Book: Акведук Пилата



Акведук Пилата

Александр Розов

Акведук Пилата

1

Некоторые философы утверждают, будто главные повороты нашей жизни управляются неким космическим жребием, другие же полагают, что они возникают из незначительных на первый взгляд событий, разрастающихся впоследствии до огромных размеров, как катящийся снежный ком в альпийских горах. Я склонен согласиться со вторым из мнений, поскольку именно на такое положение вещей указывает мой личный опыт, о котором я расскажу ниже, стараясь соблюдать последовательность в хронологии и логике событий.


События начались ранним утром, когда жаркое солнце и удушливая пыль, ежедневно превращающие этот город в преддверие Гадеса, еще не вступили в свои права.

– Префект, тут жрецы у ворот дожидаются. Из ихнего сената.

Центурион Марций Германик, недавно переведенный из легиона XIII «Гемина», был парень бравый, но образованием не блистал. Для него, росшего и служившего на севере, языки и обычаи ближневосточных провинций были темнее Тевтобургского леса.

– Может, из синедриона?

– Так точно, префект. Из него.

Почему-то меня обычно отвлекали именно тогда, когда я собирался писать длинное и романтичное письмо жене в Кесарию. И в результате, поэтическая муза успевала упорхнуть. Итак, я, с сожалением, отложил стилос и переключился на дела службы.

– Что им надо?

Марций пожал плечами:

– Я не понял, префект. Привели какого-то парня, арестанта, наверное. Руками машут, лопочут по-своему, не разобрать, чего хотят.

– Где они?

– Стоят у ворот, заходить отказываются.


Ну да, вспомнил я, у них сегодня по календарю табу на все римское. Дикари. Ладно, придется выйти посмотреть.


Арестант был худощавый, среднего роста, неопределенного возраста, без особых примет, если не считать испачканного подсохшей кровью лица, разбитой губы и синяка под глазом. Судя по состоянию одежды, вернее лохмотьев, арестанта то ли пинали ногами, то ли валяли в придорожной пыли. Сопровождали его четверо бездельников из храмовой охраны и два жреца. Жрецы начали говорить, мешая арамейский с ломаной латынью, перебивая друг друга и одновременно жестикулируя.


Пришлось рявкнуть:

– Ну-ка заткнулись оба. Отвечать только на мои вопросы. Говорить будешь ты, – я указал пальцем на одного из жрецов, – остальные молчат.

Подействовало. Замолчали.

– Вопрос первый. Кто этот человек, которого вы привели?

– Он – преступник, прокуратор.

– Ясно. Что он сделал?

– Он злодей. Нарушил закон.

– Какой закон? Как нарушил?

Жрец начал эмоционально объяснять что-то на арамейском. Чтобы интерпретировать этот поток гортанных и шипящих фонем, надо быть профессиональным переводчиком, а я знал сирийский и арамейский в пределах армейского минимума.

– Не понимаю. Говори по латыни. Почему я должен разбираться с этим оборванцем?

Жрец перешел на латынь, на которой говорил не лучше, чем я – на сирийском.

– Он государственный преступник. Против Рима. Так сказал Каиафа, законоучитель.

– Государственный преступник? Интересно. Так что он сделал?

– Он сделал большое преступление.


Да, глубокий ответ. Сам Демосфен бы позавидовал. Стоило ради этого отрываться от письма Юстине… Я махнул рукой, повернулся к Марцию и с досадой сказал:

– Вот, бараны.

– Так точно, префект. Бараны.

– Короче, центурион, гони их в шею отсюда, – я развернулся, намереваясь пройтись по саду, раз уж от письма все равно оторвали.

– Стой, прокуратор! – крикнул тот же жрец.

– А ну, пошли вон, – раздался хорошо поставленный командный голос Марция.

– К этому злодею приложено письмо, – надрывался жрец, – от Каиафы. Для прокуратора.

Марций был непреклонен:

– Сказано – вон отсюда! Считаю до одного, потом – в рыло.

Мне очень не хотелось отменять приказ, но пришлось. Наличие официальной бумаги меняло дело.

– Центурион, возьми письмо и арестанта. Пусть его отмоют… арестанта, естественно, а не письмо… и приведут ко мне, я буду в саду, у фонтана. Еще распорядись, чтоб принесли фалернского и воды… Проклятая жара.

2

Будучи отмытым и переодетым в чистую хламиду, арестант выглядел вполне прилично. Теперь было видно, что ему было лет 30, что у него умное, располагающее к себе лицо и редкие для туземцев серо-голубые глаза.


– Латынь знаешь? – спросил я

– Знаю, доминус.

– Уже хорошо. Итак, тебя зовут… – я сверился с письмом, – Иешуа, родом из Назарета, что в Галилее. Правильно?

– Да. Правильно.

– Тут сказано, что ты объявлял себя царем Иудеи. Правильно?

– Это меня оклеветали. Сам посуди, разве похож я на иудейского царя?

Я вздохнул и сделал глоток вина, разбавленного холодной водой. Клянусь Капитолийской волчицей, на царя он был не похож. Но Азия – такое место, где все не как у людей.

– Здесь я задаю вопросы, мальчик, а не ты. Как, по-твоему, я похож на иудея?

– Нет, доминус.

– Правильно. Я не иудей, а римский всадник. Откуда я могу знать, как должны выглядеть ваши цари? Может, им и полагается быть нищими оборванцами с подбитым глазом. Еще раз спрашиваю: ты объявлял себя царем Иудеи?

– Нет, доминус, – снова ответил Иешуа.

– А Каиафа пишет, что объявлял. Ты утверждаешь, что Каиафа лжет?

– Да, доминус. Он лжет.


Над этим стоило подумать. А думается мне лучше всего на ходу. Такая армейская привычка. Я поднялся и прошелся несколько раз взад – вперед по засыпанной разноцветной галькой дорожке. Этот туземный жрец, Каиафа, конечно интриган и пройдоха, каких мало. Из-под его пера вышло множество ложных доносов, в том числе мне – на моих собственных офицеров, а на меня самого – Тиберию Цезарю. Если Каиафа за что-то невзлюбил этого парнишку из Назарета, то вполне бы мог попытаться убрать его руками римлян. Очень удобно: ненавистные оккупанты-язычники распяли невинного юношу. Но он ведь не дурак, этот Каиафа, а донос дурацкий. Куда умнее было бы написать, что Иешуа такой-то при свидетелях в корчме назвал Тиберия Цезаря скотиной. Свидетели – не проблема, и вышла бы история, внушающая доверие. Тиберий действительно скотина, по всей империи его называют старым козлом и вонючей гиеной… Будь написано так, я легко отправил бы арестанта на крест за оскорбление величества. Но написано «объявлял себя царем Иудеи», а это доверия не внушает. И кстати, интересно, чем туземному жрецу так досадил этот Иешуа?

Я вернулся и вновь обратился к арестанту.


– За что Каиафа тебя не любит?

– Не знаю, доминус.

– Не морочь мне голову, мальчик! Никто не будет писать ложные доносы просто для развлечения. Что ты не поделил с вашим жрецом?

– Мне нечего с ним делить, – Иешуа пожал плечами, – он богатый человек и глава Синедриона, а я нищий странник.

Да, казалось бы, нечего. Вот это и странно. Ладно, зайдем с другой стороны.

– А чем ты занимаешься, Иешуа из Назарета? Что ты бродяжничаешь, я уже понял, но чем ты живешь?

– Поверь мне, доминус, я не вор и не…


О, боги! Как меня утомила манера азиатов давить на доверие. «Поверь, это плоды лучшей смоковницы на всем Синае», кричит торговец, пытающийся сбыть лежалые фиги.

– Второй, – перебил я, – второй и последний раз говорю, не морочь мне голову, если не хочешь близко познакомиться с моим жезлом. А он весьма тяжел, ты понимаешь?

– Понимаю, доминус.

– Хорошо. Я задал тебе вопрос, чем ты живешь? Меня не интересует, кем ты не являешься. Я хочу знать, как ты получаешь еду, одежду, кров и деньги.

– Когда нечего есть, я ловлю рыбу или, бывает, за небольшие деньги делаю какую-нибудь плотницкую работу. Еще иногда я помогаю писать письма, а иногда я лечу людей. За это я платы не требую, но мне дарят что-нибудь из благодарности. Иногда добрые люди просто дают мне еду или несколько монет.

– Просто дают? То есть, ты попрошайничаешь?

– Нет, доминус. Я рассказываю людям о разных вещах.

– О каких вещах?

– Понемногу о всех вещах, что происходят на небе и на земле.

– Ты философ? Или, может быть, прорицатель, и разговариваешь с богами?

– С одним богом, доминус. Есть только один бог.

– Только один бог, говоришь? Может быть, может быть. То же сказано у Платона, и так же говорят адепты Митры, Непобедимого Солнца. То же самое говорят ваши жрецы. Парсы же говорят, что богов два, добрый и злой. Гесиод рассказывал о многих богах, а Сократ полагал, что богов нет вовсе, а есть лишь гении. С другой стороны, Эпикур доказывал, что если даже есть боги, то они пребывают в идеальном блаженстве, и им до нас нет никакого дела. Как и нам до них. Так с каким богом разговариваешь ты? С неназываемым богом иудеев? С солнечным Митрой? Или с первоначалом всех форм и вещей, что у Платона?


Иешуа пожал плечами:

– Мне кажется, все эти достойные люди говорили об одном и том же боге. Только представляли себе его по-разному.

– Что ж, это не самая глупая мысль. Нечто подобное говорил Ксенофан, представлявший бога в виде идеальной сферы, не схожей ни с живыми существами, ни с небесными светилами. Так что ты говорил об этом одном боге?

– Я говорил: бог – любящий отец всем людям, и желает всем лишь добра, а беды происходят от человеческих ошибок, или от жадности, или от незнания, или от других человеческих пороков. Я говорил: бог хочет лишь того, чтобы люди жили по любви, правде и справедливости. Я говорил: богу не нужны храмовые церемонии и всякие подношения, потому что он, как творец всего, сам не нуждается ни в чем.


Интуиция подсказывала мне, что мы добрались до сути происходящего.

– Не нужны церемонии и подношения? – переспросил я.

– Так, доминус, – подтвердил Иешуа, – ведь если бы бог в чем-либо нуждался, он сотворил бы это для себя, как сотворил небо и землю. Ты ведь согласишься, доминус, что если бог сотворил все сущее, то он всем и владеет. А не бессмысленно ли подносить кому-либо в дар то, что и так ему принадлежит?

– Гадес и вороны! – от избытка чувств я хлопнул ладонями по коленям, – теперь я понимаю, почему Каиафа так ополчился на тебя. При таком владении риторикой ты мог бы разорить все жреческое сословие Иерусалима!

Иешуа изумленно прижал руки к груди:

– Поверь, доминус, я лишь хотел открыть людям глаза на истину и совсем не собирался…


Наивный мальчик. Он, видите ли, хотел открыть людям глаза…

– Что есть истина? И кого интересует, что ты там собирался, а чего не собирался? Важно лишь то, что из-за твоих речей Каиафа мог лишиться дохода со своего священного хозяйства… Дело ясное… Эй! Центуриона Марция ко мне! И пусть принесут бумагу, чернила и стилос.

– Доминус, разве я совершил преступление?

– А разве я сказал, что собираюсь подписать тебе приговор? Не бойся. Я отправлю тебя к правителю Галилеи. Он как раз остался без придворного философа. При нем был один, некий Иоанн по прозвищу Банщик, тоже знаток риторики. Но этот Иоанн, по скверности характера, позволил себе назвать супругу правителя шлюхой, вследствие чего лишился головы. Надеюсь, ты не повторишь его ошибки. А теперь помолчи и не мешай мне писать.

3

«Понтий Пилат, всадник и прокуратор приветствует Ирода Антипу, тетрарха Галилеи.

Когда я был у тебя в гостях, ты жаловался на скуку, и на отсутствие образованных людей, которые могли бы развлекать тебя беседой и наставлять твоих детей в философии и риторике. Здесь по случаю попал в мои руки некий Иешуа из Назарета, человек из простого сословия, но достаточно искушенный в интересующих тебя науках. Отправляю его к тебе, но предупреждаю: будь осторожен, чтобы своим красноречием он не склонил тебя или твоих домашних к странностям своей новой религии. А в остальном, он юноша скромный, разумный и почтительный, так что придется, я надеюсь, к месту».


Отложив стилос, я передал письмо Марцию.

– Выбери декуриона потолковее, пусть отконвоирует этого Иешуа к тетрарху, и передаст вместе с моим письмом. Денег выпиши на три дня, чтоб сильно не задерживались. И скажи, чтоб с подконвойным обращались хорошо, а не как обычно. Вопросы есть?

– Никак нет, префект. Разрешите исполнять?


Я кивнул и направился в сторону бассейна. Хотелось освежиться, день действительно был жаркий. Кроме того, я предполагал, что история с этим мальчишкой из Назарета очень скоро получит продолжение. И, клянусь Юпитером Статором, я не ошибся.


– Префект, к тебе туземный жрец, из главных. Просит принять.

– Из главных? Каиафа?

– Вроде того, префект. Никак не могу запомнить ихние имена.

– А пора бы, Марций, – наставительно сказал я, – ладно, зови его сюда.


Иудейский понтифик был хотя и достаточно молод, но уже опытен в вопросах этикета. В начале он поинтересовался состоянием моей латифундии, затем здоровьем моей супруги, затем новостями из Рима, и лишь потом, как бы невзначай перешел к делу:

– А не скажет ли почтенный прокуратор, когда планируется утвердить поступивший вчера приговор по делу бунтовщика Иешуа из Назарета?


Ну, конечно. Этого вопроса и именно в такой постановке следовало ожидать. Я придал своему лицу вид крайней задумчивости, после чего приказал Марцию вызвать претора Игенса Публия.

– Игенс, напомни, в нашу канцелярию днями не поступал ли на утверждение приговор некому бунтовщику Иешуа из Назарета?

Игенс порылся в бумагах и отрапортовал:

– Третьего дня поступил приговор бунтовщику Иешуа бар Абба, но там не было сказано, откуда он родом. Приговор утвержден прокуратором.

– Хорошо, Игенс. Оформи постскриптум, что этот бар Абба – из Назарета. В делах должен быть порядок.

– Да, префект. Разрешите идти?

– Подождите, подождите! – Каиафа от волнения даже привстал со скамьи, – это не тот Иешуа.


Я остановил уже направившегося к дверям претора.

– Погоди, Игенс, а еще на какого-нибудь бунтовщика Иешуа приговор поступал?

– Нет, префект.

– Ты слышал, почтенный Каиафа? Это непременно тот самый Иешуа, ибо никакой другой в делах о бунте не проходит.

Несколько минут иудейский понтифик приходил в себя, а успокоившись, произнес самым вежливым тонном:

– Будет ли мне позволено напомнить почтенному прокуратору, что вчера был доставлен мошенник, бесстыдно называвший себя царем иудейским. Это и есть Иешуа из Назарета.

– Ах, этот? – я искренне улыбнулся, – да, занятный юноша. Он оказался безвредным бродягой. Кроме того, выяснилось, что он знает латынь и учился риторике, поэтому я подарил его тетрарху. Грамотные люди не должны болтаться без дела и смущать народ.

– А как же приговор? – спросил Каиафа.

– К нему прилагался не приговор, а какой-то глупый донос, не стоящий внимания.

– Ты ошибся, прокуратор! Этот человек называл себя царем, а это оскорбление величия, так гласит римский закон!


Конечно, я предполагал такой поворот беседы. И на этот случай у меня была заготовлена тирада, достойная служить эталоном утонченного хамства. Она оскорбляла одновременно и местные обычаи, и местную религию, и самого Каиафу.

– Ты, иудейский жрец, будешь учить римского всадника римским законам? Да будет тебе известно: императору и сенату безразлично, кто или что называется царями в этой варварской Азии. По вашим книгам, здесь испокон веков каждая свинья называлась если не царем, так пророком или первосвященником (последнюю фразу я намеренно произнес на арамейском, для большего эффекта).


Тут надо знать, что со свиньей у местный азиатов связано какое-то поверье, настолько скверное, что они предпочтут скорее нырнуть в нужник, чем коснуться этого безобидного животного. Употребление свинины в пищу у них считается святотатством, а сравнить местного жителя со свиньей – это в сто раз хуже, чем назвать его кастратом и сыном ослицы.


– Ты… Ты… – лицо иудейского понтифика приобрело свекольный цвет, – ты ответишь за это, прокуратор!

– О, я не ослышался? Этот человек угрожал наместнику Рима? – я повернулся к стоявшим у дверей Марцию Германику и Игенсу Публию, – вы слышали?

– Так точно, префект! – хором ответили центурион и претор.

– Надеюсь, Каиафа, ты понимаешь, насколько неудачно выразился? Не желаешь ли принести извинения, или будем считать твои слова официальной позицией синедриона?

Тот покраснел еще сильнее и выдавил из себя:

– Извини, почтенный. Я испытываю трудности с латынью. Я хотел сказать, что ты ответил на мой вопрос, и я признаю, что это я, а не ты ошибся в толковании римского закона.

– В таком случае, недоразумение исчерпано. Хотел ли ты спросить у меня что-либо еще?

– Да, с твоего позволения. Этот Иешуа из Назарета объявил себя сыном бога.

– Вот как? Не иначе, как сыном Меркурия, который у эллинов зовется Гермесом, а в ваших краях – Тотмесом. Такое родство объясняло бы дар убеждения, имеющийся у этого юноши. Как известно, Гермес был отцом Автолика и прадедом Одиссея, прославившегося своим хитроумием во время троянской войны и после, на родной Итаке. Все это описано в «Илиаде» и «Одиссее» Гомера.

– Что я слышу, прокуратор! Ты в это веришь?

– Почему бы и нет? – я совершенно искренне пожал плечами, – Гомер заслуживает доверия, поскольку сам великий Аристотель рекомендовал его сочинения Александру, царю Македонии, который завоевал половину мира и сам был, возможно, сыном бога Аполлона, покровителя наук и искусств, вещающего через оракул, что в Дельфах.



– Я говорю об истинно сущем боге, – сказал Каиафа, – а не о богах, выдуманных вашим Гомером…


Здесь мне следовало возмутиться. Я с силой ударил обоими кулаками по столу.

– Ты в своем ли уме, что насмехаешься над богами Рима?! Может быть, ты также находишь забавной выдумкой легионы VI «Феррата» и X «Фретенсис»? Хочешь увидеть поближе их аквилы, чтобы сравнить с твоим истинно сущим богом? Клянусь Юпитером, я могу это устроить. И в Иерусалиме будет самая веселая пасха с того раза, когда халдеи сравняли с землей ваш предыдущий храм. Что скажешь, иудейский жрец?

– Прости, прокуратор! Снова моя латынь хромает. Я лишь хотел сказать, что этот галилеянин выдавал себя не за сына одного из богов, описанных Гомером, а за сына того бога, которому поклоняемся мы.

– Так следи за свой латынью, а то как бы и тебе не захромать. И какое, скажи, мне дело до похождений ваших здешних богов?

– По нашему закону, прокуратор, сказать такое – значит совершить святотатство. За это побивают камнями.

– Вот как? – я повернулся к Марцию и Игенсу – вы слышали? Этот жрец угрожает побить меня камнями за то, что я непочтительно высказался о его божке.


Каиафа всплеснул руками:

– Не тебя, не тебя! Ты не понял, прокуратор…

– Префект, разреши, я дам этой азиатской свинье в рыло, – перебил его Марций.

Чувства бравого центуриона были мне понятны, но… Я вздохнул.

– Не разрешаю. Наша задача – цивилизовать аборигенов. А оттого, что ты дашь ему в рыло, он не цивилизуется. Это понятно?

– Так точно, префект.

–… Поэтому, – заключил я, – просто выведи его вон.

4

«Клавдия Прокула Юстина приветствует Понтия Пилата.

Дорогой муж и друг мой, не прошло десяти дней, как ты уехал в этот мерзкий Иерусалим, а я уже безумно скучаю. Насколько лучше здесь, в Кесарии: прохлада, чистая вода, приличные люди. Впрочем, и тут не без досадных казусов. Вчера была на обеде у тетрарха Антипы. Он сам, и его супруга, достойная Иродиада, весьма удручены, а их маленький сын Агриппа и дочь, Саломея, тоже еще почти ребенок, были чуть ли не в слезах. Оказалось, ты отправил им ученого ритора, который сразу очаровал их своей обходительностью. А через день вдруг прислал за ним конвой, и его увезли на экзекуцию в Иерусалим…»


Вот это была плохая неожиданность. Плохая и загадочная. Не отрываясь от чтения, я приказал:

– Центуриона Марция сюда.


«… Офицер из местных был, к тому же, груб. Бедного ритора на глазах у детей связали и избили. Мне было стыдно за твоих подчиненных, ведь по ним судят о тебе и о Риме…»


Вошел Марций:

– Слушаю, мой префект.

– Экзекуция над разбойниками уже началась?

– Так точно. В полдень, как ты и приказал.

– Сколько разбойников?

– Так трое же, как и было…


– Было трое, центурион! – перебил я, – Было, пока я не отпустил этого Бар Аббу, как положено по императорскому эдикту об амнистиях. Значит должно остаться двое! Откуда третий?

– Не могу знать… Это в канцелярии…

– Отставить детский лепет! Возьми два десятка катафрактариев и рысью туда! Лишнего – снять и, если он еще живой, пусть им займется лекарь.

– Префект, а который из них лишний-то?

– Тот, которого я отправлял к тетрарху. Иешуа из Галилеи. Разберись на месте, как он там оказался, и кто его подвесил вопреки моему приказу.

– Понял. Разреши исполнять?

– Бегом! – рявкнул я.

Центурион исчез за дверью, только слышно было, как грохочут по мраморным ступеням его подкованные медными гвоздями калиги.

Я отпил из кубка вина, разбавленного родниковой водой, и вернулся к письму


«… Все из-за этого проклятого Иерусалима, где люди звереют от духоты и фанатизма. Твое присутствие там все равно ничего не решает. Скорее он сделает тебя безумным, чем ты исправишь его нравы. Приезжай лучше в Кесарию. Управлять провинцией можно и отсюда. А сейчас мне неспокойно за тебя. Я еще до рассвета дала это письмо лучшему наезднику из охраны, которую ты мне дал. Юноша поклялся, что полетит, как ветер и будет в Иерусалиме через час после полудня. Жду вестей. Люблю тебя. Твоя Юстина.»


Ого! Кто же этот парень, способный за полдня доскакать от Кесарии до Иерусалима?

– Вестового, что принес письмо – ко мне, – распорядился я.

Через несколько минут вошел молодой декурион.

– Ты звал меня, префект?

– А, вот оно что. Аскер Сармат. Конечно, кто же еще может лететь как ветер.

– Мой старший брат может, – совершенно серьезно ответил Аскер, – он служит в Мезии. Мой отец тоже мог, но сейчас ему уже пять десятков зим и он толстый.

– Что ж, Сармат. Вот тебе аурей в знак моей благодарности. До завтрашнего утра ты свободен. Непременно выпей за здоровье отца и брата.

– Хей! – воскликнул юноша, подбрасывая золотую монету на ладони, – командир щедр! Если будет нужен быстрый наездник – пускай командир всегда зовет Аскера!

Миг – и он исчез.

Гадес и вороны! Вот на таких простых ребятах и держится мир!

5

Эту часть повествования я излагаю с чужих слов, которых, впрочем, выслушал вполне достаточно, чтобы представить себе все, что происходило в середине дня на Лысой горе.

– С дороги! Живо с дороги, бараны! – небольшой отряд катафрактариев врезался в толпу, расшвыривая замешкавшихся ударами тупых концов копий. Почти не снижая скорости, кавалеристы выехали к лобному месту.

– Старшего ко мне! – заревел Марций, спрыгивая с коня, – чтоб мигом был здесь!

Старший команды экзекуторов уже бежал к нему на полусогнутых.

– Докладывает опцион Гай Лонгин…

– Отставить, Гай – перебил центурион, – потом доложишь. Показывай, где тут у тебя висит этот… из Галилеи, который на «И».

– Иешуа? Вот он, на среднем кресте.

– Гм. Он живой вообще?


Лонгин взял у стоящего рядом легионера длинную пику и легонько ткнул висящего в ребра. Тот едва заметно вздрогнул и снова обвис на веревках.

– Докладываю: живой.

– Сам вижу, что живой. Приказано снять. Одного из своих отправляй за лекарем. Быстро!

Марций махнул рукой катафрактариям, и двое из них тут же образовали из своих тел нечто вроде живой лестницы. Забравшись на их плечи, центурион перерубил мечом веревки, которыми были прикручены к перекладинам руки распятого. Тело сползло вниз, где его подхватили и уложили на землю.

– Тащите его в тень и облейте водой. Но пить не давать, пока лекарь не разрешит… Так, а это еще что такое? Этих кто сюда пустил?


Двое знатных туземных жрецов в сопровождении храмовой охраны взбирались на гору, эмоционально жестикулируя.

– Центурион! Зачем ты снял казненного!? – выпалил один из них, едва успев отдышаться.

– По приказу префекта. А теперь быстро кругом и марш отсюда. На месте экзекуции посторонним находиться не положено.

– Центурион, мы уйдем, но сперва дай поглядеть на тело. Мы должны убедиться, что этот мошенник мертв.

Марций молча поднял над головой кулак и дважды растопырил пятерню. Мигом подбежал десяток бойцов во главе с декурионом.

– Плавт, выпроводи этих баранов.

– Слушаюсь!

– Но центурион, – возмутился один из жрецов, – этот Иешуа говорил, будто после смерти воскреснет! Пойдут слухи…

Марций не удостоил его ответом, а лишь добавил к предыдущему приказу уточнение:

– Будут ерепениться – без разговоров бей в рыло. Понятно?

– Так точно! – ответил декурион.


Центурион кивнул и направился в навстречу к опциону Гаю Лонгину, который шагал вверх по склону в сопровождении благообразного пожилого джентльмена из местных.

Плавт, тем временем, обратился к жрецам с выразительной фразой из пяти слов, среди которых в официальной переписке могло быть употреблено только два: «на» и «отсюда».

– Бардак у тебя, опцион, – недовольно пробурчал Марций, – уроды какие-то ползают по служебной территории.

– Виноват! Сейчас распоряжусь…

– Не подпрыгивай, я сам распорядился. Это кто с тобой?

– Врач.

– О! – сказал центурион, уважительно поклонившись, – Марций Германик к вашим услугам, почтенный.

Медик для него, как и для любого легионера, стоял на втором месте после начальства. Кто, спрашивается, заштопает тебе продырявленную в бою шкуру? Вот то-то и оно…

– Иосиф из Аримафеи к вашим, – врач так же уважительно поклонился, – ну, и где тут больной?


…Через немного времени, центурион вместе с катафрактариями отбыл, увозя в повозке Иешуа вместе с врачом. Опцион Гай Лонгин подошел к своим отдыхающим бойцам, молча отобрал бурдюк со смесью вина и холодной воды, и сделал несколько добрых глотков.

Один из ветеранов, пользуясь случаем, спросил:

– А кто он такой, этот Иешуа?

– Просто так интересуешься? – фыркнул Лонгин, вытирая ладонью губы.

– Вроде того. Какие-то местные болтали, что он сын главного здешнего бога…

– Ну, скорее не сын, а родственник… И не здешнего бога, а… Короче, парни, Марций говорит, префект письмо от жены получил. Ну, жена его сами знаете, кому внучатой племянницей приходится.

– Да, говорят, самому божественному Октавиану Августу…

– Точно! Прочел префект – и сразу за Марцием. Кто, говорит, так-перетак вашу мать и бабку подвесил этого парня? Быстро вернуть все, как было и разобраться. Вот они и разбираются. Пока повозку подгоняли, Марций ко мне: докладывай, опцион, кто притащил сюда этого Иешуа и распорядился его вешать.

– А ты чего? – спросил ветеран.

– А чего я? Мне приказ передал этот местный, из вспомогательных войск, Иуда Искариот. Подпись и печать префекта на месте. Только я теперь так прикидываю, что они, похоже, поддельные. Но это пусть там, наверху, разбираются. Так-то парни.

– Это что же выходит, – пробормотал ветеран, – выходит, этот Иешуа может быть потомок Октавиана Августа? Вот из-за чего такой тарарам…

– Цыц, – одернул его Лонгин, – это не нашего ума дело, откуда здесь побочные дети божественного Августа взялись и с кем они гуляли. Так что потише тут, а то смотри, местные уже уши наставили. Иди, кстати, шугани их отсюда. Мне и так мне уже влетело от Марция за непорядок. Шляются тут всякие.

6

После доклада Марция и предъявления приказа с довольно искусно подделанными подписью и печатью, я очень хотел поговорить по душам с неким Иудой Искариотом, офицером вспомогательных войск. Но этому желанию не суждено было сбыться: к вечеру вегилы доложили, что означенный Иуда мертв. Собственно, речь шла о довольно грубой имитации самоубийства. Трудно поверить, что человек может дважды ударить себя стилетом в живот, а потом самостоятельно повеситься на ветви дерева неподалеку от торгового тракта… Солдаты, ездившие к тетрарху Ироду Антипе вместе с Иудой, конечно, ничего не знали. Оставался еще шанс, что сам тетрарх что-либо разведал, поскольку его сеть осведомителей простиралась на всю провинцию. Я решил, что это неплохой повод нанести Ироду визит, а заодно отдохнуть неделю-другую в собственном поместье.


Рано поутру, оставив Марция своим заместителем, я с полусотней охраны, отбыл в Галилею. Также я взял с собой Иешуа, и, на всякий случай, местного лекаря, Иосифа. Неудачно угодивший на крест философ еще не вполне оправился, с трудом мог говорить, а порой впадал в беспамятство.


Таким образом Каиафа, явившийся в преторию незадолго до полудня, чтобы узнать о местонахождении тела казненного назареянина, наткнулся на неприветливого центуриона. Марций имел от меня строгий приказ разговоров с местными жрецами не разводить, так что вопрос, почему в одной из трех могил нет тела, остался без ответа.

Как мне доложили позже, бравый центурион предложил Каиафе на выбор: или выметаться из претории самостоятельно, или быть вышвырнутым. Понятно, что жрец выбрали первое.


Затем явилась заплаканная молодая женщина, некая Мария из Магдалы, приходившаяся Иешуа то ли женой, то ли подругой, и тоже стала спрашивать про тело. Марций и ее хотел было выгнать, но потом пожалел, тем более, на счет разговоров с симпатичными местными девчонками я ему никаких особых указаний не оставлял. Конечно, запрет на разглашение служебной информации действовал и в этом случае, но не настолько строго.

Центурион пригласил ее посидеть в саду и перекусить, а за едой объяснил приблизительно следующее:

– Вот ты сама подумай, куколка, зачем живому человеку лежать в могиле?

– Незачем, – согласилась Мария.

– Правильно мыслишь, – одобрил он, – теперь рассуждаем дальше. Если этот твой парень жив, то куда ему идти?

– Так он жив? – недоверчиво спросила она.

– Слушай, красотка, ты человеческий язык понимаешь? Я сказал «если». Так куда бы он пошел?

– Не знаю…

– Вот, дуреха. А родным сказать, что я, мол, жив? Родные-то у него в Галилее, так?

– В Галилее, – согласилась Мария.

– Вот! – центурион многозначительно поднял палец к небу, – так что я на его месте пошел бы в Галилею.

– Так он отправился в Галилею? – с надеждой спросила женщина.

– Ну почему ты такая глупенькая? – со вздохом спросил Марций.

– Прости, центурион, я женщина простая, спасибо тебе за еду и за приют. Пойду и я в Галилею.

– Да ладно, тоже мне, большое дело, – он пожал плечами, – деньги-то у тебя есть? Понятно. Вот тебе тридцатка. Бери, не стесняйся. Разбогатеешь – отдашь…


Эти тридцать сестерциев после отдал центуриону я. Иногда следует поощрять благородные поступки, но, впрочем, к делу это не относится.


Выпроводив женщину, центурион улегся в саду, и сладко задремал, но вскоре был разбужен дежурным декурионом. Оказывается, пришел какой-то Симон Кифа и тоже спрашивает про тело.

Это уже было слишком. Марций прошел к воротам, молча заехал просителю в рыло и вышвырнул его вон. Затем отдал декуриону приказ поступать с любыми возможными претендентами на тело галилейского философа таким же образом, после чего вернулся в сад, где и проспал до вечера.

7

… Мы прибыли в Кесарию на закате. Разместив своих бойцов, смыв с себя пот и дорожную пыль, наорав на каптенармуса, чтоб быстрее обеспечил парней жратвой и вином, и сделав еще несколько неотложных дел, я отправился к себе.

У ворот я сделал знак домашней страже – готу Грондиле и франку Эгмунду – чтоб не шумели. Люблю устраивать жене маленькие приятные сюрпризы. Юстина лежала на тростниковых циновках в саду у бассейна, рядом с большим масляным светильником, завернувшись в легкое покрывало и деля свое внимание между блюдом с персиками и знаменитой поэмой Лукреция «о природе вещей». Меня она не заметила, пока я не положил рядом еще один свиток – список не менее знаменитой поэмы Эмпедокла с тем же названием. Ничто из подарков не вызывает у Юстины большей радости, чем редкие книги древних мыслителей… Она порывисто вскочила на ноги и повисла у меня на шее, не слишком заботясь о соскользнувшем покрывале.

Я успел подумать «какая же она красивая, моя Юстина». А потом думать уже не хотелось. Мы оба слишком соскучились друг по другу. Хорошо, что дети уже легли спать – вряд ли в этот момент мы могли подать им пример разумного и взвешенного поведения. Где-то через час я крикнул, чтобы принесли холодного вина с водой. Потом мы плескались в бассейне, пили вино, болтали о всяких пустяках, а вокруг была ночь, наполненная треском цикад. Так мы с Юстиной и заснули в саду, наблюдая проплывающие по бархатно-черному небу звезды и планеты, которые, согласно воззрениям сирийцев и персов, управляют судьбами людей и стран…


Утром нас уже дожидался посланец от Ирода Антипы с приглашением на симпозион (а говоря попросту, по-римски, на обед в кампании) и просьбой взять с собой галилейского ритора, если, конечно, он достаточно здоров для этого. Иешуа был достаточно здоров. Они с Иосифом уже втянули в какой-то философский спор Менандра, ученого грека, которого Юстина купила 6 лет назад в Антиохии для обучения детей. Наша дочь Октавия с интересом слушала, а наш сын Ливий предпочел баловаться с самодельной пращей. Некоторые всадники не одобряют упражнения своих детей с этим «плебейским» оружием, и совершенно напрасно. Я сам видел, как камень, умело пущенный из пращи с 30 шагов, сминает нагрудник и ломает ребра.


Поправив сыну хват пальцев на ремне пращи, я одним ухом прислушался к спору ученых мужей. Речь шла о богах. Почему-то в этих диких краях религия всегда в центре диспутов, как будто в мире мало других, более важных предметов. Между делом я процитировал из Стация: «первых в мире богов создал страх», и на меня тут же набросились все трое спорщиков, засыпав меня апориями и софизмами, так что лишь необходимость собираться на симпосион к Ироду спасла меня от потери рассудка.


Впрочем, и на симпосионе разговор быстро попал все в то же русло.


– Вообще-то я совершенно не удивлен, что понтифики синедриона пошли на крайние меры, чтобы от тебя избавиться, – сказал Ирод Антипа, – взять хотя бы эту историю про богача и верблюда, которую ты так кстати рассказал прямо у ворот иерусалимского храма.

– Какую историю имеет в виду тетрарх? – удивленно спросил Иешуа.

– О том, что проще верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в рай.



– Люди вечно все путают. Я только объяснял, что если человек всю жизнь, как верблюд, таскает на себе свое богатство, то у него не остается времени просто быть счастливым.

– Нечто подобное говорил Эпикур, – вставил я, – счастлив тот, у кого есть лишь то, что необходимо, а излишнее богатство обременительно. Но при чем тут рай?

– Не при чем, прокуратор, – охотно согласился Иешуа, – но многие люди уверены, что раньше смерти счастья им не видать. Говоришь им про «здесь», а они думают про «там». А я говорю: если они «здесь» не умеют быть счастливыми, то как бог сможет сделать их счастливыми «там»?

– Если бог вообще хочет их делать счастливыми, – заметил Ирод, – в чем я лично сомневаюсь. Упомянутый прокуратором Эпикур учил, что богам вовсе нет дела до людей, а в храме учат, что бог награждает только тех, кто угождает ему, выполняя предписания.


– В храме, – сказал Иешуа – учат, что бог лучше слышит тех, кто громче бьется лбом об пол. Видимо, они думают, что бог немного глуховат. Меня удивляют люди, которые полагают, что бог слышит крик, но не слышит шепот. Меня удивляют люди, которые полагают, что благосклонность бога можно купить деньгами, жертвами или лестью. Как будто у них есть что-то, чего нет у бога, и в чем бог нуждается.

– А почему ты думаешь, что твой бог не может быть падок на лесть? – поинтересовалась Юстина, – известно же, что когда три великие богини спорили, которая из них прекраснее, а арбитром избрали Париса, то они готовы были купить его лесть за любые блага мира.

– Но, – возразил я, – как ты помнишь, дорогая, Ксенофан говорил по этому поводу, что если бы у коней была история, то боги в ней были бы с копытами и гривой. Он имел в виду, что люди склонны приписывать богам свои качества, включая и продажность.

– Да, – подхватила она, – а после этого представил единственного бога в виде сферы, потому что ему, Ксенофану, сфера казалась идеальнейшим объектом. Почему не пирамида, интересно знать? Почему мы должны считать, что его мнение об идеале лучше, чем мнение египтян?

– Я думаю, не должны, – согласился с ней Иешуа, – ведь ни бога, ни идеала, никто никогда не видел. У каждого народа представление о них создается по-своему.

– Тем не менее, – возразил Ирод, – все имена богов идут от египтян, как доказал Геродот.

– Действительно, так пишет Геродот об именах, – снова согласился Иешуа, – но он также пишет, что ранее в Ойкумене поклонялись безымянному, неведомому богу.


– Безымянным богам, – поправил я, – у Геродота там стоит множественное число.

– Как и в моисеевой книге Бытие, – добавила Иродиада, – там сказано «элохим», что на латынь переводится как «боги».

Иешуа пожал плечами:

– Что такое единственное и множественное число, если речь идет о боге? Вот, например, огонь: мы можем зажечь много огней, но природа огня останется единой. Также природа божества была и остается единой, не зависящей от имен.

– Для меня, простой провинциалки, это слишком сложно, – Иродиада улыбнулась, – а правда ли, что ты говорил, будто когда мужчина смотрит на женщину с желанием, то это уже прелюбодеяние?

– Нет, я говорил, если один человек смотрит на другого с желанием обладать им, как вещью, то это – грех.

– Вот как? – удивилась Юстина, – значит, если я покупаю раба, то поступаю дурно?

– Дорогая, а не ты ли цитировала мне письмо Сенеки, требуя, чтобы домашние рабы обедали с нами за одним столом?

– Да, но, тем не менее, эти рабы были куплены, как вещи, не правда ли?

– Видимо, не совсем, – возразил я, – ведь тебе не приходило в голову потребовать, чтобы вместе с нами за столом сидели быки и лошади?


– Вы говорите о предмете, который мне совсем не известен, – перебил Ирод, – можно ли мне узнать, что было в письме этого Сенеки?

– Там было о том, что домовладелец должен относиться к рабам, как к младшим членам семьи, – сказала Юстина, – и приводился довод: во времена тирании Суллы, как известно, многие рабы доносили на хозяев. Но не было случая, чтобы раб донес на такого хозяина, в доме которого было принято рабам сидеть за одним столом с хозяйской семьей.

– Может быть, это разумно для Рима, – заметила Иродиада, – но в наших краях все иначе. Здесь если раба посадить за стол с хозяевами, то завтра он захочет сидеть во главе стола. Запад есть запад, восток есть восток.

– А по-моему, люди везде люди, – возразила Юстина, – по крайней мере, наши рабы, хотя и обедают с нами, но остаются вполне почтительны.

– Маленький Рим, – прокомментировал Ирод, – твое поместье как кусочек Рима на этой земле, потому в нем могут действовать римские порядки.

– Римские порядки должны быть во всей империи, – твердо сказал я, – будь то запад, восток, север или юг. И очень хорошо, что ты, Антипа, напомнил мне об этом. Я понял, что должен предпринять некоторые действия в этом направлении.

– Какие именно? – поинтересовалась Иродиада.

– Водопровод. Нормальный римский акведук в Иерусалиме.

8

… Из трех легионов, несших службу в этих краях, я выбрал не самый прославленный VI «Феррата» и не самый дисциплинированный X «Фретенсис», а самый расхлябанный XII «Фульмината». Вителлий, опытный наместник Сирии, к которому я обратился с запросом об укреплении иерусалимского гарнизона, удивился такому выбору, но удовлетворил запрос: раздолбаев из «Фульмината» он был готов дать для любой задачи, лишь бы они не бездельничали и не позорили армию.

Коротким маршем легион преодолел расстояние от лагеря в Рафанеях до Иерусалима и обрушился на священный город внезапно, как молния, в честь которой был назван. До этого дня понтифики синедриона ошибочно считали центуриона Марция Германика эталоном римского хамства. Старший центурион «Фульмината», Квинт Сестий избавил их от этого заблуждения, едва вступив на храмовую гору. Если Марций обычно разговаривал с «гражданским контингентом» грубо, то Квинт обычно не разговаривал с ним совсем.


Получив приказ реквизировать храмовую кассу и водрузить императорские сигнумы на стенах, он просто сделал это. Храмовая гора была оцеплена легионерами безо всяких объяснений, если не считать объяснениями удары тупым концом копья, которые они щедро раздавали непонятливым туземцам. Декурионы распределили своих людей вдоль фасада и к стенам начали приколачиваться тяжелые щиты со знаками императора. Сам центурион Квинт вступил в храм сквозь пролом в главных воротах, образовавшихся после первого же слаженного удара щитами (вступать в переговоры по поводу открытия ворот обычным путем, он считал ниже достоинства римского офицера). Дальше началась реквизиция кассы. Где она находится, центурион не спрашивал (это он тоже считал ниже своего достоинства). Кассой были объявлены все золотые и серебряные предметы, в какой бы части храма они не находились. В результате, кроме восьми окованных сундуков с собственно кассой, легионеры выволокли из храма два десятка мешков с утварью.


Лишь в финале Квинт Сестий изволил обратиться к застывшим в шоке понтификам:

– Еще золото или серебро – где?

Первосвященники Анна и Каиафа, скрипя зубами, положили на землю свои кошельки.

– Да не у вас, а там! – центурион ткнул пальцем в сторону храма.

– Там больше нет ни золота не серебра, римлянин, – с трудом сдерживая возмущение, ответил Анна, – твои люди все разграбили.

– Реквизировали, – поправил Квинт, погрозив понтифику толстым корявым пальцем.

Легионеры погрузили сундуки и мешки на подводы и построились в колонну. Перед тем, как отдать команду «марш», центурион еще раз снизошел до понтификов:

– Если какой-нибудь грязный скот тронет это, – он показал пальцем на прибитые к стене храма императорские сигнумы, – я с вас обоих сдеру шкуры и распялю на воротах.


Через час после снятия оцепления, Каиафа уже заявился в преторию с жалобой мне на бесчинства центуриона Квинта. Одновременно с этим, Анна сочинял жалобу в Рим, на меня. Именно такого развития событий и следовало ожидать, поэтому, не дожидаясь официального рапорта жлобов из «Фульмината», я составил пространную депешу в Рим о начатых работах по строительству акведука. Я специально подчеркнул: средства на строительство собраны без введения каких-либо дополнительных налогов, что обеспечит популярность проекта среди местного населения. Между прочим, я указал, и на то, что не считаю возможным отказывать простым солдатам, желающим выразить свое почтение к цезарю Тиберию привычным и принятым в Риме способом. Поэтому мною было дано разрешение установить на храмовой горе императорские сигнумы. Я написал также о некоторых волнениях, которые в связи со всем этим произошли среди нелояльной части местного плебса. Волнения, как я отметил, были незначительны, так что подавлены быстро и без ущерба для города.


Этот прием в римской политической игре и называлось «схватить завтрашнюю кошку за сегодняшний хвост». Я был уверен, что через несколько дней храмовая верхушка устроит бунт. Я был уверен, что у меня хватит сил его подавить. Наконец – и это главное – я был уверен, что Цезарь Тиберий прочтет только первое сообщение о бунте, а все последующие бросит на пол со словами «не новость, уже знаю».


Лишь после того, как «быстрый подобно ветру» Аскер Сармат умчался с депешей, я принял Каиафу.

9

– Прокуратор, я пришел подать от лица храма жалобу на разбой и бесчинства, учиненные в храме легионерами под руководством человека по имени Квинт Сестий.

– Разбой? – переспросил я, – бесчинства? Так. Центуриона Квинта Сестия ко мне.


Сестий был спокоен, как гиппопотам. Услышав, что местные понтифики обвиняют его в разбое, он с достоинством положил на стол два свитка: один – с описью реквизированных храмовых ценностей, другой – с описью ценностей, сданных в преторию.

– Мой префект, клянусь Марсом и аквилой, сдано все, до последней побрякушки. Не веришь моему слову – так пусть аудиторы проверят.

Я даже сделал вид, что рассержен:

– Клянусь аквилой, Сестий, я не похож на тех штатских сквалыг, которые доверяют чернильницам больше, чем боевым товарищам.

– Я так и думал, префект, солдат солдата за милю чует. Но лучше все-таки отдай бумаги аудиторам, иначе этот жирный сын свиньи – центурион кивнул на Каиафу, – и на тебя напишет донос.

– Прокуратор, почему твой слуга меня оскорбляет? – возмутился жрец.

– Он не мой слуга, а офицер Рима, – спокойно ответил я, – а оскорбил его первым ты, подав на него ложный донос. Впрочем, если ты считаешь себя оскорбленным, можешь вызвать Сестия на поединок, как Менелай Париса…


Бравый центурион заржал так, что ему позавидовал бы ломовой жеребец.

Каиафа с досадой пробормотал что-то неразборчивое, встал и вышел.


Сделав паузу, я обратился к Сестию.

– Теперь слушай меня, центурион. Я, как уже сказал, не собираюсь проверять твой отчет и так далее. Но формально я назначу расследование инцидента. Догадайся, зачем.

– Тебе днями могут еще понадобится мои ребята, и ты пользуешься поводом нас здесь задержать? – предположил Сестий.

Я кивнул:

– Верно мыслишь. Говорю тебе прямо: со дня на день в Иерусалиме будут волнения. Соберется на площади толпа фанатиков с кольями, сперва будут кричать, потом – громить лавки римлян, греков и сирийцев…

– Мы их запросто разгоним, – сказал Сестий, – они убегут, едва увидев наш строй.

–… А потом смогут собраться снова, – отрезал я, – что крайне нежелательно. Надо преподать им урок, который они не скоро забудут. И мы это сделаем так. Есть у тебя парни, которые работают кистенем или окованной дубинкой не хуже, чем штатным вооружением?


Центурион рассмеялся:

– Да у меня каждый второй такой. Ребята – оторви да брось.

– А язык за зубами они держать умеют?

– Ну… – Сестий слегка замялся, – если бы им приплатить маленько…

– Приплатим.

– … И еще, чтоб наверняка знать, что за это ничего не будет.

– Не будет, – подтвердил я, – и лучшая гарантия для них в том, что я лично поучаствую в этом веселье.

10

Драка удалась на славу. Это признали даже сорвиголовы, подобранные Сестием. Надо сказать, что их действия в этом необычном бою были не менее организованы, чем в правильном сражении. В тот момент, когда толпа собралась и уже начала разогреваться, некий подросток из рыбных рядов метко бросил в лицо одному из лидеров кусок дерьма. Тут же десятка три фанатиков погнались за подростком, на ходу переворачивая столы и прилавки – и угодили под фланговый удар группы "рыбников" вооруженных разделочными ножами и короткими дубинками.


В толпе раздались крики «наших бьют», и началась, как будто, обычная потасовка, какие случаются даже и в приличных городах. То, что человек десять оказались зарезаны насмерть в первые минуты, не было, конечно, замечено. Почти вся толпа, размахивая кольями, бросилась на помощь своим. «Рыбники» организованно отступили в узкий переулок и, перевернув пару возов, превратили его в своего рода Фермопилы. Толпа накатилась и откатилась, оставив на мостовой еще несколько убитых и покалеченных.


Кто-то крикнул «выкурить их надо» – и импровизированное укрепление было тут же подожжено горящим маслом. По площади поползли клубы жирного черного дыма, кто-то истошно завопил: «пожар!».

Тем временем, на помощь «рыбникам» поспешили с флангов – «грузчики» с ломами и заточенными лопатами и «возчики» с бичами, усиленными или гирькой, или острой бронзовой полоской на конце. С тыла прибежали «мясники» с тесаками и топорами.

Атакованная со всех сторон толпа, не имея путей к отступлению или бегству, стала сбиваться во все более плотную массу, ощетиниваясь колами и самодельными пиками.


Именно этого мы и добивались. К моменту прибытия на место событий центуриона Марция во главе двух сотен катафрактариев, толпа просто не имела возможности разбежаться, даже если бы кто-то заметил опасность. Впрочем, они и не заметили, поскольку над площадью уже висел плотный слой дыма и пыли. Наши ребята были заранее предупреждены залихватским свистом дозорного, мгновенно рассредоточились по узеньким переулкам, и соорудили легкие баррикады из подручных предметов – повозок, мешков с песком, вязанок хвороста, сорванных с петель дверей и ставен. Люди в толпе, не придав значения топоту сотен копыт и не поняв, что на месте одного противника возник другой, гораздо более грозный, обратили свое неуклюжее оружие против римских солдат. Когда же они все-таки попытались бежать в переулки, их встретили наши парни.


Позже Марций рапортовал мне, что эти фанатики словно взбесились, и он не имел другого выхода, кроме как атаковать их по правилам военного дела. Удар строя тяжелой кавалерии, который в открытом поле разметал бы скопление необученных и плохо вооруженных людей, в этих условиях раздавил центр толпы, а остальную часть вынудил к отчаянному сопротивлению. Не понимая, что людям просто некуда бежать, легионеры продолжали рубить их, пока площадь не оказалась усеяна мертвыми и покалеченными.


К этому моменту мы уже покинули театр боевых действий. Легионеры Сестия вернулись в полевой лагерь и приняли участие в спортивных состязаниях, что давало возможность объяснить обилие свежих синяков, порезов и ссадин. Я с обоими сопровождавшими меня телохранителями – сирийцем Фархадом и гэлом Отной – помчался в Кесарию, из которой якобы и не выезжал. Надо сказать, что нам троим тоже слегка досталось, так что когда мы явились домой, я отправил обоих на осмотр к лекарю. Сам же я, с изрядно распухшим ухом и большущей ссадиной на скуле, слегка прихрамывая, собирался сменить одежду и отмыться в бассейне, но столкнулся нос к носу с Юстиной. Через минуту я получил такую порцию отборной брани, какой не помню со времен, когда служил гастатом, еще при Октавиане. Все это я выслушал молча, покорно склонив голову, и через полчаса запас крепких словечек у моей вспыльчивой супруги иссяк. Последний раз обозвав меня «лысой ослиной задницей», она сказала «я тебя люблю, болван ты этакий» и собственноручно занялась моими мелкими царапинами. Впрочем, обнаружив, что они не представляют угрозы моему здоровью, Юстина перешла к другим действиям, для которых боги и предназначили ночь.


Потом, при свете дня, оказалось, что моя физиономия не очень-то соответствует официальному стандарту – но жена проявила остроумие и намазала меня белилами, по моде придворных бездельников, что отираются на Палатине. В таком виде, около полудня я принял депутацию от обеих храмовых партий. Их попытка повесить на легионеров Марция множество убитых и покалеченных, разбились о мое ледяное спокойствие. Я строго заявил, что центурион выполнил свои законные обязанности, прекратив массовую драку, разбой и поджоги, устроенные на рыночной площади разнузданной вооруженной чернью. Я наотрез отказался расследовать факт применения оружия лавочниками (сиречь описанными выше «рыбниками», «мясниками», «грузчиками» и «возчиками»), заявив, что они лишь защищали свое имущество, пользуясь обычными орудиями своего ремесла, что никак не может считаться преступлением. Рассказы о том, что лавочники, мол, вели себя в уличном бою чересчур умело, я резко прервал фразой: «Попробуйте написать Тиберию в очередном доносе, что злокозненный римский префект переоделся зеленщиком и повел армию воинственных лавочников против мирных паломников, которые законопослушно жгли торговые ряды и кротко атаковали римскую конницу».


Они ушли ни с чем и написали доносы легату Сирии Вителлию, и цезарю Тиберию. Вителлий, говорят, надменно поджал губу и сказал «надеюсь, всю эту падаль закопали раньше, чем она протухла». Тиберий, как я и предполагал, бросил свиток на пол со словами: «не новость, уже знаю», и через декаду прислал мне такое письмо:


«Цезарь Тиберий – прокуратору Иудеи Понтию Пилату.

Очень хорошо, что ты изыскал способ обеспечить необходимое благоустройство столицы провинции, не обременяя простых подданных сверх меры. Но я должен тебе указать, что такие вещи надо делать более мягко. Нам, римлянам, сложно понять варварские народы Азии, но впредь постарайся об этом думать, а сейчас надо как-то загладить допущенную офицерами «Фульмината» грубость. Ты меня обрадовал известием о том, что простые легионеры, даже находясь вдали от Рима, чтят традиции. Но правильнее было бы учесть местные суеверия и установить сигнумы не на фасаде храма, а в каком-нибудь другом приличествующем месте, дабы избежать дальнейших волнений. Не хватало еще вызвать настоящий бунт по такому поводу. Приказываю тебе исправить эту оплошность и переустановить сигнумы так, как я сказал. Но при этом возьми на заметку зачинщиков беспорядков, и постарайся предпринять все негласные предосторожности, чтобы пресечь в корне любые их заговоры против Рима.

Будь здоров, служи верно».


Последняя фраза давала мне санкцию на любые тайные акции против нелояльной туземной верхушки. Как оказалось, в письме Вителлию цезарь отдал еще более жесткий приказ, что было принято исполнительным легатом, как руководство к действию.

11

Следующие три года были для меня неспокойными и насыщенными. Больше всего сил отнимала организация работ по строительству двадцатимильного акведука из Арруб, где есть мощные выходы подземных вод, в Иерусалим. Кроме того, Юстина подарила мне второго сына – Валерия, так что я непрерывно курсировал между Кесарией и Аррубами, и даже похудел на десяток фунтов. Впрочем, лекарь сказал, что это мне только на пользу. Что касается туземных фанатиков, то они мне практически не докучали. Я полагал это следствием урока преподанного им в Иерусалиме, но, как потом оказалось, причина была в деятельности Вителлия, о которой следует рассказать подробнее.


Как я уже сказал, цезарь приказал Вителлию безжалостно выкорчевать корни туземного бунта, пользуясь при этом не открытыми, а тайными средствами. Будучи искусен в таких хитростях, Вителлий обратил внимание на философа Иешуа из Назарета. Надо сказать, что Иешуа не слишком долго удержался в должности ритора при детях Ирода Антипы, и вот по какой причине. Суеверные туземцы переиначили историю интриги, чуть было не приведшей к его смерти, на свой лад. Согласно какому-то их древнему оракулу, в начале новой астрологической эры, величайший пророк и чудотворец должен быть убит, а затем воскреснуть из мертвых, подобно Протесилаю из Фессалии, и совершить великие деяния, впрочем – неизвестно, какие именно. Беды, обрушившиеся на храмовые партии сразу после несостоявшейся казни Иешуа, туземцы связали с этим оракулом, и начали сочинять всякие небылицы, вокруг того, что еще совершил Иешуа. Местные жрецы неуклюже пытались пресечь пересказы этих басен, чем только способствовали их распространению. Ирод Антипа и Иродиада, будучи людьми скептических взглядов, не верили во все эти истории, но дворцовая прислуга была суеверна, и стала шарахаться от «ожившего мертвеца», умножая количество глупейших слухов среди окрестной черни. Через год Антипа счел за благо удалить Иешуа от себя, дав ему достаточно денег, чтобы переехать куда-нибудь и обустроить хозяйства на новом месте.


Иешуа решил перебраться в окрестности Дамаска, купить там скромное имение и открыть философскую или риторскую школу. Узнав о его планах, храмовая верхушка решила тихо устранить этого крайне неудобного для них человека. Момент был очень хорош: мало ли, что может случиться в дороге с простым человеком, который везет приличную сумму денег, и не сопровождаем никем, кроме своей молодой жены. Итак, за Иешуа, а точнее, за его головой, был отправлен доверенный человек храма, некий Павел из Тарса, с десятком наемников – секариев. Им надлежало сперва убить Иешуа с женой, изобразив это деяние обычным дорожным разбоем, а затем связаться с доверенными людьми в Дамаске, на случай появления там учеников Иешуа, которые могли бы отправиться искать своего учителя. Этот план наверняка удался бы, не разгадай его Вителлий. Легат Сирии был не склонен упускать возможность раскрытия тайного общества религиозных фанатиков в столице провинции, поэтому на торговом тракте Иешуа и Павла поджидали два десятка обученных бойцов из тайной стражи легата.


В начале были схвачены Иешуа с женой. Перепуганных молодых людей безо всяких объяснений отконвоировали в Сидон и посадили на военный корабль, идущий на другой конец Средиземного моря – в Иберию. Вернуться оттуда в ближайшее время у Иешуа не было никаких шансов, и у Вителлия открывалась возможность создания провоцирующих слухов, будто странного философа видели там-то и там-то, где он делал то-то и то-то.


Затем бойцы тайной стражи схватили Павла и его секариев. Те пытались сопротивляться, но семеро были убиты на месте, а четверо, включая и самого Павла, взяты живыми и связаны. С захваченными начался разговор по душам. Попытка Павла представить себя и своих спутников мирными купцами, везущими ароматические вещества в Дамаск, была пресечена грубой фразой декуриона: «Павел, что ты гонишь? Вы – такие же купцы, как я – танцовщица». Вскрытие дорожных вьюков обнаружило вместо ароматических масел и смол, набор кинжалов, сирийских мечей, луков со стрелами и рекомендательных писем к агентам синедриона в Дамаске. «Вот и поторговали», – прокомментировал эту находку декурион, и приказал вспороть спутникам Павла животы. Следующий час стражники делали ставки, кто из несчастных дольше будет ползать по горячему песку. Это зрелище произвело на Павла неизгладимое впечатление, так что он оказался готов к самому искреннему сотрудничеству с тайной стражей легата.


Декурион произнес короткую патриотическую речь о гражданском долге каждого римлянина (а Павел, как уроженец Тарса, имел римское гражданство), после чего дал новоиспеченному тайному агенту стилос и пергамент, на котором вскоре появились имена, места встреч и опознавательные знаки доверенных людей синедриона в Дамаске. Затем Павлу было дано задание: путешествовать по провинциям Сирия и Антиохия, рассказывая небылицы о чудесах, совершенных Иешуа. Так Вителлий получил идеального «живца», на которого можно было годами ловить эмиссаров иудейского храма. Следовало только следить, чтобы этого «живца» не убили раньше времени. Урон, нанесенный Павлом его бывшим хозяевам, был таков, что готовый разгореться иудейский бунт захлебнулся из-за потери большей части людей, денег и тайных складов оружия.

Единственная попытка бунта случилась в Самарии, и принесла серьезные неприятности не Вителлию, а только мне, поскольку я отвечал за эту территорию.

12

В те дни я пребывал в самом благодушном настроении. Строительство акведука было завершено, Иерусалим получил огромное количество воды, и, что больше всего радовало, жители оценили это достижение римской цивилизации. Первые дни сотни людей стояли, завороженные зрелищем потока воды, которая стала доступна любому горожанину совершенно бесплатно. Я приказал выгравировать у мест отвода воды изображения Ромула, Рэма, Капитолийской волчицы и цезаря Тиберия (в честь которого и был назван акведук), и радовался, что желание получить чистую воду оказалось сильнее суеверий, запрещающих иметь дело с чем-либо, отмеченным изображениями людей и животных.


Смотреть на работающий акведук приехал даже Вителлий. Мы очень мило посидели в таверне рядом с одним из водосбросов, выпили вина, и легат, разговорившись, заметил: «После Муция Сцеволы, ты самый упрямый солдат Рима, какого я знаю. Так и напишу цезарю. Я рад, что поддержал твою идею с акведуком, хоть и не верил, что это возможно».


Мне показалось, что вот, наконец-то начинается спокойная жизнь. Я уехал в Кесарию, чтобы несколько недель побыть с семьей и отдохнуть. Но через неделю произошли события в Самарии. Сейчас я понимаю, что туземное жречество ни при каких условиях не могло примириться с этим акведуком – ведь он стал символом победы рационального римского мира над их темными суевериями. Им просто необходимо было сделать что-то, порочащее Рим в глазах горожан. Когда прошел слух о неких священных сосудах, якобы спрятанных их пророком Моисеем на горе Горизим, где с незапамятных времен было святилище какого-то ханаанского бога, я не придал этому значения. Позже к бывшему святилищу потянулись паломники, а затем пришла весть, что в Тирафане, у подножья горы создается настоящий военный лагерь, и молодым мужчинам уже раздают неведомо откуда взявшееся оружие. Вот как, оказывается, решили отплатить мне за все хорошее, что я сделал для этой страны. Наверное, в тот момент я потерял от гнева способность мыслить здраво – со мной это редко, но бывает. Когда Юстина увидела, что я надеваю полное вооружение, она пыталась удержать меня – впрочем, скорее, не из предположения, что я совершаю ошибку, а из опасения за мою жизнь: в тот момент в моем распоряжении находилась всего одна когорта – 600 легионеров, впятеро меньше, чем численность уже собравшихся вооруженных мятежников. Я понимал, что при таком соотношении сил мне придется атаковать всерьез – не как при подавлении обычных беспорядков, а как на войне.


Сейчас я думаю, что, хотя я и ошибся в политической стратегии, но с военно-тактической точки зрения действовал правильно. Мы вышли к Тирафане за час до рассвета, после ночного марша, то есть разогретыми, но не пострадавшими от дневной жары. Лагерь мятежников был организован отвратительно. Скорее всего, они просто не рассчитывали, что столкновение произойдет так скоро. Я успел уже перестроить когорту в боевой порядок «четыре – два» за треть мили до линии их шатров, когда часовые перестали считать галок и подняли тревогу. Даже в этих условиях, будь у мятежников правильно поставлено управление, нам пришлось бы туго. Но вместо правильных действий, у них началась бессмысленная беготня полуодетых заспанных людей, ищущих свое оружие и своих командиров. Когда расстояние сократилось до двухсот шагов, перед нами были не боевые порядки, а редкая толпа растерянных людей, неуверенно держащих в руках кто – копье, кто – меч, кто – лук или пращу. В ста шагах мы грянули «барра» и перешли на бег. Всего несколько десятков лучников пустили стрелы, и то не согласованно, так что не причинили нам серьезного урона. Мы в ответ слаженно метнули дротики, эффект от которых был велик, поскольку у большинства мятежников не было ни шлемов, ни щитов.


Увидев, что многие их товарищи уже ранены или убиты, они еще более растерялись, так что удар нашей линии щитов разметал их слабую оборону. Многие продолжали выбегать из шатров, и, не успевая сориентироваться, оказывались перед частоколом наших копий. Те, кто не успел выбежать, были обречены – наш строй сносил шатры, и легионеры били мечами по всему, что шевелилось под тканью. Из-за обилия натянутых веревок и забитых в землю колышков, многие спотыкались, создавая угрозу правильности строя. Мне и командирам центурий пришлось приложить огромные усилия, чтобы бой не распался на беспорядочные схватки между шатрами, навесами и прочими сооружениями. Тогда численный перевес противника сыграл бы сам собой. Но, пока центурии продвигались ровным строем с плотно сомкнутыми щитами, бессистемные атаки мятежников разбивались о них. К моменту восхода солнца, место лагеря было уже так загромождено остатками сооружений и повозок, и телами убитых или раненых людей и животных, что пришлось дать команду разбиться на десятки. Только благодаря опыту и спокойствию декурионов, мы сохранили в этих условиях плотный порядок построения. На дальнем краю лагеря мятежники сумели все-таки собраться и организовать контратаку.


Мы едва успели снова сомкнуть ряды и образовать «черепаху», когда на нас обрушился град камней и стрел, а вслед за тем по нам ударила масса людей, вооруженных пиками, мечами и топорами. Когда строй первых четырех центурий стал прогибаться, я отдал команду «расступись» и в проход между рядами ринулись две арьергардных центурии третьего манипула, с ходу разрезав массу мятежников. Мы выровняли строй, вновь ударили на них и мятежники, не выдержав, обратились в беспорядочное бегство. Третий манипул преследовали их около мили, истребив большую часть. Первый и второй манипулы развернулись и вторично прошли по лагерю, сминая и рассеивая кучки мятежников, еще продолжавших оказывать сопротивление.


Собственно бой продлился около получаса, но я был измотан до полусмерти. Кроме того, я получил две глубоких царапины в плечо и одну – в бедро, так что потерял некоторое количество крови. Я сидел на опрокинутой повозке, посреди разгромленного лагеря, потому, что у меня уже не было сил стоять. Гестий Вер, приор первого манипула, наклонился к моему уху и негромко сказал «префект, можно я приму рапорта центурионов вместо тебя». Я махнул рукой – «валяй», и, сняв шлем, положил на колени. Голова гудела, а тут еще восходящее солнце стало припекать…


В битве при Тирафане мы потеряли 65 человек убитыми, 143 получили ранения разной тяжести. 11 человек умерло от ран в течение дня, состояние остальных опасений не вызывало, большинство, включая и меня, к вечеру могли идти своими ногами.

Мятежников было убито более пятисот, и втрое больше – взяты раненными. Тяжело раненных и сильно покалеченных я приказал добить, а легко раненных – распять тут же, на каркасах шатров и оглоблях повозок. Солнце убило их к середине дня.


Я знал, что эти две с лишним тысячи трупов не пройдут для меня даром. Туземные лидеры подали жалобы и легату, и цезарю, представив дело так, будто наша когорта истребила мирных паломников. В Кесарию приехал страшно раздосадованный Вителлий, выслушал сначала мой рассказ, потом рассказы центурионов и долго качал головой. Потом буркнул, что, по крайней мере, распинать раненных не следовало. Интересно, что бы он сделал на моем месте, потеряв в бою с мятежниками 76 своих солдат… Хотя, какая разница… Под конец он сказал: «жди вызова в Рим». Так оно и случилось.


Не знаю, как бы обернулось для меня дело, будь Тиберий жив к моменту моего приезда в Рим. Но я прибыл как раз во время народного ликования по поводу его кончины и по поводу восшествия на Палатин Гая Калигулы, который в тот момент был еще очень популярен, несмотря на свое явное и опасное безумие.


Калигула принял меня в термах, и наш разговор длился менее четверти часа. Впрочем, две трети этого времени он уделял не мне, а двум присутствующим тут же девицам, похожим на шлюх (позже мне сказали, что одна из них – это его сестра Друзилла, бывшая также и его любовницей). Он с полным равнодушием выслушал мой рассказ о событиях в Самарии, проявив интерес лишь к тому, как именно умирают люди, распятые на жарком солнце. Затем он спросил, почему меня не казнили пять лет назад вместе с Сеяном (префектом преторианцев, с которым мы были дружны). Я ответил, что не знаю. Калигула некоторое время думал о чем-то, а потом стал кричать, что выживший из ума старик (имелся в виду цезарь Тиберий) оказывается 10 лет держал в Иудее прокуратором тупого солдафона, не смыслящего в восточной политике. В конце он пробормотал: «говорят, ты умеешь строить акведуки, так отправляйся претором во Вьенн, что в Галлии, там нет акведука, там грязь, там холодно, мне там не понравилось, а тебе там самое место, мне с тобой скучно, ты некрасив, я не хочу видеть тебя в Риме». С этими словами он отвернулся к одной из своих шлюх и стал гладить ее по животу и груди. В общем, меня отправили в сравнительно почетную ссылку.


Я молча развернулся и ушел. Мне было обидно такое обращение со стороны сопляка, будь он хоть трижды цезарь. Но умом я понимал: сейчас чем дальше от Рима и от безумного цезаря, тем лучше.

13

Вьенн на реке Рона – это «бург», столица племени аллоброгов. 90 лет назад он был взят Юлием Цезарем, но до сих пор никто не позаботился о том, чтобы организовать тут правильное управление. Гарнизон, состоящий из одной вспомогательной центурии в основном, пьянствовал, а местная публика жила по своим обычаям, как будто никакого Рима и не было. Все это сообщил нам Менандр, которого я отправил сюда на месяц раньше, в сопровождении Отны и Эгмунда, чтобы приобрести дом и предметы обихода, пока мы с Юстиной занимались переездом всей семьи.


Менандр справился блестяще: недорого купил средних размеров поместье (по-здешнему «хольд») с просторной усадьбой, пристройками, выходом к реке, причалом, отведенным водоемом и несколькими колодцами. Он так отчаянно торговался, что прослыл хитрым пройдохой, а это здесь уважается не меньше, чем воинская доблесть, эротическая сила и умение пить хлебное вино – «эль» – квартами. Три последних умения за пожилым греком конечно, не числились, зато их в избытке показали Отна и Эгмунд. Они успели сходить в короткий успешный поход на соседнее племя в связи с угоном скота (обычное дело в этих местах), накоротке сойтись с местными женщинами, и учинить пару потасовок в кабаке.


Таким образом, сразу по приезде я обнаружил, что имею в глазах аллоброгов довольно высокий статус: во-первых, о хозяине здесь судят по слугам, а во-вторых, Отна и Эгмунд успели по пьяному делу наплести обо мне невесть каких историй, и теперь долг патрона обязывал меня всему этому соответствовать. По чести говоря, мне было не просто – ведь я мало знал здешние обычаи, а мой галльский сильно отличался от языка аллоброгов. При этом надо было осваивать управление хозяйством, которое здесь достаточно сильно отличается от того, с чем мне доводилось сталкиваться ранее. А каково было приводить к порядку расхлябанную центурию, о поведении которой уже упоминалось… Акведук я, пока что, держал в уме – мне было ясно, что, не укрепив свой авторитет среди этих простых, но консервативных людей, лучше не предлагать им ничего нового и необычного.


Уяснив особенности экономики этой местности, я занялся торговыми операциями с продовольствием, лесом и оружием. Благодаря кое-какому хозяйственному опыту, приобретенному в Азии, я значительно преумножил и свое благосостояние, и авторитет, поскольку умение вести торговые дела здесь уважается и ценится. В ходе этих дел, мне пришлось столкнуться с речными разбойниками, промышлявшими на Роне, и чинившими ущерб торговле, поскольку река здесь – главный путь перемещения товаров. Проконсул Галлии иногда отправлял против них бирему, но разбойники на своих легких судах прятались в узких протоках, а после – снова возвращались к своему преступному промыслу. Мне ничего другого не оставалось, кроме как самому справляться с ними.


Очень кстати во Вьенн заявились два центуриона, Метелл Силан и Гирций Бакула, из легиона, где я в свое время служил примипилом. Они оба, в числе еще ряда ветеранов, были с позором изгнаны цезарем Калигулой во время его бездарного германского похода.

– Пойми, префект, – хмуро сказал Метелл, – мы без малого двадцать лет в строю, вся шкура в дырках, а теперь ни денег, ни почета. Если и ты прогонишь, то один путь: на меч пузом.

Гирций молчал, в знак согласия с товарищем. Он вообще был очень немногословен.

Я кликнул Менандра и распорядиться поставить их на довольствие и разместить в западном крыле усадьбы, пока им не будет подобрано подходящее жилье. Затем сказал им, чтоб через час ровно, приведя себя в порядок, явились на военный совет.

– Слушаюсь, префект, – в один голос ответили центурионы, а Метелл еще спросил:

– Разреши узнать, а с кем воюем-то?

– С кем надо, с тем и воюем, – ответил я, – через час все узнаете.


Правильная тактика борьбы с разбоем на водных путях известна еще со времен первого триумвирата, так что ничего нового я не придумал. Нет смысла гоняться за пиратами на море или реке, поскольку там их подвижность выше, чем у регулярного флота. Иное дело – на твердой земле, где они базируются: там против них играет отсутствие сухопутного боевого опыта и необходимость защищать склады с награбленным добром.


Набрав около полусотни волонтеров из аллоброгов, имеющих опыт набегов и прочих вооруженных стычек с соседними племенами, я поручил их заботам Метелла и Гирция. За три месяца ветераны обучили этих парней дисциплине, согласованности действий и условным сигналам, а все остальное те и сами умели. Я за это время сумел подтянуть гарнизон, доведя его до состояния нормальной центурии, с которой можно идти в бой.

Эдмунд, Отна и Грондила занялись разведкой местности и обстановки, так что к началу зимы у меня были приличные карты с отмеченными местами базирования разбойников и приблизительные данные об их численности, вооружении и боевых качествах.


В таких условиях наши последующие действия, по чести говоря, даже и не заслуживает названия военной операции. Это был двухнедельный полицейский рейд, в ходе которого мы практически без боя разгромили два разбойничьих гнезда на нашем берегу Роны и четыре – на противоположном. В каждом из этих небольших столкновений мы имели не менее, чем двукратный перевес в численности, а наше преимущество в вооружении и выучке даже и подсчету не поддается. Ведь противник представлял собой просто ватагу бродяг, сносно владеющих топорами и абордажными тесаками, но совсем не обученных действовать против организованной вооруженной силы. Их хватало лишь для одного броска на наши щиты, а будучи отражены и атакованы с флангов нашими волонтерами, они впадали в панику и становились для нас легкой добычей. Кстати, что касается добычи: удивительно, сколько добра смогли награбить эти разбойники, пользуясь столь примитивными средствами. Используй они все это для усиления своей боевой мощи – и нам пришлось бы воевать с настоящей армией. Так невежество и жадность губит людей.


Плененных разбойников, а также двух торговцев, которые были взяты за то, что давали этой шайке сведенья о времени прохождения судов с ценными грузами, мы заставили вырыть значительных размеров яму, куда они затем были сброшены и закопаны заживо.

Позже Юстина и Менандр критиковали меня за излишнюю суровость, но я действовал по законам Нумы, которые предписывают такое наказание за разбой на торговых трактах.


В этих стычках мы потеряли убитыми семерых легионеров и четверых волонтеров. Я рассудил, что пятая часть добычи должна пойти на компенсации их семьям, а также на выплаты раненым или покалеченным. Еще пятая часть отошла мне, как командиру, еще пятая часть – младшим командирам, а остальное распределили между собой простые бойцы. Так велит местный обычай, и у меня не было причин производить дележ иначе.

14

За этими и другими рутинными занятиями прошла осень с праздниками в честь богов урожая – «мабон», на который приходится фестиваль, и в честь ларов – «самхэйн», на котором пьют молодое вино и всю ночь рассказывают сказки о колдунах, героях и духах. Пролетела снежная зима с праздником Непобедимого Солнца – «йоль» и луперкалиями, которые у аллоброгов называются «имболг». Наступила весна, время мартовских ид, которые здесь посвящены Венере – Астарте (аллоброги зовут ее Остара).


В тот день Юстина и Октавия отправились на конную прогулку, и сильно задержались, так что я даже начал беспокоиться, хотя с ними были Грондила, Эгмунд и Лугенбер сын Рогрэда, главного вьеннского олдермена, тоже парень не из робкого десятка. Они вернулись на закате, и я собрался было сделать выговор им обеим. Тут Октавия соскочила с седла на руки Лугенберу – у местных девушек таким способом принято проявлять благосклонность к юношам. Я решил сделать выговор ей – все-таки патрицианке так делать не пристало. Но Юстина привлекла мое внимание возгласом и так же соскочила с седла на руки ко мне. Я растеряно замолчал, поскольку в такой позиции выговор прозвучал бы неубедительно. Кроме того, я вдруг обнаружил, что за месяцы, проведенные в Галлии, моя жена удивительно похорошела. Сейчас ее можно было принять за старшую сестру Октавии. Так я стоял с ней на руках, как влюбленный юнец, а она, ничуть не смущаясь, сообщила:

– Что бы ты не говорил, я рада, что мы здесь.

– Несмотря на снежную зиму?

– Подумаешь. Она длится всего ничего. И разве плохо сидеть у пылающего очага и пить горячее вино? А какая сейчас весна! Нигде больше я не видела такой чудесной и свежей весны! Клянусь Волчицей, Гесиод ошибается, когда пишет, будто Венера вышла из морской пены на засушливом Кипре! Наверняка она появилась тут, на берегах Роны!


В тот момент я понял: мне, как и Юстине нравится Вьенн, и плевать, что назначение сюда – это ссылка в варварскую провинцию. Юстина считает, что такое позитивное действие на нас произвело множество мелких и крупных проблем первых месяцев, которые требовали незамедлительных решений, и не оставляли нам времени для мыслей о том унизительном положении, в котором мы оказались с точки зрения римского патрицианского круга.


Не зря говорил о таком же «бурге» божественный Юлий: «лучше быть первым здесь, чем вторым в Риме». Не знаю, стал ли я первым во Вьенне, но мое влияние в этих краях оказалось, после описанных событий, очень значительным. Гарнизон, укрепленный ветеранами, усиленный местным контингентом и испытанный в деле, подтянулся и превратился в боеспособное воинское подразделение. Штатный центурион Эмилий Секунд, вслед за ветеранами, стал именовать меня не претором, а префектом, несмотря на то, что я уже не носил этого воинского звания, будучи отставлен цезарем Калигулой. Аллоброги теперь называли меня «ратман», что значит судья, и ходили ко мне разбирать споры не только из самого Вьенна, но и из окрестных поселков. Что касается торговцев, плативших мне теперь речную подать, они, может, и были недовольны ее значительными размерами, но понимали: безопасность товара стоит денег, и признавали справедливость моих требований. Тем более я предлагал всякому желающему посмотреть расчеты того, во сколько обходится патрулирование реки и ключевых точек окружающей местности.


На флоралии, называемые здесь «бельтайн», я впервые завел с олдерменами аллоброгов разговор об акведуке. Переброску воды тут надо было осуществить на расстояние менее полмили, а выгоды были очевидны. Рогрэд сразу поддержал эту идею, поскольку считал меня родичем. В общем-то, так оно и было, поскольку я смотрел сквозь пальцы на отношения его сына с нашей дочерью, а здесь это было равносильно одобрению. Остальные качали головами, пили эль, смотрели наброски и переспрашивали суммы хозяйственных подсчетов, в которых я был сильнее: десять лет ведения дел провинции Иудея – хорошая школа экономики. Разговоры продолжались до самого праздника солнцестояния, который здесь называют «лита». Там, под влиянием выпитого эля, нашего с Рогрэдом авторитета и вновь повторенных аргументов хозяйственного рода, решили: начинаем строить. Надо сказать, что здешние люди тяжелы на подъем, но уж если что-то начинают, то всерьез. Через полтора месяца, к празднику первых плодов, называемому «ламмас», была возведена первая арка будущего акведука. Смотреть на необычайное сооружение пришло изрядное количество народа из окрестностей. Я сразу воспользовался этим, предложив желающим заработать кое-каких денег. Желающих нашлось немало, так что даже на время сбора урожая строительство хоть и замедлилось, но не прекратилось. После самхэйна, как обычно бывает в здешних местах, зарядили дожди, и работы пришлось свернуть до весны, а с работниками произвести расчет.


Кого я меньше всего ожидал увидеть среди работников, пришедших за оговоренной платой, так это философа Иешуа с женой. Он, оказывается, вспомнил плотницкое ремесло, а она кашеварила, что тоже оплачивалось. Разумеется, я счел нужным пригласить их обоих к нам на обед: раз боги устраивают такие невероятные встречи, то глупо не воспользоваться ими для хорошей беседы за вином или элем. Приглашение было принято, и мы узнали историю о том, как Иешуа и Мария, будучи высажены с корабля почти у Геркулесовых столбов, без денег и без каких-либо вещей, кроме тех, что были на них надеты, решили все-таки идти в Дамаск. Не имея ни проводника, ни карты, не зная местных наречий, они шли зигзагами, наугад из селения в селение, кое-как объясняясь по латыни с теми, кто ее знал, нанимаясь на те или иные работы за еду, ночлег, и кое-какие деньги. Где-то они задерживались на несколько дней, где-то – на несколько недель.


Так они пересекли Иберийский полуостров, и вынуждены были остановиться на зиму, поскольку перейти через Пиренейские горы в этот сезон для людей непривычных, никак невозможно. В следующем году они прошли через перевалы на равнины Западной Галлии. Другой зимой, они оба, непривычные к холодам, опасно простудились. Несколько месяцев они прожили в какой-то рыбацкой деревне на берегах Луары, пока не почувствовали себя в силах идти дальше.


Постепенно они освоились с такой полукочевой жизнью в северных краях, и перестали страдать от здешнего климата. Когда-нибудь, они могли бы действительно пройти через Галлию, Италию, Иллирию и Дакию, а там – добраться до Антиохии, откуда Иешуа знал путь в Сирию. Но вмешалось обстоятельство, которое естественным образом случается, когда молодые, здоровые мужчина и женщина живут вместе – Мария забеременела. Это стало ясно в конце весны, и Иешуа начал искать какое-нибудь постоянное жилье, подходящее для молодой матери с новорожденным, а для этого требовались деньги. Так он и оказался на строительстве вьеннского акведука.

15

Выслушав всю эту историю до конца, моя Юстина лаконично сказала:

– Останетесь у нас.

– Верно, – согласился я, – пусть остаются.

Иешуа грустно покачал головой

– Вы и так из-за меня пострадали. Грех снова злоупотреблять вашим гостеприимством.

Юстина искренне рассмеялась.

– Посмотри на нас. Хорошенько посмотри. Мы похожи на пострадавших?

Действительно, три десятка едоков, собравшихся за большим столом в холле нашей усадьбы, включая домочадцев, моих офицеров и нескольких родичей моего зятя Лугенбера, ну никак не походили на пострадавших.

Иешуа посмотрел мне в глаза:

– Но доминус, тебя лишили высокой должности…

– К воронам эту должность, – ответил я, – во Вьенне куда лучше, чем в Азии, провались она к Гадесу.

– Все же, я боюсь два… или три лишних рта будут тебе в тягость, – нерешительно сказал Иешуа.

– Насмешил, – снова лаконично ответила Юстина.

– Ратман Пилат умен и щедр, поэтому к нему благоволят боги и у него много всякого добра, – сообщил Дигвальд, кузен Рогрэда. Дигвальд, как и большинство аллоброгов, считал мои навыки в правильной коммерции умением особенным образом договариваться с богами.

Иешуа слегка смутился от такой профанной трактовки религии, но суть дела понял.

– Если так, доминус, – задумчиво произнес он, – если ты не держишь на меня обиды, и если мы действительно не обременим твою семью…


В течение поздней осени и зимы Иешуа помогал Менандру, который был очень доволен, что вот, наконец-то, появился еще один человек, достаточно образованный, чтобы вести хозяйственные записи. Обычно Менандру помогали в этом Юстина или я, а иногда наши старшие дети, но при этом он неудобно себя чувствовал. Видите ли, семья знатного домовладельца не должна быть обременена подобными заботами.

В конце зимы, с разницей несколько дней, Мария, а затем наша Октавия, благополучно произвели на свет девочек, и нами были устроены торжества в честь римских и галльских богов, а особенно в честь Реи Кибелы, поскольку Лугенбер и Октавия назвали дочь Реей.


Раз уж речь зашла о богах, надо рассказать и о наших длинных беседах на эти темы, в которых обычно принимали участие мы с Юстиной, Иешуа, Менандр и Рогрэд. Как ни странно, именно Рогрэд, менее всего знакомый с философией, задал Иешуа самый каверзный вопрос о едином боге-творце, про которого тот неизменно рассказывал.

– Вот ты говоришь, что твой бог создал мир как будто из ничего, а подумай сам, разве так бывает? Все делается только из чего-то.

Галилейский философ задумался, а потом ответил:

– В священной книге сказано, что в начале бог стоял над бездной вод, но смысл этих слов не определен точно.

– Правильно, – согласился Рогрэд, отхлебнув эля – в начале был великий водяной змей-океан, который и сейчас обнимает землю. Из него все пошло, и в него же все вернется после битвы богов в конце времен.

– Индийцы говорят, что так происходит несчетное количество раз, – поддержал его Менандр, – мир возникает из хаоса, который не имеет формы, следовательно, схож с океаном, и в хаос же возвращается, пройдя круг, называемый «махаюга».

– Но в чем смысл такого вечного круговращения? – спросил Иешуа, – зачем богу раз за разом создавать нечто из хаоса, если всему суждено кануть в тот же хаос?

– А разве не в вашей священной книге написано о всемирном потопе? – вмешалась Юстина, – будто бы бог создал первый мир, а затем утопил его, дав выжить только по одной паре каждого живого существа, включая и человека?

– Между прочим, – добавил я, – лет 500 назад египетские жрецы рассказывали Солону, что девкалионов потоп был не первым, что таких потопов было много. Интересно, индийцы узнали эту историю от египтян, или египтяне от индийцев?

– Да, действительно, все это странно, – сказал Иешуа, – но я, почему-то, думаю, что бог устроил мир, не чтобы разрушить и вернуть в небытие, а чтобы привести к некоторому наилучшему состоянию.

– Наилучшему для кого? – спросил Рогрэд.

16

Тогда диспут свернул в сторону никомаховой этики Аристотеля, идеальных форм Платона и гармонии чисел, о которой говорил Пифагор. Но к парадоксам созидания и разрушения Иешуа вернулся в разговоре со мной еще раз, полтора года спустя, когда был достроен наш акведук. Это событие было отмечено грандиозной попойкой с участием жителей Вьенна и всех его окрестностей. Меня качали на руках, как триумфатора, правда, два раза уронили. Первый раз – специально, на счастье, в один из водоемов для сбора воды. Второй раз – непреднамеренно, под влиянием большого количества вина и эля.


После этого я предпочел взять кувшин молодого вина и отойти в сторонку, чтобы меня не уронили куда-нибудь в третий раз. Тут-то ко мне и подошел Иешуа.

– Доминус, я, кажется, понял, как бог управляет изменениями вселенной. Бог сам не знает, что и как должно измениться. Он просто бросает камешек с высокой горы, и камешек катится, задевая другие камешки. Возникает лавина, она сметает старый мир, ставший дряхлым и неустойчивым, и рождает новый, юный мир. Наверное, бог полон жалости из-за того, что красота старого мира обречена на гибель, но Рогрэд прав: все делается только из чего-то. Новый мир можно создать только из обломков разрушенного старого.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

Иешуа пожал плечами.

– Знаю. Я сам оказался таким камешком. Покатившись с горы, я задел первосвященников, они задели тебя, а ты отобрал их деньги и построил акведук. Этим ты задел еще многих, и лавина покатилась, разрушая старый мир.

– Скорее я покатился, – уточнил я, – сюда, в Галлию, в ссылку, потому что вызвал своими действиями бунт, который затем подавил, убив множество людей.

– Не вини себя, доминус, – сказал Иешуа, – ты тоже лишь камешек. Ты вынужден был катиться, разрушая, чтобы созидать. Таков божественный замысел творения нового мира: не разрушив старое, не создать новое. Наверное, до нас существовала иная вселенная, которую пришлось стереть в порошок, протоматерию, чтобы из нее могли появиться мы.


Мне такая трактовка событий представлялась слишком многозначительной.

– Я просто реквизировал лежащие без дела храмовые деньги и построил акведук, который действительно был нужен в таком городе. Правда, многим это пришлось не по нраву.

– Так и должно быть, – заметил Иешуа, – Старый мир цепляется за свое существование и ищет способы разрушить ростки и символы нового мира, такие, как твой акведук. Но этим он все сильнее расшатывает сам себя. Поэтому старые храмы всегда рушатся.

– А, по-моему, акведук это совсем простая штука, – сказал я, и окликнул проходящего Дигвальда, – хей, родич, для чего, по-твоему акведук?

– Для того, – не задумываясь, ответил он, – чтобы моим домашним не приходилось таскать воду ведрами из реки или из колодца. Теперь акведук сам льет воду, а они могут делать другие полезные дела или отдыхать. Большая выгода. А зачем ты спросил, ратман?

– Да вот, – сказал я, – думаю, не поставить ли на водосбросе мельничное колесо.

– Колесо? Зачем?

– Вода будет его крутить, а жернов на оси будет молоть зерно.


Дигвальд даже рот открыл от удивления.

– Вода? Сама? Хорошо придумано!

Мы выпили вина за будущую мельницу, он пошел дальше, а я спросил у Иешуа:

– Ну, ритор, слышал ли ты глас народа? Что скажешь в ответ?

– Скажу, что эта часть мира еще достаточно молода и пластична, чтобы с легкостью воспринимать новое. Когда она станет старше, то закоснеет в своих обычаях и тоже будет обречена к разрушению по божественному замыслу.

– Эта мысль показалась мне знакомой, – заметил я, – у кого-то из мыслителей сказано, что юное, текучее и податливое оказывается сильнее старого, застывшего и окаменевшего. Впрочем, не лучше ли продолжить разговор у меня на террасе? Моя жена намеревалась подать на ужин карпа, запеченного по особенному рецепту в виноградных листьях.


Юстина окинула взглядом мой мокрый хитон, к которому прилипла дорожная пыль и, театрально воздев руки к небу, продекламировала:

– О, как я понимаю Ксантиппу, супругу Сократа!

Муж ее тоже являлся домой после споров публичных,

Пьян, как циклоп Полифем, и вывалян в сточной канаве изрядно.

– Мне, как строителю полезных водораспределительных сооружений, положен триумф в канаве с чистой водой, а не сточной, – проворчал я, – в отличие от философов, которые нагоняют туман на простую и ясную картину мироздания.

– Доминус уверен, что картина мироздания ясна, и философы не нужны вовсе? – спросил Иешуа.

– Совершенно уверен, – подтвердил я, став под действием вина и возбуждения несколько более категоричен, чем обычно.

– Ты говоришь так, будто представления об общем благе поступают с акведуков, подобно воде, – заметила Юстина, – а на самом деле все наоборот. Постройка сооружений и другие дела такого рода возможны лишь потому, что люди сперва договорились об общем благе. Это убедительно доказывается в рассуждениях божественного Эпикура.

– А без философов, считаешь ты, они не смогут об этом договориться?


– Ты, любимый мой, упускаешь из виду вопрос дефиниций, – иронично ответила она, – те люди, которые начинают судить и договариваться об общественном благе, уже в силу этого занятия становятся философами. Философы – это не какой-то особый род живых существ, как, например, курица или лошадь, а просто люди, которые занимаются особым родом умственных действий.

– Ты хочешь сказать, что когда я рассуждаю об общественном благе, то непременно становлюсь философом? – с некоторым удивлением спросил я.

– Ну, разумеется. Точно так же, как, занимаясь ведением войны, ты становишься центурионом, занимаясь гражданским порядком – претором, а занимаясь торговлей – коммерсантом. Но, поскольку основным твоим занятием всегда была война, то ты и торгуешь, как центурион, и порядок поддерживаешь, как центурион, и философствуешь, как центурион. Такова твоя форма психэ, то есть – анимистической силы рассудка и побуждений, как это объяснено в трудах последователей Пиррона, каковые ты мог бы прочесть, если бы нашел время зайти в нашу библиотеку. Этим бы, заодно, ты подал хороший пример детям, тебе так не кажется?


Последнее слово, как всегда в таких диспутах, осталось за Юстиной. С того дня я решил, что действительно надо чаще посещать нашу библиотеку, и правду сказать, это принесло мне значительную пользу. Помимо полезных практических советов по муниципальному управлению и строительству общественных сооружений, я нашел в книгах множество мыслей, которые побудили меня более широко смотреть на события в окружающем мире.


С другой стороны, и беседы с Рогрэдом, дали мне очень много. Помню, мы сидели с кувшином эля у вращающегося колеса только что заработавшей водяной мельницы.

Тогда из Рима дошло известие о гибели Гая Калигулы от мечей Кассия Хереи и Корнелия Сабина, которые затем сами были умерщвлены трусливым Клавдием. Он же стал цезарем лишь потому, что попался под ноги легионеру Грату в день, когда убивали Калигулу. В придачу к этим новостям, мне пришло частное письмо, где был прямой намек, что если я обращусь к сенату с соответствующей просьбой, то цезарь вернет меня из ссылки, и даст должность не ниже той, с которой я был отставлен его безумным предшественником.

– Вернешься в Рим? – спросил меня Рогрэд.

– Зачем? – ответил я, – здесь у меня боевые товарищи, здесь много чего построено моими руками, здесь мой дом, и здесь мне хорошо.

– Верно решил, ратман, – сказал мой новый родич, – у богов своя мельница, а у нас – своя.


Потом я нашел это выражение – мельница богов – в истории суллианских войн, и звучит оно так: «Приходящий на мельницу богов подобен игроку в кости. Там каждый, будь он хоть рабом, хоть сенатором, может оказаться или мельником, или носильщиком или зерном, или мышью-воровкой. Никому заранее не ведомо, как Парки сплетут свои нити».


home | my bookshelf | | Акведук Пилата |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу