросы Назарет и свои ответы. Не исключено, осторожно делает вывод она, что угроза прямо перед носом. Ближе, чем представлялось.

– Каждый из нас таков, каков он есть, – говорит она, чтобы что-то сказать.

– Это правда… Я живу, глядя внутрь себя. Понимаешь? Я имею в виду мою жизнь, мою работу, моих трех кошек. А такие, как ты, смотрят вовне, разве нет?.. Как будто бросают вызов самой жизни.

Вполне возможно, размышляет Елена, что Назарет несет все это самым невинным образом. На посиделках в «Англо-испанском кафе» они ни разу не оставались вдвоем, – возможно, покупка туалетной воды увела разговор в этом направлении. Между нами, женщинами, так сказать.

– Вызов, говоришь?

– Да, и, может быть, в этом и есть разница между нами: покорность судьбе или вызов. Иногда кажется, что ты еще не все счеты свела с судьбой… Понимаешь меня?

– Что-то не очень.

– Я имею в виду, если уж говорить о судьбе, испытания не опрокидывают тебя, а стимулируют. И ты никогда об этом не забываешь.

Какая нелепость, раздраженно думает Елена. Сначала она нервничала из-за подозрительности доктора Сокаса; однако этим утром, сопровождая их с Назарет, он был такой же, как всегда. Теперь она подозревает Назарет, это уж совсем ни на что не похоже. Если так пойдет, заключает она, мне будут являться призраки. Такова плата за эти необычные дни. Размышляя, она снова смотрит на часы, пытаясь таким образом закруглить разговор. Время идет, нервы напряжены, и Елена чувствует, что фотоаппарат на дне сумки вот-вот взорвется. Бум.

– Пепе Альхараке как-то говорил в кафе, – вспоминает библиотекарша, – что, родись ты мужчиной стала бы опасным человеком. – Она смотрит на нее заговорщицки: – Помнишь?

– Нет, – лжет Елена.

– А я согласна, и мне понравился твой ответ. Родись я мужчиной, сказала ты, я бы не была и вполовину так опасна, какой могу быть, родившись женщиной.

– Я соврала, – сухо отвечает Елена.

Назарет смотрит недоверчиво. Потом через силу изображает подобие улыбки.

– А-а, ясно… а я думаю, так и есть.


Кампелло поднимается на второй этаж в книжный магазин; в глубине за столом сидит женщина и заполняет карточки с данными на каждое издание; перед ней этих карточек большая стопка. Женщина молода и хорошо выглядит, одета в строгую белую блузку и бежевый кардиган. Возможно, красавицей ее не назовешь, думает полицейский, но вполне привлекательна. Услышав, что он вошел, женщина поднимает глаза – красивые, темные глаза, – улыбается ему и продолжает работу. Силтель Гобович, который что-то читал в кресле-качалке, встает и идет навстречу Кампелло.

– Решил заглянуть к вам еще разок, – приветствует тот хозяина.

– Конечно, конечно. Смотрите все, что хотите. Чувствуйте себя как дома.

Гобович возвращается к чтению и больше не обращает на него внимания. Изображая интерес, полицейский рассматривает на столе новинки, выискивая среди книг хоть какой-нибудь компромат. Как и в тот раз, бо́льшая часть названий и авторов ничего ему не говорит: Эндрю Сутар, Фрэнк Суиннертон… Только Сальгари и Сабатини – он вспоминает капитана Блада – у него еще как-то на слуху. Его удивляет количество романов, написанных женщинами: Дороти Канингем, Наоми Джейкоб, Агата Кристи и прочие; их десятки. Якобы с любопытством он листает экземпляр «Истории Тома Джонса» какого-то Филдинга и иллюстрированную книгу с подзаголовком «Раса, пол и окружающая среда» – увы, это трактат по климату и географии. Кампелло ставит книгу на место, берет другую, а сам тайком поглядывает на террасу; застекленная дверь туда закрыта. Так, шаг за шагом, от одной книги к другой, с рассеянным видом он приближается к столу, где работает женщина. Подобравшись к ней, он показывает книгу, которую держит в руках, хотя сам едва разглядел название:

– Как вам вот эта? Ничего?

Он спрашивает по-английски. Она смотрит и вежливо кивает. На столе лежат несколько книг, стопка карточек и большая кожаная сумка. Женщине, должно быть, лет двадцать с чем-то, прикидывает полицейский. По тому, как прямо она сидит на стуле, он догадывается, что она высокая: где-то метр семьдесят пять. Стоя будет повыше него. Макияж у нее минимальный: губы чуть тронуты яркой помадой, глаза никак не подчеркнуты.

– Чарльз Маллет – хороший биограф, – отвечает она. – Здесь он пишет об Энтони Хоупе, о его жизни и его книгах.

– Ах да, конечно, – подхватывает Кампелло. – Хоуп, как же, как же.

– Ну, вы знаете: автор «Узника Зенды».

У нее хороший английский, замечает он. Не хуже, чем у него самого, уроженца Мальты. Он опять листает книгу, как бы сомневаясь.

– Да, конечно… Я видел фильм.

– Хороший фильм, вам не кажется?

– Прекрасный. Рональд Колман там великолепен.

Последние слова он произносит по-испански и видит, что она улыбается, их услышав.

– Вы ведь не с Гибралтара, правда? – спрашивает полицейский.

– Я живу в Пуэнте-Майорга, но провела здесь три года во время войны в Испании.

– Беженка?

– Мой отец – беженец.

– Поэтому вы так хорошо говорите по-английски.

Она закрывает авторучку колпачком. На руках ни колец, ни браслетов, ни лака на ногтях; только дамские часики на правом запястье – перо она держала в левой руке, значит, левша, – и сережки, маленькие золотые шарики.

– Возможно, – отвечает она.

Звенит дверной колокольчик, и входит клиент. Кампелло опасается – вдруг кто-то из знакомых; но нет, входит человек среднего роста, с военной выправкой, одетый как обычный горожанин, Кампелло его никогда раньше не видел. Хозяин магазина покидает кресло-качалку, идет навстречу посетителю, и до Кампелло долетают обрывки разговора: Честертон, Генри Джеймс, еще какие-то имена.

– Я и не знал, что у сеньора Гобовича работает испанка, – замечает Кампелло.

Женщина качает головой:

– Вообще-то, я у него не работаю. У меня книжный магазин в Ла-Линеа.

– Вот тебе раз. – Полицейский прикидывается удивленным. – Я там иногда бываю.

– Возможно, я вас там видела… Он называется «Цирцея», на улице Реаль.

– Ну да, как же, конечно. Я знаю, где это, только никогда не заходил внутрь.

Она смотрит на биографию Хоупа, которую Кампелло все еще держит в руках, и снова улыбается:

– Вы не такой уж заядлый читатель, правда?

– Скорее моя жена, – непринужденно уходит он от ответа. – Она всегда просит, чтобы я присылал ей книги.

Кажется, ее заинтересовали эти семейные подробности. Она берет сумку и перекладывает на другой край стола, подальше от Кампелло. Похоже, ей немного не по себе.

– Ваша супруга эвакуировалась?

– Она в Белфасте, с детьми.

– Понимаю… Если заглянете в Ла-Линеа, буду рада вам помочь. У нас хороший выбор книг на испанском и английском.

Гобович беседует с клиентом и не обращает на них внимания. Теперь у них там речь о сонетах Шекспира. Кампелло решает немного рискнуть:

– Простите, что отвлекаю, но меня мучит любопытство. Что вы здесь делаете, если не работаете в магазине?

Она выдерживает его взгляд и вроде бы спокойна. В ее лице полицейский не обнаруживает ни смущения, ни тревоги. Ничего подозрительного.

– Силтель – мой старый друг, – отвечает она. – Я работала у него, когда жила на Гибралтаре, а сейчас прихожу, когда могу, чтобы ему помочь.

– Ах вот оно что.

– Его жена серьезно больна.

– Да, он мне говорил. – И Кампелло небрежно указывает на террасу: – Здесь опасная зона, – замечает он. – Слишком близко от порта, правда?.. Воздушные атаки и все такое.

Она смотрит на него все так же, не теряя самообладания. Взгляд безмятежный.

– Ну, это же обычно по ночам. – Она снимает колпачок с ручки и наклоняется над карточками. – И потом, я прихожу не каждый день.


Когда паром «Пунта-Умбрия» огибает маяк на южном молу Альхесираса, Елена встает с деревянной скамьи и идет на корму, где на мачте развевается испанский флаг. Она стоит, засунув руки в карманы плаща, морской бриз треплет ее волосы, и они падают на лицо, а она смотрит вдаль на Гибралтарскую скалу, что большой темной тенью выделяется на фоне светло-голубого неба и синей бухты.

Как хорошо чувствовать, что ты жива и свободна. Елена делает глубокий вдох.

Ее сердце, которое чуть больше часа назад было как камень, твердый и темный, стиснутый неуверенностью, смягчилось и бьется ровно. Ощущение пустоты внутри наконец исчезло, и пульс выровнялся, едва исчез страх. Она снова чувствует себя в безопасности, вне враждебной зоны. Фотопленка зашита в подкладку сумки, где лежит камера, а в камеру заряжена другая, где вполне невинные кадры с обычными сюжетами – Силтель Гобович в кресле-качалке, Мейн-стрит, витрина модного магазина, – не способные стать той тайной искрой, от которой может сгореть вся ее жизнь. И в то же время запечатлено все, что нужно: порт, различные портовые службы, большие военные корабли, прибывшие ночью и уже пришвартованные к портовым буям или молам. Кроме малокаботажных судов, есть два военных великана, не то линкоры, не то крейсеры. И еще один трансатлантический лайнер, выкрашенный в серый цвет и пришвартованный к Центральному волнорезу, – на таких перевозят личный состав.

Волнуясь, будто заново переживая только что просмотренный фильм, она шаг за шагом вспоминает каждую секунду, каждое замирание сердца и каждый свой вздох. Она бы сейчас закричала от облегчения, если бы не боялась привлечь внимание остальных пассажиров. Из осторожности на этот раз она решила вернуться домой другим путем: с деревянной пристани на краю Северного мола, куда четыре раза в день причаливало судно, курсирующее между Гибралтаром, Ла-Линеа и Альхесирасом. Сейчас, глядя на чаек, вьющихся вокруг мачты, Елена вспоминает, как невозмутимо шагала по пристани, как проходила контроль с сумкой на плече; вспоминает лица гибралтарских таможенников и английских солдат, которые смотрели на нее, кто с любопытством, кто равнодушно; и полминуты напряжения, когда она протянула свой пропуск полицейскому и ждала, пока тот его не вернул. Затем, когда она преодолевала последние метры по скрипучим сходням, поднимаясь на борт парома, ее мускулы были так напряжены, будто она боялась, что ей выстрелят в спину. Вдруг грубый голос окликнет ее и прикажет остановиться. И вот наконец можно вздохнуть с облегчением: слышны голоса испанских матросов, отдающих швартовы, и «Пунта-Умбрия», увешанная покрышками вместо кранцев, медленно отделяется от мола, держа курс на бухту.

Морская качка уменьшается, когда судно входит в порт и идет вдоль мола Ла-Галера. В стороне, пришвартованное к молу носовой частью, стоит итальянское судно. Елена видит его совсем близко – неухоженное, черный корпус с огромными пятнами ржавчины, название «Ольтерра», едва различимое на носу, запущенные и грязные палубные надстройки. Какой-то человек сидит на помосте со стороны порта, стуча молотком и соскабливая старую краску, а другой, опершись на раму якорного клюза, курит, глядя на проплывающее мимо суденышко. На молу, между фонарем и сходнями, вышагивает вооруженный винтовкой гвардеец.

Я больше никогда этого делать не буду, решает Елена, глядя на «Ольтерру» и далекий Пеньон. Двух раз достаточно. Я для этого не гожусь.


– Она опаздывает, – обеспокоенно говорит Тезео Ломбардо.

Скуарчалупо смотрит на часы:

– Может, паром задержался.

– Да, возможно.

Оба итальянца стоят у стены Испанского кредитного банка, напротив колокольни Санта-Марии де ла Пальма. Вот уже целый долгий час они не двигаются с места, курят и ждут. Оба одеты в старые куртки, белые рубашки без галстука, холщовые брюки и альпаргаты: моряки на суше. Под ногами у них с полдюжины окурков. Они наблюдают за площадью Альта в Альхесирасе.

– Все-таки она слишком рискует, – отмечает Ломбардо.

Дженнаро Скуарчалупо с любопытством смотрит на товарища. Он отлично знает своего двойника, всегда прекрасно чувствует его настроение и потому сейчас удивляется его явной нервозности; Скуарчалупо никогда не видел его таким: ни во время тяжелых тренировок, ни во время атак в глубинах моря.

– Она женщина до мозга костей, – говорит он, чтобы успокоить друга. – Она знает, что делает.

– Я в этом не уверен.

Скуарчалупо обеспокоенно смотрит на него:

– Черт возьми, Тезео… Какого дьявола с тобой творится?

– Ее могли задержать.

Неаполитанец прищелкивает языком.

– А ее паром мог утонуть. А нам на голову сейчас свалится эта колокольня. Не валяй дурака.

– Она подвергает себя опасности.

– Все мы в опасности, парень. Она сама захотела делать то, что делает. И капитан-лейтенант Маццантини ей доверяет.

Ломбардо с сомнением качает головой:

– Мы не должны были допустить, чтобы…

– Слушай, хватит уже, ну правда, – нетерпеливо прерывает Скуарчалупо. – Кончай меня доставать.

Солнечный свет опускается на близлежащие дома. Тени от церкви, от пальм и фонарей вытягиваются на тротуаре, где играют дети под надзором женщин, сидящих на скамейках из керамической мозаики. Ломбардо отделяется от стены, делает несколько шагов до угла здания, не выпуская из виду площадь, и возвращается к товарищу.

– Зачем она за это взялась?.. Почему так рискует?

– Ты это серьезно спрашиваешь?

– Ну да. Серьезнее некуда.

– Слушай, я за тебя прямо беспокоюсь.

Венецианец не отвечает. Скуарчалупо сует руки в карманы и пожимает плечами:

– Я понятия не имею, зачем она подвергает себя такому риску… У женщин вообще своя длина волны. А эта к тому же ненавидит англичан. В конце концов, они сделали ее вдовой. А может, ей нравится Дуче.

– Кончай издеваться, Дженна.

– А что тут странного? Мне, например, Дуче очень даже симпатичен, ты же знаешь: «Дерзаю, а не плету козни. Фашист на лифте не ездит»[37]… Я знаю, тебе он не очень по душе, это правда. Но ты же с севера, вы там все упертые, хуже сержанта карабинеров, для тебя превыше всего Италия, долг и все такое прочее… Разве нет?

– Примерно так.

– Мы, южане, больше думаем про любовь и ненависть, знаешь ли. Я Муссолини люблю как отца родного.

– И как родную мать, – шутит Ломбардо.

– Не зарывайся, брат.

Ломбардо улыбается:

– Доложи обо мне Маццантини. Так и так, разочаровался в фашизме. Касторка, все дела, как в старые времена[38].

Скуарчалупо не обижается. Он – человек Средиземноморья, неконфликтный и мудрый. И чрезвычайно ценит своего товарища.

– Да уж, вот возьму и разоблачу тебя перед лигурийцем, – отвечает он с иронией. – Он ведь такой же, как ты. Меня окружили люди, помешанные на чувстве долга… Оставим в покое родину – я воюю с англичанами, потому что они проклятущие сукины дети.

Они молча смотрят на площадь. Скуарчалупо замечает, что Ломбардо снова беспокойно поглядывает на часы.

– Не понимаю, почему некоторым из нас так не нравится Дуче, – настаивает неаполитанец, чтобы отвлечь товарища. – Да он же просто гений.

– Как джинн из лампы, – снова улыбается Ломбардо. – Загадай желание – и тебя разбомбят американцы.

– Что ты мелешь? Женщины, а он обращается именно к ним, сходят по нему с ума. Ты только представь. Когда он произносил речи с балкона палаццо Венеция, они беспрестанно испытывали оргазм… Я там был один раз и сам видел, клянусь тебе. Только и слышно было – хлюп, хлюп, хлюп.

– Не будь мерзавцем.

– Я мерзавец? Думаешь, я преувеличиваю?.. А ты знаешь, сколько письменных признаний в любви он получает в день?

– Да ладно, хватит уже.

– А вот испанка-то, по-моему, на тебя запала, нет? – настаивает неаполитанец. – В этом нет никакого секрета, с того дня, как она нашла тебя на берегу. Что ж, мы все понимаем. Так романтично, скажи?.. Они все ужасно романтичные. И им нравится быть такими. А мы с тобой итальянцы. Мы из страны любви и вареной колбасы.

– Да хватит тебе. Надоело.

– Если бы я оказался в ту ночь у нее в доме, словно только что выловленный тунец, она бы от меня так просто не отделалась бы.

– Брось говорить глупости.

– Глупости? Ха-ха. Будь я на твоем месте…

Ломбардо в который уже раз достает сигареты:

– На, возьми. Кури и молчи.

И вдруг замирает, не донеся сигарету до рта. Скуарчалупо следит за его взглядом и видит женщину, которая пересекает площадь от угла улицы Кановас-дель-Кастильо и направляется к церкви. На ней плащ, на плече сумка. Дойдя до паперти, она покрывает голову платком и исчезает внутри.

– За ней никого не видно? – спрашивает Скуарчалупо, оглядывая площадь.

– Да вроде нет.

Ломбардо снова засовывает сигарету в пачку и кладет ее в карман. Некоторое время они стоят неподвижно, неторопливо и внимательно поглядывая по сторонам. Ничего подозрительного. Неаполитанец трогает Тезео за плечо:

– Иди, занимайся своим делом, брат, а я посторожу. Передай ей от меня привет… А также привет от Дуче.

Но Ломбардо уже шагает к церкви.

– Иди ты, Дженна, знаешь куда, – говорит он, не оборачиваясь.

Неаполитанец смеется:

– Да, но это потом… Сначала пусть она отдаст тебе фотографии.


В церкви пусто, и лишь одна лампада горит у главного алтаря. Сидя на одной из задних скамеек между колоннами центрального нефа, Елена Арбуэс рассматривает алтарные украшения и фигуру Святой Девы, довольно сильно поврежденную в годы Республики; теперь ее восстановили и вернули на прежнее место. Время лишило Елену религиозных верований, и даже давление католической общины после Гражданской войны не заставило ее, как многих других испанских женщин, стать набожной прихожанкой и ходить к воскресной мессе. Она была далека от любого рода притворства и сейчас вошла в церковь впервые за долгое время; точнее, миновало больше полжизни, и она никогда не забудет, почему так случилось: в тринадцать лет, во время причастия, которое она проходила вместе с другими девочками из своего класса, священник отказался отпустить ей грехи за то, что слишком короткие рукава ее блузки обнажали руки больше, чем полагалось. Елена не возмутилась; не сказав ни слова, пристыженная и решительная одновременно, она покинула исповедальню, вышла из церкви и больше никогда не переступала ее порог.

Сейчас она сидит неподвижно и рассматривает алтарь, прислушиваясь, не звучат ли шаги в центральном нефе. Она ничего не слышит. И вдруг чье-то легкое касание заставляет ее обернуться. Главный старшина Тезео Ломбардо только что сел рядом на скамью. Его профиль старинной бронзовой статуи четко очерчен в свете, льющемся из слуховых окон: короткие черные волосы, прямой нос, твердый подбородок с легкой синевой щетины. Он ходит неслышно, словно кошка, думает она. Словно один из тех греков, что глубокой ночью выходили из деревянного коня. Вот она и не услышала его.

9

Гнев античных богов

Они сидят молча, не глядя друг на друга. Держа сумку под мышкой, Елена ждет, когда сердце перестанет учащенно колотиться. Наверху, на башне, часы бьют семь раз – звон с металлическим отзвуком, вибрируя и затихая, резонирует в пустой церкви. Наконец Елена сует руку в сумку, разрывает шов на подкладке, вынимает пленку и кладет на скамью между собой и Тезео. Тот забирает кассету и прячет в карман пиджака. Дело сделано; Елена закрывает сумку, хочет встать и уйти, но не уходит. Человек рядом с ней тоже остается недвижим.

– Я больше не буду этого делать, – шепчет она.

Искоса поглядев на него, она видит, что он согласен с ее решением.

– Я как раз хотел вам посоветовать. Чтобы вы больше этого не делали. Не надо больше туда ходить.

– Так же думают и ваши товарищи?

Итальянец медлит с ответом.

– Так думаю я, – произносит он.

Они снова молчат, потом первой заговаривает Елена:

– Я считала себя сильнее, но оказалось, я не готова к таким вещам. Попыталась, но не могу.

– Но вы же все-таки сделали фотографии.

– Да, конечно… И принесла. Надеюсь, они вам пригодятся.

– Вы сфотографировали порт?

– Да. Военные корабли, как вы просили. Там появились новые.

– Большие?

– Два да, большие. Два линкора или крейсера вблизи молов. Вы поймете, что за корабли.

– Там еще есть трансатлантический лайнер. Вы смогли его сфотографировать?

– Если это серый корабль у Центрального волнореза, то да.

– Это, без сомнения, он. Называется «Лукония»… Вы проделали прекрасную работу.

– Сначала проявите пленку… Не уверена, что снимки так уж прекрасны.

Они опять замолкают. Сидят очень близко, но не касаясь друг друга. Елена едва ощущает тепло, исходящее от мужчины.

– Все прошло без осложнений? – вдруг спрашивает он. – Никаких инцидентов не было?

– Никаких, насколько мне известно.

– Вам не кажется, что кто-то вас подозревает?

– Пока что нет. – Она ненадолго задумывается. – Хозяин книжного магазина точно нет… – И тут она вспоминает гибралтарца с биографией Энтони Хоупа. – Хотя был там один клиент, покупал книги – вот он задавал вопросы.

– Вам или хозяину? – заинтересовался Ломбардо.

– Мне.

– Вас это встревожило?

– Даже не знаю, вроде нет, не думаю. Он действительно много расспрашивал, но это нормально. В колонии мало женщин, и, конечно, он удивился. Спросил, испанка ли я.

– Англичанин или гибралтарец?

– Оттуда… С «равнины»[39], как мы про них говорим.

Седовласый священник в сутане выходит из ризницы и рассеянно бросает на них любопытный взгляд. Потом преклоняет колени перед алтарем, осеняет себя крестом и исчезает в дверях с другой стороны от алтаря.

– Вам больше не стоит появляться на Гибралтаре.

– Я тоже так думаю.

Ломбардо притрагивается к сумке, где Елена прятала пленку.

– Вы сделали более чем достаточно. Я имею в виду обязательства, которые вы на себя взяли.

– Я согласна с вами… Теперь у вас и ваших товарищей достаточно сведений.

– Конечно.

Она поворачивает голову и смотрит на него: его неподвижный профиль четко вырисовывается в церковном полумраке на фоне слабого свечения лампады перед изображением Спасителя. Елене кажется, будто он – тот странствующий герой, что вплавь возвратился на родину, уничтожив врагов и спалив их город, за что навлек на себя гнев античных богов. А она стоит на берегу и завороженно смотрит, как он появляется из воды, обнаженный, покрытый лишь тиной и морской солью. И он идет навстречу густокосой девушке.

– И когда следующая атака?

Она спрашивает совсем тихо, но итальянец не отвечает. Он не отрываясь смотрит на алтарь, словно и не слышал.

– Вы очень храбрая женщина, – произносит он после паузы.

Она качает головой:

– Не говорите глупостей. Вы и ваши товарищи – вот кто действительно храбрые.

Он кладет руку на спинку скамьи: сильную, загорелую руку с широкими, коротко остриженными ногтями.

– Хотел бы я знать, почему на самом деле…

Он вдруг умолкает – неуверенно, почти робко. Потом убирает руку, заметив, что Елена смотрит на нее. Елена улыбается:

– Я бы тоже хотела это знать.

– Может быть, когда-нибудь… да?

Итальянец произносит эти слова без всякого выражения, словно его мысли унеслись куда-то далеко. В голосе ни грусти, ни надежды. Только спокойная покорность. Наконец он встает и, не говоря ни слова, уходит. С сокрушенным сердцем, чувствуя, что перед ней разверзлась темная бездна, Елена прислушивается к почти неуловимым шагам.

Вот и все, думает она. Звуки рассеялись в тишине – так же было, когда он сюда входил. Он возвращается в темные глубины моря, откуда явился.

Очень собранная, выпрямив спину, она изо всех сил сжимает кулаки, чтобы не броситься следом. Не закричать, не позвать его. И вдруг ощущает чье-то присутствие рядом, поднимает голову и снова видит его; он стоит перед ней и смотрит ей в глаза.

– Я хочу снова вас увидеть.

Она глубоко вздыхает, стараясь скрыть волнение. Радость электрическим разрядом сотрясает ее изнутри.

– Я уже говорила: это вполне возможно, когда все закончится. Почему нет?

Он качает головой. Он очень серьезен. Почти по-детски. Красивый. Нерешительный.

– Я не о том, когда все кончится… Тем более я не знаю чем.

Он слегка наклоняет голову набок, не отрывая от нее взгляда. Молча чуть пожимает плечами и смотрит на алтарь, будто именно там найдутся необходимые слова. И вдруг улыбается, словно подшучивая над собой:

– Я хочу видеть вас сейчас. Сегодня вечером, утром. Не знаю когда. Я хочу увидеться с вами, прежде чем…

– Прежде чем? – испуганно спрашивает она.

– Да.

Елена отвечает – и не узнает собственного голоса:

– Делайте, как хотите, – шепчет она. – Вам никто не мешает.


Я бы хотел ненавидеть тебя всю мою жизнь, всю до последнего дня, но я не знаю, как этого достичь. Такие разносятся слова. Из граммофона за стойкой паба «Месть королевы Анны» звучит американская мелодия в исполнении Каунта Бейси. Слышится музыка и громкие голоса: приходится чуть ли не кричать. От крика в глотке сухо и хочется промочить горло. Ненавидеть тебя всю мою жизнь, любовь моя, настаивает песня. Всю мою гребаную жизнь, фальцетом подпевает пьяный мичман, канонир, опершись о стойку бара рядом с Гарри Кампелло. Заведение расположено в порту, рядом с ближайшими казармами, – широкий, плохо проветриваемый туннель; там дымно, пахнет по́том и дешевым пивом «Саймондс». Полсотни мужчин и ни одной женщины; ни одна не выдержала бы здесь и пяти минут. Разрешено присутствие низших чинов, так что смесь из знаков различия и формы военных моряков, летчиков и армейских разбавлена моряками конвоя, который – теперь уже все знают – сформирован и пойдет в Александрию. Есть там и американцы.

У торца стойки беседуют трое: Кампелло, Уилл Моксон и Ройс Тодд. Целый вечер они изучали совместные маневры, военные карты и докладные записки; прикидывали, насколько вероятны вражеские угрозы, саботаж, подводные атаки и ответные действия. Сейчас, расслабившись, они – кабинет министров кризисной ситуации на море, как окрестил их троицу Тодд, – курят сигареты и делят бутылку виски «Хейг клаб», уже опустевшую на две трети. Кампелло, который пьет медленно и мало, сохраняет трезвость, Моксон слегка навеселе, а Тодд, по его собственным словам, «уже нагрузился выше ватерлинии».

– Они придут, – непререкаемо заявляет Тодд.

Он твердит об этом весь вечер, а выпитый виски лишь укрепляет его позицию. Штиль после шторма, луна светит как надо, и прочее, и прочее. Итальянцы наверняка воспользуются ситуацией. Старший лейтенант опирается на стойку бара, закатав рукава взмокшей форменной рубашки; перед ним стоит стакан, рядом бутылка. «Козлы», – то и дело повторяет он. Отважные козлы. Глаза у Тодда налиты кровью, и он в ритме музыки поводит головой из стороны в сторону.

– Говорю вам, они придут.

– Причем скоро, – отзывается одетый по уставу Моксон, поправляя черный галстук.

Тодд возражает, подняв указательный палец. Его голова мотается туда-сюда, словно автомобильные дворники.

– Я не говорю, что сегодня ночью… Я говорю, завтра или послезавтра. Я бы на их месте так и сделал. Порт и бухта битком набиты кораблями, которые так и просят, чтоб их потопили.

– Для того здесь и находятся твои ребята, парень. Чтоб им помешать.

Тодд сардонически смеется, глядя на Моксона сквозь стакан.

– Может, скажешь мне, каким образом? У меня пятеро водолазов, шесть моряков и три моторки на все про все.

– Но они угроза для итальянцев, разве нет?.. Они – наша защита, они наблюдают за обстановкой с каждого мола.

Тодд смотрит на Кампелло, который слушает, не произнося ни слова.

– Ну а ты, уважаемый страж порядка?.. Что думает об этом бардаке гражданская линия обороны?

– Гражданская линия обороны слушает и молчит, – отвечает комиссар. – Все, что происходит в воде и дальше за молами, не входит в компетенцию Отдела.

– Счастлив тот, чей дом непотопляем.

– Где-то я это слышал.

Официант меняет пластинку, и вместо Каунта Бейси звучит Бинг Кросби. Тодд с минуту слушает, отпивает из стакана и качает головой:

– «Яблоко для учителя»… твою мать. – Язык у него заплетается. – Терпеть не могу эту песню.

– Почему? – спрашивает Моксон.

– Потому что пошлятина, чтоб ее. Пошлятина. Меня от нее тошнит.

Он умолкает, хмурит брови, прикладывает одну руку к животу, а другую поднимает, словно прислушиваясь к своим глубинным ощущениям. Он очень бледен.

– Извините, я на пять минут… Скину балласт и вернусь.

Он неровно движется в направлении туалетов, расталкивая посетителей на своем пути. Моксон провожает его сочувственным взглядом и фыркает.

– Перенапрягся, – комментирует Кампелло.

– Я вижу.

Офицер по связи оправдывает Тодда. Если бы я, думает Моксон, сохраняя терпение, должен был каждую ночь искать мины под днищем кораблей, рискуя, что они могут взорваться у меня или у моих напарников перед самым носом, я бы тоже трезвым подолгу не ходил.

– Как бы то ни было, дело свое он знает, – заключает Моксон. – Война для него – не вопрос времени, а перманентное состояние на всю жизнь.

– Мокрое состояние, в его случае.

– Земноводное.

Моксон смотрит на полицейского, берет стакан и подносит ко рту.

– Ты тоже думаешь, что они скоро атакуют?

– Думаю, да.

– У нас два корвета в проливе, они днем и ночью следят за обстановкой через гидрофоны… Если подводная лодка приблизится, они обнаружат… Другое дело – если придут со стороны испанского берега.

– Все возможно, хотя до сих пор такого не случалось.

– С этим фашистом Франко вполне может случиться.

– Может.

Тодд возвращается, наливает себе виски, полощет им горло и проглатывает. Потом спрашивает Моксона, как прошел «Отелло» в отеле «Скала». Представление для высшего офицерского состава, с Джоном Гилгудом и Вивьен Ли.

– Скука смертная, как и следовало ожидать, – вы же знаете, как это бывает. Генерал Мейсон-Макфарлан за ужином задницу натер, лишь бы посидеть рядом с Вивьен. Потом комический певец, приняв пару рюмок, сделал туманный намек на венерические болезни: «Эти бедные парни страдают за Англию» – так он сказал. Кроме того, шел дождь… Единственное, что было хорошо, – девицы, которые потом вышли на сцену.

– И правда так хороши? – спрашивает Тодд.

– Сойдет.

– Да тут любая курва сойдет.

– И не говори.

– «Пусть смерть придет, всех ангелов на небесах переимею», – декламирует Тодд.

– А это ничего. – Моксону интересно. – Чье это?

– Мое.

– Здо́рово, твою мать.

– Сам знаю.

Из граммофона звучит другая песня Бинга Кросби. Чтобы перекрыть ее, Тодд запевает гимн гитлерюгенда:

Wir marschieren für Hitler durch

Nacht und durch Not…[40]

Посетители поблизости смотрят на него, несколько шокированные. Коренастый лейтенант Королевского флота прожигает Тодда взглядом. Моксон ловит этот взгляд и толкает водолаза локтем.

– Закрой рот, парень, иначе тебе переломают кости.

Тодд пожимает плечами.

– Я говорю, посмотрите на луну, – гнет он свое. – Итальянцы будут атаковать.

Непослушными пальцами он прикуривает – зажечь спичку ему удается с трудом, – выпускает дым и снова напевает:

Faccetta nera, bell’abissina,

aspetta e spera,

che già l’ora si avvicina…[41]

– Срать я хотел на твою мать, – презрительно говорит ему морской пехотинец, повернув голову.

Он смотрит на Тодда пристально, изредка моргая. Холодная улыбка не предвещает ничего хорошего, думает Кампелло.

– Ты это о ком?

– О твоей матери, придурок гребаный. Вот я о ком.

Моксон замечает нашивки морпеха у него на левом плече и берет Тодда под руку.

– Пошли, подышим воздухом, – предлагает он.

Это последние разумные слова, которые слышит Тодд. Кампелло с любопытством смотрит, как тот стряхивает руку Моксона, берет за горлышко бутылку из-под «Хейга», разбивает ее о край стойки и, ринувшись в толпу, вступает в драку под песню Бинга Кросби из музыкального автомата. Оба мы в чудесном сне, уверяет Бинг Кросби сладким голосом. Ты и я.

Во все стороны летят стулья, бутылки и кружки с пивом. Пробившись сквозь толпу, полицейский выходит из туннеля на улицу; фонари погашены по причине затемнения. Мостовая, мокрая от ночной влажности, отражает бесчисленное количество светящихся точек; небо усыпано звездами, и в слабом свете луны виднеются очертания крепостных стен. И там он опять закуривает сигарету, прислонившись к стене. Немного погодя выходит Моксон, и Кампелло дает закурить ему. В свете горящей спички Кампелло видит, что воротничок рубашки у капитан-лейтенанта расстегнут, пуговица оторвана, а галстук развязался. Похоже, ему досталось.

– Мне чудом удалось уйти, парень.

– А что там с Тоддом? – интересуется полицейский.

– Там оказались трое его людей.

– Надо же. Пустячок, а приятно.

– Но у другого-то там тоже имеется пара друзей… Боюсь, это скоро не кончится.

По улице бегом приближаются четыре тени – красные фуражки указывают на то, что это военная полиция. Через минуту появляются еще несколько человек в белых беретах североамериканского флота. Не обращая внимания на двоих, которые курят у дверей, они, дуя в свистки, устремляются в тоннель с дубинками в руках.

– Сдается мне, у Тодда сегодня будет горячая ночь, – замечает Кампелло.

– Выживет, – вздыхает Моксон. – Этот ублюдок знает, что он всем нам нужен.


– Я влюбилась, – спокойно сказала Елена Арбуэс.

Последний раз, когда я ее видел, шел дождь. Он барабанил по белому истрийскому камню Венеции, затуманивал мосты над серо-зеленой водой каналов и заволакивал окна кафе, где мы с хозяйкой книжного магазина сидели и разговаривали. За окном неторопливыми призраками плыли силуэты прохожих. Сквозь запотевшее стекло различался фасад отеля «Гритти» на другом берегу канала; облака и сырость окутали весь город.

– Все оказалось очень просто, – повторила она после паузы. – Я влюбилась, только и всего.

Я вел себя очень осторожно. В эти наши встречи мне удалось добиться от нее некоего доверия, и я не хотел его потерять. Она попросила не записывать наш разговор. Не хочу, чтобы мой голос записывали, сказала она. От одной этой мысли ей было неловко. На столе передо мной лежала открытая тетрадь с заметками.

– Но вы говорили, что сделали это не из-за любви.

Она широко открыла глаза.

– О-о, конечно нет. С любовью нам просто посчастливилось – она пришла позднее, или просто была, или явилась в конце… Любовь – то, что от нас осталось, когда все закончилось. – Она тихо рассмеялась, помолодев от своей улыбки. – Наша добыча, отвоеванная нами у судьбы.

Я сочувственно ей улыбнулся:

– Нежданный трофей.

– И прекрасный. Тезео был очень хороший человек. В его отряде все были такие. Иначе они бы не сделали того, что тогда сделали. Но он все равно был особенный.

– Расскажите мне о нем, – рискнул я.

– Вы видели его фотографии в книжном магазине: ту, где мы вместе, и ту, где он с Дженнаро Скуарчалупо… Со своим двойником, как он говорил.

– Мне интересно, каким он был человеком.

Я видел, что она колеблется.

– На первый взгляд, до странности простодушным, – ответила она. – В нем была какая-то природная наивность. Не легковерным, ни в коем случае. Безупречный солдат: выдержанный, отважный патриот… Проницательность и дальновидность у него были инстинктивные – так бывает у тех, кто рожден для действия. И ему не нравилось убивать.

– Но он убивал, – сказал я.

Я кое-что записал, и она посмотрела на меня с некоторым опасением, обдумывая мои слова. И мои намерения.

– Разумеется, – подтвердила она. – Он был бойцом. Но всегда переживал, что его военные операции стоили кому-то жизни. Он это принимал, но ему не нравилось.

– Он с вами об этом говорил?

– Очень редко – не слишком приятные воспоминания… Иногда, проснувшись среди ночи, я видела, что он стоит и курит в темноте. Тогда я подходила, обнимала его, и порой случалось так, что он был откровенен со мной, – он словно изливал застаревшую боль. Вспоминал врагов – погибших в огне, утонувших, запертых внутри кораблей, которые он пустил ко дну.

Рассказывая, она внимательно изучала меня. Должно быть, предположил я, хочет проследить, какой эффект произведут ее слова. Убедиться, на чьей я стороне.

– Ему никогда не нравилось убивать, – твердо повторила она.

И снова с опаской глянула на мою тетрадку, так что я решил сменить направление беседы. Сменить тему. Необходимо было ясно понять, что двигало главными участниками. Каковы подлинные основы этой истории. Тетрадь я закрыл и убрал авторучку в карман.

– Он был хорошим мужем, да?

Она с гордостью кивнула. Я видел, как заблестели ее темные, усталые глаза.

– За тридцать лет брака он ни разу не повысил на меня голос, ничем меня не обидел. Всегда был спокойным и нежным, рассудительным; настоящий мужчина. У него были сильные руки, прямая спина и смуглая кожа южанина – мне казалось, она всегда пахнет морской солью… Даже его пот был чистым. Он был настоящим красавцем, а своей улыбкой освещал весь мир. Я чувствовала его рядом с собой и начинала дрожать. И так продолжалось очень долго.

Она умолкла и снова пристально в меня вгляделась. Посмотрела на закрытую тетрадь, потом снова на меня:

– Умеете вы разговорить человека… Вы и сами это знаете, не так ли?

Я засмеялся, а через секунду засмеялась и она.

– Это моя работа, – сказал я.

– И у вас неплохо получается.

– Я стараюсь.

– Несколько лет назад вы бы не вытянули из меня ни единого слова… Про Тезео уж точно. Но я прочитала ваши статьи, и вы пишете о нем и его товарищах с уважением.

– Что тут удивительного? Я восхищаюсь их подвигом.

– О них даже фильмы снимали, только очень плохие.

– Кошмарные.

– Ни один не отражал того, что было на самом деле… Есть несколько книг – они, пожалуй, чуть лучше.

Она с грустью посмотрела на туманные очертания города за мутным стеклом. Когда она была серьезной, тусклый свет и его серые тени старили ее лицо.

– Полагаю, – медленно проговорила она, – вначале я видела в нем героя огромного количества книг, прочитанных в юности, и многое шло от воображения. Но это было не случайно. Он в основе своей такой и был, хотя, возможно, сам этого не сознавал. И от этого становился еще привлекательнее. – Она вдруг взглянула на меня с неожиданным интересом: – Знаете, что у древних значило «Сопtemptor divum»?

– Нет, увы.

– Презирающий гнев богов.

– Ах вот как.

– Тезео был такой. Презирал этот самый гнев не из хвастовства или фанфаронства; для него это было естественно, он о нем не думал, потому что жизнь, история, отечество предложили ему такие обстоятельства, в которых он вынужден был делать то, что делал.

– Понимаю.

Она посмотрела на меня с сомнением:

– Не уверена, что вы понимаете… Я натренирована распознавать героя. Не в современном смысле слова, но в классическом. Поэтому я и узнала в нем героя, как только увидела.

И она сделала странный жест: подняла руки, худощавые и покрытые пигментными пятнами, указывая мне на улицу, словно там, за окном, за мутным стеклом под струями дождя, среди призрачных теней, вот-вот появится Тезео Ломбардо.

– Он был такой храбрый – меня до сих пор в дрожь бросает, когда вспоминаю… Они все были такие.

– И, наверное, хороший отец?

Она помолчала. Я испугался, что допустил бестактность, но через несколько секунд она ответила непринужденно:

– Без сомнения, лучший на свете. Он воспитывал нашего сына в строгости, прививал ему уважение к людям и смелость. И, конечно, любовь к родине…

Она умолкла, подчеркнув последнее слово. Я услышал, как она шепотом повторила «родина», будто хотела убедиться, что оно и есть самое нужное и подходящее.

– Был один очень печальный момент, – продолжала она, немного подумав. – Когда в сорок третьем году Бадольо подписал перемирие с союзниками и освободил всех военнопленных, Десятая флотилия разделилась на два лагеря. Вы что-нибудь знаете об этом?

– Да… Они стали друг другу врагами.

– Одни приняли новое положение и даже сражались вместе с англичанами и американцами; другие сохранили верность Муссолини и Германии. Тезео был из первых и участвовал в подводных операциях союзников в Специи и Генуе… А вот Дженнаро Скуарчалупо предпочел остаться военнопленным и до конца не предавал своего любимого Дуче. Дружба дала трещину. После этого они виделись всего раз, но прежние отношения были уже невозможны. Старые связи оборвались. Мой муж очень из-за этого страдал.

Она с грустью вздохнула. Я не осмеливался открыть рот – боялся потерять ее доверие. После паузы она заговорила снова:

– Скуарчалупо, Лонго, Гатторно, капитан-лейтенант Маццантини… Четверо живых и мертвых товарищей не покидали его сознания весь остаток жизни. – Она вдруг загадочно улыбнулась. – Через несколько лет мой муж сделал одну вещь – возможно, вас заинтересует… Вы знаете что-нибудь о медалях?

– Я знаю, что после войны несколько выживших из Десятой флотилии получили награды. Вы это имеете в виду?

Она кивнула:

– Их наградили за дело, не так ли?.. Все вместе они потопили вражеские корабли общим водоизмещением двести тысяч тонн – в Гибралтаре, Александрии и не только.

– Вашего мужа тоже наградили?

– Ему дали золотую медаль морского флота, высшей степени. Он не собирался жить в Испании, хотя, когда мы поженились, захотел поехать. Мы поселились в отеле Альхесираса, а наутро он нанял лодку и пошел в Гибралтар. Меня с собой не взял… Когда вернулся, я спросила, что он делал, и он ответил: «Я отдал медаль своим товарищам». Я так поняла, он бросил награду в море, там, где они когда-то действовали.

Она мельком взглянула на мою тетрадь с записями.

– Не записывайте то, что я вам сейчас рассказала. И потом тоже, когда уедете, – не надо.

Я ее успокоил. И попросил рассказать о последней атаке на порт Гибралтара. О последних днях.

– Это было очень смело, – ответила она. – Дорого им обошлось, но они здорово вдарили англичанам.

– Отчасти благодаря вам, я думаю.

Она покачала головой:

– Я не так уж много сделала. Несколько фотографий, только и всего.

– Они указывали расстановку судов в порту.

– Не совсем так, – возразила она. – Моя третья попытка провалилась. Я тогда сказала, что больше не вернусь на Гибралтар…

– Но вернулись.

Она сдержала вздох.

– Да, вернулась.

– Почему же вы передумали? Зачем было опять так рисковать собой?.. Это он вас попросил?

Она откинулась на спинку стула, почти шокированная.

– Нет, разумеется, нет. Наоборот. Тезео не хотел, чтобы я возвращалась. Все было так сложно. Окончательное решение оставалось за мной.

Она снова с опаской посмотрела на мою тетрадь. Секунду поколебалась.

– Несмотря на все, что произошло потом, – добавила она, – я никогда в нем не раскаивалась.

Она продолжала коситься на тетрадь. Ей как будто стало вдруг не по себе.

– Пожалуйста, уберите ее с моих глаз.

Я убрал тетрадь в рюкзак, и она успокоилась.

– В ту ночь, – наконец начала она, подумав еще немного, – после того как я передала ему фотографии в церкви Альхесираса, мы встретились у меня дома. Я вернулась в Пуэнте-Майорга на автобусе и сидела в кресле, Арго лежала у моих ног. Вдруг она заворчала и…


Она открывает – а он стоит за дверью: неподвижная тень на крыльце под звездным небом. Убывающая луна заливает сад неверным светом, в котором едва проступают очертания бугенвиллей и пальм, усыпанных черно-серебристыми точками светлячков. Человек ничего не говорит, и Елена тоже молчит. Они долго стоят молча, глядя друг на друга в темноте, будто любое слово или движение может разрушить то, что происходит между ними или произойдет. Он нерешителен, она не удивлена. Все происходит само собой, тихо и естественно, обоих ведет интуиция или неизбежность.

– Я думаю, что… – говорит он наконец.

– Да.

Елена отступает на шаг в сторону – на ней толстый шерстяной свитер, ее руки тонут в рукавах, – итальянец входит в дом, и Арго, радуясь гостю, вертится вокруг, обнюхивая его ботинки. Электричества нет, и гостиную освещает керосиновая лампа с высоко выдвинутым фитилем; Елена стоит около дивана, где на подлокотнике вверх корешком лежит раскрытая книга. В камине среди углей – раскаленное добела большое полено, и воздух полнится запахом горящей древесины.

Итальянец смотрит на книгу, что лежит на диване.

– Я помешал вам, простите.

– Не говорите глупостей.

Арго трется о ноги гостя. Елена гладит собаку, берет за ошейник, выпускает в сад и закрывает дверь. Потом смотрит на мужчину, который так и стоит посреди комнаты в расстегнутой куртке поверх белой рубашки. Боковой свет лампы освещает одну сторону его лица, другую оставляя в тени. Граверный резец золотисто-красноватого свечения четко очерчивает лицо: твердый подбородок, скулы, прямой нос, ясные глаза, а над ними – упрямый лоб в обрамлении коротко остриженных волос.

– Сожалею, но особо ничего не могу вам предложить, – говорит Елена. – Вы ужинали?

– Да, совсем недавно, не беспокойтесь.

Она подходит к дивану и берет с маленького столика пачку сигарет «Крейвен».

– Я хочу курить… Вы не хотите сигарету?

– Да, спасибо.

– Английские.

Он молча слегка улыбается, когда Елена протягивает ему пачку.

– Возьмите.

Он берет сигарету и зажимает губами. Елена вытряхивает другую и смотрит, как он подходит к керосиновой лампе и наклоняется над фитилем, чтобы прикурить. Бог мой, думает она. Мне нравится даже то, как он прикуривает английскую сигарету.

– Хотите что-нибудь выпить?

– Нет.

Она указывает на стул:

– Пожалуйста, садитесь.

– Предпочитаю еще немного постоять. – Он с легкой застенчивой гримасой растирает поясницу. – Я ехал на мотоцикле от самого Альхесираса.

Сказав это, он озирается, оглядывает корешки книг, рядами выстроившихся на стеллажах («Северная Атлантика», купленная покойным мужем, погибшим в Масалькивире, тоже здесь), еле различимые гравюры на стенах, рабочий стол. Затем переводит глаза на ковер, где лежал без сознания в ту, первую ночь.

– Мне нравится ваш дом. – Он указывает на окно в темный сад. – И снаружи, и внутри. И правда, настоящий домашний очаг.

– Давно вы не были в таком?

– Да, давно.

Вдруг, непонятно почему, ее охватывает панический страх, и она задает вопрос, который не решалась задать до сих пор:

– Вы женаты?

В его пристальном взгляде сквозит любопытство. Неожиданно широкая улыбка лучом света озаряет его лицо.

– Нет, категорически нет.

Елена чувствует себя глупо. Очень глупо. Чтобы скрыть неловкость, она рассматривает уголок сигареты, делает затяжку, подкручивает фитиль в керосиновой лампе, сдвигает пепельницу. Мужчина молча смотрит.

– Вам, должно быть, жарко, – замечает она.

– Да, немного.

– Снимите куртку, если хотите.

– Спасибо.

Он накидывает куртку на спинку стула и остается в рубашке с засученными рукавами. Легкая белая ткань обрисовывает его крепкие плечи и сильные руки. Елене приходится сделать над собой усилие, чтобы сдержаться и не придвинуться к нему ближе. Вдохнуть его запах.

– А как выглядел ваш очаг, когда он у вас был?

Итальянец ненадолго задумывается, наклонив голову. Дважды у него в губах вспыхивает искорка, прежде чем он отвечает:

– Знаете, что такое «squero»?

– Нет.

– Маленький эллинг в моем городе, где делают гондолы.

Она улыбается; она видела такие в кино. Она читала Пруста, Казанову, Генри Джеймса и барона Корво.

– Я никогда не была в Венеции.

– Она красивая и мокрая.

– И, говорят, очень романтическая.

– Возможно, для туристов, но не для венецианцев… Почти восемьдесят лет назад она еще принадлежала австриякам, но все равно осталась типично итальянской.

Елена садится на диван, закрывает книгу, откладывает в сторону и смотрит на него. Он стоит перед ней, все еще не решив, стоит ли садиться.

– Так вот, я вырос в таком эллинге, – добавляет он. – Он принадлежал моему деду, а теперь принадлежит отцу. Это почти на углу маленького канала под названием Сан-Тровазо и канала побольше, который называется Джудекка.

– Надо же. Вы жили среди гондол.

– У меня было неплохое детство. Я ходил в школу поблизости и играл между лодками. Ваш дом приятно пахнет книгами и горящими в камине дровами, а у нас в доме пахло клеем, смолой и только что отполированным деревом… Да. Там я и научился семейному ремеслу. Мне кажется, о венецианских лодках я знаю всё.

Сказав это, он смущается и умолкает, словно испугавшись, что наговорил лишнего. Наконец он садится на стул, и колеблющийся свет керосиновой лампы освещает половину его лица.

– Вода, лагуна, море – из этого состояла моя жизнь с самого детства.

Елена произносит первое, что приходит в голову:

– Это правда, что гондолы асимметричны?.. Я где-то читала.

Кажется, итальянца удивляет ее интерес.

– Это так, – отвечает он. – Гондола устроена тонко и точно как часы. Это прекрасные суда, их усовершенствовали веками.

– Ваши родители живы?

Он на секунду задумывается. Сегодня вечером ему особенно трудно перескакивать с одного на другое.

– Да, к счастью. Насколько я знаю.

Сигарета по-прежнему у него во рту, и он прикрывает глаза от дыма. А может, дым здесь ни при чем. Он продолжает вспоминать:

– Мне нравится моя работа, потому что она делается руками. Мне кажется, самые благородные вещи должны делаться только вручную. – Он смотрит на свои руки, сильные и крепкие. – Я мог бы ими зарабатывать на жизнь. Мне нравится так думать.

– Вы вернетесь в свою «squero»?

– Надеюсь, так оно и будет, если выживу в этой войне.

Он сказал это спокойно, без драматизма, спонтанно. Словно разница между «выживу» и «не выживу» не так уж существенна и он не придает им большого значения. Она смущена и вглядывается в него. Хочет его понять.

– Почему вы делаете то, что делаете, и так рискуете собой?.. Вы же, я полагаю, добровольцы. Могли бы сражаться как-нибудь по-другому, если бы захотели. Менее…

– Опасно.

– Допустим.

Он затягивается, выдыхает дым и пожимает плечами:

– Сражаться всегда значит рисковать. Так у всех солдат в мире… Что касается того, почему я занимаюсь именно этим, не знаю, что вам сказать. Просто я это выбрал. Узнал, что есть такой отряд, и записался. Вот и все.

– Должно быть, это тяжелейший труд… Вы никогда не раскаивались в своем выборе?

Он снова улыбается, и его улыбка почти простодушна. Выражение лица напоминает совсем юного подростка или честного маленького мальчика. Потом, как будто что-то вспомнив, он тушит сигарету в пепельнице и становится серьезным.

– Сейчас я скажу вам то, что меня попросили вам передать, – начинает он издалека, взвешивая каждое слово. – Выполню приказ. А потом скажу, что думаю я…

Она смотрит на него разочарованно. Неожиданный укол в сердце.

– Так вы здесь для того, чтобы выполнить приказ?

Он отводит взгляд, затем снова смотрит ей прямо в глаза, заставляя себя с видимым усилием.

– Я военный моряк, и у меня есть командиры… Одного из них вы знаете.

Голос у Елены меняется. Теперь он холоден:

– И что же ваши командиры просили мне передать?

– Они просят, чтобы вы вернулись на Гибралтар. Только один раз. Последний.

Все пространство заполняет гнетущая тишина. Елена с силой тушит окурок и поднимается на ноги.

– Я больше не могу делать снимки. Я сдержала слово, и этого достаточно.

– Не снимайте, если не хотите. – Он тоже встает. – В худшем случае достаточно будет, если вы позвоните по телефону.

– Оттуда?

– Да, оттуда. – Он протягивает ей сложенный вдвое листок бумаги. – По этому номеру.

Но листок Елена не берет.

– Объясните мне все.

И тогда он объясняет. Фотоснимки, сделанные Еленой, очень важны, однако надо учитывать одно обстоятельство: возможно, за последние часы произошли какие-то изменения в расстановке британских судов в порту. Необходимо уточнить их позиции. Лучше с фотографиями. Если нет, можно по телефону.

– Вы будете атаковать?

Итальянец не отвечает. Он застыл с листком бумаги в руке. Керосиновая лампа освещает его сбоку.

– Когда у вас намечена атака?

Он в отчаянии качает головой:

– Я не могу сказать.

– Нет, можете. Конечно можете.

Она вырывает у него из рук листок бумаги. Разворачивает и смотрит: там только номер телефона. Она небрежно бросает листок на стол.

– Когда запланирована следующая атака?

– Скоро, – отвечает он наконец.

– Завтра, послезавтра?

– Я же говорю, скоро.

– Вы участвуете?

Снова тишина. Он поворачивается спиной к свету, словно прячет от нее лицо.

– Так или иначе, я передал вам то, о чем меня просили, – мрачно говорит он. – Я выполнил приказ.

– И?..

– А сейчас я скажу, что думаю я.

Елена по-прежнему сурово смотрит на него:

– И что же вы думаете?

– Что не надо. Не надо туда ходить… Откажитесь.

Он поворачивается к ней. В его ясных, честных глазах цвета травы отражается колеблющийся свет лампы.

– У вас нет командиров, вам никто не указ, – мягко добавляет он. – Вы и так уже достаточно рисковали.

Елена крайне изумлена:

– Вы это всерьез?

– Конечно.

– У вас могут быть неприятности, если узнают, что́ вы тут наговорили.

– Я никому не скажу. Полагаю, и вы тоже.

Елена кивает, все еще сбитая с толку.

– Вы либо очень искушенный, либо очень наивный человек.

– Не понимаю.

– Конечно, очень наивный, – заключает она. – Вот что я о вас думаю, главный старшина Тезео Ломбардо.

Он в смущении поворачивается к двери. Протягивает руку за курткой.

– Мне кажется, я должен…

– Пожалуйста, подойдите. – Она почти строго указывает на ковер перед собой. – Ближе.

Он смотрит на нее растерянно. И очень серьезно.

– Зачем?

– Я хочу вас поцеловать.


Открыв глаза – она спала на боку, повернувшись к нему, – она видит на подушке его лицо, очень близко; чувствует его тепло и тихое ритмичное дыхание. Света нет, но сквозь жалюзи окна, что выходит в сад, проникает слабое свечение, скрадывающее очертания предметов, но позволяющее отличить сон от яви, осознать время суток, радуясь пробуждению и приятному теплу удовлетворенного тела: наслаждаться сонной ленью, несущей покой, и лежать неподвижно, опасаясь, что от малейшего движения все может исчезнуть.

Осторожно, чтобы не разбудить спящего рядом мужчину, она прижимается к нему всем телом, ласкает губами его плечо, гладит спину, вдыхая запах его кожи, пахнущей усталой от взаимного наслаждения плотью, по́том, чистым и грязным одновременно, и еще чем-то незнакомым. Она замечает, что между бедрами у нее все еще влажно. Она гладит себя и вдыхает запах собственного тела на кончиках пальцев – сильный и терпкий запах секса. То, что не принадлежит только ей или только ему, но им обоим, что невозможно почувствовать одному: физическое, а может быть, химическое соединение двух обнаженных тел, объятых страстным желанием, две жизни, переплетенные поцелуями и ласками, – одна в другой.

Все произошедшее проносится у нее в мыслях с безмятежной ясностью. Она до малейших подробностей вспоминает, как, широко открыв глаза, он скользит по ней взглядом, как внимательно отзывается на ее ощущения, ее наслаждение, ее невысказанные просьбы. На ее стоны. Ей несут радость неторопливые и размеренные ласки его рук – рук человека, умеющего строить гондолы и взрывать корабли в глубинах моря.

Вновь замерев, прижавшись к боку спящего мужчины, Елена предается воспоминаниям, где угрызения совести перемежаются с одиночеством, нехваткой любви и ее неожиданным обретением. Я почти забыла, как это бывает, думает она. Как это происходит и, к ее удивлению, еще может происходить и с ней, во время, и потом, и сейчас. Удовольствие, секс. Она прислушивается к себе, прикусив нижнюю губу, и в конце концов про себя кивает. Возможно, это любовь, добавляет она. Елена наедине со своими мыслями, так что нет причин отрицать. Ничего странного, противоречивого или недоброго не содержит это слово, эта вероятность, это предположение. И нет в этом никакого предательства, если женщина больше двух лет живет одна на берегу моря со своей собакой и своими книгами. Чем еще, решает она, может быть такой порыв, такое желание остаться в объятиях этого мужчины навсегда. Она не знает, что будет у нее в голове через пару часов, когда дневной свет все прояснит, озарит сознание беспощадным здравомыслием. Верно то, что сейчас, вне всякого сомнения, она предпочла бы умереть, если бы умер он.

От этого неожиданного соображения ее бросает в дрожь. Насколько это правдиво, спрашивает она себя. Или искренне. Из самозащиты она решает отодвинуться, ей хочется прохлады, хочется испытать себя. Чрезвычайно осторожно, чтобы не разбудить мужчину, она отодвигается, выскальзывает из-под сбившихся простыней и встает, глядя на темные и почти неподвижные очертания на постели. Она прислушивается к его спокойному дыханию. Потом ищет свитер, натягивает его на голое тело, открывает дверь спальни – Арго лежит за порогом и встречает ее радостным фырканьем, – закрывает дверь за собой и почти в полной темноте вместе с собакой идет к столу по комнате, смутно освещенной последними догорающими углями в камине.

Елена стоит не шевелясь и курит, чувствуя у ног дыхание улегшейся на ковер собаки. Она глубоко затягивается, вновь ощущая тяжесть мужского тела, его ритмичные движения, несущие наслаждение, вновь видя его зеленые глаза – glaucopis, как у Афины светлоокой, – совсем близко. И себя, и то, что она чувствует; не воображает, что чувствует, но чувствует на самом деле, без преувеличения. Она уверена, что на таком расстоянии невозможно обмануть, ведь он так пристально ее изучает, слегка нахмурившись, как ребенок, который старается хорошо сделать важное дело, а она же как бы раздваивается, превращаясь в двух женщин: одна наслаждается, а другая задумчиво смотрит на нее, удивляясь тому, как безусловно погрузилась в близкие и сильные объятия. Объятия мужчины, который давал ей ощущение защиты и твердой уверенности в себе; а потом он застыл, словно сомневаясь, глядя на нее почти со страхом; она же, разгадав, что он чувствует, еще крепче обняла его и прошептала на ухо: не волнуйся, все хорошо, ну давай же. Иди ко мне. И он, еще не шевельнувшись, сначала удивился ее словам, а потом расцвел нежной улыбкой, осветившей его лицо, и отпустил себя, дав волю своему желанию. И на этот беззвучный взрыв отозвалось радостью ее сердце и ее естество.

Когда она возвращается в спальню, он уже проснулся и сидит на кровати. Его силуэт вырисовывается в темноте; Тезео ждет ее. Елена видит, как блестят его глаза. Я бы хотела умереть, вспоминает она. Если он умрет.

– Где ты была? – Голос у него хрипловатый со сна. – Что ты делала?

– Думала.

– О чем?

– Я вернусь на Гибралтар… Я готова.

10

Простая формальность

Дженнаро Скуарчалупо снова смотрит на часы. Он нервничает. Уже четверть девятого утра, а Тезео Ломбардо до сих пор нет. Венецианец сошел на берег накануне, после разговора с капитан-лейтенантом Маццантини – Скуарчалупо не знает, о чем шла речь, – и от него нет никаких новостей. После завтрака инструктаж начинается без него. Все собираются в водолазном отсеке «Ольтерры» – там оборудована тайная каюта, люком и железным трапом отделенная от трюма, где находятся майале и внутренний причал. Освещение – два задраенных иллюминатора. На переборке по обе стороны итальянского флага висят два портрета: на одном – король Виктор Эммануил, на другом – Дуче.

– Выходим ночью, – объявляет Маццантини.

Все переглядываются, но никто не произносит ни слова. У Скуарчалупо сводит судорогой желудок. Кроме него и капитан-лейтенанта вокруг стола, где лежат чертежи, планы, морские карты и стоит множество пепельниц, доверху заполненных окурками (в каюте не продохнуть от дыма), сидят пятеро подтянутых, атлетического сложения мужчин: младший лейтенант Паоло Арена, старший матрос Доменико Тоски, главный старшина Луиджи Кадорна, старший матрос, пиротехник Роберто Ферольди и матрос-водолаз Энцо Серра. За исключением Тезео Ломбардо, отряд «Большая Медведица» в полном составе.

Маццантини распределил всех по экипажам: он сам и Тоски, Арена и Кадорна, Ломбардо и Скуарчалупо. По двое на каждую майале. Что касается Ферольди и Серра, они останутся на «Ольтерре», в резерве. Никогда не знаешь, как пойдет.

– Выходим по очереди с интервалом в десять минут, чтобы собраться на расстоянии двух кабельтовых от фонаря на волнорезе… Есть основания надеяться на безветрие и малое волнение на море; так что доплывем по поверхности почти до самого Гибралтара, за милю до него, курс восемьдесят градусов. Через две мили надеваем маски, погружаемся, и каждый экипаж приступает к своей операции.

Младший лейтенант Арена поднимает руку:

– Атакуем только порт? А что с кораблями на рейде, за портом, в северной части бухты?

Маццантини водит пальцем по плану, расстеленному на столе, показывая места атак.

– Эти корабли – вторичные объекты для тех, кто не преодолеет заграждения. – Он берет со стола увеличенные фотографии и показывает морякам. – Объект Тоски и мой – крейсер «Баллантрэ», пришвартованный к Центральному волнорезу со стороны порта. Ломбардо и Скуарчалупо займутся крейсером «Найроби» – стоит у центральных буев. Тебе и Кадорне остается военно-транспортное судно «Лукония».

Скуарчалупо замечает, что Арена смотрит на своего оператора и сердито морщит лоб.

– Мы бы предпочли крейсер, капитан-лейтенант.

– Ваша цель слишком далеко, во внутренних водах. – Маццантини указывает на план. – Здесь, у Южного мола. Туда дойти труднее.

– А-а.

– Устраивает вас?

Арена и Кадорна снова переглядываются. Арена стоически улыбается:

– Более чем.

В этот момент открывается дверь и входит Тезео Ломбардо. Он в кожаной куртке, в руке мотоциклетные очки.

– Извините, – говорит он. – Здравия желаю, капитан-лейтенант.

Маццантини внимательно смотрит на него, пытаясь понять по его виду, хорошие или плохие у него новости. С непроницаемым лицом венецианец садится рядом с Скуарчалупо, выдерживает взгляд офицера и начинает изучать материалы на столе.

– Есть новости? – спрашивает Маццантини.

Секунду поколебавшись и не поднимая глаз, Ломбардо кивает. Кажется, капитан-лейтенант вздыхает с облегчением.

– Когда пойдет?

Ломбардо пожимает плечами. Потом чуть отодвигает рукав куртки и смотрит на часы:

– Сейчас наверняка на месте.

– Прекрасно.

Они не говорят, о ком идет речь, и никто не задает вопросов. Отряд «Большая Медведица» привык к железной дисциплине. Со своей стороны, Дженнаро Скуарчалупо пробует связать концы с концами, но безуспешно. Только Маццантини знает причину отсутствия Ломбардо, и, прикинув так и эдак, неаполитанец признает себя побежденным. Вдобавок ему не по себе от того, что товарищ ему не доверился. Вчера вечером тот исчез поздно и без объяснений. Сошел на берег, сел на мотоцикл и исчез в ночи.

– Оба крейсера класса «Фиджи», водоизмещение десять тысяч тонн, – продолжает Маццантини, – оснащены по последнему слову, мощные и хорошо вооружены: двенадцать шестидюймовых орудий.

– Славная добыча, – замечает кто-то.

– Еще бы.

– Крупная дичь, – говорит Кадорна. – Аж слюни текут.

Капитан-лейтенант то и дело поглядывает на Ломбардо, который мрачно сверлит глазами стол. Скуарчалупо тоже иногда косится, озадаченный настроением товарища. Если его новости так хороши, как он несколько минут назад утверждал, похоже, радости ему это не принесло.

– В любом случае, – продолжает капитан-лейтенант, – если кто-то из нас не достигнет назначенной цели, любое судно большого тоннажа на территории порта нам подойдет. Предпочтительно нефтяной танкер, поскольку пожар причинит значительный вред портовому оборудованию. – Он указывает на фотографию. – Там есть танкер на десять тысяч тонн, называется «Хайбер-Пасс».

– Это где? – интересуется Скуарчалупо, склонившись над картой.

– Здесь. – Капитан-лейтенант показывает. – Пришвартован к Южному молу, рядом с «Луконией».

Младший лейтенант Арена смотрит на часы.

– Время выхода?

– Двадцать два ноль-ноль, луна убывающая, света почти нет. Если море будет спокойным, как мы ожидаем, пересечем бухту всего лишь за полтора часа.

От оптимизма этого «всего лишь» у Скуарчалупо все внутри переворачивается. Понятно ведь, что может обернуться гораздо хуже. Они могут затратить вдвое или втрое больше времени, или майале может потерпеть аварию, или в ребризере закончится кислород. Или англичане обнаружат их раньше времени и всех перебьют прямо в море. Может случиться, хмуро заключает он, бесконечное количество черт знает чего.

От всех этих соображений пустота внутри только растет, с того самого момента, как Маццантини объявил об операции. То же самое наверняка чувствуют все, от капитан-лейтенанта до последнего члена группы, и даже его товарищ Тезео Ломбардо, самый молчаливый и сдержанный из них: как будто что-то в груди сжимается, хотя все, как и он сам, сохраняют невозмутимый вид, понимая, что остальные нет-нет да и поглядывают друг на друга. Скуарчалупо инстинктивно касается медальона на шее. Чтобы никто не заметил, он ерзает на стуле и достает сигареты. Одно дело, когда страх – это нечто терпимое, почти рутина, и другое дело – не чувствовать его совсем. Хотел бы я видеть здесь моего товарища Бенито, думает Скуарчалупо. Моего Дуче. Когда впереди у тебя три мили воды и ночь, а в конце, вполне возможно, и англичане.

– У нас есть поддержка на суше?

Люди с Вилья-Кармела будут наблюдать за испанским берегом, если кто-то решит спасаться вплавь. И нет необходимости напоминать: если придется оставить майале, ее необходимо уничтожить. Средства индивидуальной защиты, будь то комбинезон Беллони или ребризер, не должны оказаться в руках врага. Ввиду возможности плена все надевают под прорезиненный костюм форму Королевских военно-морских сил с соответствующими знаками различия и воинскими документами в кармане. И еще: у каждого при себе три фунта стерлингов золотом на случай, если окажется на суше или на нейтральном судне, – подмазать ситуацию.

Оператор Маццантини, старший матрос Тоски, поднимает руку:

– В течение дня будет там контроль на случай перемещения целей?

Капитан-лейтенант поворачивается к Ломбардо и смотрит испытующе, словно вопрос обращен именно к нему. Все с любопытством следуют его примеру.

– Предусмотрено, что нас проинформируют, – отвечает тот, не отрывая взгляда от фотографий крейсеров.

– Сообщение в полдень, так? – спрашивает Маццантини.

– Да.

– Как мы и просили?

– По телефонной связи. Потом информацию передадут на границе.

– Прекрасно. Но на этот раз ты не можешь идти… Надо предупредить людей с Вилья-Кармелы.

– Уже сделано.

Офицер не отрывает от Ломбардо пристального взгляда.

– Ты уверен во всем и во всех?

– Совершенно уверен, капитан-лейтенант.

И тут Скуарчалупо осеняет: ночное увольнение, мотоциклетные очки, таинственные намеки. Опять она, делает он вывод, вот в чем секрет. Высокая испанка. Женщина из Ла-Линеа.

– У английских дозорных что-то изменилось? – интересуется Кадорна.

– Ничего особенного, – отвечает Маццантини. – Накануне система патрулей та же, каждые десять-пятнадцать минут – глубинные бомбы в случайных местах.

– Случайных, – ворчит Скуарчалупо.

Маццантини строго смотрит на него:

– Да, именно так. У тебя какие-то возражения, Дженна?

– Никаких, капитан-лейтенант. – С сигаретой во рту неаполитанец поднимает руки, будто сдается. – Никогда не выигрывал в лотерею, а там тоже все случайно… Ничего себе будет совпадение, если сегодня словлю.

Все смеются, включая Ломбардо. Это способ снять напряжение. Они смеются и никак не могут перестать, как смеялись бы сейчас по любому поводу. Им это необходимо.

Маццантини указывает на материалы, разложенные на столе:

– У вас полчаса, чтобы все изучить. Отпечатайте у себя в мозгу каждую позицию и каждое препятствие… И с этого момента никто больше не сойдет на сушу. Остаток дня отдыхайте. В двадцать ноль-ноль у нас медосмотр, еще через час экипируемся. Проверьте клапан сжатого воздуха, помпу быстрого погружения и глубиномер, которые подвели вас во время последних операций. После инструктажа зарядите все батарейки, проверьте всё, от генераторов до парового котла.

– Мы можем оставить письма, капитан-лейтенант? – спрашивает Тоски.

– Конечно, но не пишите на них даты. Ферольди соберет их перед нашим выходом. И полагаю, у всех составлено завещание. – Он указывает на сейф, прикрепленный к переборке. – Всё положите туда, как в прошлый раз… Вопросы есть?

Скуарчалупо поднимает руку:

– Не желает ли кто-нибудь купить у меня открытки Красавицы Суламифи и Неистового Саладина?

Они снова смеются, и вопросов больше нет. Неаполитанец отмечает, что Маццантини не сводит вопросительного взгляда с Ломбардо; и тот, встретившись с ним глазами, молча кивает, все такой же серьезный. Удовлетворенно кивнув в ответ, офицер встает, идет к шкафу и возвращается с подносом, где стоит бутылка красного вина, восемь стаканов и лежит штопор.

– Мы знаем положение наших войск, и у нас нет иллюзий. – Маццантини открывает бутылку. – Невозможно, чтобы наше победное нападение изменило ход войны; но мы можем надеяться, что успех нашей операции ослабит давление англичан в этой зоне Средиземноморья.

– Большая честь, капитан-лейтенант, – замечает Кадорна.

– Да, безусловно… Большая честь.

– По крайней мере, пустим им кровь из носа.

– А это мысль.

Маццантини обходит стол вокруг, каждому наливая вино в стакан. Вино итальянское, отмечает Скуарчалупо, из Чинкве-Терра, и аромат приводит на ум горячую поленту на столе, ковриги свежего хлеба, ломти домашней колбасы и шоколад из Перуджи.

– Пахнет домом, – говорит кто-то.

Восемь мужчин молчат, и каждый вспоминает свое. И каждый уважает молчание другого. Со времен тренировок в Бокка-ди-Серкьо они знают друг о друге все, как родные братья: жизнь, любовь, увлечения, недостатки, мечты, семья. У них на всех четыре жены и шестеро детей.

Наконец капитан-лейтенант Маццантини говорит:

– Полагаю, мы предусмотрели всё и можем идти в атаку со спокойной душой… Моя совесть чиста. Мы сделали всё для успеха операции и готовы всё преодолеть. Перед выходом я буду молиться о том, чтобы нам сопутствовала удача. Чтобы Господь наградил нас победой за наши старания и сжалился над нашей несчастной родиной… Давайте выпьем, стоя.

Все подчиняются, каждый со стаканом в руке. Маццантини поднимает свой и всех по очереди обводит взглядом.

– Невозможно пожелать себе лучших товарищей – я считаю, мне повезло сражаться с вами бок о бок… Десятая флотилия, да здравствует Италия!

– Да здравствует!


Елена перешла границу, теперь она на территории колонии. Перешла одной из первых, едва открылась решетка. Пила кофе – в котором был главным образом цикорий – в маленькой забегаловке поблизости, пока не увидела доктора Сокаса, которого в это утро вызвали в Колониальный госпиталь. Изобразила случайную встречу – доктор, какой сюрприз, и так далее, – и они вместе пересекли границу, беседуя с напускной естественностью, под которой Елена старалась скрыть напряжение: обычный досмотр британскими таможенниками, один из них здоровается с Сокасом, затем долгий переход по площадке аэродрома, через площадь Казематов и, наконец, прощание на Мейн-стрит. Силтель Гобович, удивленный, что она пришла в неурочный день, работа с книгами и карточками. Сейчас Елена поглядывает на часы, нервы напряжены, сердце бьется все сильнее и быстрее, по телу бегут мурашки, дыхание сбивается, она пытается дышать ровно и успокоиться. Сумка открыта, и в ней фотоаппарат.

Гобович занят книгами, вынимает их из ящиков. Елена встает и берет сумку.

– Пойду, подышу воздухом. И покурю.

– Давай, – отвечает хозяин магазина, занятый своим делом.

– Я сейчас.

Она открывает застекленную дверь, выходит на террасу и закуривает «Крейвен». Под ярким утренним солнцем бухта Альхесираса похожа на синий полумесяц с серо-охряной каймой. Слева Африка, четко очерченная, несмотря на расстояние. Ветра нет, и корабли, бросившие якорь в северной части, развернуты в разных направлениях. От всего веет миром и абсолютным покоем.

Внизу, под террасой и Королевским бастионом, располагается порт. Три ремонтных дока, пакгаузы, подъемные краны и эллинги. Оттуда доносятся далекие звуки: вой сирены, удары молотков по металлу, хриплые крики чаек, планирующих туда-сюда между Пеньоном и кораблями. Пришвартованные к молам и центральным буям, виднеются около дюжины кораблей, больших и малых, выкрашенных в серый цвет британских военно-морских сил.

Обрати внимание на детали, сказал он. Елена вспоминает, как он спокойно объяснял ей задачу: легкий итальянский акцент и улыбка, которая смягчала или пыталась смягчить серьезность его слов. Если не можешь или не хочешь фотографировать, просто подтверди точное расположение больших судов, постарайся вспомнить, где они стояли раньше. Это очень важно, когда перемещаешься ночью в глубине моря, в темноте, по илистому дну, без малейшей возможности сориентироваться. И нельзя подняться на поверхность, чтобы оценить ситуацию. Сто метров отклонения, и вместо успеха – провал. Речь идет о жизни или смерти моих товарищей. Да и о моей тоже.

Так что внимание к деталям. Убедившись, что Гобович ее не видит и что в окнах соседних домов никого нет, Елена оставляет недокуренную сигарету на парапете, открывает крышку «кодака», смотрит в объектив и делает четыре панорамных снимка, справа налево, захватив акваторию порта от Северного мола до трех кораблей на ремонте. Она кладет камеру в сумку, снова берет сигарету и пытается сравнить то, что видит сейчас, стоянки больших кораблей, с теми, что были в последний раз. В целом вроде бы все так же. Только один, наверняка крейсер, поменял стоянку и пришвартован теперь к одному из центральных буев, напротив мокрого дока. Трансатлантический лайнер, ныне военно-транспортное судно, по-прежнему стоит у оконечности Южного мола, которое называют Адмиралтейством.

В магазине Гобович по-прежнему не обращает на Елену внимания. Она перематывает пленку, вынимает кассету и кладет в карман плаща, перекинутого через спинку стула. Потом вставляет новую кассету и старается успокоиться, уперев локти в стол, глубоко и ровно дыша, пока сердцебиение постепенно не выравнивается. На этот раз, решает Елена, не стоит зашивать пленку в дно сумки: не успеть избавиться от нее, если возникнут проблемы. Затем она дописывает брошенную на середине карточку – четыре тома «Энциклопедии науки и техники» Хатчинсона, – берет сумку и плащ и встает из-за стола.

– На сегодня я вас оставляю, – говорит она Гобовичу.

Тот смотрит удивленно. Елена не пробыла в магазине и часа.

– Так скоро?

– У меня дела, – улыбается она. – Боюсь не успеть.

– Да-да, конечно… Еще придешь?

– Когда смогу. Люблю сюда приходить.

– Я так благодарен, что ты тратишь на меня время. Ты – ангел, посланный Богом. Такая радость видеть тебя снова.

– Передайте Саре от меня привет. В следующий раз обязательно к ней поднимусь.

– Непременно. И будь осторожна там, на улице, да?.. Времена сейчас непростые.

– Конечно. Я осторожна.

Елена спускается по лестнице и выходит на улицу, где белые фасады домов отражают яркий солнечный свет. Она делает вид, что опять закуривает сигарету, а между тем украдкой смотрит по сторонам, но не замечает ничего подозрительного. Потом, крепко зажав в кармане плаща фотопленку, пересекает Лайн-Уолл-роуд, направляясь к телефонной будке. Входит, закрывает дверь, снимает трубку, вставляет монету и набирает международный код. Отвечает женский голос, и Елена просит соединить ее с абонентом по ту сторону границы, называя номер, выученный наизусть. После короткого ожидания мужской голос отвечает по-испански:

– Говорите.

– Это Мария.

Короткое замешательство.

– А-а… Мария. Слушаю тебя.

– Все двоюродные сестры, кроме одной, по-прежнему гостят в доме у папы.

– Ты уверена?

– Кажется, да.

– Очень хорошо, передавай им привет.

– У меня открытка для семьи. Опущу в почтовый ящик примерно через час.

Связь прерывается. Елена с минуту стоит неподвижно, прислонившись к стеклянной стене кабины. Пытаясь привести мысли в порядок, она просчитывает дальнейшие шаги. Потом смотрит на часы, толкает дверь кабины и шагает по улице, доходит до Мейн-стрит и направляется к отелю «Бристоль», где спокойно проходит мимо солдата на входе; она идет в бар, где на нее с интересом поглядывают несколько офицеров Королевского военно-морского флота. Она занимает место за столиком, откуда просматривается вестибюль, заказывает чашку чая и ждет пятнадцать минут, листая книгу, но прочесть хотя бы страницу мешает нервное напряжение. Она не видит, чтобы за это время входил кто-нибудь подозрительный. Наконец она расплачивается, встает и выходит на улицу, добирается до стоянки такси на площади, напротив католического собора. Садится в машину.

– К границе, пожалуйста.

Водитель щелкает рычажком счетчика, и машина трогается с места. Перед аэродромом они натыкаются на заграждение и двух солдат, перекрывающих проезд. Готовится к взлету большой двухмоторный самолет. Пока они ждут, у Елены есть время подумать: о рисках и возможностях, об удаче и невезении. И тут она видит, что совсем рядом останавливается мотоциклист: за рулем крепкий мужчина в пиджаке и без галстука, в твидовом кепи и мотоциклетных очках, который неотрывно смотрит вперед, не поворачивая головы. Она незаметно подвигается на сиденье так, чтобы видеть улицу в зеркало заднего вида. За ними никого нет, хотя какой-то автомобиль медленно приближается и притормаживает метрах в двадцати от такси.

Как только самолет взлетает и заграждение убирают, таксист пересекает площадку и катит к пограничному пункту. Елена уже в панике. Страх накатывает волнами, мешая думать. Отчаянным усилием взяв себя в руки, она все-таки пытается размышлять. Сейчас она не видит ни мотоциклиста, ни другую машину; они остались позади, но обернуться и посмотреть она не решается. Мысли путаются, но одно соображение преобладает над всеми: ей грозит беда. И вдруг она замечает, что судорожно сжимает кассету с пленкой в правом кармане плаща – так сильно, что ладонь и кассета мокрые от пота, а рука напряжена, словно заевшее зубчатое сцепление, и болит до самого плеча.

Думай, в тоске приказывает она себе. Думай, Елена. Думай, думай. Может, у тебя разыгралось воображение, но, может, и нет. Соображай быстрее, что делаешь и что будешь делать; и не проколись, потому что выхода, пожалуй, нет. С этой мыслью она наблюдает, как мотоцикл обгоняет такси справа и останавливается в конце улицы, рядом с будкой таможни. Чувствуя, что теряет контроль над собой, Елена осматривает сиденья машины, затылок водителя, его безразличные ко всему глаза в зеркале заднего вида. Рука, сжимающая пленку, дрожит. Ну и дура же я, заключает Елена. Если ее найдут у меня в кармане, я пропала. Меня ждет виселица во дворе Мавританского замка.

Из последних сил пытаясь сохранять спокойствие, она поспешно оглядывает дверцу машины; на дверце сеточка для мелочей, но это не вариант: тут все на виду. Резиновый коврик под ногами тоже не годится, а выбрасывать пленку в окошко значит подставиться, если другая машина едет следом. Что до кожаных сидений, они так плотно пригнаны друг к другу, что нет ни малейшей щели. В отчаянии левой рукой Елена ощупывает щель между сиденьем и спинкой. Если сильно нажать на стык, можно просунуть пальцы в щель. Времени больше нет. Елена достает из кармана кассету и запихивает ее в эту щель, заталкивает поглубже, чтобы вообще не было видно.

Такси останавливается. Елена расплачивается с водителем, выходит из машины и направляется к пропускному пункту таможни, стараясь ступать твердо, хотя ноги ее почти не держат. Надеюсь, нервно думает она, я не грохнусь в обморок, как последняя дура. Кровь в висках стучит так сильно, что, кажется, слышно всем – и вооруженным охранникам, и полицейским, которые стоят у решетки. Чтобы перевести дух и потянуть время, Елена останавливается и делает вид, будто ищет в сумке пропуск, а потом снова идет вперед. У нее так пересохло во рту, что от языка, наверное, можно зажечь спичку.

Границу переходят еще несколько человек – никто не обращает внимания. Мотоциклист что-то говорит полицейским, те смотрят на Елену, и ее опасения превращаются в уверенность. Совершенно ясно, что они ждут ее, а пути к отступлению нет. Назад не вернешься. По ту сторону, в десяти шагах от решетки, которая так близко и так далеко, стоят испанские гвардейцы; но даже если закричать «на помощь», они ее не спасут. Она на территории Британии. Секунду она прикидывает, нельзя ли броситься бегом и скрыться под их защитой, но тут же понимает, что перескочить границу не сможет. И что хуже всего, потеряет возможность прикинуться ни в чем не виноватой.

Она затаивает дыхание и идет вперед. Уже ничего не изменить. Шаг, другой, третий. И когда она уже у самой решетки рядом с таможенниками, за спиной раздается автомобильный гудок, хлопают дверцы машины и шуршат шаги по гравию. Мужской голос, спокойный и вежливый, обращается к ней по-испански:

– Сеньора, будьте добры. Пройдемте с нами?.. Простая формальность.


Любой женщине в участке становится не по себе, думает Гарри Кампелло. Наглядевшись на задержанных и будучи полицейским до мозга костей, он старается поступать так, чтобы им было максимально неудобно. Должность делает его жестоким, однако остаются отголоски и атавизмы, которые мешают эффективному проведению операций. Может, виновато католическое, как у него, воспитание; все эти дурные привычки, семейные и общественные. Кто его знает. Так или иначе, нелегко отделаться от них и сконцентрироваться на практической сути вещей: на подозрении в сообщничестве с врагом и саботаже. Если его доказать, оно становится главным преступлением военного времени и предполагает приговор, виселицу и отправку к ангелам на небеса. Проблема в том, что нет неоспоримых улик, и начальник Гибралтарского отдела службы безопасности это прекрасно знает. Есть только предположения, кое-какие признаки, но до сих пор ничего конкретного. А ведь так хочется. В другое время он бы сохранял терпение, сплетая сети из точных данных и неопровержимых доказательств. Но сейчас времена стремительные, и один день, а то и несколько часов могут оказаться решающими. Одна ошибка или недосмотр могут нанести огромный вред или стоить кому-то жизни. И Гарри Кампелло, как никто другой, настроен действовать на опережение. Выявлять угрозы – и нейтрализовать.

– Что она делает? – спрашивает он у Ассана Писарро.

– Ничего, комиссар. Сидит не шевелясь и смотрит в стену.

– Спокойная?

– На вид да. Протестовала немного вначале, когда мы ее задерживали. Сейчас устала и молчит… Мы отобрали у нее сигареты и не даем воды.

– А Бейтман и Гамбаро?

– Как вы приказали. Периодически входят к ней, угрожают, грубо оскорбляют и уходят… Вы не хотите, чтоб они ее немного потрепали?

– И в мыслях нет.

Помощник почесывает шрам на брови над выбитым глазом.

– На этот раз ростбиф, я вижу, мало прожарен, комиссар. Если бы вы позволили…

– Ни одного волоса с ее головы чтобы не упало, – прерывает его Кампелло. – Я достаточно ясно выразился. Бейтман – животное. Нельзя, чтоб эти двое пускали кулаки в ход без разбору.

– Но если она…

– В том-то и проблема, парень. У нас на нее ничего нет. Ничего, чтобы применять к ней усиленные меры. Только подозрение и один телефонный звонок в Ла-Линеа, по номеру, который нам не удалось определить. Она говорила о чьем-то отце и двоюродных сестрах, надо ж такое представить.

– И о почтовой открытке, которую бросит в ящик.

Кампелло бессильно разводит руками:

– А есть еще что-нибудь на нее?

– Нет, – подтверждает Ассан.

– То-то и оно.

– У нее был фотоаппарат.

– С неиспользованной пленкой и никакой другой кассеты… Такси обыскали?

– Там ничего нет. И таксист говорит, что ничего подозрительного не заметил.

– Продолжайте искать; как угодно, но ищите.

– Понятно.

Кампелло встает и идет к окну. Военный конвой проезжает мимо Трафальгарского кладбища и поднимается по склону Пеньона. Чайка садится на карниз и с любопытством смотрит на комиссара. Тот стучит ногтем по стеклу перед ее клювом, и птица улетает.

– У нас только и есть, что один дым и ничего больше, ясно тебе?.. Подозрения и дым. Нюх мне подсказывает, что Елена Арбуэс не так уж невинна, как хочет показать; но это всего лишь нюх. Мы не можем применять к ней силу только потому, что кто-то что-то унюхал. Либо мы что-то вытащим из нее по-хорошему – ну, или притворимся, что по-хорошему, – либо придется ее отпустить. Без доказательств дело не сделаешь. А часы-то тикают.

Он горько вздыхает и сверяется с часами. Приходится признать, что все слишком затянулось. А он сидит тут, отпугивает чаек. В нем уже закипает гнев.

– Я сам с ней поговорю… Если ее можно уломать, то у нас уже все получится. Если же она не слабого характера, мы возьмем, да и забудем про все это. – Он ненадолго задумывается. – Через пару минут принеси-ка чашку какао или кофе. Что-нибудь попить.

– Для вас?

– Для нее. И скажи Гамбаро и Бейтману, чтоб оставили ее в покое и не упирались рогом. А то испортят мне всю охоту.

– Как прикажете.

Кампелло приближается к столу, берет лист бумаги и карандаш, пишет имя и адрес.

– Возьми. – Он протягивает листок помощнику. – Потом сходишь по этому адресу, спросишь вот этого человека и скажешь ему, чтобы связался со мной как можно скорее, это очень важно. По телефону не звони, ясно?.. Только лично.

– Понимаю, комиссар.

– Ладно, давай, шевели задницей.

С этими словами Кампелло выходит из кабинета, спускается в подвал и направляется в допросную. Гамбаро и Бейтман сидят в коридоре, закатав рукава рубашки, – попивают пиво из маленьких бутылочек и слушают новости по Би-би-си. Кампелло делает им знак оставаться на месте и входит. Женщина сидит за столом, под голой лампочкой, свисающей с потолка. Плащ накинут на плечи, наручников нет. Комиссар садится напротив и сразу переходит к делу:

– Прошу вас, пожалуйста, не говорите, что ничего такого не сделали и что ваше задержание – это произвол.

Она смотрит на него с подозрением. Приятное лицо, снова отмечает Кампелло. Высокая, и ее можно назвать красивой. И разговаривает как воспитанный человек.

– Вы сказали «задержание»? Я не арестована?

Она держится ровно и спокойно смотрит на комиссара. Но когда она говорит, у нее немного дрожит подбородок. У нее тонкие, ухоженные руки, нет ни колец, ни лака для ногтей. Они лежат на столе, и временами она судорожно сцепляет пальцы.

– Пока что нет, – отвечает Кампелло. – Но от этого вам никакой пользы, поскольку в данных обстоятельствах мы можем задержать вас на сколько угодно, до тех пор пока все не обнаружится.

– Вы можете объяснить мне, почему меня здесь держат? – Она указывает на дверь. – И почему эти мужчины входят сюда и говорят мне гадости?

Кампелло устало машет рукой, словно все совершенно очевидно:

– Мы знаем, что вы информируете врага. Что вы шпионка.

Она широко раскрывает глаза:

– Но это же смешно. Я ведь уже сказала…

– Все, что вы уже сказали, не убедит меня в обратном. Я не знаю, работаете вы на нацистов, на итальянцев или на испанскую Фалангу. Или, возможно, на всех сразу.

– Вы это всерьез?

Кампелло обводит рукой допросную и указывает на закрытую дверь:

– По-вашему, это все несерьезно?

Она сплетает пальцы. Скорее напряжена, чем растеряна.

– Я считаю, это все оскорбительно. – Она смотрит на него с вызовом. – Скажите же мне, что я такого сделала, чего не должна была делать.

– Книжный магазин Силтеля Гобовича, – наудачу произносит полицейский.

Она смотрит на него с удивлением, и непонятно, подлинное оно или показное.

– Я работала там всю испанскую войну. Вы, вероятно, можете спросить у хозяина.

– Обязательно спросим, – соглашается Кампелло. – А теперь о террасе.

Женщина по-прежнему невозмутима:

– А что с террасой?

– Оттуда виден весь порт.

– И что?

– Вот вы мне и скажите.

Женщина наклоняет голову и смотрит на него как на идиота:

– Послушайте, сеньор. Я бывала на этой террасе сотни раз… Что в этом странного?

– Ваш фотоаппарат. Тот, что у вас в сумке.

– Я часто беру его с собой, люблю фотографировать. Но сегодня я не снимала.

– Почему?

– Не знаю. – Она колеблется, но тут же объясняет: – Раз на раз не приходится.

– Мы ищем пленку.

– Она в фотоаппарате.

– На той нет ни одного снимка. Я имею в виду другую пленку.

– Какую другую?.. У меня была только одна. Говорю вам, я не снимала.

– Даже с террасы?

– Я никогда не снимала с террасы. Я прекрасно знаю, что запрещено снимать портовые объекты.

– Вы это знаете?

– Конечно… как и все.

Входит Писарро с чашкой горячего какао и ставит ее на стол перед Еленой. Та даже не смотрит.

– Ну, а ваш отец? – спрашивает Кампелло, когда помощник уходит.

– Я вас не понимаю.

– Сейчас поймете. Мы вас подозревали, поэтому прослушивали телефон в магазине Гобовича и в ближайшей будке… Ваши разговоры записаны.

Женщина по-прежнему смотрит на него так, будто совсем не понимает его логики. Наконец она замечает чашку с какао, берет ее в руки, подносит к губам, отпивает глоток и снова ставит на стол.

– И что плохого в этих разговорах? – наконец спрашивает она.

– Ваш отец и двоюродные сестры, вот что. И почтовая открытка.

– Мой отец живет в Малаге, у меня есть родня в Альхесирасе. Тут нет ничего странного.

– Мы проверим.

– Пожалуйста.

Кампелло пристально изучает ее в некоторой задумчивости. Это правда, заключает он, защищается она прекрасно. Без сомнения, даже слишком хорошо. Тогда он достает другой козырь из рукава.

– Когда вы говорили по телефону, вы не назвали свое имя.

– Не назвала?

– Нет. Вы представились Марией.

Взгляд женщины чист, словно глаза у нее из кристаллов льда.

– У вас же есть мое личное дело, – отвечает она спокойно, – где фигурирует мое полное имя… Меня зовут Мария Елена, и мои родственники обычно употребляют первое имя.

– С каких пор?

– С детства.

– Это мы тоже проверим.

– Кто бы сомневался.

Комиссар умеет держать удар. Не меняясь в лице, он достает из кармана пиджака пачку сигарет Елены и ее зажигалку, кладет перед ней.

– Вы вдова, – замечает он. – Вашего мужа убили англичане.

– А моего отца хотели расстрелять франкисты… Поэтому мы скрывались здесь три года… Я не симпатизирую ни нацистам, ни фашистам.

С этими словами она достает из пачки сигарету и щелкает зажигалкой. Кампелло отмечает, что она левша и что пламя в ее пальцах дрожит. Железная баба, думает он про себя. Или умеет такой казаться. И делает это совсем не плохо.

– Послушайте… Не заставляйте меня прибегнуть к другим методам.

Она медленно выпускает дым, прикрыв глаза.

– Надеюсь, это не значит, что вы собираетесь меня пытать.

Кампелло саркастически смеется:

– А вы что, не обучены? Как противостоять допросам и пыткам?

Она спокойно смотрит на него:

– Вы это серьезно?

– Совершенно серьезно.

– Ради бога. Не говорите глупостей.

Несколько лет назад Кампелло допрашивал женщину, которая убила своего мужа ударом топора. Муж бил ее, когда напивался, и однажды ночью она подошла к нему, спящему, и решила эту проблему. Во время допроса и последующего суда, где она все отрицала, – ее обнаружили на лестнице; она сидела, вся перепачканная кровью, и с топором в руках, – у этой женщины не дрогнул ни один мускул на лице. Даже когда судья поправил парик и зачитал смертный приговор. С невозмутимым лицом она отрицала все, когда ее вели на эшафот.

– Обучена или нет, но я знаю, что вы шпионите в интересах врага.

– Я? – Теперь она, похоже, оскорблена. – Хозяйка книжного магазина?

– А почему бы и нет?.. Несколько дней назад мы повесили продавца.

Она наклоняется к нему, охваченная гневом.

– Вы дурак. Как вы смеете? Как вам в голову пришла эта мерзость? – Она резко гасит сигарету, потом задумывается на секунду, откинувшись на спинку стула. – Я хочу говорить с консулом Испании. И чтобы вы сообщили ему о моей ситуации.

– Это может занять несколько дней.

Комиссар встает. Устало улыбается, пытаясь скрыть свой провал.

– Вы останетесь на Гибралтаре, – добавляет он. – Я же говорю, вы вынуждаете меня использовать другие методы.

За свою долгую профессиональную жизнь на Гарри Кампелло разные люди смотрели по-всякому, но ни у кого не было такого презрения во взгляде, как сейчас у этой женщины.

– Поступайте как знаете, – говорит она. – А когда закончите, проводите меня до границы. С извинениями.


Дженнаро Скуарчалупо беспокоит состояние Тезео Ломбардо: тот упорно молчит с самого возвращения на «Ольтерру» после ночи на суше. В мастерской неаполитанец видит, что его товарищ чинит регулятор подачи кислорода в дыхательном аппарате 49/бис. Он сосредоточенно трудится, его торс блестит от пота; он босой, и из одежды на нем только старые шорты. Вентиляторы по-прежнему не работают.

Скуарчалупо садится рядом, и, когда Ломбардо тянется за отверткой на столе, неаполитанец ее подает. Ломбардо поднимает голову, молча смотрит на него и затем отверткой разбирает механизм.

– При атаке он нам не пригодится, – замечает Скуарчалупо.

Ломбардо медлит с ответом.

– Да, – говорит он наконец. – Но надо же чем-то заняться.

– Что вчера произошло?

Ломбардо качает головой:

– Оставь меня, Дженна… Мне не до разговоров.

– Я пришел не разговоры разговаривать. Сегодня ночью мы выходим, ты и я, и мне нужно быть уверенным, что все хорошо. Ты – мой двойник. Мы зависим друг от друга.

– Все хорошо, не волнуйся.

– Ты был с ней?

Ломбардо не отвечает; нахмурившись, он сосредоточенно чистит детали дыхательного аппарата и заново его собирает. Капля пота стекает у него по лбу и повисает на кончике носа.

– Однажды, – говорит Скуарчалупо, – на тренировке в Порто-Венере ты сказал мне одну вещь… Помнишь?

– Нет.

– А вот я отлично помню. Когда выходишь в море, все остальное надо оставить на суше. Балласт мешает плавать… Вот что ты сказал мне, брат.

Венецианец кивает, не отрываясь от своего занятия.

– Сегодня ночью у меня не будет никакого балласта.

– Когда ты сидишь впереди меня, я должен быть во всем уверен. Я смотрю на твою спину или на твои очертания в темноте и знаю, что могу полностью тебе доверять.

Ломбардо застывает, не поднимая глаз. Затем тыльной стороной ладони утирает пот с лица.

– Она опять сильно рискует, – говорит он.

– Она? – Скуарчалупо смотрит на него с удивлением. – Твоя подруга из книжного магазина?

– Она последний раз проводит рекогносцировку, чтобы подтвердить местонахождение объектов в порту. Капитан-лейтенант Маццантини приказал мне ее об этом попросить.

Скуарчалупо ошеломлен:

– Она что, вернулась на Гибралтар?

– Сегодня, рано утром. Так я думаю.

Неаполитанец размышляет.

– Но если мы здесь, кто за ней присматривает?

– Наши люди с Вилья-Кармела.

– Твоя подруга – точно, баба с яйцами… Как тебе удалось ее убедить?

– Она сама так решила. Я-то как раз пытался отсоветовать.

Скуарчалупо не верит своим ушам:

– Ты ей отсоветовал?

– Но она решила идти.

– Ты ненормальный, Тезео.

– Потому что советовал не ходить или потому что позволил пойти? А если ее возьмут англичане?

– Не возьмут.

– Черт… А если возьмут?

– Можешь себе представить.

– Черт бы все побрал.

– Да уж.

– Черт, черт, черт.

Спокойно и тщательно Ломбардо заканчивает собирать клапан, прикрепляет кислородный баллон и проверяет, как они работают. Скуарчалупо смотрит на него испытующе:

– А вы что, это самое?..

Он не договаривает, но и ответа тоже нет.

– Матерь божья, брат, – добавляет он. – Вот так история.

– Да. История.

Поднявшись на ноги, Ломбардо вешает дыхательный аппарат на стойку со снаряжением. Тем временем Скуарчалупо достает из кармана листок бумаги и разворачивает на столе.

– У меня тут карта порта. И наш объект тоже есть.

Ломбардо смотрит на него осуждающе:

– Выносить документы из каюты запрещено.

– А я ничего и не выносил. Я сам нарисовал, по памяти.

– Тем хуже.

Неаполитанец постукивает пальцами по листку.

– Да ладно. Иди сюда… Смотри.

Ломбардо подходит и снова садится. Скуарчалупо водит пальцем по рисунку.

– Курсом восемьдесят градусов выйдем прямо к северному входу, между молом Карбон и Центральным волнорезом… Если проскочим бомбы, доберемся до противолодочной сетки поперек устья. По верху, под носом у англичан не пройти, со дна мы ее не поднимем.

– Можем разрезать этими новыми немецкими ножницами. Проделать отверстие.

– Дай бог, если так. В любом случае, если пройдем сетку и «Найроби» не сменил стоянку, нам до него останется метров сто пятьдесят или двести… Вот, я указал местоположение, которое было на карте.

Венецианец кивает, даже не глядя в карту:

– От двенадцати до девяти метров, кое-где восемь.

Скуарчалупо подмигивает ему:

– Тоже перепроверял, а?

– Конечно. И знаешь, что это все означает: мы пойдем вплотную к поверхности, малейший ошибочный маневр – и вынырнем на свет божий или нас засекут по свечению.

Неаполитанец кивает, вдруг помрачнев.

– А если пахать по дну, поднимется туча водорослей, и видимость у нас будет не больше, чем у жареной рыбы.

– Вполне возможно.

– Ладно, тогда представь себе, что все идет хорошо до этого момента, но потом вдруг раз – и все меняется. Мы минируем крейсер, но не можем вывести майале из порта: потеря управления или авария. Придется выйти на сушу… У тебя есть место на примете?

– Северный мол. – Ломбардо показывает на чертеже. – Отличное место, рядом с деревянной пассажирской пристанью. Помнишь?

– Да, конечно… Мы его имели в виду на случай, если придется выходить где-то поблизости. Там всегда темно, особенно когда в порту затемнение.

– Оно и сейчас может нам пригодиться. Оттуда переберемся на другую сторону, проплывем полмили до испанского берега.

– Если к тому времени вообще сможем плыть.

– Или поднимемся на борт какого-нибудь нейтрального купца – там какие-то стоят… Или поднимем руки и сдадимся.

Скуарчалупо не может сдержать гримасы отвращения.

– Уж только не это, дорогой товарищ. Дуче не понравится.

– Тогда скажи ему, пусть идет сам. Дадим ему прорезиненный костюм, пусть хотя бы ноги намочит.

Они вместе смеются, они снова два бойца. Два товарища.

– Мы вернемся на нашей майале, – твердо говорит Ломбардо. – Я уверен.

– Ну еще бы… А быки травку не едят.

Скуарчалупо убирает листок бумаги в карман и встает. Надо последний раз осмотреть майале и перейти с генератора на динамо-машину, чтобы зарядить батарейки. Ломбардо надевает промасленную спецовку, они выходят из дока; на трапе, ведущем в док, где начинаются операции, они встречают капитан-лейтенанта Маццантини, и у него такое лицо, что оба водолаза начинают нервничать.

– Надо поговорить, Тезео, – произносит капитан-лейтенант.

И многозначительно смотрит на Скуарчалупо; тот собирается уйти, чтобы оставить их одних, но Ломбардо его останавливает:

– Дженнаро – мой двойник, капитан-лейтенант. Такого быть не может, чего ему не стоит слышать.

Офицер секунду колеблется, смотрит на Скуарчалупо и наконец решается:

– Ты ему рассказал?

– Да, – подтверждает Ломбардо.

Взгляд офицера становится суровым.

– Такого приказа не было.

– Но и противоположного не было, капитан-лейтенант. И, повторяю, это мой товарищ.

– Не беспокойтесь, – вмешивается Скуарчалупо. – Я сейчас уйду.

– Нет, останься, – соглашается Маццантини. – Теперь уже все равно. Я говорил с нашими людьми с Вилья-Кармела. – Он поворачивается к Ломбардо. – Мария не переходила границу обратно.

С тех пор как они знакомы, Скуарчалупо ни разу не видел, чтобы Ломбардо становился бледен; ни во время тяжелейших тренировок, когда приходилось плыть милю за милей с полной выкладкой, ни когда он снимал резиновую маску после нескольких часов погружения. А вот теперь он побледнел.

– Почему? – спрашивает Ломбардо.

Офицер качает головой:

– Неизвестно. Она позвонила с Гибралтара. Кажется, в порту что-то изменилось. Она также дала понять, что у нее есть фотографии… И больше мы ничего о ней не знаем.

Голос Ломбардо звучит напряженно и хрипло:

– Думаете, ее арестовали?

– Этого я не знаю, и люди в Ла-Линеа тоже не знают. Они ждали ее у решетки, но она не появилась.

– А что изменилось? Что она сказала?

– Без подробностей. Мы так поняли, какой-то объект сменил стоянку. Мы послали шкипера одного испанского рыбака подойти как можно ближе и посмотреть.

– Что с ней?.. С Марией.

– Мы, разумеется, узнаем, но сейчас ничего сделать не можем. Действуем по плану.

– А если она заговорит? – вставляет Скуарчалупо, молчавший до этой минуты.

– Ей особо нечего рассказывать.

Маццантини произносит эти слова, а сам смотрит на Ломбардо, и его ответ звучит скорее как вопрос. Ломбардо подтверждает:

– Совсем нечего.

– И о сегодняшней ночи она тоже ничего не знает, – словно ставит точку офицер.

Все трое молчат: Маццантини серьезен, Скуарчалупо нервничает, Ломбардо непроницаем.

– Сконцентрируйтесь на операции. Нам нельзя отвлекаться ни на что… Это ясно?

Неаполитанец кивает:

– Ясно, капитан-лейтенант.

Маццантини пристально смотрит на Ломбардо:

– Тебе тоже ясно, Тезео?

– Он все понял, капитан-лейтенант, – говорит Скуарчалупо.

– Тогда еще раз осмотрите майале и отдохните. Впереди у вас большая работа, будет тяжело.

Он уходит вверх по трапу. Скуарчалупо поворачивается к товарищу:

– Ты слышал капитан-лейтенанта… Впереди у нас большая работа.

Ломбардо не двигается. С отсутствующим видом он смотрит в переборку.

– Она сделала это ради меня, Дженна, – говорит он вдруг.

– Ты о чем?

– О ней. Она пошла туда еще раз, потому что я ее об этом попросил.

– Ты за это не отвечаешь. И не можешь выходить ночью с такими мыслями. От этого зависит твоя жизнь и моя.

Ломбардо мрачно опускает голову:

– Зачем она это сделала? Зачем дала себя убедить?

Скуарчалупо пожимает плечами. Его мысли занимает только грядущая ночь. Ночь, море и англичане. Все остальное больше не имеет значения.

– Кто ее знает, брат… Женщины – загадочные существа.


В обществе Уилла Моксона, облаченного в безупречный мундир, Гарри Кампелло шагает по молу Карбон, проходит между подъемными кранами и только что установленными зенитками системы «Бофорс», опирается на причальную тумбу и глядит на катер, пришвартованный внизу. Ройс Тодд сидит на палубе вместе с двумя своими водолазами, которые готовят глубинные бомбы: жестяные цилиндры из-под испанского растительного масла и английских галет, в каждом по двести пятьдесят граммов взрывчатки и детонатор от гранаты Миллса. Примитивно, но в радиусе от четырех до пяти метров вражескому водолазу ударной волной разорвет кишки.

– У нашего друга есть новости, – говорит Моксон Тодду.

Старший лейтенант поднимается по трапу, свисающему с мола. На Тодде только мятая офицерская фуражка, шорты цвета хаки и очень грязные теннисные туфли. На бронзовой коже золотятся светлая щетина и борода. На левой скуле еще красуется фиолетовый синяк – результат ночной стычки в таверне «Месть королевы Анны».

– Хорошие или плохие? – спрашивает он.

Засунув руки в карманы и сдвинув панаму назад, Кампелло вводит его в курс дела. Ничего серьезного, объясняет он, пока только подозрения. Он задержал вероятного вражеского агента, которого сегодня допросил. Гарантий нет, однако возможно, что готовится новый удар по Гибралтару. И совсем скоро.

– Совсем скоро – это когда?

– Точнее мне неизвестно, – признается Кампелло. – Пока что это только интуиция.

Тодд снимает фуражку, вытирает пот со лба и возвращает фуражку на место.

– Сегодня вполне подходящая луна, – задумчиво отмечает он. – Я бы на их месте воспользовался.

– И когда, как ты думаешь? – любопытствует Моксон.

– Ну, не знаю. Сегодня ночью, завтра… Через пару-тройку дней максимум. Море как тарелка, и темно.

– Мы можем это предотвратить?

Тодд показывает на глубинные бомбы, над которыми трудятся мужчины на катере:

– Мы делаем что можем. – Он смотрит на Кампелло: – Кто он такой, твой подозреваемый? Он что-нибудь сказал?

– Это женщина.

– Надо же… Еще одна Мата Хари?

– Нет-нет. Совершенно другая. Иного стиля.

Водолаз не скрывает разочарования:

– Какая жалость.

– Пока она рассказала совсем мало… А точнее, ничего. И все-таки есть подозрения: что-то готовится. Мы считаем, что эта зона у нее под наблюдением.

– И внутри, и снаружи есть лакомые куски, – высказывается Моксон.

– В том-то и дело.

Тодд оглядывает порт: эсминцы и миноносцы у молов, военно-транспортное судно «Лукония», нефтеналивной танкер «Хайбер-Пасс», крейсер «Баллантрэ» на якоре у Южного мола и крейсер «Найроби» – у центральных буев.

– Конвой уйдет через четыре дня, – говорит он. – Сейчас в бухте стоит дюжина купцов, а в порту немало крупной дичи. Говорю же, на месте неприятеля я бы обязательно попытался.

– Мы усилили подводное прослушивание между мысом Европа и мысом Карнеро, – докладывает Моксон. – Между ними постоянно курсируют два наших корвета.

Тодд скептически замечает:

– Они придут не с подводной лодки.

– Приходили уже, и не раз.

– А я тебе говорю, что нет. – Водолаз упрямо качает головой. – Зуб даю, они приходят с испанского берега, атакуют и уходят туда же.

– Адмирал так не думает, парень… Он тоже утверждает, что они придут с моря.

– Адмирал ни черта не смыслит. Он себе задницы не замочил, в отличие от нас с моими ребятами, ему вообще по хрену наша работа. Сколько я ни просил, он мне так ничего и не дал: ни средств, ни людей. Вот, посмотрите.

Он шагает к брезенту на причале, откидывает его и показывает составные части для пяти дыхательных аппаратов: мешки, шланги, резиновые маски с двойными окулярами.

– И вот с этим мы погружаемся. Это не специальная матчасть для водолазных работ, а старое снаряжение Дэвиса со списанных подводных лодок, которое мы сами раздобыли и сами для себя переделали… А теперь посмотрите вот на это. – Он наклоняется и подбирает ребризер. – Думаете, откуда он взялся? Раньше где-нибудь его видели?

– Ну, не знаю, парень, – отвечает Моксон. – Как по мне, они все одинаковы.

– На том итальянце, – говорит Кампелло.

– Точно. Он был на том типе, которого мы на днях убили. Это даже лучше, чем американские «Момсены» и немецкие «Дрегеры». Остальное снаряжение у него тоже на высоте: компас, часы, прорезиненный костюм… Итальянцы, может, и барахло народ, но то, что они здесь носят, – высший класс. В том числе и их жабры.

Тодд откладывает ребризер к остальным и долго на него смотрит.

– Они атаковали нас на Гибралтаре, в Суде, в Александрии, – продолжает он. – Им почти удалось это на Мальте… Я там был, в Валлетте, и никогда не забуду эту сцену: мы их утюжим пушками и пулеметами так, что закипает вода, наши прожекторы шпарят, и целых шесть минут их водолазы с лодками, полными взрывчатки, пытаются войти в порт. Их было два десятка, и они погибали один за другим, бесстрашные, как в учебке, пока мы не уничтожили и не захватили в плен всех до единого.

С этими словами он наклоняется и снова прикрывает кислородное снаряжение брезентом.

– Это макаронники-то трусы? – добавляет он вдруг. – Черта с два… У меня до сих пор лежит вырезка из «Дейли миррор», где губернатор Мальты сказал о них так: «Эта атака потребовала от врага высшей степени личного мужества».

С минуту он молча смотрит на бухту.

– Личного мужества, – задумчиво повторяет он.

– Короче, они придут, – подводит итог Моксон.

Водолаз тепло улыбается, будто эта мысль вовсе его не огорчает.

– Понятное дело, эти козлы придут. – Он рукой обводит полукруглые очертания бухты от Ла-Линеа до Альхесираса. – Ночи для этого самые подходящие. Они тут, рядом, где-то на испанском берегу. Я их чую. Может, наблюдают за нами прямо сейчас. Примериваются.

Сказав это, он прикладывает два пальца к козырьку фуражки и спускается в катер. На палубе он поднимает голову и смотрит на Кампелло и Моксона.

– Я знаю, что они придут, – настойчиво повторяет он. – Сегодня ночью, завтра, послезавтра. Они придут к нашим кораблям, как голодные волки, и я буду их ждать.

11

Мокрую шкуру каленым железом

Только на третий день я решился спросить Дженнаро Скуарчалупо о распаде отряда «Большая Медведица» в 1943 году, когда маршал Бадольо заключил мир с союзниками, объявил войну Германии и старые друзья превратились во врагов. К этому времени попавшие в плен в результате неудачной операции Тезео Ломбардо и его двойник находились в Рамгархе, в индийском лагере для военнопленных. Там и пришел конец их товариществу. Или их дружбе. Я думал, старый неаполитанец будет избегать разговора на эту тему, но он охотно оседлал ее, как только я намекнул. Он говорил об этом с грустной и горькой улыбкой. Мы сидели, как и в предыдущие дни, с бутылкой вина, на солнышке, у дверей закусочной «Водолаз», на углу Пиньясекка и Паскуале-Скура, поглядывая на прохожих. Включенный магнитофон лежал на столе и записывал его подлинные слова:

– Тезео оказался предателем… Он был не единственный такой, но это его не оправдывает.

Казалось, мое удивление его развлекло.

– Позор его бесчестного предательства, – продолжал он, – не в отказе от фашизма – это-то и так уже случилось… Оскорбление в том, что были запятнаны достоинство итальянского народа, честь вооруженных сил и память о погибших на войне. – Он испытующе поглядел на меня. – Он всех нас сделал дезертирами, понимаете?

Я сказал, что да, вроде бы понимаю, и старый водолаз продолжил рассказ. Войны, сказал он, мы не хотели. Это была ошибка Дуче – втянуть нас в нее. Что касается самого Скуарчалупо, он никогда не уважал немцев – они ему казались жестокими и высокомерными, не лучше англичан. Но итальянцы были их союзниками, и им приходилось воевать под немецким флагом. За одну ночь обратить их против немцев и, что еще хуже, обратить Германию со всей ее мощью против Италии – это был бред. Так что некоторые, и таких оказалось немало, решили сделать свой выбор.

– В Рамгархе англичане нас об этом спрашивали. Предлагали свободу, если мы захотим сражаться против Германии… Кое-кто, как Тезео, согласились присоединиться к союзникам. Другие, как я, подобное бесчестье отвергли. Я предпочел не менять знамя и оставался в плену до конца войны.

– А остальные члены отряда?.. Те из Десятой флотилии, кто еще оставался в строю?

Он провел рукой по лицу, испещренному морщинами и покрытому шрамами.

– С ними то же самое, – сказал он. – Одни продолжали сражаться рядом с немцами, атаковали корабли союзников в Анцио, Неттуно и Анконе, и те, которые участвовали в высадках на юге Франции. Другие, как Тезео, воевали вместе с англичанами и американцами, иногда даже были их инструкторами и атаковали Специю и Геную, где когда-то были их базы. – Он посмотрел на меня с сомнением. – Понимаете масштаб?

– Верность идее или бесчестье. Вы так это видите?

– А как еще мне это видеть?

– Вы подвергались репрессиям по возвращении из плена?

В ответ он фыркнул и скривился в горькой улыбке.

– Разумеется, подвергался, – сказал он затем. – Когда война окончилась, несмотря на все, что мы сделали, для тех из нас, кто не сотрудничал, то есть упертых, как они говорили, фашистов, настали последствия: презрение и забвение… Ну да ладно. Я из Неаполя, здесь всегда можно как-то устроиться. Я так и сделал: работал водолазом в порту, поднимал на поверхность разный хлам. Теперь у меня эта закусочная. Тем и живу.

Он умолк, помрачнев. Потом с неприятной гримасой добавил, что он не единственный, про кого забыли. Другие его товарищи, на чьей бы стороне ни были после перемирия 1943 года, тоже оказались в нищете и забвении.

– Например, Спартако Скергат, еще один из Десятой флотилии. Мы вместе были в школе водолазов… Он был одним из тех шестерых, кто атаковал порт Александрии. – Он опять испытующе посмотрел на меня. – Знаете этот эпизод?

– Да, – заверил я. – Потоплены два линкора и нефтяной танкер.

– Точно: «Вэлиант», «Куин Элизабет» и «Сагона». А знаете, как Скергат окончил свои дни?

– Нет.

– Охранником в Университете Триеста… Как вам это?

– Печально.

– И не говорите. Италия никогда не умела благодарить своих героев.

– И не только она. Почти все.

У него вырвался сиплый смешок, который перешел в сухой кашель.

– Эти все тоже бывают разные.

Я вернул разговор к его товарищу по Гибралтару. К Тезео Ломбардо.

– Вы с ним потом еще виделись?

– Да, через десять лет после войны. Один раз. Его жена, испанка, приезжала с ним. – Он указал на дверь закусочной. – Они появились здесь, оба. Были в Неаполе проездом, и Тезео пришло в голову увидеться.

– И как прошла встреча?

– Это была неудачная идея.

Он задумался, глядя на проходивших мимо людей. Потом энергично почесал подбородок, скребя ногтями щетину.

– Все уже было разрушено, понимаете меня?.. В тот день, когда в лагере военнопленных он согласился воевать против Германии, мы разошлись навсегда.

Он печально покачал головой. Я вернулся к Елене Арбуэс.

– Она была с вами, когда вы разговаривали?

– Нет, она из деликатности оставила нас одних. Пошла погулять… Она была настоящая сеньора.

– Так о чем шел разговор?

– Я был взволнован, хотя старался это скрывать. Тезео волновался еще больше. Помню, он сказал: «Надо было со всем этим покончить, Дженна. С фашистским безумием, с Муссолини, который уже был марионеткой, с нацистами-убийцами, со всем этим…» Интересно получается, вам не кажется? С точки зрения новой Италии, которая вышла из войны, плохо поступил я. А он приехал просить меня…

Он умолк, подыскивая слово. А может, просто не хотел его произносить.

– О понимании? – подсказал я.

Он немного подумал. Его лицо скривилось в гримасе, напоминающей улыбку.

– О прощении, я бы сказал… В какой-то момент его глаза наполнились слезами, он потянулся ко мне, будто желая обнять, но увидел, какое у меня лицо, и сдержался.

– И?

– И ничего. Это все. Он застыл и молча смотрел на меня. А потом встал и ушел, и больше мы с ним никогда не виделись.

Разговор закончился, и магнитофонная пленка остановилась. Я нажал на клавишу и отключил запись.

– А вы знаете, что в книжном магазине Елены Арбуэс, в Венеции, на стене висит ваша с Ломбардо фотография, где вы стоите на подводной лодке «Шире»?

Он удивился:

– Нет… я этого не знал.

– И тем не менее.

Он задумчиво смотрел на меня, пока я убирал в рюкзак магнитофон и тетрадь с записями.

– Никому не перечеркнуть того, что мы сделали с ним вместе, когда были молодыми, храбрыми и преданными родине, – неожиданно сказал он. – Хоть жги нашу мокрую шкуру каленым железом… Все, что было на Гибралтаре, осталось в книгах по истории.

В голосе старого водолаза слышались отзвуки гордости. Подняв взгляд, я увидел в его глазах слезы. И голос у него дрогнул.

– Я очень любил этого сукина сына, – добавил он. – И я рад за него, за то, что он счастливо прожил оставшуюся жизнь, потому что рядом с ним была эта женщина… Самая достойная из нас.


Камера маленькая, с голыми стенами и зарешеченным окном во двор; с потолка свисает лампочка, которая не гаснет ни на секунду, в углу ведро, на неровном цементном полу валяется тюфяк. Ничего отвратительнее Елена и представить себе не могла.

Съежившись на тюфяке, пахнущем слежавшейся шерстью и грязью, она пытается выкинуть из головы дурные мысли: не думать, не делать выводов, не мучить себя размышлениями о будущем. У нее забрали сумку, часы и туфли, она не знает, сколько сейчас времени, длится ли еще день или уже наступила ночь. Сначала, когда после допроса ее бросили сюда, она считала секунды и минуты, чтобы как-то отвлечься. Чтобы чем-то занять голову, она выкладывала рядами, как на счетах, комочки серой шерсти, которую выдергивала из тюфяка. Так она считала целый час или около того. Ей кажется, что с того момента дважды прошло еще столько же, но нет никакой возможности убедиться.

Я очень устала, думает она. Мне холодно, я грязная, и у меня болит голова. Но больше всего мне не хватает сигарет.

Несмотря на упорные попытки блокировать сознание, чтобы как-то себя защитить, ей не удается уйти от собственного воображения: оно непременно найдет какую-нибудь щелку. Молниями проносятся в мозгу воспоминания о главном старшине Тезео Ломбардо: о том, чем он и его товарищи сейчас заняты. Она предполагает, что он снова бросает вызов морю и ночной тьме, во мраке пересекая бухту в черном прорезиненном костюме и кислородной маске, которая была на нем в то утро, когда Елена с Арго нашли его на берегу. И каждый раз, когда его образ против ее воли завладевает мыслями, пространство и время исчезают и Елена вновь чувствует тепло мужского тела, запах его загорелой солоноватой кожи, его спокойный голос и видит его глаза близко-близко в сумраке последней ночи. И каждый раз она отдает себе отчет в том, что все это и привело ее сюда, где она так уязвима и беспомощна; она пытается уничтожить эти воспоминания, не думать о Тезео, отказаться от этих мыслей почти физическим усилием воли, потому что именно это делает ее мягкой и слабой и подвергает опасности.

Если это любовь, заключает она, или начало того, что может ею стать, или то, что ею кажется, то она, Елена, представляла ее себе иначе. Да и момент совсем не подходящий. Так что лучше сейчас об этом не думать. Держаться подальше от подобных мыслей. Если я буду продолжать в том же духе, то расплачусь.

Сосчитав количество плиток на полу и число стыков между ними – семьдесят плиток и сто двадцать три стыка, кроме тех, что упираются в стены, – Елена поднимает глаза к потолку, покрытому пятнами сырости, и пытается представить, что это очертания некой местности, где есть горы и долины, как на географической карте. Едва она обнаруживает, что в одном углу ясно виден пейзаж, похожий на часть береговой полосы между Альхесирасом и Тарифой, дверь открывается, и в камеру входит один из тех двоих полицейских, что ее задержали, – огромный, брутальный англичанин, – хватает ее за руку и выводит в коридор.

– Пошли, сука, шевелись, – бормочет он на плохом испанском.

Холод плиточного пола проникает сквозь чулки, пока Елена, подгоняемая грубыми пинками тюремщика, идет в допросную. Там за столом сидят двое. Один – комиссар, с которым она уже знакома, этот самый Кампелло. Другой – Самуэль Сокас.

– Господи, Елена… Господи, – говорит доктор, вставая.

Она замирает на пороге. Охранник с силой толкает ее в комнату, заслужив суровый взгляд своего начальника. И вдруг Елена чувствует, что ее больше не держат.

– Хватит, Бейтман, – говорит комиссар. – Закрой дверь и оставь нас.

Полицейский подчиняется, и Кампелло предлагает Елене сесть на стул, помогает ей устроиться поудобнее. Затем сам садится подальше от нее, словно отстранившись от происходящего, а Сокас тем временем занимает свое место. Доктор смотрит на нее в отчаянии. Он потрясен. Похоже, он не верит своим глазам.

– Что ты здесь делаешь, Елена?

Она смотрит на него по-прежнему растерянно. Не скрывая удивления.

– А я спрашиваю себя, – наконец отвечает она, – что здесь делаешь ты.

Вопрос повисает в воздухе, ответа не слышно. Сокас нерешительно поправляет узел галстука-бабочки. Смотрит на комиссара, потом снова на Елену. Свет голой лампочки блестит на его лысине и отражается в двойных стеклах очков, скрывающих глаза.

– Это правда – то, что мне рассказали?

Она внимательно вглядывается в него, стараясь понять, в чем же дело. Она осторожна, поскольку не знает, чем все может обернуться.

– Я не знаю, что тебе рассказали, доктор.

– Что тебя подозревают в шпионаже. – Сокас нерешительно умолкает, как будто ему стоило большого труда произнести эти слова. – Что ты вражеский агент.

– И кому же я враг?

– Кому же еще врагом ты можешь быть?.. Великобритании, конечно.

– Ты правда веришь в подобные глупости?

Доктор откидывается на спинку стула и вздыхает.

– Признаю, верится с трудом. Однако комиссар утверждает, что есть доказательства.

– Нет никаких доказательств и быть не может. Это выстрел наугад, и они решили, что мишенью буду я.

– Почему именно ты?

– У него и спроси.

Сокас поворачивается к полицейскому, но тот на него не смотрит.

– Они говорят о каком-то фотоаппарате, – смущенно говорит Сокас. – Что ты следила за обстановкой в порту из книжного магазина твоего друга Гобовича.

– А тебе не сказали, что я собиралась убить Черчилля, если он сюда сунется?

– Послушай, – вскидывается доктор. – Сейчас не до шуток.

– У меня нет желания шутить. Я оскорблена. И я беззащитна в руках этих людей. Они хотят, чтобы я призналась в том, о чем я понятия не имею. Они арестовали меня, основываясь на абсурдных предположениях… Я просила, чтобы они обратились к консулу Испании, но мне отказали. Это произвол.

– Гибралтар в опасности, идет война. Логично, что они нервничают.

– Пускай за их нервы расплачиваются другие.

За этим следует тишина, и Сокас снова оборачивается к Кампелло, как бы желая услышать его мнение. Однако тот неподвижно сидит с непроницаемым лицом.

– А что делаешь здесь ты, доктор? – повторяет Елена.

От этого вопроса лицо полицейского на мгновение оживляется.

– Да, – замечает он. – Полагаю, вы должны выразиться определеннее, сеньор Сокас.

Доктор вновь поправляет узел галстука, словно его душат. Затем наклоняется вперед и облокачивается на стол. Похоже, ему трудно сглотнуть.

– Послушай, Елена. Сейчас для Гибралтара трудный момент. Здесь опасаются вражеских атак и думают, будто ты про это что-то знаешь.

– Я же тебе уже сказала…

Сокас поднимает руку:

– Пожалуйста, дай мне договорить. Мы давно знакомы, и ты знаешь, как я тебя ценю. Помнишь тот день, когда мы прятались от дождя у меня дома?.. Я беспокоился, мне показалось, кто-то за мной следит, но я ошибся. Шли не за мной, а за тобой. Тебя вели: и когда ты приходила на эту сторону решетки, и когда находилась по другую.

Елена невозмутимо выдерживает удар. По крайней мере, старается, чтобы выглядело именно так.

– Если за мной следили, – ей удается сказать это спокойным тоном, – они должны знать, что скрывать мне нечего.

– Они сделали иные выводы. По-видимому…

Доктор умолкает и колеблется, подыскивая подходящее слово.

– Ты вступила в контакт с чужаками, – уточняет он наконец.

– Чужаками?

– Так они их называют.

– С итальянцами, – вставляет Кампелло со своего стула.

Его злобный тон раздражает Елену.

– Это идиотизм.

– Вовсе нет. – Полицейский смотрит на часы. – А мы теряем время… Переходите к сути, доктор.

– Они обратились ко мне, потому что ты мне доверяешь, – говорит Сокас.

Елена смотрит на него подозрительно:

– А я не уверена, что доверяю… Что ты забыл в этом замечательном месте, где у тебя такие прекрасные отношения с гибралтарской полицией?

Кампелло саркастически кривится:

– Давайте, скажите ей. Откроем всю правду.

Сокас молчит. Сидит, облокотившись на стол. Всякий раз, когда Елена пытается посмотреть ему в глаза, он отводит взгляд. И тогда Кампелло открывает завесу:

– Доктор сотрудничает с нами.

– С полицией? – удивляется Елена.

– С британским правительством.

– В определенном смысле я – поручитель. – Сокас наконец решается. – Я поручусь за тебя или, по крайней мере, могу. Они мне доверяют.

– Доверяют? Почему?

– Ты же знаешь мое увлечение железной дорогой, правда?

– Да. И при чем тут это?

– Я почти наизусть знаю все железные дороги Европы: вокзалы, маршруты, расписания. Знаю, во сколько отходит экспресс из Бремена, Нанта, Кракова или Милана. Какие станции он проходит мимо, а какие для него узловые и где у него альтернативные пути… Понимаешь меня?

– Не совсем.

– Но это же так просто, – вмешивается Кампелло. – Каждый день, приходя на Гибралтар, сеньор Сокас после госпиталя посещает одно местечко, где ему обеспечивают связь со стратегическим центром Королевских военно-воздушных сил в Лондоне – а там планируют бомбардировки оккупированной Европы. Его спрашивают, он отвечает. В Англии, разумеется, тоже есть такие, вроде нашего доктора; но, как ни крути, он из лучших… Если вокзал в Дюссельдорфе разбомбили, то каковы альтернативные пути. Где расположены важнейшие мосты и туннели. Сколько времени понадобится конвою, чтобы доехать до Вены или до Бордо по тому или иному маршруту… Как вам такое?

– Невероятно.

– Вот это и есть военное хобби вашего друга доктора.

– Ты это делаешь по идейным соображениям? – Все еще обескураженная, она поворачивается к Сокасу. – Или ради денег?

Доктор качает головой:

– Мне никогда не нравились ни нацисты, ни фашисты. Ты же знаешь.

– Он делает это бесплатно, – поясняет Кампелло. – Истинная причина в том, что он очень любит мир поездов… Не так ли, доктор?

Сокас по-прежнему молчит, глядя на свои руки.

– Это как играть в шахматы, – наконец говорит он.

Елена по-прежнему оглушена.

– Поездами?

– Разумеется, поездами. – Доктор поднимает глаза; вот теперь он гордится собой. – На огромной доске с железнодорожными путями. – Он вдруг вскидывает голову, и голос его звучит жестко: – Кроме всего прочего, я еврей.

Кампелло встает, сует руку в карман, достает пачку «Крейвен» и зажигалку Елены и кладет все это перед ней на стол.

– Можете курить, если хотите.

Елена не отвечает. Она даже не смотрит на сигареты, хотя совсем недавно сходила по ним с ума. Она не отрываясь смотрит на доктора:

– Ты действительно думаешь обо мне так, как они говорят?

– Ничего я не думаю и думать не собираюсь. – Сокас колеблется и смотрит на нее нерешительно. – Но ведь твоего мужа убили англичане, так?.. Это непреложный факт.

– И?

– Значит, у тебя есть мотив.

– Ты это серьезно?

– Не знаю, Елена, – вздыхает Сокас. – Правда в том, что я действительно не знаю. Меня попросили убедить тебя. Если ты согласишься сотрудничать, все, что ты сделала раньше, спишут в архив… Тебе даже предоставят возможность поддерживать контакт.

Елена от удивления поднимает брови. Она не знает, сколько еще ей удастся тянуть время, чтобы снова не оказаться в подвале, но она удивленно поднимает брови. Удивленно и неприязненно.

– Стать британским агентом?

– Можно назвать и так, – снова вмешивается Кампелло. – Дело неотложное. Нам нужно знать, готовится ли вражеская операция. Когда и где они ударят. Мы полагаем, что скоро, но не знаем, откуда они будут атаковать, сколько их будет и каковы конкретные объекты.

– И вы думаете, мне все это известно?

– Мы убеждены, что все или, по крайней мере, бо́льшая часть вам известна.

Елена снова поворачивается к Сокасу:

– Это глупость какая-то, доктор… Предупредите испанские власти. Пусть они вытащат меня отсюда.

– Вы умеете держать себя в руках, я это уже понял, – иронически улыбается полицейский. – И не выглядите испуганной.

– Я должна рыдать и кричать, демонстрируя невиновность?

Сокас качает головой.

– Елене это не свойственно, – заверяет он. – Она спокойна при любых обстоятельствах. Я ее знаю.

– И что вы думаете, раз вы ее знаете? Она замешана или невиновна?

Сокас отвечает не сразу.

– Мне кажется, она не способна на то, в чем вы ее обвиняете, – заключает он. – Наверняка здесь какое-то недоразумение.

Елена взволнована и не может этого скрыть.

– Спасибо, доктор.

– Просто я так думаю.

– Пожалуйста, предупредите испанского консула.

– Конечно… Сделаю все, что смогу.

Кампелло в досаде берет пачку сигарет и зажигалку и снова прячет в карман. Очевидно, он не слишком удовлетворен результатом примененного им приема – а ведь он возлагал на него большие надежды. Раздается окрик, и в дверях снова появляется все тот же Бейтман.

– Отведите ее туда же, в одиночную.

– Да, комиссар.

Сокас взволнованно вмешивается:

– Не думаете же вы, что она должна?..

– Возвращайтесь в свой госпиталь и к своим поездам, доктор, – перебивает Кампелло. – Это всё.

Он переводит на Елену сумрачный взгляд, в котором она читает угрозу, а может быть, и приговор.

– Если вражеская атака состоится и случится беда, ты ответишь за все.

Елена встает и с презрением смотрит на полицейского:

– Этому я помешать не могу: ни тому, что может произойти, ни тому, что я за все отвечу, если уж вам так захотелось… Как бы то ни было, идите вы к дьяволу.


Над черной поверхностью чуть волнующейся воды едва видны шесть точек: шестеро мужчин в резиновых масках смотрят в направлении огромной скалы, и только слабый свет месяца во мраке, едва различимого на густо усыпанном звездами небесном своде, очерчивает дугу восточного берега бухты, до которого еще миля.

Мокрая шкура, каленое железо, бормочет про себя Дженнаро Скуарчалупо, чтобы ни о чем не думать. Он повторяет это раз и другой, и дальше слова не идут даже сейчас, когда, перекрыв доступ кислорода в дыхательный аппарат, он с удовольствием вдыхает чистый и влажный воздух ночи. Мокрую шкуру каленым железом. Черные ночи и синее море, наконец добавляет он, глядя на темную и все еще далекую скалу.

Несмотря на то что все тело под рабочим комбинезоном смазано жиром, а сверху надет прорезиненный костюм, неаполитанцу так холодно, что у него стучат зубы. Кроме того, он час с четвертью неподвижно сидел на майале за спиной у Ломбардо, и ноги затекли; три экипажа покинули тайную базу на «Ольтерре», соединились за волнорезом Альхесираса и вместе взяли курс восемьдесят градусов, без масок, держа голову над водой, чтобы сэкономить кислород. Поскольку у майале младшего лейтенанта Арены и главного старшины Кадорны проблемы с электропитанием и скорость ниже, остальные продвигаются вперед, подстраиваясь под отстающий экипаж, со скоростью меньше двух узлов и так, чтобы видеть друг друга. К счастью, уйти на глубину им пришлось только на последнем отрезке пути, вблизи от испанских рыбаков, которые работали при свете фонарей, а сейчас рыбаки уже позади, справа, на расстоянии трех-четырех кабельтовых.

Сидя перед Скуарчалупо, Тезео тоже снимает маску. Свет звезд скользит по нему, слегка мерцая в коротких прядях мокрых волос.

– Все в порядке, Дженна?

– Все хорошо.

Выпрямившись и упираясь в подножки, Скуарчалупо смотрит на светящиеся часы на левом запястье, рядом с глубиномером: они показывают сорок минут после полуночи. Он кладет руку на плечо товарищу и заглядывает на пульт управления, который виден под самой поверхностью воды. Рядом с рукояткой глубиномера и штурвалом слабо светится компас.

– Мы почти на месте, брат.

– Да.

От холода дрожит голос. Скуарчалупо выпрямляется и, взявшись за рукоятки, проверяет, как работают сдвоенные кислородные баллоны, соединенные на груди с дыхательным аппаратом. Прищепка на носу причиняет ему неудобство; он снимает маску, потом снова надевает.

Мокрую шкуру каленым железом, снова бормочет он, на этот раз шевеля губами. Черные ночи и синее море. Мокрая шкура.

– С ней все будет хорошо, – шепчет он.

Ломбардо не отвечает. Отзывается голос капитан-лейтенанта Маццантини – близкий и ясный в безветренной ночи над спокойным морем. Все майале собрались.

– Нам осталось меньше мили, – говорит Маццантини, – так что будем атаковать: Арена и Кадорна – южный вход в порт. – Он на секунду умолкает – вероятно, уточняет курс. – Сто пять градусов… Ломбардо и Скуарчалупо – со мной и Тоски, северный вход… Курс – семьдесят пять.

Короткая пауза. Все шестеро слышат только тихий плеск воды вокруг. Сверив показания компаса на майале с показаниями компасов на запястьях, шестеро итальянцев набирают в легкие чистый воздух. Не скоро придется нормально подышать, думает Скуарчалупо. И дай-то бог, чтобы тогда дышали все.

– Порядок, Десятая? – спрашивает Маццантини.

– Так точно, – слышится приглушенный голос младшего лейтенанта Арены.

– Так точно, – говорит Тезео Ломбардо.

– Тогда в пасть волку… Удачной охоты.

Они погружаются один за другим, исчезая с поверхности воды. Скуарчалупо снова прилаживает маску и правой рукой открывает клапан подачи кислорода. Холодная вода накрывает его с головой, звезды исчезают, и мир превращается в черную влажную сферу, вмещающую в себя все разнообразие страшных вещей: что-то вроде временной смерти – или преждевременной, – где единственное проявление жизни – стрелка компаса, что светится, указывая курс, по которому идет судьба каждого из них до самого края.

Через некоторое время поверх жужжания мотора, вибрирующего между ногами, и винта, от которого бурлит вода за спиной, неаполитанец различает далекие звуки, сухие и отрывистые; море издалека словно посылает некую вибрацию, и она отдается не столько в барабанных перепонках, сколько в груди и животе. Он сразу же догадывается, что это значит: глубинные бомбы, которые английские патрули взрывают вблизи порта; те самые, что убили Этторе Лонго во время последней атаки и могут убить и его, и Ломбардо, когда они подойдут ближе. Желая убедиться, что товарищ тоже заметил, Скуарчалупо пару раз постукивает его по спине и чувствует, как тот кивает.

Мокрую шкуру каленым железом. Черные ночи и черное море, совсем не синее, словно этот цвет навсегда исчез с просторов вселенной. На секунду с мучительной тоской Скуарчалупо вспоминает Неаполитанский залив, шумные улицы города, залитые светом, отчий дом, где на стенах рядом с портретом короля Виктора Эммануила красуются изображения Девы Марии, святых и фотографии дедушек и бабушек, прадедушек и прабабушек, на фасадах домов развешано белье, перекликаются соседи, шумят дети, играя на улице, пахнет готовой пиццей, овощи разноцветны, а рыбы сверкают чешуей. Он вспоминает, как по радио Витторио Де Сика напевает «Поговорим о любви, Мариу», а Кьяретта Джелли рыдает о разлуке:

Si son luntana de ti

mi sentí un gran dolor, un gran dolore,

e più che serco de pararlo via

più se me ingropa il cor[42].

Как далек сегодня Неаполь, думает Скуарчалупо, пытаясь освободиться от воспоминаний и привести мысли в порядок. Он снова и снова повторяет про себя слова другой песенки, будто молится: мокрая шкура, железо и так далее. Складки резинового костюма царапают кожу на шее, не защищенную поддетым под него рабочим комбинезоном, ноги сводит судорогой, и Скуарчалупо кажется, что от холода он сейчас умрет.


Они курят и ждут. Три красных огонька в темноте.

– Думаю, они попытаются, – говорит Гарри Кампелло.

– Я тоже так думаю, – соглашается Ройс Тодд.

Они стоят перед водолазной будкой на молу Карбон, вглядываясь во мрак моря. С ними капитан-лейтенант Моксон. В порту, в городе, в Пеньоне – везде темно. Только справа, в Ла-Линеа, видны огни, и в трех милях к востоку, в Альхесирасе, фонари отражаются под звездным небом в слабом свете убывающей луны.

– Вы меня уже пугаете, серьезно, – замечает Уилл Моксон. – От такого совпадения ваших предчувствий становится не по себе.

– И море, и небо идеальные, – настаивает Тодд. – Конвой уходит послезавтра, и они наверняка это знают. Здесь собралось столько кораблей, что я бы на их месте обязательно явился бы.

– Сегодня или завтра?

Тодд почесывается под рубашкой, выпущенной поверх шорт. Фуражка низко надвинута на лоб.

– Скорее сегодня, чем завтра.

Моксон идет в будку и возвращается с бутылкой коньяка, которую они с Кампелло принесли командиру британских водолазов. Они пришли полчаса назад – полицейский собирался подтвердить Тодду свои подозрения насчет арестованной испанки, – но нашли Тодда в боевой готовности вместе с отрядом водолазов; в полумраке на оконечности мола, между погашенным фонарем и зениткой, различимы несколько мужских фигур, поблизости пришвартован катер с работающим мотором и пулеметом «Брен» на носу; еще два катера патрулируют рейд и один – акваторию порта. Время от времени из-под толщи воды слышатся глухие удары: поблизости взрываются глубинные бомбы.

– Эта женщина еще что-нибудь вам рассказала? – спрашивает Тодд.

– Очень мало, – вынужден признать Кампелло. – По правде сказать, ничего.

Моксон открывает бутылку, и они передают ее из рук в руки. Когда очередь доходит до Тодда, он выпивает вдвое больше остальных.

– Надеюсь, вы ее прижмете как надо. – Тодд передает бутылку Кампелло. – Люди в вашем отделе не отличаются джентльменскими манерами.

Полицейский пригубливает коньяк. Обжигает желудок, зато воодушевляет. Сигареты помогают держать глаза открытыми. А эта ночь, предполагает он, может продлиться долго. К счастью, перед тем как прийти в порт, они с Моксоном славно поужинали в «Голден Хэм».

– Это сложно, – отвечает Кампелло. – Мы подозреваем, что она поддерживает контакты с врагом, но улик недостаточно… Это связывает нам руки.

– Так она шпионка или нет?

– Мне кажется, да.

– «Кажется», комиссар?.. Неудачное слово.

– Или она невиновна, или у нее железный характер.

– Надо же, – рассеянно произносит Тодд. – Но хоть на что-то она годится?

– Я ее видел, – высказывается Моксон. – Сегодня вечером Гарри позволил мне задать ей несколько вопросов.

– И как?

– Да никак, парень. Все равно что говоришь со стенкой.

– А сама-то она как?

– Высокая, худая, ничего особенного, на любителя. Даже в каземате довольно элегантна, но не ах… Ничего общего с Марлен Дитрих в «Обесчещенной».

Бутылка снова оказывается в руках у Кампелло, но ему уже хватит. Он наклоняется и ставит ее на пол у ног.

– Вы действительно думаете, что они явятся? – спрашивает Моксон. – Адмирал меня замучил вопросами.

– Ну ясное дело, дружище. Не будь ты таким лохом, вместе со своим адмиралом. Мы же сказали, что да… Хочешь, поспорим на фунт?

Тот ненадолго задумывается.

– Ладно, давай.

– А ты, комиссар?

– Нет.

– Ты жалкий трус.

– Это правда, я такой.

– Два наших корвета, – возражает Моксон, – патрулируют вход в бухту с гидрофонами… Охотятся на подводные лодки без устали.

Тодд мрачно изрыгает проклятие. Потом бросает окурок в море; уголек описывает дугу и гаснет.

– Они придут с суши, черт бы их побрал. Я это говорил тысячу раз. Вон оттуда они и придут.

– Ты по-прежнему так думаешь?

– Само собой. Я уже вижу купюру в один фунт так ясно, будто она лежит у меня в кармане.

– Допустим… Но откуда они выйдут?

– Если бы я знал, я бы сам за ними пошел. – Тодд подносит спичку к следующей сигарете, а пальцы другой руки складывает пистолетом. – Я бы сделал пам, пам, пам, и прощай, план вторжения. – Он дует на указательный палец, словно оттуда идет дым. – Не знаю, чем занимаются наши агенты в Испании… Им бы прочесывать бухту в поисках укрытия.

– По-моему, они как раз это и делают.

– А в результате шиш с маслом. – Водолаз указывает на неясные силуэты своих парней, сидящих на краю мола. – И вот это все накрывает нас, меня и моих ребят, с головой… Вы куда бутылку-то дели?

Коротко взвывает сирена, и все трое вглядываются в темноту за портом. К бухте, совсем рядом с северным входом, приближаются два бортовых огня, зеленый и красный. Почти одновременно фонари на молу Карбон и на другой стороне тоже загораются и начинают мигать.

– Ну и придурки! – восклицает Тодд.

Он бросается в будку, и оттуда слышно, как он кричит:

– Свет, идиоты! Вы показываете врагу, где вход в порт, – мы же просили, не надо сегодня! Не хватало только объявить по радио: «Мы открываем заграждение, добро пожаловать в Гибралтар». Надо же быть такими идиотами.

Он выходит крайне рассерженный.

– Я же сказал им, ч-черт… Я же сказал. Не зажигайте сегодня ночью свет, чтоб вас. Мы же показываем врагу, где и когда можно проскользнуть внутрь… Хоть бы что. Они мне говорят, что входит «Дандолк» и что правила есть правила.

С мола видно, как красный и зеленый огни, вспыхнувшие со стороны моря, превращаются в один красный – судно повернулось к ним левым бортом, – и между Карбоном и Центральным под гул двигателей проходит темный силуэт миноносца. И лишь затем два фонаря снова гаснут.

– Надеюсь, ни один из этих сукиных сынов не проскользнет, – говорит Тодд и широкими шагами направляется к своим водолазам.


Нам не успеть, думает Дженнаро Скуарчалупо.

Хотя его товарищ поставил майале на четвертую скорость, направляясь как можно быстрее к зеленому и красному огням, обозначившим вход в порт, они все еще далеко, на расстоянии кабельтова; и прежде чем они доберутся до места, заградительная сетка снова опустится. Оба водолаза разгадали маневр англичан, когда высунулись на поверхность, чтобы сориентироваться, и обнаружили, что течением их отнесло немного влево. В пятидесяти метрах обозначилась северная оконечность мола Карбон, а на темном фоне Пеньона вырисовывались очертания подъемных кранов.

Скуарчалупо снял маску, потому что туда просачивалась вода, и тут увидел зажженные фонари на оконечности молов и красный огонь по левому борту судна, которое входило в порт. Он слегка толкнул в плечо Тезео Ломбардо – который тоже все это увидел – и едва успел надеть маску опять, поскольку майале снова нырнула на глубину восемь метров и двинулась курсом на юг, пытаясь войти в порт, прежде чем опять натянут противолодочную сетку.

Слышится глухой и плотный звук, и через пару секунд до итальянцев доходит взрывная волна: где-то не очень далеко взорвалась глубинная бомба, и Скуарчалупо почувствовал эффект от взрыва в ногах и животе. Неаполитанец крепко держится за поручень и наклонился вперед, как и его товарищ на месте пилота, чтобы уменьшить сопротивление воды и немного выиграть в скорости. Нет ни размышлений, ни расчетов; тут главное успеть. Использовать возможность, которая вряд ли представится нынче ночью еще раз.

Когда они достигают сетки, та закрыта.

Дно здесь чуть поднимается – глубина двенадцать метров – и почти различимо во тьме. Ломбардо останавливает торпеду, и она мягко садится на водоросли. Перед ними возвышается сетка из сцепленных металлических колец, от самого дна до поверхности.

Пока его товарищ замазывает илом инструменты, чтобы сверху не увидели свечение, Скуарчалупо оставляет майале и ощупывает сетку, пробует ее на прочность, ищет, где ее можно приподнять. Вода по-прежнему просачивается в маску, и это затрудняет дыхание – оно замедляется и с шумом отдается в ушах, словно одышка гигантского животного. И так, вцепившись в сетку, неаполитанец ощупывает немалую ее часть. Сеть абсолютно целая, а это означает, что Маццантини и Тоски либо тоже не добрались сюда вовремя, либо прошли препятствие, когда сеть еще не натянули.

Стальные кольца тяжелые, ясно. Поднять сетку, чтобы майале прошла под ней, будет затруднительно; так что Скуарчалупо возвращается и советуется с товарищем с помощью обычной для них системы знаков. Затем набирает кислорода в баллон ребризера, который висит у него на груди, выпускает маленький поплавок под названием лифт, поднимается вслед за ним и осторожно высовывается на поверхность. Он обнаруживает, что сетка перекрывает все метров двести входа в порт, снабжена буйками и они сталкиваются между собой, качаясь на волнах. Этот лязг будет полезен: он заглушит шум, когда они будут резать сетку.

Держась за буек, высунувшись всего лишь на полголовы, неаполитанец выливает из маски воду; окуляры запотели, потому что пригнаны не совсем плотно. Потом он оглядывается по сторонам: фонари на Карбоне и на Центральном не горят, а подальше, уже в порту, проступают темные очертания пришвартованных или стоящих на якоре кораблей. Один из этих темных силуэтов, одинокий и неподвижный, отсюда кажется огромным, и по двум трубам разной высоты – одна повыше, другая пониже – Скуарчалупо распознает в нем крейсер, который и является их целью. Вскоре над водой, совсем рядом, появляется голова Ломбардо.

– По-моему, это «Найроби», – шепчет Скуарчалупо.

– Видимо, да. Хотя и не там, где должен быть.

– Перешвартовался, ты посмотри на трубы.

– Да… Это он.

Неаполитанец озирается.

– Маццантини и Тоски что-то не видать.

– Может, уже вошли… А Арена и Кадорна сейчас должны проходить южный вход.

– Дай-то бог.

Ломбардо замечает, что у товарища зубы стучат от холода.

– С тобой все в порядке, Дженна?

– Да, все нормально.

Венецианец надевает маску:

– Будем атаковать.

Они определяют курс – 127 градусов, – открывают кислородные баллоны и снова уходят под воду. Скуарчалупо по-прежнему очень холодно, но, когда двигаешься, судороги слегка отпускают. Погрузившись, они открывают ящик с инструментами и с трудом разрезают ножницами первые ряды стальных колец, покрытых илом и облепленных ракушками. Через некоторое время они слышат рокот мотора: катер совсем близко, у них над головами, и через полминуты их накрывает взрывной волной от глубинной бомбы, впрочем, без особых последствий. В маске у Скуарчалупо опять полно воды, и ему остается только выпить ее, отчего он чувствует яростные позывы к рвоте и боится, что задохнется.

Через двадцать минут, проделав отверстие в стальной сетке, водолазы проталкивают майале вперед и уже по другую сторону снова занимают свои места; Ломбардо включает двигатель, и они осторожно продвигаются на второй скорости, ориентируясь по компасу на 127 градусов. Глубина уменьшается до девяти метров. Неожиданно двигатель барахлит: сначала падает скорость, потом замедляется винт, торпеда останавливается и оседает на дно. Показаний вольтметра и амперметра Скуарчалупо не видит, но опасается, что в батарейки попала вода, как бывало уже не раз. Это подтверждает и его товарищ: Ломбардо слезает с торпеды, поворачивается к неаполитанцу и азбукой Морзе отстукивает ему по плечу соответствующее послание.

Над ними снова неспешно рокочет мотор: возможно, патрульный катер в порту. Оба водолаза смотрят вверх, и Скуарчалупо, в тоске похолодев, ждет взрыва глубинной бомбы, которая моментально разнесет на куски их обоих. Катер, однако, удаляется, и взрыв происходит где-то далеко, так что взрывная волна причиняет лишь некоторое ощущение неудобства в груди и в животе, вполне терпимое и без осложнений.

Господь хранит нас этой ночью. Хорошо бы он и дальше не менял своих намерений. Чтобы убедить Господа Бога с ними не расставаться, неаполитанец молится про себя. Однако двигатель отказывается работать, и не остается ничего другого, как тащить майале волоком до самой цели. Судя по глубине, на которой они оказались, и по тому, сколько прошло времени после пересечения сетки, Скуарчалупо прикидывает, что до цели еще метров сто пятьдесят. Навалившись на майале с двух сторон, сильными толчками, которые противопоказаны нормальной работе ребризеров, оба водолаза продвигают торпеду вперед. Этот упорный труд длится долго, дышать тяжело, а толща воды сильно их тормозит. Кроме того, идя по дну, они поднимают тучи ила, который обволакивает их со всех сторон; они тащатся вслепую, и вместо компаса направление им указывает приглушенный шум воды, доносящийся как раз оттуда, где находится их цель: это откачивают воду трюмные помпы «Найроби».

От усталости и недостатка кислорода – фильтр из натровой извести недостаточно нейтрализует углекислый газ – перед глазами у Скуарчалупо мелькают белые и красные искорки. Он знает: это признак интоксикации. По колено в грязи, он тащит майале и боится с минуты на минуту потерять сознание. Он не знает, сколько уже времени они с Ломбардо толкают торпеду; у него раскалывается голова, а рот и гортань, раздраженные морской водой и позывами к рвоте, горят от страшной жажды. Он уже на пределе сил, а страх задохнуться парализует волю. Забыв про майале, Скуарчалупо начинает наполнять воздухом баллон ребризера, чтобы подняться на поверхность, оставив Ломбардо одного, как вдруг – в туче ила ничего не видно – стукается головой о днище крейсера.

Мы под «Найроби», соображает Скуарчалупо. Вблизи от носовой части. Мы дошли до цели.

Взяв себя в руки, сдерживая судороги, от которых его трясет, он опять выпускает кислород из баллона и возвращается на дно. Общаясь касаниями, он и Ломбардо заученными до автоматизма движениями выполняют свою миссию.

От корпуса до дна – три метра. Скуарчалупо, которому трудно двигаться, ограничивается тем, что продевает кабель в кольцо мины на носу майале, а Ломбардо, держа другой конец кабеля, подтягивает мину к себе и затем прикрепляет ее к лопасти винта, после чего переплывает за киль, чтобы закрепить кабель и там. Тогда Скуарчалупо отвинчивает капсулу на носу майале, и двести тридцать кило взрывчатки повисают под днищем крейсера.

Ломбардо ставит время взрыва – он должен произойти через три часа – и тщетно пытается завести майале, но двигатель по-прежнему в нерабочем состоянии. Делать нечего – придется его оставить, и венецианец настраивает механизм самоуничтожения одновременно с основным взрывом. Затем спрашивает у Скуарчалупо, готов ли тот отплывать от крейсера, и тот отвечает, что попробует.

В этот самый момент вода сотрясается от взрыва, воду заливает свет прожекторов, а у входа в порт, там, где установлена противолодочная сеть, раздаются взрывы глубинных бомб и слышится, как стреляют пушки и тарахтят пулеметы. Тум-тум-тум-тум, передается по воде. Свет проникает почти до дна, до майале и днища крейсера, до застывших фигур двоих людей, которые потрясенно смотрят вверх. Над их головами, над морем, которое их укрывает, стало светло, как днем.

12

На молу Карбон

Гарри Кампелло, Уилл Моксон и Ройс Тодд разговаривают перед будкой на молу Карбон, как вдруг слышится пулеметная очередь. Комиссар и Моксон уже собрались попрощаться с Тоддом, когда с оконечности мола доносится сигнал тревоги и затем раздаются сухие щелчки ружейных выстрелов. Видны вспышки, и все трое бросаются бежать к погашенному фонарю. На молу царит бурное оживление: водолазы вскакивают на ноги, часовые охранного пункта целятся и стреляют по буйкам над заградительной сеткой, а зенитки, установленные по обеим сторонам от входа в порт, опустив пушки, обстреливают воду трассирующими пулями, и те оставляют в воздухе перекрещенные длинные следы, красные и белые. Грохот стоит ужасный, и через несколько секунд раздается тревожный вой портовых сирен.

– Они здесь, наконец-то! – кричит Тодд, ликуя. – Вот они где у нас!

Кажется, начальник британских водолазов сошел с ума. Он выкрикивает приказы, показывает, куда стрелять, велит своим парням занять места на катере, пришвартованном к оконечности мола. Еще через несколько секунд загораются мощные прожекторы и освещают вход в бухту от края до края. И рядом с буйком на мгновение высовывается темный блестящий нос торпеды или чего-то на нее похожего; она тут же уходит под воду вместе с двумя человеческими фигурами, которые держатся за нее под ливнем пуль, разлетающихся брызгами на вспенившейся воде.

– Они у нас в руках!.. – орет Тодд. – Эти козлы у нас в руках!

Неожиданно огонь прекращается, и слышен только вой сирен, который тоже вскоре замолкает. Прожекторы продолжают освещать все вокруг.

– На катер!.. Бегом на катер! – приказывает Тодд своим людям.

Кампелло подходит к краю мола – к мешкам с землей, наваленным вокруг «бофорса», который молчит, все вокруг усеяв пустыми гильзами, – и оттуда вглядывается в море. Комиссар смотрит в устье порта, где медленно тонут два буйка, продырявленные выстрелами. Патрульный катер приближается к сетке, делает поворот, люди что-то бросают с борта, после чего катер стремительно удаляется. Через пять секунд между сигнальными огнями на входе в порт гремит подводный взрыв, от которого поднимается ввысь столб воды и пены. Затем все успокаивается в тихом свете прожекторов.

– Боже ты мой, – говорит Уилл Моксон, до той минуты не раскрывавший рта.

Капитан-лейтенант явно под впечатлением и созерцает воды моря, словно не верит, что подобное может произойти.

– После такого никто не выживет, – добавляет он, глядя на Кампелло.

– Никто, – соглашается полицейский.

Ройс Тодд прыгает на борт катера, за ним его водолазы, они отдают швартовы и направляются к центру устья, уже надевая кислородные аппараты. С мола Кампелло видит, как Тодд и еще трое прыгают в воду и уходят на глубину. Через пару минут они появляются вновь и поднимают на борт два тела, черных и блестящих от воды.

– Ты только посмотри, парень, – весело замечает Моксон рядом с Кампелло. – Они с уловом.

– Похоже на то.

– Итальянцы?

– Вполне возможно.

– Вот ненормальные… Тупые макаронники.

Катер пристает к молу, и водолазы поднимают тела. С Тодда ручьями стекает вода, из одежды на нем только шорты, а на груди висит маска и кислородный аппарат. Кампелло и Моксон пробиваются сквозь толпу солдат и матросов, сбежавшихся поглазеть на зрелище. На молу посреди огромной лужи лежат два трупа. С них снимают кислородные маски; крайняя бледность лиц указывает на кислородное голодание от длительного погружения: один белокурый, с тонкими усиками, второй смуглый, с коротко остриженными кудрями. Из ушей, носа и рта у обоих идет кровь, окрашивая в розовый лужу под их телами.

– Их убила глубинная бомба, – говорит кто-то.

– Это немцы или итальянцы?

– Сейчас узнаем.

У блондина нет видимых ранений; его тело не тронуто взрывом, остекленевшие глаза прикрыты. С помощью своих людей Тодд снимает с трупа прорезиненный костюм: под ним рабочий комбинезон, на концах воротника по одной звездочке, а на обшлагах рукавов по три нашивки, указывающие на чин капитан-лейтенанта.

– Капитан-лейтенант Лауро Маццантини, – говорит Тодд. – Королевские военно-морские силы.

Встав на колено рядом с телом, он читает удостоверение в клеенчатом конверте, спрятанное во внутренний карман. Затем переходит к осмотру второго водолаза, погибшего от пули крупного калибра, которая почти оторвала ему ногу выше колена. Это коренастый юноша с четкими чертами лица, типичными для жителей Средиземноморья. Под водолазным костюмом на нем тоже комбинезон с тремя треугольными нашивками – одна широкая и две узкие.

– Старший матрос, канонир Доменико Тоски, – читает Тодд, открыв удостоверение.

Он еще какое-то время смотрит на погибших, потом встает. Прожекторы гаснут, пока не остается один у входа в порт. Мол снова погружается в темноту. Сержант-зенитчик подходит к Моксону, который включил электрический фонарь и освещает трупы.

– Как думаете, они были одни, сеньор? – спрашивает сержант у Тодда.

Тот пожимает плечами. Кто-то дает ему полотенце вытереть лицо и грудь, но водолазного снаряжения он пока не снимает.

– Могут быть и другие.

– На рейде или внутри?

– Это вопрос… Держите своих людей наготове по обе стороны мола и будьте начеку.

Тодд возвращает полотенце, берет сигарету, предложенную Кампелло, и наклоняется прикурить от зажигалки, принадлежащей Елене Арбуэс. Пламя освещает усталое лицо Тодда.

– Они тащили что-то похожее на торпеду, – говорит полицейский. – Или мне так показалось.

Тодд подтверждает.

– Я тоже видел, но внизу мы ничего не нашли. Сейчас вернемся, поищем еще. Кроме того, я хочу осмотреть сетку – не разрезана ли она где-нибудь. – Он кивает на акваторию. – Если так, кто-нибудь, возможно, еще остался в порту.

– Боже мой! – озабоченно восклицает Моксон, – Надеюсь, что нет.

Тодд затягивается сигаретой. Потом выбрасывает окурок в море и приказывает водолазам возвращаться на катер. Наконец обращается к сержанту-артиллеристу:

– Иди в будку, позвони, чтоб не снимали охрану. Пусть смотрят в оба и время от времени освещают прожекторами порт… Понятно?

– Понятно, сеньор.

– Пусть информируют нас о малейших подозрительных признаках, чтобы мы сразу же могли уйти на глубину и проверить корпусы кораблей. Если в порт проникли другие итальянцы, они могут нанести большой ущерб.

Сержант хмурит брови:

– А если они уже поставили мину?

– Тогда мы ее нейтрализуем.

– До того как взорвется? – восхищается сержант.

Тодд криво усмехается, не пытаясь шутить:

– Или в процессе.

– Простите, сеньор, что вы сказали?

– Давай… Шевелись.

Приказав своим занять посты, сержант удаляется. Моксон фонарем освещает трупы.

– Вот дьяволы, – бормочет он.

Тодд, который надевает дыхательный аппарат, поворачивается к нему; его лицо искажает вспышка гнева.

– Никогда так не говори, – жестко цедит он сквозь зубы. – Если у них хватило мужества сюда добраться, значит это настоящие мужчины.

Моксон смущенно моргает:

– О-о да, конечно… Прости, парень.

– На хрена мне твое «прости». Их уважать надо. И погаси ты наконец фонарь, его по всей бухте видно.

Тодд спускается на борт, отдает швартовы, урчит мотор, и катер удаляется к линии буйков.

– Мать твою, – шепчет Моксон с горечью. – Ну прям как будто эти мертвецы – его братья.

– Может, так оно и есть, – отвечает Кампелло.

Моксон оборачивается к нему, но заговаривает не сразу.

– Похоже, с этой девицей, которую вы арестовали, все не случайно, – произносит он наконец. – Тебе не кажется?

– Конечно. – Полицейский задумчиво подбрасывает зажигалку. – Ясное дело, не случайно.


Дженнаро Скуарчалупо поднимается на поверхность, снимает маску – лучше сказать, срывает – и жадно вдыхает свежий ночной воздух, хватает его ртом, словно рыба, выброшенная на берег, стараясь не потерять сознание от головокружения и тошноты. В легких такое жжение, будто туда залили кислоту, и он боится, что наглотался испарений натровой извести из фильтра дыхательного аппарата.

– Ты как? – шепотом спрашивает Тезео Ломбардо.

– Нормально.

– Уверен?

– Уверен. – У неаполитанца дрожит голос. – Я еще на что-то способен.

Его товарищ вынырнул рядом с ним, и после водолазных работ у «Найроби» оба совершенно без сил. Они отвязали балласт, цепляются за якорную цепь небольшого танкера, пришвартованного позади Северного мола, и теперь под защитой тени корпуса и большого бакена, качающегося поблизости, в темноте, пытаются восстановить силы.

– Отдохни немного, Дженна… Давай, обопрись на меня.

Скуарчалупо кладет руку на плечи Ломбардо и старается перевести дух. Погрузившись в грязную, замасленную воду до подбородка, он осматривается. Порт во мраке. Темные силуэты пришвартованных или стоящих на якоре кораблей вырисовываются под звездным небом, и только иногда на краткий миг вспыхивает какой-нибудь иллюминатор или фонарик вахтенного. Вдалеке, у обоих входов в порт, ситуация иная: злобно мечутся лучи прожекторов, а на их фоне мелькает тень патрульного катера – он сбрасывает глубинные бомбы, их взрывные волны расходятся и достигают итальянцев слабой вибрацией воды.

– Это все из-за Маццантини и Тоски? – вздрогнув, спрашивает Скуарчалупо.

– Может быть.

– Боже мой. Только бы они смогли…

– Надо уходить, – перебивает его Ломбардо.

Держась одной рукой за якорную цепь, они снимают дыхательные аппараты, компасы и глубиномеры, топят их и освобождаются от прорезиненных костюмов, разрезав их ножиками. Ломбардо, которому получше, чем его товарищу, ныряет и, чтобы остатки костюмов не плавали на поверхности, привязывает их к цепи. Ткань рабочего комбинезона намокает, облепляет тело, и обоих от холода трясет.

– Поплыли.

Они топят ножи и медленно, стараясь не наделать шума, плывут к молу вдоль корпуса судна, который угадывается в темноте. Скуарчалупо поднимает голову, и ему удается разглядеть на носу название: «Остров Голубка». Он трогает товарища за плечо и указывает на белую надпись.

– Похоже, испанцы, – шепчет он.

Несколько секунд они раздумывают. Судно – территория страны, под флагом которой оно ходит. Согласно международному морскому праву, на борту могут находиться беженцы. Однако Ломбардо отвергает этот вариант.

– Они наверняка нас выдадут… Не доверяю я испанцам.

– Можем попытать счастья. У нас есть фунты, можем им заплатить.

– Попытаемся сделать иначе.

«Иначе» значит достичь дока, пересечь его пешком, прячась между контейнерами, которые там стоят рядами, и потом снова плыть до испанской зоны, увернувшись таким образом от английских патрулей. Вероятность невелика, но судам Ломбардо все равно не доверяет, даже испанским.

– Я предпочитаю на борт, – настаивает Скуарчалупо.

– А я тебе говорю нет, Дженна… Надо добраться до суши.

Они плывут вплотную к корпусу судна, до кормы, под швартовами, протянутыми к причальным тумбам. На молу царит кромешный мрак. Ощупав нижнюю часть мола, они обнаруживают вделанную в бетон железную лестницу. На ощупь она ржавая и покрыта плесенью. Ломбардо поднимается очень медленно, вглядываясь в темноту наверху. Из воды Скуарчалупо видит, как силуэт его товарища исчезает за краем мола. Через секунду он поднимается и сам. Ломбардо сидит на земле, в тени огромной угольной кучи.

– Убери нашивки, – шепчет он.

Оба заворачивают внутрь воротник комбинезона и закатывают рукава, чтобы не было видно воинских знаков различия. Потом медленно встают на ноги и осматриваются. В мокрой одежде оба дрожат от ночного бриза. На борту судна, которое они только что оставили позади, вспыхивает спичка: кто-то закуривает у планширя. Осторожно ступая и держась тени, итальянцы проходят мол. Если кого-нибудь встретят, может, удастся прикинуться моряками или портовыми рабочими.

– Только бы Арена и Кадорна дошли до цели, – бормочет Скуарчалупо, глядя на часы. Светящийся циферблат показывает четыре часа семнадцать минут. Еще два часа с четвертью до взрыва мины на днище «Найроби».

– Может, им удалось, – говорит Ломбардо.

Они проходят пятьдесят метров среди навесов и подъемных кранов, но останавливаются: впереди маячит свет, видны каски и ружья.

– Черт… Патруль.

Это препятствие им не преодолеть, и они вынуждены отступить. Они возвращаются к угольной куче под кормой пришвартованного судна и там раздумывают, как отсюда выйти. Скуарчалупо в тревоге следит за тем, как горящая сигарета того, кто курит на борту, перемещается к корме, ближе к ним. А затем они слышат голос.

– Эй, – окликают их с кормы.

Застигнутые врасплох, они не отвечают. Если уйти, моряк может поднять тревогу, а если заговорить, их может выдать акцент. Впрочем, думает Скуарчалупо, этой ночью на Гибралтаре наверняка не меньше дюжины моряков любой национальности. Так что не грех рискнуть.

– Вы кто такие? – настаивает голос.

Испанец, никакого сомнения. И моряк, и судно. Ломбардо, как старший по званию, берет инициативу в свои руки. И ответственность тоже.

– Огонька не найдется, друг? – спрашивает он в ответ. – У нас спички кончились.

Короткое выжидательное молчание. А может быть, настороженное.

– Ладно, – произносит голос. – Давайте на палубу, дам вам спички.

Итальянцы поднимаются по сходням на корму. У леерной стойки видна фигура мужчины, во рту у него зажженная сигарета. Ломбардо без предисловий берет быка за рога.

– У нас есть фунты стерлингов, – шепчет он. – Золотом.

Ответа нет. Водолазы всматриваются в черную, безмолвную, недоверчивую тень.

– Вы сами-то откуда?

– Дезертиры с португальского судна.

Моряк недоверчиво фыркает:

– С вашим-то акцентом?.. Ну-ну.

– Мы можем заплатить золотом, – повторяет Ломбардо, и от холода голос у него дрожит. – Ты только спрячь нас, пока отсюда не выберемся.

Тот сомневается.

– Это не так просто, – говорит он наконец. – Англичане проверяют все.

– Уж какое-нибудь место да найдется, где нам можно спрятаться.

– Не знаю… Это из-за вас тут недавно поднялся весь этот базар?

– А что случилось? Мы-то уже давно тут, я же говорю.

– И поэтому с вас вода течет ручьями.

– Чтобы удрать с нашего корабля, пришлось вымокнуть… А вы когда уходите с Гибралтара?

– Завтра идем на Тарифу… Что вы там говорили про золото?

– Фунты стерлингов, монетой. Вот, держи одну.

– И сколько всего таких?

В голосе чувствуется алчность, и это вселяет надежду.

– Шесть.

– Покажите.

Ломбардо велит Скуарчалупо тоже показать деньги, и неаполитанец распарывает шов на кармане, где они хранятся. Похоже, испанец готов уступить, как вдруг с мола доносятся шаги и голоса. Луч фонаря скользит по сходням и поднимается на корму, освещая всех троих.

– Сожалею, ребята, – говорит моряк, со вздохом возвращая монеты. – Вас накрыли.


Лежа в камере на жестком матрасе, укрывшись старым, вонючим одеялом, Елена Арбуэс спит урывками, и стоит только закрыть глаза, ей снится сон, и в нем, как в романе-фельетоне, она видит фрагменты одного и того же кошмара: она одна в пустом и сером городе, пытается куда-то вернуться – в дом, в отель, на автобусную остановку. Но никак не может дойти. И в каждом эпизоде этой истории, дробной и нелепой, она видит, как бредет по улицам в поисках хоть чего-то, хоть какого-нибудь конкретного направления или цели, которых ей никак не удается достичь. Порой в этом странном городе ей встречаются густые, запущенные сады; а иногда туннели и галереи, где гулко раздаются ее одинокие шаги.

Поэтому Елена старается не спать – лежит с открытыми глазами и борется со сном. Ей страшно вновь оказаться в этих непонятных местах. Чтобы не заснуть, она перебирает все, чем можно занять мысли: старые детские песенки, рассказы, стихи, названия литературных произведений, имена авторов, отрывки из прочитанных книг. Не было гвоздя – подкова пропала[43]. После обеда героический город спал[44]. Гнев, богиня, воспой Ахиллеса[45]. Оплачем, Фабьо, сей застывший сонно, увядший холм среди полей пустынных[46]. Вчера – ушло, а Завтра – не настало[47]. Иногда она чуть слышно нашептывает какую-нибудь песню или стихотворение.

Мое любовное письмо найдет вас непременно,

Расскажет оно вам, что помню вас доныне[48].

Какое-то время назад – она не знает когда, часы у нее отобрали – она слышала тревожный вой сирен, далекие выстрелы и взрывы. Держат ее недалеко от порта. Грохот длился, отражаясь эхом от скалы Пеньон, постепенно ослабел и окончательно растворился в воздухе. Сейчас все тихо; и Елена, которая вздрагивала от этих далеких звуков, спрашивает себя, что же там произошло. И к чему это приведет.

Им для того ниспослали и смерть, и погибельный жребий

Боги, чтоб славною песнею были они для потомков[49].

Когда сквозь слова, предназначенные для того, чтобы не думать о настоящем, тревожные мысли все-таки проникают, ее воображение летит туда, где в ночном безмолвии плывут в глубине моря мужчины, на которых охотятся другие мужчины. У одного из тех, кто плывет в глубине, есть лицо, тело, кожа, голос, глаза, улыбка. Запах и вкус, присущие ему одному, смешанные с ее собственными. Прикосновения сильных рук, нежность, мускулистая спина, плоть, твердая и горячая одновременно. Одна мысль о том, что Елена больше никогда не увидит этого мужчину, не окажется в его объятиях, вызывает у нее гнетущую тоску и непреодолимое отчаяние, сродни физической боли, глубокое, как бездонная пропасть, как будто из нее с мясом вырвали нутро.

Вышел так Одиссей из кустарника. Голым решился

Девушкам он густокосым явиться[50].

Я готова умереть, в который уже раз думает она, если умрет он.


Гарри Кампелло подпирает стенку в будке на молу Карбон: он присутствует на первом допросе пойманных водолазов. Это взял на себя Уилл Моксон как офицер военно-морской разведки – Ройс Тодд со своими людьми продолжают прочесывать акваторию порта. Пленников держат отдельно друг от друга. Одного зорко стерегут снаружи, а Моксон решает начать со старшего по званию, чье воинское удостоверение лежит на столе: главный старшина Тезео Ломбардо, Королевские военно-морские силы.

– Не повезло вам, парни, – говорит Моксон. – Не получилось.

В светлых глазах итальянца, испещренных красными прожилками, отражается пламя парафиновой лампы. Поверх мокрой одежды накинуто одеяло, но его все равно трясет от холода, и Кампелло замечает, как он сцепил руки, чтобы не дрожали.

– Хотите сигарету? Или кофе?

Итальянец качает головой. Он как будто пал духом, изнурен до крайности. Это человек атлетического сложения, привлекательной наружности, на вид лет тридцати, хотя длительные погружения и перенесенные испытания несколько состарили его лицо: у него набрякшие веки, впалые щеки и синие круги под глазами от переутомления и недосыпа. Полицейский замечает также, что итальянец, как и его напарник, брился совсем недавно – часов шесть-семь назад. Без сомнения – и эта мысль вызывает у Кампелло легкую непроизвольную симпатию, – они побрились перед началом операции. Возможно, чтобы предстать в аккуратном виде перед лицом судьбы.

– Удача – дама непостоянная, не так ли? – продолжает Моксон. – Такова жизнь, и сегодня вы проиграли… Скажите же нам, каковы ваши объекты.

На лице пленника не дрогнул ни один мускул.

– Вы саботажники. – Голос Моксона звучит угрожающе. – И вы знаете, какая судьба уготована таким, как вы.

Пленник приподнимает голову, словно получив заряд энергии. Он начинает говорить, и его хриплый голос звучит спокойно, несмотря на усталость:

– Я – младший офицер итальянского флота, мой товарищ – профессиональный моряк. – Он касается нашивок на рукаве. – Называть нас саботажниками – это оскорбление.

– Вы явились сюда устраивать саботаж.

– Мы явились выполнить свой долг.

– Но вам это не удалось.

На лице офицера появляется усталая улыбка.

– Удастся в следующий раз.

– Следующего раза не будет. Для вас война окончена. А может, и сама жизнь… Вы понимаете, что, если не будете сотрудничать, вас расстреляют?

– Я понимаю только, что у вас есть право узнать мое имя и воинское звание. – Пленник показывает на свое удостоверение. – Но это вы уже знаете.

– Какие объекты вы собирались атаковать?

Итальянец невозмутимо откидывается на спинку стула.

– Меня зовут Ломбардо, Тезео… Главный старшина Королевских военно-морских сил. Номер воинского удостоверения триста пятьдесят пять, точка, восемьсот семьдесят шесть.

– Это все, что вы можете сказать?

– Все.

– Возможно, ваш товарищ будет разговорчивее.

– Я бы сильно удивился, но спросите его сами.

– Мы непременно так и сделаем, дружище, не сомневайтесь… Что касается вас, подумайте о последствиях.

Кампелло наблюдает за этой сценой, не шевелясь и не вмешиваясь, и видит, что пленник тайком посматривает на левое запястье англичанина, где у Моксона красуются часы. Проверяя свою догадку, полицейский тоже притворяется, будто смотрит на часы, и замечает, что Ломбардо следит за его взглядом. Это не сулит ничего хорошего, делает вывод Кампелло. Он уже готов вслух объявить о своих подозрениях, как вдруг открывается дверь и появляется Ройс Тодд. Старший лейтенант только что вышел из воды: волосы и борода у него мокрые, из одежды – свитер и шорты. Он здоровается с Кампелло, обменивается взглядом с Моксоном, который пожимает плечами, и садится напротив пленника.

– Сколько участников операции? – спрашивает он без предисловий.

Итальянец смотрит на него так же безразлично, как на Моксона:

– Мой товарищ и я.

– Только двое? И больше никого?

– Никого.

– Ваше задание – минировать корабли?

– На это я отвечать не буду.

– У меня в порту работают водолазы, и мне нужно знать… Вы уже установили взрывчатку?

– И на это я отвечать не буду.

– Я уверен, уже установили – либо они, либо другие, – вмешивается Кампелло, указывая на левую руку Моксона. – Он то и дело смотрит на часы.

Моксон тоже бросает взгляд на часы и хмурит брови. Потом снимает их и кладет в карман.

– Какие корабли вы заминировали? – жестко спрашивает он.

Итальянец продолжает смотреть в одну точку и не разжимает губ.

Моксон теряет терпение:

– Откуда вы вышли, чтобы добраться до Гибралтара? С испанской территории?.. С подводной лодки?

Вместо ответа итальянец качает головой, что можно истолковать и как утвердительный ответ, и как отрицательный. Это окончательно выводит из себя Моксона.

– Какого класса ваша подводная лодка, – сурово настаивает он. – Ее название.

– Я не буду на это отвечать.

– Мы можем заставить.

Кампелло замечает, что пленник рассматривает Моксона с любопытством; наконец на лице итальянца появляется грустная, усталая улыбка.

– Нет, не можете, – спокойно отвечает он. – Как и я не мог бы заставить вас. Я нахожусь под защитой Женевской конвенции об обращении с военнопленными.

– Сукин сын… Клянусь, мы тебя расстреляем.

Тодд поднимает руку. Затем придвигает к себе папку с документами, которую Моксон положил на стол.

– Вы подтверждаете, что единственными участниками операции были вы и ваш товарищ? – спрашивает он мягко, почти доброжелательно.

Итальянец не отрывает взгляда от Моксона.

– Я вам уже сказал.

Тодд достает из папки воинские удостоверения двоих итальянцев, пойманных у сетки, и кладет их на стол перед пленным.

– Капитан-лейтенант Маццантини… Старший матрос Тоски… Поверьте, я сожалею.

– Эти двое были готовы говорить, – бессовестно лжет Моксон. – Они нам все сказали.

Несколько секунд итальянец сидит неподвижно, затем переводит глаза на документы. Кампелло, который пристально за ним наблюдает, отмечает, что на краткий миг изможденное лицо, похоже, искажается гримасой боли. Потом, не обращая внимания на Моксона, пленник обращает взгляд на Тодда и спокойно спрашивает:

– Они мертвы?

Англичанин секунду колеблется.

– Да, – отвечает он.

– Оба?

– Оба.

– Мать твою, Рой, кончай уже, – мрачно протестует Моксон. – Не доводи меня.

К итальянцу вернулась его невозмутимость; он пододвигает удостоверения к Тодду, и англичанин, взглянув на фотографии, снова убирает их в папку.

– Я правда сожалею, – серьезно говорит он. – Как и вы, это были храбрые мужчины.


Под охраной двоих солдат с пистолетами-пулеметами Томпсона Дженнаро Скуарчалупо ждет своей очереди на допрос, сидя на ступеньках конторы на молу Карбон; на плечах у него, поверх мокрой одежды, одеяло.

– Le donne non ci vogliono più bene

perché portiamo la camicia nera,

hanno detto che siamo da catene,

hanno detto che siamo da galera…[51]

Он напевает это сквозь зубы, очень тихо. То и дело кто-то из охранников резко бросает ему «Shut up!»[52], и он умолкает, но через минуту опять начинает мурлыкать:

– L’amore coi fascisti non conviene.

Meglio un vigliacco che non ha bandiera,

uno che non ha sangue nelle vene,

uno che serberà la pelle intera[53].

Солдат тычет ему в плечо прикладом:

– Заткнись, грязный итальянец!

Скуарчалупо медленно поднимает глаза и дерзко смотрит на англичанина:

– Совсем скоро вы увидите, на что способны итальянцы.

– What?[54]

– Чтоб тебя…

Ему очень холодно, и к тому же его по-прежнему мучают тошнота и жжение в легких. То и дело подходят какие-то моряки или солдаты; в свете лампы или фонарика англичане рассматривают его с любопытством, словно экзотического зверя в зоопарке. Скорчившись в одеяле, смирившись со своей судьбой, неаполитанец смотрит на темнеющие воды порта под Пеньоном, на черные силуэты кораблей, пришвартованных к молам или к центральным буям. У него отобрали часы, так что он не знает, который час, хотя многое бы дал, чтобы знать, сколько времени осталось до того момента, когда взрывчатка на днище «Найроби» поднимет крейсер на воздух. Он также спрашивает себя, дошли ли Паоло Арена и Луиджи Кадорна до цели вблизи Южного мола, какая бы она ни была: военно-транспортное судно или танкер. С ними вроде все спокойно. Впрочем, что касается Маццантини и его напарника Тоски, надежды мало: боевая тревога у северного входа, прожекторы и стрельба не сулили ничего хорошего. Хоть бы на худой конец им как-нибудь удалось уйти.

Дверь конторы открывается, свет падает на ступеньки крыльца, и на пороге появляется Тезео Ломбардо.

– Теперь ты, Дженна, – слышит Скуарчалупо его голос.

Неаполитанец встает, они обмениваются рукопожатием – солдаты отталкивают их друг от друга, – и Ломбардо садится на ступеньки, туда, где сидел старший матрос, а последнего заталкивают в контору.

– Маццантини и Тоски погибли, – успевает сказать ему Ломбардо.

– Shut up, macaroni![55] – снова кричит охранник.

Сраженный новостью Скуарчалупо видит перед собой троих мужчин: один в гражданском, на другом форма Королевского флота с нашивками капитан-лейтенанта на плечах. Третий – бородатый блондин в поношенном свитере, шортах и сандалиях. Скуарчалупо сажают за стол и задают вопросы, на которые он не отвечает: либо глухо молчит, либо повторяет свое имя, звание и номер удостоверения. И больше ни звука. Тот, что в военной форме, то и дело угрожает передать его расстрельному взводу за саботаж, но пленник лишь пожимает плечами. Отчасти это честный ответ. Скуарчалупо так устал, что ему все равно – жить или умереть.

Вдруг дверь открывается, и входит один из тех солдат, что стояли на крыльце. Он приближается к офицеру со светлой бородой и в шерстяном свитере, что-то шепчет ему на ухо, и тот садится. Солдат выходит и возвращается с Тезео Ломбардо. Скуарчалупо замечает, что одеяла на плечах у товарища нет: его лицо серьезно, спина прямая, рабочий комбинезон с нашивками младшего офицера все еще мокрый.

– Я спросил у ваших людей, который час, – говорит он.

– И что? – интересуется светловолосый англичанин.

– Вы можете мне сказать, сколько сейчас времени?

Англичанин хмурится:

– Зачем?

– Можете сказать, который час? – настаивает Ломбардо.

Человек в гражданском отгибает рукав и смотрит на часы.

– Двадцать минут седьмого, – отвечает он.

– Организуйте эвакуацию с «Найроби». Через десять минут корабль взорвется.

Светловолосый офицер вскакивает так резко, словно его подбросило пружиной.

– В какой части судна находится мина?

– Да какая разница… Спасайте людей. Пусть весь экипаж поднимется на палубу.

Англичанин спешит к телефону, снимает трубку, спешно отдает приказ. Тот, что в форме, тоже встает и прожигает итальянцев взглядом.

– Я переправлю вас на борт, будьте вы прокляты. И прикажу, чтобы вас заперли в трюме.

– Не успеете, – спокойно отвечает Ломбардо.

– Какие еще корабли заминированы? Еще водолазы были?

– Этого я не знаю.

– Негодяи… Козлы вонючие.

Их выталкивают из конторы, на молу приказывают встать на колени и каждому приставляют пистолет к затылку. Скуарчалупо, полагая, что их сейчас убьют, втягивает голову в плечи и весь сжимается, смирившись в ожидании пули. На другой стороне бухты черное небо на горизонте уже светлеет, и Скуарчалупо думает, что так и не увидит восход. «Отче наш, – молится он про себя, – иже еси на небеси».

– Мы служили с честью, Дженна, – слышит он голос Ломбардо.

От удара венецианец падает, его товарищ хочет броситься к нему, но тоже получает удар, оба лежат на земле, и их пинают по ребрам. Слышится чей-то окрик, кто-то останавливает солдата, который их бьет, и Скуарчалупо, подняв глаза, видит, что белобрысый офицер рассматривает их с любопытством и восхищением. Потом тот подходит ближе и наклоняется над ними, даже опускается на корточки.

– Примите мое уважение, – говорит он.

Затем он выпрямляется и уходит. Вокруг нервные голоса, крики, беготня. Тревожно воют сирены, сигнальная ракета взмывает в небо и медленно опускается, заливая мол бледным светом. И тогда, словно в корпус ударил мощный луч, воспламенивший воду, черную тень «Найроби» освещает беззвучная ослепительная вспышка, и спустя долю секунды раздается взрыв. Английский крейсер, будто снизу его толкнула чья-то мощная невидимая рука, задирает нос и скрывается в толще воды и пены.

– Вот вам и грязные макаронники! – торжествующе кричит Скуарчалупо.

Все вокруг замирает. Беготня прекращается, крики умолкают. Молчат даже сирены. Англичане, парализованные от удивления, собираются на молу и смотрят на представшее перед ними зрелище. Скуарчалупо и Ломбардо встают и тоже смотрят вместе со всеми. Стоит им подняться на ноги, как вдалеке, на другой стороне порта, возникает другая вспышка – после первой не прошло и минуты. Затем раздается взрыв, огромный столб пламени огненным грибом вздымается к небу, и красноватый свет пожара освещает силуэты кораблей, подъемные краны и постройки Южного мола.

Арена и Кадорна взорвали нефтяной танкер «Хайбер-Пасс».

13

Последнее действие

Вражеская атака неприятеля на Гибралтаре в декабре 1942 года, посредством подводных лодок с неизвестными характеристиками, содержавшихся на секретной военной базе, раскрытой только по окончании войны, показала, на что способны итальянцы, если ими движет чувство долга. В ту ночь, потеряв всего двоих убитыми и еще двоих захваченными в плен, военные водолазы подожгли нефтяной танкер и на длительное время вывели из строя крейсер, причинив нам ущерб на 19 500 тонн. С потоплением вышеуказанных кораблей, а также линкоров «Вэлиант» и «Куин Элизабет» в Александрии и кораблей союзников в других местах – всего 35 – наша Армада была серьезно скомпрометирована. Только в водах Гибралтара мы потеряли 14 судов. Два десятка отважных и изобретательных мужчин умудрились нанести нам этот вред с помощью средств, стоимость которых не превышала цены одной пушки на эсминце. Если бы Италия не содержала дорогой и неэффективный флот, а направила бы все свои военно-морские усилия на операции подобными дешевыми и действенными средствами, для чего всегда находятся добровольцы, война на Средиземноморье наверняка пошла бы иначе…


В своих мемуарах «Глубина и безмолвие», опубликованных в Лондоне в 1951 году, капитан третьего ранга Ройс Тодд поделился воспоминаниями о подводных военных операциях, в которых он принимал участие на Мальте и на Гибралтаре. Его книга – один из основных источников, по которым я восстанавливал эту историю, и она содержит множество важных деталей о том, как оценивали британцы деятельность отряда «Большая Медведица». Не помешало бы взять интервью у Тодда лично; но когда я начал наводить справки, оказалось, что он давным-давно исчез. После войны ему поручили тренировать специальную группу военных водолазов, а в разгар холодной войны его следы затерялись во время разведмиссии на советском крейсере «Смоленск»: в марте 1958 года Тодд обследовал корпус корабля, пока тот стоял в британском порту, и больше никто ничего о Тодде не слышал. Тайна его исчезновения не разгадана до сих пор.

Не имея личного свидетельства, но сочетая мемуары Тодда с рассказами Елены Арбуэс, Дженнаро Скуарчалупо и тетрадями Гарри Кампелло, я составил довольно точное представление о том, что произошло в те дни, включая последнюю ночь и следующий день после потопления «Найроби» и «Хайбер-Пасс». Хозяйка книжного магазина в Венеции прямо ничего не говорила, и мне показалось, что некоторых неприятных тем она избегает. Она не захотела рассказывать ни о своем задержании, ни о том, как с ней обращались на последних допросах («Одно воспоминание об этом унизительно», – сказала она мне), и сразу перевела разговор на другую тему. Она только заверила меня, что не сказала ни слова, даже узнав, что двое итальянцев попали в плен, а двое погибли. И я склонен ей верить. Подтвердить подозрения полицейских в своей причастности к операции итальянцев означало накинуть петлю себе на шею, а британцы, после того как их флоту был нанесен в порту такой ущерб, были в бешенстве. К счастью, комиссар, человек не военный, выказал более или менее порядочность. Обращался с ней не без уважения. По крайней мере, вначале.

Дженнаро Скуарчалупо, свидетель почти всего, что было, оказался несколько полезнее, и в результате наших бесед в Неаполе я узнал много важных подробностей о том, как развивались события. Но главное и самое точное свидетельство я нашел в тетрадях Гарри Кампелло; он подробно описал и допросы, и даже свою последнюю уловку, к которой прибегнул скорее от отчаяния, надеясь все-таки установить связь между Еленой Арбуэс и пленными водолазами. Излагал он с удивительной дотошностью: факты, яркие моменты, места действия. На двух страницах убористым почерком комиссар подробно описывает процесс допросов, бешенство британцев и упорное молчание итальянских пленников:

Они сопротивляются, не отступая ни на шаг, хотя от усталости чуть живы. Нам не удается их сломить. Они лишь повторяют свое имя, воинское звание и номер удостоверения, но глаза их загораются, стоит упомянуть потопленный крейсер и нефтяной танкер, до сих пор догорающий в порту. Люди высовываются из окон посмотреть на это зрелище, будто наступил праздник. Сначала итальянцев осыпали оскорблениями. Теперь почти все смотрят на них с уважением.

В тетрадях также есть краткая, но очень точная запись его последнего допроса Елены Арбуэс. И благодаря этим записям я могу вполне достоверно, почти не домысливая, реконструировать, что произошло тогда и позднее. Вот последнее действие этой истории.


– Послушайте, – говорит полицейский. – Я знаю, что вы связаны с этими людьми. И вы знаете, что я это знаю. Проще выложить карты на стол. Если будете сотрудничать, я гарантирую вам снисхождение. Если нет…

Елена упирается локтями в стол:

– Тогда что?

Она прикидывает, что находится здесь уже больше часа. Снова в этой грязной комнате. Полицейский сидит напротив: пиджак у него мятый, узел галстука приспущен, на щеках проступает щетина, и, судя по виду, он устал не меньше ее. Перед ним блокнот и карандаш, термос с кофе, грязная чашка и пепельница, полная дымящихся окурков, – все окурки его. Елена не выкурила ни одной сигареты со вчерашнего вечера. Со вчерашнего вечера сигарет ей больше не предлагали.

– Ведь вы женщина, сеньора Арбуэс.

Она глубоко вздыхает. Нет смысла прикидываться смертельно усталой – она бы проспала сутки подряд, если бы ее оставили в покое, – но все труднее и труднее изображать высокомерное достоинство, которое она с самого начала избрала в качестве защиты. И все равно эту позицию она предпочитает невнятному бормотанию невинной перепуганной девушки. А то ее убедительного притворства хватило бы ненадолго.

– Хватит повторять эту чепуху, – отвечает она. – Вы меня оскорбляете.

Полицейский иронически улыбается:

– Ах вот как, простите. И в мыслях не было.

– То, что я женщина, ничего не меняет.

– Мир мужчин жесток. – Улыбка полицейского обозначается четче. – Особенно на войне.

Несколько секунд Елена глубоко дышит. Она поняла, что это ей помогает. Проясняет мысли.

– Это произвол.

– Вы это повторили уже сто раз.

– Потому что так и есть. Вы вбили себе в голову, что я шпионка, но ни одного доказательства у вас нет. Вы сами сказали: всего лишь интуиция и подозрения… У меня уже рот устал повторять, что я невиновна.

– Как раз это мы и пытаемся расследовать.

Елена ударяет по столу ладонью.

– Все это сплошная глупость. Абсурд. Я требую, чтобы вы проинформировали испанского консула о моей ситуации.

Полицейский встает. Потягивается и принимается расхаживать по допросной.

– Послушайте, я восхищаюсь вашей твердостью. – говорит он, остановившись и снова развернувшись к Елене. – Не знаю, как еще это продемонстрировать. Мы относимся к вам с уважением – по нынешним временам, – но всему есть предел. Поймите, я не могу вас отпустить просто так. События сегодняшней ночи вывели их из себя. Мы с моими людьми можем прибегнуть к методам более…

– Насильственным?

– Убедительным.

– Понятно, что можете, и меня удивляет, – она медлит, но потом решает рискнуть, – что мешало вам раньше?

Полицейский смотрит на нее пристально и очень серьезно. Его восхищает ее мужество.

– Это вы хорошо сказали насчет «раньше»… У нас хватит времени на все.

Хотя Елена бровью не ведет, от его тона она нервничает. Что-то изменилось. Она впервые чувствует реальную угрозу.

– Я не имею к этому никакого отношения. – Она с досадой встряхивает головой, пряча опасения за скукой. – Впрочем, вы не производите впечатление злодея.

– Вы бы удивились, узнав, каким злодеем я могу быть.

Полицейский говорит это, улыбаясь загадочно, почти с грустью. И снова садится напротив.

– Вы общались с итальянцами.

– Это говорите только вы. Или те, кто вам это сказал.

– Один из моих информаторов видел вас с одним из пленных: младший офицер Тезео Ломбардо… Вам что-нибудь говорит это имя?

– Ничего.

– Вы встречались с ним в Альхесирасе и принимали его у себя в доме, в Пуэнте-Майорга.

– Это ложь.

– Вы это отрицаете?

– Тот, кто вам это сказал, – клеветник.

– Вы действительно отрицаете, что знакомы с итальянцем?

– Естественно. Я в жизни его не видела… Почему бы вам не спросить его самого?

– Уже спросили. Он говорит, что не знает, кто вы такая.

– Так что вы хотите?

– Ладно… Когда люди такого сорта что-то отрицают, это ничего не значит.

– Это какие люди?

– Твердые духом. Способные сделать то, что сделал этот итальянец.

– А-а.

Полицейский молчит. Затем достает пачку сигарет. Осталось четыре штуки. Он смотрит на них, потом поднимает глаза на Елену:

– Вы уже давно не курили.

– Это правда.

– Сейчас, возможно, подходящий момент. – Он протягивает ей пачку. – Хотите?

Елена отступает от своей линии защиты. Держаться ей трудно.

– Спасибо.

Кампелло наклоняется через стол и дает ей прикурить от ее собственной зажигалки.

– Что вами движет?.. Деньги? Симпатия?.. А может, вы агент Франко?

– Ради бога. – Она откидывается на спинку стула, медленно выпуская дым. – Опять вы за свое.

– А вам не любопытно узнать, что стало с итальянцами?

– Нисколько.

– В самом деле?

– Меня это не касается.

Он рассматривает ее очень внимательно и даже задумчиво.

– В чем-то вы заслуживаете восхищения, сеньора Арбуэс, – заключает он, – а в чем-то презрения… Будь вы из Британии или с Гибралтара, уверяю вас, мы бы не вели себя с вами так вежливо. Наш разговор был бы куда менее приятен.

– Он совсем не кажется мне приятным.

– Заверяю вас, с минуты на минуту все станет гораздо хуже. Не испытывайте моего терпения.

Она решается еще на одну попытку оскорбленного самолюбия:

– А мое терпение уже истощилось.

– Я не понимаю, это у вас от смелости, от несознательности или от высокомерия.

С этими словами полицейский встает, огибает стол и отбирает у Елены дымящуюся сигарету. Он это делает не грубо, даже мягко, и тушит сигарету в пепельнице.

– Я сделал все, что мог, – произносит он бесцветным тоном. – Запомните это.

Затем поворачивается к двери.

– Бейтман! Гамбаро!

Входят двое. Один – тот, что преследовал ее до границы на мотоцикле, крепкий англичанин брутального вида. Другой – средиземноморской породы, с крючковатым носом, черными волосами и оливковой кожей. Они вносят два ведра воды и полотенце.

– Займитесь сеньорой, – приказывает полицейский. – И крайне осторожно: я не хочу, чтобы на ней остались следы. – Он говорит сурово и смотрит на них с угрозой. – Если у нее на теле будет хоть одна отметина, я вам голову оторву.

То, что происходит потом, Елена будет пытаться забыть всю свою жизнь.


Двенадцать часов их держали по отдельности, но теперь Дженнаро Скуарчалупо и Тезео Ломбардо снова вместе. Их одежда, вся в масляных пятнах, наконец высохла, англичане дали им бутерброды с чаем, так что они немного утолили голод, однако ни обувь, ни сигареты им не вернули. У обоих красные глаза и изнуренные лица. Их держат в зале для заседаний, где много стульев и сцена, а на стене висит фотография короля Англии, грифельная доска, где стерто все, что было написано, и карты, прикрытые ширмами. В комнате двое часовых, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками, – морпехи в синей форме, в гетрах и фуражках. Они не спускают глаз с пленников, и еще двое охранников находятся в коридоре.

– Сколько сейчас времени, как думаешь? – тихо спрашивает Скуарчалупо.

– Не знаю. – Его товарищ смотрит в окно, сквозь которое проникает золотистый свет. – Под вечер, наверное.

Скуарчалупо устроился на трех стульях, сцепил руки на затылке и смотрит в потолок. У него все еще горят легкие при глубоком вдохе, и он часто кашляет. Ломбардо сидит рядом, верхом на стуле, облокотившись на спинку и опустив голову на руки. Иногда им удается немного подремать. Целый день длились напряженные допросы, хотя и без применения физической силы, но англичане так и не узнали ничего, кроме их имен, званий и номеров удостоверений. Их уже давно оставили в покое, и, кажется, на сегодня все закончилось.

– Я вот думаю, что нас теперь ждет, – произносит неаполитанец.

– Тюрьма, я полагаю, или лагерь для военнопленных.

– Черт… Только бы не в Англии – там дожди и всякое такое. Тебе-то все равно, ты с севера, привык к холодам, туманам и осенней слякоти. А я предпочитаю мягкий климат.

– Они обычно высылают людей в Палестину или в Индию.

Скуарчалупо, заинтересовавшись, приподнимает голову:

– Вот бы в Палестину, скажи? – Он говорит еще тише: – Неподалеку Турция, Греция, Крит – есть шанс сбежать.

– Все может быть, Дженна. Но пока не строй иллюзий.

Неаполитанец рассматривает охранников и снова опускает голову на руки.

– Так или иначе, мы здорово отодрали этих англосаксонских говнюков.

Ломбардо улыбается:

– Да, все получилось неплохо.

– Теперь научатся хоть немного уважать «грязных итальянцев».

Они громко, дерзко смеются и тут же слышат окрик охранника. Так что они продолжают разговор тихо.

– Похоже, Арене и Кадорне удалось вернуться, – шепчет Скуарчалупо. – Если бы их схватили, мы бы знали, так?

– Думаю, да.

– Тогда им вся слава. Пусть наслаждаются, они заслужили. А до нас очередь дойдет, когда вернемся на родину.

– Не знаю, что тогда останется от родины.

Неаполитанец закрывает глаза и вспоминает. И тихо напевает:

– Dimmi che illusione non è,

dimmi che sei tutta per me…[56]

Может быть, родина его товарища и изменится, когда они вернутся, но его родина останется прежней. Партенопа[57] вот уже три тысячи лет стоит там, где стояла, и не меняется – ее улицы все так же заполнены людьми, голосами, разноцветьем и солнцем. Вот бы город так и оставался фашистским – если, конечно, фашистским он был. Верно одно: кто бы ни правил – Муссолини, король Виктор Эммануил, да хоть конь в пальто, – с ними или без них, неуязвимый ни для кого и ни для чего, даже для этого старого зловредного козла Везувия, Неаполь навсегда останется Неаполем. Он вечен со времен Древнего Рима и задолго до того. И никакой ублюдочный англичанин, любитель попить чайку, ничего с этим поделать не сможет.

– Нам удалось, друг, – говорит довольный Скуарчалупо. – Это самое важное, правда же?.. Мы их здорово поимели.

Ломбардо снова улыбается, устало подтверждая его слова; он уже сутки не брился, и щетина покрывает синевой его подбородок.

– Ну еще бы.

– И остались живы.

– Да.

Тут Скуарчалупо грустно вздыхает. В голову ему приходит мысль, которая омрачает достигнутый успех. Мысль о трагической победе.

– Жалко Маццантини и беднягу Тоски… Мы были знакомы с женой капитан-лейтенанта. Помнишь?

– Конечно. Он познакомил нас в тот день, когда мы видели его в траттории, в Порто-Венере.

– Точно. На ней было платье в крупных цветах, и она была такая красивая, да? На одну актрису похожа. Знаешь, о ком я?

– Алида Валли.

– Она самая.

Скуарчалупо на мгновение задумывается и прищелкивает языком.

– Быть красивой, если ты вдова, – это преимущество, – добавляет он. – Красивая женщина никогда голодной не останется.

И он надолго умолкает, задумавшись о своей невесте, Джованне Караффа. О том, что она тоже красивая, что у нее черные как ночь глаза и пышная грудь, а когда она идет по улице Сперанцелла, бедра так колышутся под одеждой, будто обтягивающее платье на ней нарисовано, и все оборачиваются ей вслед. Даже святые – и те высовываются из своих ниш, чтобы ее рассмотреть.

– Ты представляешь, Тезео? – с грустью замечает Скуарчалупо. – Капитан-лейтенант погиб, а его жена и не знает. Узнает, только когда ей скажут. Сейчас она возится с ребенком, или сидит в кафе или в кино, или слушает новости Королевских военно-морских сил по радио: «Наши военно-морские силы успешно атаковали базу противника на Гибралтаре…» И все равно она ничего не знает.

Тезео Ломбардо отвечает не сразу:

– Это война, Дженна.

– Да пошло оно все…

Неаполитанцу охота поговорить с товарищем о другой женщине, об испанке, но он не осмеливается болтать об этом при охранниках. С тех пор как они попались, их много раз спрашивали о ней – и военные, и этот тип в гражданском с нашивками полицейского. Испанка, все повторяли они, особенно малый в гражданском. Каковы их отношения с испанской женщиной, что они делали вместе и так далее. Но неаполитанец все время отрицал, что знаком с какой-нибудь женщиной. Кроме нескольких проституток в Альхесирасе, наконец добавил он с раздражением. Так же себя вел и Ломбардо, у которого были куда более веские причины не раскрывать рта.

– Ее наверняка взяли, – цедит сквозь зубы Скуарчалупо, искоса поглядывая на охранников.

Его товарищ кивает, не произнося ни слова. Его лицо будто сведено судорогой, желваки ходят ходуном. Скуарчалупо знает его хорошо и понимает, какое напряжение кроется за этим видимым спокойствием. И, возможно, предчувствие беды. Если делаешь то, что делаем мы, думает неаполитанец с горечью, не надо иметь настоящие привязанности. Любое чувство – это пробоина в корпусе. Трещина, из-за которой ты уязвим.

– Ты думаешь, она?.. – настаивает он.

Ломбардо размышляет.

– Не знаю, – заключает он. – Но если бы она проговорилась, нам бы это предъявили.

– Согласен. Они бы размазали нам это по лицу, так ведь?

– Вне всякого сомнения.

Скуарчалупо довольно жмурится.

– Короче, эти педики ничего не знают. Слышали звон, да не знают, где он.

Он умолкает, улыбается через силу, снова поднимает голову и подмигивает товарищу.

– Она выпутается, вот увидишь, – добавляет он. – Она сильная девушка.

Потемнев лицом, Ломбардо соглашается:

– Ей ничего другого не остается… Ее ставки выше наших.


В кабинете военно-морской разведки Гарри Кампелло застает Тодда и Моксона, а также капитана второго ранга, низкорослого и худого человека, которого полицейский знает в лицо, – шотландца по имени Кёркинтиллох. За окном видно, как в порту дымятся останки нефтяного танкера, подожженного накануне; а подальше, в центре внутренней гавани, виднеется «Найроби», наклонившийся на правый борт, утопленный по планширь, с торчащими из воды трубами и надстройками. По словам Тодда, который утром обследовал корпус со своими водолазами, крейсеру нанесен огромный ущерб – пятиметровая пробоина под ватерлинией. Даже если его удастся оттащить в ремонтный док, «Найроби» еще долго не восстановит мореходные качества. Возможно, до конца войны.

– Каких-то несколько человек пустили на дно почти двадцать тысяч тонн, – сожалеет Кёркинтиллох, – и при этом легко отделались.

– Вообще-то, двоих мы убили, насколько мне известно, – напоминает Моксон.

Шотландец смотрит на него осуждающе:

– Не пытайтесь меня этим утешить. – Он поигрывает красно-синим карандашом, постукивает им по папке с надписью «Совершенно секретно». – На «Хайбер-Пасс» двое убитых и один пропал без вести.

– А на крейсере? – интересуется Кампелло.

– Ни одного, там даже нет тяжелораненых. Предупреждение итальянцев пришло вовремя, и все собрались на палубе. Внизу никого не было, когда раздался взрыв.

– Слава богу.

– Лучше не скажешь.

Звонит телефон, и Кёркинтиллох отвечает. Внимательно слушает, вешает трубку и поднимает брови.

– Сейчас придет капитан «Найроби», – объявляет он. – Его зовут Фрейзер. Он хочет посмотреть в глаза итальянцам, до того как мы их увезем.

– Мать вашу. – Моксон свистит сквозь зубы. – Предвкушаю.

– Поставь себя на его место, ну?.. Корабль, которым ты командуешь, взорвали, и отнюдь не во время героической битвы. А когда он печально болтался в порту, пришвартованный к бую.

Ройс Тодд, не говоря ни слова, задумчиво поглаживает бороду. В отличие от других офицеров, одетых в безупречную военную форму, командир британских водолазов сидит в мятых брюках и в грязной рубашке цвета хаки.

– Это не его вина, – наконец произносит он.

Кёркинтиллох смотрит на него холодно и с упреком:

– Если ты командир и твое судно потопили, это всегда твоя вина, пока военно-морской трибунал не докажет обратное.

Моксон злобно кривится:

– Он им глаза выцарапает, этим сукиным сынам.

– Надеюсь, что нет, – строго перебивает Кёркинтиллох. – Он правила знает.

– Они так ничего и не говорят? – спрашивает Кампелло.

– Ни полслова.

– Вы их совсем никак не прижимаете?

– Что значит «прижимаете»? – усмехается Моксон.

– Вы меня поняли.

– А ты уже прижал испанскую девицу?

– Не сильно, насколько могу.

– Вот и мы – насколько можем… Причем мы можем гораздо меньше. Ты не представляешь, как мы завидуем гражданским службам.

– Ее надо привести сюда, – требует Кёркинтиллох. – ВМФ желает задать ей несколько вопросов, хотя бы для порядка.

Полицейский соглашается:

– Нет проблем, я приведу. Но вы только потеряете время.

– Она не призналась в связях с итальянцами?

– Ни в этом и ни в чем другом… Елена Арбуэс даже кусается, не раскрывая рта.

– А ты действительно был настойчив? – не унимается Моксон.

– Боюсь, недостаточно. Но вы, в таких красивых мундирах, с этими вашими знаками различия, вряд ли хотите узнать подробности…

Офицеры переглядываются, и Кёркинтиллох досадливо откашливается.

– Абсолютно не захочется, – подтверждает он. – Надеюсь, однако, она в состоянии…

– Презентабельном? – уточняет Моксон.

Кампелло саркастически улыбается и закуривает сигарету.

– Она нетронута и чиста, аки голубка.

И почти слышит, как остальные вздыхают с облегчением. Все вы заслуживаете поражения в войне, думает про себя полицейский. Иногда я думаю, оно было бы вам поделом.

– Приятно слышать, дорогой Гарри, – говорит ему Моксон. – Вот и оставь нас в полагающейся нам по чину неосведомленности.

Полицейский на мгновение задумывается, выпустив через нос сигаретный дым.

– Как же меня бесит, – говорит он наконец, – что эти два баклана такие довольные… Радуются.

– По-моему, они слишком устали и уже ничему не радуются, – рассудительно замечает Кёркинтиллох. – Впрочем, пожалуй. Они вполне удовлетворены.

– Я бы на их месте был таким же, – вставляет Тодд.

Остальные смотрят на него как на червяка редкой разновидности.

– Парень, ты, видимо, с другой планеты прилетел, – говорит Моксон.

– А куда их отправят? – спрашивает Кампелло. – Их будет судить военный трибунал?

– Нет смысла, – отвечает Кёркинтиллох. – Это вражеские моряки, на них военная форма, при них воинские удостоверения. Их не в чем упрекнуть.

– Но на танкере есть погибшие…

– Это законные действия военного времени. Судно под вражеским флагом атаковано в порту врага. С точки зрения техники и морали – все чисто.

– Наши диверсанты, если удается, поступают с ними точно так же, – говорит Тодд. – А то и грязнее.

– То есть они уйдут, не заплатив.

Кёркинтиллох снова постукивает карандашом по папке.

– Так только кажется… Они отправятся в военную тюрьму на Уиндмилл-Хилл. А когда закончится бумажная волокита, отправим их в лагерь для военнопленных.

– А что с двумя мертвыми итальянцами?

Тодд мечтательно смотрит в окно.

– Отдадим их морю, как того, предыдущего.

Кампелло удивленно смотрит на него:

– Морю?

– Разумеется.

– Что – официальная церемония, с венками?

– Да, именно так.

– Адмирал только что выдал разрешение, – с сожалением говорит Моксон.

Полицейский качает головой и закуривает сигарету.

– Иногда я спрашиваю себя, в реальном ли мире вы живете.

– На меня можешь не смотреть. – Моксон сердито указывает на Тодда: – Ты скажи это сэру Ланселоту.

– Такие люди этого заслуживают, – возражает Тодд.

– Они потопили корабли и убили моряков… Ты не забыл?

– Моряков торгового флота, – уточняет Кёркинтиллох. – Они поджарились на пожаре, как крысы.

– Очко в мою пользу, – настаивает на своем Моксон.

Тодд смотрит то на одного, то на другого, останавливая взгляд на каждом и простодушно моргая; его гримаса напоминает Кампелло страдающего ребенка.

– Есть вещи, которых вам не понять, – слышит он слова Тодда.

Моксон пожимает плечами:

– Не хватало еще, чтобы ты нас заставил.

– Нет в вас спортивного духа.

– Война – не игра в крикет, парень.

Кампелло уже хочет прощаться, как вдруг дверь распахивается, и все четверо встают. В комнату входит капитан Фрейзер, и лицо у него суровое.


Стоя рядом с Тезео Ломбардо и тоже стараясь держаться прямо, Дженнаро Скуарчалупо чувствует себя как на экзамене. Человек, который оказался перед ними, производит сильное впечатление, и не только внешне. Он широк в плечах, крепок, седые волосы выбиваются из-под фуражки; одет в форменный темно-синий китель с двумя рядами позолоченных пуговиц, на обшлагах по четыре галуна. Они сразу же поняли, кто он, еще прежде, чем один из офицеров, присутствовавших на допросах, произнес его имя:

– Капитан первого ранга Фрейзер, командир экипажа «Найроби».

Настоящий морской офицер, убеждается Скуарчалупо. Годы, проведенные в море, избороздили морщинами это загорелое лицо, а солнце, освещавшее океаны, обесцветило глаза: холодные глаза, лишенные выражения, внимательно разглядывают обоих итальянцев с ног до головы; задерживаются на их рабочих комбинезонах, грязных и перепачканных машинным маслом, затем на усталых, сутки не бритых лицах и покрасневших веках.

– Ваши имена, – сухо приказывает он.

Услужливо вмешивается один из британских офицеров. Он и двое других моряков – один неряшливый, с рыжей бородой, – сопровождают капитана.

– Их зовут… – начинает было он, но старший по званию останавливает его властным жестом:

– Я спросил у них.

Говорит он жестко, почти грубо, и смотрит на итальянцев неотрывно. Те молча переглядываются. Возражений нет, читает Скуарчалупо в глазах товарища.

– Главный старшина Тезео Ломбардо, – отвечает тот. – Королевские военно-морские силы.

– Старший матрос Дженнаро Скуарчалупо. Королевские военно-морские силы.

Бесцветные глаза, холодные, словно иней, поочередно смотрят на обоих. Скуарчалупо замечает, что у командира под глазами синие круги, а на лице признаки усталости и бессонницы. У него тоже, догадывается Дженнаро, выдалась плохая ночь.

– Вы атаковали мой корабль, – говорит англичанин после краткой паузы.

В его голосе не слышно ни сожаления, ни упрека, ни даже суровости. Просто констатация факта. Краем глаза Скуарчалупо видит, как Ломбардо кивает.

– Мы рассчитывали его потопить, сеньор.

Он произносит это в спокойном, уважительном тоне, без хвастовства, и капитан смотрит на него с неожиданным любопытством. Потом бросает беглый взгляд на Скуарчалупо и снова сосредотачивается на венецианце.

– Вам это почти удалось, – отвечает он бесстрастно. – Он осел на дно порта на девятиметровой глубине и с серьезными повреждениями.

– Сочувствую вам лично, сеньор. Но как итальянский моряк – горжусь.

Сопровождающий офицер делает шаг вперед, взбешенный оскорблением, но капитан жестом останавливает его.

– Вы, вероятно, не скажете, откуда пришли. Я не ошибаюсь?

– Вы не ошибаетесь, сеньор.

– Да, меня уже информировали, что вы скрываете эту подробность.

Ломбардо невозмутимо соглашается:

– И эту, и все остальные, сеньор.

– Вы знаете, что мы можем расстрелять вас за саботаж?

– Мы военные моряки. – Венецианец кивком сдержанно указывает на остальных англичан. – Как они и как вы сами.

Скрестив руки за спиной, капитан задумчиво смотрит на Ломбардо.

– Пришли, откуда пришли, – говорит он наконец. – Факт тот, что вы проникли в бухту, преодолев все препятствия в порту. Для этого нужна большая смелость: море, ночь и мы… И еще большое везение.

Скуарчалупо слышит, как его Тезео вздыхает.

– Не всем так повезло.

– Это правда, – соглашается англичанин. – Я знаю, двое ваших товарищей погибли при попытке атаковать… Мои соболезнования.

– Спасибо.

– Вы также минировали танкер или это сделала другая группа?

– Я не знаю, о каком танкере вы говорите.

Англичанин сурово смотрит на них, раздражаясь:

– О «Хайбер-Пасс». Он все еще догорает.

– Я не могу вам сказать, – невозмутимо отвечает Ломбардо.

– Не можете?

– Нет, сеньор.

Фрейзер поворачивается к Скуарчалупо:

– Вы тоже не можете?

– Я тоже, капитан.

Англичанин засовывает ладонь в карман, оставляя большой палец поверх кителя. Через минуту он продолжает:

– С вами хорошо обращаются?

– В пределах разумного. Согласно обстоятельствам.

Фрейзер снова обращается к Скуарчалупо:

– Я что-нибудь могу для вас сделать?

Неаполитанец смущенно раздумывает.

– Мне в голову не приходит, что именно, сеньор, – решает он.

Англичанин смотрит на него из-под козырька фуражки, окаймленной позолоченным кантом; некоторое время он хмурится и не отводит взгляда. Потом кивает и уже собирается уходить, но останавливается.

– Это правда, что вы предупредили о взрыве на моем корабле?

Отвечает Ломбардо:

– Так и было, капитан.

– И почему вы это сделали?

– Нашей целью был корабль. В данном случае не было никакой необходимости губить весь экипаж… Поэтому мы решили предупредить, когда уже не оставалось времени отвести корабль от стоянки или обнаружить взрывчатку – только собрать людей на палубе и спасти.

– Но на «Хайбер-Пасс» люди погибли, – возражает Фрейзер.

– Возможно, не знаю.

– Не знаете?

– Я же говорю, сеньор, я понятия не имею, о каком судне вы говорите.

Англичанин смотрит на Скуарчалупо:

– А вы?

Неаполитанец пожимает плечами, соединяет кончики пальцев на правой руке и мягко потирает их друг о друга. Левантийский жест, древний, как его родина или само Средиземноморье.

– Я понятия не имею даже, в какой географической местности нахожусь, капитан.

Впервые некое подобие улыбки мелькает на лице англичанина. Но тут же исчезает.

– Боюсь, вы взяты в плен на Гибралтаре.

Теперь уже Скуарчалупо улыбается, но открыто, во весь рот:

– Черт побери… А ведь я мог оказаться около Суды или в Александрии.

– Заткнись, наглый придурок, – раздраженно прикрикивает на него один из офицеров.

Фрейзер поворачивается к нему, приказывая не вмешиваться, и тот умолкает, испепеляя итальянцев взглядом. Скуарчалупо замечает, что рыжебородого офицера все это явно развлекает, хотя он спокоен и наблюдает молча. Как будто все происходящее его не касается.

– Для вас война окончена, – говорит им капитан. – По крайней мере, я на это надеюсь, поскольку за вами тут хорошо смотрят. Пленные имеют обыкновение сбегать.

– Мы были бы в своем праве, сеньор, – вставляет Ломбардо.

– Не поспоришь, – терпеливо соглашается Фрейзер. – Такое право у вас есть.

Он оглядывает их грязные рабочие комбинезоны и босые ноги на холодном плиточном полу.

– Я прикажу, чтобы вам выдали одежду и обувь. – Он оборачивается к одному из офицеров: – Вы займетесь, Кёркинтиллох?

– Разумеется, сэр.

Фрейзер снова смотрит на итальянцев:

– Это все, что я могу для вас сделать… В остальном не думаю, что мы еще когда-нибудь увидимся.

– Я тоже не думаю, – отвечает Ломбардо, вытягиваясь по стойке смирно. Скуарчалупо делает то же самое.

Англичанин молчит. Потом прикладывает большой и указательный пальцы к козырьку: так военные отдают честь, однако жест как будто случайный, словно он просто поправляет фуражку.

– Но если мы все-таки увидимся, – говорит он, – когда кончится война, я сделаю то, чего не могу сделать сегодня: я пожму вам руки.

Ломбардо удивленно моргает:

– Это почему, сеньор?

Лицо командира Фрейзера по-прежнему непроницаемо. И вдруг взгляд его теплеет.

– За то, что вы спасли жизнь моим людям, и за беспримерное мужество, с каким вы атаковали мой корабль.


Гарри Кампелло ждет в вестибюле военно-морской разведки и делает заметки в своей тетради. Он страшно устал и дал бы что угодно за теплую ванну и двенадцать часов сна подряд. Последнее действие – по крайней мере, та его часть, за которую он отвечает вот уже несколько дней, – близится к концу, и это отчасти утешительно. Уже толком нечего добавить к драме, уплывающей из рук дальше по инстанциям. В каком-то смысле приятно избавиться от ответственности, однако это не смягчает горечи поражения; чувство такое, словно часть истории безвозвратно ускользает между пальцами. И арестованная уйдет из его рук живая и невредимая – ну, почти. Рано или поздно – это вопрос дней или недель – закончатся допросы, расследования, последние изыскания, и Елена Арбуэс окажется на свободе.

Это наполняет его черствое нутро бессильным гневом, хотя последний шанс еще остается. Кампелло упрямо цепляется за последнюю слабую надежду все-таки ее дожать. Поэтому он позвонил в контору и велел привести задержанную до того, как итальянцев отправят в военную тюрьму. Как изготовившийся ястреб – это только кажется, будто он разжал когти, – Кампелло верит в озарение последней минуты: какой-то знак, слово или жест помогут связать концы с концами и получить улику, на основании которой он предъявит пусть даже формальное обвинение. Может, судья его и не примет, но оно позволит Отделу сохранить лицо, положив на стол конкретный результат, вместо того чтобы смиренно открыть дверь подвала, извиниться сквозь зубы и указать женщине дорогу через границу.

Она хорошо держится, докладывают ему. Лучше, чем можно было ожидать от женщины или даже от мужчины: ей клали на лицо мокрые полотенца и лили воду, пока она не начинала задыхаться. Все, что можно причинить человеческому существу, не оставив следов физического воздействия, то есть пыток, она выдержала: она лишь кричала от боли и отчаянно билась в конвульсиях, находясь на грани удушения. И так каждый раз, часами – и ничего. Совсем ничего.

– Эта баба с железными яйцами, комиссар, – сделал вывод Ассан Писарро. – Клянусь, это так и никак иначе.

Разумеется, есть и другие методы. Или могли быть. Эффективные способы, которые заставили бы ее признаться во всем, даже в том, что ей никогда и не снилось. Но для этого нужно время и возможности, которыми Кампелло не располагает. Не говоря уже о том, что испанскому консулу стало что-то известно, – обратиться к доктору Сокасу было ошибкой; начались телефонные звонки и попытки договориться. Даже в разгар войны все имеет свои границы. Хотя, как ни крути, несмотря на провал, полицейский не так уж сожалеет о том, что не переступил черту. Что-то в Елене Арбуэс восхищает его и вынуждает, несмотря на неприятный осадок, относиться к ней по-другому, нежели к обычному преступнику или врагу. Может, из-за того, что ему о ней говорили, или того, что подсказывает ему собственная интуиция: между ней и одним из итальянцев существуют особенные отношения. И речь не о простой симпатии, общих идеях, деньгах – или не только о них.

Все эти соображения подсказывают ему заключительный план: последний патрон, который комиссар хранит в почти пустом барабане револьвера. Выстрел наугад. Поэтому он сидит в предбаннике и ждет, когда приведут Елену Арбуэс, надеясь, что она прибудет раньше, чем отсюда увезут итальянцев. А последнее произойдет с минуты на минуту – так он думает, беспокойно поглядывая на часы. Капитан «Найроби» уже ушел; у входа в контору стоит военный фургон для перевозки пленных.

Услышав шаги, он поворачивает голову. По коридору идут Ройс Тодд и Уилл Моксон.

– Закончили, – говорит Моксон. – Их сейчас увезут.

Кампелло встает. Оба моряка измучены не меньше его.

– Мы думали, ты с этим тоже закончил, – замечает Тодд.

– Необходима очная ставка.

Оба смотрят на него удивленно.

– Это