Book: Самоубийство сверхдержавы



Самоубийство сверхдержавы

Патрик Бьюкенен

Самоубийство сверхдержавы

Patrick Joseph Buchanan

SUICIDE OF A SUPERPOWER


Печатается с разрешения автора и литературных агентств

Georges Borchardt, Inc. и Andrew Nurnberg

* * *

Посвящается «старым правым»


От автора

«Что произошло со страной, в которой мы выросли?»

Подобно «Смерти Запада», опубликованной десять лет назад, эта книга пытается ответить на данный вопрос. Но «Самоубийство сверхдержавы» выходит в другом времени – и в другой Америке. Когда «Смерть Запада» была опубликована накануне нового, 2002 года, страна была единой и исполненной решимости. Америка только что одержала бескровную победу над талибами, и торжествующий Джордж Буш заслужил одобрение девяти из каждых десяти соотечественников. В своем президентском обращении «О положении страны» в январе Буш уведомил страны «оси зла» о том, что мы выступаем против них, а в своей второй инаугурационной речи он призвал американцев предпринять великий крестовый поход, дабы «покончить с тиранией в мире раз и навсегда». Такие были времена – пора гордыни и тщеславия.

Данная книга публикуется после десяти лет войны в Афганистане, восьми лет войны в Ираке, в разгар глубочайшей рецессии и масштабнейшего долгового кризиса с 1930-х годов, когда нация расколота и когда страна очевидно везде и всюду терпит поражение. Мы вступили в эпоху экономии и аскетизма, подобных которым нынешнее поколение еще не видело. Причем Америка «движется по наклонной», если можно так выразиться, не только в экономике и политике. Социальная среда, культура, мораль – везде Америка демонстрирует признаки декаданса, везде проявляет себя как нация, пребывающая в упадке.

Когда умирает вера, с нею умирают культура и цивилизация, умирает народ как таковой. Это неизбежно. И по мере того, как слабеет на Западе вера, которая этот Запад породила, люди европейского происхождения, от российских степей до побережья Калифорнии, начинают вымирать, тогда как «третий мир» устремляется на север, чтобы завладеть освобождающимся «имуществом». Последнее десятилетие предоставило убедительные, если не окончательные доказательства того, что мы наблюдаем «бабье лето» нашей цивилизации. Историк Арнольд Тойнби писал: «Цивилизации погибают, совершая самоубийство, а не потому, что кто-то их уничтожает». Так и есть на самом деле. Мы – тот блудный сын, который бездумно растрачивает свое наследство; но, в отличие от библейского персонажа, вернуться домой мы не можем.

Введение

Распадающаяся нация

Горе народу, что разъят на части, каждая из которых мнит себя народом!..{1}

Халиль Джебран «Сад Пророка» (1934)

Думаю, страна разваливается…{2}

Джордж Кеннан (2000)

Центробежные силы стали доминирующими{3}.

Ли Гамильтон (2010)

«Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» – так называлась публицистическая книга, выпущенная в 1970 году советским диссидентом Андреем Амальриком. Вынужденный эмигрировать, Амальрик погиб в автомобильной катастрофе в Испании в 1980 году. Мало кто принимал его «пророчества» всерьез. Тем не менее, спустя девять лет после его смерти, советская империя рухнула, Советский Союз распался.

Какое отношение все это имеет к нам? Самое прямое, пусть это и сложно себе представить.

Подобно Советскому Союзу, Америка повелевает империей – союзниками, базами и войсками. Америка тоже ввязалась в видящуюся бесконечной войну в Афганистане. Америка также является идеологическим государством. Как и СССР, Америка объединяет многие расы, племена, культуры, вероисповедания и языки. Наконец, Америка тоже достигла пределов имперского развития.

Многие рефлекторно отвергнут данное сравнение. Советская империя была тюрьмой народов, марксистская идеология навязывалась в ней принуждением и террором, Америка же – демократия, чьи союзники добровольно ищут у нее защиты.

Тем не менее, сходства очевидны – и должны нас насторожить.

Этнический национализм, та сила, которая оторвала народы Советского Союза друг от друга, неустанное стремление народов к самоотделению, ведущее к трайбализации страны, не только норовит расколоть вдребезги привычный нам мир, – он грозит уничтожить американское единство. Идеалы, некогда превратившие нас в нацию – свобода, равенство, демократия, – ныне выродились настолько, что теперь больше напоминают призывы к марксистской революции, нежели лозунги революции американской.

Что такое нация?

Разве это не народ с общей родословной, общими культурой и языком, не народ, который поклоняется одному и тому же Богу, почитает одних и тех же героев, лелеет одну и ту же историю, отмечает сообща одни и те же праздники, ценит и разделяет музыку, поэзию, искусство, литературу, объединен, цитируя слова Линкольна, «узами привязанности… тайными струнами памяти, что протянулись от каждого поля битвы и могилы патриота к каждому живому сердцу и домашнему очагу через всю нашу широкую страну»?

Если это не нация в надлежащем понимании, можем ли мы с уверенностью утверждать, что Америка остается единой нацией?

Европейско-христианское ядро нашей страны неуклонно ужимается. Рождаемость наших «коренных» жителей на протяжении десятилетий остается ниже уровня воспроизводства. К 2020 году смертность среди белых американцев превысит уровень рождаемости, в то время как массовая иммиграция меняет лицо Америки навсегда. Журнал «Атлантик» дал главной статье своего выпуска за январь – февраль 2009 года название «Гибель белой Америки?». В пасхальном номере журнала «Ньюсуик» за тот же год центральной была статья «Упадок и разрушение христианской Америки». Статистика подтверждает мнение журналистов.

Кроме того, для Соединенных Штатов, как и для любой другой нации, гибель «исконной» веры чревата социальной дезинтеграцией, крахом общественной этики и неизбежной войной культур. Между тем глобализация ликвидирует узы экономической зависимости, которые держали нас вместе как нацию, а какофония мультикультурализма заглушает голос былой национальной культуры.

Америка распадается? Эта книга отвечает – да.

Наша нация распадается – этнически, культурно, морально, политически. Мы не только не любим больше друг друга, нарушая заповедь Христа, но и, кажется, ненавидим друг друга все сильнее, будто вспоминая ненависть южан к меркантильному Северу и нетерпимость северян к аграрному рабовладельческому Югу.

Половина Америки расценивает аборт как убийство нерожденного, как деяние, влекущее за собой заслуженную Божью кару. Другая половина воспринимает движение за право на жизнь как реакционное, как олицетворение репрессивной идеологии. В 2009 году Джордж Тиллер оказался четвертым среди убитых сторонников абортов, а Джеймса Пуиллона застрелили рядом со средней школой Овоссо в Мичигане во время демонстрации противников абортов{4}. Защитники однополых браков обвиняют тех, кто их не одобряет, в гомофобии и фанатизме; противники подобных браков упрекают их апологетов в стремлении «совместить противоестественные союзы» с моральным и правовым статусом брака как сакрального института. Где одна половина Америки видит прогресс, другая половина усматривает упадок. Общий моральный фундамент, на котором когда-то зиждилась нация, исчез.

Рождество и Пасха, священные праздники христиан, прежде объединяли нас в радости. Теперь мы сражаемся за возможность упоминать об этих праздниках в государственных школах. Половина Америки считает историю страны славной; другая половина поносит ее как расистскую. Прежние герои, наподобие Колумба и Роберта Э. Ли, уступают место в календарях Мартину Лютеру Кингу и Сесару Чавесу[1], но старые праздники и герои по-прежнему с нами, а вот новые едва-едва пустили, что называется, корни в американской глубинке. Мексиканские американцы могут праздновать Синко де Майо[2], но для большинства американцев это дата стычки в ходе войны, о которой они мало что знают и не торопятся узнать, – стычки, которая произошла в год кровопролитнейшего среди всех сражений на американской земле, битвы при Антиетаме[3].

Наши круглосуточные новости в сетях кабельного ТВ уже давно выбирают ту или иную сторону в культурных и политических войнах. Даже наша музыка, кажется, пытается нас разделять. Когда-то у нас были классика, поп, кантри и вестерн, а также джаз, теперь же мы имеем бесчисленные музыкальные стили и направления, призванные разделить и обособить расы, поколения и этнические группы.

Мы отделяемся друг от друга не только в вопросах морали, политики и культуры, но и в расовом отношении. После инаугурации президента Обамы пошли разговоры о новой «пострасовой Америке», высказывались определенные надежды. Но спустя всего три недели представитель администрации Обамы, генеральный прокурор Эрик Холдер, начал «месячник «черной» истории»[4], назвав нас «нацией трусов», поскольку мы не желаем обсуждать расовые темы более открыто. Консерваторов, которые выступали против судьи Сони Сотомайор и поддерживали сержанта Джеймса Кроули в его противостоянии с профессором Гарвардского университета Генри Луисом Гейтсом-младшим, публично заклеймили расистами. Они же в ответ швырнули это уродливое слово в лицо своим обвинителям и лично Бараку Обаме.

В августе 2009 года, когда к муниципалитетам стекались целые толпы, протестуя против реформы здравоохранения, лидер сенатского большинства Гарри Рид назвал этих людей «злобными поджигателями», а спикер палаты представителей Нэнси Пелоси охарактеризовала их поведение как «антиамериканское»{5}. Тем не менее, к концу года у американцев сложилось более благоприятное впечатление о Движении чаепития[5], чем о Демократической партии.

Когда конгрессмен Джо Уилсон крикнул Обаме «Ложь!» во время выступления президента на совместном заседании палат конгресса, его заставили извиниться; президент принял извинения Уилсона, но они не удовлетворили «черную клику» конгресса, которая потребовала поименного голосования, чтобы примерно наказать Уилсона. Один из представителей «черной клики», конгрессмен Хэнк Джонсон, сказал, что Уилсон «спровоцировал» расовый скандал и должен понести наказание, иначе «мы снова увидим, как люди надевают белые плащи с капюшонами[6] и разъезжают по сельской местности, запугивая население»{6}.

В своей статье «Внутри разума Джо Уилсона» Рич Бенджамин, автор книги «В поисках белой утопии. Невероятное путешествие в сердце белой Америки», пишет, что эмоциональное высказывание конгрессмена «обнажило яд расизма и паранойи в отношении нелегальных работников»{7}. Джимми Картер расценил выкрик Уилсона как «основанный на расизме… Многим гражданам этой страны свойственно ощущение, что афроамериканец не может быть президентом»{8}. Картер вернулся к данной теме и на следующий день:

«Думаю, что столь наглядно продемонстрированная враждебность к президенту США Бараку Обаме основывается прежде всего на том, что он чернокожий, что он афроамериканец…

Я живу на Юге, и я видел, как Юг проделал долгий путь, я видел ту часть страны, которая разделяет отношение Юга к меньшинствам, в особенности к афроамериканцам»{9}.

Откуда Картер узнал, о чем помышлял Джо Уилсон?

Почему Картер убежден, что подавляющее большинство вышедших на митинги перед муниципалитетами руководствовались прежде всего тем, что Обама «чернокожий, что он афроамериканец»?

На той же неделе в сентябре 2009 года на церемонии вручения премии MTV Music Video Award рэпер Канье Уэст выскочил на сцену, выхватил микрофон у исполнительницы кантри Тейлор Свифт и заявил, что она нисколько не заслужила приз за клип на песню «Ты мой». Эта награда, по его мнению, должна была достаться Бейонсе{10}.

Расовая острота нарастает. Действительно, первый год президентства Обамы, похоже, во многом радикализировал белую Америку. Рон Браунштейн цитирует поразительные данные опроса, проведенного журналом «Нэшнл джорнэл»:

«Белые не только сильнее беспокоятся, но и оказываются более отчужденными. Большинство белых считает, что потрясения минувшего года снизили их уверенность в правительстве, корпорациях и финансовой индустрии… Отвечая на вопрос, какому институту они доверяют относительно экономических решений и защиты их интересов, большинство белых старше 30 лет выбрало вариант «Никому» – весьма тревожный симптом»{11}.

К осени 2009 года большинство граждан страны, опрошенных «Ю-Эс-Эй нетуорк», полагало, что мы, американцы, «слишком разобщены» из-за вопросов расы и религии, а три четверти опрошенных заявили, что мы «слишком разобщены» из-за чрезмерного внимания к политике и экономике. Большинство считает, что в новом столетии разобщенность усугубилась. Всего один из каждых четырех опрошенных оценил расовое и религиозное многообразие как признак силы нации{12}.

Вот лишь некоторые из вопросов, за разрешение которых мы сражались нередко на протяжении десятилетий: молитва и изучение десяти заповедей в государственных школах, кресты в общественных парках, теория эволюции, смертная казнь, аборты, эвтаназия, исследования стволовых клеток эмбрионов, позитивные действия[7], квоты, школьные автобусы, флаг Конфедерации, дело об изнасиловании в университете Дьюка, разрешение умереть Терри Шайво[8], амнистии, пытки, война в Ираке. Сегодня это «трибуналы смерти»[9], глобальное потепление, однополые браки, социализм, книги по истории и вопрос о том, является ли Барак Обама полноценным гражданином Соединенных Штатов Америки. Если бы некая супружеская пара спорила столь же ожесточенно, как спорим мы, американцы, по поводу этих основополагающих вопросов, она бы давно развелась, и каждый из супругов зажил бы собственной жизнью.

Ожесточенность наших публичных дискуссий сочетается с отсутствием вежливости. В политике недостаточно победить соперника. Следует его демонизировать, опозорить и уничтожить. Традиция политических противников, которые превращаются в закадычных друзей, когда солнце заходит (такую традицию поддерживал спикер палаты представителей Сэм Рэйберн, приглашая республиканцев после окончания рабочего дня на встречи «Совета по образованию» в своем кабинете), увы, миновала. Ныне мы криминализируем политику и норовим вцепиться в горло соперникам.

В январе 2011 года, когда чокнутый стрелок, затаивший обиду на конгрессмена Габриэль Гиффордс, устроил на нее покушение в Тусоне (погибли шесть человек, в том числе девятилетняя девочка и федеральный судья, а раненых оказалось вдвое больше), Маркос Мулицас из «Дейли кос» мгновенно твитнул: «Миссия выполнена, Сара Пэйлин»{13}. Так началась недельная кампания по обвинению Пэйлин и консервативных политиков в моральном соучастии в массовом убийстве: дескать, они подготовили почву для события, обеспечив «атмосферу ненависти», в которой действовал убийца. Вместо того чтобы объединить нацию в трауре, случившееся вбило между нами очередной клин.

В феврале, когда губернатор Скотт Уокер предложил государственным служащим штата Висконсин «поделиться» своими более чем щедрыми страховками и пенсиями и ограничить повышение заработной платы уровнем инфляции, капитолий штата оказался захвачен десятками тысяч разъяренных демонстрантов. Затем прошла череда «диких» забастовок учителей, а сенаторы-демократы поспешили в Иллинойс, чтобы при голосовании по данному предложению не допустить кворума в сенате штата.

Тем не менее, отнюдь не только неприглядность нашей политики отдаляет нас друг от друга. Мы прошли через многое: можно вспомнить эпоху Трумэна и Маккарти, Вьетнам и Уотергейт. Но те периоды турбулентности сменялись «хорошими деньками» – правлением Эйзенхауэра и Кеннеди, а также десятилетием Рейгана, на которое пришлось возрождение народного доверия, – итогом чему стало мирное окончание в 1989 году «холодной войны», длившейся полвека.

Сегодня все не так. Америки, в которой мы выросли, больше нет. Единство и общая цель, которую мы разделяли, когда вместе клялись в верности флагу «одной нации под Богом, единой и неделимой», тоже исчезли. В сегодняшней Америке разобщенность, которую мы наблюдаем, есть разобщенность людей и разобщенность сердец.

«E Pluribus Unum» – из многих единое – таков был национальный девиз в 1776 году. Ныне мы видим «многих»; но где же Unum?

«Что случилось с центром? – спрашивает, вернувшись в Индиану, отставной конгрессмен-демократ Ли Гамильтон. – Вопрос Геттисберга, «останется ли Америка единой нацией», является важнейшим вопросом наших дней»{14}.

Президент[10] Картер вторит Гамильтону:

«Эта страна стала настолько поляризованной, что просто поразительно… Дело не в одних «красных» и «синих» штатах[11]… Президент Обама вынужден работать в наиболее поляризованной ситуации в Вашингтоне, какую мы когда-либо видели, она даже острее, может быть, чем при Аврааме Линкольне и накануне начала войны между штатами»{15}.

Через полгода после победного возвращения в кресло губернатора Калифорнии в 2010 году Джерри Браун поддержал своего старого соперника Джимми Картера: «Мы близимся к гражданскому раздору, и я бы не стал умалять риски для нашей страны и нашей нации… Мы столкнулись… с кризисом управления. Легитимность наших глубоко демократических институтов поставлена под сомнение»{16}.



Барак Обама согласен с этим. В начале его первого президентского срока казалось, что возвращаются «хорошие деньки», тогда даже Фред Барнс из «Уикли стэндард» признавал его «выразителем нравственного авторитета как нашего первого президента-афроамериканца»{17}. Но в День труда 2010 года Обама уже печально поведал публике в Висконсине: «Обо мне говорят, как о собаке»{18}.

Вот исходный тезис данной книги: Америка распадается. Центробежные силы, что тянут нас в разные стороны, неумолимо нарастают. Все, что некогда нас объединяло, постепенно исчезает. То же самое верно для западной цивилизации в целом. «В этой стране нет места американизму через дефис, – предупреждал в 1915 году Теодор Рузвельт рыцарей Колумба[12]. – Единственный абсолютно надежный способ привести эту нацию к гибели, помешать ей и впредь оставаться единой нацией, заключается в том, чтобы позволить ей превратиться в сплетение враждующих национальностей»{19}.

Рузвельт предупреждал, но мы не прислушались.

Между тем государство перестает выполнять свои фундаментальные, основополагающие обязанности. Оно уже не в состоянии защищать наши границы, готовить и выполнять сбалансированный бюджет или выигрывать войны.

Узы братства ржавеют, кризис демократии неизбежен. Америка в третий раз подряд демонстрирует дефицит государственного бюджета в размере 10 процентов нашего валового внутреннего продукта (ВВП). Необеспеченные обязательства федерального правительства оцениваются в десятки триллионов долларов. Согласно закону Герберта Стайна[13], если что-то не может длиться вечно, это что-то заканчивается. К середине текущего десятилетия, если не произойдет отказа от политики всеобщего благосостояния и войны, Соединенные Штаты Америки ожидает денежно-кредитный и налогово-бюджетный крах. Агентство «Стэндард энд Пур» уже приступило к снижению долгового рейтинга США, намекая международным кредиторам, что Соединенные Штаты могут объявить дефолт – или выйти из кризиса с инфляцией в стиле Веймарской республики, грозящей уничтожить доллар. В 2010 году только долговой кризис в Греции и Ирландии, обваливший евро, побудил запаниковавших инвесторов вновь присмотреться к доллару.

Узнав о поражении Бургойна при Саратоге в 1777 году, когда стало понятно, что североамериканские колонии отпадают, Джон Синклер в отчаянии написал Адаму Смиту, что Британия движется к гибели[14].

«В самом государстве многое сулит гибель», – ответил Смит{20}.

Мы всерьез намерены подтвердить правоту его слов.

1.

Как умирает сверхдержава

Америка пребывает в беспрецедентном упадке{21}.

Роберт Пейп «Нэшнл интерест» (2008)

Соединенные Штаты теряют статус нации и мировой державы, причем реагируют на это в основном вздохами и пожатием плеч{22}.

Лесли Гелб, почетный президент Совета по международным отношениям (2009)

Никогда в истории человечества нация, чья экономическая жизнеспособность снизилась, не могла сохранить свое военное и политическое превосходство{23}.

Барак Обама (2010)

«Если деньги не выделить, эта зараза обвалится», – заявил президент Соединенных Штатов Америки{24}.

Фраза прозвучала в зале для совещаний. В сентябре 2008 года Буш встречался с руководством конгресса, дабы убедить несговорчивых республиканцев согласиться на выделение 700 миллиардов долларов ради спасения американских банков от паники, которая грозила возникнуть, когда министр финансов Генри Полсон допустил крах инвестиционного банка «Леман бразерс».

Под «заразой» Буш имел в виду глобальную финансовую систему.

Всего девятью месяцами ранее обозреватель Си-эн-би-си Лоуренс Кадлоу в своей колонке, озаглавленной «Бум продолжается», восторженно отзывался об американской экономике при Буше: «Можно сказать, мы очутились в сказке»{25}. Но через несколько месяцев ситуация уже перестала казаться столь радужной.

Потерянное десятилетие

Нынешнее поколение американцев стало свидетелем одного из самых поразительных упадков великой державы в мировой истории.

В 2000 году Соединенные Штаты Америки имели бюджетный профицит. Финансовый 2009 год мы закончили с дефицитом в размере 1,4 триллиона долларов – это 10 процентов нашей экономики. Дефицит 2010 года составил примерно столько же, а дефицит 2011 года оказался еще выше. Государственный долг приближается к 100 процентам от ВВП, суля возможное обесценивание доллара, дефолт и инфляцию наподобие той, что была в Веймарской республике. Величайшая в истории нация-кредитор теперь сделалась самым крупным заемщиком в мире.

В 2010 году сенатор-республиканец Джадд Грегг, финансовый консерватор, которого Обама хотел видеть в штате своей администрации, предупреждал избравший его штат Нью-Гемпшир: «Наша нация выбрала курс, который, если ничего не предпринять… не поставить под контроль финансовую политику, превратит нас во вторую Грецию».

«Движение чаепития нисколько не преувеличивает, жизнь подтверждает правоту наших политических лозунгов. Мы наблюдаем в последние два года радикальное увеличение размеров правительства: от 20 процентов ВВП к 24 процентам и далее, к 28 процентам. Это необходимо прекратить, расходы следует строго контролировать… иначе мы рискуем обанкротить страну»{26}.

По данным Международного валютного фонда, ВВП Америки упал с 32 процентов мирового продукта в 2001 году до 24 процентов{27}. Как отмечает Лесли Гелб, почетный президент Совета по международным отношениям: «Никакая нация с огромным долгом не в состоянии оставаться великой державой».

«[Американская] тяжелая промышленность практически исчезла, будучи переданной зарубежным конкурентам, которые серьезно подорвали ее способность сохранять независимость в периоды опасности. Учащиеся наших государственных школ уступают своим сверстникам из других промышленно развитых стран в математике и прочих точных науках. Они не способны конкурировать в глобальной экономике. Целые поколения американцев, что шокирует, умеют читать в лучшем случае на уровне начальной школы и не знают почти ничего из истории, не говоря уже о географии»{28}.

Даже истеблишмент начал осознавать происходящее.

Роберт Пейп, профессор политологии Чикагского университета, вторит Гелбу:

«Раны, нанесенные войной в Ираке, нами же начатой, растущий государственный долг, отрицательное и все более глубокое сальдо текущего бюджета и другие внутренние экономические проблемы лишают Соединенные Штаты реальной власти в современном мире стремительно распространяющегося знания и высоких технологий. Если нынешние тенденции сохранятся, мы будем вспоминать годы администрации Буша как предсмертный всхлип американской гегемонии»{29}.

Сопоставляя возвышение мировых держав девятнадцатого столетия с ростом их доли в мировом продукте, Пейп обнаруживает, что упадок Америки в годы правления Буша фактически не имеет прецедентов в истории:

«Относительный спад, начавшийся с 2000 года и составивший около 30 процентов, представляет собой колоссальную утрату власти в короткие сроки, ничего подобного не случалось с европейскими великими державами приблизительно с конца Наполеоновских войн до Второй мировой войны включительно… На самом деле единственным крахом сверхдержавы, очевидно превосходящим этот, является лишь неожиданный внутренний распад Советского Союза в 1991 году»{30}.

В первом десятилетии периода, призванного стать «вторым американским веком», сложилась «нулевая сеть» новых рабочих мест. Домохозяйства в среднем зарабатывают меньше долларов в реальном выражении в конце десятилетия, чем в его начале. Нетто-стоимость американской семьи, в акциях, облигациях, накоплениях и домашнем имуществе, снизилась на 4 процента{31}. Закрылись пятьдесят тысяч заводов и фабрик{32}. Как источник рабочих мест, производство опустилось ниже здравоохранения и образования в 2001 году, ниже розничной торговли в 2002 году, ниже местного самоуправления в 2006 году, ниже туристического сектора и общественного питания (рестораны и бары) в 2008 году – всякий раз впервые в истории{33}. Обувь, одежда, автомобили, мебель, радиоприемники, телевизоры, бытовая техника, велосипеды, игрушки, фотоаппараты, компьютеры – все эти товары мы покупаем за рубежом, хотя раньше изготавливали самостоятельно. Наша экономическая независимость осталась в прошлом. В апреле 2010 года три из каждых четырех американцев, 74 процента населения, считали, что страна сейчас слабее, чем десять лет назад, а 57 процентов утверждали, что жизнь следующего поколения американцев будет хуже, чем сегодня{34}.

Кто это сделал с нами? Мы сами надругались над собой.

Мы отказались от экономического национализма ради глобализации. Мы отбросили финансовое благоразумие, увлекшись партийными распрями за формирование избирательных блоков. Мы раздули наше государство всеобщего благосостояния до размеров, сопоставимых с размерами социалистических государств Европы. Мы пригласили весь мир принять участие в этом «празднике жизни». И объявили крестовый поход во имя демократии, обернувшийся сразу двумя многолетними войнами.

Что принесла глобализация

В 2009 году Пол Волкер, бывший председатель совета директоров Федеральной резервной системы, заявил конгрессу, что причиной финансового кризиса является торговый дисбаланс. Под давлением сенатора Криса Додда Волкер был вынужден также признать: «Все упирается в общий дисбаланс экономики. Соединенные Штаты на протяжении многих лет потребляют намного больше, чем производят»{35}.

С 1980-х годов, в особенности благодаря НАФТА и ГАТТ[15], Соединенные Штаты Америки упорно стремятся объединить свою экономику с экономиками Европы и Японии и создать глобальную экономическую систему. Мы решили сотворить «во плоти» взаимосвязанный мир, который рисовался таким мечтателям девятнадцатого века, как Давид Рикардо, Ричард Кобден, Фредерик Бастиа и Джон Стюарт Милль.

Данный эксперимент не принес в девятнадцатом столетии особенной пользы свободной торговле Великобритании, которая в итоге оказалась перед необходимостью уступить мировое лидерство Америке. Но наше поколение все равно вознамерилось повторить его в мировом масштабе.

Результат предсказуем – и был, строго говоря, предсказан. С отменой импортных тарифов и озвученными США гарантиями того, что товары, произведенные в других странах, будут поступать в Америку беспошлинно, производители начали закрывать заводы в Соединенных Штатах и переносить производство за границу, в страны, где не действуют американские почасовые ставки, условия охраны труда и экологические нормы, в страны, где в помине нет профсоюзов и где заработная плата ниже минимальной заработной платы в США. Конкуренты этих производителей, решившие все-таки остаться в Америке, горько пожалели – им пришлось либо в конце концов закрыть свой бизнес, либо присоедиться к «бегству» за границу.

Когда Япония и Европа вывели свои доли из обращения на американском рынке, в очередь выстроились «азиатские тигры»: Южная Корея, Тайвань, Малайзия и Сингапур. В итоге же победителем стал Пекин. В 1994 году Китай провернул блестящую стратегическую операцию – девальвировал свою валюту, юань, сразу на 45 процентов, сократив вдвое стоимость и без того дешевой рабочей силы для компаний, переносящих производство на китайскую территорию, а также в два раза повысил пошлины на американские товары, ввозимые в Китай. Каков результат? Тот самый «дисбаланс», о котором нехотя упомянул Волкер.

Многие десятилетия положительное сальдо торгового баланса Японии с Соединенными Штатами было крупнейшим на планете. В двадцать первом веке положительное сальдо торгового баланса Китая грозит напрочь затмить все достижения Японии. В 2008 году Китай экспортировал в Америку, считая в долларовом выражении, впятеро больше, чем импортировал, и его положительное сальдо торгового баланса с США установило мировой рекорд по объемам торговли между двумя нациями – 266 миллиардов долларов{36}. В августе 2010 года положительное сальдо торгового баланса покорило новую вершину – 28 миллиардов долларов в месяц – и явно нацеливалось на рекорд по итогам года{37}.

Такое положительное сальдо торгового баланса обеспечили не только игрушки и текстиль. По критическим показателям, на базе которых министерство торговли составляет индекс высокотехнологичной продукции (ИВТП), торговый дефицит США с Китаем в 2010 году достиг рекордных 95 миллиардов долларов. За восемь лет президентства Буша общий торговый дефицит по ИВТП превысил 300 миллиардов долларов{38}. Китай сегодня выступает как олицетворение производственной и технологической мощи, а перечень статей американского экспорта в Китай, за исключением самолетов, воспринимается как список экспортных товаров колонии Джеймстаун[16].

Какое влияние это «цунами импорта» оказало на занятость? В первом десятилетии двадцать первого века американские производители полупроводников и комплектующих электроники сократили 42 процента рабочих мест; производители коммуникационного оборудования – 48 процентов; текстильная и швейная промышленность лишились, соответственно, 63 и 61 процента рабочих мест{39}.

В том же первом десятилетии двадцать первого века Соединенные Штаты выдали 10 300 000 грин-карт, приглашая иностранцев конкурировать за уцелевшие рабочие места с американскими работниками. В одном лишь 2009 финансовом году, первом полном году массовых увольнений и безработицы «Великой рецессии», было выдано 1 130 000 грин-карт, из них 808 000 разрешений досталось иммигрантам трудоспособного возраста, выразившим желание осесть в США{40}.

Что мы делаем во имя патриотизма с собственным населением?!

На каждых выборах политики осуждают усиливающуюся зависимость Америки от иностранной нефти. Но дефицит торгового баланса США в сфере производства – 440 миллиардов долларов в 2008 году – на 89 миллиардов долларов выше нашего дефицита в сфере нефтепродуктов. Почему наша зависимость от нефти Канады, Мексики, Венесуэлы, Нигерии, Саудовской Аравии и государств Персидского залива вызывает бо́льшую озабоченность, нежели зависимость от компьютеров и жизненно важных компонентов высокотехнологичной промышленности и систем вооружения, производимых экономическими конкурентами и под контролем коммунистического Политбюро? Огги Тантилло, исполнительный директор Американского комитета по торговым операциям в сфере промышленности, утверждает:

«Торгового дефицита применительно к природным ресурсам, которыми США не располагают, не избежать, однако налицо и грандиозный торговый дефицит техногенных товаров, каковые Америка вполне способна производить самостоятельно; это наш выбор, плохой выбор, чреватый банкротством страны и потерей миллионов рабочих мест»{41}.

Каковы последствия этих торговых «дисбалансов» для нашей страны?

Деиндустриализация Америки. Растущая зависимость от Китая в удовлетворении базовых потребностей американцев и в предоставлении кредитов для оплаты этого процесса. Утрата миллионов рабочих мест, лучших среди тех, какие когда-либо создавались в стране. Средняя заработная плата и семейный доход стагнируют на протяжении всего десятилетия. Резкое снижение покупательной способности доллара в мировом масштабе. Утрата национальной динамики. Долговая бомба, которая взорвалась в сентябре 2008 года.

А также постоянная угроза нашей национальной безопасности. Как пишет сенатор от Южной Каролины, «Фриц» Холлингс, едва ли не единственный экономический патриот в Сенате вот уже четыре десятка лет:

«Оборонная промышленность переведена за рубеж. Пришлось долгие месяцы дожидаться поставок плоских дисплеев из Японии, прежде чем начать «Бурю в пустыне». Компания «Боинг» не в состоянии построить новый истребитель без комплектующих из Индии. Компания «Сикорски» не может произвести вертолет без хвостового двигателя из Турции. Сегодня мы фактически не можем воевать без того, чтобы не обогатить какую-либо другую страну»{42}.

Плоды свободной торговли

Хотя Буш-41 и Буш-43[17] во многом не соглашались, по одному вопросу у них было общее мнение, как и у Билла Клинтона, – относительно протекционизма. Будучи глобалистами, все они отвергали любые попытки защитить производственную базу Америки и заработную плату американских работников. Они одобрили НАФТА, создали Всемирную торговую организацию, отменили таможенные тарифы и предоставили Китаю неограниченный доступ на рынки США.

Чарльз У. Макмиллион из компании «Эм-би-джи информейшн сервисез» подвел итоги двух десятилетий этого бушевско-клинтонско-бушевского глобализма. Пожалуй, его работу стоило бы назвать «Свидетельства упадка промышленной Америки»{43}.


• С декабря 2000 года по декабрь 2010 года промышленное производство в США сократилось впервые со времен Великой депрессии, и Америка потеряла более 3 миллионов рабочих мест в частном секторе – худший результат за период с 1928 по 1938 год.



• За то же десятилетие исчезло 5,5 миллиона рабочих мест на производстве, одно из каждых трех, какими мы располагали. Промышленность обеспечивала 27 процентов экономики США в 1950 году, а теперь этот показатель снизился до 11 процентов, причем на производстве занято всего 9 процентов рабочей силы, за вычетом сельского хозяйства{44}.

• В товарном выражении мы имеем дефицит 6,2 триллиона долларов, из которых 3,8 триллиона относятся к промышленным товарам.

• Правление Буша-второго – первый в истории США период, когда правительство начало нанимать больше работников, чем промышленность.

• Положительное сальдо торгового баланса по высокотехнологичной продукции исчезло в первый срок Буша. С 2007 по 2010 год США обрели дефицит торгового баланса по ИВТП на общую сумму 300 миллиардов долларов только с Китаем.

• Совокупный дефицит торгового баланса США с Китаем в промышленных товарах составляет 2 триллиона долларов. Китай в настоящее время фактически держит Америку в закладе.

• С декабря 2000-го по декабрь 2010 года штаты Нью-Йорк и Огайо лишились 38 процентов своих рабочих мест на производстве. За тот же период штат Нью-Джерси потерял 39 процентов, а Мичиган – 48 процентов рабочих мест.

• Совокупный бюджетный дефицит США с 2000-го по третий квартал 2010 года превысил 6 триллионов долларов. Для покрытия этого дефицита нам пришлось одалживать 1,5 миллиарда долларов за рубежом каждый день на протяжении десяти лет.


Стивен Мур противопоставляет Америку 2011 года той стране, какую некоторые из нас до сих пор помнят:

«Сегодня в Америке почти вдвое больше людей, работающих на правительство (22,5 миллиона), чем на производстве (11,5 миллиона). Это почти точная инверсия ситуации 1960 года, когда мы имели 15 миллионов рабочих на производстве и 8,7 миллиона, получавших зарплату от правительства»{45}.

Мур добавляет: «На правительство работают больше американцев, чем трудятся в строительстве, сельском хозяйстве, рыболовстве, лесном хозяйстве, на производстве, в горной промышленности и в сфере коммунальных услуг вместе взятых. Мы решительно уходим от нации творцов к нации получателей».

Такова наша награда за поворот спиной к экономическому национализму, к той идее, которая создала Америку, за принятие идеологии свободной торговли экономистов и прочих кабинетных ученых, которые никогда ничего не создавали собственными руками.

В начале 2010 года прозвучала новость, что Детройт, эта плавильня и кузня арсенала демократии в годы Второй мировой войны, планирует снести четверть зданий города и превратить эту территорию в пастбище. Дефицит торгового баланса в размере 1,2 триллиона долларов относительно автомобилей и комплектующих к ним, возникший при Буше-43, помогает убить Детройт.

Если наша цель в переговорах по НАФТА состояла в оказании помощи Мексике, задумайтесь вот над чем: сегодня текстильный и швейный импорт из Китая впятеро выше в долларовом выражении, чем аналогичный совокупный импорт из Мексики и Канады.

Торговый дефицит Америки «продает нацию прямо у нас из-под носа», – заявил Уоррен Баффет еще в 2003 году{46}. Этот торговый дефицит, в среднем от 500 до 600 миллиардов долларов ежегодно на протяжении десяти лет, олицетворяет грандиознейшее перемещение богатства в истории и является важнейшим фактором возвышения Китая и упадка Америки. Эти показатели американского упадка поистине поразительны, как и беспомощное равнодушие нашего политического класса. Чем оно объясняется?

Незнанием истории? Безусловно, да. Каждая нация, достигшая статуса мировой державы, добивалась этого, защищая и лелея свою производственную базу – будь то Великобритания с ее Навигационными актами[18], США в период от Гражданской войны до «бурных двадцатых»[19], Германия от времен Бисмарка до Первой мировой войны, послевоенная Япония или нынешний Китай. Ни одна нация не поднялась до мирового господства благодаря свободной торговле. И в Великобритании после 1860 года, и в Америке после 1960 года свободная торговля виделась политической тактикой, которая ставила потребление выше производства, сегодня выше завтра.

Исторический опыт очевиден. Нации возвышаются на фундаменте экономического национализма – и клонятся к упадку из-за свободной торговли.

Другое объяснение состоит в идеологии. Даже апологет свободной торговли по Милтону Фридману в состоянии оценить текущее катастрофическое положение и задаться вопросами: какую выгоду наша страна получает от этих гор импортных товаров и настолько ли велика эта выгода, чтобы оправдать колоссальный ущерб, нанесенный нашей экономической независимости и нашей жизнеспособности? Разве идеология свободной торговли не проводит прямую корреляцию между торговым дефицитом и национальным упадком?

«Свобода торговли! Свобода торговли!» – насмешничал Генри Клей, архитектор «американской системы», в ходе жаркой дискуссии о тарифах 1832–1833 годов. Для Клея преимущества свободной торговли выглядели иллюзорными: «Призывать к свободе торговли столь же бесполезно, как внимать крикам избалованного ребенка на руках у кормилицы, когда этот ребенок требует луны или звезд с небесной тверди. Ее никогда не существовало. И она никогда не будет существовать». Вместо того чтобы освободить Америку, свободная торговля, говорил Клей, подчинит нас «коммерческому господству Великобритании»{47}.

Мы отвергли экономический патриотизм Гамильтона, Джексона, Клея, Линкольна, Тедди Рузвельта и Кулиджа ради свободной торговли. В итоге сегодня мы обнаружили, что оказались под коммерческим господством Китайской Народной Республики.

Американцы девятнадцатого столетия

«Спасибо, Ху Цзиньтао, и спасибо, Китай», – поблагодарил Уго Чавес, сообщив о кредите от Пекина в размере 20 миллиардов долларов (погашать будут нефтью){48}.

Китай кинул Чавесу спасательный круг: ведь в Венесуэле инфляция достигает 25 процентов, правительство, чтобы компенсировать нехватку электроэнергии, регулярно отключает свет, а венесуэльская экономика упала в 2009 году на 3,3 процента.

Откуда Китай взял эти 20 миллиардов долларов? У покупателей «Уолмарта», у всех тех, кто приобретает товары, произведенные в Китае. Данные 20 миллиардов составляют всего 1 процент из 2 триллионов долларов торговых излишков, которые Пекин накопил за два десятилетия торговли с Соединенными Штатами. Китай использует свои триллионы долларов для обеспечения сделок, которые позволяют ему накапливать стратегические ресурсы, имея в виду грядущую схватку с Америкой за мировую гегемонию. Уже заключены многомиллиардные сделки с Суданом, Бразилией, Казахстаном, Россией, Ираном и Австралией, гарантирующие стабильные поставки нефти, газа и прочих минеральных ресурсов, которые поддерживают ежегодный рост экономики Китая в пределах 10–12 процентов с тех самых пор, как Дэн Сяопин расстался с маоистской идеологией и поставил Китай на капиталистические рельсы.

Америка не построила ни единой атомной электростанции за последние тридцать лет. Китай строит сразу десятки. Америка в первые два срока Франклина Делано Рузвельта возвела плотину Гувера и гидроэлектростанцию Гранд-Кули. Китай совсем недавно завершил строительство плотины «Три ущелья» и самой мощной[20] энергостанции на планете. Доходы от торговли Китай вкладывает в развитие легкорельсового транспорта, сверхскоростных поездов и строительство дорог, объединяя страну через реализацию инфраструктурных проектов. Америка же расходует свои излишки преимущественно на сохранение рабочих мест в государственном секторе. Соединенные Штаты отказались от программы космических шаттлов, теперь наши астронавты добираются до построенной США космической станции «автостопом» на борту российских ракет. Китай тем временем планирует осваивать Луну.

Еще до разлива нефти в акватории Мексиканского залива мы объявили обширные участки нашей территории, в том числе континентальный шельф, закрытыми для бурения и объявили войну ископаемому топливу ради спасения планеты. Учитывая возможности экологического лобби по практически бесконечному затягиванию любых проектов посредством судебных тяжб, нынешняя Америка вряд ли преуспела бы в создании Федеральной системы скоростных автострад, Управления ресурсами бассейна реки Теннесси или железной дороги «Юнион пасифик».

Китай предпочитает накопления расходам, капиталовложения предпочитает потреблению, а производство ставит выше финансов. До коллапса 2008 года норма сбережений в США составляла ноль процентов дохода. В Китае норма сбережений варьируется в диапазоне 35–50 процентов. За два десятилетия Китай превратился из огромной отсталой страны во вторую по величине экономику мира, опередив Японию, а также стал ведущим мировым экспортером, обогнав Германию. В настоящее время Китай – планетарный завод и одновременно банкир Америки.

С окончания холодной войны Америка играет в империю – карает злодеев и распространяет демократию: Панама, Сомали, Гаити, Босния, Косово, Кувейт, Ирак, Афганистан, Ливия… Китай ни с кем не воюет, зато наращивает собственную военную мощь и укрепляет связи со странами, отношения которых с Америкой не назовешь теплыми, – с Россией, Ираном, Суданом и Венесуэлой.

Китай сегодня заставляет вспомнить американцев девятнадцатого столетия, которые, ловко «отодвинув» мексиканцев, индейцев и испанцев, освоили континент, построили могучую нацию, бросили вызов тогдашней сверхдержаве, Британской империи, победили в этом противостоянии и сделались могущественнейшим государством на планете. Перед Америкой тогда благоговели точно так же, как ныне восторгаются Китаем.

В годы холодной войны Китай пребывал в тисках милленаристской маоистской идеологии, которая не позволяла стране осознать ее истинные национальные интересы. Сегодня уже Америка оказалась в плену идеологии, угрожающей уничтожить нашу республику.

Народ ощущает эту опасность и заставляет политиков реагировать. Выборы 2010 года продемонстрировали ряд образчиков политической рекламы, отразивших обеспокоенность населения высоким уровнем безработицы и представивших Китай в качестве основного «выгодополучателя» от неприятностей Америки. В конце октября газета «Вашингтон пост» сообщала:

«В ходе предвыборной кампании равно демократы и республиканцы бросали упреки Китаю. В настоящее время в эфире транслируются 250 рекламных объявлений, обвиняющих Китай, причем это данные менее чем по половине из 100 избирательных округов; примером может служить схватка за место в Сенате от Пенсильвании между республиканцем Пэтом Туми и демократом Джо Шестаком. Реклама Шестака начинается с гонга и со слов: «Пэт Туми борется за рабочие места… в Китае. Может быть, ему следует избираться в китайский Сенат?»

На пресс-конференции в октябре 2010 года демократ Алекси Дженнулиас обвинил республиканца Марка Кирка – с которым отчаянно соперничал за освобожденное президентом Обамой место от штата Иллинойс, – в «экономической измене»: Кирк получал средства на свою кампанию от американских бизнесменов, работающих в Китае».

Как заметил Эван Трейси, президент «Кампейн медиа аналитикс групп»: «Политическая реклама является ведущим индикатором грядущей политики»{49}.

Китай сражается – и выигрывает

В универмаге «Уолмарт» в Олбани, штат Джорджия, шины, произведенные в Китае, продаются дешевле, чем шины, изготовленные на местном заводе «Купер». Разумеется, конкурировать невозможно; «Купер» закрыл свой завод в Олбани – и 2100 жителей штата Джорджия лишились работы. Как вообще возможно, чтобы шины, изготовленные на другой стороне планеты, привезенные в США, а затем доставленные железной дорогой или автотранспортом в Олбани, штат Джорджия, продавались по более низкой цене, чем шины, произведенные в самом Олбани, штат Джорджия? Обозреватель газеты «Вашингтон пост» Питер Уориски приоткрывает тайну: заработная плата на заводе «Купер» – от 18 до 21 доллара в час; в Китае же заработная плата существенно меньше. Завод в Олбани был вынужден соблюдать американские нормы безопасности труда, трудовое законодательство США и гражданские права работников; китайские заводы от подобной необходимости избавлены. На заводе «Купер» вдобавок приходилось соблюдать экологические стандарты, иначе предприятие могли закрыть. Китайские производства печально известны своим вкладом в загрязнение окружающей среды.

Китай выигрывает, поскольку предоставляемая Четырнадцатой поправкой «равная защита закона» не распространяется на Китайскую Народную Республику. Китай может платить своим работникам крохи, заставлять их работать дольше, причем на предприятиях, где нормы здравоохранения, безопасности и экологии категорически не соответствуют тем, что приняты в американской практике. Пекин также сознательно недооценивает собственную валюту, чтобы удерживать низкие цены на экспорт и высокие – на импорт. Таким образом Китай с 2004 по 2008 год утроил свою долю на шинном рынке США (с 5 до 17 процентов) и выдавил «Купер» в Олбани из бизнеса.

Осознав тенденцию, «Купер» в настоящее время открывает либо приобретает шинные заводы в Китае и посылает бывших работников из Олбани обучать китайцев, занявших их рабочие места. Добро пожаловать в Америку двадцать первого века, где глобализм сделался гражданской религией нашей политической и корпоративной элиты{50}.

Кто заложил долговую бомбу?

«В долг не бери и не давай взаймы», – советует шекспировский Полоний. Но когда «Величайшее поколение»[21] передало эстафету бэби-бумерам, мы отвергли этот совет.

Автокредиты с нулевой ставкой выдавались кредитными подразделениями «Дженерал моторс», «Форда» и «Крайслера» сроком на шестьдесят месяцев людям, которые не могли позволить себе даже оплатить заправку. Студенческие кредиты предоставлялись выпускникам средней школы с весьма туманными учебными перспективами. Кредитные карты рассылались учащимся старших курсов колледжей. Штаты выпускали облигации с расчетом за наличные, чтобы покрыть текущие расходы. При Буше-втором правительство США обеспечило бюджетный дефицит в размере 2,5 триллиона долларов, пытаясь компенсировать сокращение налогов, две войны, льготы на лекарства по программе «Медикэйр», расходы по программе «No Child Left Behind»[22] и в целом то явление, которое Фред Барнс два десятилетия назад охарактеризовал как «консерватизм большого правительства».

Но затем, все при той же администрации Буша, лопнул ипотечный «пузырь», который обрушил рынки акций и облигаций и почти погубил американскую экономику. Этот «пузырь» начал надуваться благодаря инновации, известной как субстандартная ипотека. Такие ипотечные кредиты заемщикам с низким рейтингом обеспечили популярность Джорджу У. Бушу, обнаружившему в социуме новую форму неравенства. Чтобы поделиться своими взглядами, он созвал президентскую конференцию по стимулированию домовладения для меньшинств, а 15 октября 2002 года, в Университете Джорджа Вашингтона, словно вторя обещанию Кеннеди отправить человека на Луну к концу десятилетия, сформулировал новую национальную цель:

«У Америки есть проблема, ведь собственным жильем владеют менее половины испаноязычных граждан и половина афроамериканцев. Такой провал в наличии собственного жилья… необходимо преодолеть совместными усилиями на благо нашей страны, ради более обнадеживающего будущего.

Мы должны потрудиться, чтобы ликвидировать барьеры, которые способствовали возникновению этого провала.

Я поставил амбициозную цель… чтобы к концу этого десятилетия мы увеличили число домовладельцев среди представителей меньшинств, по крайней мере, до 5,5 миллиона семей. (Аплодисменты.)…Это потребует непреклонной решимости от тех из вас, кто занят в жилищном строительстве»{51}.

Что не так с этим планом?

Во-первых, он опирался на поверхностный анализ. Да, среди выходцев из Латинской Америки число домовладельцев составляло 47 процентов по сравнению с 75 процентами среди белых, но разница снижалась всего до 5 процентов, если сравнивать белых американцев и испаноязычных, рожденных в США. Иммигранты традиционно демонстрируют более низкий процент приобретения жилья в собственность. Как отмечает обозреватель Ларри Элдер, «перепись 1990 года… показала, что для китайских иммигрантов вероятность обзавестись собственным домом в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе или Нью-Йорке примерно на 20 процентов выше, чем для белых»{52}. Значит, банки дискриминировали белых в пользу китайцев?

Что же касается «барьеров» для афроамериканцев, Элдер пишет:

«Буш не в состоянии увидеть основную причину, по которой ряд чернокожих не может притязать на домовладение, а именно, плохую кредитную историю. Журнал «Ю-Эс ньюс энд уорлд рипорт» выяснил, что федеральная корпорация «Фредди Мак» еще в 1999 году подготовила доклад, из которого следует, что 48 процентов чернокожих имеют плохую кредитную историю – это почти в два раза больше, чем у белых (27 процентов). В том же году газета «Вашингтон пост» установила, что кредитный рейтинг чернокожих, зарабатывающих от 65 000 до 75 000 долларов в год, ниже, чем у белых, зарабатывающих 25 000 долларов в год и даже меньше. Даже президент Национальной городской лиги Хью Прайс признает: «Если у людей плохая история, им откажут в кредите, только и всего»»{53}.

Игнорируя реальные причины расового неравенства в сфере домовладения – возраст, уровень доходов, срок проживания и кредитные рейтинги желающих взять ипотеку, – администрация Буша уверенно двигалась в том же суицидальном направлении, которое конгресс наметил ранее – принятием закона о коммунальных реинвестициях[23]. Местные банки фактически обязывали выдавать ипотечные кредиты заемщикам, которые никак не соответствовали меркам, выработанным на основе многолетнего опыта. Миллионы субстандартных ипотечных кредитов затем были перепроданы банками, их выдававшими, компаниям «Фанни Мэй» и «Фредди Мак»[24]. Банки, таким образом, получали средства на предоставление рискованных, необеспеченных ипотечных кредитов, обязательства по которым позднее перепродавались «Фанни» и «Фредди». Также ипотечные кредиты переводились в ценные бумаги и продавались банкам с Уолл-стрит, жаждавшим обрести на своем балансе гарантированные доходные бумаги, подкрепленные недвижимостью и бумом на рынке жилья США. Бетти Лью и Мэтью Лейзинг из агентства «Блумберг» отмечают:

«Долги «Фанни Мэй», «Фредди Мак» и федеральных банков по кредитованию жилищного строительства росли в среднем на 184 миллиарда долларов ежегодно с 1998 по 2008 год, помогая надувать пузырь, который взвинтил цены на жилье на 107 процентов в период с 2000-го по середину 2006 года, согласно индексу Кейса – Шиллера[25], публикуемому агентством «Стэндард энд Пур»»{54}.

К середине 2006 года, когда не прошло и четырех лет после памятного выступления Буша, домовладение среди меньшинств увеличилось на 2,7 миллиона домов – рапортовал «Уикли стэндард» в материале под названием «Ликвидировать провал: скромный успех усилий администрации Буша по изменению жилищной политики»{55}.

В Нью-Йорке компания «Эй-ай-джи», одно из крупнейших в мире финансовых и страховых учреждений, запустила программу страхования банков от убытков в случае краха рынка жилья. Поскольку риски казались мизерными, страховые премии тоже не внушали оптимизма. Однако совокупные выплаты, если все-таки до них дойдет, намного превосходили возможности «Эй-ай-джи». В отделах финансовых продуктов компании в Коннектикуте и Лондоне молодые чародеи творили кредитные дефолтные свопы в качестве гарантии от убытков.

Федеральная резервная система (ФРС) поддерживала процесс, сохраняя низкую процентную ставку; деньги текли рекой, надувался пузырь, когда цены на жилье вырастали ежегодно на 10, 15 и даже 20 процентов.

Когда экономика начала перегреваться, ФРС слегка «притормозила». Денежный поток «обмелел», ипотечные условия ужесточились. Цены на жилье стабилизировались, затем двинулись вниз. Домовладельцы с субстандартными ипотечными кредитами вдруг обнаружили, что не могут «сбросить», то есть продать, свои дома; им пришлось приступить к выплате основного долга. Люди начали покидать рынок жилья. Пузырь лопнул. Суровая реальность в одночасье дала понять, что цены на жилье способны падать, а не только расти, и просочилась информация, что все бумаги с ипотечным покрытием, скупавшиеся банками по всему миру, слишком переоценены, а на самом деле значительная их часть не стоит вообще ничего. Поскольку цены на жилье опустились ниже номинальной стоимости ипотечных кредитов, все больше и больше домовладельцев отправляли ключи почтой обратно в банки. Итог – крах и паника.

Кто виноват в этом кризисе, самом тяжелом после событий 1929–1933 годов?

Имя им легион. Банки, которые придумали субстандартную ипотеку. Политики, которые убедили банки заняться кредитованием, на какое они сами никогда бы не отважились без угроз, обещаний политического покровительства и возможности перепродать кредиты «Фанни Мэй» и «Фредди Мак». А также «Фанни» и «Фредди», которые приобрели ипотечные бумаги, улещивали политиков взносами в избирательные кампании и благополучно ушли от ответственности, оставив налогоплательщикам сотни миллиардов долларов долга.

Еще банкиры с Уолл-стрит, которые скупали деривативы по субстандартным ипотечным кредитам и оказались слишком невежественными, ленивыми или просто жадными, чтобы верно оценить эти бумаги. Рейтинговые агентства «Мудис» и «Стэндард энд Пур», которые присвоили деривативам рейтинг «AAA прайм». Короче говоря, политическая и финансовая элита нынешнего поколения выказала себя непригодной возглавлять великую нацию. Налицо системный сбой, коренящийся в социальном провале. За этой катастрофой скрываются алчность, глупость и некомпетентность колоссальных масштабов. «Алчность и амбиции, – предупреждал Джон Адамс, – разорвут связующие нити нашей конституции; так кит разрывает сеть. Наша конституция составлена для народа, приверженного морали и религии. Она совершенно не годится для управления любым другим народом»{56}.

Жирующий город в трудные времена

«Пора перестать беспокоиться о дефиците – и начинать паниковать из-за долга, – предупреждает редакция «Вашингтон пост». – Финансовое положение было серьезным до рецессии. Теперь оно откровенно трагическое».

«Всего за один финансовый год, 2009-й, долг вырос с 41 процента от валового внутреннего продукта до 53 процентов ВВП. Эта сумма не включает в себя займы правительства из собственных целевых фондов; она очевидно стремится к шокирующим 85 процентам ВВП в 2018 году»{57}.

Фокус на «государственном долге» – обязательствах перед гражданами, корпорациями, пенсионными фондами и иностранными правительствами – мешает оценить подлинные размеры национального долга, составляющего более 14 триллионов долларов. Но даже эта цифра не отражает «структурный дефицит», с которым нация сталкивается вследствие приверженности руководства страны социальному обеспечению, медицинскому страхованию, гарантированной выплате пенсий по возрасту и военных пенсий. По словам Дэвида Уокера, бывшего руководителя Главного бюджетно-контрольного управления, эти необеспеченные обязательства достигают 62 триллионов долларов{58}. Первая волна бэби-бумеров получит право на социальное обеспечение в полном объеме в 2011 году, поколение в целом обретет это право в 2029 году; тогда долговой «Эверест» станет очевидным для всего мира. Каковы риски долговой катастрофы вследствие роста государственного долга США?

Правительства Китая, Японии и государств Персидского залива, а также независимые фонды начнут подозревать – некоторые уже заподозрили, – что владеют бумагами, по которым Америка однажды объявит дефолт или которые подешевеют из-за инфляции. По мере нарастания этих страхов наши кредиторы либо прекратят покупать и начнут продавать долговые обязательства США, либо станут настаивать на более высокой процентной ставке, соизмеримой со степенью риска. ФРС придется повышать ставки, чтобы и далее привлекать заемщиков, и данное повышение ввергнет экономику в рецессию. Едва образуется этот порочный круг, предупреждает Волкер, проценты по государственному долгу США станут крупнейшей статьей расходов федерального бюджета.

Осознает ли опасность конгресс? В 2009 году этого не случилось. Передовица газеты «Вашингтон пост» за 14 декабря начиналась так: «Сенат передал на подпись президенту Обаме в воскресенье законопроект о совокупных расходах в сумме 447 миллиардов долларов, предусматривающий множество преференций и двузначный рост бюджетов нескольких правительственных агентств». Итоговая цифра сенатского законопроекта потрясает воображение – 1,1 триллиона долларов, включая увеличение расходов в среднем на 10 процентов для десятков федеральных агентств{59}.

Последнюю цифру стоит повторить. С учетом триллионного бюджетного дефицита, конгресс, где доминируют демократы, «партия правительства», голосует за увеличение бюджета всех федеральных агентств в среднем на 10 процентов. Плохие времена для Америки – и отличные времена для округа Колумбия.

Демократы утверждают, что денежный поток необходим, дабы наверстать упущенное за президентство Буша. Но годы Буша были самыми «жирными» с точки зрения федеральных расходов после «великого общества»[26] Линдона Джонсона; плюс Буш добавил триллион трат на войны и триллион в результате сокращения налоговых поступлений. К концу его президентства консерваторы именовали Буша нашим первым республиканцем «великого общества».

Тем не менее, сенатор Дик Дурбин заявил в 2009 году, что увеличение расходов необходимо, чтобы «сохранить полицейских на улицах… люди должны чувствовать себя в безопасности… Деньги, потраченные на помощь нашим спасателям, пожарным и полицейским, являются критически важной инвестицией»{60}. Но разве полиция, пожарные и спасатели – забота федерального центра, а не правительств штата и местных властей?

«Обычный бизнес, швыряемся деньгами, как пьяный матрос», – прокомментировал Джон Маккейн{61}. Но отпущенные на берег моряки напиваются на собственные деньги. Возвращаясь на борт, они трезвеют. Конгрессмены же не перестают бросаться деньгами. А деньги, которые они тратят, придется возмещать будущим поколениям.

Демократы следуют правилу номер один главы администрации Белого дома Рама Эмануэля: «Никогда не позволяйте кризису пройти впустую. Это возможность совершить нечто значимое»{62}. И не только значимое, увы. Согласно данным ассоциации «Налогоплательщики за здравый смысл», в сенатском законопроекте свыше 5200 преференций, в среднем двенадцать для каждого члена палаты представителей и пятьдесят для каждого сенатора{63}.

«Партия правительства» использовала кризис 2008–2009 годов для увеличения правительства. В период между обсуждением «плана Обамы»[27] в 2009 году и сентябрем 2010 года миллионы рабочих мест в частном секторе исчезли, зато появилось 416 000 новых рабочих мест в государственном секторе{64}. «Хотя 85 процентов американцев работают в частном секторе, база данных подготовленного администрацией акта о восстановлении показывает, что четыре из каждых пяти рабочих мест, «созданных или сохраненных», приходятся на государственный сектор»{65}. С точки зрения политической выгоды это имеет смысл, ведь подавляющее большинство чиновников голосует за демократов, как и подавляющее большинство бенефициаров государственных программ. На той же неделе, когда была опубликована статья в «Пост», Деннис Кошон на первой странице «Ю-Эс-Эй тудэй» сообщил:

«Число федеральных служащих, получающих 100 000 долларов или больше, выросло с 14 до 19 процентов в первые 18 месяцев рецессии, и это не считая сверхурочных и бонусов.

Федеральные работники наслаждаются своим положением – в части зарплаты и найма, – несмотря на рецессию, которая стоила нам 7,3 миллиона рабочих мест в частном секторе»{66}.

Когда началась рецессия, в штате министерства обороны насчитывалось 1868 гражданских служащих с зарплатой 150 000 долларов. К декабрю 2009 года в министерстве уже было 10 100 сотрудников с аналогичной заработной платой. В министерстве транспорта на начало рецессии был всего один человек, зарабатывавший 170 000 долларов в год. К 2010 году там имелось 1690 сотрудников с заработком свыше 170 000 долларов{67}.

С 2005 по 2010 год число федеральных работников, зарабатывающих более 150 000 долларов, выросло десятикратно и удвоилось за первые два года администрации Обамы, в период «наихудшей рецессии со времен Великой депрессии»{68}.

Три избирательных округа к северу и западу от округа Колумбия, восьмой округ Мэриленда и одиннадцатый и восьмой округа Виргинии входят в десятку самых богатых округов Америки. Из десяти крупнейших мегаполисов страны округ Колумбия занимает первое место по доходам на душу населения{69}.

Финансовый кризис – плод деятельности Вашингтона и Уолл-стрит, но Вашингтон буквально купается в деньгах. Как сообщала «Ю-Эс-Эй тудэй» в августе 2010 года, в первом десятилетии двадцать первого века государственные сотрудники США «воспарили» над соотечественниками:

«Федеральные работники получают в среднем более высокую заработную плату и более высокие пособия, чем работники частного сектора, в течение девяти лет подряд. Разрыв в компенсациях между федеральным и частным секторами вырос вдвое за последнее десятилетие.

Федеральные государственные служащие в совокупности, считая зарплату и бонусы, получили в среднем 123 049 долларов в 2009 году, тогда как работники частного сектора – 61 051 доллар… Сумма федеральной компенсации выросла с 30 415 долларов в 2000 году до 61 998 долларов в прошлом году»{70}.

Замечательно! Американские государственные работники, которым гарантирована сохранность рабочих мест, получают в два раза больше среднего американца. Мы росли в другом округе Колумбия…

Разве такое правительство виделось нашим предкам, разве не такое правительство они свергали с оружием в руках?

После мнимого «успеха» в 2010 году Обама, реагируя на недовольство населения заработной платой федеральных служащих, предложил ввести двухлетний мораторий. Но, по сообщению «Ю-Эс-Эй тудэй», этот мораторий – не более чем дымовая завеса. Очевидные и доступные широкой публике доходы заморозят, но «многие федеральные сотрудники получат иные материальные преференции – надбавки за выслугу лет (согласно системе «ступеней»), повышения, бонусы, сверхурочные и другие денежные выплаты».

«Большинство федеральных служащих ранжируется по общей схеме из 15 категорий, и каждая категория имеет 10 внутренних ступеней. Повышения происходят преимущественно автоматически, в зависимости от срока службы, но особые заслуги способны ускорить процесс и даже переместить чиновника на несколько ступеней вверх. Не каждый чиновник ежегодно поднимается на новую ступень, но в среднем повышение составляет около 2 % в год для группы»{71}.

Социалистическая Америка

Как сэндберговский туман, социализм приполз на кошачьих лапках[28].

В своей книге «Революция была» (1938) Гарет Гарретт, который потратил жизнь на борьбу с федеральным центром, писал: «Есть те, кто до сих пор думает, что они удерживают перевал и не пускают революцию, идущую по тропе. Но они смотрят не в том направлении. Революция у них за спинами. Она прокралась в Ночь Депрессии, распевая песни свободы»{72}.

Гарретт писал о революции внутри. Для мира снаружи Америка выглядела все той же. Но внутри, утверждал Гарретт, революция произошла, и она необратима. Достаточно сравнить, где мы были до «Нового курса» и где мы сейчас, оценить, куда мы идем, чтобы увидеть, насколько Америка удалилась от пути, проложенного отцами-основателями.

Налоги вдохновили американскую революцию, ибо мы – налогофобная нация, верящая в необходимость строгого ограничения полномочий правительства. То правительство наилучшее, которое меньше всего вмешивается, – такова американская аксиома. Когда Кулидж покидал Белый дом в марте 1929 года, правительство США тратило на себя 3 процента валового национального продукта.

А сегодня? Первый бюджет администрации Обамы предусматривал четверть валового внутреннего продукта. Дефицит составлял 10 процентов ВВП. В следующем финансовом году дефицит почти не сократился. Обама попытался отменить введенные Бушем налоговые льготы для 2 процентов самых богатых и увеличил максимальную ставку почти до 40 процентов. Это не считая налоги штатов и муниципальные подоходные налоги, которые, например в Калифорнии и Нью-Йорке, могут составить еще 10 или 12 процентов дохода. Также не стоит забывать налоги в форме социального и медицинского страхования, в сумме до 15,3 процента от большинства зарплат, причем половина вычитается из средств работника. Налоговый фонд подсчитал, что жители Нью-Йорка могут получить комбинированный налог в размере 60 процентов от дохода. Сюда следует добавить и налог с продаж (до 8 процентов), налоги на имущество, на бензин, акцизы и налоги на «грех» (алкоголь, пиво, сигареты, скоро еще гамбургеры, хот-доги и безалкогольные напитки).

«Беглецы от налогов планируют покинуть Нью-Йорк», – гласила передовица «Нью-Йорк пост», где сообщалось, что между 2000 и 2008 годами из штата Нью-Йорк уехало 1,5 миллиона человек – это «крупнейшая миграция из штата в стране». Покидавшие Манхэттен зарабатывали, в среднем, 93 000 долларов в год, а те, кто приехал им на смену, – менее 73 000 долларов{73}.

Опрос 2011 года показал, что 36 процентов жителей Нью-Йорка младше тридцати лет планируют покинуть город в ближайшие пять лет. Две трети опрошенных назвали главной причиной высокие налоги{74}.

В Декларации независимости Джефферсон обвинял Георга III в тирании за то, что король «создавал множество новых должностей и присылал к нам сонмища чиновников, чтобы притеснять народ и лишать его средств к существованию». Что такое гербовый сбор или чайный налог короля Георга в сравнении с нынешним налогообложением американцев?

После обнародования данных Налогового управления США за 2007 год Налоговый фонд выяснил, кто в США платит подоходный налог – и кто не платит{75}.


Самоубийство сверхдержавы

Самые трудолюбивые и наиболее продуктивные американцы фактически подвергаются кровопусканию, а Обама собирается увеличить количество бездельников. В 2007 году треть всех наемных работников уклонилась от уплаты федерального подоходного налога, а 25 миллионов человек добились от казны налоговых вычетов на заработанный доход. Половина штатов сегодня рассылает зарплатные чеки людям, которые вообще не платят налогов{76}.

Насколько масштабна программа налоговых льгот на заработанный доход? Эдвин Рубинштейн, экономический аналитик, ранее сотрудничавший с «Форбс» и «Нэшнл ревью», пишет:

«С тех пор как в 1975 году программа налоговых льгот на заработанный доход (НЛЗД) сделалась частью налогового кодекса, она постепенно и незаметно превратилась в крупнейшую программу денежных трансфертов на территории Соединенных Штатов… Расходы по НЛЗД радикально превосходят традиционные расходы на социальные программы… и на продовольственные талоны вместе…

Платежи по НЛЗД с 1985 по 2006 год выросли с 2,1 миллиарда до 44,4 миллиарда долларов, иначе говоря – увеличились на сногсшибательные 2014 процентов… Количество обращений по НЛЗД увеличилось с 6,4 миллиона до 23 миллионов»{77}.

Налоговые льготы в денежной форме для людей, которые не платят никаких налогов, являются социальным обеспечением.

НЛЗД помогает объяснить потрясающее открытие. По данным Центра налоговой политики, 47 процентов всех наемных работников в Соединенных Штатах «не платят федерального подоходного налога в 2009 году. Либо их доходы слишком низкие, либо они имеют право на различные вычеты и льготы, освобождающие от налоговой ответственности»{78}. В мае 2011 года Объединенный комитет конгресса по налогам и сборам пересмотрел этот показатель – теперь уже 51 процент всех домохозяйств в США в 2009 году никак не пополнил федеральную казну{79}. Более половины населения живет за счет налогов другой половины!

Свободное общество превратилось в нацию нахлебников. Каждый человек имеет право на охрану здоровья, помощь с жильем, продовольственные талоны, социальное обеспечение, налоговые льготы на доход и бесплатное образование, от детского сада до старшего класса школы. Вскоре это право распространится и на колледжи, ведь Обама пообещал, что «образование в колледжах будет доступно любому американцу»{80}.

Весь мир собирается на праздник за нашим столом.

Более миллиона иммигрантов, легальных и нелегальных, прибывают к нам каждый год. Они имеют более низкий уровень образования и меньше навыков по сравнению с гражданами США, но втрое чаще претендуют на социальные пособия, формируемые из налогов. Поскольку большинство иммигрантов составляют люди иного, нежели белый, цвета кожи, они и их дети быстро учатся притязать на расовые и этнические квоты при приеме на работу, продвижении по службе и медицинском обслуживании.

Богатейшие штаты Америки, Калифорния и Нью-Йорк, гнутся под этим бременем и вот-вот сломаются, и та же участь ожидает США в целом.

Нация продовольственных талонов

«Уроки истории… убедительно показывают, что сохранение зависимости от пособия [по безработице] вызывает духовное и нравственное разложение, принципиально разрушительное для национального единства. Раздавать пособия и далее означает пичкать наркотиком, исподволь разрушая человеческий дух»{81}.

Эти слова о социальном обеспечении эпохи Великой депрессии произнесены президентом Рузвельтом в 1935 году в обращении к нации. Рузвельт опасался, что прежде самодостаточные американцы могут привыкнуть к зависимости от правительства в удовлетворении своих повседневных потребностей. Подобно наркотику, такая привычка уничтожит индивидуальный дух и единство нации.

Семьдесят пять лет спустя, в 2010 году, стало известно, что 41,8 миллиона американцев «сидят» на продовольственных талонах, и Белый дом прогнозирует, что это число вырастет в 2011 году до 43 миллионов; прогноз почти оправдался – в феврале 2011 года этими талонами воспользовались 44,2 миллиона американцев, один из каждых семи. В Вашингтоне, округ Колумбия, минимум пятая часть горожан получает продовольственные талоны{82}.

Чтобы вкратце обрисовать упадок Америки, вполне возможно начать изложение с программы продовольственных талонов. Предшественник «Великого общества», закон об этих талонах был подписан в 1964 году Линдоном Джонсоном. Первоначально по закону выделялось 75 миллионов долларов на 350 000 человек в сорока округах и трех городах. По иронии судьбы, закон о продовольственных талонах вступил в силу полдесятилетия спустя после того, как Джон Кеннет Гэлбрейт в своем бестселлере назвал Америку «обществом изобилия».

Впрочем, в 1960-х годах никто не голодал. В США вообще не случалось голода после Джеймстауна[29], за исключением «группы Доннера»[30], которая застряла в горах Сьерра-Невады зимой 1846/47 года, и людям пришлось употреблять в пищу тела умерших товарищей.

В мае 1968 года, однако, канал Си-би-эс запустил проект «Голод в Америке»: Чарльз Куролт читал текст от имени изможденного ребенка, умирающего от голода. Сенатор Джордж Макговерн был возмущен настолько, что призвал провести слушания в конгрессе. В своей книге «Манипуляторы: Америка в эпоху медиа» Роберт Собел обвинит Си-би-эс в обмане сограждан и в использовании образа ребенка, который умер вследствие недоношенности. Но этот проект безусловно способствовал реализации программы «Великого общества». Когда Никсон вступил в должность в 1969 году, уже три миллиона американцев получали продовольственные талоны на сумму 270 миллионов долларов в год. Когда он покинул Белый дом в 1974 году, программа «кормила» шестнадцать миллионов человек и обходилась в 4 миллиарда долларов ежегодно.

Перенесемся в 2011 год. Затраты налогоплательщиков на программу продовольственных талонов достигли 77 миллиардов долларов, более чем удвоившись за четыре года. Первая среди причин этого – распад семьи. Сорок один процент американских детей рождается вне брака. Среди чернокожих американцев эта цифра составляет 71 процент. Продовольственные талоны кормят детей, брошенных отцами. Налогоплательщики в итоге заменяют собой этих «уклонистов» от отцовского долга.

Можно ли сказать, что продовольственные талоны сделали нас здоровее? Возьмем для примера Нью-Йорк: 1,7 миллиона человек, каждый пятый горожанин, полагаются на продовольственные талоны для ежедневного пропитания. Сорок процентов детей, посещающих городские образовательные учреждения, от детского сада до средней школы, страдают от избыточного веса или ожирения. Среди бедняков, которые зависят от продовольственных талонов, процент детей, страдающих ожирением, еще выше. Матери используют продовольственные талоны, чтобы покупать своим детям насыщенную сахаром газировку, конфеты и прочую нездоровую пищу. Когда мэр Майкл Блумберг предложил министерству сельского хозяйства США запретить обладателям продовольственных талонов приобретать на них богатые сахаром прохладительные напитки, его инициатива встретила сопротивление.

«Мир стал бы лучше… ограничь люди потребление сахаризованных напитков, – говорит Джордж Хэкер из Центра науки в интересах общества. – Тем не менее, есть много этических причин, по которым нельзя клеймить позором людей, использующих продовольственные талоны». В 2004 году министерство сельского хозяйства отвергло просьбу штата Миннесота запретить использование продовольственных талонов для приобретения нездоровой пищи. Удовлетворить эту просьбу, заявили в министерстве, означало бы «увековечить миф», будто обладатели таких талонов принимают дурные покупательские решения{83}. Это и вправду миф – или неоспоримая истина?

Мы стали совершенно другой страной. Менее «изобильная» Америка пережила Великую депрессию и мировую войну, не располагая ничем наподобие 99 недель страхования по безработице, пособий, налоговых льгот на заработанный доход, продовольственных талонов, субсидирования аренды, государственного ухода за детьми, школьных обедов и программы «Медикэйд».

В прошлом публичная и частная благотворительность считалась необходимой, но рассматривалась как временная мера, позволяющая кормильцу найти работу или семье встать на ноги. Господствовало мнение, что почти любой человек, упорным трудом и настойчивостью, способен проторить собственный путь в жизни и содержать семью.

Теперь ожидания в корне изменились. Сегодня мы принимаем как данность существование особой социальной группы численностью в десятки миллионов человек; эти люди не могут справиться с жизненными трудностями самостоятельно, поэтому о них заботится общество – кормит, одевает, предоставляет жилье, образование и лекарства за счет налогоплательщиков. У нас в независимой Америке имеется класс нахлебников, численностью равный населению Испании. И сформировалось новое социальное разделение – на тех, кто платит вдвойне или втройне, и на тех, кто всю жизнь живет за чужой счет.

Сам характер нашей нации претерпел упадок. Мы не те люди, какими были наши родители. Мы даже не те люди, какими сами когда-то были. Рузвельт был прав относительно того, что произойдет, если мы не откажемся от наркотика пособий. Наша страна подверглась «духовному и нравственному разложению, принципиально разрушительному для национального единства».

В 2010 году фонд «Образование» (The Education Trust) продемонстрировал, насколько низко пала наша молодежь. Вследствие физической непригодности, судимостей и недополученного школьного образования, 75 процентов молодых американцев в возрасте от семнадцати до двадцати четырех лет не в состоянии сдать экзамены на армейскую службу. Среди недавних выпускников средней школы, которым предложили пройти тесты, почти четверть не смогла получить минимальный балл, необходимый для зачисления в армию, хотя вопросы «зачастую были элементарными – например: «Если 2 + х равно 4, чему равен х?»»{84}

Как ворует правительство

В своей работе «Экономические последствия мира», написанной после Парижской конференции 1919 года, которая подготовила заключение Версальского мирного договора, Джон Мейнард Кейнс отмечал: «Ленин, как говорят, заявил, что лучший способ уничтожить капиталистическую систему – это обесценить валюту. Благодаря продолжающейся инфляции правительства могут конфисковывать, тихо и незаметно, существенную часть достатка своих граждан». Сам Кейнс соглашался:

«Ленин, безусловно, был прав. Нет более хитроумного и более надежного способа изменить существующий базис общества, чем обесценивание валюты. Этот процесс привлекает все скрытые силы экономических законов на сторону разрушения, причем таким образом, что ни один человек из миллиона не в состоянии верно оценить ситуацию»{85}.

Вспоминая о том, что можно было купить на 5 центов годами ранее, и прикидывая, что можно купить на доллар сегодня, мы неизбежно возвращаемся к фигурам Ленина и Кейнса. В 1952 году «кока-кола» стоила 5 центов, как и шоколадка. Билет в кино – 25 центов, наряду с галлоном бензина или пачкой сигарет (а блок обходился в 2 доллара). В Интернете некий розничный торговец из Кентукки недавно предложил курильщикам сделку: «Сократите свои расходы на табак на целых 60 процентов! На ежегодной основе экономия просто колоссальная! Фирменные сигареты – «Кэмел» и «Мальборо» – по смешной цене: 43,99 доллара за блок»{86}.

Даже с учетом 60-процентной скидки сигареты ныне стоят в двадцать раз дороже, чем в 1950-х годах. «Кока-кола» и конфеты стоят в десять раз дороже, билеты в кино – в тридцать или сорок раз. За галлон бензина мы теперь отдаем 4 доллара – в шестнадцать раз больше. Цены взлетели, увеличение налогов помогает объяснить стоимость сигарет и бензина, однако не упустим главного – доллар обесценился, потерял более 90 процентов своей покупательной способности. В 1947 году отец автора, бухгалтер, стал старшим партнером в своей фирме и купил новый «Кадиллак» за 3200 долларов. Такой же автомобиль сегодня будет стоить более 50 000 долларов.

Кто виноват в этой девальвации доллара? Вспомните, кто управлял нашей валютой с 1913 года.

Многие ощутили общественное негодование, спровоцированное финансовым кризисом, который уничтожил триллионы долларов достатка и погрузил страну в глубочайшую рецессию с 1930-х годов. Республиканцы Буша и демократы Барни Фрэнка, которые убеждали банки выдавать субстандартные ипотечные кредиты людям, чье благосостояние не позволяло приобретать дома. «Фанни» и «Фредди». Банкиры с Уолл-стрит. Гении из «Эй-ай-джи». Тем не менее, Федеральная резервная система, хотя она контролирует оборот денег и хотя каждый финансовый кризис является монетарным кризисом, сумела избежать обвинений.

«Те самые люди, которые разрабатывали политику, обеспечившую нынешний хаос, в настоящее время предстают мудрыми государственными деятелями, знающими путь к спасению», – пишет Томас Вудс-младший, в книге которого «Распад» прослеживается роль ФРС в каждом финансовом кризисе, начиная с самого возникновения этого учреждения в ходе встречи на острове Джекилл у побережья Джорджии{87}.

«Забытая депрессия» 1920–1921 годов была вызвана ФРС, которая активно печатала деньги для войны Вудро Вильсона. Когда в конце войны ФРС ужесточила денежно-кредитную политику, производство в период с середины 1920-го по середину 1921 года упало на 20 процентов. Почему об этой депрессии так мало известно? Потому что президент Гардинг отказался вмешиваться в ситуацию. Он позволил компаниям и банкам разоряться, и цены упали. Разразился кризис, и Америка, отказавшись от военных налогов Вильсона, вступила в «бурные двадцатые».

Затем, как рассказывает Милтон Фридман в «Монетарной истории США», книге, обеспечившей ему Нобелевскую премию, ФРС начала в середине 1920-х годов расширять денежную массу. Деньги потекли на фондовый рынок, акции продавались и покупались с маржой 10 процентов. Рынок, разумеется, взлетел. Когда же оживление застопорилось и акции начали дешеветь, посыпались требования о внесении дополнительных фондов из-за падения цен. Американцы устремились в банки за своими сбережениями. Началась паника. Банки закрывались тысячами. Цена акций упала почти на 90 процентов. Треть денежной массы была уничтожена. Так Федеральная резервная система спровоцировала Великую депрессию. А дальше был закон Смута – Хоули[31].

Хотя мифология приписывает Великую депрессию врожденному консерватизму президента Герберта Гувера, в экономике этот человек отнюдь не был консерватором. Он отказался от принципа невмешательства государства, увеличил налоги, затеял ряд общественно значимых проектов, предоставил бизнесу право на чрезвычайные кредиты и распорядился выделять средства штатам на программы по оказанию помощи. Гувер сделал то же, что и Обама восемь десятилетий спустя.

В ходе избирательной кампании 1932 года Рузвельт обвинил Гувера в одобрении «величайших расходов администрации в мирное время за всю историю страны». Соратник Рузвельта, Джек «Кактус» Гарнер, утверждал, что Гувер «ведет страну по пути социализма»{88}. Однако, когда сам Рузвельт занял президентское кресло, он, испугавшись падения цен, распорядился уничтожить урожай, забить свиней и создать бизнес-картели, чтобы сократить объемы производства и зафиксировать цены. Рузвельт принял последствия депрессии – снижающиеся цены – за ее симптом. На самом деле цены всего лишь возвращались к уровням, устанавливаемым свободным рынком. Падение цен было в реальности первым признаком начинающегося возрождения.

По поводу Депрессии Пол Кругман пишет: «Экономику и сам «Новый курс» спас крупный социальный проект, известный как Вторая мировая война, которая наконец-то обеспечила финансовые стимулы, соответствующие потребностям экономики»{89}.

Пусть Кругман и удостоился Нобелевской премии, указывает Вудс в «Распаде», но его анализ представляет собой «поразительное и обескураживающее непонимание истинных причин случившегося»{90}. Очевидно, что при 29 процентах рабочей силы, ушедших в вооруженные силы, при том, что освободившиеся рабочие места заняли пожилые, женщины и подростки, уровень безработицы снизился. Но как могла экономика расти, по уверениям экономистов, на 13 процентов в год, когда повсеместно действовало нормирование, отмечалось снижение качества продукции, люди не имели возможности покупать дома и автомобили, рабочие недели стали длиннее – и во всем ощущался дефицит? Как могла экономика процветать, если «сливки» рабочей силы находились в учебных лагерях для новобранцев, на военных базах и на борту кораблей, штурмовали побережья или летали над вражеской территорией?

Как ни странно, именно 1946-й – год, в который экономисты предсказывали наступление послевоенной депрессии, поскольку федеральные расходы упали на две трети, – оказался годом наибольшего бума в истории США. Почему? Реальная экономика производила то, что действительно было нужно людям: автомобили, телевизоры и дома. Компании реагировали на потребительские желания, а не на пожелания правительства, руководимого чиновниками на зарплате и мечтавшего о новых танках, пушках, кораблях, самолетах и новой войне.

Заочно поддерживая Вудса, Роберт Делл в 2011 году писал:

«С 1945 по 1947 год федеральные расходы сократились с 41,9 процента ВВП до 14,7 процента. Тем не менее, уровень безработицы в этот период оставался ниже 3,6 процента, а реальный ВВП вырос на 9,6 процента. Согласно [экономисту Дэвиду] Хендерсону, «послевоенный крах, которого ожидали многие кейнсианцы, так и не состоялся»»{91}.

О финансовом кризисе, который спровоцировал спад 2008–2010 годов, Вудс говорит: «Наибольший вклад внесла ФРС… С 2000 по 2007 год она напечатала больше долларов, чем за всю историю республики»{92}. Когда ФРС ужесточила политику, пузырь лопнул. Многие утверждают, что, если бы не абсолютная независимость главы ФРС Бена Бернанке и не его дальновидность, экономика могла бы рухнуть в пропасть после краха «Леман бразерс». Но кто привел нас к краю пропасти?

«В вопросах власти… не следует более верить в человека, необходимо обременить его узами конституции», – писал Джефферсон{93}. Столетие назад мы уже забывали о предупреждении Джефферсона: именно тогда конгресс и президент Вильсон передали Федеральной резервной системе, то есть группе банкиров, полномочия по контролю за объемом денежных средств в Америке. В том же 1913 году двадцатидолларовая банкнота имела покупательную способность, равную покупательной способности двадцатидолларовой золотой монеты. Сегодня такая золотая монета стоит 75 двадцатидолларовых купюр. Доллар потерял 98–99 процентов своей покупательной способности под «опекой» Федеральной резервной системы, обязанность которой – защищать покупательную способность национальной валюты.

На протяжении жизни четырех поколений американцев ловко и систематически лишали сбережений – стараниями Федеральной резервной системы, которая неуклонно раздувала денежную массу, потакая политикам, мечтавшим о войнах и добивавшихся популярности за счет бесконечного расширения правительства (сейчас последнее потребляет четверть ресурсов экономики, вводит такие налоги и так управляет населением, что Георг III кажется агнцем). «Первое лекарство от всех бед для нации, заведенной правительством в тупик, – инфляция, второе – война, – это слова Эрнеста Хемингуэя. – Оба приносят временное процветание, оба ведут к полному краху. Оба являются лазейкой для политических и экономических оппортунистов»{94}.

В конце 2009 года Бернанке, разочарованный четырнадцатью месяцами безработицы на уровне выше 9,5 процента, убоявшийся дефляции, пусть цены на золото и сырьевые товары достигли рекордных максимумов, дал понять, что ФРС снова начнет печатать деньги, потому что инфляция «слишком мала»{95}.

Тупик демократии

Мы были слепыми. Мы не видели того, что приближалось.

Так Ллойд Бланкфейн из компании «Голдман Сакс» прокомментировал финансовый кризис 2008 года, уподобив вероятность подобного коллапса вероятности четырех ураганов на Восточном побережье за один сезон. Председатель комиссии по расследованию причин финансового кризиса напомнил Бланкфейну, что ураганы – «деяния Господа». Но Бланкфейна поддержал Джейми Даймон из банка «Джи-Пи Морган Чейз»: «Так или иначе, мы прозевали… тот факт, что цены на жилье не могут расти вечно»{96}.

Титаны Уолл-стрит признали, что не предвидели возможного краха рынка жилья и не учитывали возможность девальвации ипотечных ценных бумаг, которые копились в их банках. Чистосердечное признание Бланкфейна в невежестве отражает неопровержимую истину: кризис, погубивший «Леман бразерс», уничтожил бы все инвестиционные банки, однако министерство финансов и Федеральная резервная система спасли американские, «слишком крупные, чтобы обанкротиться», финансовые учреждения вливанием сотен миллиардов кредитных долларов.

Еще до начала кризиса некоторые американцы предупреждали, что на рынке жилья постепенно надувается пузырь. Некоторые даже поговаривали, что «Империя долга», как назвал свою книгу Уильям Боннер, клонится к закату. Сегодня мы слышим новые предупреждения – Соединенные Штаты, имея дефицит бюджета в размере 10 процентов от ВВП, рискуют обесценить доллар или получить дефолт по государственному долгу. Среди тех, кто предостерегает нас от последствий колоссального бюджетного дефицита, – Рудольф Пеннер, экс-глава Бюджетного управления конгресса, и Дэвид Уокер, бывший генеральный ревизор США.

С учетом того, что государственный долг – та доля национального долга, которая принадлежит гражданам, корпорациям, пенсионным и суверенным фондам и зарубежным правительствам, – вырос к 2009 году с 41 до 53 процентов ВВП, Пеннер и Уокер считают необходимым в ближайшее время обуздать этот дефицит. Чтобы убедить мир, что Америка не собирается становиться второй Грецией, США должны как можно скорее подготовить убедительный план ликвидации бюджетного дефицита. Есть три способа это сделать. Первый – обеспечить ускоренный экономический рост, который увеличит налоговые поступления и снизит расходы по программам социальной защиты, например, по страхованию от безработицы. Но на деле рост происходит медленно и едва покрывает текущие потребности. Чтобы ликвидировать дефицит в размере 10 процентов от ВВП, нам не избежать радикального сокращения федеральных расходов и повышения налоговой нагрузки.

Теперь обратимся к политике. Пять крупнейших статей расходов в федеральном бюджете – социальное обеспечение, программы «Медикэйр» и «Медикэйд», оборона и проценты по государственному долгу. Но с дефицитом в триллионы долларов (такие прогнозы не редкость в годы президентства Обамы), проценты по долгу обязательно вырастут.

А при том, что пожилые американцы недовольны сокращением финансирования программы «Медикэйр» ради предоставления медицинского страхования незастрахованным, для демократов выглядит самоубийством далее уменьшать финансовую базу этой программы. То же самое верно для программы «Медикэйд». Неужели демократы, потерпев в 2010 году поражение на выборах в конгресс, лишат бонусов по здравоохранению тех людей, которые продолжают хранить верность партии? Или они готовы «оседлать третьего быка» американской политики и урезать расходы на социальное обеспечение?

Любые существенные сокращения финансовой части основных программ, предложенные республиканцами в палате представителей, должны быть одобрены Сенатом, который контролируется демократами Гарри Рида, а в Белом доме ныне демократ Барак Обама. Насколько вероятно, что республиканские инициативы будут приняты?

Что касается расходов на оборону, Обама уже распорядился увеличить военное присутствие Америки в Афганистане, удвоил численность нашего контингента – до 100 000 человек. Пентагону также нужно заменить оружие и технику, уничтоженные в ходе боевых действий или вышедшие из строя за десятилетие войны. При этом любые сколько-нибудь серьезные попытки сократить расходы на оборону встречают яростное сопротивление со стороны республиканцев.

Где же найти возможность урезать бюджет?

Согласятся ли конгресс и Белый дом сократить расходы на национальную безопасность, на деятельность ФБР и ЦРУ после едва не случившейся катастрофы в Детройте на Рождество 2009 года и после вовремя раскрытой попытки взорвать бомбу на Таймс-сквер[32]? Договорятся ли демократы и республиканцы сократить льготы ветеранам, отказаться от ремонта ветшающей инфраструктуры, дорог и мостов, а также от компенсации трат на образование, если Обама обещает каждому американскому ребенку шанс на институтский диплом?

Одобрит ли Сенат Гарри Рида сокращение расходов на продовольственные талоны, страхование по безработице или налоговые льготы на заработанный доход, если безработица по-прежнему балансирует на уровне девяти процентов? Согласится ли Сенат, который в 2010 году увеличил бюджет каждого федерального ведомства в среднем на 10 процентов, «обескровить» федеральные органы или уменьшить зарплаты, если федеральные чиновники и бенефициары федеральных программ являются наиболее лояльными и надежными сторонниками Демократической партии?

Обама пообещал не повышать налоги для среднего класса; более того, любое масштабное увеличение налогов будет смертельным для него самого и его партии – и никогда не получит одобрения республиканской палаты представителей. Обама в результате очутился, судя по всему, в безвыходном положении. Демократы – партия правительства. Они кормят последнее, а оно кормит их. Чем крупнее правительство, тем больше создается агентств и ведомств, тем больше чиновников принимают на работу, тем больше граждан получают льготы и бонусы, тем надежнее опора «партии правительства».

На протяжении восьмидесяти лет демократическая формула успеха гласила: «Вводи налоги, трать, избирайся»; эту формулировку приписывают помощнику Франклина Рузвельта Гарри Гопкинсу. Именно тут обнаруживается дилемма Обамы. Как лидеру «партии правительства» руководить в период жесткой экономии, когда федеральные зарплаты и пособия радикально снижаются, чтобы предотвратить дефолт по государственному долгу? Как лидеру «партии правительства» сократить размеры этого правительства?

Республиканцы тоже прочертили, так сказать, линию, дальше которой отступать не намерены. Они не станут поддерживать повышение налогов. Это не только нарушение обязательств, которые приняли на себя почти все республиканцы перед своими избирателями (подобное равноценно самоубийству). Республиканцы, которые согласятся на повышение налогов, не смогут вернуться в свои округа. Ведь ныне с партией сотрудничает Движение чаепития, этакие «нерегулярные части», которые фигурально расстреливают дезертиров налоговых сражений и бюджетных войн.

Республиканцы вовсе не собираются сердить эту публику, ибо у них перед глазами наглядный пример того, что происходит с теми, кто на подобное отважился. Сенатор от Пенсильвании Арлен Спектер проголосовал за президентскую программу стимулирования – и мгновенно оказался вынужден соперничать с бывшим конгрессменом Пэтом Туми. Тот с самого начала имел некоторое преимущество в голосах и фактически заставил Спектера сменить партийную принадлежность, чтобы сохранить шансы на переизбрание. В итоге Спектер проиграл, а Туми теперь в Сенате. Представители Движения чаепития не обучались в школе политических компромиссов и консенсуса имени Джеральда Форда[33].

Бывший сенатор Алан Симпсон, сопредседатель созданной Обамой Национальной комиссии по финансовой ответственности, подверг сомнению патриотизм коллег-республиканцев, которые сами себя подставляют, выступая за повышение налогов:

«Нет ни единого члена конгресса – ни единого, – который не знал бы наверняка, куда мы движемся… Сегодня действует политика страха, разобщенности и ненависти друг к другу, так что не имеет ни малейшего значения, демократ ты или республиканец. Главное – не забывать, что ты американец»{97}.

Республиканцы соглашались с триллионными расходами Буша на налоговые льготы и на ведение войн, соглашались на скидки пожилым по рецептурным лекарствам и на программу поощрения образования. Но Симпсон ошибается, полагая, что «страх и ненависть» определяют неприятие консерваторами повышения налогов.

История и принцип – вот истоки консервативной оппозиции повышению налогов. Рональд Рейган, который согласился с увеличением налогов по закону 1982 года о налоговой справедливости и бюджетной ответственности, говорил автору этих строк, что был обманут конгрессом. Президенту обещали три доллара сокращения расходов на каждый доллар повышения налогов, а в реальности получилось как раз наоборот. Джордж Буш-старший победил на выборах в 1988 году под лозунгом «Читайте по губам! Никаких новых налогов!». Нарушение собственного слова лишило его верных последователей силы духа – и стоило ему проигрыша в 1992 году.

Консерваторы сопротивляются повышению налогов, потому что убеждены: правительство сделалось слишком большим для блага нации. Если это означает, что придется посадить «зверя» на диету – никаких новых налогов, – значит, так тому и быть. По правде говоря, многие предпочитают риск дефолта передаче дополнительных средств от людей и частных учреждений, эти средства создающих, жадному правительству, которое не в состоянии утолить свой аппетит.

Как же быть президенту Обаме – и нам?

Если повышение налогов не рассматривается, расходы на оборону и военные действия растут, а сокращения трат на социальное обеспечение, «Медикэйр», «Медикэйд» и другие программы для политиков подобны смерти, то как же компенсировать дефицит в 1,5 триллиона долларов? Как не допустить, чтобы государственный долг взлетел до 100 процентов ВВП и вышел за эти пределы? Америка столкнулась не только с «затором» в управлении, но с тупиком демократии, с кризисом системы и самого государства.

Второго ноября 2010 года, в третий раз за четыре года, американцы проголосовали за то, чтобы избавиться от правящего режима[34]. Нация следует примеру французской Четвертой республики, которая меняла правящие партии и премьер-министров, пока исстрадавшийся народ не призвал генерала Шарля де Голля навести порядок. Сегодня обе наши партии лишились «мандата небес». Америка движется по неизведанным водам. Что называется, бери, кто хочет.

Наша конституция – конституция старейшей в мире республики, модель для всех последующих. Но если наши избранные лидеры не способны приносить жертвы, необходимые для спасения страны от девальвации или дефолта, невольно задумаешься – вправду ли демократия является будущим человечества? Или моделью для будущего окажется государственный капитализм по-китайски, устойчивый к потрясениям, разумно расходующий излишки и обеспечивающий двузначный ежегодный рост?

Как сойти с этой дороги к дефолту?

Финансовый кризис в Америке представляет собой испытание стабильности демократии. Джон Адамс, подобно другим отцам-основателям, не считал, что демократия долговечна. «Помните, демократия никогда не длится бесконечно. Она увядает, слабеет и убивает себя. На свете не было демократии, которая не совершила бы самоубийства»{98}.

Что с нами случилось?

Как дошла до сегодняшнего печального положения республика, которая выстояла в Великой депрессии, выиграла Вторую мировую войну, восстановила Европу и Японию, отправила человека на Луну, привела мир в эпоху процветания и одержала верх над Советской империей после полувека холодной войны?

Где мы свернули не туда? Каким образом сбились с пути?

Как, всего за поколение, мы достигли точки, когда большинство наших соотечественников верит, что Америка движется в неправильном направлении, что нашим детям не суждена хорошая жизнь их родителей, что американская мечта никогда не станет реальностью для десятков миллионы наших сограждан?

Ответ: наш провал коренится в социальном крахе.

Мы руководствуемся совсем не теми идеалами, что наши родители, и не обладаем их моральной стойкостью. Сегодня свобода уступила первенство равенству. «Единая и неделимая нация под Богом» – устаревший взгляд в эпоху торжества многообразия и мультикультурализма. Наша интеллектуальная и культурная элита отвергает Бога, которого чтили наши родители, и моральный кодекс, по которому они жили.

Отцы-основатели предупреждали, что, случись нечто подобное, республика неизбежно падет. «Добродетель, мораль и религия, – говорил Патрик Генри, – вот наша броня, мой друг, именно она делает нас непобедимыми… Если мы ее утратим, нас победят и завоюют»{99}.

«Не подлежит сомнению, – писал Вашингтон, – что добродетель, или нравственность, является источником народовластия». А источником самой добродетели, по Вашингтону, выступает религия:

«Будем с осторожностью следовать предположению, будто мораль может существовать без религии… Из всех возможностей и привычек, которые ведут к политическому процветанию, религия и нравственность суть незаменимые опоры. Напрасно будет взывать к патриотизму тот, кто вознамерится ниспровергнуть эти грандиозные опоры человеческого счастья, эти наитвердейшие основания обязанностей человека и гражданина»{100}.

Токвиль обнаружил, что американцы полвека спустя все еще разделяют убежденность Вашингтона в религии как опоре республики.

«Я не могу сказать, все ли американцы действительно веруют. Никому не дано читать в сердцах людей. Но я убежден, что, по их мнению, религия необходима для укрепления республиканских институтов. И это мнение принадлежит не какому-либо одному классу или партии, а всей нации, его придерживаются все слои населения»{101}.

«Наши предки, – заявил Дэниел Вебстер в своей знаменитой речи в Плимут-Роке в 1820 году, – возвели свою систему управления на нравственности и религиозном чувстве. Моральные качества, по их мнению, не способны зиждиться ни на каком ином фундаменте, кроме религиозных принципов, и никакое правительство не в состоянии должным образом управлять, если оно пренебрегает моральными качествами»{102}.

Религия – основа морали, лишь моральный народ способен учредить свободную республику; так считали отцы-основатели. Без религии мораль увядает и умирает, общество чахнет, нация распадается. Прозрения отцов-основателей во многом объясняют нынешний кризис, ведь Америка перестала быть христианской страной, в которой они и мы выросли.

2. Гибель христианской Америки

Америка родилась христианской нацией{103}.

Вудро Вильсон

Это христианская страна{104}.

Гарри Трумэн (1947)

…мы не считаем себя христианской нацией…{105}

Барак Обама (2009)

На инаугурации 2009 года официальную церковную службу вел Рик Уоррен, пастор церкви в Сэддлбеке в округе Оранж, Калифорния, и автор книги «Цель определяет жизнь», проданной в количестве тридцати миллионов экземпляров.

Уоррен, которого осуждали за поддержку Восьмой поправки к конституции Калифорнии, запрещающей однополые браки, закончил службу такими словами: «Я смиренно прошу во имя Того, Кто изменил мою жизнь, Иешуа, Исы, Хесуса [испанское произношение], Иисуса, Который научил нас молиться: «Отче наш, сущий на небесах»»{106}.

Многих христиан покоробило, что пастор Уоррен не назвал Иисуса Сыном Божиим, зато употребил мусульманское имя «Иса». Ислам учит, что у Господа нет сына, мусульманский Иса – не Бог, но пророк, которому «наследовал» Мухаммад. Уоррен как будто разделял исламское отношение к Иисусу, тем самым тоже отрицая Его божественность.

Президент Обама поддержал Уоррена и отверг идею о том, что Америка является христианской страной: «Мы – нация христиан и мусульман, иудеев, индуистов и неверующих»{107}. Впервые в истории американский президент отказал христианству в приоритете. Верховный суд еще в 1892 году заявил: «Это христианская страна»{108}. Теперь президент на своей инаугурации ясно дал понять, что мы перестали быть таковой.

Эпоха Обамы знаменует расцвет постхристианской Америки.

В своем инаугурационном благословении преподобный Джозеф Лаури затронул тему открытости и распространил ее с любой религии на любую расу:

«Господи… молим Тебя приблизить тот день, когда чернокожим не предложат снова удалиться, когда смуглые тоже будут с нами, когда желтокожие присоединятся, когда краснокожие будут преуспевать и когда белые воспримут это как должное»{109}.

Следующим утром преподобная доктор Шарон Уоткинс, президент Христианской церкви (учеников Христа), член Центрального комитета Всемирного Совета Церквей, взошла на кафедру вашингтонского Национального собора – первая женщина, которой поручили провести Национальный молебен.

Намеренная продемонстрировать экуменизм, Уоткинс начала со старой сказки индейцев чероки о волках и мудрости, а затем обратилась к Ветхому Завету и сказала: «В последних главах книги Исайи, это примерно 500-й год до н. э., пророк говорит…»{110}

До н. э.?

Такая аббревиатура используется теми, кто желает избавиться от сокращения «Р. Х.» – то есть до Рождества Христова. На протяжении столетий цивилизованный мир делил историю на периоды «до Р. Х.» и Anno Domini, «в год Господень».

BCE («до н. э.») означает «до нашей эры»[35], еще встречаются варианты «до текущей эры» и «до христианской эры». Секуляристы стремятся заменить ВС на BCE, а AD на CE – «общая эра» во всех исторических справочниках, тем самым как бы вычеркивая Христа и христианство из мировой истории.

Пересказав сказку чероки о добром и страшном волках, преподобная Уоткинс спросила аудиторию:

«Так как же нам обрести любовь к Богу? Что ж, как говорит Исайя, как подытожил Иисус и как утверждает всемирное сообщество мусульманских ученых и многие другие, нужно встречать суровые времена с щедрым сердцем, помогая друг другу, а не поворачиваясь друг к другу спинами. Как сказал однажды Махатма Ганди, «люди могут быть настолько бедными, что единственный способ увидеть Бога для них заключен в куске хлеба»{111}.

Это единственное за всю проповедь упоминание об Иисусе. Причем Иисус по Уоткинс – не Сын Божий и не спаситель человечества, а всего-навсего «тот парень», который «подытожил» Исайю.

Зато проповедь преподобной Уоткинс, «Гармония свободы», цитировала Эмму Лазарус, Мартина Лютера Кинга, Обаму и Кэтрин Ли Бейтс, автора книги «Америка прекрасная», которая двадцать пять лет живет в греховном союзе с коллегой – профессором колледжа Уэллсли, доктором Кэтрин Коман. В завершение Уоткинс прочла заключительную строфу «Споем на множество голосов» Джеймса Уэлдона Джонсона, этого «национального гимна негров»{112}.

Для христиан Христос – Сын Божий. Лишь через Него мы можем прийти к Отцу и обрести спасение. Тем не менее, преподобная Уоткинс фактически отвергла своего Господа и его весть о спасении перед всем миром, выбрав взамен сказку индейцев чероки.

Инаугурация Обамы символизирует ослабление и упадок некогда могучей христианской веры, которая руководила общественной жизнью Америки на протяжении двух столетий.

Признаки упадка христианства

Со времен президента Гарри Трумэна каждый год выбирается особый день – День национальной молитвы; президент традиционно посещает ежегодную экуменическую службу в Восточном зале Белого дома. Обама эту службу отменил. Пресс-секретарь администрации Роберт Гиббс пояснил: «Президент молится каждый день»{113}.

Атеисты давно возражали против Национального дня молитвы, и Обама, цитируя комментарий «Лос-Анджелес таймс», «выказал нетипичное внимание к просьбам атеистов, а также первым среди президентов упомянул о неверующих на своей инаугурации»{114}.

Тем самым Белый дом при Обаме затеял долгую и успешную кампанию по изгнанию христианства из публичного пространства, сокращению его присутствия в нашей общественной жизни, умалению его статуса до всего-навсего одной из множества религий. Культурная власть в Америке давно принадлежит антихристианской элите, которая правит академическим миром, Голливудом и искусством. Секуляризм сделался государственной религией Америки, и люди это чувствуют. В мае того же года компания «Гэллап» провела опрос, показавший, что 76 процентов американцев считают – религия утрачивает влияние на американскую жизнь{115}.

Оценим статистику упадка христианства. Согласно данным Всеамериканской религиозной переписи 2008 года (опрошено 54 500 человек в течение шести месяцев), которая проводилась в рамках программы изучения общественных ценностей Тринити-колледжа в Хартфорде:


 16 процентов всех взрослых и 20 процентов мужчин не придерживаются никакого вероисповедания. Среди американцев младше тридцати лет 25 процентов нерелигиозны{116}. Тридцать процентов всех супружеских пар не венчались в церкви; 27 процентов американцев против заупокойной службы{117}.

• Атеисты – единственная группа, которая выросла в численности в каждом штате с прошлой переписи (2001){118}.


Роберт Патнэм и Дэвид Кэмпбелл, авторы исследования «Американская благодать. Как религия разъединяет нас и объединяет» (2010), приводят еще более красноречивые цифры:

«Сегодня 17 процентов американцев признают себя нерелигиозными людьми, и эти новые «атеисты» в значительной степени представляют группу населения, которая вступила в сознательный возраст после 1990 года. От 25 до 30 процентов двадцатилетних и старше говорят, что не придерживаются никакого вероисповедания, это примерно в четыре раза больше, чем в предыдущих поколениях»{119}.

«Если более четверти молодых людей вступает во взрослую жизнь без религиозной самоидентификации, – добавляют Патнэм и Кэмпбелл, – перспективы религиозности в ближайшие десятилетия видятся существенно ограниченными»{120}.

• Северная Новая Англия обогнала Тихоокеанский Северо-Запад по численности населения, никак не ассоциирующего себя с церковью. Вермонт, представляемый сенатором-социалистом Берни Сандерсом, возглавляет это движение: 34 процента населения штата не привержено ни одной религии{121}. Неудивительно, что в Новой Англии горячо одобряют однополые браки. Ряды неверующих в Новой Англии постоянно пополняются, а число тех, кто состоит в традиционных религиозных общинах, неуклонно снижается. «Благодаря иммиграции и естественному приросту среди испаноязычных, Калифорния сегодня демонстрирует более высокую долю католиков, чем Новая Англия, – пишет Барри Космин из Общества изучения американской религиозности. – Упадок католицизма на Северо-Востоке поистине поразителен»{122}.


«Меня это глубоко ранило», – признался Джону Мичему[36] президент Южной теологической семинарии баптистов Р. Альберт Молер. Северо-Восток Америки, по словам Молера, «был опорой, столпом американской религиозности. Утрата Новой Англии поразила меня в самое сердце»{123}.

Этот упадок религиозности помогает объяснить неожиданное укрепление позиций Демократической партии в прежде «твердокаменных», республиканских штатах. Таков банальный, но оттого не менее справедливый вывод американской политики: чем менее религиозен электорат, тем больше он поддерживает демократов. Чем чаще человек посещает церковь, тем более он консервативен. Половина из тех, кто ходит в церковь еженедельно, полагает себя консерваторами, лишь 12 процентов говорят о себе как о либералах. Патнэм прослеживает политический «разрыв с Богом» до десятилетия Рейгана, когда «публичная религия резко сдвинулась вправо»{124}.

Впрочем, есть и явное исключение из этого правила.

Три четверти членов исторических чернокожих общин являются демократами. Чернокожие христиане чаще любой другой церковной группы утверждают, что в Библии «дословно записана Божья весть», чаще любой другой церковной группы, кроме Свидетелей Иеговы, говорят, что «вера чрезвычайно важна», и чаще всех, за исключением мормонов, верят в рай и ад{125}.

Тридцать шесть процентов чернокожих американцев посещают церковь еженедельно, 44 процента молятся ежедневно. Благодаря своей вере они предстают этакими «органическими консерваторами». Афроамериканцы в подавляющем большинстве высказывались против однополых браков в Калифорнии. Но в политике раса превыше религии, и потому афроамериканцы составляют наиболее надежный этнический блок сторонников Демократической партии.


• «Если оценивать долю взрослого населения США, доля христиан сократилась с 86 процентов в 1990 году до 76 процентов в 2008 году»{126}. Наибольшие потери понесли такие конгрегации, как епископальная, методистская, лютеранская и пресвитерианская.

Это основополагающие конгрегации, которые исповедуют умеренные взгляды и фокусируются на социальной справедливости и личном спасении; они объединяли большинство протестантов в восемнадцатом, девятнадцатом и в начале двадцатого столетий. С распространением евангелического христианства[37], однако, численность паствы в этих церквях сократилась с 50 процентов взрослого населения США в 1958 году до 13 процентов сегодня{127}.

Напротив, «преуспевающие мегацеркви», наподобие общины Рика Уоррена в Лейк-Форесте, штат Калифорния, постоянно пополняются за счет «беженцев» из традиционных конгрегаций; в 1990 году они имели всего 200 000 приверженцев, в 2000-м – уже 2,5 миллиона, а сейчас – 8 миллионов{128}. Марк Силк, представитель Программы изучения общественных ценностей, говорит: «Универсальная форма евангелизма становится нормативной для некатолического христианства в Соединенных Штатах»{129}.

«Традиционные» протестанты сегодня в основном поддерживают демократов. В пропорции больше чем два к одному (64 против 27 процентов) они не одобряют какие-либо дополнительные ограничения на право женщины делать аборт{130}. Если учесть, что лишь в 1930 году англиканская церковь на Ламбетской конференции призвала христиан признать допустимость контроля рождаемости, упадок традиционной христианской доктрины очевидно драматичен.


• Упадок религиозности отмечается не только среди христиан. Численность иудеев, считающих себя соблюдающими все заповеди религии, сократилось с 3,1 миллиона в 1990 году до 2,7 миллиона человек в 2008 году (то есть с 1,8 процента взрослого населения до 1,2 процента){131}. Иными словами, истинно религиозные иудеи не более многочисленны, чем приверженцы новых религий, таких как сайентология, викка и сантерия[38].

Майкл Фелзен пишет в журнале «Форвард»:

«Исследование Центра еврейского единства показывает, что иудеев по всем параметрам оценки религиозных убеждений меньше, чем евангелистов, традиционных протестантов и римских католиков. По сравнению с христианами, иудеи гораздо реже признают, что верят в Бога, в Библию как Слово Божие, в жизнь после смерти, в рай и ад»{132}.

При этом в конгрессе насчитывается 8,4 процента иудеев (2010) и 13 процентов таковых среди сенаторов. Епископальная церковь имеет в конгрессе всего 7 процентов представительства{133}.


• Мормоны сохранили свою долю в 1,4 процента населения{134}. Исследование Центра Пью отдает мормонам долю в 1,7 процента взрослого населения США, которое выросло до 228 миллионов человек{135}. На 2010 год мормонами являлись пять сенаторов и девять членов палаты представителей. Эрик Кауфман в статье «Пестование Бога» в журнале «Проспект» пишет: «В 1980-х годах коэффициент рождаемости среди мормонов примерно втрое превышал рождаемость среди американских иудеев. Сегодня среди американцев в возрасте до 45 лет мормоны, некогда маргинальная секта, многочисленнее иудеев»{136}.

• Мусульмане с 1990 года удвоили свою долю в растущем населении США – с 0,3 до 0,6 процента{137}. Такой прирост в количественных показателях означает менее 1,5 миллиона взрослых мусульман, но цифра очевидно занижена. Выступая в Каире, Обама упомянул «почти 7 миллионов американских мусульман в нашей стране сегодня»{138}. Это самая высокая цифра, которую довелось встретить автору данных строк. В августе 2009 года стало известно, что в окрестностях Вашингтона, округ Колумбия, многочисленное мусульманское население арендовало синагогу для проведения пятничной молитвы: дело было в Рестоне, штат Виргиния. По сообщению «Вашингтон пост», о численности мусульман в США можно только догадываться: «Никто в точности не знает, сколько мусульман в Америке – оценки разнятся от 2,35 до 7 миллионов; но исследователи говорят, что исламское население быстро растет, это обусловлено сменой веры, иммиграцией и обычаем мусульман иметь большие семьи»{139}. В августе 2010 года Карл Бялик из «Уолл-стрит джорнэл» тоже затруднялся назвать хотя бы примерное число мусульман в Соединенных Штатах{140}.


Центр Пью обнаружил, что большинство христиан больше не считает, что их вера имеет значение для спасения. Семь из десяти религиозных людей полагают, что другие религии способны даровать вечную жизнь и что есть больше одного способа толковать христианское вероучение. Да, 92 процента американцев до сих пор верят в Бога, но лишь 60 процентов верят в «личного» Господа. Трое из каждых десяти считают, что Бог – обезличенное высшее существо.

Новое протестантское меньшинство

Данные опроса, проведенного учеными Тринити-колледжа, во многом пересекаются с результатами исследования религиозного ландшафта США, выполненного Центром Пью (изучение религии и общественной жизни). Опросив 35 000 американцев с мая по август 2007 года, Центр Пью выяснил, что:

– сорок четыре процента всех взрослых американцев утратили веру или сменили вероисповедание{141};

– накануне революции 99 процентов американцев были протестантами, в 2007 году эта цифра сократилась до 51 процента{142}. Впервые в нашей истории протестанты становятся религиозным меньшинством в Соединенных Штатах;

– среди людей семидесяти лет и старше протестантизм исповедуют 62 процента, таковых всего 43 процента в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет{143};

– всего 8 процентов американцев старше семидесяти лет называют себя атеистами, но четвертая часть тех, кто младше тридцати, не придерживается какого-либо вероисповедания.


«Мы стоим на краю – в ближайшие десять лет произойдет коллапс евангелического христианства», – пишет Майкл Спенсер{144}. Он в красках описывает ход процесса:

«Крах последует за упадком традиционного протестантизма и коренным образом изменит религиозную и культурную среду на Западе.

За два поколения евангелизм превратится в дом, покинутый его обитателями… Этот коллапс возвестит наступление антихристианской эры на постхристианском Западе»{145}.

Спенсер живет и работает в христианской общине штата Кентукки и считает, что евангелисты допустили стратегическую ошибку, «увязав» веру с политическим консерватизмом и культурной войной:

«Вмешательство евангелистов в этику, социальные и политические вопросы истощило наши ресурсы и обнажило наши слабости. Выступать против однополых браков и вещать с трибун о вере в жизнь – это не в состоянии замаскировать того факта, что подавляющее большинство евангелистов не в силах воспроизвести по памяти хотя бы малый фрагмент Евангелий. Мы попали в ловушку – храним больше верности политике, чем самой вере»{146}.

Спенсер цитирует наставление Христа: «Царствие Мое не от мира сего» – и считает, что «потребительские мегацеркви», наподобие церкви Уоррена в Сэддлбеке, окажутся бенефициарами коллапса евангелического христианства{147}.

В статье «Бог все еще не умер» Джон Миклтуэйт и Эдриан Вулдридж, авторы книги «Бог вернулся. Как глобальное возрождение веры меняет мир», соглашаются со Спенсером относительно того, кто «унаследует» евангелическую паству:

«…пасторы-бизнесмены, такие как Билл Хайбелс из Уиллоу-Крик и Рик Уоррен из Сэддлбека. Они гораздо более трезвомыслящие и разумные люди, нежели ориентированные на скандальность горе-телепроповедники 1970-х годов, но они не боятся использовать современные методы ведения бизнеса для распространения Слова Божьего.

Безукоризненно организованная церковь мистера Хайбелса располагает несколькими сотнями сотрудников, имеет собственную миссию и консалтинговое подразделение»{148}.

«Истинная сила религиозной Америки заключается в ее многообразии», – добавляют Миклтуэйт и Вулдридж:

«В США насчитывается более 200 религиозных общин, одних только баптистов более 20… Есть церкви байкеров, геев и обездоленных (церковь Отбросов Земли в Денвере); выпускаются Библии для ковбоев, невест, солдат и рэп-исполнителей. («Даже если я пойду / По дороге смерти, / Я не буду отступать, / Ведь Ты всегда со мною»); существуют даже тематические парки для каждого вероисповедания. На этой Страстной неделе можно посетить парк развлечений «Голгофа» в Кейв-Сити, штат Кентукки»{149}.

Это что, проявление «реальной силы» христианства или, наоборот, свидетельство упадка, потери единства народа Божия?

«Наблюдаем ли мы гибель христианских конфессий в Америке?» – спрашивает Рассел Д. Мур, декан школы богословия в Южной теологической семинарии баптистов, и сам отвечает на свой вопрос:

«Исследования, проводимые светскими и христианскими организациями, показывают, что так и есть. Все меньше и меньше американских христиан, особенно протестантов, отождествляют себя с какой-либо конкретной религиозной общиной – методистами, баптистами, пресвитерианами, пятидесятниками…

Все больше и больше христиан выбирают церковь не по названию, а по более прагматическим соображениям. Найдется ли, чем занять детей? Нравится ли музыка? Есть ли группы поддержки для тех, кто борется с зависимостью?»{150}

Спенсер считает, что евангелистам необходимо «совлечь евангелие процветания с его паразитического трона на евангелическом теле Христовом»{151}.

В самом деле, порой кажется, что в борьбе с теологией Первой церкви Христовой, социализмом, христиане чрезмерно увлекаются проповедями «капиталистической» церкви. Однако из жизнеописаний Христа и Его апостолов вовсе не следует, что они были успешными по меркам современного мира, особенно учитывая трагические кончины.

Атеизм может нарастать количественно, но его «хватка» все-таки слабеет. Половина из тех, кого воспитали атеистами, агностиками или нерелигиозными людьми, позднее приходит к Богу{152}. Даже в наш секулярный век поиски Бога и спасения бередят сердца. Многие из тех, кто утратил веру, стремятся с годами снова обрести Бога, пусть и не в той церкви, которая их взрастила.

Епископальный провал

Упадок и разрушение традиционного христианства наглядно отражаются в новейшей истории епископальной церкви.

В славные дни «Восточного истеблишмента»[39] епископальная церковь была известна как «Республиканская партия за молитвой». Сегодня эта церковь разобщена и распадается, потеряла с 2000 года миллион прихожан. Ее раздирают разногласия по вопросам морали, рукоположения женщин и гомосексуалистов и легитимности однополых союзов. Доля взрослого населения среди прихожан сократилась до менее 1 процента{153}.

В округе Фэйрфакс, штат Виргиния, девять приходов порвали отношения с национальной епископальной церковью после назначения Кэтрин Джеффертс Шори 26-м председательствующим епископом Вашингтонского национального собора. Шори благословляла однополые союзы и поддержала среди кандидатов на пост епископа штата Нью-Гемпшир Джина Робинсона, который бросил жену и дочерей ради гомосексуального союза.

Семь из 111 епископских епархий отказались принять назначение Шори. Их отказ, как и «бунт» округа Фэйрфакс, впрочем, вызвали язвительные насмешки обозревателя «Вашингтон пост» Гарольда Мейерсона:

«Дело в женщине, председательствующей в собственном загородном клубе Господа, или в геях, нашедших приют под кровом – так или иначе, это оказалось слишком для «фэйрфаксовских нетерпимых», – писал Мейерсон{154}. Такова, продолжал он, «последняя на сегодняшний день глава глобального противостояния с модернизмом и равенством, если более конкретно, формирования ортодоксального интернационала»{155}.

А что такое ортодоксальный интернационал?

«ОИ объединяет фундаменталистов из различных конфессий, испытывающих общий страх и отвращение к нарушению древних племенных норм… Отцом-основателем ОИ был папа римский Иоанн Павел II, который… стремился возвести церковь многих народов в странах развивающегося мира, где традиционная мораль и фанатизм, в особенности в отношении сексуальности, во многом… соответствовали неподражаемой отсталости католической церкви. Теперь епископальные схизматики Америки идут по стопам [Иоанна Павла] – традиционалисты двух великих западных иерархических христианских церквей ищут по всему миру убедительно отсталых епископов»{156}.

«Фундаменталисты», «нетерпимые»», «племенные», «фанатизм», «отсталость» – лексикон Мейерсона подозрительно смахивает на словесный запас хулителя христианства с какого-нибудь интернет-форума, вдруг попавшего на страницы крупнейших средств массовой информации. Тем не менее Мейерсон правильно показывает, куда дует ветер. Модернизм и вправду торжествует, а традиционализм отступает.

Все же, отвергая назначение епископа Шори и отказываясь благословлять однополые союзы, «схизматики», возможно, еще способны победить – по трем причинам.

Во-первых, на их стороне Святое Писание. Христос говорил фарисеям: «Он сказал им в ответ: не читали ли вы, что Сотворивший вначале мужчину и женщину сотворил их? И сказал: посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть»[40].

Во-вторых, умирают прежде всего «приспособленческие» конфессии.

В-третьих, на стороне несогласных страна в целом. Тридцать один штат проголосовал против однополых браков. Ни один не высказался за. Когда в Вашингтоне, округ Колумбия, городской совет проголосовал за признание однополых браков в других штатах, Совет по выборам и этике отказался вынести вопрос на референдум{157}. Избиратели не вправе допускать дискриминацию, заявили в совете. На деле же возникло опасение, что, как и в Калифорнии, чернокожие клирики привлекут свою паству и отменят решение городского совета.

Все усилия традиционных конгрегаций по адаптации к современности сопровождаются тем, что «Ньюсуик» считает упадком и разрушением христианства в Соединенных Штатах{158}. В настоящее время пятнадцатая по численности прихожан епископальная церковь теряет паству быстрее, чем пресвитериане, лютеране или методисты{159}. Зато новые конгрегации активно наступают. Церковь Иисуса Христа Святых последних дней[41] сегодня четвертая по численности, насчитывает около шести миллионов прихожан, втрое больше, чем епископальные мормоны{160}. Другие примеры новых церквей – Всемирное братство ассамблей Бога[42] и свидетели Иеговы{161}.

Во всем мире, пишет социолог Родни Старк, процветают «высоковольтные» религии с «четко очерченными границами и высочайшими требованиями к прихожанам»{162}. Религии «низкого напряжения», например, унитарная, «растворяются в котле секуляризма»{163}.

Колумнист Уильям Мерчисон так объясняет этот феномен:

«Традиционные церкви – не вполне понимая свою задачу, которая прежде всего состоит в помощи прихожанам в контакте с Божеством, их создавшим, – все меньше и меньше преуспевают в двадцать первом столетии. Методисты, пресвитериане, епископальная церковь, лютеране – все они потеряли множество прихожан в последние несколько десятилетий торжествующего либерализма. Епископальная церковь, к которой принадлежу я сам, ныне располагает паствой меньше, чем у мормонов, – не в последнюю очередь потому, что мормоны искренне верят во все, что проповедуют»{164}.

«Обходительная толерантность и негромкое убеждение являются отличительными признаками современных традиционных конгрегаций», – размышляет Мерчисон. Епископская элита, «в особенности епископы, священники и богословы поколения бэби-бумеров, заправляющие на национальном уровне, не просто корректируют богословские взгляды; они отрицают эти взгляды как несовременные, чрезмерно суровые и жестокие. Радуйтесь жизни, увещевают они, – это угодно Господу»{165}.

Ревизия учения епископальной церкви, некогда опиравшегося на библейские истины и установленные нормы нравственности, ставит под сомнение авторитет этой конгрегации и других основных церквей. Ибо, если христианские церкви учили ложно, на протяжении пяти веков осуждая аборты и проклиная гомосексуализм, почему кто-то должен верить новому катехизису? Если церкви ошибались целых пятьсот лет, почему они вдруг правы сейчас?

Происходящее сегодня в епископальной церкви характерно для протестантского мира после Реформации. Восстав против Рима и папской власти, разве могут протестантские церкви отрицать диссидентство, внутреннее право на бунт и отделение? Если Рим, по их убеждению, не вправе требовать послушания и настаивать на безгрешности папы, откуда взялось такое право у них самих?

Протестантизм, по утверждению некоторых историков, неумолимо движется туда, куда должен прийти: в «место», где каждая секта, каждый человек решают для себя, каковы моральный закон и библейская истина; он идет к приватизации морали. Но если протестантизму суждено «распылиться», это означает и «распыление» Америки. Ведь Америка сотворена протестантами.

Христианский упадок продолжается. В 2009 году консерваторы откололись от 4,7-миллионной паствы евангелической лютеранской церкви в Америке после того, как эта церковь одобрила «рукоположение однополого духовенства»{166}. Назначение епископа-гея в штате Нью-Гемпшир раскололо епископальную церковь, но не прошло бесследно для самого епископа. В шестьдесят три года епископ Робинсон объявил об отставке с 2013 года, объяснив на ежегодном епархиальном съезде: «Физические угрозы, а также повсеместное обсуждение моего избрания епископом, стали настоящим испытанием не только для меня, но и для моего любимого мужа Марка», – и, добавлю, для прихожан всего штата{167}.

Нужна ли религия?

Гибель христианства уже давно предрекали люди, одновременно прославленные и печально известные. Карл Маркс именовал религию «опиумом для народа». Уинстон Черчилль, прочитав в двадцать один год в индийском Бангалоре откровенно антихристианское «Мученичество человека» Уинвуда Рида, писал матери:

«В один из этих дней холодный яркий свет науки и разума пробьется сквозь витражи собора, и мы выйдем наружу, чтобы искать Бога для себя. Великие законы природы будут открыты – наша судьба и наше прошлое станут ясны. Далее мы сможем обойтись без религиозных игрушек, которые много веков сопровождали развитие человечества»{168}.

Менее уважительно к «религиозным игрушкам» относился Фридрих Ницше: «Я рассматриваю христианство как самую роковую ложь соблазна, какая только была на свете, как великую и несвятую ложь»{169}. Поклонник Ницше Адольф Гитлер соглашался: «Самый тяжелый удар человечеству нанесло распространение христианства»{170}. Юджин Д. Уиндчи в «Конце дарвинизма» пишет:

«[Гитлер] думал, что для мира было бы лучше, победи мусульмане в битве восьмого века под Туром, остановившей арабское вторжение во Францию. Потерпи христиане поражение, рассуждал [Гитлер], германский народ приобрел бы более воинственный символ веры и, вследствие своего естественного превосходства, стал бы лидером исламской империи»{171}.

В книге воспоминаний гитлеровского архитектора Альберта Шпеера «Третий рейх изнутри» рассказывается, что Гитлер часто говорил:

«Видите ли, к нашему несчастью, мы исповедуем не ту религию. Почему бы нам не обратиться к религии японцев, которые величайшим подвигом считают самопожертвование во благо отечества? И мусульманство подходит нам больше, чем христианство. Ну почему обязательно христианство с его смирением и слабостью»{172}.

Тем не менее, даже ненавистники христианства часто признают, что человечество не в состоянии обойтись без религии. Презирая христианство Нагорной проповеди, Гитлер, однако, допускал в «Майн кампф», что религия необходима обществу{173}. Это подтверждают, цитируя фюрера, писатели и историки Хилэр Беллок и Кристофер Доусон:

«Сей человеческий мир немыслим без практического существования религиозных убеждений. Огромные массы народа состоят отнюдь не из философов. Для народных масс именно вера является абсолютно единственной основой морального взгляда на жизнь. Различные заменители, которые предлагались, не сумели доказать, что достойны быть таковыми, чтобы мы могли счесть, что они и вправду готовы заменить существующие веры».

Для нацистской элиты, с ее чисто дарвиновской языческой идеологией, Гитлер добавлял: «Несколько сотен тысяч высших людей могут жить мудро и разумно, не считаясь с общими стандартами, которые преобладают в повседневной жизни, но миллионы других на такое не способны»{174}.

Сталин, который стремился искоренить христианство, признал его власть над русским народом. В годы Великой Отечественной войны он распорядился снова открыть соборы и церкви, выпустил из тюрем епископов и других лиц духовного звания и звал русских солдат в бой не за партию или Политбюро, но за «Россию-матушку». Сталин понимал, что российские массы – не марксисты, но христиане, верные Богу и стране.

В 1938 году, придя к выводу, что Европа теряет веру под натиском скептицизма, агностицизма и атеизма, Беллок писал, что Запад вступил на путь, угрожающий завершиться рифом цивилизационного краха:

«Скептическое отношение к трансцендентному не может, для людских масс, существовать вечно. Отчаяние многих некогда способствовало такому развитию событий. Они осуждали позорную слабость человечества, побуждавшую принимать ту или иную философскую доктрину или религию в качестве светоча жизни. Но все же перед нами пример позитивного и универсального опыта»{175}.

Каждая нация, каждая культура должна вдохновляться этикой. А эта этика должна опираться на доктрину, которую принято именовать религией. На протяжении всей истории, как указывал Беллок, гибель религии означала смерть культуры и цивилизации, ею порожденной. Когда в Римской империи восторжествовало христианство, языческие боги были свергнуты, империя ушла в историю, зато утвердился христианский мир, начавший свое многовековое восхождение.

«Человеческое общество не может существовать вообще без веры, поскольку свод законов и обычаи суть плоды веры»{176}, – писал Беллок. Индивиды могут жить «с минимумом уверенности или необходимости в трансцендентном», однако «органически человеческая масса на это не способна». Выводы Беллока перекликаются с убежденностью Вашингтона и Джона Адамса в том, что религия и мораль взаимозависимы и необходимы для выживания свободного общества и возникновения добродетельной республики.

Социальное разложение

Если Бога нет, говорит у Достоевского Иван Карамазов, разве не все дозволено? Сегодня это похоже на правду. Ибо вот каковы социальные последствия того, что бывший редактор «Ньюсуик» Мичем назвал «крахом христианской Америки»{177}. С 1960 года:


• количество незаконнорожденных на территории США взлетело с 5 до 41 процента{178};

• среди афроамериканцев доля рожденных вне брака – 71 процент, по сравнению с 23 процентами в 1960 году{179};

• доля домохозяйств, где проживают семейные пары с детьми младше восемнадцати лет, резко упала к 2006 году – до 21,6 процента{180};

• с дела «Роу против Уэйда»[43] зафиксировано пятьдесят миллионов абортов;

• с 1960 по 1990 год уровень самоубийств среди подростков вырос втрое. Хотя затем цифра сократилась, по статистике 2006 года самоубийство оставалось третьей основной причиной смерти молодых людей и подростков в возрасте от пятнадцати до двадцати четырех лет, сразу за убийством{181};

• обман в спорте, науке, бизнесе и браке распространяется пандемически;

• с 1960 по 1992 год количество тяжких преступлений – убийств, изнасилований, нападений – взлетело на 550 процентов{182}. Последующий спад связан с выходом поколения бэби-бумеров из возраста преступной активности (шестнадцать – тридцать шесть лет), падением рождаемости и 700-процентным увеличением «населения» тюрем, где сегодня находятся 2,3 миллиона американцев, а еще 5 миллионов состоят на испытательном сроке или получили условно-досрочное освобождение{183}.


«Традиционная Америка умирает», – пишет Джеффри Кунер из Института обновления Америки имени Эдмунда Берка; он приписывает этот исход «индивидуалистическому гедонизму», философии «Плейбоя» и «морали Эм-ти-ви»{184}, доминирующим в Голливуде и в обществе.

«Вместо стремления к новой утопии мы отвергаем традиционную мораль, самолично разливая море страданий. Наша культура огрубела, обесценила значимость и достоинство человеческой жизни. Легализация абортов привела к убийству почти пятидесяти миллионов нерожденных младенцев. Инфекции, передающиеся половым путем, тот же СПИД, обрекли на гибель миллионы людей. Число разводов катастрофическое. Семья никому не нужна. Порнография повсеместна, особенно в Интернете. Повсюду отмечаются рождения вне брака и беременность среди подростков. Наркотики и бандитизм терроризируют наши города – и проникают в тихие пригороды»{185}.

Чтение мрачное, но что здесь грешит против правды?

Культурная деградация и социальное разложение сопровождают друг друга. Так предсказывал Т. С. Элиот, еще восемьдесят лет назад: «Мир пытается экспериментировать, создавая цивилизованную ментальность без христианства. Эксперимент обречен; но мы должны проявить максимум терпения в ожидании провала»{186}.

В своей речи «Значение свободы», произнесенной в 1987 году в Вест-Пойнте, писатель Том Вулф перечислил четыре фазы свободы, которые познала Америка. Во-первых, свобода от внешней тирании, завоеванная в ходе революции. Во-вторых, свобода от аристократической британской системы привилегий и сословий. В-третьих, свобода реализовывать мечты и искать место в жизни, пришедшая после гражданской войны. Четвертая фаза наступила в конце двадцатого века. Это «свобода от религии», то есть свобода от моральных и этических ограничений, предписываемых религией и нравственностью. Социальное разложение – итог четвертой фазы свободы. «На мой взгляд, в этом есть нечто ницшеанское, – сказал Вулф, – ведь мы говорим о стране, которая довела представление о свободе до абсолюта, избавляясь от ограничений рутинных правил»{187}.

Русский писатель Александр Солженицын полагал свободу от религии и моральных ограничений, ею налагаемых, «разрушительной и безответственной», видел в ней извращение идей, в которые верили и за которые сражались отцы-основатели:

«…все права признавались за личностью лишь как за Божьим творением, то есть свобода вручалась личности условно, в предположении ее постоянной религиозной ответственности… Еще 200 лет назад в Америке, да даже и 50 лет назад, казалось невозможным, чтобы человек получил необузданную свободу – просто так, для своих страстей…»{188}

Во времена отцов-основателей президент Йеля Тимоти Дуайт писал: «Без религии мы, возможно, сохраним свободу дикарей, медведей и волков, но не свободу Новой Англии»{189}.

Может ли нация сохранить свободу от религии? Мы скоро это узнаем.

Редактор «Кроникл» Том Пятак отмечает аналогичный упадок в некогда консервативной Великобритании, где сегодня лишь 7 процентов населения посещают церковь по воскресеньям{190}. В своем «Рассуждении о неудобстве уничтожения христиан в Англии» Джонатан Свифт, сатирик восемнадцатого века и англиканской священник, словно предвидел, что социальное разложение неизбежно наступит после гибели христианской веры. Крестьянин Свифта, выслушав доводы против Троицы, «весьма последовательно умозаключил», что «ежели все так, как вы говорите, я смело могу блудить и напиваться, а пастор пускай себе ярится»{191}.

«Моральный крах постхристианской Британии очевиден из статистики, а также из анекдотов, – пишет Пятак. – Доля незаконнорожденных среди белых британцев составляет 46 процентов, это вдвое больше, чем среди американских белых, а уровень преступности в Великобритании выше на 40 процентов». Детский фонд ООН (ЮНИСЕФ) считает Великобританию «наихудшей страной западного мира, в которой может расти ребенок»{192}.

Британские дети раньше и усерднее прочих в Европе подсаживаются на кокаин; вероятность того, что они станут нюхать химикаты, для них вдесятеро выше, чем для греческих детей; они в шесть-семь раз чаще курят марихуану, чем шведские дети. Почти треть британской молодежи в возрасте от 11 до 15 лет признается, что напивалась допьяна по крайней мере дважды{193}.

Теодор Далримпл, автор книги «Не взрыв, но всхлип[44]: политика культуры и упадка», пишет, что «в отсутствие трансцендентной цели материальный достаток… может обернуться скукой, порочностью и саморазрушением»{194}. В Великобритании, добавляет Далримпл, «приватизация морали полностью состоялась, никакой кодекс поведения не является общепринятым, разве что правило «делай, что хочешь, если сможешь улизнуть»; над всем довлеет удовольствие. Нигде в цивилизованном мире цивилизация не превратилась в свою изнанку так быстро, как в Великобритании»{195}.

Роман Энтони Берджесса «Заводной апельсин», антиутопию о будущем Великобритании, Далримпл называет «социально пророческим»{196}. Британский поэт, эссеист и драматург Т. С. Элиот придерживался схожих взглядов. Отвечая на вопрос поэта Стивена Спендера, что ожидает нашу цивилизацию, Элиот сказал: «Междоусобные войны… люди начнут убивать друг друга на улицах»{197}.

Вспоминается наблюдение Эдмунда Берка, английского философа и государственного деятеля восемнадцатого столетия:

«Люди достойны гражданской свободы в точном соответствии с их готовностью накладывать моральные узы на свои собственные спонтанные желания… Общество не может существовать без власти, контролирующей волю и естественные инстинкты, и чем меньше такой власти внутри нас, тем больше ее должно быть извне. Извечным порядком вещей предопределено, что натуры неумеренные не могут быть свободными. Их страсти куют им оковы»{198}.

В своей работе «Изучение религии и культуры» (1933) Кристофер Доусон подчеркивал, что религия – стержень культуры и источник морали. Если этот стержень удалить, общество распадется, а культура умрет, при всем видимом материальном процветании:

«Основным моим убеждением, что господствовало в моем сознании с тех самых пор, как я взялся за перо, было и остается убеждение в том, что общество или культура, утратившие свои духовные корни, являются умирающими, пусть извне они выглядят безусловно процветающими. Следовательно, проблема социального выживания не сводится исключительно к плоскости политики или экономики; это прежде всего религиозная проблема, так как именно в религии обнаруживаются истинные духовные корни общества и индивида»{199}.

Если Доусон прав, стремление дехристианизировать Америку, изгнать христианство с городских площадей, из государственных школ и из публичной жизни, будет культурным и социальным самоубийством нашей страны.

Джорджо Вазари, итальянский художник, архитектор и историк шестнадцатого века, изучавший труды Высокого Возрождения, считал, что общество является органическим и биологическим, что, когда оно минует пору своего расцвета, закат и гибель неизбежны: «…едва деяния человеческие начинают увядать, ничто уже не в силах их спасти, покуда не достигнута нижняя точка»{200}. Одного взгляда на то, что Запад создавал на протяжении веков, и сравнения с тем, что появляется на Западе сегодня, будь то живопись, скульптура, музыка, литература, кино или управление, вполне достаточно, чтобы понять – мы ближе к низшей точке, чем к расцвету.

В опубликованной в «Нью-Йорк таймс» рецензии на биографию Ницше американский ученый Фрэнсис Фукуяма пишет, что важнейшим среди всех вопросов, связанных с Ницше, видится отношение к его политико-культурной программе, «переоценке всех ценностей», каковая должна произойти «вследствие смерти христианства»{201}.

«Признание того, что Бог умер, есть бомба, способная взорвать многое – не только гнетущий традиционализм, но и ценности наподобие сострадания и уважения человеческого достоинства, на которых основана поддержка толерантного либерального политического порядка. Таков ницшеанский тупик, из которого западная философия до сих пор не выбралась»{202}.

Смерть Бога взорвала наше достойное гражданское общество.

Триумф Грамши

Сегодняшнее социальное разложение есть первое следствие коллапса христианства и морального порядка, который оно питало. Это триумф Антонио Грамши и культурной революции 1960-х годов. Пусть насильственное торжество Ленина и Мао оказалось недолговечным, Грамши, итальянский коммунист и теоретик, умерший в 1930 году после нескольких лет в фашистской тюрьме, оказался более дальновидным.

Посетив Россию времен Ленина и Сталина, Грамши увидел, что, хотя большевики сумели полностью присвоить себе власть, они не завоевали сам народ. Последний подчинялся, но ненавидел своих новых правителей и саму систему. Любовь и верность русского народа были отданы не партии или государству, но семье, вере и России-матушке.

Грамши сделал вывод, что христианство «иммунизировало» Запад от коммунизма. Русский народ прожил тысячу лет с христианской верой и культурными традициями, побуждавшими инстинктивно отвергать марксизм как аморальный и непатриотичный и не признавать новый коммунистический порядок, видеть в нем беззаконие, безбожие и зло. Пока христианство не выжжено из души западного человека, заключил Грамши, коммунизму на Западе не укорениться.

Поэтому марксисты должны предпринять «долгий марш через институты» Запада, религиозные, культурные и образовательные, выкорчевывая христианство и его учение о Боге, человеке и нравственности, чтобы родились новые люди, уже не готовые рефлекторно отвергать марксизм. Грамши оказался этаким социальным диагностом, а культурный марксизм, который он проповедовал, победил на Западе, тогда как революции Ленина, Сталина и Мао в конечном итоге провалились на Востоке.

Два тысячелетия христианство создавало и питало иммунную систему западного человека. Когда же иммунная система разрушается, равно в человеке и в обществе, зловредная инфекция проникает в организм и наносит тому непоправимый урон. Никакое сочетание лекарств не способно предотвратить неизбежный финал. Работа «Души переходного периода» социолога из Университета Нотр-Дам Кристиана Смита, как представляется, подтверждает эту точку зрения. Смит анализирует данные опросов Всеамериканского исследования молодежи и религии; Наоми Шефер Райли резюмирует обнаруженные Смитом резкие отличия в социальных перспективах и отношении к религии:

«Религия не только помогает молодым людям сосредоточиться и начать задумываться над вопросами морали; она также обеспечивает положительные социальные последствия. Религиозная молодежь скорее займется благотворительностью, будет участвовать в волонтерских проектах и сотрудничать с социальными учреждениями… Они с меньшей вероятностью будут курить, пить и употреблять наркотики. Для них характерен более поздний возрастной порог первого сексуального контакта; они вряд ли поддадутся депрессии или будут страдать от избыточного веса. Они меньше озабочены материальными благами и чаще сверстников учатся в колледжах»{203}.

Сегодняшняя молодежь, добавляет Райли, составляет «наименее религиозную группу взрослых в Соединенных Штатах». Всего около 20 процентов посещают церковь как минимум раз в неделю{204}. Вдобавок эти молодые люди почти глухи к общественным инициативам и не склонны к порядочности: «Всякое представление об ответственности перед человечеством, всякий трансцендентный вызов, потребность защитить жизнь и достоинство соседа, моральная ответственность за общее благо почти полностью чужды респондентам»{205}.

Смит описывает поколение моральных варваров – «горилл в штанах»[45], цитируя работу К. С. Льюиса «Человек отменяется».

Культурная война без конца

Вторым следствием гибели веры является утрата социального единства, распад нравственности социума – и бесконечная война культур. Ведь всякая культура, как пишет социальный критик и историк Рассел Кирк, проистекает из религиозной веры:

«Каков источник возникновения этого множества человеческих культур? Это культы. Некий культ объединяет людей в поклонении, то есть в попытке наладить контакт с потусторонними силами. Из культовых уз, среди массы верующих, рождается общество»{206}.

Кристофер Доусон также предостерегал, что, если Запад лишится своей христианской веры, его культура окажется фрагментированной, а сама цивилизация распадется:

«Именно религиозный импульс обеспечивает сплоченность культуры и цивилизации. Великие мировые цивилизации мира вовсе не порождали великих религий в качестве своего рода побочного культурного продукта… Великие религии суть основания, на которых зиждятся великие цивилизации. Общество, которое потеряло свою религию, рано или поздно становится обществом, утратившим культуру»{207}.

На протяжении столетий христианство предлагало народам Запада и всего мира общее пространство, единую опору. Это была вера, принимавшая мужчин и женщин всех рас, стран и континентов, всех слоев общества, независимо от происхождения, языка, культуры, цвета кожи или деяний в прошлом. Воздействуя на убеждения, христианство ликвидировало человеческие жертвоприношения в Америке, покончило с трансатлантической работорговлей и заставило индийцев забыть об обряде сати, когда вдова живьем всходила на погребальный костер мужа. Отмена рабства и утверждение гражданских прав – заслуга в том числе христианских священников, которые требовали от паствы жить в соответствии с учением Христа, изложенным в Нагорной проповеди, прежде всего в соответствии с заповедью об отношении к ближним. Христианство – универсальная религия. Его гибель лишает нацию объединяющей системы верований. В отсутствие христианства люди начинают искать социализации в расовой, племенной, партийной и идеологической идентификациях, которые неизбежно разделяют общество.

Сегодня от христианства и его этического кодекса отказались сотни миллионов человек на Западе и десятки миллионов в Америке; в итоге мы лишились общего морального фундамента. Поводы для споров и разногласий умножились многократно. Теперь мы спорим не только по вопросам политики и экономики, конфликты возникают из-за всего, будь то аборты, эмбриональные стволовые клетки, гомосексуализм, эвтаназия, публичная демонстрация религиозных символов, теория эволюции или необходимость обучать детей основам религиоведения и морали в государственных школах.

Культурная война вспыхивает вследствие непримиримых противоречий в убеждениях о том, что правильно и неправильно, нравственно и безнравственно. Среди американских атеистов, агностиков, секуляристов, иудеев-реформистов и ортодоксальных иудеев, буддистов, унитариев, прихожан епископальной церкви, сторонников идеологии нью-эйдж[46] и людей, вовсе не приверженных религиозности, от 70 до 80 процентов, если не более, считают гомосексуализм приемлемым социальным поведением. С ними согласны всего 12 процентов Свидетелей Иеговы, 24 процента мормонов, 26 процентов протестантов и 27 процентов мусульман. Среди атеистов, агностиков и нерелигиозных 70 процентов одобряют практику абортов. Их поддерживают лишь 33 процента евангелистов{208}.

Если мы не в состоянии договориться, что правильно, а что – нет, нам уже никогда не стать снова единой нацией. Традиционалисты отвергают современную культуру, которая видится им безнравственной, со всеми ее фильмами, журналами, музыкой, книгами и телешоу; укрываются в культурных «анклавах». Наши поэты и провидцы предугадывали такой поворот событий. Спустя восемь лет после публикации «Происхождения видов» Чарлза Дарвина Мэтью Арнольд в стихотворении «Дуврский берег» предрек, что вера, сотворившая Европу, неумолимо отступает:

«Веры океан

Когда-то полон был и, брег земли обвив,

Как пояс, радужный, в спокойствии лежал,

Но нынче слышу я

Лишь долгий грустный стон да ропщущий отлив,

Гонимый сквозь туман…»{209}

Накануне Первой мировой войны профессор Гарвардского университета, испанец по рождению Джордж Сантаяна охарактеризовал «сейсмический» культурный сдвиг следующим образом:

«Нынешняя эпоха является критически важной, и в ней интересно жить. Цивилизационные характеристики христианства не исчезли, но иная цивилизация постепенно занимает наше место. Мы по-прежнему признаем значимость религиозной веры… С другой стороны, панцирь христианства пробит. Непобедимый разум Востока, языческое прошлое, индустриальное социалистическое будущее – все противостоят ему с равным успехом. Вся наша жизнь насыщена медленно усвояемым новым духом – духом эмансипированной, атеистической, интернациональной демократии»{210}.

Ирландский поэт Уильям Батлер Йейтс полагал христианство магнетической силой, которая удерживает наш мир. Но к 1920 году он ощутил, что Запад более не внемлет Слову Божиему, и поведал о своем ощущении в сонете «Второе пришествие»:

«Все шире – круг за кругом – ходит сокол,

Не слыша, как его сокольник кличет;

Все рушится, основа расшаталась,

Мир захлестнули волны беззаконья…»{211}

Разве «сокольник» – не Бог? Разве «основа» – не христианство? Разве «беззаконие» не заполнило наш мир? Йейтс заканчивает свой сонет мрачным прогнозом: «И что за чудище, дождавшись часа, / Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме?»

Разве это «чудище» – не новое варварство?

Христианство – родной язык Европы, утверждал Иоганн Вольфганг Гёте столетия назад. В последних строках книги «Европа и вера», опубликованной, как и сонет Йейтса, в 1920 году, Беллок писал: «Европа вернется к вере или погибнет. Вера и есть Европа. А Европа есть вера»{212}.

Два десятилетия спустя Беллок пришел к выводу, что Европа утратила веру и Запад начинает распадаться:

«Культура возникает из религии… Упадок религии заключает в себе упадок культуры, ею созданной; мы видим это наглядно на примере гибнущего христианства. Катастрофа началась с Реформации, а последним ее этапом станет отмирание древних доктрин – сама структура нашего общества растворяется»{213}.

Еще до своего ареста гестапо в 1943 году Дитрих Бонхеффер, лютеранский теолог и пастор, казненный во Флоссенбурге за девять дней до освобождения лагеря американцами, повторил вывод Беллока: «Единство Запада – не фикция, но историческая реальность, единственным основанием которой служит Христос»{214}.

История цивилизации

Христианские народы старой Европы нередко воевали между собой, но объединялись, когда опасность угрожала их вере. Карл Мартелл, «Молот франков», остановивший вторжение мусульман при Туре в 732 году, стал героем всего христианского мира. Когда в 1095 году папа Урбан II объявил Первый крестовый поход и призвал обезопасить христианских паломников, освободив Иерусалим и Святую Землю от турок-сельджуков, христианские рыцари со всей Европы откликнулись на призыв – и предприняли девять Крестовых походов, вплоть до падения Акры[47] в 1291 году. Это поражение крестоносцев оставило землю, по которой ходил Иисус, под властью ислама, пока британский генерал Эдмунд Алленби не вошел в Иерусалим 11 декабря 1917 года.

Когда Арагон и Кастилия объединились, чтобы изгнать мавров в 1492 году, вся Европа возрадовалась. Когда в 1529 году Сулейман осадил Вену, испанские и австрийские солдаты, при поддержке германских наемников, сумели воспрепятствовать продвижению ислама вверх по течению Дуная, в самое сердце христианской Европы.

При Лепанто в 1571 году галерный флот Священной лиги[48] – коалиции, куда входили Испания, которая правила Неаполем, Сицилией и Сардинией, Венецианская республика и Генуя, папский престол, герцогство Савойя и орден госпитальеров во главе с доном Хуаном Австрийским, незаконнорожденным сыном Карла V, – вышел из Мессины навстречу огромному флоту Османской империи и разгромил последний в одном из решающих сражений в истории. Рим удалось спасти от турецкого нашествия, и христианство постепенно вытеснило Османскую империю из Средиземноморья.

В сентябре 1683 года турки вновь осадили Вену, но немцы, австрийцы и поляки под командованием короля Яна Собеского отстояли город. Битва под Веной положила начало долгому отступлению ислама из Центральной Европы и с Балкан.

Когда началась схватка между христианством и секуляризмом? Солженицын считает, что в эпоху Возрождения, когда человек отринул представление о Господе как средоточии всего, и в эпоху Просвещения, которая видела в церкви заклятого врага и угнетателя человечества, а новые философы пришли его освободить.

«Человек не будет свободен до тех пор, пока последний король не будет повешен на кишках последнего священника», – вещал Дидро{215}. «Écrasez l’Infâme! – вторил ему Вольтер. – Раздавите гадину!», имея в виду католическую церковь{216}. Ни Вольтер, ни Дидро не дожили до дней, когда их желания сбылись. Но всего через десять лет после смерти Дидро Людовика XVI обезглавили на гильотине, а сентябрьские убийства[49] начались с расправы над священниками.

Солженицын, как и Достоевский, полагал, что всякая настоящая «революция» с 1789 года стремилась искоренить христианство, обеспечив себе тем самым залог победы:

«Все тот же Достоевский, судя по французской революции, кипевшей от ненависти к Церкви, вывел: «Революция непременно должна начинать с атеизма». Так и есть»{217}. Солженицын видел в ненависти к Богу динамо-машину, питающую энергией идеологию, которая схватила за горло его родную страну:

«Но такого организованного, военизированного и злоупорного безбожия, как в марксизме, – мир еще не знал прежде. В философской системе и в психологическом стержне Маркса и Ленина ненависть к Богу – главный движущий импульс, первее всех политических и экономических притязаний. Воинствующий атеизм – это не деталь, не периферия, не побочное следствие коммунистической политики, но главный винт ее»{218}.

В своей темплтоновской лекции Солженицын попытался осмыслить нашу эпоху и согласился с Йейтсом: «Люди забыли Бога, оттого и все»{219}. Первая мировая война для него – всеобщее помрачение разума, «когда изобильная, полнокровная, цветущая Европа как безумная кинулась грызть сама себя, и подорвала себя, может быть, больше, чем на одно столетие, а может быть, навсегда»{220}.

Что привело к катастрофе? Солженицын дает такой ответ: «…ту войну нельзя объяснить иначе как всеобщим помрачением разума правящих, от потери сознания Высшей Силы над собой. И только в этой безбожественной озлобленности христианские по видимости государства могли тогда решиться применять химические газы – то, что так уже явно за пределами человечества»{221}.

Только правители, в чьих сердцах христианство умерло, по мнению Солженицына, могли допускать подобные зверства против братьев-христиан, зверства, многократно превосходившие жестокостью ужасы религиозных войн шестнадцатого и семнадцатого веков и Наполеоновских войн. Гражданская война в Испании (1936–1939), в ходе которой сталинисты и троцкисты стремились создать на Пиренейском полуострове государство ленинского типа, засвидетельствовала резню священников, насилие над монахинями, осквернение храмов и уничтожение церквей.

Исторический путь Запада, говорил Солженицын, «привел его сегодня к иссушению религиозного сознания. Тут были и свои раздирающие расколы, и кровопролитные межрелигиозные войны, и вражда. И само собой, еще с позднего Средневековья, Запад все более затопляла волна секуляризма…»{222}

Пусть схватка между воинствующим секуляризмом и христианством ведется ненасильственными методами, судьба Запада висит на волоске.

В своем специальном выпуске 2000 года журнал «Экономист» утверждал, что эта схватка завершилась, даже опубликовал некролог Богу и отметил, что «Всевышний на днях ушел в историю»{223}. Но пусть в Европе христианство действительно умирает, гибель этого вероисповедания в Америке еще не стала свершившимся фактом. Британский журналист Джеффри Уиткрофт считает «атлантический раскол» из-за религии и ее значимости основной причиной «величайшего политического события – и источника серьезных проблем – при жизни прошлого поколения, увеличения разрыва между США и Западной Европой»{224}.

«Митт Ромни был совершенно прав, когда… он говорил о пустых соборах Европы. Это удивительная история… Религиозные традиции в Европе пали, лютеранской Швеции и кальвинистским Нидерландам следуют католические Испания и Ирландия. В Англии действует национальная церковь, «установленная по закону», чью главу, королеву, венчает на правление архиепископ Кентерберийский; службы этой англиканской церкви в настоящее время регулярно посещают менее 2 процентов населения страны. Франция, родина Жанны д’Арк и епископа Боссюэ[50], некогда оплот католицизма, которым правили наихристианнейшие короли, сегодня признает, что едва ли один из каждых десяти французских граждан ходит в церковь хотя бы раз в год. Переход Европы от язычества к христианству… был грандиозным и плодотворным историческим событием; теперь предстоит изучать обратную паганизацию Европы, которая идет с девятнадцатого века»{225}.

Эта «обратная паганизация Европы» заставляет задаться весьма важным вопросом. Если Европа дехристианизируется или становится антихристианской, что мы защищаем? Почему Америка должна бесконечно сражаться и умирать за обратную паганизацию Европы, которая сделалась антирелигиозной и даже «христофобной»?

Ответ таков: Европа – демократическая, а мы защищаем демократию. Но Индия тоже демократическая. Должны ли мы сражаться за Индию? Другой ответ гласит: европейцы – наши предки. Увы, это больше не так: большинство нынешних американцев происходит из Азии, Африки и Латинской Америки. Кроме того, в отличие от демократической солидарности, этническая солидарность считается на современном Западе нелегитимной и иррациональной. Разве не поэтому мы отказались поддерживать режимы Яна Смита в Родезии и Боты в Южной Африке?

На Атлантической конференции в августе 1941 года в Пласентия-Бэй, у побережья Ньюфаундленда, Черчилль и Рузвельт пели «Вперед, Христово воинство» вместе с британскими и американскими моряками, чтобы показать соотечественникам, что война, которую ведет Великобритания и в которую вскоре вступит Америка, есть богоугодное дело, достойное всех христиан. Вечером 6 июня 1944 года, в день высадки в Нормандии, Рузвельт сказал, что наши солдаты пересекли Ла-Манш «ради спасения нашей республики, нашей религии и нашей цивилизации».

Антиинтервенционисты 1930-х годов – католики, осуждавшие участие Америки в «европейской войне», – активно участвовали в холодной войне, ибо для них большевизм был смертельным врагом. Они видели, что там, где коммунизм утвердился – в России, Мексике, Испании, Польше, Китае, – священников расстреливают, монахинь насилуют, церкви и соборы оскверняют, прихожан убивают, как и сотни тысяч католиков в Вандее в годы Террора в ходе французской революции[51].

Либералы потешались над словосочетаниями «безбожный коммунизм» и «атеистический коммунизм». Но именно это – ненависть коммунистов к Богу и мученические смерти христиан – побудили христиан взяться за оружие в годы холодной войны. Для католиков, лояльных иерархической церкви, которую возглавляет непогрешимый папа, холодная война велась вовсе не за демократию или свободный рынок. Война шла против сатанинской идеологии, овладевшей Россией и нацеленной на уничтожение нашей церкви и веры, а также нашей страны.

Но если христианство в Европе погибло и континент охватила, по выражению папы римского Иоанна Павла II, «культура смерти», если Европа превратилась, как сказал папа Бенедикт XVI, в «пустыню безбожия», что все-таки Америка защищает в Европе?{226} Почему американские христиане должны и далее сражаться за безбожный социализм или не менее безбожный капитализм по другую сторону Атлантики? С какой стати американским католикам биться за Великобританию, которую обозреватель «Файнэншл таймс» Крис Колдуэлл называет «преимущественно антикатолической страной», что устроила папе Бенедикту «самый враждебный прием за пятилетие его разъездов по миру»{227}? Британские интеллектуалы – некоторые из них требовали арестовать папу – «отринули католические принципы и доктрины, многие из которых широко разделяются другими конфессиями, как преступные»{228}.

Распад Запада – еще одно следствие отмирания веры.

Боги современности

«Когда мы перестаем поклоняться Богу, мы взамен не начинаем поклоняться чему-то – мы поклоняемся ничему», – это проницательное высказывание приписывается британскому писателю Г. К. Честертону{229}.

Третье следствие гибели христианства состоит в том, что люди ищут новых богов для почитания, новых объяснений смысла жизни и новых доказательств жизни после смерти. Когда вера умирает, нечто иное занимает опустевшее место в сердцах. Как природа не терпит пустоты, так и сердце человека не приемлет вакуума.

«Всем нужны боги», как говорил когда-то Гомер{230}. И если Бог Синая и Голгофы умер, люди найдут себе новых богов – или создадут таковых: вспомните, евреи, бродя по пустыне, сотворили золотого тельца и поклонялись ему. Мы видели результаты таких поисков в минувшем веке. «Если у вас нет Бога (а Он – ревнивый Бог), – писал Т. С. Элиот, – вам придется засвидетельствовать свое почтение Гитлеру или Сталину»{231}. Десятки миллионов человек так и поступили.

Уиттакер Чамберс, американский коммунист, который шпионил в пользу Советского Союза, а затем образумился и принял христианство, объяснял в своей книге «Свидетель» (1952) привлекательность марксизма для образованных молодых людей периода Великой депрессии. Это привлекательность «второй древнейшей веры»:

«Его посулы нашептывались с первых дней творения, под Древом Познания Добра и Зла: «Вы будете, как боги». Это великая альтернативная вера человечества. Как верно для всех великих конфессий, ее сила проистекает из простых истин… Коммунизм изображает человека без Бога»{232}.

Размышляя о «второй древнейшей вере» Чамберса, Уэйн Алленсуорт перечисляет других божеств, захвативших человеческие души в наше время:

«Чамберс сумел разглядеть духовные корни явления, которое в одной форме предстало как коммунизм, а в прочих – как гидра радикализма, которая преследовала человечество со времен изгнания из Эдема, в качестве сексуальной одержимости либертенов[52], феминисток и воинствующих гомосексуалистов, в распространении власти и могущества Левиафана бюрократии, в жестокости глобального капитализма и в эгоцентричном потребительстве»{233}.

Идеология первой завладела сердцами, в которых умерло христианство. Когда Европа утратила былую веру, сразу появились новые – коммунизм и нацизм. В Великобритании «религией», противостоявшей нацизму, стал национализм, патриотизм. Однако национализм объединяет соотечественников – и разделяет народы. Войны, спровоцированные этими светскими религиями, оказались страшнее религиозных войн шестнадцатого и семнадцатого веков. Эти ложные боги не смогли возобладать в Европе, когда та потеряла веру, которая ее породила, и именно тогда мы познали истину псалма 96: «Да постыдятся все, поклоняющиеся истуканам, хвалящиеся идолами своими»{234}.

Доусон видел в демократии, социализме и национализме стремление светского человека восстановить утраченное чувство священного:

«Демократия опирается на представление о святости народа, на сакральность последнего; социализм – на представление о святости труда, на сакральность работы; национализм – на представление о святости отечества, на сакральность места. Эти понятия до сих пор возбуждают неподдельные религиозные эмоции, хотя данные чувства никак не связаны с трансцендентными религиозными ценностями и принципами. Это религиозные чувства в отрыве от религиозной веры»{235}.

Неоконсерватизм, который отчасти разделяет точку зрения троцкизма, одного из своих истоков, стал той новой идеологией, что соответствует ощущениям тех, кто ищет духовного прибежища, – благодаря его «вере в борьбу, утопическому представлению о нравственном обществе в конце истории… и, самое главное, романтической убежденности в способности идей и морали изменить мир»{236}. Обращение Джорджа У. Буша в неоконсерватизм имело свои последствия.

Консервативный исследователь Роберт Нисбет выделяет еще одну новую религию:

«Вполне возможно, что, когда история двадцатого века наконец будет написана, важнейшим общественным движением этого периода окажется движение в защиту окружающей среды… Энвайроментализм уже проделал долгий путь к тому, чтобы стать третьей волной искупительной борьбы в западной истории; первую волну представляло христианство, а вторую – современный социализм»{237}.


Обязуясь спасти нашу планету, Мать-Землю, Гею, миллионы людей верят, что тем самым совершают искупление и спасают свои души. Данная попытка восстановить утраченное ощущение сакрального на самом деле есть истинно «религиозное чувство в отрыве от религиозной веры».

Другие новые религии последнего времени тоже на слуху – нью-эйдж, викка, сантерия, сайентология. Оккультизм возрождается. В бесконечном поиске трансцендентного молодые люди поглощают книги и фильмы о привидениях, вампирах и существах с других планет. Другие ищут единения и цели в контактах с людьми аналогичной сексуальной ориентации. В восемнадцатом веке Сэмюел Джонсон назвал патриотизм последним прибежищем негодяя. Вдобавок это первое прибежище многих людей, лишившихся веры. Увы, оно тоже, в конечном итоге, докажет свою бесполезность, ибо, как писал Беллок, «самопоклонения недостаточно»{238}. Тем не менее, самость также сделалась божеством, главным сегодня, когда индивидуализм, гедонизм и материализм движут поступками западного человека.

В 2009 году на церемонии вручения премии «Оскар» комик-атеист Билл Мэер пошутил, что «наши глупые боги обходятся миру слишком дорого»{239}.

«Он абсолютно прав, – заметил колумнист Род Дреер, – наши глупые боги продолжают обходиться миру слишком дорого»{240}.

«Бог гедонизма и сексуального наслаждения… одарил нас миром распадающихся браков, расколотых семей, разрушения института традиционной семьи, смерти от СПИДа, эпидемии подростковой беременности, безотцовщины и социальной (даже уголовной) дисфункции, которая ее сопровождает, миром молодого поколения, лишенного сексуального здравомыслия.

Бог денег, который правит Уолл-стрит и Вашингтоном, обрек мир на нынешнюю и будущие катастрофы, способные терзать общество минимум на протяжении столетия»{241}.

«Правда, которую Мэер вряд ли признает, – заключает Дреер, – в том, что не Бог нас подвел, а мы Его подвели»{242}.

В пасхальном выпуске 1966 года журнал «Тайм» задался вопросом: «Умер ли Бог?» Однако поиски Бога продолжаются по сей день, и, когда традиционные конфессии больше не способны удовлетворить духовные искания, люди обращаются к новым культам. Девятьсот членов секты погибли в результате массового самоубийства в Джонстауне, Гайана, куда харизматичный пастор Джим Джонс перевез свою паству из Сан-Франциско. В 1990-х годах члены культа «Небесные врата» в Сан-Диего практиковали коллективное самоубийство, дабы обрести Бога в космическом пространстве. В 1993 году два десятка детей и десятки взрослых последователей секты «Ветвь Давидова», возглавляемой Дэвидом Корешем, погибли или были убиты, когда агенты ФБР закончили осаду нападением на поместье в Уэйко, штат Техас. Впрочем, основным конкурентом дряхлеющего христианства может считаться его старинный соперник.

В год Мюнхенского соглашения (1938), когда мысли всего мира были сосредоточены на грядущей мировой войне между фашизмом, большевизмом и демократией, Беллок бросил взгляд на «сонный юг» и с поразительной четкостью разглядел оживление былого соперничества. «Мне всегда казалось возможным и даже вероятным, что произойдет возрождение ислама, что наши сыновья или внуки наши окажутся свидетелями нового этапа той грандиозной схватки между христианской культурой и ее главным противником на протяжении свыше тысячи лет»{243}.

Но как умиротворенный исламский мир может угрожать западной цивилизации? Что такого есть у этого отсталого мира, чего недостает современной Европе?

Приверженность вере в Бога.

«В исламе никогда не было такого растворения исходной доктрины… такого универсального краха религиозности, как в Европе. Вся духовная сила ислама по-прежнему ощутима, будь то в Сирии и Анатолии, в Восточной Азии и Аравии, в Египте или Северной Африке.

Окончательные плоды этой приверженности, этого второго периода исламизации, мы, возможно, увидим не скоро, но я не сомневаюсь, что рано или поздно это произойдет»{244}.

Эти пророческие слова написаны семьдесят лет назад, когда большая часть исламского мира находилась под властью Европы. Ислам, говорил Беллок, есть «самый грозный и стойкий враг, которого знала наша цивилизация, и в любой момент он вновь способен стать серьезной угрозой»{245}.

Полвека спустя Фуад Аджеми поблагодарил гарвардского профессора Сэмюела Хантингтона за его «замечательное предвидение» столкновения цивилизаций, очерченное Беллоком в 1938 году:

«Отношения между исламом и христианством… часто бывали непростыми. Каждый становился для другого Чужим. Конфликт двадцатого века между либеральной демократией и марксизмом-ленинизмом – всего лишь мимолетное и поверхностное историческое явление в сравнении с продолжающимся, глубоко конфликтным сосуществованием ислама и христианства»{246}.

Исламская альтернатива

Как и предрекал Беллок, вызов гегемонии светского Запада бросил окрепший ислам, который, имея 1 570 000 000 последователей, заместил католицизм в качестве крупнейшей мировой религии{247}. Ислам сегодня является основной религией сорока восьми государств, то есть четверти всех членов Организации Объединенных Наций. Мусульмане в настоящее время составляют 5 процентов от общей численности населения Европейского союза, их доля даже выше среди населения Великобритании, Испании и Нидерландов{248}.

Популярный миф утверждает, будто большинство мусульман являются арабами. Шестьдесят процентов мусульман проживают в Азии. В Индии 150 миллионов мусульман – седьмая часть населения страны, вдвое больше, чем в Иране. В Германии численность мусульман выше, чем в Ливане. Китай, где 26 миллионов верны исламу, превосходит по численности этой религиозной общины Сирию. В России мусульман больше, чем в Иордании и Ливии, вместе взятых. Исламизация планеты очевидна{249}.

Что позволяет утверждать, что ислам меняет и покоряет Запад?

Во-первых, благодаря высоким темпам рождаемости, исламское население неуклонно растет, тогда как западное сокращается. Во-вторых, иммиграция возвращает ислам в Европу – через пятьсот лет после его изгнания из Испании и спустя три столетия после отступления с Балкан. Миллионы иммигрантов заполнили «пробелы», возникшие вследствие старения, вымирания и абортов. В-третьих, когда-то воинствующей была христианская церковь, а сегодня таковой стала мечеть.

В-четвертых, ислам дает правоверным ясные, убедительные и последовательные ответы на великие вопросы жизни: кто сотворил меня? Почему я здесь? Как жить праведно? Уготовано ли мне место на небесах? «Настаивая на личном бессмертии, единстве и бесконечном величии Бога, Его справедливости и милосердии, на равенстве людей перед Творцом, ислам обретает силу», – писал Беллок{250}. Ислам предоставляет причину жить и причину умирать за веру. Это воинственная вера. А за что готов отдать жизнь светский, гедонистический западный человек, который считает, что иной жизни у него не будет? Где вы, мученики материализма?

Мусульманский мир, как и последние остатки христианства, ужасается сибаритству Запада. Как пишет Джеффри Кунер, «главнейшим источником глобальной ненависти к Америке выступает наша декадентская поп-культура»{251}. Многие западные авторы и мыслители разделяют вынесенный исламом приговор светской культуре Запада. Англо-американская культура, по характеристике английского журналиста Малькольма Маггериджа, «нигилистическая в целях, этически и духовно пустая и поистине гадаритская[53] в устремлениях»{252}.

Наконец, ислам является универсальной религией, которая утверждает, что только она предлагает путь к спасению, только ей суждено стать религией всего человечества. Ислам делит мир на «потерянных» и «избранных», Дар аль-харб и Дар аль-ислам[54]. Христианские миссионеры, которые проповедуют в Дараль-ислам, и мусульмане, обратившиеся в христианство, рискуют смертным приговором – от государства, чиновника любого ранга или уличной толпы. Для мусульман не существует равенства религий, считается кощунством и вероотступничеством относиться ко всем религиям одинаково. На светском Западе нетерпимость признается тяжким грехом, но она символизирует крепкую веру.

Когда Абдул Рахман, сорокаоднолетний афганец, обращенный в католицизм, пытался забрать своих дочерей у бабушек и дедушек, которые тех воспитывали, его арестовали и обвинили в вероотступничестве. Рахман отказался отречься от христианства. Прокурор потребовал смертной казни, и афганский народ поддержал это требование. Только бегство в Италию помогло Рахману сохранить жизнь{253}. Это произошло на шестой год после того, как США освободили Афганистан от талибов.

Исламское присутствие в Европе возрастает, и этим пользуются популистские партии, требуя остановить иммиграцию из мусульманских стран и обеспечить главенство западных ценностей. В ноябре 2009 года швейцарцы проголосовали против разрешения на строительство минаретов и молитвенных башен в местных мечетях{254}. В 2010 году выяснилось, что предложенный президентом Франции Николя Саркози запрет на ношение мусульманской женской одежды[55] поддерживают 70 процентов французов и большинство населения Германии, Великобритании, Голландии и Италии{255}.

Тем не менее, европейские элиты тяготеют к самоуспокоенности. Роуэн Уильямс, архиепископ Кентерберийский, полагает «практически неизбежным», что Великобритания «вынуждена будет смириться» с фактом, что «миллионы мусульман не признают британскую правовую систему. Прежний подход, «один закон для всех», кажется несколько чрезмерным»{256}.

То есть британский закон должен пополниться шариатом, сводом религиозных правил ислама, и начать нужно с законов о браке и финансовой деятельности, продолжает архиепископ Уильямс, иначе Великобритания окажется в состоянии бесконечной культурной войны со своими мусульманами. «Мы не желаем… противостояния, в котором закон будет противоречить совести людей. Нужно найти способ конструктивной адаптации ряда аспектов мусульманского права»{257}. Мусульман нельзя ставить в «такое положение, когда им придется выбирать между лояльностью культуре и лояльностью государству»{258}.

Учитывая яростное сопротивление секуляристов публичной демонстрации христианства, подобное стремление к принятию ряда положений исламского права со стороны британского архиепископа показывает, кого Запад действительно боится. Фетва[56] аятоллы Хомейни против писателя Салмана Рушди за роман «Сатанинские стихи» и беспорядки во всем мире и взрывы после публикации карикатур на Пророка Мухаммада в датской газете заставили Европу слегка встрепенуться, как и убийство мусульманским радикалом кинорежиссера Тео ван Гога. Убийца дважды выстрелил в ван Гога, уселся на него, перерезал горло, а затем вонзил в грудь нож – с листком, на котором был стих из Корана. В новом мире, в который мы вступили, оскорбление мусульман куда опаснее, чем оскорбление христиан.

Ван Гог, пишет фламандский историк Пауль Белиэн, «был несдержанным на язык и крайне неприятным типом», которому «особенно нравилось изводить верующих. Он начал с нападок на христиан, но, поскольку в толерантной Голландии конца двадцатого века это никого особенно не шокировало, вскоре перешел к оскорблению иудеев»{259}.

«К концу столетия, достаточно шокировав иудеев, ван Гог обратил внимание на новую «священную корову» мультикультурализма – ислам.

Когда его спросили, после убийства Пима Фортейна, активиста защиты прав животных, с которым они дружили, не боится ли он, ван Гог ответил: «Нет. Кому нужно убивать деревенского дурачка?» Как оказалось, он ошибался; в отличие от христиан и иудеев, мусульмане не слишком терпимы к деревенским дурачкам»{260}.

Мертвая вера мертвых людей

Последнее следствие увядания христианства – умирающая нация. Нет такой постхристианской нации, уровень рождаемости которой был бы достаточен для воспроизводства. Безусловно, имеется корреляция между ростом достатка и падением рождаемости, но она не является абсолютной. Мормоны отличаются стабильной рождаемостью – и принадлежат к числу самых богатых американцев. Но вот корреляция между увядающей верой и умирающей нацией видится абсолютной. Ортодоксальным иудеям свойственна высокая рождаемость. Светские евреи – на грани исчезновения. Белые в Калифорнии не воспроизводятся. Белые в «библейском поясе»[57] сохраняют стабильную рождаемость. В штате Юта[58] самый высокий уровень рождаемости по стране.

Гибель европейского христианства означает исчезновение европейцев как таковых; перспектива очевидна из демографической статистики для каждой западной страны. «Нация, которая убивает собственных детей, лишена надежды», – сказал папа Иоанн Павел II{261}. Во всей Европе, за исключением Ирландии, Польши и Португалии, действуют законы, разрешающие аборт по желанию; Африка и исламский мир защищают права нерожденных{262}. Европейцы как будто не понимают, что с ними происходит и почему, но обозреватель Ричард Минитер видит причинно-следственную связь между мертвой верой и умирающим континентом:

«Утрата веры в Европе – все равно что невидимая черная дыра с чрезвычайно высокой гравитацией… Они не понимают, почему их культура слабеет. Они не понимают, почему у них столько разводов и самоубийств. Не понимают, почему так мало европейских женщин рожают больше одного ребенка и почему на улицах большинства европейских городов встречаешь больше собак, чем детей. Таково влияние гибели исконной христианской веры на Европу»{263}.

Немецкий философ Юрген Хабермас, неверующий секулярист, писал в 2004 году: «Христианство, и ничто иное, является фундаментальной основой свободы, совести, прав человека и демократии, олицетворением западной цивилизации… Все прочее – пустая постмодернистская болтовня»{264}.

В работе «Победа разума» социолог религии Родни Старк соглашается с этим выводом. Европа, по его словам, обязана всем – культурой, свободой, наукой, богатством – христианству. По Старку, кризис умирающего континента имеет два выхода: «Европа станет более религиозной, чем сейчас, либо благодаря возрождению христианства, либо вследствие торжества ислама… Нельзя жить дальше, не рожая»{265}.

В своей рецензии на хантингтоновское «Столкновение цивилизаций» отец Джон Макклоски цитирует заданный автором вопрос: «Является ли западная цивилизация новым видом цивилизации, единственной в своем роде, несравнимой со всеми прочими цивилизациями, которые когда-либо существовали?»{266} Макклоски отвечает «да», но оговаривается, что «наша цивилизация прочно укоренена в истинной трансцендентной вере, из которой она возникла»{267}.

«Если Запад, однако, превратится в гедонистическую вымирающую цивилизацию, которая станет экспортировать свои «ценности» потребительства по всему мире, он скукожится и падет, как многие цивилизации ранее, а затем опустится тьма. Вера не может потерпеть неудачу, но люди – могут»{268}.

Цикл неумолим: когда вера умирает, за нею умирают культура, цивилизация и нация. Это не столько дерзкий прогноз, сколько сухая констатация факта на основе происходящего вокруг.

3. Кризис католицизма

«На хорах, где умолк веселый свист…»

Уильям Шекспир, сонет 73[59]

«Там, на французском берегу, погас последний блик».

Мэтью Арнольд «Дуврский берег»[60]

И если труба будет издавать неопределенный звук, кто станет готовиться к сражению?

Апостол Павел (1 Кор. 14:8)

Ни один институт не пострадал сильнее в ходе революции, что охватила Америку с 1960-х годов, чем католическая церковь.

При папе Пие XII (1939–1958) церковь совершила исторический прорыв. Число прихожан и священников удвоилось. Существующие приходские школы, лицеи и церкви не могли вместить всех верующих, чья численность росла вследствие католического бэби-бума и обращений приверженцев других религий после Второй мировой войны.

Годы 1950-е были «золотым веком» католической Америки. Моральный авторитет папы и американских епископов достиг небывалых высот. По субботам длинные очереди выстраивались к исповеди. На воскресных мессах только стояли – сесть не было возможности. «Крестовый поход розария» отца Патрика Пейтона[61] («Семья, которая молится вместе, остается единой») привлекал множество зрителей. Наиболее популярным у публики прелатом был монсеньор Фултон Дж. Шин, чьи телевизионные рейтинги опережали рейтинги Милтона Берла[62]. «Его сценаристы лучше моих», – язвил Берл. Легендарные спортивные команды Университета Нотр-Дам собирали миллионы поклонников. В 1960 году четверо из каждых пяти католиков отдали свои голоса Джону Ф. Кеннеди, который стал первым католическим президентом США. Мы были тогда единым народом.

Папа Иоанн XXIII, преемник Пия XII, поразил паству до глубины души, начав свое правление с созыва Второго Ватиканского собора (в последний раз собор состоялся в 1870 году и подтвердил догмат папской непогрешимости). Католики были едины и жизнеспособны как никогда, престиж и моральный авторитет церкви поднялись невероятно высоко, и многие считали созыв собора для модернизации конфессии ненужным и неразумным. Зачем собирать съезд, если партия в хорошей форме, – поведал Кеннеди коллеге-католику Юджину Маккарти.

В своем вступительном обращении к собору папа Иоанн осадил скептиков: «Мы полагаем, что должны согласиться с теми провозвестниками мрака, каковые всегда предрекают катастрофу, будто конец света вот-вот наступит»{269}.

Да упокоится папа Иоанн XXIII с миром. До конца католического мира и вправду оставалось подать рукой.

Хроника упадка

Минула половина столетия, и катастрофа стала очевидной. Зрелая, уверенная в себе церковь 1958 года больше не существует. Католические колледжи и университеты остаются католическими только по названию. Приходские школы закрываются так же стремительно, как они открывались в 1950-х годах. Численность монахинь, священников и семинаристов резко сократилась. Посещаемость месс составляет лишь треть от былой. Католические политики, от бывшего спикера палаты представителей Нэнси Пелоси до вице-президента Джо Байдена, открыто поддерживают право на аборт.

Спустя четыре десятилетия после Второго Ватиканского собора, когда миновала четверть понтификата Иоанна Павла II, Кеннет Ч. Джонс из Сент-Луиса представил томик статистических данных, которые показывают, что опасения традиционалистов, предупреждавших – мол, собор сулит изрядные проблемы, – были вполне оправданны{270}. Этих людей упрекали в наивности те, кто настаивал, что собор оживит веру, примирит католицизм с современностью и сделает церковь более привлекательной для нашего светского мира. Вот статистика упадка и разрушения по Джонсу{271}.


• Духовенство. Число священников в Соединенных Штатах с 1930 по 1965 год выросло более чем двукратно, до 58 000 человек, но с 1965 по 2002 год оно сократилось до 45 000 человек, а в перспективе снизится к 2020 году до 31 000 человек – тогда больше половины всех нынешних католических священников будет старше семидесяти.

 Хиротония. В 1965 году было рукоположено 1575 священников. В 2002 году этот показатель составил 450 человек.

 Приходы. В 1965 году всего 1 процент приходов оставался без священника. В 2002 году – уже 15 процентов, или 3000 приходов.

 Семинарии. С 1965 по 2002 год число семинаристов сократилось с 49 000 до 4700 человек, более чем на 90 процентов. Две трети из 600 семинарий, которые работали на момент окончания Второго Ватиканского собора, закрылись.

 Монахини. В 1965 году насчитывалось 180 000 католических монахинь. К 2002 году их численность снизилась до 75 000 человек, а средний возраст составлял 68 лет. К 2009 году численность упала до 60 000 человек – то есть минус две трети за четыре с половиной десятилетия{272}.

 Преподавание. В 1965 году 104 000 монахинь занимались преподаванием. На сегодняшний день таковых всего 8200 человек.

 Иезуиты. В 1965 году 3559 молодых людей готовились стать иезуитами. В 2000 году цифра составила 389 человек.

 «Христианское братство»[63]. Здесь ситуация еще более плачевная. Ряды братства сократились на две трети, число семинаристов упало на 99 процентов. В 1965 году 912 семинаристов вступили в братство, в 2000 году – только семеро.

 Религиозные ордена. Число молодых людей, желающих стать францисканцами или редемптористами, снизилось с 3379 человек в 1965 году до 84 человек в 2000 году. Для многих религиозных орденов в Америке гибель выглядит неизбежной.

 Епархиальные колледжи. Почти половина этих колледжей, работавших в Соединенных Штатах Америки в 1965 году, к 2002 году оказалась закрыта, а численность студентов сократилась с 700 000 до 386 000 человек.

 Приходские школы. В 1965 году 4,5 миллиона детей обучались в приходских школах. К 2000 году это число упало до 1,9 миллиона учащихся. В первом десятилетии текущего века число детей сократилось снова, до 1,5 миллиона человек. Налицо утрата двух третей учащихся в приходских школах с окончания Второго Ватиканского собора, и это в стране, население которой выросло за данный период более чем на 100 миллионов человек{273}.

В 2007 году, опросив в ходе исследования религиозного ландшафта США 35 000 человек, Центр Пью подтвердил выводы, к которым пришел Джонс. Со Второго Ватиканского собора католическая церковь в Америке неуклонно теряет влияние, аналогично тому, как это происходило в ряде североевропейских стран в период Реформации. К 2007 году:

 один из каждых трех католиков, воспитанных в вере, покинул церковь{274};

 один из каждых десяти взрослых американцев являлся «отпавшим» католиком{275};

 католики составляют 24 процента населения США исключительно благодаря иммиграции. Сорок шесть процентов всех иммигрантов – католики. По мере того как ирландские, немецкие, итальянские и польские католики покидают церковь или умирают, их место занимают мексиканцы, выходцы из Центральной Америки, филиппинцы и вьетнамцы. Если бы не иммигранты, доля католиков упала бы с четверти населения до 18,4 процента, или менее одной пятой{276}. «Каждую неделю я хороню литовского или польского католика и крещу детей латино», – признался священник из Чикаго.

Католические потери выглядят «ошеломительными», пишет отец Джозеф Сирба, «если исключить иммигрантов и обращенных, католическая церковь отдала прочим конфессиям и лагерю неверующих 35,4 процента прихожан – более трети – из своих 64 131 750 приверженцев»{277}.

 Латиноамериканцы составляют 29 процентов американских католиков и 45 процентов католиков в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет. По данным Конференции католических епископов, к 2020 году половину всей католической общины США будут представлять латиноамериканцы{278}. Поэтому клир поддерживает иммиграцию и призывы амнистировать нелегальных иммигрантов. Высокий уровень рождаемости среди выходцев из Латинской Америки и постоянный приток иммигрантов – последняя надежда церкви на сохранение доли католиков в размере четверти населения США и даже на увеличение этой доли. Не случайно новым архиепископом Лос-Анджелеса, который сменил кардинала Роджера Махони, стал Хосе Гомес, первый испаноязычный кардинал американской католической церкви. После назначения Гомес заявил, что Лос-Анджелес, «как никакой другой город в мире, воистину привержен католической церкви»{279}.

Тем не менее, среди американских католиков налицо культурный разрыв. Пятьдесят шесть процентов испаноязычных католиков предпочитают мессы на испанском языке. Только 8 процентов внимают мессам на английском. Среди храмов, которые посещают латиноамериканцы, 91 процент предлагает службы на испанском языке, 82 процента имеют испаноязычное духовенство, 79 процентов принимают в своих стенах преимущественно прихожан-латиноамериканцев{280}. Присловье, что воскресное утро – самое лучшее время для сегрегации в Америке, полностью применимо к католической церкви.

Эпоха неверия

Католики, остающиеся с церковью, далеко не столь тверды в вере и набожны, как их родители. Институциональный упадок отражается в распространении неверия в доктрины, определяющие кредо веры.


• Число католических браков снизилось с 1965 года на треть, зато годовой показатель разводов взлетел с 338 в 1968 году до 50 000 в 2002 году{281}.

• Опрос «Гэллап» (1958) показывал, что трое из каждых четырех католиков ходят к мессе по воскресеньям; недавнее исследование, проведенное Университетом Нотр-Дам, выявило, что сегодня воскресную мессу посещает лишь один из каждых четверых католиков{282}.


Учителя-миряне заменили монахинь в наставлении детей и молодежи вере, но их стиль и методы воспитания не имеют ничего общего с церковными поучениями 1940-х и 1950-х годов.

• Всего 10 процентов учителей-мирян принимают церковное учение о контрацепции{283}.

• Пятьдесят три процента учителей-мирян считают, что женщина может сделать аборт и остаться доброй католичкой, хотя по вероучению аборт подразумевает автоматическое отлучение{284}.

• Шестьдесят пять процентов учителей-мирян полагают, что католикам позволительно разводиться и вступать в новый брак.

• Семьдесят семь процентов считают, что можно быть хорошим католиком, не посещая воскресную мессу.

Иначе говоря, миллионы детей-католиков учатся у еретиков.

В апреле 2008 года опрос 1000 католиков, одобренный епископами и проведенный Центром прикладных исследований апостольства (ЦПИА) Джорджтаунского университета, показал:

• всего 23 процента католиков признают, что посещают воскресную мессу каждую неделю. Тридцать один процент ходит к мессе раз или два в месяц{285};

• двадцать шесть процентов опрошенных заявили, что исповедуются раз в год или чаще, но 30 процентов сказали, что ходят на исповедь реже одного раза в год, а 45 процентов вообще никогда не исповедовались{286}.

Согласно данным опроса газеты «Нью-Йорк таймс», 70 процентов католиков в возрасте от 18 до 44 лет верят, что причастие есть «символическое напоминание» об Иисусе, почти две трети всех католиков с ними соглашаются{287}.

При папе Пие XII католицизм оставался конгрегацией, приверженной глубоко традиционалистской доктрине Тридентского собора[64], который заново сформулировал католическое вероучение после потрясений протестантской Реформации и отказался изменить устои веры в соответствии с духом эпохи. После Второго Ватиканского собора церковь пошла навстречу миру. Статистика показывает результаты этого шага.

Правление Пия XII было для американского католицизма периодом взрывного роста, а понтификаты Павла VI и Иоанна Павла II оказались периодом беспрецедентного спада. При всей его личной харизматичности, при всех его заслугах в низвержении коммунизма, Иоанн Павел II не сумел остановить надвигающийся кризис. Но что этот кризис спровоцировало?

Ватикан ли виноват?

На открытии Второго Ватиканского собора реформаторы, «молодые львы», заявили, что пора вывести церковь из «католических гетто», модернизировать литургию, сделать Библию более доступной для широкого читателя, служить мессу на местных языках, отбросить старые традиции и открыться миру. Их называли periti[65]: если перечислять поименно, это Ганс Кюнг, Эдвард Шиллебек и американский иезуит Джон Кортни Мюррей. Один шутник съязвил, что церкви грозит свалиться с перитонитом. Так и произошло. Бывший иезуит Малахи Мартин пишет:

«Однажды историки Второго Ватиканского собора получат доступ ко всем интересующим их документам – к переписке periti, частным запискам и наброскам выступлений, черновикам докладов, – благодаря чему однозначно установят, что собор Иоанна XXIII был результатом согласованных и, как выяснилось, успешных атак лидеров модернистов среди представителей римской католической церкви»{288}.

За «экуменическим моментом» последовали четыре десятилетия разрухи, окончательный итог подвели епископы, которым недостало мужества бойскаутов, чтобы изгнать извращенцев и хищников из семинарий и вышвырнуть таковых из клира. «Ведь если золота коснулась ржа, / Как тут железо чистым удержать? – спрашивал Чосер. – К чему вещать слова евангелиста, / Коль пастырь вшив, а овцы стада чисты?»{289}

В апреле 2011 года «Христианскому братству» Северной Америки пришлось объявить о банкротстве, чтобы защитить свой орден от судебных исков вследствие открывшихся надругательств над мальчиками в школах и приютах в окрестностях Сиэтла.

Со времен Реформации церковь не получала столь жестокого удара. Запоздалое расследование показало, что на протяжении десятилетий многие священники буквально охотились на подростков и алтарных служек, то есть пастыри, которым Христос доверил заботу о своей пастве, поощряли волков и сами являлись волками под личиной. Отвратительная правда шокировала.

Результат: церковь потеряла большую часть своего морального авторитета и была вынуждена тратить миллиарды на оплату юридических услуг и на возмещение ущерба жертвам; это ускорило процесс закрытия католических школ, больниц и храмов, которые прихожане посещали всю свою жизнь. Также к списку потерь необходимо отнести разбитые сердца верующих – в стыде и позоре они разочаровались в церкви, которую искренне любили. Что касается ответственных за эти бесчинства, напомню им слова Спасителя[66]: «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской»{290}.

Защитники Второго Ватиканского собора утверждают, что винить реформы в упадке веры и лояльности значит впадать в классическую логическую ошибку «post hoc ergo propter hoc»[67]. Тот факт, что стремительный упадок церкви начался после Второго Ватиканского собора, не доказывает, что этот собор его спровоцировал. Ведь все основные протестантские церкви – епископальная, методистская, пресвитерианская, лютеранская – также понесли соизмеримые потери в численности верующих и, в некоторых случаях, испытали даже более серьезные потрясения. Разве к этому причастен Второй Ватиканский собор?

Но если сопоставить ожидания от Второго Ватиканского собора и его результаты, мы убедимся, что собор провалился. Ни Павел VI, ни Иоанн Павел II не смогли остановить эпидемию ереси, дезертирства и неверия. Павел VI однажды печально заметил, что, когда папа Иоанн распахнул свои окна, смрад преисподней проник в пределы церкви.

Католикам пора перестать обманывать себя относительно силы и жизнеспособности их церкви, говорит архиепископ Денверский Чарльз Чапут: «Хватит завышать наше поголовье, наше влияние, восхвалять наши институты и наши ресурсы, ибо это все неправда. Мы не вправе притязать на следование пути святого Павла и обращение культуры, пока не протрезвеем и не признаем честно, кем и чем мы позволили себе стать»{291}. Католическая церковь в 2010 году представляет собой фикцию. Хотя численность прихожан, 65 миллионов человек, велика как никогда, церковь ныне видится институтом, моральные заповеди которой игнорируются даже католическими политиками. Пусть католики составляют почти четверть нации и почти треть конгресса, они сегодня имеют только крохи со стола{292}. Республиканские ораторы и президенты сулили налоговые льготы приходским школам, но не удосужились оформить свои посулы законодательно. А теперь школы умирают. Движение за право на жизнь, представляющее интересы миллионов человек, не смогло защитить нерожденных детей, пятьдесят миллионов которых скончались в материнских утробах, поскольку Верховный суд в решении по делу «Роу против Уэйда» в 1973 году постановил, что право на аборт является конституционным правом. Среди причин, по которым право на аборт успешно реализуется, – согласие католиков в конгрессе.

Неспособность католических политиков содействовать укреплению веры – их собственная коллективная вина. Расходящиеся во мнениях по любому вопросу, они редко отстаивают интересы католиков совместными усилиями. За исключением выходцев из Латинской Америки, католические этнические группы нечасто проявляют себя на публичном поприще, пусть польские и литовские католики немало способствовали «раскрытию» зонтика безопасности НАТО над Восточной Европой.

«Глубочайшее заблуждение»

«Антикатолицизм есть антисемитизм интеллектуалов», – писал Питер Вирек{293}. Артур Шлезингер рассуждал о «глубочайшем заблуждении в истории американского народа»{294}. Когда церковь ослабела, антикатолицизм выбрался в публичное пространство и теперь доминирует в культуре.

В 2007 году Филармоническое общество Нью-Йорка поставило оперу Пауля Хиндемита «Святая Сусанна» (1921) в зале Эйвери Фишера в Линкольн-центре. По сюжету сестры Клементина и Сусанна болтают между собой в часовне, и Клементина говорит Сусанне, что видела, как монахиня разделась и нагой приняла Христа на кресте. Сусанна тоже разоблачается донага и идет к распятию, но тут появляются другие монахини, которые осуждают ее за «бесовство»{295}.

В том же году анатомически верную скульптуру обнаженного Иисуса, изготовленную из шоколада Козимо Кавальяро, планировалось выставить на Страстной неделе в художественной галерее отеля «Роджер Смит». Статуя Иисуса располагалась на уровне улицы, была видна через окна всем, кто проходил мимо. После протестов Католической лиги и угрозы бойкота отель отменил выставку «Шоколадный Иисус», но не раньше, чем креативный директор галереи обвинил Лигу в выставлении отелю «фетвы»{296}.

В 2008 году телеканал «Камеди сентрал» повторно пустил в эфир тот эпизод мультсериала «Южный парк», где статуя девы Марии окропляет людей вокруг кровью из места ниже спины{297}. Осквернение христианских символов продолжается уже много лет. Унизительное и кощунственное «искусство», от статуи «Писающего Христа» в чане с мочой до Мадонны, вымазанной слоновьими экскрементами и окруженной женскими половыми органами, в Бруклинском музее; фильмы, от «Последнего искушения Христа» до «Кода да Винчи», преподносятся обществу как олицетворения творческой свободы. Католикам, которые протестуют, говорят: «Вы забываете о Первой поправке»[68].

В показанном в октябре 2009 на канале Эйч-би-оу эпизоде телесериала «Умерь свой пыл» Ларри Дэвид случайно мочится на изображение Иисуса в доме католиков. Женщина, которая это обнаруживает, принимает его мочу за слезы Иисуса, верит, что картина замироточила. Она бежит в церковь, чтобы поведать о чуде{298}. Когда Католическая лига выразила возмущение этим эпизодом, телеканал сообщил, что это просто еще один пример «острой… но не злой» шутки от Ларри Дэвида{299}. Дил Хадсон, владелец интернет-ресурса InsideCatholic.com, спрашивает: «Почему позволяют публично выказывать подобную степень неуважения к христианской символике? Если бы так поступили с символом любой другой религии, иудаизма или ислама, сразу поднялся бы шум»{300}.

Когда музей Лавленд в Колорадо в 2010 году экспонировал выставку, на которой среди прочего было представлено «творение» профессора искусств Стэнфордского университета Энрике Чагойи, изображающее мужчину, который занимается оральным сексом с голым Иисусом, Кэтлин Фолден, водитель грузовика из Монтаны, разбила ломом пластиковый контейнер картины, а затем порвала ее саму в клочья. Билл Донахью из Католической лиги пишет: «Если бы картина изображала мужчину, занимающегося оральным сексом с голым Мухаммадом, от музея, вероятно, ничего не осталось бы после взрыва. Повезло, что миссис Фолден всего-навсего христианка»{301}.

В самом деле, никто из модных художников не осмелится выставить в витрине шоколадную статую голого Мухаммада или помочиться на изображение Пророка в комедийном телесериале. В 2010 году «Южный парк» продемонстрировал публике персонажа по имени Мухаммад, облаченного в костюм медведя. Угроза физической расправы в адрес создателей этого проекта Мэтта Стоуна и Трея Паркера от нью-йоркского движения «Мусульмане-революционеры» заставила телеканал подвергнуть строгой цензуре следующий эпизод сериала{302}.

Насмешки над католиками, их верой, символами и убеждениями, тем не менее, считаются невинной забавой в Голливуде, который при этом трактует повторный показ «Эймоса и Энди»[69] как преступление на почве ненависти. Историк Джон Хайэм абсолютно прав: антикатолицизм «является наиболее богатой и стойкой традицией параноидальной агитации в американской истории»{303}.

Движение за права сексуальных меньшинств включает в себя группу ненавистников католичества, которые не стесняются выдвигать инициативы, каковые наверняка были бы восприняты как преступления на почве ненависти, касайся они других религий. Когда прошла Восьмая поправка, отменившая закон Калифорнии о легализации однополых браков, на стенах церкви Святого Искупления в Сан-Франциско появилась свастика. Рядом с нацистской символикой были намалеваны фамилии «Ратцингер» (папа Бенедикт) и «Нидерауэр» (архиепископ Сан-Франциско){304}. Распятия продаются в городе как секс-игрушки, а гомосексуалисты наряжаются монахинями и устраивают «мессы».

С 1930-х по 1950-е годы Легион приличия[70], при поддержке священников и угрозами бойкотов, мог заставлять Голливуд уважать веру. Ныне Голливуд упивается издевательствами над католическим вероучением и его символами – Ватиканом, епископатом, священниками и монахинями.

Зато «Город мишуры»[71] трусливо пятится, когда ему предлагают сценарии, связанные с исламом. В 1976 году вышел фильм «Послание» с Энтони Куинном, игравшим Пророка; тут же были озвучены угрозы спалить кинотеатры. Сообщение было услышано, фильм сняли с проката. Больше Голливуд не тревожил Мухаммада.

Режиссер Роланд Эммерих в фильме «2012» уничтожает Ватикан и статую Христа Искупителя на горе над Рио-де-Жанейро в ходе мирового апокалипсиса. На вопрос, почему он не показал разрушение Каабы, камня во дворе мечети в Мекке, главной святыни ислама, Эммерих, именующий себя врагом всех религий, ответил: «Я хотел это сделать. Но вынужден признать, что… вам разрешают уничтожать христианские символы, но вот с арабскими так поступать нельзя… иначе – фетва»{305}.

В ноябре 2010 года сайт Conservative News Service[72] устроил изрядный культурный переполох, поведав душещипательную историю о старинном, степенном вашингтонском музее:

«Финансируемая из федерального бюджета Национальная портретная галерея, один из музеев Смитсоновского института, в настоящее время экспонирует выставку, где присутствуют изображения покрытого муравьями Иисуса, мужских половых органов, голых братьев, сливающихся в поцелуе, мужчин в цепях, Эллен ДеДженерес[73], ласкающей свои груди, и картина, которую сам Смитсоновский институт называет в каталоге «гомоэротической»»{306}.

Муравьи, ползающие по фигуре распятого Христа, – сцена из ленты «Пожар в моем животе» (1987), фильма Дэвида Войнаровича, который умер от СПИДа в 1992 году. Этот видеофильм создавался, чтобы выразить гнев и тоску режиссера по его любовнику, Питеру Хайяру, который умер от СПИДа в год создания ленты.

Рождественская выставка привлекла внимание Католической лиги, которая охарактеризовала изображение Иисуса, покрытого муравьями, «возбуждением ненависти» и потребовала его удалить. Остальная часть четырехминутной ленты, пишет Пенни Старр, обозреватель сайта Conservative News Service, демонстрирует, «как человеку зашивают окровавленный рот… как мужчина раздевается, показывает мужские половые органы, миску крови и мумифицированных людей»{307}.

Газета «Вашингтон пост» встала на защиту выставки, осудив как цензоров всех, кто требовал удаления такого искусства. Но Национальная портретная галерея, услышав прозвучавшие из отвоеванной республиканцами палаты представителей намеки на бюджетные сокращения, поспешила удалить видео. Последнее было приобретено Музеем современного искусства в Нью-Йорке, который стал демонстрировать его в январе 2011 года.

Как пишет архиепископ Нью-Йорка Тимоти Долан, надругательство над католицизмом сделалось «национальным времяпрепровождением» и олицетворением классического лицемерия «так называемых развлекательных СМИ», «настолько распространенным, что оно видится почти рутинным и обязательным»{308}. Тот факт, что, помимо Католической лиги Билла Донахью, католики не предприняли никаких действий против кощунственных нападок на Христа, Богородицу, католические вероучение и символику, что католики смиренно терпят эти издевательства, доказывает – наша вера пребывает в серьезном упадке.

НотрДам католический?

Демонстрируя, что религиозные убеждения значат для них на самом деле меньше, чем убеждения политические, большинство католиков в 2008 году проголосовали за человека, который в состязании с Хиллари Клинтон заслужил одобрение Национальной лиги в поддержку права на аборт.

Обама поддержал аборт частично рожденных, когда младенцу через родовой канал вскрывают ножницами череп и извлекают мозг, чтобы облегчить выход мертвого тела; покойный сенатор Пэт Мойниган назвал эту процедуру «ближайшей аналогией детоубийства в нашей судебной системе». В конгрессе штата Иллинойс Обама участвовал в блокировке законопроекта о защите младенцев, родившихся живыми; этот проект предусматривал медицинский уход за детьми, пережившими аборт. Обама пообещал своим сторонникам, что подпишет «закон о свободе выбора», отменяющий все законодательно установленные ограничения на аборты, федеральные или на уровне штатов. Заняв пост, он одобрил федеральное финансирование исследований эмбриональных стволовых клеток и, специальным распоряжением, отменил запрет Рейгана – Буша на использование средств налогоплательщиков для финансирования зарубежных клиник, практикующих аборты.

Тем не менее, сей великолепный послужной список «аборциониста» не помешал Университету Нотр-Дам прислать Обаме приглашение выступить перед студентами в начале 2009 года и принять почетную степень доктора наук этого университета, само название которого синонимично католицизму. Позднее Ральф Макинерни, профессор философии в Нотр-Дам с 1955 года, рассказывал:

«Приглашая Барака Обаму в качестве почетного спикера в 2009 году, Университет Нотр-Дам утратил право именоваться католическим университетом… Это демонстративный щелчок по коллективному носу римско-католической церкви, лояльность которой Нотр-Дам якобы сохраняет.

Лояльность? Спросите у Юлиана Отступника»{309}.

Юлиан был императором после Константина и погиб, пытаясь вернуть Риму прежних, языческих богов.

По словам Макинерни, это приглашение намного хуже «типичного стремления университета наладить тесный контакт с представителями власти. Это намеренный отказ от всяких притязаний на статус католического университета»{310}.

Почетная степень католического университета, говорит Джордж Вайгель, биограф Иоанна Павла II, является подтверждением того, что ваша «жизнь достойна подражания, соответствует общепринятому пониманию истины, добра и красоты… Категорически отказываюсь понимать, как Нотр-Дам дошел до такого»{311}. Действительно, как может католический университет восторгаться жизнью и свершениями политика, который публично выдвинул таких кандидатов в члены Верховного суда, чьи воззрения гарантировали, что убийства нерожденных детей в Америке навсегда останутся конституционным правом?

Вследствие поддержки Обамой исследований эмбриональных стволовых клеток епископ Форт-Уэйна и Саут-Бенда Джон Д’Арси сообщил университету, что не собирается присутствовать на церемонии. «Делая вид, что разделяет политику и науку», сказал епископ Д’Арси, Обама «отделил науку от этики и заставил американское правительство, впервые в истории, согласиться на прямое истребление невинных человеческих жизней»{312}. Несмотря на протесты католиков по всей Америке, Обама выступил на церемонии и стал почетным доктором юриспруденции.

Преподобный Джон Дженкинс, президент Университета Нотр-Дам, не только разошелся во мнениях с большинством американских католиков, но и поднял «экзистенциальный» вопрос: что значит быть католическим университетом? Опорочены ли некие истины и догматы веры и нравственности в спорах о Нотр-Даме? Или католический университет является открытым форумом для общественных дискуссий, куда, как в лондонский Гайд-парк, приглашаются все идеи и все ораторы?

Для католиков аборт есть убийство нерожденного ребенка, нарушение заповеди «не убий». Больше не о чем рассуждать. Все, кто поддерживает аборты, подлежат автоматическому отлучению. Католических политиков, одобряющих «возможности выбора», изгоняли с церковной службы.

Как Нотр-Дам может учить студентов, что всякая невинная жизнь священна, а затем присуждать степень президенту, который считает, что право женщины оборвать жизнь ее невинного ребенка должно оставаться неприкосновенным? Разве отец Дженкинс не понимает того, что очевидно всем остальным: это противоречие лишает Нотр-Дам морального авторитета?

Любые воззвания к академической свободе со стороны католического института, «чтобы оправдать взгляды, противоречащие вере и учению церкви, – сказал Бенедикт XVI, – в значительной степени воспрепятствуют реализации идентичности и миссии университета или даже ее опровергнут»{313}. Разве церемония в честь наиболее популярного в Америке сторонника абортов не препятствует реализации идентичности и миссии Нотр-Дама?

Отец Дженкинс заявил, что приглашение Обамы «не следует воспринимать как потакание или одобрение позиции по конкретным вопросам, касающимся защиты человеческой жизни»{314}. Тем не менее, самим фактом приглашения Нотр-Дам дал понять, что безоговорочная поддержка со стороны президента той политики, которая обрекает на смерть до трех тысяч нерожденных детей ежедневно на протяжении тридцати шести лет, вовсе не повод отказать ему в почестях от университета, который носит имя Богоматери, родившей Сына Божиего.

Нотр-Дам – по-прежнему католический университет? Этот вопрос снова возник осенью, когда университет, на средства из студенческих взносов, оплатил поездку пяти членов университетского Прогрессивного студенческого альянса в Вашингтон, для участия в марше от Белого дома к Капитолию за права геев. Ведь церковь учит, что гомосексуальность противоестественна и аморальна, что гомосексуальные желания суть «признаки болезни».

Уильям Демпси, выпускник 1952 года, который возглавляет проект «Платан», представляющий десять тысяч «воинствующих ирландцев-выпускников», говорит, что участники проекта «рвут на себе волосы» из-за происходящего в городе Саут-Бенд. «То, что творится в Нотр-Даме, наглядно отражает ситуацию с религиозными учебными заведениями по всей стране. Как знать, не превратится ли он в новый Джорджтаун»{315}.

Хороший вопрос.

«Пустыня безбожия»

На той же неделе (первая неделя Великого поста), когда Обама получил почетную степень Университета Нотр-Дам, Университет Джорджтауна принимал у себя Неделю позитивного секса, проведение которой финансировалось Комиссией студенческой деятельности, а также различными студенческими клубами феминисток и геев, такими как GU Pride[74]. На заседании в понедельник выступал представитель организации, которая «предоставляет площадку» фетишистам, любителям переодеваться в одежду противоположного пола и мазохистам. В Пепельную среду университет предложил студентам мероприятие под названием «Унесенные порно?», обсуждение «альтернативных форм порнографии, которые не предусматривают эксплуатации». Первую субботу Великого поста выделили под лекцию режиссера порнографических фильмов об «отношениях за пределами моногамии»{316}.

Не надо думать, что в Джорджтауне преподается католическое учение о человеческой сексуальности, говорит профессор политологии Патрик Денин. «Нет, университет вяло притворяется, будто обеспокоен вопросами сексуальности, но обсуждает их исключительно с точки зрения «здоровья». Единственная допустимая ортодоксия – это сексуальная свобода»{317}.

Джорджтаунский университет имеет собственный Центр информации для лесбиянок, геев, бисексуалов и транссексуалов, а также куда меньший по размерам и насыщенности Центр католических исследований о человеческой сексуальности. Денин продолжает:

«Какое послание получают нынешние студенты? Секс, подобно прочему, есть дело вкуса, выбора, личной свободы и утилитарного удовольствия. Это в значительной степени свобода и отдых. Мы должны признать, что моральный климат, который способствовал разорению мировой экономики, сегодня обеспечивает проведение мероприятий наподобие Недели позитивного секса»{318}.


Церковь Второго Ватиканского собора собиралась христианизировать культуру. В итоге же культура дехристианизировала католические институты. «Вместо того чтобы участвовать в попытках формировать, даже изменять эту культуру, Джорджтаун поддается ее влиянию», – заключает Денин{319}.

В Джорджтауне охотно обсуждают альтернативные практики сексуальной жизни, зато внимания христианским практикам вовсе не уделяется. За три года до Недели позитивного секса в Джорджтауне шесть евангелических христианских групп были вынуждены покинуть кампус вследствие запрета своей деятельности, от богослужений и молитв до повседневной помощи коллегам-студентам в общежитиях. Евангелисты выступали за право на жизнь и против гомосексуальных браков{320}.

«Наша задача как преподавателей и как священников – не привести Бога к людям и даже не привести людей к Богу, – говорит отец Райан Маэр, заместитель декана и директор Центра католических исследований в Джорджтауне. – Наша задача… задавать правильные вопросы и помогать молодым людям задавать эти вопросы»{321}.

Автору этих строк довелось учиться в Джорджтауне полвека назад, и иезуиты, которые нас учили, говорили, что ответы на эти вопросы можно найти в вере.

Что случилось с католической церковью в Америке? Культурная война против христианства, некогда удел инакомыслящих и неверующих, перекинулась с приходом поколения бэби-бумеров в кампусы в 1964 году. Морально-социальная революции быстро охватила средства массовой информации, Голливуд и свободные искусства. Посредством музеев, кино, журналов, музыки, книг и телевидения секуляризм преобразовал большую часть нации и изменил представления миллионов людей о правильном и неправильном, о добре и зле. «Укорененный» в наименее демократическом из государственных институтов – в судебной системе, где судьи служат пожизненно и не несут ответственности перед электоратом, – секуляризм принялся искоренять и объявлять вне закона все символы и олицетворения христианства в американской общественной жизни и устанавливать собственные принципы в качестве законов. Потому однополые браки одобряются штат за штатом в судебном порядке, пускай население на референдумах их отвергает.

«С сожалением извещаю Пата Бьюкенена, – писал Ирвинг Кристол[75] в 1992 году, – что эта [культурная] война закончена, и левые победили»{322}. Кристол, возможно, был прав. Но, если так, это показательно. Ибо в «Христианстве и культуре» Т. С. Элиот, называвший себя «исследователем социальной биологии», предупреждал, что наступит, неизбежно наступит крах культуры, потому что религия, которая ее породила, умерла:

«Если христианство исчезнет, с ним исчезнет вся наша культура. Тогда придется заново начинать мучительный путь, и невозможно просто подставить на место уже готовую культуру. Придется ждать, пока вырастет трава, чтобы прокормить овец, которые дадут шерсть, из которой можно будет спрясти одежду. Придется вытерпеть многовековое варварство. Не следует жить ради новой культуры, и нашим прапраправнукам тоже не следует, а если мы все же попытаемся, никто из нас не будет счастлив»{323}.

Однако у Нотр-Дама и Джорджтауна есть много подражателей.

Согласно Обществу кардинала Ньюмена[76], в тот же период Великого поста 2009 года в Университете Лойолы в Чикаго департамент студенческого многообразия и культурной деятельности представил фильм об афроамериканце-гее, который совершает прыжок во времени в прошлое, чтобы «подрыгаться» с якобы гомосексуальным писателем Лэнгстоном Хьюзом. Этот фильм входил в программу организованного университетом и растянувшегося на целый семестр фестиваля «Вкус и цвет». Другой фильм из программы повествовал о двенадцатилетнем мальчике, который влюбляется в мужчину-полицейского{324}.

В католическом Университете Сиэтла департамент мультикультурализма и студенческий клуб выступили спонсорами Недели осознания трансгендерности, программа которой, в том числе, предусматривала доклад о трансгендерных героях и героинях в Библии. Еще был организован День переодеваний, когда студентам рекомендовали «приходить в университет в лучших нарядах противоположного пола»{325}.

«То обстоятельство, что католические университеты позволяют в любое время года проводить подобные мероприятия на своей территории, попросту немыслимо, а уж их проведение в дни Великого поста и вовсе кощунственно, – подчеркивает президент Общества кардинала Ньюмена Патрик Дж Рейли. – Самое трагичное в этой истории то, что данным университетам ничуть не стыдно, что они не испытывают неловкости от происходящего в стенах католических учебных заведений»{326}.

Остаются ли они католическими? В культурных войнах конца двадцатого и начала двадцать первого столетий разве не переметнулись они на другую сторону?

В Страстную пятницу 2009 года папа Бенедикт XVI, выступая на церемонии крестного пути в римском Колизее, выразил сожаление по поводу секуляризации западного общества и отметил, что «религиозные чувства» ныне презираются и высмеиваются как «рудименты далекого прошлого»{327}. Остановившись у седьмого стояния[77] крестного пути, «где Иисус упал во второй раз» и где Спасителя «подвергли осмеянию», пусть он шел на смерть, папа заявил:

«Нас шокирует та степень зверства и жестокости, до какой способен пасть человек. Иисуса унижают по сей день, новыми способами…

Все стороны общественной жизни рискуют утратить священный статус, будь то люди, места, заповеди, молитвы, практики, слова, священные писания, религиозные формулы, символы или обряды.

Наша общая жизнь все сильнее секуляризуется… Ценности и нормы, которые объединяли общества и влекли людей к высоким идеалам, осмеиваются и отвергаются. Над Иисусом по-прежнему смеются!»{328}

«Не дай нам заблудиться в пустыне безбожия», – молился папа{329}.

Осенью 2009 года папа Бенедикт отправился в Прагу, город, который «Нью-Йорк таймс» описывает как «место, каковое многие религиозные люди… считают средоточием религиозной апатии в Европе». Папа надеялся «воспламенить духовное восстание против того, что [он] именует… «атеистической идеологией, гедонистическим потребительством и неуклонным дрейфом в направлении этического и культурного релятивизма»». Отец Томас Халик, тайно рукоположенный при коммунистическом режиме, который задушил Пражскую весну 1968 года, не испытывал оптимизма относительно папского визита. Чехи живут в «духовной пустыне», сказал он, «реанимация католической церкви потребует долгих лет… и даже папа римский не способен творить чудеса настолько быстро»{330}.

Ярослав Плешль, бывшей католик и редактор ведущей чешской ежедневной газеты, суммирует равнодушие своих соотечественников к визиту папы: «Если Папа хочет затеять религиозное возрождение в Европе, нет хуже места для старта, чем Чешская Республика, где никто не верит ни во что… Добавьте к этому, что папа – немец по национальности и социальный консерватор; иными словами, он тут чужой»{331}.

Плешль, как представляется, во многом прав. Доклад о постепенном исчезновения религиозности на Западе (2011) свидетельствует, что в Чехии 60 процентов граждан не исповедуют никакой религии, это самый высокий процент среди населения девяти изученных стран{332}.

То, что случилось с католической церковью в Америке, произошло с самой Америкой. Католицизм и страна вместе пережили культурную революцию, которая изменила основополагающие убеждения мужчин и женщин. Пережили – и преобразились. Ницше говорил о «переоценке всех ценностей»; это произошло. Аморальное и скандальное в 1960-х годах – распущенность, аборты, гомосексуализм – теперь стало нормой. Вздумай сегодня кандидаты в члены Верховного суда повторить рассуждения Иоанна Павла II о жизни человеческой, сенаторы-католики в два счета отвергли бы таких кандидатов.

Что касается однополых браков, то совместный опрос телеканала Эй-би-си и газеты «Вашингтон пост» в 2011 году показал, что их легализацию теперь поддерживают 63 процента белых католиков – за пять лет поддержка выросла на 23 процента!{333} Журнал «Нэшнл ревью» шутил в 1961 году по поводу папской энциклики: «Mater si, Magistra no!»[78] Сегодня таково убеждение двух третей всех католиков в отношении церковного учения о браке как союзе мужчины и женщины.

Низшая точка, 2009 год

Почему усилия папы Бенедикта XVI по примирению с традиционалистским Обществом Святого Пия X вызвали бурю, на протяжении нескольких недель бушевавшую по всей Европе?

Буря началась 24 января, в день, когда папа аннулировал отлучение четырех архиереев из Общества Святого Пия X (ОСП). Эти четверо были отлучены Римом в 1988 году, когда стареющий архиепископ Марсель Лефевр, суровый критик решений Второго Ватиканского собора, рукоположил их, вопреки прямому распоряжению папы Иоанна Павла II: тот позволил всего одному епископу продолжить работу архиепископа Лефевра.

Безусловно, на протяжении этих лет велась кое-какая деятельность по возвращению ОСП и сотен тысяч его последователей-католиков в лоно церкви. Но почему эти внутрицерковные разбирательства разъярили светскую Европу?

Уроженец Великобритании епископ Ричард Уильямсон, один из четырех упомянутых епископов, давно придерживался весьма радикальных взглядов. Он утверждал, что события 9/11 организованы спецслужбами США и что женщинам-католичкам не место в университетах. Скажем так, спорным было его мнение по поводу холокоста. В 2008 году епископ сказал в Стокгольме: «Думаю, исторические свидетельства уверенно, если не безусловно, опровергают сознательное уничтожение 6 миллионов евреев в газовых камерах как целенаправленную политику Адольфа Гитлера… По-моему, никаких газовых камер не было»{334}.

Едва отлучение Уильямсона оказалось аннулированным, его взгляды на холокост были растиражированы СМИ по всему миру, и началась атака на папу, которого обвинили в «реабилитации» организаторов холокоста. Обвинение было ложным. Отлучение Уильямсона никак не было связано с его отношением к холокосту, и Бенедикт XVI ничего о последнем не знал. Папа сразу выразил несогласие с позицией Уильямсона и декларировал свою «полную и неоспоримую солидарность» с еврейским народом, особенно с теми, кто пострадал в годы Второй мировой войны{335}. ОСП также посоветовало епископу Уильямсону не излагать публично свои взгляды, и епископ направил в Ватикан письмо с личными извинениями.

Но на этом скандал не угас. На папу Бенедикта стали давить через СМИ, требуя вновь отлучить Уильямсона от церкви, если тот не откажется от своих убеждений (не имеющих, замечу, ни малейшего отношения к вопросам веры). Кампания была хорошо организована, в роли подстрекателя выступил Питер Стейнфелс, редактор религиозного отдела «Нью-Йорк таймс», и целью кампании было убедить американских епископов осудить папу{336}. Это не удалось, однако в Германии кампания принесла некоторые успехи. Кардинал Вальтер Каспер, ватиканский куратор отношений католиков и иудеев, настаивал на строгой каре. Теолог Герман Херинг потребовал от папы подать в отставку. Австрийский кардинал Кристоф Шенборн, до сих пор считавшийся papabile[79], потенциальным папой, заявил, что никто из священников, отрицающих холокост, не может ожидать возвращения в лоно Христово{337}.

В ситуацию вмешалась канцлер Германии Ангела Меркель. «Нельзя оставлять подобное без последствий, – заявила она. – Папа и Ватикан должны четко сформулировать, что отрицание холокоста невозможно и что необходимо устанавливать и поддерживать позитивные отношения с еврейской общиной в целом»{338}.

Неприятный для папы и драматичный для католиков, этот эпизод весьма поучителен. Многие католики внезапно осознали, что обманывают себя, полагая, будто критики исполнены благих побуждений.

На Западе налицо культурный конфликт между христианством и секуляризмом. Причина конфликта – вопрос о том, кто обладает правом на мораль в современном мире. Секуляристы ищут таких столкновений с церковью, в каких они смогут притязать на высокую нравственность и регулярно заставлять Рим капитулировать. Внутрицерковные проблемы наподобие мнения Уильямсона воспринимаются ими как возможность вынудить Рим постоянно извиняться – до тех пор, пока моральный авторитет церкви не разрушится полностью. Георг Ратцингер, брат папы, встал на защиту последнего и назвал Меркель невеждой в богословии; он поступил совершенно верно.

Папа и Ватикан, сделав все, что они могли сделать, объявили конфликт исчерпанным. Тем не менее, когда Бенедикт XVI посетил Израиль и иерусалимский монумент Яд ва-Шем[80], национальный мемориал жертв холокоста, папе пришлось выслушать упреки раввинов и местных политиков – мол, он не принес извинений за роль церкви в холокосте и за предполагаемое соучастие Пия XII в травле евреев (пусть и католические, и еврейские ученые заявляют, что подобные обвинения – преднамеренная клевета).

Возвращение воинствующей церкви?

К концу 2009 года американские епископы решили, что в культуре и политике все зашло слишком далеко, и политика умиротворения в отношении моральных заповедей должна смениться противостоянием. В разгар обсуждения в палате представителей реформы здравоохранения католические епископы выступили с шокирующим ультиматумом: немедленно и полностью запретить финансирование абортов из средств налогоплательщиков – или мы начнем призывать к блокировке всех предложений Пелоси и Обамы по реформе здравоохранения.

Епископов услышали. Поправка Ступака, по имени мичиганского конгрессмена Барта Ступака, запрещающая прямое и косвенное федеральное финансирование операций по абортам, была принята при поддержке шестидесяти демократов в палате представителей – и несмотря на ярость противников этого решения. Ступак сказал: «Католическая церковь использовала свою власть – свое влияние, если угодно, – чтобы добиться такого результата. Ей просто пришлось, ведь это основы вероучения»{339}.

Среди демократов никто не расстроился сильнее, чем Патрик Кеннеди из Род-Айленда, сын Эдварда Кеннеди и племянник Джона Ф. Кеннеди; он обвинил церковь в ликвидации наивысшего достижения в области прав человека при жизни нынешнего поколения.

Епископ Род-Айленда Томас Тобин в ответ обвинил Кеннеди в неспровоцированной атаке на церковь и потребовал извинений. Кеннеди заявил, что епископ Тобин уже открыто посоветовал ему не подходить за причастием и велел проследить за этим епархиальным священникам{340}.

«Ложь!» – кратко и емко возразил епископ.

Тобин сообщил, что отправил Кеннеди личное послание в феврале 2007 года; в письме говорилось, что конгрессмену следует отказаться от причастия, раз он своим поведением наносит урон церкви, но ни слова не было сказано о каких-либо распоряжениях священникам.

Поскольку Род-Айленд – самый католический штат США, Кеннеди пришлось замолчать, однако он получил «напутственный удар» от епископа Тобина: «Ваша позиция неприемлема для церкви и шокирует многих прихожан. Она лишает вас причастности церкви»{341}.

Этот конфликт стал национальной новостью. Публичная отповедь епископа Тобина политику-католику, который носит наиболее известную фамилию в американском политическом мире, приобрела дополнительную значимость, поскольку она отражала возрождение воинственности клира, еще недавно, казалось, не помышлявшего об участии в политической жизни страны. Вскоре после этого Кеннеди, которого ожидали непростые выборы, заявил, что не будет выставлять свою кандидатуру.

И другие епископы начали бросать вызов светским властям. Архиепископ Дональд Вуэрль проинформировал городской совет Вашингтона, округ Колумбия, что, вместо того чтобы рекомендовать католическим социальным учреждениям признать однополые браки и предоставить геям права и преимущества супружеских пар, он предпочтет закрыть эти учреждения, и пусть город сам разбирается, как хочет. Когда закон был принят, Католическое благотворительное общество в Вашингтоне свернуло свои программы опеки приемных детей, чтобы не участвовать в распределении детей по однополым парам.

Архиепископ Долан направил в «Нью-Йорк таймс» открытое письмо, обвинив газету в антикатолическом фанатизме и использовании тактики двойных стандартов в оценке деятельности церкви. Комментируя «жуткий» скандал со священниками, растлевавшими детей, газета, как сказал архиепископ, «настаивала на обнародовании имен подозреваемых, отмене правила срока давности, внешнем расследовании, публикации всех данных следствия и полной прозрачности»{342}.

Когда же «Таймс» «разоблачила трагический случай сексуального растления в ортодоксальной еврейской общине Бруклина… всего за один год в этой крохотной общине зафиксировано сорок преступлений на сексуальной почве…», окружной прокурор предпочел замять скандал, а газета ему в этом помогала. Архиепископ Долан выделил «особенно циничный… пасквиль» колумниста Морин Дауд, каковой «никогда бы – и вполне справедливо – не попал в номер, критикуй этот материал веру мусульман, иудеев или афроамериканцев». Дауд, сказал Долан, «перешерстила все архивы в поисках любых карикатур на католичество, от инквизиции до холокоста, презервативов, одержимости сексом, священников-педофилов и угнетения женщин, одновременно упрекнув Папу Римского Бенедикта XVI за его обувь, принудительную службу… в германской армии, покровительство бывшим католикам и недавний призыв сотрудничать с англиканами»{343}.

Колонка Дауд читается, как будто взятая из «Угрозы», невежественной антикатолической газеты столетней давности[81], прибавил архиепископ. «Таймс» отказалась публиковать язвительное письмо архиепископа Долана.

Это не единственные признаки новой католической воинственности, впервые проявившейся, когда десятки епископов осудили Университет Нотр-Дам за приглашение Обамы в 2009 году и присуждение президенту почетной степени.

В своем обращении к участникам Национального католического молитвенного завтрака[82] в 2009 году, архиепископ Рэймонд Л. Берк, префект Апостольской Сигнатуры, высшей судебной инстанции Ватикана, сказал: «В культуре, которая ориентируется на смерть, католики и католические институты обязаны быть контркультурными»{344}.

Вот именно. Католицизм неизбежно выступает противником культуры нынешней Америки, где культура пропитана секуляризмом во всех проявлениях, от Голливуда до средств массовой информации, искусства и академической науки, и где откровенно смакуются издевательства над римской церковью. Ватикан одобрил усилия американских прелатов по защите церкви и веры, и в октябре 2010 года архиепископы Берк и Вуэрль были избраны в коллегию кардиналов.

В ноябре 2010 года архиепископ Долан стал президентом Всеамериканской конференции католических епископов, голосом и лицом церкви в Америке. В голосовании на пост вице-президента архиепископ Чапут уступил архиепископу Джозефу Курцу из Луисвилла, известному противнику однополых браков. Преподобный Томас Риз из Вудстокского теологического центра в Джорджтауне говорит: «Это сигнал, что церковь хочет победить в культурной войне»{345}.

Quo vadis?

Пусть католицизм теряет прихожан, уходящих в другие религии или вообще отказывающихся от веры, большинство американцев спросит: какое это имеет отношение к Америке или лично к нам? Разве это не внутренняя проблема церкви?

Напомню слова папы Бенедикта XVI, сказанные в Страстную пятницу, когда он предупредил, что Европа становится «пустыней безбожия». Если Европа перестанет быть нравственным сообществом, если «ценности и нормы, которые удерживали общество вместе и устремляли людей к высоким идеалам», ныне «осмеиваются и отбрасываются»», что же ныне объединяет Европу? Что объединяет Запад?

В 1899 году папа Лев XIII осудил ересь, известную как «американизм». Папа опасался, что, с разделением церкви и государства, возвышением либерализма и торжеством индивидуализма, католики привыкнут полагаться на светские идеи в строительстве нового государства, забудут о духовных ценностях и социальном учении церкви Христовой. Сам Лев XIII восхищался Америкой, американские епископы, духовенство и прихожане были истинными патриотами, но папа боялся секуляризма, способного увлечь за собой великую нацию на другом берегу Атлантики. «По крайней мере со времен Льва XIII, – пишет колумнист Расс Шоу, – американские католики вынуждены делать выбор между ассимиляцией и контркультурой… Приглашение Обамы в Нотр-Дам есть пример фактически полной ассимиляции католического американизма. Возмущение, вызванное этим приглашением, есть ответ контркультуры… Спор продолжается»{346}.

Однако, по мере отказа Америки от христианского наследия, этот спор рано или поздно завершится и окончательно состоится отделение католичества от культуры и страны. Чем бы ни объяснялся конфликт между католицизмом и Америкой столетие назад, этот конфликт сделался непримиримым в период правления Обамы. Принципиальная позиция церкви относительно исследования эмбриональных стволовых клеток, абортов, однополых браков, эвтаназии и содействия самоубийству все настойчивее отодвигает ее за пределы американского политического мейнстрима. Для католиков-традиционалистов это уже не страна, в которой мы выросли. Это другая страна. А учитывая, куда Америка движется с точки зрения морали и культуры, недалек тот день, когда католики-традиционалисты скажут: «Это больше не моя страна».

В ноябре 2009 года девять американских архиепископов присоединились к Предстоятелю православной церкви в Америке и 135 евангелическим, римско-католическим и православным лидерам христиан, подписав Манхэттенскую декларацию, «Призыв к христианской совести»[83]. Мы клянемся, заявили все подписавшие, что «никакая сила на земле, культурная или политическая, не принудит нас к молчанию или молчаливому согласию».

«Мы не станем исполнять никакое распоряжение, цель которого заключается в принуждении наших учреждений к участию в абортах, в деструктивных исследованиях эмбрионов, в помощи самоубийцам и сторонникам эвтаназии, в любом действии, направленном против святого таинства жизни; мы отказываемся подчиняться всякому правилу, требующему от нас благословлять безнравственные сексуальные партнерства [или] рассматривать их как аналог брака»{347}.

«Угроза религиозной свободе абсолютно реальна», – говорит доктор Роберт Джордж из Принстона, католик, который, вместе с евангелистом Чарльзом Колсоном, составил текст декларации{348}. Ожидает ли нас эра христианского гражданского неповиновения?

Католицизм остается домом разделенным. Страна все дальше от своего сердца. В «Этой благословенной стране», первой главе книги «США сегодня», Рид Бакли, брат Уильяма Ф.[84], признается: «Я обязан публично заявить, что не могу любить свою страну… Мы омерзительны»{349}.

Чтобы любить свою страну, эта страна должна быть прекрасной, утверждал Берк.

Кто-либо готов сказать такое об Америке сегодня?

Конец христианского мира?

В 312 году, перед битвой у Мульвиева моста, в которой Константин сошелся с легионами императора Максенция, он увидел в небе знак креста. Над крестом виднелись слова «In Hoc Signo, Vinces» – «Этим знаком ты восторжествуешь»[85]. Победа Константина ознаменовала завершение трехвекового гонения христиан. Подтверждение того, что христианство стало новой верой империи, пришло со смертью Юлиана Отступника, героя Гиббона[86], попытавшегося силой восстановить власть языческих богов. «Галилеянин, ты победил!» – изрек смертельно раненный Юлиан.

После падения империи католицизм унаследовал ее владычество, объединил Европу и подарил континенту его культуру и идентичность. Тысячу лет католицизм удерживал Европу вместе, христианские народы сопротивлялись вторжениям, которые угрожали погубить нашу цивилизацию. Угроз был легион. Как писал Хилер Беллок:

«Магометане стояли в трех днях пути от Тура, монголов видели со стен Турноса, города на Соне во Франции. Скандинавские дикари поднимались по руслам всех рек Галлии и почти заполонили собой остров Британии. От Европы не осталось почти ничего, только ее ядро»{350}.

Христианское ядро уцелело, и в последний год одиннадцатого столетия крестоносцы вошли в Иерусалим. Единство, выкованное церковью, продержалось четыре века. Потом состоялся великий раскол христианского мира. Мартин Лютер, Генрих VIII Английский и Жан Кальвин начали Реформацию, которая обернулась массовыми убийствами и мученичеством – от резни на день Святого Варфоломея до Тридцатилетней войны и до устроенной Оливером Кромвелем бойни ирландских католиков в Уэксфорде и Дрогеде[87].

Европа сохраняла христианский дух вплоть до начала двадцатого века – в 1914 году британские и немецкие солдаты выходили из окопов, чтобы петь рождественские песенки и обмениваться подарками на ничейной земле. Ничего подобного уже не наблюдалось ни в 1915 году, ни годом позже, под Верденом и на Сомме. Наполеон был прав: любая европейская война – это гражданская война.

Двадцатый век породил больше христианских мучеников, чем любой другой отрезок времени. С 1917 по 1960 год мир стал свидетелем ленинской коммунистической революции и возвышения фанатично антихристианского государства большевиков, антикатолической революции в Мексике, появления гитлеровского рейха, гражданской войны в Испании, когда мадридский режим истреблял епископов, священников и монахинь, а также китайской, вьетнамской и кубинской революций, каждая из которых стремилась покончить с католицизмом и христианством в целом. Когда Красная Армия вошла в Центральную Европу и задержалась там на половину столетия, католики и протестанты подверглись тем же преследованиям, что и православные в России.

С падением коммунизма преследования христиан в Европе прекратились, состоялось возрождение христианства в России. Но в исламской, индуистской и китайской культурах все иначе. Пусть не столь жестоко, как делал Мао, но Китай по-прежнему преследует христиан. В Южной Азии к гонениям причастны не правительства, а религиозные фанатики.

В августе 2009 года семь христиан в пакистанской Годжре сожгли заживо, их дома были разрушены толпой мусульман, жаждавшей отомстить за якобы имевшее место надругательство над Кораном{351}. При этом в Пакистане христиане составляют три процента населения (всего там проживает 170 миллионов человек) и являются крупнейшим религиозным меньшинством страны.

В начале 2011 года Шахбаза Бхатти, министра по делам религиозных меньшинств, единственного христианина в парламенте Пакистана, вытащили из машины и убили. Двадцать пять лет Бхатти сопротивлялся пакистанскому закону о богохульстве, согласно которому смерть служит предписанным наказанием за оскорбление Пророка.

Католик Бхатти выступил в защиту Азии Биби, христианки, приговоренной к смерти по обвинению в богохульстве.

Незадолго до своей мученической смерти Бхатти сказал: «Талибы угрожают мне. Но я хочу поделиться тем, что верю в Иисуса Христа, Который отдал собственную жизнь за нас всех. Я знаю, каково значение креста, и следую кресту». Колумнист Майкл Герсон пишет, что «[он] прошел весь крестный путь до конца»{352}.

В сентябре 2009 года лондонская «Таймс» сообщила о «крупнейшем антихристианском насилии» в истории Индии. В штате Орисса, по утверждениям местных чиновников, «индуистские фанатики пытались отравить источники воды в лагерях беженцев, где укрывались от преследований не менее 15 000 человек». Миссионеры Христовы матери Терезы[88] были избиты за то, что взяли четырех сирот в центр усыновления.

«Католическая церковь сообщает, что в штате Орисса с 23 августа по меньшей мере 35 человек – многих из них сожгли заживо – были убиты индуистскими экстремистами»{353}. К октябрю, рассказывал телеканал «Скай ньюс», «десятки тысяч христиан остались без крова после оргии насилия, устроенной индуистскими «ястребами»»{354}.

«Более 300 деревень разрушены, более 4000 домов сожжены, нападения продолжаются с августа и никак не прекратятся… Почти 60 человек погибли, 18 000 ранены, поступает множество сообщений о групповых изнасилованиях, в том числе одной монахини. Четырнадцать районов штата затронуты бунтами, сгорело более 200 церквей»{355}.

Таков индуистский погром католиков. Запад ответил молчанием.

В начале 2010 года семь церквей в Малайзии осквернили и забросали бутылками с зажигательной смесью в знак протеста против решения суда, позволившего христианам использовать имя Аллаха при обращении к Богу{356}. Мусульмане в Ираке убивают священников и епископов и взрывают церкви, чтобы прогнать христиан, которых они считают коллаборационистами и сторонниками американских «крестоносцев». Половина христиан Ирака, чьи предки жили в Месопотамии почти со времен Христа, бежала из страны. В репортаже британской газеты «Католик геральд» под названием «Ближний Восток вскоре может лишиться христиан» халдейский[89] епископ Бейрута Мишель Кассарджи предупреждает: «Арабские и мусульманские страны должны приложить серьезные усилия, чтобы остановить истребление христианского населения в Ираке»{357}.

После полуночной мессы в египетском Наг-Хамади, в сорока милях от Луксора, в канун коптского Рождества 7 января 2010 года шесть христиан были расстреляны, а десять ранены на выходе из церкви. Стрельба из пулеметов стала местью за изнасилование мусульманского ребенка в ноябре (якобы это вина христиан) и продолжилась пятью днями беспорядков, поджогов и уничтожения христианского имущества{358}.

Накануне Дня Всех Святых, 1 ноября 2010 года, прихожане ассирийской католической церкви собрались в храме Богоматери Спасения в Багдаде. Когда отец Вассим Сабих отслужил мессу, восемь боевиков ворвались в храм и приказали священнику лечь на пол. Отец Сабих просил пощадить прихожан, и его застрелили, а потом и всех остальных{359}.

Когда силы безопасности ворвались в церковь, убийцы кинули гранаты, чтобы добить уцелевших католиков, а затем взорвали себя. Жертвами теракта стали два священника и сорок шесть прихожан, семьдесят восемь человек были ранены, многие оказались изувечены. Это самая кровопролитная резня христиан в наши дни. Ассирийским католикам, известным как халдеи, чьих предков обратил святой апостол Фома, «освобождение» Ирака США принесло восемь лет ада.

Сорок восемь часов спустя «Аль-Каида» в Месопотамии опубликовала бюллетень: «Все христианские центры, организации и институты, лидеры и прихожане являются законными целями для воинов Пророка»{360}. В следующем месяце погибли еще десять христиан. «По оценкам, в Мосуле сегодня осталось всего 5000 из живших там прежде 100 000 христиан»{361}.

После полуночной мессы в первый день 2011 года, в церкви Всех Святых в египетской Александрии, 21 прихожанин погиб на месте и 97 были ранены вследствие взрыва, устроенного террористом-смертником; это самый кровавый акт антихристианского насилия в текущем десятилетии. Шериф Ибрагим вспоминает: «Повсюду на улицах мертвые тела… Руки, ноги, желудки… Девушки, женщины и мужчины… Мы здесь умрем. Но тут наши церкви. Тут наша жизнь. Что нам делать?»{362}

В марте 2011 года около десяти тысяч христиан в западной части Эфиопии были вынуждены бежать, когда мусульмане захватили их дома и сожгли пятьдесят церквей – за то, что христиане якобы осквернили Коран. Федеральная полиция не смогла разогнать воинственную толпу.

По-видимому, за этим погромом стоит малоизвестная исламистская группировка «Каварджа». Премьер-министр Мелес Зенави заявил: «Мы считаем, что бойцы «Каварджи» и другие экстремисты проповедуют религиозную нетерпимость в этой области»{363}. Нападения на христиан отмечаются по всей Эфиопии, где мусульмане в настоящее время составляют треть населения.

Седьмого мая 2011 года мусульмане-салафиты, утверждая, что христианку, желающую принять ислам, удерживают против ее воли в церкви Святого Мины в каирском районе Имбаба, напали на церковь и сожгли ее; в схватке пали десятки человек, более 200 получили ранения. Новое египетское правительство в воскресенье, 8 мая, провело экстренное заседание, на котором обсуждалось, как справиться с кризисом, если воинственные салафиты вновь нападут на коптов.

Пол Маршалл из Центра религиозной свободы при Гудзоновском институте предупреждает, что нас может ожидать волна дальнейшего насилия, «недаром христиане бегут с палестинских территорий, из Ливана, Турции и Египта. В 2003 году в Ираке христиане составляли около 4 процентов населения, но с тех пор они обеспечили 40 процентов от общего потока беженцев»{364}. От Египта до Ирана Ватикан насчитывает сегодня лишь семнадцать миллионов христиан{365}.

«По всему Ближнему Востоку, – пишет Роберт Фиск в «Индепендент», – повторяется та же история: отчаявшиеся, напуганные христианские меньшинства, исход, достигающий почти библейских пропорций»{366}.

В статье, название которой цитирует слова Христа: «Кто потеряет душу свою ради Меня…[90]», Дуг Бэндоу из Института Катона пишет:

«Хотя христиан больше не кидают на арену львам, как когда-то в римском Колизее, верующих повсюду убивают, сажают в тюрьму, пытают и избивают. Храмы, предприятия и дома регулярно уничтожаются. Возможности встречаться для поклонения и молитвы блокируются. Налицо реальные преследования, а не культурная враждебность, часто осуждаемая как «преследования» в Америке»{367}.

Что стоит за этим стремлением преследовать и уничтожать христиан?

С падением Османской и европейских империй и возвышением национализма от Магриба до Малайзии религиозная идентичность мусульман, индуистов, суннитов и шиитов стала частью национальной идентичности. А поскольку американские христианские евангелисты поддерживают Израиль в арабо-израильском конфликте и поскольку Америка воюет с рядом мусульманских стран, христиане, чьи предки жили на Ближнем Востоке за много столетий до Мухаммада, ныне воспринимаются как лазутчики и предатели, пятая колонна «крестоносцев» и сионистов.

Явление, увы, не новое. Католицизм стал восприниматься как составная часть испанской идентичности еще до изгнания мавров в 1492 году; стал ядром ирландской идентичности в ходе долгой борьбы с протестантской Англией; сделался частью польской идентичности при коммунизме, благодаря чему папа Иоанн Павел II, поляк по национальности, приобрел такую популярность. По всему Ближнему Востоку мусульманская идентичность в настоящее время опирается на патриотизм, как и индуистская идентичность в Индии. Плюрализм и толерантность к христианам, в частности, там не приветствуются. Мы можем оказаться свидетелями уничтожения христианства в его колыбели.

Каково же будущее католичества и христианства во всем мире?

Папа Бенедикт XVI назвал Европу «пустыней безбожия», где царит «культура смерти». Невозможно испытывать оптимизм относительно христианского возрождения или даже выживания религии на стареющем континенте. Как пишет Маршалл, все больше людей ходят в церковь в Китае, а не в Европе{368}. Во Франции, «старшей дочери церкви», менее половины детей крещены, и только один из восьми католиков соблюдает предписания вероучения{369}.

После смерти Пия XII в 1958 году католическая церковь в Америке на протяжении полувека пребывает в ошеломительном упадке. Латинская Америка ныне менее католическая, чем за всю свою историю. На Ближнем и Среднем Востоке и в Южной Азии христиан, будь то копты в Египте, халдеи в Ираке или католики в Пакистане и Индии, яростно преследуют и обрекают на мученическую смерть исламские и индуистские религиозные фанатики. Некогда христианский же Запад гораздо сильнее озабочен, как кажется, результатами очередных выборов, нежели мученичеством собратьев-христиан.

В книге «Будущая церковь» Джон Аллен, ватиканский корреспондент газеты «Нэшнл кэфолик рипортер», усматривает кардинальный сдвиг фокуса католицизма в ближайшей перспективе. В двадцатом веке доля католиков среди населения Африки выросла многократно – с 1,9 миллиона до 130 миллионов человек. С 2001 по 2006 год, сообщает «Католический статистический ежегодник», доля католического населения Африки увеличилась на 16,7 процента, «число священников выросло на 19,4 процента, а число студентов и семинаристов – на 9,4 процента». В Азии доля католиков возросла на 9,5 процента.

«Американцы имели одиннадцать кардиналов в конклаве, который избрал Бенедикта XVI… Столько же у Африки, хотя в Африке вдвое больше католического населения. Бразилия, крупнейшая на планете католическая страна, обладает всего тремя голосами, то есть один кардинал-выборщик представляет 6 миллионов американских католиков и 32 миллиона католиков Бразилии»{370}.

«Это должно измениться и, разумеется, изменится до 2020 года», – утверждает профессор университета штата Пенсильвания Филипп Дженкинс{371}. Когда число епископов и кардиналов из Латинской Америки, Африки и Азии неизбежно вырастет, церковь, по словам Аллена, станет церковью «третьего мира», более пятидесятнической и харизматичной, и еще до 2050 года будет избран папа-африканец. Да, церковь может оказаться ортодоксальнее в отношении богословских и нравственных вопросов, зато она будет гораздо менее восприимчивой к капитализму и интересам Запада.

Аллен рассматривает устойчивую исламизацию Европы как «значимую в массовом выражении тенденцию» для католической церкви: «Церковь, которая в последние сорок лет выстраивала межрелигиозные отношения преимущественно с иудаизмом, теперь пытается достичь согласия с победительным исламом, не только на Ближнем Востоке, в Африке и Азии, но и собственно в Европе»{372}. Мусульмане в Европе превосходят иудеев численностью в соотношении «пятнадцать к одному», а во всем мире – в соотношении «сто к одному», поэтому католическо-иудейский диалог, вполне вероятно, сменится католическо-мусульманским диалогом между конфессиями, которые объединяют 40 процентов человечества. Дженкинс перечисляет возможные мусульманские требования: извинения за крестовые походы, возвращение мечетей, давно превращенных в христианские храмы, – в Южной Италии и Испании, в Толедо, Кордове, Севилье и Палермо.

Как пишет Дженкинс:

«Принципиальных богословских расхождений предостаточно. Но главное, что такое ислам: отдельная религия, столь же далекая от христианства, как синтоизм или индуизм, или сестринская религия, которую разлучили с христианством при рождении и взращивали в иных условиях? Считать ли ислам происками дьявола? Или это христианская ересь [как утверждал Беллок], которую можно образумить?»{373}

По моральным вопросам, например, в отношении абортов и гомосексуализма, Ватикан, как и Белый дом при Рейгане, заодно с мусульманскими странами и против заново паганизирующейся Европы. Растет число мусульман из-за рубежа, обучающихся в католических колледжах и университетах Соединенных Штатов. В декабре 2010 года газета «Вашингтон пост» сообщала:

«В последние несколько лет зачисление студентов-мусульман… стало обычным для католических университетов по всей стране. В прошлом году католические колледжи получили более высокий процент студентов-мусульман, чем любые образовательные учреждения Соединенных Штатов с четырехлетним циклом обучения… Некоторые католические кампусы готовят молельные комнаты для студентов-мусульман и нанимают исламских священников»{374}.


С 2006 по 2010 год количество людей, считающих себя католиками, в кампусе католического университета на северо-востоке Вашингтона, округ Колумбия, сократилось, а число мусульман более чем удвоилось, с 41 до 91 человека. Самая большая группа иностранных студентов прибыла из Саудовской Аравии.

Тот же Джорджтаунский университет, который изгнал евангелические группы за пределы кампуса, теперь хвастается «молельной комнатой, студенческой ассоциацией и учебным центром по изучению взаимодействия христианства и ислама; также мы в 1990 году наняли на полный рабочий день мусульманского священника»{375}.

В конечном счете и для церкви тоже демография – это судьба. Европа, США, Канада и Австралия, на долю которых приходилось 29 процентов мирового населения в 1950 году, будут представлять только 10 или 12 процентов в 2050 году. Латинская Америка и Африка (13 процентов мирового населения в 1950 году) к 2050 году достигнут, наоборот, 29 процентов. Запад и Юг в течение одного столетия поменяются местами. Если Запад не вернется к своей древней вере, признаков чего нигде не наблюдается, католицизм превратится в церковь со Святым престолом в Риме и подавляющим большинством епископов, священников и прихожан в Азии, Африке и Латинской Америке. Иначе говоря, католицизм сегодня встал на путь к преображению в религию «третьего мира».

4. Конец белой Америки

«Новая Америка в двадцать первом столетии будет в первую очередь не-белой, и Джордж Вашингтон ее бы не узнал»{376}.

Джон Хоуп Франклин, афроамериканский историк

«Победа Обамы означает перспективы новой «реальной» Америки… Это уже не «страна белых»…»{377}

Джо Клейн, 5 ноября 2008 года

«В демографическом, экономическом и геополитическом отношениях белая Америка находится в упадке»{378}.

«Нейшн» (2009)

«– Цивилизация идет насмарку! – со злостью выкрикнул Том. – Я теперь стал самым мрачным пессимистом. Читал ты книгу Годдарда «Цветные империи на подъеме»?

– Нет, не приходилось, – ответил я, удивленный его тоном.

– Великолепная книга, ее каждый должен прочесть. Там проводится такая идея, если мы не будем настороже, белая раса… ну, словом, ее поглотят цветные. Это не пустяки, там все научно доказано»{379}.

Эта сцена из «Великого Гэтсби» Ф. Скотта Фицджеральда служит эпиграфом к «Финалу белой Америки», объемной статье музыкального критика и вассаровского стипендиата[91] Хуа Сюя в «Атлантик мансли»{380}. Упомянутый «Годдард» представляет собой собирательный образ, этакую комбинацию Годдарда, Мэдисона Гранта и Лотропа Стоддарда.

Реальный Годдард был евгеником, перевел на английский методику интеллектуального теста Бине[92], обогатил научный лексикон термином «дебил» и составил первый законопроект, предусматривавший специальное образование для умственно отсталых детей. Грант – автор книги «Уходящая великая раса», где он делит европеоидную расу на северные, альпийские и средиземноморские народы, причем северяне превосходят прочих по всем параметрам. Как следует из приводимого ниже отрывка, Грант тоже, мягко говоря, не чурался евгеники:

«Ошибочное уважение законов, полагаемых богоданными, и сентиментальная вера в святость человеческой жизни не позволяют, с одной стороны, избавляться от дефективных детей, а с другой – стерилизовать таких взрослых, которые сами по себе не имеют ни малейшей ценности для общества. Законы природы требуют уничтожения непригодных, а человеческая жизнь является ценной, только если она полезна обществу или расе»{381}.

Социальный дарвинизм в чистом виде.

Стоддард написал книгу «Прилив цвета против мирового превосходства белых», в которой предупреждал, что резня в ходе «гражданской войны белых» в 1914–1918 годах и демографический взрыв в Азии и Африке сулят европейцам расовый катаклизм, утрату мирового господства и гибель цивилизации. «Цветная миграция представляет собой всеобщую опасность, угрожающую всем регионам белого мира». При этом книга Стоддарда прямо-таки устрашающе спокойна, академична, изложение сугубо «джентльменское», ненависть рационализирована и, словами Тома Бьюкенена, «научно доказана». Опубликованная издательством «Скрибнерс», эта книга в свое время «прозвучала»{382}.

Прошедшие Лигу плюща[93], Грант и Стоддард пользовались уважением в академических кругах и принадлежали к элите, которая поддерживала евгеническое движение, Маргарет Сэнгер[94] и законопроекты по стерилизации. Стоддард, пусть и откровенный расист, оказался своего рода пророком. Он предсказал возвышение Японии, ее войну с Соединенными Штатами Америки, вторую европейскую войну, крах западных империй, массовую миграцию цветных народов на Запад и утверждение ислама как угрозы западной цивилизации{383}.

Том Бьюкенен и «Годдард» этого опасались, но профессор Сюй это приветствует: «Конец белой Америки является культурной и демографической неизбежностью»{384}.

Согласно переписи 2010 года, белые американцы окажутся в 2041 году меньшинством{385}. Среди людей моложе восемнадцати лет белые станут меньшинством в 2019 году. Каждый американский ребенок, родившийся после 2001 года, принадлежит к поколению скорее «третьемирному», нежели европейскому{386}. Вопросы о будущем возникают сами собой. Если конец белой Америки видится «культурной и демографической неизбежностью», какова будет «новая основа Америки – и какие идеалы и ценности будет она исповедовать? Что будет означать быть белым, когда белизна кожи перестанет служить символом принадлежности к большинству?{387} Кто оплачет гибель белой Америки? Попытается ли кто-нибудь сохранить ее?»

Профессор Сюй указывает, что среди культурных элит распространяется стремление «замаскировать» свою белую идентичность. «Если белая Америка «теряет контроль» и если будущее принадлежит людям, которые смогут успешно ориентироваться в пострасовом, поликультурном ландшафте, уже не удивляет, что многие белые американцы готовы полностью избавиться от бремени белизны»{388}. В самом деле, кто захочет быть причисленным к «глупым белым людям», если вспомнить одноименный бестселлер (2002) Майкла Мура о народе, не обращающем внимания на то, что с ним происходит?

На следующий день после инаугурации Обамы телеведущий Ларри Кинг озвучил Бобу Вудворду[95], явно испытывавшему неловкость, тайное желание своего сына: «Моему младшему, Кэннону… восемь. Теперь он говорит, что хотел бы быть чернокожим. Я не шучу. Он сказал, что чернокожим быть прикольно. Наступает новый прилив?»{389}

«Это десятилетие Тайгера Вудса и Барака Обамы… десятилетие расовых комбинаций, – говорит глава Бюро переписи населения США Роберт Гроувс, предвкушающий результаты переписи 2010 года. – Не могу дождаться, чтобы увидеть структуру ответов на расовой матрице. Это очень показательные данные»{390}.

Профессор Сюй приводит примеры в доказательство того, что в нынешней поп-культуре немодно быть белым, а художники стремятся избегать белой идентичности:

«Успешные телевизионные шоу, наподобие «Остаться в живых», «Героев» или «Анатомии страсти», демонстрируют чрезвычайно разнообразный подбор актеров, и целый жанр получасовой комедии[96], от «Доклада Колберта» до «Офиса», обыгрывает, как кажется, типаж невежественного белого мужчины. Рынок молодежной продукции действует по той же схеме…

Поп-культура сегодня агитирует за этику поликультурного включения, каковая ценит все идентичности – кроме белой. «Становится все труднее найти работу для светловолосого и голубоглазого актера», – признает Рошель Ньюман-Карраско из «латинской» маркетинговой компании «Энлейс»{391}.

Тренд, как говорится, очевиден. Но, цитируя художников, которых смущает белая идентичность, наш музыкальный критик также видит, что белый рабочий класс замыкается в социально-культурных анклавах, вроде телесериала «Нэшвилл» и автогонок НАСКАР[97]. «Суть страданий» нарождающегося меньшинства «сосредоточена в культурной и социально-экономической дислокации – в ощущении того, что система, которая гарантирует белому рабочему классу определенную стабильность, разладилась»{392}.

Здесь профессор абсолютно прав. Движение чаепития и протесты в муниципалитетах в 2009 году – почти исключительно белые. Насмехаясь над ними, Рич Бенджамин, автор книги «В поисках белой утопии: Невероятное путешествие в сердце белой Америки», объясняет, чего страшатся эти люди:

«К 2042 году белые уже не будут большинством американского населения. Такой демографический прогноз звучит погребальным колоколом для персонажей наподобие… Джо Уилсона. Грядут значительные изменения в культуре нашей страны, в электоральной политике и в распределении ресурсов.

Эмоциональные заявления Уилсона следует анализировать с учетом былого и грядущего контекстов – включая тот, который я обозначаю как «крайний срок белых людей, 2042 год»»{393}.

Книга Бенджамина читается как путеводитель по укромным уголкам страны, куда сбегаются белые, ища спасения от мультирасовой Америки.

В ходе выяснения отношений между сержантом Кроули и профессором Гейтсом в Кембридже, штат Массачусетс, и последующего «пивного саммита» Обамы[98], также фиксировались аналогичные опасения, как пишет колумнист «Нью-Йорк таймс» Фрэнк Рич, тоже упоминающий о 2042 годе:

«Такая реакция [на скандал с Гейтсом] представляет собой самый свежий пример неумолимой трансформации Америки в страну белого меньшинства в ближайшие тридцать лет – к 2042 году, по прогнозам Бюро переписи населения; эта трансформация изрядно пугает и даже заставляет паниковать белый истеблишмент… Мы только в начале периода, который может растянуться на 30 лет. Пиво не охладит ярость тех, кто не в состоянии принять как данность, что расовый профиль Америки больше не соответствует их собственному»{394}.

Когда активисты Движения чаепития митинговали за стенами Капитолия, где демократы проталкивали президентский проект реформы здравоохранения, Ричу пригрезилась новая Ночь разбитых витрин[99], еврейский погром, устроенный нацистами в 1938 году, и расовую ненависть он посчитал «истинным источником выплеснувшегося недовольства». К 2012 году, по его мнению, «белые, не учитывая людей латиноамериканского происхождения, окажутся в меньшинстве. Движение чаепития практически целиком состоит из белых… Их обеспокоенность быстро меняющейся Америкой вполне обоснованна», ибо приближается «экзистенциальное перераспределение в масштабах страны», равного которому не случалось с принятия закона о гражданских правах (1964), когда некоторые американцы, «что называется, сошли с рельсов»{395}.

Триумф Движения чаепития в 2010 году побудил Тима Уайза из «Дэйли кос» заявить в статье под названием «Последний вздох стареющей белой власти», что эта победа – лишь битва, выигранная умирающем племенем в проигранной войне:

«Что ж, богачи, открывайте шампанское или откупоривайте тот выпендрежный скотч, который вы пьете. А если вы слегка просели экономически, наслаждайтесь своим «Пабст блю риббон»[100] или иным заковыристым пивом.

При любых раскладах, при любом экономическом статусе, усвойте следующее. Пейте. Пейте быстро. Пейте много. Потому что ваш срок выходит. Часики тикают. Пируйте, пока можется, но слушайте, как эти часы тикают все громче. Тик-тик. Эти часы напоминают, как мало времени у вас осталось»{396}.

Высказывания Ларри Кинга, Рича Бенджамина и профессора Сюя заставляют вспомнить замечание Джеймса Болдуина[101] относительно похвал в адрес сборника его статей «В следующий раз – пожар»: «Пока ты считаешь себя белым, для тебя нет никакой надежды»{397}.

В шоу «Утренний Джо» на радиостанции Эм-эс-эн-би-си в день инаугурации Том Брокоу назвал торжество Обамы расплатой за «белый фанатизм», которому сам был свидетелем: «Будучи в 1960-х, когда страна развивалась, на Юге и в Лос-Анджелесе, в районе Уоттс и в северных пригородах, я устал считать ханжей и жлобов. Всем людям, которые встречались на моем пути, я говорю: «Вот! Подавитесь!»»{398} Роберт Райх придерживается, похоже, аналогичного мнения. Когда президентский проект стимулирования экономики поступил в конгресс, бывший министр труда, а теперь профессор Университета Беркли, высказался по поводу того, кому проект принесет пользу, а кто от него пострадает: «Подобно многим из вас, я озабочен тем, чтобы новые рабочие места достались не тем высококвалифицированным специалистам, которые и без того профессионалы в своем деле, и не белым мужчинам-строителям. Я ничего не имею против белых мужчин-строителей, просто есть и другие люди со своими потребностями»{399}. Желание Райха исполнилось. К середине 2009 года уровень безработицы среди женщин достиг 8 процентов, а среди мужчин – 10,5 процента; это самый большой гендерный разрыв, когда-либо фиксировавшийся Бюро статистики труда{400}. Среди мужчин-строителей безработица в годы Великой рецессии выросла до 19,7 процента, при этом нелегальные мигранты занимали 17 процентов всех рабочих мест в строительстве – по сравнению с 10 процентами в 2003 году{401}.

В октябре 2010 года газета «Вашингтон пост» сообщила, что с 1 июля 2009 года по 1 июля 2010 года латиноамериканцы, рожденные за рубежом, заняли 98 000 рабочих мест в строительном секторе США, а латиноамериканцы «внутреннего происхождения» лишились в этом секторе 133 000 рабочих мест. Чернокожие и белые строители в том же году совокупно лишились 511 000 рабочих мест. Во втором квартале 2010 года работники иностранного происхождения заняли при этом 656 000 рабочих мест. Среди местных уроженцев остались без работы 1,2 миллиона человек{402}.

Экономист Марк Перри рассуждает о «великом человекоизгнании», об уничтожении строительного и производственного секторов, где традиционно отмечалась высокая концентрация «синих воротничков», преимущественно белых{403}. Дэвид Пол Кун из «Политико» пишет: «Миллионы белых мужчин, которые голосовали за Барака Обаму, покидают ряды Демократической партии, и кажется все более и более вероятным, что это определит результат ноябрьских выборов»{404}. Кун также отмечает, что на долю «синих воротничков» пришлись 57 процентов всех рабочих мест, утраченных благодаря рецессии. «А ведь эти белые мужчины, которые составляют лишь 11 процентов рабочей силы, представляют 36 процентов тех, кто потерял работу»{405}.

Ощущая, что их страна исчезает, чувствуя себя брошенными собственными элитами, белые из среднего и рабочего классов обращаются за поддержкой к таким телеведущим и комментаторам, как Раш Лимбо и Гленн Бек[102], а также к Саре Пэйлин. Но деморализация глубока. Всего за девять месяцев президентства Обамы, по данным опроса, проведенного «Нэшнл джорнэл», множество белых американцев старше тридцати лет не просто разуверились в Уолл-стрит и корпоративной Америке, но и утратили доверие к правительству США.

В ноябре 2010 года Демократическая партия понесла самое тяжелое поражение на промежуточных выборах со времен Второй мировой войны: потеряла шестьдесят три места в конгрессе и контроль над палатой представителей. Белые составили более трех четвертей избирателей и проголосовали за республиканцев в соотношении 62:38. На Юге голоса белых распределились в соотношении 73:27 в пользу республиканцев{406}. Всего один белый конгрессмен-демократ представляет теперь Южную Каролину, Джорджию, Алабаму, Миссисипи и Луизиану. Белые демократы из «Южной глубинки»[103] близки к вымиранию.

В 2011 году «Вашингтон пост» сообщала об отчужденности и отчаянии белых рабочих в Америке. Если и существует «эпицентр финансового стресса и фрустрации», это белые люди без высшего образования, указывает «Пост». Всего 14 процентов этих американцев считают, что политика Обамы способна исцелить экономику; 56 процентов уверены, что лучшие дни Америки миновали; 61 процент согласен, что восстановление займет много времени, а 64 процента винят во всем правительство в Вашингтоне{407}.

Возвышение нового племени?

«Превращаются ли белые в новых черных?»

Таким вопросом задается Келефа Саннех в своей рецензии на книгу «В поисках белой утопии» в журнале «Нью-йоркер». Саннех полагает, что мы можем стать свидетелями «постепенного рождения новой нации»{408}.

Нечто подобное уже бывало раньше. В 1754 году американские колонисты в Южной Каролине, Нью-Йорке, Пенсильвании и Виргинии все были верными подданными короны. Но после высокомерия, проявленного солдатами колониальной армии в годы Французской и Индейской войн, после закона о гербовом сборе, тауншендовских пошлин, «бостонского чаепития», закона о постое, Квебекского акта и битв при Лексингтоне и Конкорде родилась новая нация – американцы. Виргинские «кавалеры»[104], бостонские пуритане, пенсильванские квакеры и шотландцы и ирландцы Аппалачей, прежде глубоко ненавидевшие друг друга, начали объединяться.

Бедствия и злоупотребление исторически способствуют осознанию особой идентичности и ускоряют раскол среди народа. Как пишет Саннех, Америка, пытаясь растоптать Движение чаепития, использует расовые аргументы:

«Почему комментаторы, от Кристиана Лэндера до Джона Стюарта[105], зачастую ставят диагноз «белизны» и почему этот диагноз звучит как своего рода обвинение? Дело в том, что данный диагноз нередко отягощен, явно или неявно, расизмом. Постепенно укрепляется мнение, что дискриминация «встроена» в самую суть «белизны» как расовой категории, и последняя поэтому приобретает негативную характеристику…»{409}

Наиболее распространенным в СМИ описанием для митинга Гленна Бека «Восстановление чести»[106], который привлек сотни тысяч человек к мемориалу Линкольна в сорок седьмую годовщину знаменитой речи Мартина Лютера Кинга (1963), было упоминание о «подавляющем большинстве белых»{410}.

Среди выступавших на митинге была и племянница доктора Кинга Алведа Кинг. Тем не менее, «Ассошиэйтед пресс», «Политико», «Ньюсуик», Си-би-эс, «Вашингтон пост», «Лос-Анджелес таймс», «Сэлон», Си-эн-эн, Эн-пи-ар и «Ю-Эс-Эй тудэй» – все сосредоточились на «преимущественно», «массово» и «почти безоговорочно» белом расовом составе демонстрантов. Подтекст публикаций очевиден: Движение чаепития есть форма протеста людей с белым цветом кожи.

В 2004 году, когда кандидат в президенты Говард Дин обратился к «парням в пикапах с флагами Конфедерации», Шелби Стил отметила, что это «абсолютно запрещенный прием. Расовая идентичность белым в Америке недоступна», вследствие их истории и «комплекса вины белых»{411}.

Саннех предполагает, что ситуация может измениться. Пусть Движение чаепития жалят обвинения в расизме – популярный на митингах плакат гласит: «Что бы мы ни говорили, для вас мы – расисты», – большинство от этих обвинений отмахивается{412}. Почему? Во-первых, даже президент им не верит. Как заявил Роберт Гиббс после состоявшегося 12 сентября 2009 года протестного марша сторонников Движения чаепития, «не думаю, что президент считает, будто людей заботит цвет его кожи»{413}.

Во-вторых, мало кто возлагает вину на убежденных республиканцев – и все считают обвинение в расизме надуманными. Да, Движение чаепития выступает против Обамы, но оно также против Пелоси, против Гарри Рида, против Марты Коукли и против Чарли Криста[107], а они все белые. В 2010 году Движение чаепития поддержало двух чернокожих кандидатов Республиканской партии на Юге, и оба прошли в палату представителей.

Однако летом 2010 года около двух тысяч делегатов общенационального съезда Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (НАСПЦН) приняли резолюцию, которая требовала от Движения чаепития очистить свои ряды от расистов. Президент НАСПЦН Бенджамин Тодд Джелоус заявил: «Мы не приемлем приверженности Движения чаепития фанатизму и двуличности. Для них настало время взять на себя ответственность, которая сопровождает обретение влияния, и показать обществу, что в их движении нет места расизму и антисемитизму, гомофобии и иным формам нетерпимости»{414}. Словом, НАСПЦН вдруг обнаружила себя под ударом и заняла оборону.

Белая Америка – дом разделенный, она вынашивает новый народ, который готовится появиться на свет.

Будущее белое меньшинство

Пристальный взгляд на данные Бюро переписи населения США конкретизирует картину. В 2004 году Бюро сообщило, что меньшинства, которые сегодня идентифицируют себя как чернокожие, выходцы из Латинской Америки, Азии, Индии, с Гавайев и островов Тихого океана, к 2050 году превзойдут белых по численности.

В 2008 году газета «Нью-Йорк таймс» отмечала, что Бюро уточнило прогноз: белые станут меньшинством в 2042 году, их численность сократится до 46 процентов населения в 2050 году, причем среди тех, кому младше восемнадцати лет, эта доля составит всего 38 процентов{415}.

Перепись 2010-го подтвердила: конец белой Америки наступит в ближайшие тридцать лет. «По оценкам Бюро переписи населения, белое население, без учета выходцев из Латинской Америки, сократится до 50,8 % к 2040 году и до 46,3 процента к 2050 году; эта демографическая трансформация – выходцы из Латинской Америки в настоящее время представляют одного из каждых четырех человек моложе восемнадцати, – грозит изменить политическую динамику страны»{416}.

Так и происходит. Новое надвигается неумолимо.

В 2000 году испаноязычными были 15 процентов детей, записанных в детские сады. К 2010 году эта доля возросла до 25 процентов. За то же десятилетие доля белых детей снизилась с 59 до 53 процентов. «Почти 92 процента прироста населения страны за последнее десятилетие – 25,1 миллиона человек – обеспечили меньшинства»{417}.

«В основном страдают белые нелатинского происхождения», – говорит Стив Мердок, бывший директор Бюро переписи населения США, и добавляет, что в Техасе двое из каждых трех детей не принадлежат к белым нелатинского происхождения, а к 2040 году всего один ребенок из каждых пяти в штате будет белым{418}.

Образование и уровень доходов испаноязычных американцев отстают от данных показателей для белых, уточняет Мердок, поэтому будущее выглядит мрачно. Если тенденция не изменится, 30 процентов рабочей силы Техаса к 2040 году не получат даже среднего образования, а средний доход домохозяйств штата будет значительно ниже, чем в 2000 году. «Ситуация катастрофическая», – подытожил Мердок выступая перед законодателями Техаса{419}.

Что послужило причиной постепенного превращения белой Америки в национальное меньшинство?

Во-первых, рождаемость среди белых, которая на протяжении десятилетий находится ниже уровня воспроизводства. Во-вторых, сорок лет «прилива» иммигрантов; еще до рецессии прогнозировалось, что приток возрастет с 1,3 миллиона до 2 миллионов в год к 2050 году, и почти все они – из Азии, Африки и Латинской Америки. В 2008 году более одного миллиона иммигрантов стали гражданами США. Из них 461 000 человек – выходцы из Латинской Америки; более половины последних прибыли из Мексики{420}. В-третьих, рождаемость среди выходцев из Латинской Америки, в особенности среди нелегалов, намного превышает рождаемость среди белых американцев.

Тем не менее, независимо от того, сколько иммигрантов к нам прибывает и откуда, белая Америка вымирает. В период с 2000 по 2010 год число белых детей снизилось на 4,3 миллиона человек, или на 10 процентов; скорость исчезновения составляет 430 000 детей ежегодно{421}. К 2020 году белых в возрасте старше шестидесяти пяти лет будет больше, чем в возрасте семнадцати лет и младше. Смертность превысит рождаемость{422}. Белое население начнет сокращаться и, если нынешние темпы рождаемости не изменятся, медленно исчезнет. Выходцы из Латинской Америки уже составляют 42 процента населения Нью-Мексико, 37 процентов населения Калифорнии, 38 процентов населения Техаса и более половины населения штата Аризона в возрасте до двадцати лет. Ссылаясь на исследование Центра Пью 2008 года, Майкл Герсон в 2010 году отмечал, что «выходцев из Латинской Америки 40 процентов учащихся K-12[108] в Аризоне, 44 процента – в Техасе, 47 процентов – в Калифорнии и 54 процента – в Нью-Мексико»{423}. Агентство штата Техас по образованию сообщало, что в 2011 году выходцы из Латинской Америки представляют большинство (50,2 процента) учеников государственных школ{424}.

Мексика движется на север. Этнически, лингвистически и культурно вердикт 1848 года[109] ликвидируется. Готова ли мексиканская «нация внутри нации» отстаивать цели, записанные в нашей конституции, – «гарантировать внутреннее спокойствие» и «содействовать всеобщему благоденствию»? Или пассивность, с какой мы реагируем на это вторжение, уничтожит наш союз?

Насколько это важно?

В 1997 году президент Клинтон охарактеризовал демографическую трансформацию нашей страны так: возможна «третья великая революция в Америке… которая докажет, что мы способны жить, в буквальном смысле… без доминирующей европейской культуры»{425}. Год спустя в выступлении перед выпускниками Портлендского университета штата он описал общество, в котором будут жить их дети и внуки:

«Минет чуть более 50 лет, и в Соединенных Штатах не останется расового большинства. Ни одна другая страна в истории не испытывала столь масштабных демографических изменений за столь малый срок… [Эти иммигранты] вольют свежие силы в нашу культуру и расширят наше видение мира. Они обновят наши основополагающие ценности и напомнят всем нам о том, что на самом деле значит быть американцем»{426}.

Поразительно, не правда ли? Президент Соединенных Штатов Америки сообщает преимущественно белым студентам, что однажды их собственная раса перестанет быть большинством в стране, где правит большинство. Многие наверняка обомлели бы от такого «откровения» или ужаснулись подобной перспективе. Но студенты Портлендского университета штата восторженно встретили новость о грядущем статусе меньшинства, на который их самих и их детей давно обрекло правительство. Среди наших «лучших людей» многие предвкушают тот день, когда белые американцы превратятся в меньшинство в стране, созданной их предками «для себя и для наших потомков».

Этнический мазохизм, удовольствие от унижения собственной этнической группы есть заболевание души, никогда не прикипавшей к Америке Эндрю Джексона, Теодора Рузвельта и Дуайта Эйзенхауэра. Оно проистекает из того, что Джеймс Бернэм назвал «идеологией самоубийства Запада», из системы убеждений, подпитывающей, словно морфином, людей, которые приняли неизбежность своего исчезновения из истории. Олицетворением этномазохизма можно считать Сьюзен Зонтаг, которая заявила в «Партизан ревью»: «Белая раса – рак человеческой истории»{427}.

Большинство людей встретит известие о том, что им суждено стать меньшинством, изумленным молчанием, мрачным смирением и даже ужасом. Как говорил Еврипид, «злее нет горя в жизни», чем лишиться родины[110]. Чем объяснить нашу беспечность? Откуда берется спокойствие, откуда уверенность, что все будет хорошо? Озирая мир и собственную страну, Артур Шлезингер двадцать лет назад писал:

«Национализм по истечении двух столетий остается важнейшей политической эмоцией, гораздо более сильной, чем любые социальные идеологии, такие как коммунизм, фашизм или даже демократия… В национальных государствах национализм принимает форму этнической принадлежности или межплеменной вражды… Этнический подъем в Америке не уникален, это всемирная лихорадка»{428}.

Эта всемирная лихорадка не стихает. Более того, она, если угодно, усугубляется. В рецензии на работу историка Нелла Ирвина Пейнтера «История белого человека» Энтони Пэгден отчаянно старается отмежеваться от идеи, которая ему самому и большинству интеллектуалов видится одиозной – от идеи, что расовая и этническая принадлежность имеют определяющее значение для социума:

«Современная генетика убедительно продемонстрировала, что расы как таковой не существует. Благодаря расшифровке генома человека, мы теперь знаем, что каждый человек делит 99,99 процента своего генетического материала с остальными людьми. Аналогично, цвет кожи и разрез глаз больше не рассматриваются научным сообществом в качестве наиболее очевидных способов классификации людей…

Но все же понятие расы живет, и Америка им одержима»{429}.

Да, перед нами типичное академическое мудрствование. Тем не менее, признавая истинность рассуждений о расшифровке генома и о взглядах «научного сообщества», любой, кто станет вести себя так, будто раса не имеет значения, рискует сам, фигурально выражаясь, утратить значение. Эта сила обрушила западные империи в Африке и Азии и раздирает нашу страну. Этнический национализм, цитируя Шлезингера, является «важнейшей политической эмоцией» в нашем мире.

«Подобие… есть причина любви», – писал Фома Аквинский; «двое белых мужчин подобны друг другу в белизне. Следовательно, один тяготеет к другому, будучи с ним одним целым, и желает ему того же блага, что и самому себе»{430}.

Аквинат, этот «ангельский доктор»[111], утверждал, что привязанность людей вследствие общей расовой принадлежности естественна и нормальна. Если это верно для чернокожих американцев, которые торжествовали после победы Обамы, значит, верно и для белых американцев. Расовое сознание белых крепнет и уже начало проявляться в политике, ибо десятки миллионов американцев не хотят жить в стране, настолько отличной от той, в которой они выросли.

Мрачные прогнозы о будущем Америки опираются на этнические конфликты недавнего прошлого и нашего сегодняшнего. Тот, кто считает, что Америка сегодня более едина, чем была пятьдесят лет назад, когда старейший из президентов наблюдал, как самый молодой избранный президент приносит клятву[112], – либо не жил в 1960-х годах, либо ничего не знает о них, либо обманывает сам себя.

«Миф об искупителяхлатиноамериканцах»

Помимо радикального изменения расовой демографии, данные переписи позволяют узнать дополнительные подробности о мире, который унаследуют наши дети и внуки. В 2007 году вновь пошло в рост количество незаконнорожденных детей. Среди чернокожих этот показатель вырос с 69,9 процента всех рожденных до 71,6 процента. Среди выходцев из Латинской Америки он впервые поднялся выше 50 процентов, а на эту группу населения сегодня приходятся одни из каждых четырех родов в США. Среди белых показатель незаконнорожденности вырос до 28 процентов. При этом рождаемость в браке упала, но рождаемость среди незамужних увеличилась на 12 процентов{431}. Сорок один процент всех родов в США – это роды вне брака.

Стоит ли американцам беспокоиться?

Когда сенатор Дэниел Патрик Мойниган опубликовал в 1965 году свой шокирующий доклад «Негритянская семья: повод для вмешательства», показатель незаконнорожденности среди чернокожих американцев составлял 23,6 процента{432}. Цифра меньше, чем сегодняшний показатель среди белых и менее половины показателя выходцев из Латинской Америки, а также менее трети от показателя для нынешних афроамериканцев.

Почему эти проценты и их увеличение имеют значение? Потому что корреляция между незаконнорожденностью и другими социальными параметрами – уровнями деклассированности, преступности и «насыщенности» тюрем – является абсолютной. Чем больше детей рождается вне брака, тем больше тех, кто не заканчивает среднюю школу и кто ввязывается в неприятности еще до совершеннолетия. Социолог Чарльз Мюррей называет рождение вне брака «одной из важнейших социальных проблем нашего времени; она важнее, чем преступность, наркотики, бедность, неграмотность, социальное обеспечение и беспризорность, поскольку именно она порождает все остальные проблемы»{433}. Консервативный журналист Энн Коултер пишет:

«Исследование, на которое ссылается откровенно левый «Виллидж войс», показывает, что дети, воспитывающиеся в неполных семьях, матерями-одиночками, впятеро чаще совершают самоубийства, в девять раз чаще бросают школу, вероятность злоупотребления химическими веществами для них выше десятикратно, они в 14 раз чаще совершают изнасилование (мальчики), вероятность оказаться в тюрьме для них выше в 20 раз, а вероятность сбежать из дома – выше в 32 раза»{434}.

Многие надеялись, что иммигранты из католических стран Латинской Америки помогут нам укрепить традиционные институты. Надежда, как выяснилось, была тщетной.

Традиционные ценности умерли в Латинской Америке, как и в Соединенных Штатах. Хотя Мексика является номинально католической страной и там действуют ограничения на аборты, мексиканки сегодня делают аборт чаще американок{435}. Миф об «искуплении из Латинской Америки», пишет Хизер Макдональд из Манхэттенского института, давно развенчан. Она цитирует отчет из журнала «Экономист» с «плохими новостями из Калифорнии. Хваленая семья «латино» все больше напоминает семьи чернокожих»{436}. Социолог Дэвид Попено подтверждает:

«Выходцы из Латинской Америки, кажется, переняли из американской культуры светского индивидуализма больше, чем в нее привнесли. Например, процент родов для незамужних среди выходцев из Латинской Америки вырос с 19 процентов в 1980 году до 48 процентов в 2005 году [и 51 процента сегодня]… Эти тенденции противоречат былым ожиданиям, что «латино» смогут возродить в нашем обществе популярность традиционной семьи»{437}.

Рожденные в США латиноамериканцы куда вероятнее будут курить, пить, употреблять наркотики и страдать от ожирения, чем «латино», родившиеся за пределами страны; более того, их продолжительность жизни снижается, когда они американизируются. «В процессе аккультурации люди принимают американский образ жизни, много сидят и поглощают фастфуд», – уточняет доктор Марио Молина из Лонг-Бич, пациентами которого являются представители испаноязычного сообщества{438}.

Наша «коррозийная» культура способна уничтожить любые традиционные ценности, которые «латино», возможно, везут в Америку. «Выходцы из Латинской Америки в целом не столь социально консервативны, как считают многие», – говорит Руй Тейшейра из Центра американского прогресса. Опрос 2009 года, добавляет он, «показал, что среди всех расовых групп «латино» имеют самый высокий средний балл по 10-балльной шкале прогрессивности культуры… Молодые латиноамериканцы, как правило, в социальном отношении более прогрессивны, чем старшее поколение»{439}. Тем не менее, согласно данным переписи 2010 года, в США будет 130 миллионов выходцев из Латинской Америки в 2050 году.

Buenas Noches, США

«Мексика не заканчивается на границе. Там, где есть мексиканцы, Мексика продолжается», – заявил президент Фелипе Кальдерон на встрече в Национальном дворце, заставив аудиторию в едином порыве вскочить и наградить мексиканского лидера бурными аплодисментами{440}.

Всего столетие назад претензии Кальдерона на то, что его страна простирается в глубь нашей страны, обернулись бы дипломатическим демаршем, и посол США потребовал бы разъяснений (не сделай он этого, его бы попросту отозвали). В те дни Америка уважала себя.

Теперь же для мексиканских президентов стало традицией требовать территориальных уступок от Соединенных Штатов. Они регулярно информируют граждан США мексиканского происхождения и рождения, что лояльность Мексике выше лояльности Соединенным Штатам. В 1995 году президент Эрнесто Седильо сообщил в Далласе аудитории из мексиканских американцев: «Вы – мексиканцы, просто живете к северу от границы»{441}. В 1997 году он заставил вскочить на ноги в воодушевлении всех, кто собрался в Чикаго на Ла Раса[113], воскликнув: «Я с гордостью подтверждаю, что мексиканский народ выходит за пределы территории, очерченной границами»{442}.

В 1998 году Мексика изменила свою конституцию, чтобы восстановить гражданство мексиканских американцев, поклявшихся в верности США (а эта клятва требует отказа от верности любой другой стране). Цель Мексики ясна – заново связать мексиканских американцев с родной страной и убедить их отстаивать интересы Мексики в США.

В июне 2004 года президент Висенте Фокс, выступая перед мексиканской общиной в Чикаго, последовал примеру Седильо: «Мы все мексиканцы – кто живет в Мексике и кто проживает на территории других стран. В действительности нас 120 миллионов человек, мы живем и работаем вместе на благо нашего государства»{443}. Фокс фактически сказал, что благо государства Мексика создается в государстве Соединенные Штаты Америки.

Разве это не призыв к мятежу?

В следующем году Карлос Гонсалес Гутьеррес, директор Мексиканского института для соотечественников за рубежом, заявил, что «мексиканский народ выходит за пределы, которые ограничивают Мексику»{444}. Эти мексиканцы отвергают идею Америки как плавильного тигля, породившего новую нацию – американцев. Они пребывают в плену, как замечал Шлезингер, «культа этнической принадлежности».

«Новое этническое евангелие отвергает объединяющее видение, благодаря которому представители всех народов слились в новую нацию. Основная идея очевидна: Америка – вовсе не нация личностей, но государство групп, где этническая принадлежность является определяющей для большинства американцев; этнические узы, говорят они, постоянны и неразрывны, а разделение на этнические общины образует фундамент американского общества и четко просматривается в американской истории»{445}.

Мексиканские лидеры считают, что Мексика – средоточие всего и что лояльность Мексике для людей мексиканского происхождения, будь то граждане США или нет, заменяет всякую лояльность США. «Я хочу, чтобы третье поколение, седьмое и все прочие думали в первую очередь о Мексике», – заявил Хуан Эрнандес, человек с двойным гражданством, который возглавлял кампанию по избранию Висенте Фокса среди мексиканцев за рубежом, а затем стал работать на Джона Маккейна{446}.

Эрнандес как будто сознательно берет пример с дуче. В 1929 году Муссолини сказал, обращаясь к итальянцам, живущим в Америке: «Мой приказ таков – гражданин Италии остается гражданином Италии, независимо от того, в какой стране он живет, даже в седьмом поколении»{447}.

Большинство мексиканцев поддерживают Эрнандеса. Международный опрос показал, что 69 процентов людей в Мексике считают – для граждан США мексиканского происхождения на первом месте должна стоять преданность Мексике{448}. Кровные узы «побивают» любую клятву верности США.

На саммите НАФТА в Квебеке Джордж Буш-младший высмеял досужие слухи о создании Североамериканского союза Канады, Мексики и Соединенных Штатов, с единой валютой, по образцу Европейского союза, как фантазию адептов теории заговора. «Это довольно комично, если учитывать разницу между реальностью и тем, что некоторые болтают в телевизоре»{449}.

Кальдерон тоже смеялся. «Я был бы счастлив стоять одной ногой в Мехикали, а другой – в Тихуане»{450}. Но в своем обращении к нации Кальдерон говорил о ноге в Тихуане и о другой в Лос-Анджелесе. Интересно, в курсе ли Буш, что его друг Висенте Фокс заявил в Мадриде относительно целей мексиканской государственной политики:

«В конце концов нашей долгосрочной задачей является установление с Соединенными Штатами… отношений, предусматривающих общие институты и учреждения, аналогичные тем, которые существуют в Европейском союзе, ради совместных действий в столь важных областях, как… свобода передвижения капиталов, товаров, услуг и людей. Эта новая система, которую мы хотим построить, по образу и подобию Европейского союза»{451}.

То есть Фокс сообщил европейцам, что цель Мексики заключается в ликвидации границы с США и объединении двух стран в Североамериканский союз, аналогичный ЕС. Впрочем, был Буш в курсе или нет, уже не имеет значения. Мексиканские президенты делают громкие заявления, они чувствуют, что Америка не в состоянии предотвратить такой исход, а истеблишмент США совершенно не волнует американский суверенитет.

Неужели мы прошли точку невозврата?

Стивен Камарота из Центра по изучению иммиграции, используя данные Бюро переписи населения (совокупно 1,25 миллиона легальных и нелегальных иммигрантов, въезжающих и находящихся в Соединенных Штатах каждый год), делает вывод, что численность населения страны к 2060 году достигнет 468 миллионов человек{452}. Если иммиграционная политика и законы останутся неизменными, «пополнение» населения США за пятьдесят лет будет сопоставимо с численностью населения США на момент вступления в должность Джона Ф. Кеннеди. Примерно 105 миллионов составят иммигранты и их дети. Приблизительно это соответствует численности населения нынешней Мексики, родины большинства иммигрантов.

Когда Аризона приняла закон, разрешающий полиции во время «законного контакта» и при условии, если имеется «обоснованное подозрение», предполагать, что задержанный находится в США нелегально, Кальдерон обвинил Аризону в том, что штат «распахивает двери нетерпимости, ненависти, дискриминации и насилию со стороны правоохранительных органов»{453}.

Спустя несколько дней Кальдерон уже обсуждал с Обамой в Белом доме этот закон Аризоны. Когда президент Мексики сообщил нашему конгрессу, что закон – где особо оговаривается недопустимость расовой избирательности – «вводит расу как основу деятельности правоохранительных органов», демократы, и среди них генеральный прокурор США Эрик Холдер и министр внутренней безопасности Джанет Наполитано, зааплодировали устроенной Кальдероном диффамации Аризоны{454}.

Затем мексиканское правительство представило краткий свод документов, подтверждавших жалобу министерства юстиции на то, что закон Аризоны «затрагивает область внешней политики и интересы национальной безопасности, нарушая отношения Соединенных Штатов Америки с Мексикой и другими странами»{455}. Госдепартамент США подготовил собственную справку, со ссылкой на мексиканскую жалобу, и фактически выступил против американского штата Аризона. Объявляя закон Аризоны недействительным, судья Ричард Паэс, «латино» из Апелляционного суда США Девятого округа, процитировал мексиканскую справку и заявления с осуждением этого закона, поступившие почти от десятка стран Латинской Америки. Будем знать, что ныне в суде США прислушиваются к мнению из-за рубежа.

Массовая иммиграция последних четырех десятилетий, легальная и нелегальная, превосходит по масштабам все переселения народов в истории. Десятки миллионов мигрантов прибывают из культур, стран и цивилизаций, представители которых никогда прежде не ассимилировались. Наш плавильный тигель не просто треснул, его отодвинули подальше ради мультикультурализма. Иммигрантам настоятельно рекомендуют сохранять свой язык, обычаи, традиции, культуру и национальную идентичность. Больше всего иммигрантов проникает к нам из Мексики, страны, исторически обиженной на Соединенные Штаты Америки: 58 процентов мексиканцев считают, что американский юго-запад по праву принадлежит Мексике{456}.

Да и сама ассимиляция идет не так, как это происходило с европейскими иммигрантами. Всего 3 процента молодых латиноамериканских иммигрантов в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет ответили «американец», когда их попросили определить свою национальность. Лишь 33 процента «латино» второго поколения и граждан США, родившихся на нашей земле, считают себя прежде всего американцами. Лишь после третьего поколения 50 процентов идентифицируют себя как американцев. И даже в этом случае половина непременно упоминает о себе как о выходцах из Латинской Америки или испаноязычных, и отождествляет себя со страной, откуда когда-то приехали их бабушки и дедушки{457}.

Калифорния, вот и мы!

«В Калифорнии хаос», – уверен Джон Джадис, автор статьи «Штат на грани: с Калифорнией покончено?» Эта статья в «Нью рипаблик» посвящена Золотому штату, который Джадис полюбил, будучи студентом в Беркли в 1960-х. Перечислив признаки катастрофы, Джадис задается вопросом, способен ли штат возродиться и обновиться. «Сильно сомневаюсь», – заключает он{458}.

Пессимизм журналиста видится оправданным и знаменательным, ибо, как пишет Джадис: «Калифорния остается американским штатом в составе США, но состояние дел в этом штате отражает положение Америки в целом»{459}. И потому следует в подробностях изложить хронику крушения Золотого штата, ведь Калифорния демонстрирует, куда идет страна.

Белые американцы нелатиноамериканского происхождения сегодня составляют менее 40 процентов населения штата, их численность неуклонно сокращается. Выходцы из Латинской Америки представляют 38 процентов населения штата, их численность растет. Всего 27 процентов учеников в государственных школах Калифорнии белые{460}. В 2007 году латиноамериканки произвели на свет вдвое больше детей, чем белые женщины, среди первых рождаемость за год увеличилась с 284 000 до 297 000 младенцев, а среди последних упала с 160 000 до 156 000 младенцев{461}.

«Калифорнийская мечта в прошлом?» – спрашивает в заголовке своей статьи 2009 года репортер «Ассошиэйтед пресс» Майкл Блад. «Майкл Рейли провел свою жизнь в погоне за калифорнийской мечтой, – пишет Блад. – В этом году он собирается поискать ее в Колорадо… С его точки зрения, многолетний рост налогов, гибнущие школы, неконтролируемая нелегальная иммиграция и чудовищный дорожный трафик лишили Золотой штат всякой привлекательности». Рейли не одинок. С июля 2007-го по июль 2008 года из штата уехало на 144 000 человек больше, чем прибыло, – это уже четвертый год подряд, ничего подобного не фиксируется ни в каком другом штате{462}.

Калифорния может похвастаться восьмой по величине экономикой в мире, однако штат все усерднее «перенимает» характеристики страны «третьего мира». Облигации Калифорнии имеют наиболее низкий рейтинг среди всех штатов. Ставка налога на прибыль достигла 10 процентов. В 2009 налог с продаж составлял 8,25 процента, при этом округам и городам позволено добавлять еще 2 процента{463}. Возвращаясь к ситуации с Рейли, отмечу, что налог на недвижимость в Колорадо обойдется ему в треть аналогичного налога в Калифорнии. В опросе Си-эн-би-эс Калифорния заняла пятидесятое место среди штатов по стоимости ведения бизнеса и сорок девятое по степени дружелюбия к бизнесу{464}.

Осенью 2010 года Дэвид Брукс из «Нью-Йорк таймс» отправился в Калифорнию – и вернулся с впечатлениями, очень похожими на впечатления Джадиса. Калифорния, пишет он, представляет собой «штат в условиях кризиса»:

«Восемьдесят два процента калифорнийцев говорят, что, по их мнению, штат движется в неверном направлении… Развитие штата отстает от национального развития. Безработица достигает 12,4 процента, в Большой Калифорнийской долине она и вовсе на катастрофическом уровне. Больше людей покидает Калифорнию ради Оклахомы и Техаса, чем приехало сюда в дни «Пыльного котла»[114] 1930-х годов. Том Джоуд[115] сдается»{465}.

В своем мониторинге лучших и худших штатов с точки зрения ведения бизнеса (2010) журнал «Чиф экзекьютив» уверенно отвел Калифорнии последнее место и задал такой вопрос: «Как самый густонаселенный штат страны, имеющий 37 миллионов человек и восьмую по величине экономику в мире… гордившийся наиболее высокими темпами роста в 1950-х и 1960-х годах при губернаторах демократе Пэте Брауне и республиканцах Эрле Уоррене и Рональде Рейгане, превратился в этакую Венесуэлу Северной Америки?»{466}

Журнал предлагает следующее объяснение:

«Калифорнийцы платят едва ли не самые высокие подоходный налог и налог с продаж в стране, первый превышает 10 процентов для наиболее обеспеченных… Политики штата как будто озабочены тем, как поделить исчезающий на глазах пирог, а не тем, как испечь новый… Необеспеченные обязательства по пенсиям и здравоохранению для государственных служащих перевалили за 500 миллиардов долларов… Когда число государственных служащих достигает критической массы, они превращаются в стойкое лобби, выступающее за дальнейшее расширение правительства»{467}.

Билл Дорманди, генеральный директор базирующейся в Сан-Франциско компании-производителя медицинской техники «Ай-ти-си», говорит: «Налоги такие, что просто не выжить»{468}. В 2009 году, когда безработица в штате впервые превысила 12 процентов, самый высокий показатель с «Пыльного котла» и депрессии, Сакраменто выпустило долговые обязательства.

Перед референдумом, на котором обсуждались пять проектов повышения доходов, губернатор Арнольд Шварценеггер призвал калифорнийцев «не уподобляться безответственному ребенку». Но «18 мая они поступили именно так», пишет «Экономист», поскольку «отвергли все проекты, кроме того, который предлагал замораживать зарплаты законодателей в периоды бюджетного дефицита; это ритуализованная форма выражения массового недовольства»{469}.

С 2000 по 2008 год, по данным Бюро переписи населения, 1,4 миллиона «внутренних» мигрантов покинули Калифорнию и перебрались в другие районы Соединенных Штатов, тогда как 1,8 миллиона «международных» мигрантов прибыло в Калифорнию из-за границы{470}. Значительная доля этих иммигрантов – «поглотители» налогов, а большинство тех, кто покинул Калифорнию, были налогоплательщиками. Выходцы из Латинской Америки, которые собирают фрукты, моют машины, помогают на кухнях, таскают кирпичи и убираются в офисах, не зарабатывают столько же и не отдают столько же налогов, сколько получали и отдавали работники автомобильной и аэрокосмической отраслей. При этом стоимость образования, здравоохранения, жилья, услуг полиции и пенитенциарной системы растет, а потому Майк Рейли и ему подобные отправляются обратно через горы, вспять по пути, пройденному когда-то дедами[116].

К 2010 году один из каждых шести американских рабочих не являлся по происхождению американцем. В Калифорнии же иммигранты представляют 35 процентов всей рабочей силы. Десять процентов всех рабочих мест в Калифорнии, штате с едва ли не самым высоким в стране уровнем безработицы, занимают нелегальные иммигранты{471}. Бюджетные расходы на Калифорнию, совокупно местные и федеральные, оцениваются приблизительно в 22 миллиарда долларов{472}.

В июне 1998 года Марио Обледо, соучредитель Американо-мексиканского фонда правовой защиты и образования, заявил на радио: «Калифорния станет испаноязычным штатом. Кому это не по нраву, пусть уезжают»{473}. Если белые против, добавил он, «пусть возвращаются в Европу»{474}.

А Билл Клинтон наградил Обледо медалью Свободы[117].

Обледо ошибался относительно того, куда уезжают бывшие калифорнийцы, но он абсолютно прав в рассуждениях о том, кто «унаследует» Золотой штат. К 2042 году, через два столетия после обнаружения золота в Саттерс-Милл и вступления «республики Медвежьего флага»[118] в состав Союза, выходцев из Латинской Америки в Калифорнии будет больше, чем белых, азиатов и афроамериканцев, вместе взятых, они составят абсолютное и растущее большинство калифорнийцев{475}.

Это не означает, что иммиграция из Латинской Америки завершится в 2042 году. Для американцев Калифорния уже не рай за горами, но для мексиканцев она гораздо лучше, чем сама Мексика. Треть из тех, кто проникает к нам незаконно, направляется в Калифорнию. Американцы уезжают, мексиканцы прибывают. Банкротство и дефолт видятся неизбежными для Калифорнии, которая подозрительно напоминает страны «третьего мира», полагающиеся на регулярные денежные субсидии МВФ и Всемирного банка.

Данные Национального исследования иммиграции содержат массу сведений о положении иммигрантов в США. Изучив эти данные для своей диссертации в Гарвардском университете, Джейсон Ричвайн, старший политический аналитик фонда «Херитейдж», обнаружил, что по тестам Векслера[119], определяющим уровень базовых знаний, степень запоминания на слух, словарный запас, арифметические навыки и понимание, дети испаноязычных иммигрантов в среднем набирают 82 балла, на семь ниже, чем дети граждан США – выходцев из Латинской Америки{476}.

Конечно, коэффициент IQ не является точным прогнозом успеха в жизни, но это надежный показатель успеваемости. При уровне неграмотности 23 процента среди взрослых жителей Калифорнии (выше всего по стране), при том, что от трети до половины учеников-«латино» не заканчивают среднюю школу, а те, которые все же заканчивают обучение, читают и обрабатывают информацию не лучше восьми– или девятиклассников, смотреть в будущее Золотого штата с оптимизмом просто глупо{477}. Калифорнийские школы, некогда бывшие среди лучших в стране, ныне по отсеву учеников и успеваемости – среди худших. В конце 2010 года стало известно, что «латино» (50,4 процента) сделались большинством среди учащихся и студентов калифорнийских государственных учебных заведений{478}.

Лос-Анджелес, «прообраз» того, как будет выглядеть большинство американских городов через сорок лет, считается самым разобщенным городом на планете. Десятки тысяч местных бандитов ведут между собой «войну деклассированных». В 2005 году Верховный суд постановил, что Калифорния должна покончить с тридцатилетней тюремной сегрегацией. Но в тюрьмах Города Ангелов, где действуют «Арийское братство», «Черная герилья» и мексиканская мафия[120], конкурируя за сбыт наркотиков и торговлю спиртным, интеграция убивает. В августе 2009 года в исправительном учреждении Чино вспыхнул бунт, длившийся одиннадцать часов; это был бунт «по расовому признаку», пишет «Нью-Йорк таймс», ссылаясь на тюремных чиновников: «чернокожие бандиты сошлись с бандитами-«латино» в рукопашной»{479}. Около 250 заключенных получили ранения, 55 человек госпитализировали, большая часть тюрьмы сгорела.

В июне 2008 года Ли Бака, латиноамериканец, выросший в Восточном Лос-Анджелесе и десять лет проработавший выборным шерифом округа, написал открытое письмо в «Лос-Анджелес таймс» под названием «В Лос-Анджелесе раса убивает». В письме говорилось, что «налицо серьезная проблема межрасового насилия между чернокожими и «латино»»:


«Некоторые это отрицают. Они говорят, что раса никак не связана с бандитским насилием в Лос-Анджелесе. Проблема, говорят они, не в том, что чернокожие идут против «латино», а «латино» нападают на чернокожих; просто одни бандиты убивают других (впрочем, иногда признается, что банды формируются по расовому признаку).

Но эти люди ошибаются. Правда в том, что во многих случаях раса – главный источник противостояния. Бандиты-«латино» стреляют в чернокожих не потому, что те принадлежат к соперничающей банде, а потому, что они черные. Точно так же чернокожие бандиты палят в «латино» потому, что те смуглые»{480}.

Среди преступлений на почве ненависти, совершенных в Лос-Анджелесе латиноамериканцами против негров, 78 процентов считаются «связанными с организованной преступностью», как и 52 процента преступлений, совершенных чернокожими против «латино»{481}.

Поскольку между чернокожими и выходцами из Латинской Америки нет никакой «темной» истории, никакого темного прошлого – в Мексике не было ни рабства, ни законов Джима Кроу[121], и афроамериканцы не сыграли никакой роли в войне, лишившей мексиканцев половины их страны, – что может объяснить эту взаимную ненависть, если не расовая ненависть?

Впрочем, пусть раса и вправду объясняет бандитские убийства латиноамериканцев афроамериканцами и наоборот, насилие внутри групп меньшинств, как между «Крипс» и «Бладс»[122] когда-то, также процветает. В декабре 2009 года «Нью-Йорк таймс» сообщила о росте числа банд из индейских резерваций{482}. Для навахо зафиксировано утроение количества банд, с 76 до 225, за двенадцать лет. Среди сиу в резервации Пайн-Ридж в Южной Дакоте 5000 молодых мужчин состоят в 39 бандитских бригадах. «Такие группы, как «Дикие парни», TBZ, «Номады» и индейская мафия, привлекают детей из неполных, подорванных алкоголем семей… предлагают им братство, идентичность на основе городского гангста-рэпа и возможность самозащиты»{483}.

Распад семьи, безотцовщина, пожизненные поиски семьи, сообщества, идентичности и защиты – вот что стоит за распространением бандитизма среди меньшинств, в том числе в настоящее время и среди молодых азиатов, чьи родители остаются наиболее законопослушными гражданами США.

Калифорнийцы бегут из общин и городов, в которых они выросли, в Аризону, Айдахо, Колорадо, Юту и Неваду. Куда побегут их дети, когда вся страна превратится в одну огромную Калифорнию?

Пострасовая Америка?

В племенной политике нет ничего необычного, такая политика вечна. Джон Ф. Кеннеди не получил бы 78 процентов голосов католиков, не будь он сам католиком. Хиллари Клинтон не убедила бы женщин Нью-Гемпшира, не будь она их «сестрой по несчастью». Митт Ромни не прошел бы победным маршем по Юте и не покорил бы «Дикси»[123], не будь он мормоном. Майк Хакаби[124] не торжествовал бы в «библейском поясе», не будь он евангельским христианином и баптистским проповедником. Недавний городской глава Харви Милк не преуспел бы в Кастро[125], квартале Сан-Франциско, не будь он «одним из нас».

Афроамериканцы голосовали в соотношении 9:1 против республиканских кандидатов в президенты с тех пор, как сенатор Барри Голдуотер баллотировался в 1964 году. Что еще, кроме расовых предпочтений, способно объяснить победу Обамы среди чернокожих избирателей над женой человека[126], которого Тони Моррисон назвал «нашим первым чернокожим президентом»? Даже «Нью-Йорк таймс», похоже, была ошеломлена солидарностью черного электората и черного радио. Совокупная аудитория таких передач, как «Утреннее шоу Тома Джойнера», «Шоу Майкла Бэйсдена» и «Утреннее шоу со Стивом Харви», достигает двадцати миллионов человек, пишет Джим Рутенберг, и в эфире «редко встретишь хотя бы намек на беспристрастность… Чаще всего избрание Обамы обсуждается как дело чести чернокожих»{484}.

Телеканал «Блэк энтертейнмент телевижн» объявил, что будет транслировать речь Обамы на съезде Демократической партии в прямом эфире, но вовсе не собирался транслировать речь Маккейна на съезде республиканцев. Выступление Обамы «является историческим событием, – пояснила глава телеканала Дебра Л. Ли, – поэтому от нас потребуются особые усилия»{485}.

Средства массовой информации «полевели», ток-шоу на радио «поправели», кабельное телевидение раскололось по идеологическому признаку, и началась этническая балканизация прессы. 27 июля 2008 года, в последний день проводимой раз в четыре года конференции «Единство: объединяем цветных журналистов», в зале присутствовали 6800 человек. Буша на подобной конференции в 2004 году освистали, тогда как кандидата от Демократической партии Джона Керри встретили овацией. В 2008 году Маккейн отказался от приглашения. Основным докладчиком, разумеется, был Барак Обама.

Организаторы «Единства» опасались главным образом того, как бы аплодисментами не сорвало крышу с выставочного центра «Маккормик-плейс». Луис Вильярреал, продюсер шоу «Выходные данные» на телеканале Эн-би-си, заметил: «Не думаю, будто есть что-то дурное в том, что ты на пятнадцать минут перестаешь быть репортером и встречаешь [Обаму] как обычный человек, на мероприятии, где тебя окружают цветные, которых свела вместе общая цель»{486}.

Какая же цель объединила тысячи журналистов, состоящих в «Единстве»?

Популяризация «цветной» журналистики на основе цвета кожи. «Единство» состоит из четырех групп, каждая их которых развивает журналистику конкретной расы или этнической группы: это Журналистская ассоциация азиатских американцев, Индейская ассоциация журналистов, Национальная ассоциация латиноамериканских журналистов и Национальная ассоциация чернокожих журналистов. Ликвидируя сомнения относительно задач «Единства», пресс-релиз от 22 июля 2008 года сообщал: «Новая инициатива призвана обеспечить большее разнообразие в прессе»{487}.

«По прогнозам, более пятидесяти процентов населения страны будут цветными меньше чем через поколение, – заявила президент «Единства» Карен Линкольн Мишель, – но индустрия новостей год за годом продолжает демонстрировать снижение многообразия… «Десять в 2010 году» – важный шаг в правильном направлении»{488}.

Что она имела в виду?

«Единство» требовало, чтобы десять основных американских новостных корпораций к середине 2010 года ввели в состав своего высшего руководства минимум одного цветного журналиста и обеспечили «специализированное обучение для подготовки таких кадров»{489}. Этим журналистом мог быть (по происхождению) азиат, индеец или «латино», но не ирландец, англичанин, поляк, итальянец, немец или еврей.

С избранием Обамы дух «Единства» проник в Федеральную комиссию связи через «царя многообразия» Марка Ллойда. Работая в Центре содействия американскому прогрессу, Ллойд приветствовал «невероятную революцию» Уго Чавеса, восторгался захватом тех средств массовой информации, которые выступили против боливарианской революции:

«Собственники и люди, которые тогда контролировали СМИ в Венесуэле, восстали – по указке, говоря откровенно, отсюда, из правительства США, – чтобы свергнуть Чавеса… Но он устроил новую революцию, а затем начал серьезную зачистку СМИ в своей стране»{490}.

Под «серьезной зачисткой» Ллойд, видимо, подразумевал решение Чавеса не продлевать лицензию Ар-си-ти-ви, старейшей телевизионной сети Венесуэлы; эту сеть, пишет колумнист Аманда Карпентер, заменил «государственный телеканал, передававший мультфильмы и старое кино, пока на улицах протестовали против закрытия сети»{491}.

Ранее Ллойд также говорил, что белым журналистам пришлось «потесниться», чтобы пустить в журналистику цветных:

«Нет ничего сложнее этого, потому что по-настоящему хорошие, правильные, умные белые люди занимают важные позиции… а количество этих позиций ограничено. Если мы не осознаем необходимости продвигать на эти позиции цветных, геев и прочих, то не сможем переломить ситуацию. Мы сейчас в таком положении, когда нужно ткнуть пальцем и сказать, что вон тому следует уйти, чтобы его место занял другой»{492}.

Ллойд добавлял, что «в сознании американского обывателя мало что сравнится по степени неприятия с темнокожими мужчинами. Но вот он я»{493}.

Через полвека после того, как Мартин Лютер Кинг предрек наступление дня, когда человека будут судить «не по цвету кожи, но по его умениям и талантам», цветные журналисты требуют найма и продвижения по редакционной иерархии в соответствии с цветом кожи! Джим Кроу вернулся. Только преследователи и жертвы поменялись местами.

Племенная политика

С тех пор как закон о самоуправлении (1973) позволил вашингтонцам избирать своего мэра, каждым новым мэром становился афроамериканец. Так же обстоят дела в Детройте и Атланте, где первые чернокожие мэры были избраны в 1973 году, и то же самое справедливо для Мемфиса и Бирмингема[127].

К 2006 году каждый избирательный округ с черным большинством в Америке имел чернокожего конгрессмена. В том же году, однако, конгрессмен Гарольд Форд решил баллотироваться в Сенат США, и сенатор штата Стив Коэн выиграл праймериз Демократической партии в соперничестве с дюжиной чернокожих кандидатов. Коэн в итоге оказался единственным белым, представляющим округ черного большинства, и первым конгрессменом-евреем, когда-либо избиравшимся от Теннесси.

Коэн отправился в Вашингтон и лично внес в конгресс законопроект об извинении перед чернокожей Америкой, пообещав палате компенсировать «затянувшиеся последствия злодеяний, совершенных против афроамериканцев, когда действовали законы Джима Кроу»{494}. Таким образом, Коэн спровоцировал начало волны репараций за период рабовладения. И, как и обещал своим избирателям, он подал заявление на вступление в «Черное совещание»[128]. Но его отвергли.

«Думаю, на самом деле они рады, что я к ним не присоединюсь, – резюмировал Коэн. – Это их общество, они поступают по-своему. Нельзя заставлять. Нужно, чтобы тебя пригласили».

Ни одного белого конгрессмена в «совещание» никогда не приглашали. А всем, кто осмеливался подавать заявку, как Пит Старк из Калифорнии, неизменно отказывали. Как говорит конгрессмен Уильям Клэй-старший, «критически важно», чтобы «Черное совещание» оставалось «сугубо афроамериканским». Сын и преемник Клэя, конгрессмен Уильям Лэйси Клэй, подтвердил отказ Коэну: «Мистер Коэн просил его принять и получил ответ… Время двигаться дальше. Таково неписаное правило. Все всё понимают. Никаких обид»{495}.

Разумеется. Белым не обращаться. При этом «Черное совещание» ведет свою деятельность в кабинетах федеральных чиновников правительства США.

Участвуя в 2008 году в предварительных выборах в округе с 60 процентами чернокожего населения против афроамериканца Никки Тинкера, Коэн стал персонажем телевизионного ролика, где он стоял бок о бок с облаченным в капюшон куклуксклановцем. Откуда вообще взялось это омерзительное сравнение? Коэн выступал против перенесения мемориала и статуи генерала Натана Бедфорда Форреста из городского парка в Мемфисе и лишения названного в честь военачальника парка его имени. Этот человек – герой Конфедерации, пусть позже он вступил в Ку-клукс-клан. Другой ролик упрекал Коэна в том, что он ходит в «наши церкви, хлопая в ладоши и притоптывая», а сам – единственный конгрессмен, считающий, что «нашим детям нужно запретить молиться в школе»{496}. На заседании Мемфисской ассоциации баптистских священников Коэна освистали и осыпали насмешками{497}.

«Антисемитские листовки – «Почему Стив Коэн и евреи ненавидят Иисуса?», спрашивалось в одной, – подготовленные священником– афроамериканцем из-за пределов округа», распространялись по Мемфису, пишет «Нью-Йорк таймс»{498}. Цель подобных листовок состояла в том, чтобы донести до чернокожих избирателей нехитрую истину: Коэн – еврей, а не «один из нас». Затей подобную кампанию республиканцы, шум поднялся бы на всю страну. Газета «Линкольн ревью», которую издает афроамериканец-консерватор Джей Паркер, подробно изложила историю очернения Коэна и осудила тех, кто использовал тактику двойных стандартов бывшего конгрессмена от штата Иллинойс Гаса Сэвиджа, который однажды сказал: «Расизм есть действия, мысли или слова белых американцев против афроамериканцев… Расизм есть попытка влиятельных людей угнетать зависимых – у чернокожих нет власти притеснять белых. Расизм белый. Черного расизма не существует»{499}.

Хотя резолюция Коэна с извинениями за рабство была принята палатой представителей в 2008 году, мэр Мемфиса Уилли Херентон решил в 2009 году выступить против конгрессмена. Пусть Херентон находился под следствием в связи с обвинением в федеральном преступлении, профессор колледжа Роудса Маркус Полманн предсказывал на выборах победу мэру: «Одним из побудительных мотивов может быть то, что он и его сторонники считают, что округ большинства меньшинства должен иметь представителя из этого меньшинства»{500}.

Херентон откровенно обозначил причину недовольства Коэном: цвет кожи. «Остается неоспоримым фактом, что 9-й избирательный округ обеспечивает единственную реальную возможность избрать квалифицированного афроамериканца в состав исключительно белой группы из 11 конгрессменов, представляющих Теннесси в Вашингтоне»{501}.

«Знающие Стива Коэна согласятся, что он на самом деле мало думает об афроамериканцах… Он просто притворяется, соблазняя чернокожее население», – прибавил Херентон, объявляя о начале своей предвыборной кампании{502}. Глава избирательного штаба Херентона Сидни Чисм уточнил: «Это место предназначено для людей, которые выглядят, как я… Оно не для еврея и не для христианина. Оно специально учреждалось, чтобы черные имели представительство в конгрессе». Херентон, бывший боксер и обладатель «Золотой перчатки»[129], пообещал: «Эти выборы в конгресс будут соперничеством за расу, представительство и власть», на что Коэн робко ответил: «Я голосую, как черная женщина»{503}.

Это самое уродливое политическое соперничество в Америке в 2010 году. Нападки Херентона сделались столь омерзительными, что был вынужден вмешаться Обама, который поддержал Коэна – и тот в итоге победил.

Белый конгрессмен Крис Белл, в отличие от него, не справился. После того как в результате изменения окружных границ в его округе оказалось чернокожее большинство, сразу десяток конгрессменов-демократов из «Черного совещания» поддержал чернокожего претендента Эла Грина, который разгромил Белла на праймериз{504}. Чтобы конгрессмены объединились по расовому признаку против коллеги – это весьма необычно.

Истории Коэна и Белла заставляют вспомнить участь еврейских лидеров движения за гражданские права – после того как чернокожие получили власть, доступ к средствам массовой информации и федеральные деньги. Их попросту «подвинули» ради чернокожих. Те, кто верит, будто приход Обамы к власти во главе «радужной коалиции» цветных народов означает, что белых, которые им помогали, наградят по заслугам, очень сильно заблуждаются. Белые на собственном опыте узнают, каково ездить в «хвосте» автобуса[130].

«Кровь течет гуще»

В начале 2008 года конгрессмен от Джорджии Джон Льюис, ветеран и герой Сельма-Бридж[131], оказался перед непростым выбором: ему пригрозили поражением в праймериз, если он не отречется от своей старинной подруги Хиллари Клинтон и не поддержит Барака Обаму. Льюис просчитал последствия – и переметнулся от Хиллари к Обаме. Свое обращение «по дороге в Дамаск» он объяснил так: «Что-то происходит с Америкой, что-то такое, чего некоторые из нас не ожидали… Барак Обама сподвиг нас на нечто исключительное… Это движение. Духовное движение… Происходящее поистине удивительно»{505}.

После вереницы побед Обамы на праймериз покойная Джеральдин Ферраро, икона феминисток с момента ее появления на публике в 1984 году как первой женщины, баллотирующейся в вице-президенты по согласию партийного большинства, выразила свое недовольство тем, как поступают с Хиллари: «Будь Обама белым, он не оказался бы в таком положении. Будь он женщиной [с любым цветом кожи], он не оказался бы в таком положении. Ему очень повезло быть тем, кто он есть. А страна попросту повелась»{506}. Ферраро не сказала, что расовая принадлежность – единственная причина успеха Обамы. Она сказала, что эта принадлежность столь важна для успеха Обамы, как принадлежность к женскому полу – для ее собственного выдвижения. Ферраро добавила: «Если бы меня звали Джеральд, а не Джеральдин, я бы не прошла в голосовании 84-го года».

Выдержав сорокавосьмичасовой шквал обвинений в расизме со стороны политических и медиасоюзников Обамы, Ферраро покинула избирательный штаб Клинтон. Тем не менее, она ничуть не погрешила против правды. Разве тот факт, что Обама чернокожий, не стоит за решением Демократической партии предоставить сенатору штата Чикаго право выступить с речью на съезде партии в 2004 году? Разве этот факт никак не связан с тем, что в соперничестве с Хиллари в Миссисипи Обама получил 91 процент голосов чернокожих?

Билла Клинтона обвинили в расизме, когда он сказал, что рассуждения Обамы о последовательности действий в Ираке напоминают «детскую сказку», а также за намек, что победа Обамы в Южной Каролине – не такое уж грандиозное событие, ведь Джесси Джексон побеждал там дважды[132]. Но оба заявления вполне соответствовали истине.

Профессор Гарвардского университета Орландо Паттерсон усмотрел расизм в рекламе, где Хиллари поднимает трубку красного телефона[133] в Белом доме в 3 часа утра. В чем расизм? Ни один из показанных спящих детей не был чернокожим. Красный телефон, заявил Паттерсон, напомнил ему фильм Д. Гриффита «Рождение нации» (1915), где восхвалялся Ку-клукс-клан{507}.

За две недели до выборов Колин Пауэлл, который вырос от армейского полковника до советника президента по национальной безопасности, председателя Объединенного комитета начальников штабов и государственного секретаря при республиканских президентах, Рейгане и обоих Бушах, – первый афроамериканец, достигший таких высот, – повернулся спиной к кандидату партии и своему давнишнему другу Джону Маккейну и поддержал Обаму. Так даже Пауэлл, отринув коллегу-республиканца, вместе с которым был во Вьетнаме, примкнул к либеральному демократу, который обязан своим выдвижением провалу Пауэлла в худшей из войн в американской истории, войны, в которую Колин Пауэлл лично втравил страну[134].

Расовая принадлежность – причина побега Пауэлла к Обаме или нет?

Пауэлл не отрицал этого, заметил лишь, что раса не была единственным или решающим фактором. «Если бы я учитывал только это, – сказал он Тому Брокоу, – то поступил бы так шестью, восемью или десятью месяцами ранее». Однако, восхваляя Обаму как «трансформирующую фигуру», победа которой «наполнит новой энергией нашу страну и весь мир», Пауэлл тем самым невольно подчеркнул значимость расовых соображений для своего решения{508}. Ибо чем еще сенатор-новичок с нулевым балансом законодательных достижений способен трансформировать американскую политику и «наполнить энергией» мир, кроме как стать первым чернокожим президентом США?

Республиканцев расовая составляющая кампании Обамы отталкивала ничуть не меньше, чем она привлекала Пауэлла. Когда республиканцы Северной Каролины запустили рекламу о связи Обамы и преподобного Иеремии («Боже-прокляни-Америку!») Райта, который венчал Барака и Мишель и крестил Сашу и Малию, Маккейн попросил своих коллег в штате отозвать ролик. Осенью партия упрекнула Обаму за контакты с «синоптиком»[135] 1960-х годов Биллом Эйерсом, но не стала поднимать вопрос о двадцатилетней тесной дружбе с расистом Райтом, опасаясь обвинений в «разыгрывании расовой карты».

Организуя сбор средств для губернатора-демократа Билла Ричардсона в 2007 году, его приятель Лионель Соса из Сан-Антонио, стратег Рейгана, Буша-старшего и Буша-младшего, сказал: «Кровь течет гуще, чем политика»{509}.

«Дитя позитивных действий»

Позитивные действия становятся все более и более обременительным грузом для белых в Америке. Причина, по выражению Стива Сэйлера, заключается в «изменении расовых пропорций». Когда администрация Никсона приняла «филадельфийский план»[136], который определял расовые квоты для профсоюзов, работающих по федеральным контрактам, на одного афроамериканца приходилось восемь белых работников{510}. Соответственно, «расовое бремя» при найме на работу и продвижении по службе, да и при поступлении в колледжи и университеты, было значительно легче.

С тех пор чернокожее сообщество увеличило свою численность, сегодня соотношение составляет пять к одному. Что более важно, выходцы из Латинской Америки, пусть они никогда не страдали от рабства и от законов Джима Кроу, также стали бенефициарами программы позитивных действий. В настоящее время у нас пятьдесят миллионов «латино». Добавим выходцев из Азии, коренных американцев и иммигрантов с островов Тихого океана – и получим менее двух белых американцев на каждого цветного. И не забудем о позитивных действиях для женщин. В итоге белые мужчины, сокращающаяся треть нации, несут на себе тяжкий груз обратной дискриминации.

Так социальный мир не обеспечить. Так провоцируются конфликты, наподобие случая с пожарными Нью-Хейвена, когда Фрэнку Риччи и его товарищам, вопреки результатам конкурсных экзаменов, отказали в повышении по службе, потому что они были белыми. Расовые предпочтения следует отменить на референдумах в штатах или объявить неконституционными постановлением Верховного суда, иначе Америка станет новой Малайзией или Южной Африкой, где господствуют режимы расового и этнического доминирования.

Общество понемногу просыпается. В Мичигане, Калифорнии и штате Вашингтон большинство голосует за отмену всех расовых, этнических и гендерных квот. В 2010 году штат Аризона последовал их примеру, 60 процентами голосов электората поставив вне закона позитивные действия. Оппозицию расовым, этническим и гендерным квотам выразил тридцать один сенатор-республиканец, выступивший против выдвижения в Верховный суд Сони Сотомайор. В двух предыдущих случаях за сорок лет, когда демократические президенты предлагали своих кандидатов, Сенат голосовал в соотношении 87:9 за Стивена Брейера и в соотношении 96:3 за Рут Бэйдер Гинзбург. Для консерваторов выдвижение кандидатуры Сотомайор означало, что Обама готов сохранить позитивные действия навсегда.

Судья Сотомайор сама выросла на социальном обеспечении и потому однажды назвала себя «дитя позитивных действий». Доведись ей поступать «традиционным маршрутом» на юридические факультеты Принстона и Йеля, прибавила она, «весьма сомнительно, чтобы меня приняли… Мои оценки были намного ниже, чем у одноклассников»{511}.

Соня Сотомайор, пишет «Нью-Йорк таймс», «отстаивала значимость расовых и этнических критериев при обучении, найме и даже в судебной практике, почти на каждом этапе своей карьеры». Обучаясь в Принстоне, она подала жалобу в департамент здравоохранения, образования и социального обеспечения и потребовала от университета пригласить преподавателей-«латино». В Йельском университете она была сопредседателем коалиции, которая настаивала на приглашении большего числа профессоров и администраторов латиноамериканского происхождения и «вместе с другими членами группы встревожилась, когда в 1978 году Верховный суд запретил квоты при приеме в университеты постановлением «Ректорат Калифорнийского университета против Бакке»»{512}. Алан Бакке пытался поступить в Медицинскую школу Калифорнийского университета в Дэвисе, но не прошел конкурс, хотя набрал в тестах больше баллов, чем почти все представители меньшинств. Но Бакке был белым.

Племенная политика – константа карьеры Сотомайор. Будучи федеральным судьей, она постановила, что законы штата Нью-Йорк, запрещающие осужденным преступникам голосовать, противоречат закону о гражданских правах. В наших тюрьмах непропорционально велико число чернокожих и латиноамериканцев, заявила Сотомайор. Таким образом, лишать преступников права голоса значит ущемлять права меньшинств, а это недопустимо{513}.

В своей речи 2001 года Сотомайор отклонила предположение судей Рут Бэйдер Гинзбург и Сандры Дэй О’Коннор, что, обсуждая спорные вопросы, мудрый старик и мудрая старуха придут к одному и тому же выводу: «Полагаю, мудрая латиноамериканка, опираясь на богатство своего жизненного опыта, намного чаще делает правильный вывод, чем белый мужчина, который не жил такой жизнью»{514}.

Американская ассоциация юристов обнаружила, что фраза Сотомайор – насчет того, что «пол и национальное происхождение могут и должны иметь значение в наших судах», – вполне соотносится с реальностью{515}. Обзор двадцатидвухлетней практики судебных решений по шести федеральным округам показывает, что по искам о расовом преследовании истцы проигрывали в 54 процентах случаев, если судья был афроамериканцем, и в 79 процентах случаев, если судья был белым. Другое исследование 556 дел федерального апелляционного суда по обвинениям в сексуальных домогательствах и дискриминации по половому признаку выявило, что истцы в два раза чаще берут верх, если судья – женщина{516}.

Десятилетия назад было сказано, что чернокожие «Южной глубинки» никогда не добьются справедливости от белого жюри присяжных. В фильме «Убить пересмешника» Грегори Пек в роли Аттикуса Финча защищает чернокожего, ложно обвиненного в покушении на изнасилование белой женщины; все решается довольно просто. Учитывая дело Симпсона[137], в настоящее время прокуроры уверены, что теперь гораздо сложнее осудить даже заведомо виновного чернокожего преступника, если приговор будет выносить преимущественно черное жюри. Расовое правосудие – таково возможное будущее Америки.

Трайбализм в пятидесятом штате

На Гавайях, в последнем штате, который присоединился к американскому Союзу, трайбализм на подъеме. Законопроект сенатора Дэниела Акака предлагает «расово эксклюзивное» правительство, не подчиненное правительству штата и не обязанное платить налоги штата. Это правительство «коренных гавайцев» получит в собственность 38 процентов земли, находящейся в общественном владении. Около 400 000 американцев гавайского происхождения будут иметь право голоса, а комиссия из девяти человек, все специалисты по генеалогии, станет решать, достойны ли они считаться таковыми. Гейл Хэриот, член Комиссии США по гражданским правам, задала конгрессу уместный вопрос: «Если этническим гавайцам может быть предоставлен племенной статус, почему бы не наделить тем же статусом чикано на юго-западе? Или каджунов в Луизиане?[138]»{517}

В 2010 году законопроект Акака, при поддержке Обамы, был принят палатой представителей 245 голосами против 164. «Мы помним о моральном обязательстве, которое осталось в силе после свержения королевы Лилиуокалани, и сегодня мы приблизились к его осуществлению», – заявил Акака. Если законопроект станет законом, «коренное правительство должно вступить в переговоры с правительством штата Гавайи и правительством США»{518}.

Независимость Ирландии спровоцировала требования независимости Шотландии, а «коренное правительство» Гавайев из лиц гавайской крови станет важным шагом к созданию других этнических анклавов внутри Соединенных Штатов – например, на былых территориях индейских племен.

В середине 2010 года еще один народ, составляющий американскую нацию, а именно ирокезы, отказался разрешить своим игрокам в лакросс отправиться по паспортам граждан США в Великобританию на чемпионат мира. Приглашение участвовать в качестве ирокезов было редким примером, соглашались индейцы, международного признания суверенитета ирокезов. Но условие путешествовать по паспортам граждан США представляет собой покушение на их национальную идентичность{519}.

Вмешательство госсекретаря США Хиллари Клинтон позволило команде выехать по паспортам ирокезов. Однако британцы не впустили спортсменов без американских паспортов. В итоге команда не попала на чемпионат мира, зато заявила о своей позиции: мы прежде всего ирокезы, а потом уже американцы.

Сердитые белые люди

«Небольшие бунты время от времени – хороший знак, они необходимы в политическом мире, как бури в мире физическом, – писал Джефферсон о восстании Шейса[139].

Сегодня в Америке идет новое восстание: отмечается радикализация рабочего и среднего классов, как было в эпоху Трумэна и Маккарти, в кампаниях Джорджа Уоллеса[140], в массовом противостоянии проекту об амнистии, который похоронил стремление Буша, Кеннеди и Маккейна предоставить гражданство нелегалам. Общим для всех этих движений является народный гнев, направленный на истеблишмент. Но в чем причина нежелания истеблишмента прислушаться к своим соотечественникам?

Когда вспыхнули городские бунты 1960-х годов – в Гарлеме в 1964-м, в Уоттсе в 1965-м, в Детройте и Ньюарке в 1967-м, в Вашингтоне, округ Колумбия, и еще в десятках городов в 1968-м, – либералы объявили их естественной реакцией на бедность, отчаяние и «белый расизм», как сформулировала комиссия Кернера[141], учрежденная Линдоном Джонсоном. Когда студенты-радикалы сожгли здания Службы подготовки офицеров резерва, противники войны во Вьетнаме тут же нашли объяснение, почему «лучшее молодое поколение, которое у нас когда-либо было», повело себя так.

Но когда представители Движения чаепития собрались в муниципалитетах, чтобы осудить «Обамакэйр»[142], началась истерика. Для Гарри Рида они оказались «злобными поджигателями». Для Нэнси Пелоси их поведение было «антиамериканским».

Роберт Гиббс сравнил их с «бунтом братьев Брукс»[143] в штате Флорида{520}. Некоторые комментаторы усмотрели в этих протестах расовый подтекст. В статье «Толпа в муниципалитетах» Пол Кругман пишет, что «циничные политические манипуляторы… использовали расовые страхи рабочего белого класса»{521}. Синтия Такер подсчитала, что от 45 до 65 процентов нелестных выкриков в адрес Обамы продиктованы расовой враждебностью к чернокожему президенту{522}.

Насколько же далеки наши левые от реальной жизни! Полгода спустя опрос «Уолл-стрит джорнэл» и «Эн-би-си ньюс» показал, что «Движение чаепития оценивается более положительно – 41 процент одобряет, 24 процента относятся негативно, – чем обе политические партии»{523}.

Что объясняет массовую отчужденность рабочего класса Америки?

В статье «Закат американского мужчины» в «Ю-Эс-Эй тудэй» Дэвид Зинченко пишет: «Среди 5,2 миллиона человек, которые лишились своих рабочих мест с лета прошлого года, четверо из пяти – мужчины. Ряд экспертов прогнозирует, что в этом году, впервые в истории, американки будут занимать больше рабочих мест, чем мужчины»{524}.

Эдвин Рубенстайн, бывший редактор журнала «Форбс», писал, вспоминая начало президентства Буша-младшего, что на каждых 100 выходцев из Латинской Америки, трудоустроенных в январе 2001 года, насчитывалось 124 вакантных рабочих места в июле 2010 года. Но на каждых 100 человек иного происхождения, трудоустроенных в январе 2001 года, лишь 97,8 сохранили работу в 2010 году»{525}.

В период с января 2001 года по июль 2009 года занятость среди «латино» увеличилась на 3 627 000 позиций. Для других рас занятость сократилась на 1 362 000 позиций{526}. Для белого рабочего класса десятилетие Буша плохо началось и плохо закончилось; возможно, именно поэтому Обама получил от них больше голосов, чем Керри или Гор.

Почему отчуждается средний класс?

На глазах этого поколения их христианскую веру изгнали из школ, которые содержатся на их налоги, и стали издеваться над нею в кино и на телевидении. Их заводы закрылись, рабочие места «утекли» за рубеж. Триллионы долларов налогоплательщиков расходуются на программы «Великого общества», но самого общества нет и в помине – только преступность, незаконнорожденные и деклассированные. Кабельное ТВ показывает, как нелегалы проникают в их страну, пользуются бесплатным здравоохранением и образованием, отнимают рабочие места у американцев и маршируют с мексиканскими флагами в американских городах, требуя гражданства США.

Средний класс видит, как ведут себя банки Уолл-стрит, читает, что банкиры используют миллиарды долларов не для кредитования экономики, а для сомнительных операций, но не забывают получать бонусы. Они видят, что правительство швыряет миллиарды компаниям из списка «Форчун 500», спасая страну от финансового кризиса, возникшего по вине того же правительства и тех же компаний и банков. Они чувствуют, что теряют свою страну. И они правы.

5. Демографическая зима

«Россия исчезает. Япония тоже. Европа следующая на очереди»{527}.

Джон Феффер «Эпохальные времена» (2010)

«В течение ста лет… Господь сойдет на землю с большой связкой ключей и скажет человечеству: «Господа, пора собираться»»{528}.

Пьер Эжен Марселен Бертло (1827–1907), французский государственный деятель

Демография – это судьба.

Как говорят, первым изрек эту фразу Огюст Конт, философ и математик, известный как отец социологии. Тем не менее, она была истиной до него и осталась таковой после. Европейцы, пересекавшие Атлантику в шестнадцатом, семнадцатом и восемнадцатом столетиях, определили участь коренных американцев. Население потерпевшей поражение Германии стремительно росло, тогда как численность населения победившей Франции стагнировало, и это справедливо внушало серьезные опасения Кэ д’Орсэ[144] – настолько серьезные, что они побудили союзников настоять на унизительном Версальском мире, который обесчестил, обезглавил и разделил побежденную Германию в ноябре 1918 года.

Впрочем, демография – не всегда судьба, ведь совокупный человеческий капитал неравноценен. В ходе мировой истории нередко имело решающее значение «качество» людей. Вспомним, например, достижения горстки греков в Афинах пятого века, вспомним триста спартанцев при Фермопилах – или дар, преподнесенный миру сыном галилейского плотника и дюжиной его учеников. Вспомним, чего добились несколько десятков человек в Филадельфии в 1776 и 1787 годах[145]. К 1815 году расположенный у берегов Европы остров с населением восемь миллионов человек победил Наполеона, обрел владычество над морями и создал огромную империю, подчинив себе четверть человечества. Вспомним, наконец, что в итоге совершили несколько большевиков, устроив штурм Зимнего дворца и вынудив в панике разбежаться Временное правительство.

Демография приобрела еще большее значение в наше время. Почему?

Во-первых, потому что демократия является религией Запада. Согласно американским воззрениям, политическая легитимность возникает исключительно из консенсуса управляемых, каждый из которых обладает равноправным голосом. Демократия есть «насильственный множитель» демографии. Численность в конечном счете равна власти.

Во-вторых, благодаря всплеску этнонационализма во всем мире и утверждению политики идентичности в Америке, демография все больше определяет распределение богатства и общественного вознаграждения. В-третьих, и это взаимосвязано, следует учитывать торжество эгалитаризма, идеологии, которая полагает все этнические группы равными и видит в существующем неравенстве вероятное проявление институционального расизма.

Запад продолжает преклоняться перед алтарем демократии, он глубоко эгалитарен и широко распахнул двери для «третьего мира», где правит этнонационализм; судьбу этого Запада решит именно демография. Какова будет эта судьба? Обратимся к статистическим данным Отдела народонаселения департамента ООН по экономическим и социальным вопросам.

С настоящего времени по 2050 год:

 исчезнет минимум одна из каждых шести восточноевропейских стран (в количественном выражении – 50 миллионов человек);

 Германия, Россия, Беларусь, Польша и Украина потеряют 53 миллиона человек;

 на момент освобождения в 1990 году Литва, Латвия и Эстония имели 8 миллионов человек, но 2,3 миллиона из этих 8 исчезнут к 2050 году;

 с момента освобождения в 1990 году до 2050 года бывшие советские сателлиты Румыния и Болгария лишатся совместно 10 миллионов человек;

 численность европейцев и североамериканцев составляла 28 процентов мирового населения в 1950 году, но упадет до 12 процентов в 2050 году; эта группа населения окажется среди наиболее возрастных на планете – ее средний возраст будет около 50 лет.


Ни один народ Европы или Северной Америки, за исключением исландцев, не обладает уровнем рождаемости, достаточным для естественного воспроизводства населения. Для всех характерна позиция ниже нулевого роста (2,1 ребенка на одну женщину) на протяжении десятилетий. Кто унаследует западный мир? К 2050 году население Африки удвоится до 2 миллиардов человек, Латинская Америка и Азия добавят к этой цифре еще 1,25 миллиарда человек. К 2050 году население Афганистана, Бурунди, Демократической Республики Конго, Гвинеи-Бисау, Либерии и Уганды утроится по сравнению с рубежом столетий, а население Нигера вырастет в пять раз, с 11 до 58 миллионов человек{529}.

В статье 2010 года «Демографическая бомба: четыре мегатренда, которые изменят мир», опубликованной в журнале «Форин афферс», Джек Голдстоун показывает, как западные народы, чьи империи правили человечеством накануне Великой войны, стареют, умирают и уходят в небытие:

«В 1913 году в Европе было больше людей, чем в Китае, и доля мирового населения, живущего в Европе и бывших европейских колониях в Северной Америке, превысила 33 процента…

К 2003 году объединенное население Европы, США и Канады составляло всего 17 процентов мирового населения. В 2050 году эта цифра, как ожидается, снизится до 12 процентов – что значительно меньше показателя 1700 года»{530}.

Поколение наших родителей и наше собственное поколение стали свидетелями эпохального краха христианского мира. Все произошло в один век, с завершением эдвардианского периода, после кончины короля Эдуарда VII в 1910 году. Великие европейские державы сражались между собой в двух мировых войнах. Все они лишились своих империй. Все наблюдали неуклонное сокращение армий и флотов. Все утратили христианскую веру. Все фиксировали падение рождаемости. Все отмечали старение населения – и его вымирание. Все оказались уязвимыми для вторжений из прежде покоренных стран, народы которых отбирают метрополии у внуков колонизаторов. Все государства всеобщего благосостояния столкнулись с кризисом, отягощенным угрозой распада на племена и последующей гибели.

«Размышляя об участи Рима, внук Чарлза Дарвина[146] оплакивал ход истории: «Неужели цивилизация всегда приводит к ограничению размера семьи и к последующему ее упадку, за которым наступает прилив из варварских земель, каковым, в свою очередь, суждено пережить тот же опыт?»»{531}

Так писал Филипп Лонгман, автор «Пустой колыбели». Кто заменит нерожденных детей Запада? На наших глазах начинает сбываться дерзкое пророчество президента Алжира Хуари Бумедьена, сделанное в 1974 году на заседании Организации Объединенных Наций:

«Однажды миллионы людей покинут Южное полушарие нашей планеты, чтобы перебраться в Северное. Они придут не как друзья. Они вторгнутся, чтобы победить, покорить, и они победят, населив северные земли своими детьми. Победы придут к нам из чрева наших женщин»{532}.

Завоевание Европы цветными народами из бывших колоний уже в разгаре. Количество тех, кто выстроился в ожидании вторжения, и тех, кто их подпирает, поражает воображение.

К середине столетия десятка самых густонаселенных стран будет выглядеть так (по убыванию): Индия, Китай, США, Индонезия, Пакистан, Нигерия, Бразилия, Бангладеш, Демократическая Республика Конго, Эфиопия{533}. Пять азиатских стран, три страны Африки к югу от Сахары, одна из Латинской Америки – и Соединенные Штаты, единственная страна первого мира в этом списке. Впрочем, к 2050 году Америка по составу населения уже превратится в страну «третьего мира»: 54 процента от 435 миллионов человек населения США, по данным доклада ООН «Перспективы народонаселения» (2006), будут выходцами из Азии, Африки и Латинской Америки.

Реалии неопровержимы, их легко обнаружить на тысячах страниц этого доклада ООН.

Народы европейского происхождения находятся не просто в относительном, но в абсолютном упадке. Они стареют, умирают, исчезают. На Западе бушует экзистенциальный кризис. Среди же цветных народов, идущих на смену западным, быстрее всего плодятся беднейшие слои наименее развитых стран. Прежние лидеры, самые эффективные нации Азии, тоже, подобно Японии и Южной Корее, начинают стареть и вымирать.

В 2007 году Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), членами которой являются ведущие экономически развитые державы, выразила тревогу в связи с сокращением рождаемости в наиболее развитых странах.

«Уровень рождаемости в большинстве стран ОЭСР резко понизился, до всего 1,6 ребенка на одну женщину, что значительно ниже среднего показателя в 2,1 ребенка на одну женщину, необходимого для поддержания текущих значений воспроизводства населения.

Наиболее прямым следствием низкой рождаемости видится «порочный круг» сокращения численности населения: меньше детей сегодня – значит, меньше женщин детородного возраста спустя двадцать лет; поэтому кумулятивный эффект нынешнего падения рождаемости будет трудно преодолеть – если вообще возможно.

Влияние данного фактора на общество существенное. Меньше молодых людей, способных заботиться о пожилых родственниках; все больше государственных расходов на пенсии и страховую медицину; рабочая сила постареет и утратит мобильность; объем национальных сбережений также может уменьшиться»{534}.

«Сегодня около половины всех детей в большинстве стран ОЭСР растут без братьев и сестер»{535}. ОЭСР указывает, что рождаемость в Японии и некоторых странах Восточной и Южной Европы упала до 1,3 ребенка на одну женщину. Какие там две трети, необходимые для естественного воспроизводства населения! Краткое заключение звучит зловеще: «Рассуждая с сугубо биологической точки зрения, возможность вернуться к прежним уровням [рождаемости] по-прежнему существует, однако темпы подобного восстановления будут беспрецедентными в истории человечества»{536}.

Словом, ОЭСР говорит, что смерть Европы необратима и неизбежна.

В Португалии, Ирландии, Греции и Испании дефицит бюджета и государственный долг уже намного превышают нормативы ЕС и угрожают уничтожить европейский валютный союз. Эти дефициты связаны, помимо прочего, с тем, что все меньше и меньше молодых работников несут налоговую и страховую нагрузку для обеспечения пенсий и медицинского ухода за старшим поколением. Беспорядки, охватившие Грецию, Францию и Великобританию в 2010 году, коренятся в демографическом кризисе Запада и являются предвестниками трагического грядущего.

Стареющие «тигры» и заходящее солнце

Не только народы Европы и Северной Америки демонстрируют рождаемость, которая сулит крах естественного воспроизводства. Две наиболее динамичные страны Азии также стоят на пути к национальному самоубийству. Япония, чье население достигло пика в 128 миллионов человек в 2010 году, потеряет к 2050 году 25 миллионов человек{537}; пятая часть населения исчезнет, каждому шестому японцу будет больше 80 лет. Средний возраст в Японии вырастет с 45 до 55 лет. Причем эти прогнозы предполагают увеличение темпов рождаемости японских женщин, признаков которого пока не видно.

В марте 2010 года поступили еще более суровые новости. Журнал «Маркетуотч» сообщил, что рождаемость в Токио упала до 1,09 ребенка на одну женщину; если «текущая тенденция сохранится, население Японии сократится до 95 миллионов в 2050 году с примерно 127 миллионов на сегодняшний день», потеряв 32 миллиона человек. В этом случае четверть нации сгинет бесследно за четыре десятилетия{538}. «Поскольку минимум 40 процентов населения старше 65 лет, – пишет Джоэл Коткин в журнале «Форбс», – независимо от параметров инновационности Dai Nippon[147] будет просто слишком старой для успешной конкуренции»{539}.

Отмечая, что в 2008 году рождаемость в Японии оказалась на 40 процентов ниже, чем в 1948 году, Николас Эберстадт пишет в «Форин афферс»: «Тренды рождаемости, миграции и смертности ввергают Японию в ситуацию старения… до сих пор возникавшую лишь в воображении фантастов»{540}.

В декабре 2010 года агентство «Франс Пресс» со ссылкой на Национальный институт изучения народонаселения и социальной безопасности сообщило: «При сохранении нынешних тенденций население Японии – 127 миллионов человек – к 2055 году сократится до 90 миллионов»{541}. Признавая серьезность демографического кризиса, Демократическая партия Японии, которая пришла к власти в 2009 году, выделяет пособие в размере 3000 долларов на каждого ребенка и помогает в уходе за детьми семьям, где есть дети младшего школьного возраста. К сожалению, эти меры почти наверняка запоздали. В 2010 году газета «Вашингтон пост» поведала об уменьшении числа японских студентов в университетах США; корреспондент Блэйн Харден пишет, что «количество детей [в Японии] младше 15 лет падает 28 лет подряд. За два десятилетия массив выпускников средней школы в стране сократился на 35 процентов»{542}.

В 2010 году Китай обогнал Японию и стал второй по величине экономикой в мире, а ведь Япония занимала эту позицию с тех самых пор, как обошла Германию сорок лет назад. «Нью-Йорк таймс» отмечает:

«Подъем Китая может ускорить экономический спад Японии, поскольку Китай захватывает японские экспортные рынки, а по мере стремительного роста национального долга Японии и неуклонного старения населения, которое становится все менее продуктивным, стране грозит движение по нисходящей спирали.

«Просто не могу вообразить, насколько Япония упадет экономически за 10 или 20 лет», – говорит Хидео Кумано, экономист исследовательского института Дайичи[148] в Токио»{543}.


С 1970-х годов уровень рождаемости в Японии находится ниже уровня воспроизводства. К 2050 году он обеспечит нулевой прирост населения на протяжении восьмидесяти лет. Если рождаемость не повысится, население Японии к концу столетия составит всего 20 процентов от нынешнего.

Старение Японии, старейшей по возрасту ее представителей нации на планете, находит свое отражение, как представляется, в хозяйственной деятельности. В 1960-х годах экономика Японии росла на 10 процентов в год; в 1970-х – на 5 процентов в год; в 1980-х – уже на 4 процента; пусть наблюдалось снижение, но рост сохранялся. Однако в 1990-е годы, в так называемое «потерянное десятилетие», ВВП Японии рос всего на 1,8 процента ежегодно{544}. В двадцать первом столетии Японии не удалось сохранить даже этот анемичный темп, а вследствие колоссальных социальных расходов 1990-х годов страна в настоящее время имеет государственный долг в размере 200 процентов ВВП.

В 1988 году восемь из десяти крупнейших в мире компаний по капитализации были японскими, во главе с «Ниппон телеграф энд телефон». Сегодня ни одна японская компания не входит в первую двадцатку, и всего шесть входят в «Топ-100». «Китай также опередил Японию по профициту торгового баланса и валютных резервов, – пишет Табути, – и по объемам производства стали. В следующем году Китай может обогнать Японию в качестве крупнейшего производителя автомобилей»{545}. И обогнал, разумеется.

Население Южной Кореи, по прогнозам, достигнет 49,5 миллиона человек к 2025 году, но сократится до 44 миллионов к 2050 году, потеряв 10 процентов за двадцать пять лет{546}. Немногие страны несли такие потери в войнах. В гражданской войне Север и Юг потеряли совокупно 620 000 человек, 2 процента населения.

К 2050 году средний возраст южнокорейцев вырастет с сегодняшних 38 лет до 54 лет, а треть всех южнокорейцев будет старше шестидесяти пяти лет; это грандиозное бремя пенсионного обеспечения для трудоспособного населения{547}. «Корея может уступить в глобальной экономической конкуренции из-за дефицита рабочей силы, – заявил министр здравоохранения Чон Чжэ Хи в интервью «Кореан таймс». – Это наиболее актуальная и важнейшая проблема, стоящая перед страной»{548}.

Технологически Япония – один из мировых лидеров. Южная Корея является крупнейшим и сильнейшим из азиатских «тигров». Невозможно поверить, что кто-либо из них сумеет сохранить позитивную динамику, если вместе они потеряют тридцать миллионов человек и добавят целое десятилетие к среднему возрасту своих граждан. К 2050 году 40 процентов всех южнокорейцев и японцев будут старше шестидесяти лет{549}.

По-видимому, обе страны готовы принять свою судьбу, то есть вымирание населения и упадок нации, и вовсе не стремятся следовать американскому примеру, приглашая на смену уходящим «уроженцам» миллионы иммигрантов.

Другой азиатский «тигр», Сингапур, движется в том же направлении, поскольку его уровень рождаемости составляет лишь 60 процентов от необходимого для воспроизводства населения. Чем ближе к середине столетия, тем увереннее средний возраст граждан Сингапура будет возрастать к пятидесяти четырем годам с сорока сегодняшних; почти 40 процентов населения окажутся старше шестидесяти, и к 2020 году ежегодная смертность будет вдвое превышать рождаемость. Сингапур настолько обеспокоен этими цифрами, что предлагает матерям «бонус при рождении» – 3000 долларов за первого и второго ребенка, 4000 долларов за третьего и четвертого, а также оплачиваемый отпуск по беременности и родам{550}.

Свободная Азия, экономическое чудо двадцатого века, как будто наслаждается хорошей жизнью, чтобы затем исчезнуть. В конце 2010 года агентство «Франс Пресс» сообщало, что рождаемость в Сингапуре упала до 1,2 ребенка на одну женщину, в Южной Корее – до 1,1 ребенка, а на Тайване – до 1,03 ребенка на одну женщину{551}.

Исчезающий Volk[149]

Никакая другая страна не осознала яснее, что демография – это судьба, чем Германия.

За кулисами обеих великих войн, которые разорвали Европу на части, таился страх Британии, опасавшейся, что Германия, сокрушив в 1870 году Францию, станет слишком густонаселенной и могущественной. Политика баланса сил побуждала Британию к сближению с извечными колониальными соперниками, Россией и Францией. Премьер-министр Бенджамин Дизраэли признавал колоссальную важность франко-прусской войны и организованное Бисмарком объединение германских государств и народов под прусскими знаменами:

«Война олицетворяет германскую революцию, политическое событие более крупное, нежели французская революция прошлого столетия… Не осталось ни единой дипломатической традиции, которая бы уцелела. Мы проснулись в новом мире… Баланс сил полностью уничтожен»{552}.

Десять лет, в 1914–1918 и в 1939–1945 годах, британцы и немцы сражались между собой. К 1945 году Германия лишилась военного могущества, а Великобритания утратила статус мировой державы. Затем немцы начали исчезать. «С 1972 года Германия ни единожды не фиксировала превышения количества новорожденных над числом умерших», – пишет Райнер Клингхольц, представитель Берлинского института по вопросам народонаселения и развития{553}.

«Неочевидный процесс сокращения населения маскировался высокой иммиграцией, которая позволяла скрывать естественные потери вплоть до 2003 года С тех пор общая численность населения Германии неуклонно снижается; Федеральное бюро статистики ожидает, что страна к середине столетия лишится около восьми миллионов граждан – это эквивалентно потере населения Берлина, Гамбурга, Мюнхена, Кёльна и Франкфурта, вместе взятых»{554}.

Слова Клингхольца заслуживают повторения: немцы вымирают вот уже сорок лет, и убыль покрывалась за счет турок, восточноевропейцев и арабов, перебирающихся в Германию. А теперь даже иммигранты из мусульманских стран, Восточной Европы и стран «третьего мира» не в состоянии замаскировать печальную реальность.

Удивительно. Вскоре после Второй мировой войны Западная Германия была второй по величине экономикой мира. Сегодня объединенная Германия постепенно превращается в приют пенсионеров, дом престарелых и кладбище германских народов, чье происхождение датируется периодом еще до рождения Христа.

«Сегодня 20 процентов населения Германии старше 65 лет, а 5 процентов – старше 80 лет. К 2050 году возрастная группа «65 плюс» составит 32 процента населения, а группа «80 плюс» – 14 процентов населения… К середине столетия каждый седьмой немец будет старше 80 лет. Указанные цифры также верны для Испании и Италии»{555}.


В Австрии, где уровень рождаемости снизился до 1,4 ребенка на одну женщину, восьмидесятипятилетний Карл Джерасси, причастный к ключевому открытию, которое предвещало появление противозачаточных пилюль, называет демографический упадок Европы «катастрофическим сценарием», «фильмом ужасов». В Европе «нет никакой связи между сексуальностью и воспроизводством»{556}. Дональд Рамсфелд был абсолютно прав, рассуждая о «старушке Европе».

Что касается Южной Европы, где уровень рождаемости среди католиков упал на две трети от необходимого для воспроизводства, Карл Хауб из Бюро информации о народонаселении пишет:

«Нельзя продолжать до бесконечности, имея уровень рождаемости 1,2 [ребенка на одну женщину]. Если сравнить размеры возрастных групп 0–4 и 29–34 в Испании и Италии, то выяснится, что младших почти наполовину меньше, чем старших. Нельзя существовать с полностью перевернутым возрастным распределением, с пирамидой, стоящей на макушке. Нельзя обеспечить выживание страны, где все население обитает в доме престарелых»{557}.

Как пишет Лонгман, «это не просто игра цифр».

«Последние трагические главы европейской истории намекают на то, что точка перехода от роста к демографическому спаду может оказаться совсем близко. Фашистская идеология в Европе во многом вдохновлялась «Закатом Европы» Освальда Шпенглера, «Приливом цвета против мирового превосходства белых» Лотропа Стоддарда и работами других евгеников, одержимых демографическим упадком «арийцев»»{558}.


Сегодня новое поколение европейцев чувствует себя осажденным мусульманскими иммигрантами и начинает присягать не столько пролетариату и консервативным партиям, сколько антиисламским и антииммиграционным движениям, которые существуют ныне практически во всех европейских странах. Кое-где они уже делят власть с традиционными партиями и все громче озвучивают свои требования.

«Англия будет всегда»[150]

На фоне вымирающей Европы Великобритания выглядит радикальным исключением. В своем демографическом прогнозе 2006 года ООН предсказывала, что Великобритания к 2050 году прибавит 8,5 миллиона человек (больше, чем потеряет Германия). В версии прогноза 2008 года эта цифра увеличена до 10 миллионов, а в целом население Великобритании к середине века составит 72,4 миллиона человек{559}.

Но присмотримся к этим цифрам повнимательнее. Рождаемость в Великобритании ниже уровня воспроизводства с начала 1970-х годов. Даже пересмотренный прогноз 2008 года указывает, что рождаемость англичан останется на 15 процентов ниже нулевого прироста населения вплоть до 2050 года. Стоит вспомнить и данные по десяткам и даже сотням тысяч урожденных британцев, ежегодно эмигрирующих из страны.

Как прибавить 10 миллионов человек к своему населению, если ваши женщины не рожают достаточно младенцев, чтобы восполнить естественную убыль, и если ваши соотечественники эмигрируют? Ответ прост – за счет иммиграции. Государства Карибского бассейна, Африка, арабские и азиатские страны – выходцы из этих регионов обеспечивают прирост населения Великобритании, а новые иммигранты гарантируют, что население вырастет минимум на 8,5 миллиона, если не на все 12 миллионов человек. Германия вымирает, зато Великобритания растет – и меняет цвет.

«Пятая часть Европы будет мусульманской к 2050 году» – гласила передовица газеты «Телеграф» в августе 2009 года{560}. В статье, цитируемой Кэлом Томасом, «Мусульманская Европа: демографическая бомба трансформирует наш континент», «Телеграф» пишет, что «Великобритания и остальная часть Европейского союза игнорируют бомбу замедленного действия – недавний приток в ЕС новых мигрантов, в том числе миллионов мусульман, за следующие два десятилетия изменит континент до неузнаваемости, но политики об этом почти не говорят»{561}.

Дэвид Коулман, демограф из Оксфорда, добавляет, что цветное население Великобритании «очевидно вырастет с 9 процентов, по данным переписи 2001 года, до 29 процентов к 2051 году»{562}. Это означает, что 21 миллион из 72 миллионов подданных британской короны к 2050 году будут выходцами из Африки, Ближнего Востока, Южной Азии и стран Карибского бассейна. Налицо демографическая трансформация страны, которая никогда раньше не ассимилировала большое число иммигрантов. В конце 2010 года Коулман обновил свой прогноз. «Бритты» – англичане, валлийцы, ирландцы и шотландцы – окажутся меньшинством к 2066 году, а иммигранты «преобразят» Великобританию. «Переход к «большинству меньшинства», когда он произойдет, будет означать кардинальные изменения в национальной идентичности – персональной, культурной, политической, экономической и религиозной»{563}. Названная дата, 2066 год, между прочим, тысячелетняя годовщина норманнского завоевания Англии.

Кто прибывает в Старый Свет?

В своей работе «Размышления о революции в Европе: иммиграция, ислам и Запад» Крис Колдуэлл пишет, что среди более чем 15 миллионов мусульман в Западной Европе подозрительно много «воинствующих лиц, любителей жить за чужой счет и оппортунистов»{564}. Фуад Аджеми добавляет:

«Воинствующие исламисты воспринимают европейские свободы как признак морального и политического упадка. «Активисты» всерьез мечтают о введении шариата в Дании и Великобритании. Воины веры, из мечетей в Амстердаме и Лондоне, открыто сочувствуют врагам Запада. И уже второе поколение иммигрантов никоим образом не желает присягать на верность Европе»{565}.

В потрясающем откровении Эндрю Нитер, спичрайтер и советник Тони Блэра и министра внутренних дел Джека Стро, поведал, что лейбористское правительство Блэра сознательно распахнуло двери для массовой иммиграции и намерено создавать методами социальной инженерии «по-настоящему мультикультурную» страну, одновременно «утерев нос правым»{566}. Правительство не спешило обнародовать свои планы, прибавил Нитер, поскольку иначе голоса, отданные на выборах за лейбористов, «могли достаться» Британской национальной партии Ника Гриффина[151].

«Правда просочилась, и она взрывоопасна, – говорит сэр Эндрю Грин, глава аналитического центра «Мигрейшнуотч». – Многие давно подозревали, что массовая иммиграция при лейбористах – не стечение обстоятельств, а настоящий заговор против страны. Они оказались правы»{567}. Закулисная политика лейбористов изменила расовый баланс и само лицо Великобритании, привлекла из стран «третьего мира» 3 миллиона иммигрантов – 5 процентов населения Великобритании.

Разве это не измена – привлекать обманом иностранцев, лгать соотечественникам и лишать их родной культуры и родной страны? В чем разница между «свершениями», которые приписывают лейбористам, и политикой Сталина в прибалтийских республиках в 1940-х годах – или сегодняшней политикой Китая в Тибете?

Согласно лондонской «Таймс», с 2004 по 2008 год мусульманское население страны выросло на 500 000 человек, т. е. до 2 422 000 человек, причем оно растет в десять раз быстрее «урожденных» британцев за счет более высокого уровня рождаемости, иммиграции и обращений в ислам. Все больше и больше этих мусульман отстаивают свою исламскую идентичность, наблюдая, как их собратья сражаются с Западом в Ираке, Афганистане и Пакистане. Индусов в Великобритании в первые семь лет нового века стало втрое больше (1,5 миллиона человек). «Черных британцев» из стран Карибского бассейна и Африки к югу от Сахары ныне насчитывается 1,45 миллиона человек{568}. Разумеется, индусы, мусульмане и чернокожие британцы живут по всей стране, однако значительное их количество обитает в регионе, получившем прозвище «Лондонистан».

Из примерно миллиона поляков, которые эмигрировали в Великобританию, когда Польша вступила в ЕС, некоторые вернулись домой – дома заработная плата растет, а Великобритания переживает финансовый кризис и «эру скудости» при Дэвиде Кэмероне{569}.

Потерянные колена Израилевы

«Глас в Раме слышен, плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет»[152], – так писал евангелист Матфей.

Спустя шестьдесят четыре года с момента создания еврейского государства израильтяне вправе гордиться собой. Израиль – демократическая страна с самым высоким уровнем жизни на Ближнем Востоке. Ее высокотехнологичные отрасли производства занимают лидирующие позиции. С группы численностью менее миллиона человек в 1948 году население выросло до 7 миллионов человек. В семи войнах – войне за независимость в 1948 году, вторжении на Синай в 1956 году, Шестидневной войне 1967 года, войне Судного дня (или Йом Кипур) 1973 года, войн в Ливане в 1982 и 2006 годах и войне в секторе Газа – Израиль победил своих противников.

Израиль возродил иврит, создал национальную валюту, погрузил своих детей в историю еврейского народа, древнюю и современную, и сотворил родину для евреев, миллионы которых приезжают сюда на постоянное поселение. Страна является местом проживания крупнейшей общины евреев на планете.

Тем не менее, израильские реалисты испытывают противоречивые чувства. Ведь Израиль стал домом для крупнейшей еврейской общины только потому, что численность американских евреев сократилась в 1990-х годах с 5,5 до 5,2 миллиона человек. Шесть процентов еврейского населения США, 300 000 человек, ушли за последнее десятилетие. К 2050 году еврейское население США сократится еще на 50 процентов, до 2,5 миллиона человек{570}. Кажется, что американские евреи скоро окажутся под угрозой исчезновения.

Почему так происходит? Таково коллективное решение самих евреев. От Бетти Фриден до Глории Стейнем[153] в 1970-х и до Рут Бэйдер Гинзбург сегодня еврейские женщины отстаивали право на аборт. Общество к ним прислушалось. Исследование, проведенное в 2000 году Центром еврейских исследований в Балтиморе, показало, что 88 процентов еврейского населения согласны: «Аборт должен быть общедоступной услугой»{571}.

Евреи представляют от 2 до 3 процентов населения США, согласно делу «Роу против Уэйда» (2010), но сколько из пятидесяти миллионов абортов с 1973 года пришлись на долю еврейских девушек и женщин? Сколько еврейских детей так и не появилось на свет благодаря контролю над рождаемостью?

В романе Филипа Рота «Другая жизнь» воинственный израильтянин говорит: «Чего Гитлер не добился в Освенциме, американские евреи творят над собой в спальне»{572}.

Стивен Стейнлайт, бывший директор по национальным вопросам Американского еврейского комитета, видит в численности населения США экзистенциальную угрозу для Израиля:

«Гораздо более опасным в потенции выглядит для евреев – и для американской поддержки Израиля, в случае, когда еврейское государство столкнется с экзистенциальной опасностью, – тот факт, что ислам является самой быстрорастущей религией в США. Несомненно, что в какой-то момент в ближайшие 20 лет мусульман станет больше, чем евреев, и что мусульмане с «исламской повесткой» становятся политически активными посредством широкой сети национальных организаций. При этом во многих странах, откуда прибывают исламские иммигранты, сам ислам вытесняется тоталитарной идеологией исламизма, которая опирается на яростный антисемитизм и антисионизм»{573}.

«Пострадает ли наш статус, – спрашивает Стейнлайт, – когда иудео-христианский культурный конструкт уступит сначала иудео-христианско-мусульманскому, а затем еще более экспансивному, то есть национальной религиозной идентичности?»{574} Выступления президента Обамы дают понять, что постхристианская Америка уже достигла этого «экспансивного» конструкта «национальной религиозной идентичности».

Экзистенциальный кризис Израиля

Если демография – это судьба, то будущее Израиля видится в мрачном свете. Его население – 7,5 миллиона человек – на 80 процентов состоит из евреев. Но арабское меньшинство растет быстрее, если не учитывать ультраортодоксальных иудеев-харедим, для которых нет ничего необычного, если в семье восемь детей. Согласно выводам Центра исследований социальной политики Тауба, если нынешние тенденции сохранятся, то к 2040 году 78 процентов всех детей младшего школьного возраста в Израиле будут детьми ультраортодоксов или арабов{575}.

Как говорилось выше, чем религиознее общество, тем крупнее семьи, а чем оно более светское и агностическое, тем меньше детей; эту точку зрения подкрепляет Эрик Кауфман, автор статьи «Унаследуют ли верующие землю?». По Кауфману, «ультраортодоксальные иудеи, будь то в Израиле, Европе или Северной Америке, вдвое или втрое превосходят по уровню рождаемости своих либеральных единоверцев. Их постепенное доминирование, обретение статуса большинства в еврействе двадцать первого столетия выглядит неизбежным»{576}.

Израильский блогер пишет, что в Израиле почти 30 процентов всех детей в возрасте от 1 года до 4 лет составляют арабы. Многие израильтяне, добавляет Джон Мирсхеймер, теперь предпочитают жить за пределами страны:

«От 700 000 до 1 миллиона израильских евреев проживают за пределами страны, многие из них вряд ли вернутся. С 2007 года эмиграция опережает иммиграцию. Согласно исследованию Джона Мюллера и Яна Лустика, «недавний опрос показывает, что лишь 69 процентов израильских евреев хотели бы остаться в стране, а опрос 2007 года выявил, что четверть израильтян подумывают об отъезде, причем среди этой четверти почти половину представляет молодежь»{577}.

Министр жилищного хозяйства Ариэль Атиас предупреждает об увеличении миграции арабского населения в еврейские регионы Израиля:

«Я считаю нашим национальным долгом предотвратить рост численности населения, которое, очень мягко выражаясь, не любит государство Израиль… Если мы продолжим курс, которым следовали до сих пор, то потеряем Галилею. Там растет численность групп населения, которые ни в коем случае не должны жить бок о бок. Не думаю, что уместно [для них] проживать рядом друг с другом»{578}.

«Мэр Акко вчера три часа просил меня сохранить его город, – прибавил Атиас. – Он говорит, что арабы живут в еврейских зданиях и приводят их в жуткий вид». Атиас призвал продавать землю евреям и арабам по отдельности, «чтобы обеспечить разделение… между евреями и арабами, а также между другими секторами, такими как ультраортодоксы и светские евреи»{579}.

Никакое не иранское оружие массового уничтожения, а демография олицетворяет экзистенциальный кризис еврейского народа. По данным ООН, к 2050 году население Израиля превысит 10 миллионов человек. Но арабская доля в этом населении составит почти 30 процентов. Палестинцев на Западном берегу реки Иордан, в Восточном Иерусалиме и в секторе Газа сегодня 4,4 миллиона человек, а к середине столетия их будет больше 10 миллионов. Население Иордании, 60 процентов которого – палестинцы, также удвоится, достигнув 10 миллионов человек.

То есть к середине века палестинцы к западу от реки Иордан превзойдут евреев по численности в пропорции два к одному. Если приплюсовать палестинцев Иордании, соотношение составит три к одному. И это не считая палестинцев в Египте, Ливане, Саудовской Аравии, Сирии и странах Персидского залива, чья численность также удвоится к 2050 году – ведь у нынешних палестинцев фиксируется один из наиболее высоких показателей рождаемости на планете – 5 детей на одну женщину; по сведениям израильского источника, в самом Израиле этот показатель упал до 3,9 ребенка, а у бедуинов пустыни Негев – до 3,2 ребенка на одну женщину{580}. Только ортодоксальные иудеи, которых около 800 000 человек, демонстрируют более высокую рождаемость.

Если Израиль желает остаться еврейским государством, создание палестинского государства видится для него национальным императивом. Ицхак Рабин признавал это, но был убит. Эхуд Барак понимал неизбежность такого шага и пытался его осуществить. В последние дни пребывания на своем посту Эхуд Ольмерт предупреждал, что «если решение о двух государствах не будет принято», Израиль ожидает «перспектива Южной Африки»{581}.

За три месяца до начала войны в секторе Газа Ольмерт сказал журналистам, что мир потребует возвращения Сирии Голанских высот, отказа от притязаний почти на весь Западный берег и возвращения Восточного Иерусалима палестинцам:

«В конце концов нам придется отказаться от львиной доли территорий, а за те земли, которые мы оставим себе, придется выплатить компенсацию в виде территорий в пределах государства Израиль в соотношении примерно один к одному… Всякий, кто хочет сохранить Иерусалим целиком, должен допустить 270 000 арабов в границы суверенного Израиля. Это не сработает»{582}.

При отсутствии палестинского государства у Израиля три варианта действий. Первый – аннексировать Западный берег, создать единое государство. Это значит признать своими гражданами 2,4 миллиона палестинцев, обеспечить 40-процентный прирост численности арабского населения. С учетом их рождаемости палестинцы быстро потеснят евреев и наверняка проголосуют за ликвидацию еврейского государства. Прощай, мечта сионистов. Второй вариант – решение Кахане. Покойный раввин Меир Кахане, убитый в Нью-Йорке, требовал изгнания всех палестинцев из Иудеи и Самарии. Такая этническая чистка неминуемо повлечет за собой войну с арабами, международную изоляцию Израиля и отчуждение Соединенных Штатов. Третий вариант – не аннексия, не создание палестинского государства и не высылка, но постоянный контроль над Западным берегом и сектором Газа. Тем самым Газа как бы превращается в колонию ссыльных для полутора миллионов человек, не имеющих права покидать сектор по суше, морю или воздуху, иначе как с разрешения израильских сил самообороны. На Западном берегу это будет означать «втискивание» миллионов растущего населения между пограничной стеной и рекой Иордан, на территории, усеянной контрольно-пропускными пунктами и рассеченной дорогами, которые предназначены исключительно для израильтян. Поездка на Западный берег и обратно будет возможна только с позволения ЦАХАЛ[154].

В январе 2010 года министр обороны Эхуд Барак дал понять, что премьер-министр Нетаньяху ведет Израиль именно к такому будущему и что еврейскому народу с этим не справиться:

«Отсутствие четких границ внутри Израиля, а вовсе не иранская бомба, представляет наибольшую угрозу нашему будущему… Следует сознавать, что если между Иорданом и Средиземным морем будет всего одна политическая единица, называемая Израиль, это решение не в интересах евреев и не в интересах демократии; мы тогда превратимся в страну апартеида»{583}.

Ольмерт вторит Бараку: «Как только это произойдет, с Государством Израиль будет покончено»{584}.

Соседи

Израилю грозит не только демографический кризис. По прогнозам ООН относительно народонаселения, к 2050 году население Сирии (сейчас 22 миллиона) вырастет до 37 миллионов человек, население Саудовской Аравии (26 миллионов) – до 44 миллионов человек. Египет «прирастет» с 46 до 130 миллионов человек. Исламская Республика Иран, чье население сегодня составляет 75 миллионов, к середине века прибавит, как ожидается, еще 22 миллиона человек. При наличии ХАМАС на юге, «Хезболлы» на севере и «Братьев-мусульман» на западе, исламская угроза Израилю становится все ощутимее. Внутренняя угроза исходит от постоянно растущего палестинского населения, а внешняя – от соседей. Чтобы оценить масштаб проблемы, достаточно сравнить население Израиля и тех стран, с которыми Израиль воевал в 1967 году – а также учесть прогнозы на 2050 год.


Самоубийство сверхдержавы

К этому соотношению сил следует приплюсовать тот факт, что палестинцев к западу от Иордана сегодня практически столько же, сколько евреев в Израиле.

Израильские правые, во главе с партией «Ликуд» Нетаньяху и партией «Наш дом Израиль» Авигдора Либермана, утверждают, что никогда не допустят появления палестинской столицы в Иерусалиме, никогда не станут вести переговоры с ХАМАС и не признают палестинское государство под эгидой ХАМАС. Они также не согласны на создание палестинского государства, если оно не откажется от прав на утраченные территории, не признает Израиль еврейским государством раз и навсегда и не примет жестких ограничений своего суверенитета. Гарвардский профессор-правовед Алан Дершовиц добавляет, что любое решение о признании права палестинских арабов на земли, с которых их отцы и деды были изгнаны или бежали, «реализует демографически ту цель, какой арабские страны не смогли достичь военным путем, то есть уничтожит еврейское государство». По словам Дершовица, израильтянам нужно «защитить Израиль от демографического уничтожения»{585}.

Значит, никакого палестинского государства. Никто из арабских лидеров не признает Палестину, которая отказалась от территориальных притязаний и согласилась уступить Иерусалим целиком и навсегда. За позицией Израиля кроется убеждение, которое вовсе не самоочевидно: что время на стороне Израиля. Если демография – это судьба, данная посылка ложна, ибо исламский мир бурлит новой жизнью.

Вот цифры. В 1950 году, пишет Голдстоун, население Бангладеш, Египта, Индонезии, Нигерии, Пакистана и Турции достигало 242 миллионов человек. В прошлом году общее население этих шести наиболее густонаселенных мусульманских стран составило 885 миллионов человек. Как ожидается, к 2050 году к этой цифре прибавится еще 475 миллионов; в общей сложности имеем 1,36 миллиарда человек, причем почти все – бедные мусульмане. «По всему миру, – указывает Голдстоун, – из 48 наиболее быстро растущих стран – с годовым приростом численности населения 2 процента или более – 28 являются преимущественно мусульманскими или обладают мусульманскими меньшинствами с долей 33 и более процентов в составе населения»{586}.

Стареющая матушка Россия

С распадом империи и коллапсом Советского Союза Россия, кажется, утратила волю к жизни. В историческом развитии население России сократилось со 148 миллионов человек в 1991 году до 140 миллионов сегодня и по прогнозам упадет до 116 миллионов человек к 2050 году, потеряв 32 миллиона россиян за шесть десятилетий{587}. Если эти прогнозы оправдаются, шестьдесят лет свободы ознаменуются исчезновением большего числа русских, чем было уничтожено за семьдесят лет большевизма, считая Октябрьскую революцию, Гражданскую войну 1919–1920 годов, голод и раскулачивание, Большой террор 1930-х годов, ГУЛАГ и всех жертв Великой Отечественной войны с нацистской Германией в 1941–1945 годах.

Из всех прогнозов ООН, касающихся численности населения, прогноз по России самый депрессивный. Ее коэффициент рождаемости составляет две трети необходимого для естественного воспроизводства населения. Каждый год на тысячу россиян приходятся 11 родов и 15 смертей. В 2007 году прогноз ООН предрек, что численность населения России будет сокращаться в среднем на 750 000 человек ежегодно на протяжении следующих сорока лет. И конца этому вымиранию не видно.

Пересмотренные цифры 2008 года рисовали более оптимистическую картину. Уровень рождаемости должен вырасти до трех четвертей необходимого для поддержания нулевого прироста населения. Тем не менее, ОЭСР в 2009 году оценила численность населения России в 2050 году в 108 миллионов человек{588}. Мартин Уокер ярко описывает происходящее в покойной сверхдержаве и крупнейшей стране на планете:

«В России последствия снижения рождаемости усугубляются побочными явлениями, причем настолько, что даже возник новый зловещий термин – гиперсмертность. Вследствие распространения ВИЧ / СПИД и алкоголизма, а также снижения качества медицинского обслуживания, говорится в докладе Программы развития ООН 2008 года, смертность в России в 3–5 раз выше для мужчин и вдвое выше для женщин, чем в других странах на аналогичной стадии развития. В докладе… прогнозируется, что чуть более чем за десятилетие численность населения трудоспособного возраста начнет сокращаться примерно на один миллион человек ежегодно. Россия переживает демографический спад в масштабах, которые, как правило, вызываются большой войной»{589}.

В статье «Пьяная нация: депопуляционная бомба для России» Николас Эберстадт из Американского института предпринимательства пишет:

«Призрак бродит по сегодняшней России. Это не призрак коммунизма – тот уже давно заперт на чердаке, – а, скорее, призрак депопуляции – непрерывной, неослабевающей и, возможно, неостановимой… Русские фактически практикуют то, что можно назвать этническим самоочищением»{590}.

Марксистская теория провозглашала «отмирание» государства. Но, пишет Эберстадт, «Россия столкнулась с всепроникающими и радикальными переменами в моделях деторождения и условиях жизни; эти перемены можно охарактеризовать как вымирание самой семьи»{591}.

Смертность в России, особенно среди мужчин, в настоящее время соответствует уровню гораздо менее развитых стран «третьего мира». «История, – продолжает Эберстадт, – не знает прецедентов, когда общество демонстрировало бы устойчивое материальное развитие на фоне долгосрочного снижения численности населения»{592}.

Одним из последствий вымирания населения России будет «адаптированная» внешняя политика. Как писал бывший посол Ричард Фэрбенкс после конфликта России и Грузии в 2008 году:

«Вторжение России в Грузию пробуждает вполне объяснимые опасения перед возрождением советского империализма времен холодной войны. Но подобные опасения игнорируют фундаментальный факт: Россия быстро теряет молодых мужчин.

С 2010 по 2025 год число потенциальных российских призывников, в возрасте 20–29 лет, снизится, по данным Организации Объединенных Наций, на 44 процента. Этот прогноз не подлежит существенной коррекции; он, так сказать, высечен в камне, если судить по уровню рождаемости»{593}.


Консультант министерства обороны Уильям Хокинс согласен с Фэрбенксом. Ссылаясь на доклад Национального разведывательного совета «Глобальные тенденции до 2025 года», Хокинс отмечает, что «потеря ближнего зарубежья и демографический спад в самой России сократили население страны. К 2017 году, по выводам НРС, Россия, скорее всего, будет располагать всего 650 000 18-летних призывников для армии, которая сегодня комплектуется 750 000 военнослужащих»{594}.

Подобно Аральскому морю, четвертому по величине озеру в мире в 1960 году, которое лишилось 60 процентов площади и 80 процентов объема, Россия теряет своих молодых мужчин, и это обстоятельство будет ограничивать воинственность Москвы. Человеческий дефицит также скажется на российской экономике, поскольку число людей, пополняющих рабочую силу, будет уменьшаться год за годом. Бывший директор ЦРУ Майкл Хейден считает, что Россия станет импортировать рабочую силу с Кавказа, из Центральной Азии и Китая, усугубляя этническую и религиозную напряженность в исторически ксенофобной стране{595}.

Еще одну кризисную ситуацию обеспечивает быстрый прирост мусульманского населения России, особенно в Чечне, Дагестане, Ингушетии и на Северном Кавказе, где сильны сепаратистские настроения. Грозный, столицу Чечни, сровняли с землей в ходе второй чеченской войны, когда Владимир Путин усмирил мятежный регион обильным кровопролитием.

С 1989 года мусульманское население России выросло на 40 процентов, до 25 миллионов человек, поскольку мусульмане, группа с высоким уровнем рождаемости, хлынули в страну из бывших советских республик. К 2020 году мусульмане, как ожидается, составят пятую часть населения. Арабская новостная сеть «Аль-Джазира» прогнозирует, что к 2040 году половина населения России будет исповедовать ислам. Журнал «Форин полиси» добавляет: «Учтем раздражение по поводу продолжающегося мусульманского мятежа в Чечне и тлеющее недовольство из-за распада Советского Союза – и мы получим надежный рецепт создания мощного националистического движения, если не чего-либо похуже»{596}.

Матушка-Россия умирает, и геостратегические последствия этого процесса кардинально изменят мир. К 2050 году Россия, вполне возможно, будет по-прежнему контролировать массив суши, вдвое превышающий размерами территорию Китая, но иметь менее одной десятой населения последнего. На Дальнем Востоке шесть миллионов россиян уступают китайцам в соотношении двести к одному{597}. Стареющие русские владеют последним на планете великим природным хранилищем нефти, газа, древесины, золота, угля, меха и прочих ресурсов, в которых отчаянно нуждается многолюдный и голодный Китай. В статье «Соперничество медведя и дракона» газета «Файнэншл таймс» отмечает, что Россия «параноидально озабочена малонаселенной восточной третью своей территории»{598}. Это логично. Арнон Гутфельд из Тель-Авивского университета «прогнозирует, что к 2050 году Россия не будет иметь достаточно человеческих ресурсов для контроля над территорией, ею занимаемой»{599}. Перед Россией, цитируя Путина, возникла «серьезная угроза превращения в умирающую нацию»{600}.

Хотя Москва взаимодействует с Пекином в рамках Шанхайской организации сотрудничества, созданной для «выдавливания» Соединенных Штатов из Центральной Азии, Америка не представляет опасности для России-матушки. Американцы предпочитают покупать, а вот китайцы в один прекрасный день могут просто прийти и взять.

В Восточной и Южной Европе также наблюдаются старение и вымирание населения; поэтому нет недостатка в идеях по поводу преодоления экзистенциального кризиса Запада. Тем не менее, некоторые экологисты умоляют не вмешиваться, не стимулировать семьи к рождению двух и более детей. «Женщины, рожающие детей в промышленно развитых странах… оказывают громадное влияние на глобальное потепление, – пишет Джон Феффер в журнале «Форин полиси ин фокус». – Американки с детьми генерируют в семь раз больше выбросов углерода, чем китаянки, имеющие детей»{601}. Феффер убежден, что западным странам не следует стремиться к повышению рождаемости; эти страны должны распахнуть двери перед людьми, которых в изобилии производит «третий мир» и которые почти не оставляют углеродных «следов». Явно преуменьшая, Феффер утверждает: «Безусловно, будет нелегко убедить русских допустить массовое переселение китайцев в Сибирь или уговорить Италию принять больше нигерийцев»{602}. Его решение – саммит по иммиграции.

«Президент Обама, сын иммигранта, должен представить эту инициативу и возглавить проект. Настаивая на проведении такого саммита, он продемонстрирует, что Соединенные Штаты наконец-то готовы играть по-честному. Игра в духе статуи Свободы выглядит вполне уместным способом потратить политический капитал Нобелевской премии и закрепить статус президента как мирового лидера»{603}.

Еще это отличный способ ускорить возвращение Обамы в штат Иллинойс.

Мысли из Шанхая

В декабре 2009 года газета «Вашингтон пост» сообщила о демографическом кризисе в стране, от которой мало кто этого ожидал, – в самой густонаселенной стране мира, в Китае, чье население составляет 1,3 миллиарда человек.

«Более 30 лет в Китае действует политика «один ребенок на семью»; выросло уже два поколения избалованных единственных детишек, ласково именуемых «маленькими императорами», – пишет Ариана Юнчун Ча из Шанхая, – но демографический кризис все ощутимее»{604}.

«Средняя рождаемость резко упала, до 1,8 ребенка на семейную пару, тогда как ранее, по данным департамента народонаселения ООН, этот показатель равнялся 6; число китайцев 60 лет и старше, по прогнозам, вырастет с 16,7 процента населения в 2020 году до 31,1 процента в 2050 году»{605}.

Если опираться на прогноз ООН о численности китайского населения в 1,4 миллиарда человек в 2050 году, это означает, что 440 миллионов китайцев окажутся в возрасте старше шестидесяти лет – колоссальное бремя для пенсионной системы и здравоохранения, не говоря уже о рабочей силе. Шанхай приближается к этому показателю, имея более 20 процентов населения старше шестидесяти лет, тогда как уровень рождаемости в городе – менее 1 ребенка на пару, один из самых низких на планете. Благодаря государственной политике «одна семья – один ребенок», трагическим результатом которой стали десятки миллионов эмбрионов женского пола, уничтоженных абортами, от 12 до 15 процентов молодых китайских мужчин не смогут найти себе жен. Поскольку одинокие мужчины ответственны за большую часть общественного насилия, сам факт наличия десятков миллионов молодых одиноких китайцев сулит Поднебесной немалые проблемы. Питер Хитченс объездил Китай, оценивая результаты этой драконовской политики, которую он называет «гендерцидом» – за систематическое истребление женских эмбрионов:

«К 2020 году в гигантской стране будет на 30 миллионов больше мужчин, чем женщин брачного возраста… Ничего подобного никогда не случалось ни с одной цивилизацией… Сейчас множатся рассуждения о возможных последствиях такого дисбаланса: варианты – война, чтобы сократить излишек мужчин; рост преступности, резкий всплеск проституции, и без того процветающей в каждом китайском городе; рост гомосексуальных связей»{606}.

Китаю повезло, что политика «одна семья – один ребенок», зафиксированная в Конституции 1978 года, никогда не являлась неумолимым мандатом. Иначе бы за два поколения родилась нация с одним трудоспособным внуком или внучкой у каждых четырех бабушек и дедушек. Как пишет Лонгман, Китай «уже быстро превращается в общество, которое демографы обозначают как «4–2–1», когда один ребенок содержит двоих родителей и четырех бабушек и дедушек»{607}.

Эберстадт указывает на другое следствие этого дефицита рождаемости. Китайская «ключевая рабочая сила», молодые работники в возрасте от пятнадцати до двадцати девяти лет, как ожидается, сократится к 2030 году на 100 миллионов, примерно на 30 процентов{608}.

Впрочем, психологически не так-то просто убедить китайцев отказаться от следования государственной политике. «Пост» цитирует некую чиновницу из китайской службы людских ресурсов, которая сама была единственным ребенком в семье: «Мы были в центре интересов семьи, все заботились только о нас. Мы не привыкли проявлять внимание к другим и не хотим этого делать»{609}.

На другом берегу Тайваньского пролива коэффициент рождаемости опустился до 1 ребенка на одну женщину; правительство предлагает премию в размере 31 250 долларов тому гражданину Тайваня, который придумает, как убедить сограждан обзаводиться детьми{610}.

Почему Запад умирает

Причина вымирания Запада очевидна: дети уже не воспринимаются как желанные. Ориентированное на детей общество сменилось обществом эгоцентрическим. Целью жизни сегодня представляется получение удовольствия, в ней не осталось места жертвам, необходимым при воспитании детей.

Освободившись от моральных ограничений христианства, молодые европейцы и американцы хотят пользоваться преимуществами брака, но без бремени, которое брак налагает. Общество и наука снабдили их контрацептивами, пилюлями, пластырями, методами стерилизации и абортами по желанию. А социальные санкции в отношении сексуальной распущенности и одинокой жизни в значительной степени исчезли.

Также дети стали менее желанными, поскольку они изрядно «подорожали». В первой половине ХХ века каждый пятый или каждый десятый молодой человек поступал в колледж. Молодые люди покидали дом накануне совершеннолетия, вступали в брак и создавали собственные семьи. Девушки выходили замуж в молодости. Сегодня, если родители хотят обеспечить детям хорошую жизнь, они должны оплатить шестнадцать, а то и девятнадцать лет обучения каждому ребенку, тогда как стоимость образования достигает сотен тысяч долларов, что выходит далеко за пределы возможностей большинства представителей среднего класса.

Женщины, откладывая рождение детей, выходят на рынок труда, где их таланты вознаграждаются, где обретается социальная и экономическая независимость. Зачем вступать в брак и заводить детей, зачем быть к ним «прикованной» в течение многих лет – чтобы отстать от других? Если желательно получить опыт материнства, вполне достаточно одного ребенка.

Для образованных женщин, мечтающих о хорошей жизни, идеалом стала юридическая практика или степень доктора наук, а не муж и двое детей. Многие семьи уже не в состоянии прожить на одну зарплату. Но когда жена работает, она редко возвращается домой в привычном понимании этого выражения. Еще вчера большая семья была привлекательной, но сегодня все изменилось. Хакстейблы из «Шоу Косби» и «Семейка Брейди»[155] давно уступили в популярности «Сексу в большом городе».

Два поколения Запад наслаждался сладкой жизнью. Ныне пора платить по счетам. С учетом сокращения численности молодой рабочей силы, благодаря мерам по контролю рождаемости и практике абортов, внедренных бэби-бумерами и последующим поколением, Европа больше не обеспечивает налоговых поступлений для поддержания государства всеобщего благосостояния и сладкой жизни. Наступает время экономить. Вспомним беспорядки во Франции, нападение анархистов на штаб-квартиру партии тори в Лондоне, «мусорные» забастовки в Марселе и Неаполе осенью 2010 года – они показывают, что Европу ожидают серьезные испытания. И от них никуда не деться.

Впрочем, кое-кто считает, что все не так трагично. Набирает силу теория, что чем меньше детей у человека, тем выше его статус гражданина мира, особенно в Америке, где чрезвычайно плотен углеродный «след» на душу населения. Эндрю Ревкин пишет в «Нью-Йорк таймс»: «Вероятно, самый очевидный, самый значимый шаг, который американец, молодой американец, может предпринять для уменьшения углеродных выбросов, – это не выключать свет в доме и не ездить на «приусе», но иметь как можно меньше детей»{611}.

Логику аргументации Ревкина не опровергнуть. Имея одного ребенка, что означает более быстрое вымирание и исчезновение Запада, западный человек таким образом служит всему человечеству. Большей жертвенности трудно ожидать.

6. Равенство или свобода?

Равенство условий несовместимо с цивилизацией{612}.

Джеймс Фенимор Купер

Утопии равенства биологически обречены{613}.

Уильям и Ариэль Дюранты (1968)

Неравенство… коренится в биологической природе человека{614}.

Мюррей Ротбард (1973)

«Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными», – писал Джефферсон, и его слова стали одним из наиболее цитируемых политических высказываний. На поле боя при Геттисберге в 1863 году Линкольн не преминул вспомнить слова Джефферсона: «Восемьдесят семь лет назад наши отцы сотворили на этом континенте новую нацию, зачатую в свободе и приверженную убеждению, что все люди созданы равными». В нашей гражданской религии это – священный текст.

Барак Обама сослался на него в своей инаугурационной речи: «Пришло время… нести далее этот драгоценный дар, эту благородную идею, что передается из поколения в поколение, представление о том, что перед Богом все равны, все свободны и все заслуживают шанса обрести счастье в полной мере»{615}.

Американцев учат, что, в отличие от «почвенных» народов, наша нация – «пропозициональная», «идеологическая», наша общность опирается на идеи{616}. Нас делает исключительными и определяет цель нашего существования как нации тот факт, что Америка с самого рождения привержена утверждению равенства и демократии – для себя и всего человечества. С 1776 года, говорил Линкольн, мы «привержены убеждению, что все люди созданы равными».

Так учат наших детей. Оспаривать утверждение, что Америка всегда была и будет предана равенству, демократии и многообразию, значит выставить себя едва ли не откровенным антиамериканцем. Тем не менее, это миф, по своему влиянию на американскую историю ничуть не уступающий влиянию на историю европейской «Энеиды», где рассказывается, как после падения Трои уцелевшие горожане уплывают в Средиземное море и впоследствии основывают Рим.

Сегодняшнее эгалитаристское стремление сделать всех равными не является исполнением мечты отцов-основателей. В данной главе будет показано, что Америка отправилась в идеологической крестовый поход за утопической целью, что она неизбежно потерпит неудачу и что в ходе этого процесса погибнет сама наша страна.

Во что верили отцы

Отцы-основатели не верили в демократию. Не верили в многообразие. И не верили в равенство. Из текста, который Джефферсон составил, а другие подписали[156], очевидно следует, что единственное равенство в их понимании есть идеал и далекая цель, равенство прав, коими Господь наделил человека. «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью»[157].

Правительства, писал Джефферсон, учреждаются для соблюдения этих прав, а когда они не в состоянии этого сделать, такие правительства оказываются нелегитимными, и люди вправе восставать, свергать такие правительства и учреждать новые, опираясь на общественное согласие:

«Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и формах организации власти, которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье».

Вот идея, которая вдохновила человечество.

Вырывать фразу «все люди созданы равными» из контекста, в котором она была высказана, и использовать ее в качестве «фундамента» эгалитарного общества значит искажать слова Джефферсона, поддержанные вторым Континентальным конгрессом. Не стоит забывать, что этот документ провозглашал независимость! А в заключительном абзаце отцы-основатели поведали миру, за что, собственно, сражаются:

«Мы, представители Соединенных Штатов Америки, собравшись на общий конгресс, призывая Всевышнего подтвердить честность наших намерений, от имени и по уполномочию доброго народа этих колоний, торжественно записываем и заявляем, что эти соединенные колонии являются и по праву должны быть свободными и независимыми штатами, что они освобождаются от всякой зависимости по отношению к британской короне и что все политические связи между ними и Британским государством должны быть полностью разорваны».

Этих людей сделала героями не фраза Джефферсона о равенстве прав, но пылкое и страстное обвинение короны в тирании, свойственной Ивану Грозному, и утверждение, что американцы больше не считают себя верными британской короне. Люди «76-го года» посвятили свои жизни, свою судьбу и честь низвержению британского правления. Многие заплатили достатком и жизнью за это предательство.

С самого рождения Америка выступала за свободу. Равенство, egalité, с другой стороны, являлось лозунгом Французской революции. Никакая американская война не велась за равенство, что бы ни плела потом послевоенная пропаганда.

Война 1812 года была войной против «матери всех парламентов», в фактическом альянсе с величайшим деспотом эпохи, Наполеоном Бонапартом. Цели войны сводились к отстаиванию прав наших граждан – и захвату Канады. Техасская война 1835–1836 годов велась за независимость от абсолютистской католической Мексики. Какое там равенство, если республика Одинокой звезды, что возникла в результате этой войны, стала вторым рабовладельческим государством в Северной Америке?

Никто не осмелится сказать, что индейские войны шли за равенство. Нет, это были войны за подчинение и завоевание. Как мы увидим из собственных слов Линкольна, гражданская война велась за восстановление Союза. Испано-американская война ставила целью месть за потопление «Мэна»[158] и изгнание испанцев с Кубы. Она завершилась нашей аннексией Пуэрто-Рико, Гавайев, Гуама и Филиппин. На Филиппинах мы ввязались в наиболее несправедливую войну в американской истории, лишив филиппинцев, которые нам доверяли, права на свободу и независимость.

Первая мировая война велась не за то, чтобы «сделать мир безопасным и демократическим», но чтобы сокрушить кайзеровскую Германию. Мы не объявляли войну до тех пор, пока немецкие субмарины не принялись топить наши торговые суда, доставлявшие военную технику в Великобританию; Америка, сама почти империя, выступала как «ассоциированная держава» совместно с пятью империями – британской, французской, российской, японской и итальянской. В конце войны Германская и Османская империи с миллионами подданных были поделены между победителями – с благословения Вудро Вильсона.

Что касается Второй мировой войны, как мы могли сражаться за демократию, если не участвовали в войне, пока на нас не напала Япония, которую поддержал Гитлер? Нашим союзником, принявшим на себя основной удар и понесшим наибольшие жертвы, был сталинский Советский Союз – соратник Гитлера в развязывании войны, чудовищная тирания, число пострадавших от которой до начала войны превосходило число пострадавших от Гитлера в соотношении тысяча к одному. Гамбург, Дрезден, Хиросима и Нагасаки – это попытки установить демократию в Германии и Японии или уничтожить Третий рейх и японскую империю?

Америка и равенство

Конституция и Билль о правах являются основополагающими документами республики и исходными текстами американского союза. Слова «равенство» не найти ни в одном из них. Как и слова «демократия». Могут ли вышеназванные идеалы быть целями, ради которых создавались Соединенные Штаты, если они даже не упоминаются в «учредительных» документах страны?

Чтобы установить, верил ли Джефферсон в равенство, давайте сопоставим его слова с взглядами этого политика и с жизнью, которую он вел. Мог ли этот молодой виргинец по-настоящему верить, что все люди созданы равными, если ему принадлежала рабовладельческая плантация, всех работников которой, за исключением семьи Хемингс, он не позаботился освободить даже на смертном ложе полвека спустя?

В «обвинительном заключении» против Георга III Джефферсон писал: «Он подстрекал нас к внутренним мятежам и пытался натравливать на жителей наших пограничных земель безжалостных дикарей-индейцев, чьи признанные правила ведения войны сводятся к уничтожению людей, независимо от возраста, пола и семейного положения».

Верил ли Джефферсон, что коренные американцы, эти «безжалостные дикари-индейцы», равны своим белым соотечественникам или могут стать таковыми? Лишь после принятия закона о гражданстве (1924) коренные американцы сделались полноправными гражданами США. Лишь когда автор этих строк поступил в колледж, индейцы обрели право голоса во всех штатах.

В том же «обвинительном заключении» Джефферсон упрекал британского монарха в отправке через океан армии для подавления восстания: «Он в настоящий момент посылает к нам большую армию иностранных наемников с тем, чтобы окончательно посеять у нас смерть, разорение и установить тиранию, которые уже нашли свое выражение в фактах жестокости и вероломства, какие едва ли имели место даже в самые варварские времена, и абсолютно недостойны для главы цивилизованной нации». Очевидно, что Джефферсон считал английских солдат превосходящими «иностранных наемников» в нравственном отношении и полагал, что король Англии, «глава цивилизованной нации», не должен уподобляться варварским правителям прошлых эпох.

Среди бед, на которые король обрек Америку, назывались пленение колонистов и отправка захваченных на военную службу, чтобы они воевали против соотечественников-американцев, вынужденных «убивать своих друзей и братьев».

Слово «братья» неоднократно повторяется по тексту декларации Джефферсона. Ведь одним из величайших преступлений короля признается то, что он учинил все это не с чужестранцами и не с «безжалостными дикарями-индейцами», но с людьми той же крови. Снова и снова Джефферсон взывал к узам родства и крови. «…Не оставляли мы без внимания и наших британских братьев… Мы взывали к их прирожденному чувству справедливости и великодушию и заклинали их, ради наших общих кровных уз, осудить эти притеснения…» В итоге, когда выяснилось, что британцы «оставались глухими к голосу… общей крови», пришлось «признать неотвратимость нашего разделения и рассматривать их, как мы рассматриваем и остальную часть человечества, в качестве врагов во время войны, друзей в мирное время».

Джефферсон говорил, что отделение от Англии не будет просто политическим разрывом. Это будет разделение единой нации, разделение народа, издавна жившего вместе, разделение «братьев». По выражению историка Кевина Филлипса, наша революция была «войной кузенов»{617}.

В «Заметках о штате Виргиния», текст которых часто цитируется для характеристики его отношения к рабству, Джефферсон писал о мужчинах и женщинах, что трудились на его плантации:

«Когда я сравниваю их память, воображение и умственные способности с памятью, воображением и умом белых, мне кажется, что память у них одинаковая с нами, но умственными способностями они намного уступают белым – так что, я думаю, с трудом можно будет найти негра, способного изучить и понять исследования Евклида. Воображение у них тусклое, безвкусное и аномальное»{618}.

Можно ли, ознакомившись с подобным циничным отрывком, по-прежнему утверждать, что Томас Джефферсон искренне верил, будто все люди созданы равными?

В 1813 году Джефферсон писал Джону Адамсу, некогда сопернику, а теперь другу:

«Я согласен с Вами, что среди людей существует естественная аристократия. Ее отличительными признаками являются добродетель и талант… Естественную аристократию я считаю самым ценным даром природы для обучения ее тому, как занимать ответственное положение и управлять обществом. В самом деле, было бы непоследовательно со стороны миропорядка сотворить человека как социальное существо и не наделить его добродетелью и мудростью в степени, достаточной для разрешения забот и тревог общества. Возможно, мы даже вправе сказать, что та форма правления будет наилучшей, каковая обеспечивает во всей полноте чистый отбор этих естественных aristoi[159] для постов в правительстве»{619}.

Джефферсон говорит, что согласен с Адамсом – природа вовсе не делает всех людей равными. Наоборот, природа подчеркивает неравенство. Мы должны быть благодарны за «ценный дар» в виде «естественной аристократии» добродетели и таланта, каковым обеспечил нас «миропорядок». Aristoi, лучшие, предназначены природой вести и наставлять людей. Причем к лучшим принадлежат не только отдельные личности, но и целые народы. «Йомены Соединенных Штатов – вовсе не canaille Парижа[160]», – писал Джефферсон в 1815 году Лафайету{620}.

Джефферсон и другие отцы-основатели причисляли себя к аристократической элите, чьему попечению следует поручить республику. Джефферсон никогда не отрекался от этих взглядов. В своей «Автобиографии», написанной спустя сорок пять лет после принятия Декларации независимости, он вновь упомянул об «аристократии добродетели и таланта, которую природа мудро предназначила для руководства интересами общества»{621}.

Относительно Джефферсона и равенства Бертран Рассел заметил: «В Америке всякий придерживается мнения, что никто не выше его самого в социальном отношении, поскольку все люди равны, но не признает, что у него нет никаких социально нижестоящих, ибо еще со времен Джефферсона господствует точка зрения, что принцип равенства применим только вверх, но не вниз»{622}.

Молчание мистера Мэдисона

Примечательно, что в конституции равенство не только не объявляется обязательным условием, но вообще не упоминается. Профессор Йельского университета Уиллмур Кендалл, наставник Уильяма Ф. Бакли-младшего, пишет:

«Отцы-основатели… ни словом не обмолвились по поводу равенства в новом документе для управления государством – даже в преамбуле, где, напомню, перечисляются цели (более совершенный союз, блага свободы, справедливости и т. д.), ради которых «мы, народ», провозгласили и устанавливаем конституцию, и где вполне логично ожидать отсылки ко второму абзацу Декларации [независимости], во имя осуществления которого велась великая война и только что была одержана победа»{623}.

В тексте конституции, проект которой Джеймс Мэдисон в основном составил в Филадельфии в 1787 году, нет ни одной отсылки к знаменитым словам Декларации независимости, написанной соседом-виргинцем в Филадельфии в 1776 году. О равенстве также не упоминается нигде в «Федералисте», основным автором которого был Мэдисон. Мы не найдем упоминаний о равенстве ни в Билле о правах, ни в десяти поправках к Конституции, которые Мэдисон представил первому конгрессу, хотя Виргинская декларация о правах[161] – Мэдисон, несомненно, приложил к ней руку – «начинается с этакого придворного реверанса в сторону равенства». Кендалл добавляет: «Публий… располагал способом, если можно так выразиться, изворачиваться всякий раз, когда (а такое случалось) тема равенства оказывалась в поле зрения»{624}.

«Публий» – это совместный псевдоним Мэдисона, Гамильтона и Джона Джея в «Федералисте». Как же Америка может быть с рождения привержена равенству всех людей, если в ее «свидетельстве о рождении», конституции, о равенстве не говорится вообще, если пятеро из первых семи президентов, включая Мэдисона, были рабовладельцами, а Верховный суд, через семьдесят лет после принятия конституции, постановил, что рабам запрещено становиться гражданами?

«Мы не можем… сделать их равными себе»

Что насчет Линкольна? Верил ли автор Прокламации об освобождении рабов в равенство всех людей?

Линкольна, которого знают американцы, отеческая фигура, исполненная мудрости и остроумия, прибывшая из Иллинойса освободить рабов, наверняка поддержавшая бы Мартина Лютера Кинга, – этого Линкольна совершенно не узнали бы его современники. Да, еще в 1854 году Линкольн осуждал рабство как «чудовищную несправедливость» и смело выступил против рабства в дебатах со Стивеном Дугласом, но вот слова кандидата в Сенат от Республиканской партии, произнесенные в Чарльстоне, штат Иллинойс, 18 сентября 1858 года, после подкинутой «маленьким великаном» наживки относительно социального и политического равенства:

«Я скажу так, что не являюсь, что никогда не был сторонником сколько-нибудь осуществленного на практике социального и политического равенства белой и черной рас. Я никогда не поддерживал предоставление неграм избирательных прав или допуска в суды присяжных, или позволения занимать должности, или вступать в браки с белыми; я скажу, в дополнение к этому, что налицо физическая разница между белой и черной расами, каковая, по моему мнению, и впредь не позволит обеим расам жить вместе на условиях социального и политического равенства. И поскольку они не могут жить вместе указанным образом, то, пока они остаются рядом, следует определить позиции выше– и нижестоящих, и я не менее любого другого выступаю за то, чтобы положение вышестоящих осталось за белой расой»{625}.

Сегодня подобное заявление о превосходстве белых означало бы крах политической карьеры. Четырьмя годами ранее, 16 октября 1854 года в Пеории, Линкольн признался, что испытывает двойственные чувства по отношению к тому, как поступать с вольноотпущенниками, если рабство будет отменено:

«Достанься мне вся мирская власть, я бы не знал, что делать при нынешних обстоятельствах. Моим первым побуждением было бы освободить всех рабов и отправить их в Либерию – на родину… [Но] освободить их и сделать политически и социально равными нам? Мои собственные убеждения не допускают этого; и даже если я смирюсь, мы хорошо знаем, что огромная масса белых такого смирения не примет… Общим мнением, будь оно обоснованным или нет, нельзя попросту и без последствий пренебрегать. Мы не можем… сделать их равными себе»{626}.

Линкольн пытался сказать, что вера в превосходство белой расы является «общим мнением» «огромной массы белых» в Америке. Сам он разделял это мнение. Он верил в свободу для всех, но не в равенство для всех – разве только в то, что черная и белая расы принадлежат к роду человеческому и имеют равное право на свободу. После слов «Мы не можем… сделать их равными себе» Линкольн продолжал:


«Я никогда не говорил ничего вопреки этому, но я считаю, что, несмотря на сказанное выше, нет никаких причин для негра не обладать всеми правами, перечисленными в Декларации независимости, – правом на жизнь, на свободу и на счастье. Я считаю, что он имеет столько же прав на все это, сколько и белый человек. Я согласен с судьей Дугласом, что негр не равен мне во многих отношениях – конечно, в цвете кожи, может быть, в нравственных и интеллектуальных достижениях. Но в праве есть хлеб, заработанный собственным трудом, без чьего-либо позволения, негр мне равен, как равен он судье Дугласу и вообще всякому живому человеку»{627}.

Красноречиво – и, для своего времени, очень смело.

Откликаясь в 1857 году на решение по делу Дреда Скотта[162], о котором он сожалел, Линкольн объяснил свое восприятие взглядов отцов-основателей, выраженных в знаменитых словах из Филадельфии:

«Думаю, что авторы этого памятного документа имели в виду всех людей, но не намеревались объявлять всех людей равными во всех отношениях. Они не хотели сказать, что все равны цветом кожи, ростом, умственными способностями, нравственным развитием или общественными свершениями. Нет, они определили с наивозможной строгостью, в каких отношениях они считают, будто все люди созданы равными – люди равны в «определенных неотчуждаемых правах, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью». Вот что они говорили и вот что имели в виду»{628}.


Линкольн тем самым пояснял: негры имеют такие же, данные Богом права на жизнь, свободу и стремление к счастью, что и белые люди, и декларации 1776 года представляют собой своего рода гарантию того, что они в один прекрасный день обретут эти права. Но пусть все люди равны перед Господом в правах, они не равны в дарованных Богом талантах.

Человека следует оценивать в контексте своей эпохи. «Не судите, да не судимы будете!»[163] – процитировал Евангелие в своей второй инаугурационной речи Линкольн. Его отношение к рабству – это зло, в котором он не желает участвовать, – было отношением принципиального, мужественного политика. Его отношение к равенству соответствовало взглядам современников и соотечественников.

Но пусть Линкольн не шел на войну, чтобы сделать людей равными, разве он не воевал за то, чтобы «сделать людей свободными»? Нет. Линкольн воевал, чтобы восстановить Союз – после спуска флага в форте Самтер[164]. В своей первой инаугурационной речи, 4 марта 1861 года, он предложил семи отделившимся штатам помощь федерального правительства в поимке беглых рабов и одобрил поправку к конституции, закреплявшую существование рабства во всех 15 штатах, где оно практиковалось. Он писал Хорасу Грили 22 августа 1862 года: «Моя первостепенная цель в этой борьбе состоит в спасении Союза, а вовсе не в спасении или уничтожении рабства. Если бы я мог спасти Союз, не освободив ни одного раба, я бы сделал это…»{629}

Тем не менее, 1 января 1863 года в Прокламации об освобождении рабов Линкольн объявил свободными всех рабов на территории мятежников и поддержал поправку к конституции, предусматривавшую освобождение всех рабов в стране. В своей второй инаугурационной речи в апреле 1865 года, за месяц до смерти, Линкольн заявил:

«Мы надеемся и пылко молимся, чтобы это тяжелое наказание войны вскоре прошло. Однако если Богу угодно, чтобы она продолжалась, пока богатство, накопленное невольниками за двести пятьдесят лет неоплаченного труда, не исчезнет и пока каждая капля крови, выбитая кнутом, не будет отплачена другой каплей, вырубленной мечом, – как было сказано три тысячи лет назад, – это все равно должно свидетельствовать, что «суды Господни – истина, все праведны».[165]

Вторая инаугурационная речь Линкольна могла бы быть написана Джоном Брауном. Линкольн говорил, что мы, американцы, наказаны Богом за владение рабами на протяжении двух с половиной столетий, за то, что не сумели жить в соответствии с вероисповеданием. Он утверждал, что шестьсот тысяч мертвых американцев – таково праведное Божье возмездие, обрушившееся на народ.

Но все же вторая инаугурационная речь не упоминает о равенстве всех людей. Она – о равном праве всех людей на свободу, о конце рабства. В течение девяноста лет после Декларации независимости идея равенства не возникала – ее нет ни в конституции, ни в Билле о правах, ни в «Федералисте», ни в государственной политике. Лишь с принятием Четырнадцатой поправки эта идея появилась, ограниченная «равной защитой закона»:

«Ни один штат не должен издавать или применять законы, которые ограничивают привилегии и льготы граждан Соединенных Штатов; равно как ни один штат не может лишить какое-либо лицо жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры либо отказать какому-либо лицу в пределах своей юрисдикции в равной защите закона».

Равенство тогда и сейчас

Четырнадцатая поправка не обязывает обеспечивать равенство и не упоминает о социальном, политическом или экономическом равенстве. Конгресс, который одобрил эту поправку в 1866 году, установил сегрегацию в государственных школах Вашингтона, округ Колумбия{630}. Двадцать четыре из тридцати семи тогдашних штатов также сегрегировали свои школы, невзирая на Четырнадцатую поправку{631}. В законе о гражданских правах 1875 года о сегрегации в Вашингтоне и в штатах даже не упоминается{632}. Вердиктом по делу «Плесси против Фергюсона» (1896) Верховный суд оставил сегрегацию в силе как соответствующую Четырнадцатой поправке.

Сегрегация в государственных школах Вашингтона, округ Колумбия, сохранялась до вердикта по делу «Браун против Совета по образованию» (1954), который отменил вердикт по делу Плесси. Но этот вердикт опирался не на конституцию, а на социологию. Заголовок статьи Джеймса Рестона в «Нью-Йорк таймс» 13 мая 1954 года гласит: «Социологическое решение: суд обосновал свое решение по сегрегации сердцами и умами, а не законом»{633}.

Лишь в 1960-х годах суды начали использовать Четырнадцатую поправку для навязывания концепции равенства, в которую не верили ни авторы Декларации независимости, ни авторы конституции, Билля о правах, «Федералиста» и геттисбергской речи. До 1960-х годов равенство означало возможность каждого гражданина получить конституционные права и возможность равной защиты в рамках существующего закона. Ни конституция, ни федеральное законодательство не предусматривали социального, расового или гендерного равенства. Нация в 1960-х годах выступала за федеральную ликвидацию сегрегации – там, где та еще бытовала; но все понимали, что неравенство доходов и вознаграждений неизбежно в конкурентоспособном и свободном обществе.

1963 год: «Пусть свобода звенит»

В августе 1963-го у мемориала Линкольна, в год столетия Прокламации об освобождении рабов, Мартин Лютер Кинг произнес одну из важнейших речей в американской истории. Темой речи, однако, было вовсе не равенство. Кинг упомянул о равенстве всего дважды, сначала вместе со свободой, а затем – когда цитировал Джефферсона: «У меня есть мечта, что настанет день, когда наша нация воспрянет и доживет до истинного смысла своего девиза: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными». Цель знаменитого марша на Вашингтон заключалась в лозунге «Работа и свобода», а тема речи Кинга ясна из вступительной фразы: «Я счастлив быть с вами сегодня во время события, которое войдет в историю как самая грандиозная демонстрация за свободу в истории нашей нации»{634}. Слово «свобода» звучит в речи Кинга десяток раз и повторяется еще столько же в памятном рефрене: «Пусть свобода звенит!»

Какой свободы требовал Кинг? Свободы от «кандалов сегрегации и оков дискриминации», свободы от «пустынного острова бедности посреди огромного океана материального процветания»{635}.

1965 год: «Свободы недостаточно!»

В ходе сенатских дебатов по закону о гражданских правах 1964 года Хьюберт Хамфри заверил нацию, что принимаемый закон «не требует от работодателя какого бы то ни было расового баланса в рабочей силе, не дает преференций каким-либо индивидам или группам»{636}.

До 1965 года целью движения за гражданские права оставалась ликвидация сегрегации, лишь позднее она трансформировалась в стремление к социальному и экономическому равенству. «Большой скачок» состоялся, когда в 1965 году в приветственном обращении президента к Университету Хауарда свободу, о которой рассуждал Кинг, заменило «равенство как факт и равенство как результат»{637}.

Президент Линдон Джонсон начал свое выступление с описания свободы как первого, начального этапа «революции»: «Свобода есть право быть причастным, полностью и в равной степени, американскому обществу – голосовать, иметь работу, посещать общественные места, ходить в школу. Это право на обращение во всех аспектах нашей национальной жизни как с человеком, равным по достоинству и возможностям всем остальным»{638}.

«Со свободы все начинается…» – продолжал Джонсон, но «свободы недостаточно… ее просто недостаточно, чтобы распахнуть врата возможностей. Все наши граждане должны иметь возможность пройти через эти врата»{639}.

«Такова следующая, более важная стадия битвы за гражданские права. Мы стремимся не только к свободе, но к возможностям. Мы ищем не… равенства в правах и в теории, но равенства как факта и равенства как результата…

Равные возможности необходимы, но недостаточны, да, недостаточны. Мужчины и женщины всех рас рождаются с одинаковым набором способностей. Однако способности не только плод наследства. Способности развиваются или губятся в семье, в которой живет человек, в его окружении, в школе, в которую он ходит, бедностью или богатством его окружения. Это продукт сотни невидимых сил, воздействующих на ребенка, подростка и на взрослого человека»{640}.

Профессор права Уильям Куирк писал о «сдвиге цели» по Джонсону, то есть о переходе от отсутствия дискриминации по признаку расы к полному равенству результатов по тому же признаку: «Люди никогда не согласятся на это. Все опросы показывают, что 80 процентов людей не согласны с этим. Конституция ничего об этом не говорит. Законы, принимаемые конгрессом, не содержат ничего подобного»{641}. Джонсон представил нации концепцию равенства, которую американский романист Джеймс Фенимор Купер считал невозможной в цивилизованном обществе:

«Равенство в социальном отношении следует разделять на равенство условий и равенство прав. Равенство условий несовместимо с цивилизацией и обнаруживается только в тех обществах, которые недалеко ушли от первобытного состояния. На практике это означает лишь общее прозябание»{642}.

Джонсоновское равенство в результате вскоре расширилось за счет распространения этой концепции на мужчин и женщин, на выходцев из Латинской Америки и американцев европейского происхождения. Вердиктом по делу «Члены правления Университета Калифорнии против Бэкки» (1978) Верховный суд постановил, что расовая дискриминация в отношении белых во имя равенства в Америке отныне конституционна и моральна. Судья Гарри Блэкман сказал: «Чтобы преодолеть расизм, мы должны сначала принять во внимание расу. Нет другого пути. А для того, чтобы обращаться с людьми равноправно, мы должны относиться к ним по-разному. Мы не можем – не смеем – допустить, чтобы условие равной защиты увековечивало расовое превосходство»{643}.

Блэкман говорил, по сути, что, если свободная и честная конкуренция в нашем обществе неоднократно приводила к неравенству в результатах и выгодах, поскольку одна социальная группа «изувечена» исторически, государству следует вмешаться и обеспечить равенство результатов. Тем не менее, такая концепция равенства не имеет ни малейших оснований в конституции, в формулировках Четырнадцатой поправки или в законах о гражданских правах, которые конгресс и страна утвердили в 1960-х годах. Эта идея равенства коренится в эгалитарной идеологии, представляющей собой антитезу всему, во что верили отцы-основатели и все президенты до Линдона Джонсона – если, конечно, Джонсон искренне верил в то, что он говорил.

Те, кому предстояло изменить наше общество, начали с изменения смысла слов. В Университете Хауарда Линдон Джонсон изменил смысл слова «равенство» с достижимого – отмена сегрегации и законодательное уравнивание афроамериканцев в правах с белыми – до невозможного, до социалистической утопии. Ибо где еще, как не в рамках социалистической идеологии, действует догма: «Мужчины и женщины всех рас рождаются с одинаковым набором способностей»? Более справедливо утверждать, что на свете нет двух мужчин или женщин, рожденных абсолютно равными. Таланты распределяются неравномерно не только в пределах этнических групп, но и внутри семей. Навязывать равенство результатов за неравные достижения значит дезавуировать одно из исходных положений нашей конституции – установление справедливости. Такой подход замещает справедливость несправедливостью.

Единственный путь к достижению равенства, когда свободный рынок, свобода собраний и свободная конкуренция не в состоянии его обеспечить – это использовать государственную власть, чтобы насильно добиться равенства доходов, влияния, наград и богатства. То есть социализм.

В Хауарде Линдон Джонсон заявил, что целей американской революции недостаточно для его собственной революции. Отмечая высокую диспропорцию между уровнями бедности и достатка в Америке, он сказал:

«Эти различия не являются [результатом] расовых различий. Они коренятся, исключительно и сугубо, в древней жестокости, в несправедливости прошлого и в предрассудках настоящего… Для негров это постоянное напоминание о предубежденности. Для белых это постоянное напоминание о виновности. Но их следует принять, изучить и преодолеть, если мы стремимся когда-нибудь оказаться в эпохе, когда единственное различие между неграми и белыми будет заключаться в цвете их кожи»{644}.

В самом ли деле Линдон Джонсон считал, что все расовые неравенства сводятся «исключительно и сугубо» к расизму, что если предрассудки белой Америки «преодолеть», то «равенство как факт и равенство как результат» установятся волшебным образом и «единственным различием между неграми и белыми» останется цвет кожи?

Эмпирические доказательства справедливости такого взгляда отсутствуют. Их и не может быть. Это чисто эгалитарная идеология. Как писал Мюррей Ротбард: «Поскольку эгалитаризм исходит из априорной аксиомы, что все люди и, следовательно, все группы людей… равны, то отсюда делается вывод, что любые групповые различия в статусе, престиже или власти в обществе должны быть результатом несправедливого «притеснения» и иррациональной «дискриминации{645}».

Доказательств «априорной аксиомы» Линдона Джонсона не существует. Вообще-то в своей речи Джонсон противоречит сам себе. Он утверждал, что безработица среди афроамериканцев и белых была одинаковой в 1930 году, но теперь безработица среди черных вдвое выше, чем среди белых. Он утверждал, что безработица среди чернокожих подростков в 1948 году была ниже, чем среди белых, но с тех пор выросла втрое, до 23 процентов. Он утверждал, что неравенство доходов в 1950-х годах заметно увеличилось. Короче говоря, за те десятилетия, пока умирала сегрегация, негры все больше отставали. Как позитивные изменения в отношении белых к чернокожим американцам могут быть причиной ухудшения жизненных условий черной Америки?

Аристотель говорил: «…Демократическое устройство возникло на основе того мнения, что равенство в каком-нибудь отношении влечет за собой и равенство вообще»[166]. Отцы-основатели и Линкольн не верили этому «мнению» о равенстве. Зато Джонсон его принял. И с тех пор мы пытаемся создать равноправное общество, основанное на ложном понятии. Мы не добьемся успеха. Но республика умрет прежде, чем мы это поймем.

«Неравенство является естественным»

Историки Уильям и Ариэль Дюранты, авторы одиннадцатитомного монументального исследования цивилизаций, писавшегося на протяжении четырех десятилетий, пришли к противоположному выводу.

В «Уроках истории» Дюранты отмечают, что «Природа… не слишком внимательно читала американскую Декларацию независимости и французскую Декларацию прав человека»{646}.

«[Мы] все рождаемся несвободными и неравными, вследствие нашей физической и психологической наследственности, вследствие обычаев и традиций нашей группы; мы в различной степени наделены здоровьем и силой, умственными способностями и личными качествами. Природа ценит различия как необходимое условие естественного отбора и эволюции; даже однояйцевые близнецы различаются между собой, и две капли воды не похожи друг на друга»{647}.

Неравенство «не только является естественным и врожденным, оно нарастает с усложнением цивилизации»{648}. Опровергая все сказанное Линдоном Джонсоном в Университете Хауарда, Дюранты заявляли:

«Природа усмехается союзу свободы и равенства в наших утопиях. Ведь свобода и равенство – заклятые, вечные враги, и когда один из них побеждает, второй умирает. Оставьте людей свободными, и их природное неравенство возрастет почти в геометрической прогрессии, примером чему могут служить Англия и Америка девятнадцатого века. Чтобы ограничить неравенство, свободой следует пожертвовать, как произошло в России после 1917 года»{649}.

Итак, «чтобы ограничить неравенство, свободой следует пожертвовать».

Вот суть данной главы. Там, где равенство возводят на трон, свобода исчезает. Возвышение эгалитарного общества означает смерть свободного общества. «Свобода по самой своей природе… избегает равенства, – пишет Джуд Догерти, почетный декан Философской школы Католического университета. – Люди различаются силой, интеллектом, амбициями, смелостью, упорством и всем прочим, что необходимо для достижения успеха. Нет способа сделать людей одновременно свободными и равными»{650}.

Изучая революции, отстаивавшие равенство – французскую революцию Марата и Робеспьера, русскую революцию Ленина и Троцкого, китайскую революцию Мао, кубинскую революцию Кастро и Че Гевары, – не очевидно ли, что Дюранты правы? И Догерти тоже прав?

Утверждение, что мужчины и женщины равны, представляет собой принцип феминизма, но не принцип человеческой природы. Мужчины крупнее, сильнее, агрессивнее. Вот почему они совершают преступления и попадают в тюрьму в десять раз чаще женщин{651}. Вот почему они воюют, ведут за собой армии и строят империи. Умственные способности мужчин варьируются в диапазоне выше и ниже женских. Мужчины достигают таких высот в области математики, точных наук, философии, каких способны достичь немногие женщины. Мужчины также больше склонны к порочности и развращенности. В спорте, где представлены лучшие физические образцы нации, мужчины и женщины соревнуются отдельно.

Первая статья французской Декларации прав человека перекликается с мыслями Джефферсона и Руссо: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут основываться лишь на общей пользе». Младенцы и вправду рождаются свободными? И кто решает, какова «общая польза»? Что касается равенства прав – да, это верно, однако дети от рождения обладают разными способностями к обучению. У половины эти способности ниже среднего. Проведя всего два месяца в первом классе, дети уже понимают, что они не равны, – одни талантливы и быстро все схватывают, другие никак не могут усвоить элементарные навыки; одни спортивны, другие нет; некоторые могут петь, у других нет ни голоса, ни слуха. В конце концов, одни девочки красивы, другие ничем не примечательны. «Поэтому чрезвычайно далеко от истины утверждение, будто люди от природы равны; любым двоим людям достаточно провести половину часа вместе, чтобы один ощутил явное превосходство над другим», – писал Сэмюел Джонсон{652}.

Равны ли все люди в Ветхом и Новом Заветах? Евреи – избранный народ, которому Господь обещал ниспослать Мессию. Сын Божий, Его мать и двенадцать апостолов были евреями. Среди Своих учеников Христос выделял Иоанна, возвысил Петра как основание грядущей церкви и отвергал Иуду. В притче о талантах рабов наделяют деньгами неравномерно, и каждый из них поступает по-разному[167]. Если Христос учил, что некоторые люди одарены больше прочих, значит, эгалитаризм, поддержанный президентом в обращении к Университету Хауарда, противоречит нашей христианской вере. Апостол Павел говорил в Послании к римлянам: «…по данной нам благодати, имеем разные дарования»[168].

Додо

Наблюдая за судорожными попытками идеологов навязать обществу равенство результатов, поневоле вспоминаешь «бег по кругу» из «Алисы в Стране чудес». Все «побежали, когда захотели. Трудно было понять, как и когда должно кончиться это состязание. Через полчаса, когда все набегались и просохли, Додо вдруг закричал:

– Бег закончен!

Все столпились вокруг него и, тяжело дыша, стали спрашивать:

– Кто же победил?..

Наконец, Додо произнес:

– Победили все! И каждый получит награды!»{653}

Идеология начинается с идеи – все равны и должны иметь равную долю благ в жизни; далее следуют попытки заставить общество соответствовать этому идеалу. «Идеология, – пишет Рассел Кирк, – представляет политику как революционное орудие преобразования общества и даже как инструмент трансформации человеческой природы. В своем марше к утопии идеология беспощадна»{654}.

Для идеологии, добавляет профессор Джиллис Харп из колледжа Гроув-Сити, «факты не имеют значения, допустимо убийство всякого, кто мешает»{655}. Нынешняя публичная чехарда в информационном пространстве, злоупотребление «ярлыками» наподобие «расист», «сексист» или «гомофоб», свидетельствует о нетерпимости эгалитаризма к тем, кто осмеливается не верить в эту доктрину.

«Утопии равенства биологически обречены», – писали Дюранты{656}. «Вилой природу гони, она все равно возвратится»[169], – заверял римский поэт Гораций. Будь то в спорте, искусстве, музыке, образовании или политике, свободная и честная конкуренция позволяет «естественной аристократии» выделиться и утвердиться. Свобода создает иерархию на основе интеллекта, таланта и настойчивости. Афроамериканский общественный деятель У. Дюбуа писал в 1903 году, что высшим приоритетом его народа должно стать возвышение и воспитание такой «естественной аристократии», «даровитой десятой части» чернокожего населения Америки:

«Негритянская раса, подобно всем прочим расам, сохранится благодаря своим исключительным представителям. Следовательно, проблема образования среди негров подлежит разрешению прежде всего; необходимо выявить лучших из лучших нашей расы, которые поведут массы за собой, прочь от грязи и смерти худших, все равно – нашей собственной или иных рас»{657}.

Нация, приверженная убеждению, что все равны и имеют право на равное вознаграждение, в конечном счете будет просто вынуждена постоянно дискриминировать свою «даровитую десятую часть», поскольку это единственный способ, каким свободное общество может гарантировать социальное и экономическое равенство. Во имя равенства творятся несправедливости, тратятся колоссальные средства и урезается свобода.

 Сотни тысяч детей насильственно свозят на автобусах в слабые и зачастую опасные школы, провоцируя расовые конфликты, в результате чего белые уезжают, отказываются от городских школ и рушится сама система образования – гордость американской культуры.

 Право компаний нанимать на работу и стимулировать сотрудников по способностям и эффективности на протяжении десятилетий регулируется десятками тысяч правительственных агентов. Если рабочая сила не соответствует требованиям гендерного или расового равенства, против компании может быть возбуждено уголовное дело.

 Правительства де-факто навязывают расовые и гендерные квоты, существенно увеличивающие издержки бизнеса. Десятки миллиардов долларов «выкачиваются» из компаний благодаря соответствующим судебным искам и обвинениям в дискриминации – это один из наиболее прибыльных видов рэкета в американской истории.

 Верхний 1 процент наемных работников в настоящее время несет 40 процентов всей налоговой нагрузки, тогда как нижние 50 процентов вообще не платят налогов. Разве не «Коммунистический манифест» требовал «высокого прогрессивного налога»?

 В стране, некогда славной свободой слова, распространяется цензура, вводятся всевозможные ограничения, действуют законы о преступлениях на почве ненависти, которые карают словесные «покушения» на догму эгалитаризма о равном уважении всех рас, всех этнических групп и всех сексуальных ориентаций.

 Ради обеспечения равенства всех религий христианство, наша исконная вера, удалено из государственных школ и публичного пространства и трактуется ныне лишь как одна из религий.

 От университетов требуют – в рамках исполнения поправки № 9[170] – уравнять расходы на мужской и женский спорт, что ведет к ликвидации мужских спортивных команд и созданию женских команд, пусть они не пользуются популярностью.

 Почти все мужские колледжи вынуждены сегодня принимать женщин.

 ВВИ и «Цитадель»[171] теперь принимают курсантов женского пола, хотя выпускники, матери, жены и сестры курсантов и выпускников протестовали против этого одобренного судом нарушения полуторавековой традиции.

 Мужчин дискриминируют столь безжалостно, что работающих женщин в настоящее время больше, чем представителей сильного пола, и мужчины составили от 70 до 80 процентов всех, кто потерял рабочие места вследствие депрессии{658}.

 Южные штаты по-прежнему должны улещивать чиновников министерства юстиции для получения разрешения на внесение даже минимальных изменений в избирательное законодательство.

 «Данбар-Хай», возможно, лучшая элитная черная школа Америки, альма-матер генералов и сенаторов, большинство выпускников которой, в отличие от любых учебных заведений Вашингтона, округ Колумбия, поступали в колледжи, была преобразована во имя равенства в школу по месту жительства и сделалась одной из самых проблемных школ в городе.

 Вердиктом по делу «Бейкер против Карра»[172] (1962) Верховный суд запретил всем штатам формировать законодательные собрания по образцу конгресса и обязал обеспечивать представительство соответственно численности населения. Цель проста: демократия по принципу «один человек – один голос», которую отвергли наши отцы-основатели, предоставив Делавэру и Род-Айленду столько же мест в Сенате, сколько Массачусетсу и Виргинии.

 Во имя равенства Верховный суд признал гомосексуализм конституционным правом.

 Вон Уокер, федеральный судья-гей из Сан-Франциско, постановил, что однополые браки гарантированы Четырнадцатой поправкой. Может кто-нибудь поверить, чтобы столь абсурдное толкование равенства предполагалось конгрессом, который принимал Четырнадцатую поправку?

 Хотя на референдумах против однополых браков высказалось население тридцати одного штата, судьи продолжают заявлять, что подобные союзы являются законными. Идея равенства, отвергнутая демократическими избирателями, навязывается тиранически.

 В декабре 2010 года глубоко либеральный конгресс распространил «ценности Сан-Франциско» на наши вооруженные силы, обязав допускать гомосексуалистов к службе во всех родах войск. Воспитание призывников, солдат и офицеров в духе уважения к гомосексуальному образу жизни обеспечит власть над военными, наиболее уважаемой социальной группой Америки, агентам широко критикуемого и вызывающего всеобщее недовольство «правительства менеджеров».

 Чтобы уравнять процент домовладений среди чернокожих и испаноязычных с процентом среди белых, Джордж У. Буш фактически заставил банки предоставить миллионы субстандартных ипотечных кредитов, дефолт по которым способен погубить нашу систему свободного предпринимательства. Эгалитаризм вполне может оказаться оружием убийства американского капитализма.

 Во имя равенства для всех народов мира закон об иммиграции 1965 года распахнул двери нации, превратив Америку в «многоязычный пансион», цитируя Теодора Рузвельта.

Прикидывая, сколько чиновников в федеральных, местных и муниципальных структурах, в колледжах и корпорациях трудятся, чтобы обеспечить пропорциональное представительство рас, этнических групп и полов, несложно заметить, что равенство и свобода находятся в состоянии войны, и догадаться, почему Америка терпит поражение.

Погоня за расовым, гендерным, этническим и экономическим равенством является утопией. Представьте себе, что правящий режим стремится к абсолютному равенству, конфискуя все имущество и богатство и перераспределяя его в равных долях. Как долго это будет продолжаться, прежде чем наиболее способные и агрессивные граждане присвоят это богатство? Конфискацию и перераспределение придется начинать заново.

«Эгалитарное общество, – пишет Ротбард, – может добиться реализации своих целей тоталитарными методами принуждения; и даже так, мы все верим и надеемся, что дух свободного индивида пресечет любые подобные попытки по созданию мира-муравейника»{659}.

Нет двух людей, более различающихся между собой, чем Мюррей Ротбард и Джордж Кеннан[173]. Но здесь они соглашались. «Я ни в коем случае не эгалитарист, – говорил Кеннан Эрику Севарейду. – Я категорически против уравнительных тенденций во всех видах»{660}. Биограф Лео Конгдон утверждает, что Кеннан «расценивал стремление к равенству как проявление зависти и обиды»{661}.

Тем не менее, даже убежденные консерваторы внемлют сладкоголосым сиренам эгалитаризма. Когда калифорнийцы проголосовали за поправку, постановлявшую считать браком союз мужчины и женщины, бывший генеральный солиситор Тед Олсон заявил, что избиратели нарушили положение конституции о равных правах. «Конституция Томаса Джефферсона, Джеймса Мэдисона и Авраама Линкольна не позволяет» лишать гомосексуалистов права на брак{662}.

Известно ли Олсону, что конституция Джефферсона, Мэдисона и Линкольна не содержит слов «равные» или «равенство» и не включает в себя в изначальном варианте положения о равной защите? Все три президента, им упомянутых, скончались до принятия Четырнадцатой поправки. Известно ли Олсону, что Джефферсон отождествлял гомосексуализм с изнасилованием и считал, что гомосексуалистов следует кастрировать, а лесбиянок наказывать «прорезанием» в носу отверстия диаметром минимум в полдюйма?{663}

Никто не призывает выполнять пожелание Джефферсона, но это еще одно доказательство того, что эгалитарный экстремизм конца двадцатого и начале двадцать первого столетий коренится не в истории нашей республики, но в идеологии современного человека.

Равенство в результатах тестов

Нигде эгалитарный импульс не оказался более дорогостоящим для страны или более печальным по своим последствиям, чем в стремлении преодолеть расовый разрыв в результатах учебных тестов. И не стоит говорить, будто нас не предупреждали.

В 1966 году, через год после одобрения Линдоном Джонсоном закона о начальном и среднем образовании, который предусматривал серьезное вмешательство федерального правительства в образовательную политику штатов и муниципалитетов, был опубликован знаменитый доклад Коулмана[174]. Оценивая показатели двух третей из миллиона детей, социолог Чарльз Мюррей, выпускник Гарварда и МТИ, пишет:

«Ко всеобщему потрясению, доклад Коулмана… показал, что качество школ не объясняет почти ничего относительно разницы в успеваемости. Такие факторы, как подготовка учителей, учебная программа, обилие и новизна наглядных материалов, объем средств на одного ученика – словом, все, что считалось важным для образования, – на самом деле не имели значения. Семейный фон – вот главный и важнейший фактор успеваемости учеников»{664}.

Природа и воспитание, наследственность и домашняя среда, умственные способности и мотивация – таковы, как продемонстрировало исследование, эти первичные детерминанты образовательного процесса.

В 1971 году журнал «Атлантик мансли» опубликовал статью ученого из Гарварда Ричарда Хернстайна. Профессор утверждал, что даже если мы «уравняем» домашнюю и школьную среды для всех детей, природные способности позволят одним детям превзойти других в успеваемости. Не имеет значения, сколько средств вкладывается в сокращение численности школьного класса и повышение качества педагогической подготовки; «наследственная меритократия» возникает даже в государственной школьной системе, где расходы на учеников равны{665}.

Коулман и Хернстайн обозначили наличие, скажем так, предрасположенности к образованию. Они подразумевали, что усилия правительства, только-только предпринятые, по уравниванию тестовых баллов детей из меньшинств с баллами белых детей представляют собой эксперимент, благородный по цели, но обреченный на провал. Однако пессимизм в отношении возможности федерального правительства преуспеть в реализации своих амбиций был не в моде в ту пору, когда это правительство преподносили как архитектора и строителя «Великого общества».

Америка рванулась вперед. Федеральное правительство, правительства штатов и местные школьные округа начали масштабнейшую в истории программу инвестиций в образование. Расходы на одного учащегося удвоились, если не утроились. «Хэд старт», программа дошкольного воспитания для детей из семей с низким уровнем доходов, учрежденная в 1965 году, получила щедрое дополнительное финансирование. Около 200 миллиардов долларов было выделено на выполнение первого раздела закона о начальном и среднем образовании, который определял, что школы с большим количеством учеников из семей с низким уровнем дохода должны получать государственные субсидии.

Каковы результаты? Мюррей указывает, что «никакие данные по реализации первого раздела закона, с 1970-х годов по настоящее время, не демонстрируют убедительных доказательств значительного позитивного влияния на успеваемость учащихся… Исследование 2001 года, проведенное министерством образования, свидетельствует, что разрыв увеличился, а не уменьшился».

Джордж У. Буш возмущался несоответствием успеваемости между большинством и меньшинством; отсюда программа NCLB, по которой бюджет министерства образования снова увеличили вдвое. Итоги? Судя по результатам тестов, пишет Мюррей, «программа NCLB никоим образом не улучшила навыки чтения, несмотря на грандиозность затраченных усилий».

«Уверенность в том, что мы знаем, как добиться значимых улучшений в [детской] успеваемости по математике и чтению, не имеет под собой фактической основы… Даже лучшие школы в наилучших условиях не в состоянии преодолеть пределы успеваемости, возникающие вследствие различия способностей к обучению»{666}.

Хизер Макдональд из Манхэттенского института приводит дополнительные свидетельства. «По результатам теста SAT[175] 2006 года средний балл по базовым навыкам чтения составлял 434 для чернокожих, 527 для белых и 510 для азиатов; по базовым навыкам математики – 429 для чернокожих, 536 для белых и 587 для азиатов»{667}.

В рейтинге расходов на одного ученика (2005) для пятидесяти штатов и Вашингтона, округ Колумбия, штат Нью-Йорк занимал первое место, а округ Колумбия – третье{668}. Каковы плоды этих инвестиций средств налогоплательщиков? В некоторых школах округа Колумбия отсеивается половина всех учеников – представителей меньшинств. Из тех, кто все-таки заканчивает школу, половина читает и делает математические вычисления на уровне седьмого-девятого классов. Занимая место близко к вершине по расходам бюджетных средств на одного ученика, Вашингтон, округ Колумбия, пребывает внизу по средней успеваемости.

В 2007 году федеральный коэффициент успеваемости для старшеклассников снизился второй год подряд, до 69 процентов{669}. Сорок шесть процентов чернокожих, 44 процента выходцев из Латинской Америки и 49 процентов американских индейцев оказались не в состоянии получить диплом о среднем образовании на протяжении четырех лет. Если вернуться в 1969 год, 77 процентов старшеклассников успешно получили свои дипломы за четыре года. Америка не топчется на месте. Америка тонет.

В 2009 году появился доклад о ситуации в Нью-Йорке, и выяснилось, что школы округа Колумбия по сравнению с нью-йоркскими – почти Массачусетский технологический институт. Согласно докладу, были изучены результаты около двухсот студентов-первокурсников Городского университета Нью-Йорка по математике. Две трети первокурсников не сумели преобразовать десятичную дробь в простую. Девяносто процентов не смогли провести простейшие алгебраические вычисления{670}.

Чествуя своего советника по школьному образованию Джоэла Клейна, мэр Майкл Блумберг хвастался в 2009 году: «Мы ликвидируем этот постыдный разрыв в достижениях быстрее, чем когда-либо ранее». Но когда стали известны результаты федеральных тестов 2010 года, стало очевидно, что разрыв сохраняется. «Среди городских учащихся с третьего по восьмой класс, – писала «Таймс», – успевают [по английскому языку] 33 процента чернокожих и 34 процента испаноязычных, по сравнению с 64 процентами среди белых и азиатов». Школьные чиновники все чаще рассуждают о «пузыре тестовых баллов»{671}.

Когда Клейн ушел в отставку, газета «Дэйли ньюс» подвела итоги его работы: «Результаты тестов стабильно росли вплоть до прошлого года, когда они упали катастрофически вследствие ужесточения требований»{672}. Когда Клейн еще готовился к отставке, Совет городских школ представил отчет, содержавший «умопомрачительные», как там было сказано, цифры. Газета «Нью-Йорк таймс» пишет:

«Разрыв в достижениях, разделяющий чернокожих и белых учеников, уже давно документирован; это социальная пропасть, существование которой чрезвычайно досадно для политиков и преодолеть которую призваны бесчисленные школьные реформы.

Но новый доклад, посвященный мальчикам-чернокожим, позволяет предположить, что реальная картина еще мрачнее, чем кажется»{673}.

Опираясь на данные такого источника, как Национальная оценка успеваемости в образовании[176], Совет установил, что белые мальчики из бедных семей, имеющие право на бесплатное питание в школе, успевают в математике и чтении наравне с чернокожими мальчиками из семей среднего класса и богатых кварталов. Рональд Фергюсон, директор Инициативы по изучению разрыва в достижениях в Гарварде, говорит:

«Имеется множество доказательств того, что существуют расовые различия в опыте детей, получаемом до первого дня в детском саду… Дети сталкиваются с изрядным числом социологических и исторических сил. Чтобы выяснить, каких именно, приходится задавать вопросы, на которые люди отвечают не слишком охотно»{674}.

Отчет Совета, разумеется, призывал конгресс «выделять больше средств на школы»{675}. Но все же встречаются люди, готовые отвечать на «нежелательные» вопросы. Один из таких людей – Роберт Вайсберг, почетный профессор политологии университета штата Иллинойс и автор книги «Плохи ученики, а не школа»; он согласен с Чарльзом Мюрреем в том, что «демократизация» школьного образования – присуждение диплома об окончании школы едва ли не каждому ученику – привела в учебные заведения тех, кто не в состоянии освоить материал. Уверять, будто эти молодые люди могут вырасти специалистами, – романтическая глупость{676}. Реальная школьная реформа заключается не в усиленной «опеке» лентяев и непослушных, но в изгнании таких учеников из классов.


«Если и существует некий «чудодейственный» препарат, способный исцелить образование в Америке, это отчисление из школ нижней четверти учеников после 8-го класса. К сожалению, «демократизация» образования, кажется, неумолима, и школьные реформаторы настаивают на зачислении малограмотных в колледжи, как будто степень бакалавра удостоверяет эффективность обучения»{677}.

Вайсберг считает, что мы должны требовать от учащихся максимально проявлять свои способности и даже преодолевать этот максимум; когда же они перестанут учиться, их следует «выпроводить за дверь» и смириться с тем фактом, что люди не равны по своим способностям и отношению к образованию. Прежде такая точка зрения именовалась здравым смыслом.

Глобальный разрыв в баллах

«Это показывает, кто будет лидером завтра», – уверен Анхель Гурриа, генеральный секретарь Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), штаб-квартира которой находится в Париже и которая раз в три года проводит собственную оценку навыков чтения, математики и естественно-научной грамотности среди пятнадцатилетних школьников по всему миру{678}. Гурриа ссылался на результаты оценки 2009 года. Были протестированы школьники из шестидесяти пяти стран. Китайские ученики заняли весь пьедестал. Школы Шанхая стали первыми в математике, чтении и по естественно-научной грамотности. Гонконг – третий в математике и по естественно-научным навыкам*. Сингапур, город-государство, где доминируют приезжие китайцы, оказался вторым в математике и четвертым по естественно-научной грамотности.

А что же Соединенные Штаты? Америка заняла семнадцатое место в чтении, двадцать третье по естествознанию и тридцать первое в математике. «Это недвусмысленный сигнал – пора просыпаться, – признает министр образования Арне Дункан. – Мы должны принять жестокую правду. Следует всерьез задуматься об инвестициях в образование»{679}.

Тем не менее, пристальный взгляд на баллы PISA[177] позволяет узреть очевидное (но не для всех). Представители Северной Азии неизменно присутствуют в верхней десятке, за ними идут европейцы, канадцы, австралийцы и новозеландцы; но в списке тридцати стран, лидирующих в области образования, нет ни единой латиноамериканской, африканской или мусульманской страны, как нет в этом списке и стран Южной и Юго-Восточной Азии (за исключением Сингапура), а также республик бывшего Советского Союза, за исключением Латвии и Эстонии. Среди тридцати четырех членов ОЭСР, представляющих наиболее развитые государства планеты, Мексика, основной «поставщик» учеников в школы США, заняла твердое последнее место по навыкам чтения.

Стив Сэйлер взял полный список показателей шестидесяти пяти стран, категоризировал американские баллы по этническому признаку и сопоставил баллы американских учеников с баллами тех континентов и стран, откуда прибыли предки этих учеников. Его выводы поистине поразительны. Азиатские американцы превзошли всех азиатских учеников, за исключением ребят из Шанхая. Белые американцы превзошли учеников из всех тридцати семи преимущественно белых стран, кроме Финляндии. Выходцы из Латинской Америки опередили учеников всех восьми стран Латинской Америки, которые участвовали в программе. Афроамериканцы же опередили единственную черную страну-участницу, Тринидад и Тобаго, на 25 баллов{680}.

Школы США стараются как могут. Они успешно обучают иммигрантов и их потомков, позволяя тем превзойти сородичей, которые остались, по разным причинам, в родных местах. Но американские школы терпят неудачу, несмотря на триллионы долларов бюджетных средств, из-за того, что закон о начальном и среднем образовании 1965 года требует преодоления расового разрыва. Мы не знаем, как ликвидировать разницу в баллах по чтению, естествознанию и математике между белыми учащимися нелатиноамериканского происхождения и их азиатскими сверстниками, с одной стороны, и чернокожими учениками и «латино» – с другой. Судя по результатам PISA, этого не знает мир в целом.

Разрыв между результатами восточноазиатских и европейских ребят и учеников из стран Латинской Америки и Африки отражает аналогичный разрыв в Соединенных Штатах.

Как сообщил фонд «Наследие», проанализировав результаты теста PISA по чтению, «если бы белые американские ученики считались отдельной группой, их баллы позволили бы им занять третье место в мире. Тогда как выходцы из Латинской Америки и чернокожие американцы, считая по отдельности, заняли бы соответственно 31-е и 33-е места»{681}.

«Образовательные проблемы Америки отражают нашу демографическую комбинацию», – пишет Вайсберг.

«Сегодняшние школы заполнены миллионами молодых людей, многие из которых являются испаноязычными иммигрантами, едва способными говорить по-английски; приплюсуем сюда и миллионы тех, кто наделен посредственными интеллектуальными способностями, а потому брезгует успеваемостью… Это глубоко политически некорректно, однако большинство образовательных проблем Америки исчезнет, если эти равнодушные и доставляющие немало хлопот ученики уйдут, получив тот объем знаний, который устраивает их самих, а вакантные места займут жадные до обучения студенты из Кореи, Японии, Индии, России, Африки и стран Карибского бассейна»{682}.

Школьный реформатор Мишель Ли утверждает, что «из исследований совершенно ясно – наиболее важным фактором в определении успехов ребенка в школе является качество учителя, стоящего перед классом»{683}.

Так ли уж это «ясно»? Вайсберг напоминает, что, по докладу Коулмана и выводам Чарльза Мюррея, 80 процентов успеха ребенка зависят от его познавательных способностей и отношения к учебе, с которым этот ребенок приходит в класс, а вовсе не от учебников или от «учителя перед классом». Если интеллект и желание учиться отсутствуют, никакие расходы на школы, на зарплаты учителей и консультантов и на новые учебники не оправдаются.

Даже если бы мы могли «уравнять» домашнюю обстановку и школьную среду для всех детей, мы все равно не получили бы одинаковых баллов на тестах. Как пишет научный обозреватель журнала «Дискавер» и блогер Разиб Хан: «Когда удаляешь переменные окружающей среды, остается познавательная вариативность»{684}.

Сжигая еретиков

Отказ принять то, чему учит человеческий опыт, – характерный признак идеологии. На академическом собрании в январе 2005 года президента Гарвардского университета Ларри Саммерса спросили, почему так мало женщин получают степени по математике и естественным наукам. Саммерс предположил, что это может быть связано с неравными возможностями мужчин и женщин. «В конкретном случае науки и техники нужно вспомнить о врожденном потенциале, в частности, о способностях к адаптации», – уточнил Саммерс, заплывая, так сказать, в коварные воды. В итоге вполне возможны «различные реализации потенциала на самом высоком уровне»{685}.

«Я чувствовала себя так, будто заболеваю, – признавалась профессор биологии МТИ Нэнси Хопкинс. – Сердце громко стучало, дышать вдруг стало тяжело… Я просто не могла дышать, такую дурноту вызвал у меня этот ответ». Не выйди она из зала, прибавила Хопкинс, «я бы потеряла сознание или меня вынесли бы на носилках»{686}.

Год спустя факультет наук и искусств обвинил Саммерса в «утрате доверия» и провел голосование за отставку президента; Саммерсу пришлось уйти. Эгалитаризм не слишком-то терпим к инакомыслию.

Через год после отставки Саммерса доктор Джеймс Уотсон, лауреат, вместе с доктором Фрэнсисом Криком, Нобелевской премии 1962 года за открытие спиральной структуры ДНК, заявил газете «Санди таймс», что он «мрачно смотрит на перспективы Африки», поскольку «вся наша социальная политика строится на тезисе, что умственные способности африканцев аналогичны нашим, тогда как практика опровергает эту точку зрения»{687}.

В автобиографии Уотсона «Избегайте занудства: уроки жизни, прожитой в науке» (2007) обнаруживается такой еретический пассаж:


«Априори у нас нет надежных оснований ожидать, что интеллектуальный потенциал людей, географически разделенных в ходе эволюции, окажется совершенно одинаковым. Нашего желания, чтобы все были наделены одинаковой силой разума как неким всеобщим наследием человечества, будет недостаточно, чтобы это стало правдой»{688}.

Выступление Уотсона в лондонском Музее науки немедленно отменили, как и тур с презентацией книги. Также ему пришлось подать в отставку с поста директора лаборатории Колд-Спринг-Харбор, где он проработал сорок лет.

«Я не одобряю того, что вы говорите, но я ценой собственной жизни буду защищать ваше право говорить это», – заявил Вольтер, обращаясь к Руссо[178]. «Ошибочное мнение допустимо, если истине позволяют ему противостоять», – писал Джефферсон. Что говорит о либерализме двадцать первого века, а заодно и об Америке двадцать первого столетия тот факт, что один из ее величайших ученых подвергся порицанию, социальной обструкции и был вынужден отречься от убеждений, которые составил за годы исследований и опыта?

В книге «Человеческие достижения: стремление к совершенству в искусстве и науке, 800 г. до н. э. – 1950 г.» Мюррей описывает величайших деятелей четырех тысяч лет истории человечества и основные достижения в науке, искусстве, музыке, философии и математике. Он приходит к выводу, что 97 процентов этих фигур происходят из Европы и Северной Америки и там же сделаны 97 процентов основных достижений в астрономии, биологии, науках о Земле, физике, математике, медицине и технологиях. Удивительный «рекорд» единственной цивилизации! Женщины имеют ровно 0 процентов достижений в философии, 1,7 процента – в науках, 2,3 процента – в западном искусстве, 4,4 процента – в западной литературе и 0,2 процента – в западной музыке{689}.

Настала пора признать правду. Большинство детей не обладает физическими способностям для спорта высоких достижений, музыкальными способностями для успешного выступления в рок-группе или «лексическими» способностями для победы в школьных дебатах; точно так же далеко не каждый ребенок способен усвоить в полном объеме учебный материал средней школы. Не бывает двух совершенно одинаковых детей, даже однояйцевые близнецы разнятся между собой. Семья – инкубатор неравенства, предусмотренного Господом. При равных возможностях одаренные поднимутся, а менее талантливые – в спорте, художественно или в учебе – неизбежно будут отставать. Тем не менее, вот уже сорок лет, пишет Чарльз Мюррей, «американские лидеры не желают обсуждать те базовые различия в способности к обучению, с которыми дети приходят в школу»{690}.

В статье «Табу на неравенство», опубликованной в сентябрьском номере журнала «Комментари» за 2005 год, Мюррей указывает, что в основе программы позитивных действий лежит ошибочное убеждение, будто если ликвидировать все социально обусловленные преграды для равенства, немедленно установится подлинное равенство.

«Позитивные действия… предполагают, что не существует врожденных различий между группами, которым данная программа призвана помочь, и всеми остальными. Допущение отсутствия каких-либо врожденных различий между группами определяет американскую социальную политику. Это предположение в корне ошибочно.

Когда результаты, на которые нацелена вышеупомянутая политика, так и не достигаются, и некая группа явно отстает, вину за подобное несоответствие возлагают на общество. По-прежнему считается, что лучше проработанные программы, лучшие правила или правильные судебные решения помогут ликвидировать различия. Это предположение также ошибочно»{691}.

Наблюдая за попытками Америки обеспечить недостижимое равенство – посредством позитивных действий, квот, бенефиций, прогрессивного налога и гигантского социального государства, – поневоле вспоминаешь рассказ Натаниэля Готорна «Родимое пятно». Герой этого рассказа, ученый Эйлмер, страстно влюбленный в свою прекрасную молодую жену Джорджиану, становится одержимым маленьким родимым пятном на ее щеке. Возненавидев это пятно, Эйлмер решается на опасную хирургическую операцию – чтобы удалить родинку и сделать жену совершенством. Родимое пятно исчезает – и жена Эйлмера умирает. Наше стремление к идеальной стране, где все будут равны, убивает нацию.

Равенство как политическое оружие

Те революции, которые возводили равенство на трон – французская, русская, китайская и кубинская, – нередко превращали ликвидацию старого режима в беспощадную резню. Представителей классов, имевших привилегии и власть, а также священников и поэтов, отправляли на гильотину, в подвалы Лубянки или на виселицу, расстреливали или обрекали на мучения трудовых лагерей. Когда старый порядок заканчивал свои дни в тюрьмах, ссылке и могилах, революционная элита, более неприглядная и жестокая, чем та, которую она сместила, занимала дворцы, особняки и дачи.

Джордж Оруэлл в своем «Скотном дворе» абсолютно прав. Революция начинается под лозунгом «Все животные равны». Но едва она побеждает, свиньи захватывают власть на ферме, и лозунг теперь звучит так: «Все животные равны. Но некоторые животные равны более, чем другие». Революция за равенство для всех неизменно завершается установлением диктатуры меньшинства.

«Всякая революция должна иметь собственный миф, – пишет Дункан Уильямс, британский профессор литературы, – и самым стойким из этих мифов, тем, который, вопреки всему человеческому опыту, обрел сугубо «романтическую» поддержку в минувшие полтора столетия, является миф о «равенстве людей». Опираясь на свой опыт в антропологии, Маргарет Мид пришла к выводу, что вера в равенство коренится в мифах и мечтаниях: «Допущение, что люди созданы равными, с одинаковыми способностями преодолевать себя и добиваться успеха при жизни, пусть его опровергает каждый день повседневного бытия, упорно сохраняется в нашем фольклоре и мечтах». Уильямс пишет: «В области спорта подобная вера отсутствует, и это кажется любопытным исключением. Ни один человек в здравом уме не рискнет предположить, что он имеет, в силу принципа равенства, неотъемлемое право представлять свою страну на Олимпийских играх; у него на это столько же прав, сколько у обычного школьника на место в составе школьной футбольной команды»{692}. Спорт слишком важен, чтобы американцы тешили себя мифом о равенстве всех людей.

За последние полвека мы израсходовали триллионы долларов на программы образования, и большая доля расходов пришлась на усилия по ликвидации расового разрыва. Но ожидаемого «выравнивания» в результатах тестов не произошло и не предвидится. Мы создали монструозное государство всеобщего благосостояния, но процент населения, живущего за чертой бедности, остается тем же, что и четыре десятилетия назад. Мы освободили половину граждан от налогообложения и возложили три четверти налогового бремени на талантливую десятую часть населения. Но равенства доходов нет и в помине – и не будет до тех пор, пока люди остаются свободными. Наоборот, чем прочнее утверждается экономика, основанная на знаниях, вытесняющая ручной труд, тем шире становится неравенство. Ради создания равноправного общества, которое существует только в воображении идеологов, мы убиваем замечательную страну, доставшуюся нам в наследство от величайшего поколения.

Многие десятилетия мы кормим армию бюрократов, чьи зарплаты и льготы намного превышают доходы налогоплательщиков, которые, собственно, обеспечивают существование этой социальной группы. В конце концов понимаешь, что подобный переход богатства и власти от одного класса к другому составляет истинную суть «игры в равенство».

«Доктрина равенства не имеет смысла, потому что никто – кроме, возможно, Пол Пота и Бена Уоттенберга[179] – в нее по-настоящему не верит, и никто, причем меньше всего те, кто громче всех о ней рассуждает, не руководствуется ею в своей деятельности… Истинное значение доктрины равенства в том, что она является политическим оружием»{693}.

Так писал эссеист Сэм Френсис. Полутора столетиями ранее Токвиль предвидел эгалитаризм и лежащее в его основе стремление к власти:

«Единственным необходимым условием централизации общественной власти является реальная или воображаемая приверженность людей к равенству. Поэтому искусство деспотизма, некогда столь сложное, сейчас упрощается: можно сказать, что оно свелось к следованию голому принципу»{694}.

Бертран де Жувенель, переживший нацистскую оккупацию, вторит Токвилю: «Именно в погоне за утопией приверженцы государственной власти находят себе наиболее могущественного союзника. Лишь чрезвычайно мощный аппарат способен сделать все то, о чем вещают проповедники правительства как панацеи»{695}.

Задолго до Жувенеля итальянский философ Вильфредо Парето писал, что равенство «входит в прямые интересы тех индивидов, которые стремятся избежать конкретного неравенства, ущемляющего их пользу, и породить новые неравенства, уже в свою пользу; последнее и есть их главная забота»{696}.

Qui bono? Кому выгодно? Этот вопрос всегда актуален. Когда возвышается новый класс, проповедующий «евангелие» равенства, кому достанется власть?

7. Культ многообразия

В истории человечества многообразие доставляло только проблемы{697}.

Энн Коултер (2009)

Привлекательность многообразия – в глазах смотрящего{698}.

Питер Скерри «За пределами сушиологии: как действует многообразие»

Я твердо верю, что сила нашей армии проистекает из многообразия{699}.

Генерал Джордж Кейси, начальник штаба армии США

Четвертого июля 1776 года Континентальный конгресс определил, что на Большой печати Соединенных Штатов Америки следует выгравировать девиз «E Pluribus Unum». Представители Филадельфии отдавали себе отчет, что только единство обеспечит им возможность бросить вызов могучей Британской империи.

Накануне войны Патрик Генри заявил, выступая в виргинской палате представителей: «Различий между виргинцами, пенсильванцами, ньюйоркцами и жителями Новой Англии больше нет. Я не виргинец, я американец». Если американцы намерены отвоевать свободу, национальная идентичность должна стоять выше прочих. «Мы все должны быть заодно, – говорил Франклин, – иначе нас наверняка повесят поодиночке».

Тем не менее, сейчас модно уверять, что величие Америки опирается именно на многообразие. Логика такова: чем разнообразнее Америка, тем она крепче и сильнее, и Америка не осознает своего истинного предназначения, пока не превратится – вспоминая название книги Бена Уоттенберга 1991 года, – в «Первую универсальную нацию», обнимающую все расы, племена, вероисповедания, культуры и цвета кожи планеты Земля.

«Деевропеизация Америки – радостная новость, почти трансцендентная по значению», – восторгался Уоттенберг{700}. Нельзя не задуматься: какой человек способен ожидать с «трансцендентной» радостью того дня, когда люди, среди которых он вырос, сделаются меньшинством в стране, где правит большинство? Такие воззрения обычно свойственны разве что левым.

«Полномасштабный современный этномазохизм, – пишет Джон Дербишир, колумнист «Нэшнл ревью», – есть, подобно многим другим психологическим патологиям, продукт англо-американской прогрессивности. В своей законченной форме он проявляется в сочинениях Сьюзан Зонтаг (р. 1933) и Энн Данэм (р. 1942)»{701}.

«Мы читаем об Энн в автобиографии ее сына… Она отказывалась сопровождать мужа-индонезийца на вечеринки с участием американских бизнесменов. Это ее соотечественники, напоминал Энн муж; на что, как рассказывает сын, «голос моей матери взлетал почти до крика. Это не мой народ!»{702}

Если кто забыл, сына Энн Данэм зовут Барак Обама.

Американцев, которые настаивают на ужесточении иммиграционного контроля, обвиняют во многих социальных грехах, от расизма и ксенофобии до нативизма. Однако никто из нас не требует изгнать из страны соотечественников иного цвета кожи или вероисповедания. Мы лишь хотим сохранить страну, в которой выросли. Разве не везде люди поступают так – и не подвергаются поношениям? Что движет теми, кто продолжает утверждать, что двери Америки следует держать нараспашку, пока европейское большинство не исчезнет?

Чем их обидела прежняя Америка? На что они так злы?

В 1976 году кандидат в президенты Джимми Картер защищал этнические анклавы, сформированные по принципу свободного объединения, и обещал не допустить принудительной «перекройки» со стороны федеральной власти:

«Я не собираюсь использовать полномочия федерального правительства, чтобы воспрепятствовать естественному стремлению людей жить в этнически однородных районах… Думаю, поддерживать однородность среды – правильно, если она сложилась таким образом»{703}.

Чтобы определить эту однородность, Картер прибегнул к выражению «этническая чистота»: «Я не имею ничего против общины, состоящей из поляков, чехословаков, франко-канадцев или чернокожих, которые пытаются сохранить этническую чистоту своего района. Это естественное человеческое стремление»{704}.

Что Картер хотел сказать? Что американцы, выступающие против массовой иммиграции, как бы говорят о своей стране: «Это естественное стремление людей». Нас же интересует мотивация тех, кто убежден, что этнический характер былой Америки подлежит безоговорочной ликвидации.

Когда весной 1992 года в Лос-Анджелесе вспыхнули бунты, когда на корейцев и белых обрушилась волна насилия, невиданного со времен нью-йоркского восстания 1863 года[180], вице-президент Дэн Куэйл находился в Японии. Когда его спросили, не страдают ли Соединенные Штаты от чрезмерного разнообразия, Куэйл ответил: «Мы же с вами отличаемся, верно? В нашем разнообразии наша сила»{705}.

Надо полагать, японцев этот ответ не убедил. Япония настолько боится разнообразия, которое восхвалял Дэн Куэйл, что японцы отказываются открыть страну для иммиграции, даже при том, что их уровень рождаемости правильнее называть уровнем смертности. Страдает ли Япония от недостатка разнообразия? Превращенная в руины в 1945 году, страна размером с Монтану, но с меньшим объемом ресурсов, по-прежнему обладает экономикой, равной трети экономики США и в некоторых отношениях опережает нас – как в производстве, так и в технологиях.

Многообразие как идеология

Все мы ценим разнообразие ресторанов и кухни – французской, например, китайской, японской, итальянской, мексиканской, сербской, тайской, греческой… Это обогащает нашу жизнь. Разнообразие взглядов в политике обеспечивает интересные дискуссии и лучшие решения. Так реализуются на практике свобода слова и свобода печати. Академическая свобода сохраняется в колледжах и университетах по той же причине. Мы учимся, узнавая новое и внимая тем, с кем, возможно, не согласны.

В обществе также существует полезное разнообразие функций. При строительстве домов нужны архитекторы, плотники, электрики, сантехники, каменщики, кровельщики и прорабы. В симфоническом оркестре налицо разнообразие талантов и инструментов: струнные, духовые, медные, ударные, скрипки, виолончели, кларнеты, трубы, валторны, тромбоны, тубы, арфы – все «синхронизируются» под руководством дирижера. В команде НФЛ квотербекам требуются иные таланты, нежели раннинбекам. Тайт-энды крупнее и сильнее, но медленнее, чем уайд-ресиверы. Лайнбекеры и сейфти выполняют схожие, но все-таки различающиеся функции. Плейскикеры и пантеры – штучные специалисты[181]. Но разнообразие, которому посвящена эта глава, представляет собой идеологическую концепцию. По словам Питера Вуда, исполнительного директора Национальной ассоциации ученых и автора книги «Многообразие: изобретение концепции», разнообразие (это слово он неизменно выделяет курсивом) обозначает «современный набор идей… отличный от прежних значений»{706}.

«Разнообразие побуждает нас видеть в Америке не единое целое, но сочетание групп – расовых, этнических и гендерных, как минимум, – причем некоторые из них исторически пользовались привилегиями, недоступными другим.

Разнообразие… есть, прежде всего, политическая доктрина, утверждающая, что некоторые социальные группы заслуживают компенсации вследствие предосудительного обращения с этими группами в прошлом и вследствие проблем, которые они продолжают испытывать сегодня»{707}.

Идеология многообразия учит, что поскольку женщины и люди иного цвета кожи, чем белый, подвергались дискриминации в прошлом, то справедливость требует, чтобы они имели преференции при приеме на работу, в продвижении по службе, при поступлении в учебные заведения и при подписании контрактов – пока не будет достигнуто истинное равенство полов и рас.

Помимо очевидной справедливости, говорят нам, многообразие морально и социально благотворно, оно ведет Америку к лучшему, чем у любой другой нации, будущему. Радостное возбуждение, характерное для адептов многообразия, сродни восторгу журналиста Линкольна Стеффенса, который воскликнул по возвращении из ленинской России: «Я побывал в будущем, и это работает!» Вуд пишет:


«Идеал разнообразия состоит в том, что, когда индивидов разного происхождения сводят вместе, происходит трансформация взглядов – в первую очередь, взглядов представителей прежней эксклюзивной группы, которые открывают для себя богатство культурного багажа новичков»{708}.

Вуд говорит, что, в соответствии с этой идеологией, по мере того как многообразие утверждается в Америке, белым мужчинам, чьи отцы управляли страной, не допуская к процессу женщин, афроамериканцев и коренных американцев, придется принять и научиться ценить то, чего ведать не ведали их отцы – красоту и милосердие разнообразия. Америка шагает в прекрасный новый мир, который заставит остальное человечество ей завидовать, и прочие народы будут Америке подражать. Так Вуд описывает «идеал разнообразия»:

«Разнообразие пестует толерантность и уважение, а поскольку оно увеличивает объем полезных навыков, его распространение повышает эффективность групповой работы и неминуемо внесет свой вклад в экономическое процветание. В более масштабных картинах, предстающих воображению сторонников разнообразия, оно повсюду утверждает добрую волю и обеспечивает социальный прогресс. Афроамериканский менеджер, белый секретарь-гей и консультант-«латино» учатся друг у друга, усваивают разнообразный культурный опыт и становятся более эффективными работниками, лучшими гражданами и лучшими людьми»{709}.

В работе «Мы обречены: восстанавливая консервативный пессимизм» Дербишир опирается на контекст, задаваемый Вудом, и формулирует собственную «теорему многообразия»:


«Различные группы населения, различные расы, обычаи, религии и предпочтения могут смешиваться в любых количествах и пропорциях ради гармоничного результата. Причем результат будет не только гармоничным, но и выгодным для всех людей, смешанных таким образом. Они станут лучше и счастливее, чем если бы их предоставили своей участи, своей унылой стагнации и мрачной гомогенности.

Следствие данной теоремы разнообразия гласит, что если необходимо провести эксперимент с какой-либо нацией… эта нация в итоге станет сильнее и лучше благодаря многообразию, при условии, что процесс будут контролировать и управлять им надлежащим образом обученные и подготовленные менеджеры по разнообразию. Нация станет более мирной, более процветающей, более образованной, более развитой, надежнее защитит себя от врагов. Разнообразие – наша сила!»{710}

Разнообразие, как его характеризуют Вудс и Дербишир, выглядит утопией, ибо рисует народ, которого никогда раньше не существовало. Тем не менее, это утопическое видение вызывает восторг у американской элиты. «Многообразие Америки – вот наша сила», – заявлял Билл Клинтон{711}. «В многообразии заключается сильная сторона Америки», – вторил ему Джордж У. Буш{712}. Наберите в поисковике «Гугл» фразу «Многообразие наша сила», и вы получите около двадцати тысяч ссылок.

Если верить бывшему командующему силами НАТО Уэсли Кларку, одному из кандидатов в президенты на выборах 2004 года, «демократы всегда верили, что в нашем разнообразии состоит наша сила, будь то наши школы, рабочие места, правительство или наши суды»{713}. Это не совсем верно, о чем генерал, который вырос в Арканзасе, хорошо знает. Именно его Демократическая партия целое столетие после отмены рабства поддерживала политику сегрегации, а губернатор-демократ Орвал Фобус в 1957 году изрек, что не потерпит присутствия хотя бы одного чернокожего ученика в средней школе города Литл-Рок. Вуд пишет:

«Некогда американцы воспринимали многообразие мира с благоговением, гневом, отвращением, предубеждением, эротическим возбуждением, жалостью, восторгом – и любопытством. Затем мы объявили себя поборниками толерантности и многообразия, стали бояться неудобных фактов и потеряли интерес»{714}.

Действительно, прежняя концепция Америки как плавильного тигля наций предусматривала превращение иммигрантов – ирландцев, итальянцев, немцев, евреев, поляков, греков, чехов, словаков – в американцев. Плавильный тигель отрицал многообразие, стимулировал американизацию иммигрантов, поэтому наши мультикультуралисты отказались от него как от инструмента культурного геноцида.

Опасения отцовоснователей

«Наша сила в разнообразии» – таков теперь символ веры нашего правящего класса. Отрицать этот слоган как смехотворный, не имеющий основания в истории страны и оскорбляющий здравый смысл, значит выставлять себя реакционером или расистом.

Когда многообразие и мультикультурализм сделались национальным достоянием? Уж, конечно, не в колониальные времена.

Первым совместным решением поселенцев Джеймстауна было решение о строительстве форта для защиты от индейцев, которых считали причастными к истреблению колонии Роанок[182]. Индейский набег 1622 года, унесший жизни трети колонистов Джеймстауна, как будто подтвердил убежденность поселенцев в том, что «краснокожие» являются смертельными врагами, которых следует изгнать с территории, обустраиваемой во имя Англии.

Колонисты инстинктивно придерживались воззрений, позволяющих причислить их к приверженцам теории «белого превосходства» (WASP[183]). Не испытывая ни малейших душевных терзаний, они прогнали индейцев за горы и создали общество белых христиан, мужчин и женщин, которым служили африканские рабы. На католиков смотрели с подозрением. Священников сажали обратно в лодки, которые доставляли тех на берег. Виргиния получила свое название в честь «королевы-девственницы» Елизаветы, твердо намеренной завершить дело своего отца, Генриха VIII, который стремился покончить с религиозным многообразием в Англии и искоренить католицизм.

Америку заселяли прежде всего колонисты с Британских островов. Почти два столетия спустя после Джеймстауна и Плимут-Рока, когда Вашингтон принимал присягу в качестве президента, население тринадцати штатов на 99 процентов составляли протестанты. В 1790 году было решено предоставлять американское гражданство «свободным белым людям достойного морального облика». Другим оно было заказано.

К англичанам, шотландцам, ирландцам, валлийцам и голландцам, впрочем, добавились немцы, чье присутствие в Пенсильвании тревожило светоча Просвещения, Бенджамина Франклина.

«Те, кто прибывает сюда, олицетворяют собой, как правило, наиболее невежественную и скудоумную чернь собственной нации… а поскольку лишь немногие англичане понимают немецкий язык, то не в состоянии обращаться к ним через прессу или с церковной кафедры, и потому почти невозможно избавиться от предрассудков, коими эти люди пробавляются… Непривычные к свободе, они не знают, как оною воспользоваться…

Почему должна Пенсильвания, основанная англичанами, стать колонией чужестранцев, каковые в ближайшее время сделаются столь многочисленными, что смогут онемечить нас, вместо того чтобы мы их обангличанили, и никогда не воспримут наш язык и обычаи, как не смогут принять нашу культуру»{715}.

С окончанием французской и индейской войн немецкая иммиграция сократилась, ослабив озабоченность доктора Франклина. Тем не менее, генерал Вашингтон продолжал испытывать страх. Оказавшись в суровых условиях Вэлли-Фордж[184], он не собирался доверять иммигрантам: «Пусть одни американцы несут сегодня караул».

Во втором выпуске «Федералиста» Джон Джей рассуждал о нации общей крови, веры, языка, истории, обычаев, культуры и принципов:

«Провидению угодно было ниспослать эту единую страну единому народу, который происходит от одних предков, говорит на одном языке, исповедует одну религию, привержен одним и тем же принципам правления, следует одинаковым обычаям и традициям, народу, который в результате совместных усилий, борясь плечом к плечу в долгой и кровавой войне, завоевал свободу и независимость»{716}.

Джей описывает нацию Вашингтона, Адамса, Гамильтона и Джефферсона и говорит, что наше единообразие делает возможным преодоление трудностей и достижение успеха в качестве великой нации. Далее он высказывает следующее предупреждение:

«Эта страна и этот народ, похоже, были созданы друг для друга. По-видимому, план Провидения в том и состоял, чтобы наследие столь богатое и достойное братской семьи народов, соединенных крепчайшими узами, никогда не дробилось на враждебные, соперничающие между собой государства»{717}.

Здесь Джей выражает опасение, что страна, столь подходящая для «братской семьи народов, соединенных крепчайшими узами», может превратиться в страну, раздробленную на «враждебные, соперничающие между собой» группировки.

Сегодня мы принимаем то, чего так боялись наши предки.

Поборники многообразия указывают на ирландскую иммиграцию 1840-х годов и на волну иммиграции из Южной и Восточной Европы с 1890 по 1920 год. Америка, утверждают они, вопреки опасениям нативистов, успешно объединила эти разные народы в одну нацию. Но это утверждение лукаво опускает несколько важнейших фактов.

Все эти иммигранты были европейцами. Все были белыми. Почти все были христианами. После каждой волны иммиграции наступал длительный период, когда поток иммигрантов практически прерывался, и это давало Америке время ассимилировать новоприбывших. А прежде чем те полностью ассимилировались, их дети и внуки оказывались в среде глубоко патриотических государственных и приходских школ, где погружались в язык, литературу, историю и традиции нашего уникального народа. Сегодня, однако, эти школы преобразованы в «медресе современности», где запрещено воскрешать веру наших отцов и где американская история часто преподается как история преступлений против цветных народов.

До 1965 года иммиграционное законодательство США преследовало единственную цель – сохранить европейский характер страны. В ходе дебатов по закону об иммиграции 1965 года Эдвард Кеннеди, председатель подкомитета, проводившего слушания, страстно заверял, что новый закон не противоречит традиции и не изменит этнический характер нации:

«Наши города вовсе не затопят миллионы иммигрантов. В соответствии с предлагаемым законопроектом нынешний уровень иммиграции остается фактически тем же самым… Во-вторых, этнический состав этой нации не пострадает… Вопреки некоторым обвинениям, [этот законопроект] не наводнит Америку иммигрантами из прочих стран и регионов, из наиболее населенных и бедных стран Африки и Азии»{718}.

Только злопыхатели способны повторять подобную ложь, утверждал Кеннеди: «Обвинения, о которых я упомянул, чрезвычайно эмоциональны, иррациональны и практически ничем не обоснованы. Они никак не соответствуют обязательствам ответственного гражданства. Они провоцируют ненависть к нашему наследию»{719}.

Кеннеди убеждал нацию, которая, по данным опроса Харриса 1965 года, была против (в соотношении два к одному) какого бы то ни было прироста иммиграции вообще.

Случившееся после 1965 года сокращение и трансформация европейского большинства произошло против воли большинства американцев. Многие десятилетия американцы говорили социологам, что желают ограничить иммиграцию и отправить нелегалов обратно домой. Но желания американцев, похоже, перестали иметь значение.

«Будущее, богатое обещаниями»

Хуа Сюй, автор статьи «Конец белой Америки?», с нетерпением ожидает того дня, когда белые американцы станут меньшинством. «Для некоторых исчезновение этого центрального ядра предвещает будущее, богатое обещаниями», – пишет он и цитирует «ныне знаменитую речь перед студентами Портлендского университета» президента Билла Клинтона, в которой тот заявил: «Минет чуть более 50 лет, и в Соединенных Штатах не останется расового большинства». Профессор Сюй продолжает:

«Не все отреагировали восторженно. Слова Клинтона привлекли внимание очередного бдительного Бьюкенена[185] – Пата Бьюкенена, консервативного теоретика. Возвращаясь к речи президента в своей книге 2001 года «Смерть Запада», Бьюкенен писал: «Мистер Клинтон заверяет нас, что для Америки будет лучше, когда все мы станем меньшинствами и когда установится истинное «разнообразие». Что ж, студенты [Портлендского университета] увидят это собственными глазами, ибо их золотые годы пройдут в Америке «третьего мира».

Сегодня наступление того, что Бьюкенен язвительно поименовал Америкой «третьего мира», выглядит неизбежным»{720}.

То, что видится Клинтону и Сюю неизбежным, случится, только если американский народ это допустит. Также нельзя не задаться вопросом, почему возвышение и итоговое «воцарение» в Америке цветного населения означает «лучшую долю»? Чем многонациональная, мультирасовая страна лучше той страны, в которой мы выросли? Всюду, куда ни посмотри, расово и этнически многообразные нации очевидно распадаются.

Историки с изумлением будут изучать поведение американцев двадцатого и двадцать первого столетий, искренне убежденных, что великую республику, которую они унаследовали, можно «обогатить» привлечением десятков миллионов иммигрантов из несостоявшихся государств «третьего мира».

Где многообразие не становилось причиной распада?

Разнообразие языков – это сила? Спросите канадцев и бельгийцев, чьи страны постоянно балансируют на грани коллапса вследствие языковых различий.

«Язык – самая очевидная проблема, порожденная многообразием», – пишет старший научный сотрудник института Брукингса Питер Скерри в статье «За пределами сушиологии: как действует многообразие». Скерри прибегает к слову «сушиология», чтобы описать синдром, характерный для тех, кто воспринимает «колоссальное разнообразие и качество этнической кухни, ныне доступное в Соединенных Штатах, как доказательство наичестейшей пользы нашего расового и этнического многообразия»{721}.

В Книге Бытия рассказывается, что обуянные гордыней народы Земли решили возвести огромную башню, достигающую небес, и бросить вызов Яхве.

«И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого.

И рассеял их Господь оттуда по всей земле…

Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле»[186].

Разве Бог Пятикнижия укреплял дух людей, которых сотворил, когда Он уничтожил единство их языка и рассеял народы по «всей земле»? Слушая бесконечное повторение бессмысленной мантры «Наша сила в разнообразии», когда племенное, этническое и религиозное многообразие заставляет распадаться нации, поневоле вспоминаешь Оруэлла: только интеллектуал способен сказать такое – обычный человек не может быть настолько глуп.

Бегство от многообразия

В самом ли деле нынешние американцы настолько дорожат многообразием? Если да, то почему же, при праве на свободу собраний, столько граждан США предпочитают уединение и самосегрегацию?

В своей статье «Равенство» профессор Гарвардского университета Орландо Паттерсон пишет, что, пусть они «почти полностью интегрированы в публичное пространство американской жизни, чернокожие американцы остаются, что поражает, вне большинства сфер частной жизни страны. Сегодня сегрегация очевиднее, чем когда-либо ранее, ибо налицо крайне редкие примеры тесной дружбы с нечерными; эта группа также является наиболее эндогамной в стране… Эта отчужденность… усугублялась по мере социальной интеграции чернокожих»{722}.

Представляя в министерстве юстиции месячник истории чернокожих, генеральный прокурор Эрик Холдер в своей речи о «нации трусов» сетовал на самосегрегацию, по-прежнему актуальную спустя полвека после победы движения за гражданские права:

«За пределами рабочих мест ситуация еще более печальная, и между нами практически отсутствует значимое взаимодействие. По субботам и воскресеньям Америка в 2009 году немногим, в некоторых отношениях, существенно отличалась от страны, которой она была около пятидесяти лет назад. Это действительно грустно. Учитывая все, через что мы как нация прошли в годы кампании за гражданские права, мне тяжело признавать, что результатом этих усилий стала Америка более процветающая, более позитивно настроенная в расовом отношении – и все же сохраняющая добровольную социальную самосегрегацию»{723}.

Холдер явно подразумевал речь Обамы 2008 года, когда тот упомянул «старую прописную истину, что час наибольшей сегрегации в Америке наступает воскресным утром».

Несколько месяцев спустя Паттерсон в статье для «Нью-Йорк таймс» поддержал Холдера:

«В частной жизни чернокожие изолированы от белых почти так же, как во времена законов Джима Кроу… Важнейший вопрос, стоящий перед нацией сегодня, таков: почему белые граждане, публично признающие своих чернокожих соотечественников спортивными героями, популярными актерами, королями поп-музыки, королевами ток-шоу, сенаторами, губернаторами, а теперь и президентами, по-прежнему избегают их домашней, школьной, частной жизни?»{724}

Паттерсон задается и еще одним вопросом: «С учетом их настойчивого стремления сохранить расовую идентичность, насколько черные американцы сами виноваты в своей социальной изоляции?»{725}

Из слов Холдера и Паттерсона следует, что, будучи предоставленными самим себе, чернокожие и белые предпочитают жить раздельно. Доказательств тому множество. В 2010 году газета «Нью-Йорк таймс» сообщила о провале идеи привести афроамериканцев с детьми в наши национальные парки:

«Среди посетителей 393 национальных парков – их в 2009 году насчитывалось 285 500 000 человек – подавляющее большинство составили неиспаноязычные белые, а чернокожие бывали в парках реже всего. Эта картина не меняется с 1960-х годов, когда на ситуацию впервые обратили внимание. Парковая служба утверждает, что на кону само выживание парков… ни одна социальная группа не избегает национальных парков успешнее, чем афроамериканцы»{726}.

Если цветные американцы не интересуются историческим и природным наследием наших национальных парков, сокращающееся белое большинство не в состоянии в одиночку обеспечить их выживание.

Поскольку суды больше не следят за этим, «интеграционные автобусы» выходят из моды и сегрегация возвращается в государственные школы. Родители, которые не могут обеспечить своим детям частные школы, покидают районы, куда начинают переселяться выходцы из Латинской Америки и афроамериканцы.

«Сейчас мы практически достигли точки почти абсолютной сегрегации в наихудшем среди сегрегированных городов, из тех одного или двух процентов, которыми печально славился Старый Юг, – говорит Гэри Орфилд из проекта «Гражданские права». – Крупнейшие мегаполисы являются эпицентрами сегрегации. Ситуация ухудшается как для афроамериканцев, так и для выходцев из Латинской Америки, и никто ничего не предпринимает». В школьном округе Шарлотт-Мекленбург в Северной Каролине, «знаковом» месте интеграции эпохи Никсона[187], «около половины начальных школ посещают 10 или менее процентов белых учеников и 10 или менее процентов афроамериканцев». Две трети детей испаноязычных американцев и чернокожих в крупных городах посещают школы, где менее 10 процентов белых учеников{727}.

Почему? Во-первых, доля белых учеников сокращается в рамках государственного школьного образования. Во-вторых, белые родители стремятся подыскать своим детям условия, аналогичные тем, в которых росли они сами.

«Сегрегация означает, что учеников сознательно приписывают к той или иной школе, исходя из цвета кожи, – замечает Роджер Клегг из Центра равных возможностей. – Если же расовый состав просто отражает ситуацию с населением конкретного района, это не сегрегация»{728}.

Утраченное чувство нации

В книге «Большая сортировка: почему кластеризация единомышленников Америки разрывает нас на части» журналист Билл Бишоп и социолог Роберт Кушинг указывают, что самосегрегация американцев фиксируется не только по доходам и расе, но и по социальным ценностям и политическим убеждениям. Один из наиболее поразительных выводов гласит, что 27 процентов всех округов в Соединенных Штатах в 1976 году были «обвальными»[188]. Эти округа обеспечили 20 и более голосов для Картера и Форда. К 2004 году, однако, 48 процентов всех округов отдавали 20 и более голосов за Керри и Буша{729}.

«Люди предпочитают жить рядом с такими же людьми, как они сами», – пишет колумнист «Вашингтон пост» Роберт Сэмюелсон:

«Несмотря на широкую пропаганду «разнообразия», доминирует сходство. Большинство людей предпочитает дружить с теми, кто имеет схожее происхождение, интересы и ценности. Их объединяет общий опыт, облегчающий поддержание беседы или комфортное молчание. Пусть имеются исключения, данное стремление выглядит почти универсальным. Такова человеческая природа»{730}.

Наблюдения Сэмюелсона схожи с теми, которые сделал куда более известный американец, узнавший кое-что о своих ближних в ходе паломничества в Мекку.

«Я держал в уме, что, когда вернусь домой, я поделюсь с американцами этим наблюдением: там, где существует подлинное братство всех цветов кожи, где никто не чувствует себя отчужденным, где не было никакого комплекса «превосходства», нет комплекса «неполноценности» – там люди, добровольно и органично, ощущают влечение друг к другу на основе чего-то общего»{731}.

Мистер Сэмюелсон, познакомьтесь с Малькольмом Иксом[189].

Рецензируя «Большую сортировку» в «Нью-Йорк таймс», Скотт Стоссел пишет:

«Трехсетевая эра[190] массмедиа, которая помогла создать национальный источник общих смыслов и ценностей, давно миновала, ее сменил новый медиаландшафт, калейдоскоп из тысяч каналов… Консерваторы смотрят «Фокс»; либералы смотрят Эм-эс-эн-би-си. Блоги и RSS-каналы в настоящее время позволяют легко создать и обжить собственную культурную вселенную, адаптированную под личные социальные ценности, музыкальные вкусы, личный взгляд на каждую политическую проблему. Мы даже в боулинг ходим в одиночку – или, в лучшем случае, с людьми, которые напоминают нас самих и соглашаются с нами»{732}.

Снова Бишоп и Кушинг:

«Мы построили страну, где каждый волен выбрать соседей (равно как церковь и ток-шоу), наиболее совместимых с его убеждениями и верованиями. Мы живем с последствиями этой сегрегации по образу жизни, в «гетто» единомышленников, столь идеологически замкнутых, что мы не понимаем и едва в состоянии вообразить людей, которые живут всего в нескольких милях от нас»{733}.

Отступление в анклавы расы и идентичности зашло далеко. Штаты сегодня не могут отделяться, как это было в 1861 году, но люди могут – например, перебраться туда, где они надеются обрести чувство общности, напоминающее о безвозвратно ушедшей Америке.

В «Белой утопии» Рич Бенджамин описывает «убежища» белых американцев:

«Белое общество белее нации в целом, ее регионов и ее штатов. Оно продемонстрировало прирост населения не менее 6 процентов с 2000 года. Основную долю этого роста (зачастую до 90 процентов) обеспечивают белые мигранты. Белая утопия je ne sais quoi[191] – обладает неотразимой социальной харизмой, весьма привлекательным обликом»{734}.

Среди новых «убежищ» для белых – Сент-Джордж, штат Юта; Кер д’Ален, штат Айдахо; Бенд, штат Орегон; Прескотт, штат Аризона; Грили, штат Колорадо. Мигранты в «белую утопию» сознательно отделились от новой Америки ради страны, в которой они выросли.

Американцы, пишет Бишоп, «случайно утратили чувство нации благодаря масштабным экономическим и культурным преобразованиям после середины 1960-х годов. Инстинктивно они ищут современные варианты «островных сообществ» девятнадцатого столетия в местах проживания и образе жизни»{735}.

Вывод Бишопа стоит повторить. С середины прошлого века мы, американцы, утратили наше чувство нации, ощущение того, что мы одна нация и один народ. Из единого мы стали многим.

Нельзя сказать, что в этом отношении американцы не соответствуют остальному миру. По данным опроса 45 000 человек, проведенного Центром Пью в 2007 году в 47 странах, «люди из богатых и бедных стран равно встревожены потерей традиционной культуры. В 46 из 47 стран большинство считает, что их традиционный образ жизни под угрозой… 73 процента американцев недовольны происходящим». Трое из каждых четырех респондентов в США высказались за введение новых ограничений на иммиграцию{736}.

Верят ли американцы, что наша сила в разнообразии? Нравится ли им «прекрасная мозаика», в которую превращается Америка? В декабре 2009 года журнал «Нэшнл джорнэл» привел данные опроса «Ю-Эс-Эй нетуорк», из которых следовало, что «всего 25 процентов… полагают многообразие нынешней Америки неоспоримым преимуществом для страны, [в то время как] 55 процентов считают, что напряженность между американцами различной этнической принадлежности увеличилась за последние десять лет». Более половины нации утверждает, что Америка остается разделенной по этническому признаку, и лишь один из двадцати уверен, что расовые отношения больше не являются проблемой{737}!

Среди тех факторов, которые не принято называть в разговорах о расовой разобщенности, безусловно, выделяется преступность. Анализ ФБР «виктимологии правонарушений» за 2007 год показывает, что чернокожие совершили 433 934 насильственных преступления против белых, в восемь раз больше тех 55 685, которые белые совершили в отношении чернокожих. Межрасовые изнасилования – почти исключительно насилие чернокожих: 14 000 нападений мужчин-афроамериканцев на белых женщин в 2007 году – и ни одного случая белого сексуального насилия в отношении черной женщины{738}. Разве такие преступления – межрасовое насилие и сексуальное домогательство – не являются преступлениями на почве ненависти?

Газеты крайне редко приводят подобную статистику. Но, принимая решения о том, где жить, куда ходить в магазины и где социализироваться, люди учитывают эту реальность. Возражая Эрику Холдеру и его словам о «нации трусов», Хизер Макдональд пишет, что, прежде чем обвинять расизм и расовую сегрегацию, «Холдеру и его прокурорам» следовало бы изучить статистику преступлений:

«Например, число убийств для черных мужчин в возрасте от 18 до 24 лет более чем в десять раз превосходит показатель белых… В Нью-Йорке… чернокожие устроили 83 процента всех вооруженных нападений в первые шесть месяцев 2008 года, если верить потерпевшим и свидетелям, хотя чернокожие составляют всего 24 процента населения города. Добавим сюда испаноязычных преступников, и мы получим показатель в 98 процентов. Это объясняет, почему люди пугаются, когда видят, что к ним направляется группа чернокожих подростков. Это не расизм, а реальность наших дней»{739}.

Если статистика Maкдональд точна, 49 из каждых 50 грабежей и убийств в Нью-Йорке совершают представители меньшинств. Это может объяснить, почему чернокожих неохотно сажают в такси. Каждый городской таксист прикидывает, каковы его шансы выжить, если он подберет цветного клиента в ночное время. Сорок девять к одному, что на него нападут или он никогда не вернется домой, если клиент – цветной.

В статье «Считать ли расовое профилирование расизмом?» колумнист «Вашингтон таймс» Уолтер Уильямс, сам чернокожий, объясняет существующую практику и защищает профайлеров:

«Если расовое профилирование – расизм, тогда вашингтонские таксисты, в основном чернокожие и «латино», все им заражены. Главный диспетчер округа Сандра Сигарс, афроамериканка, подготовила правила безопасности, обязывающие 6800 таксистов Вашингтона отказывать в посадке пассажирам «опасного вида». Под этим «опасным видом» подразумеваются прежде всего молодые чернокожие мужчины… рубашки которых торчат из-под свитеров и курток, которые носят мешковатые штаны и теннисные туфли без шнурков»{740}.


Сигарс также рекомендовала таксистам держаться подальше от черных кварталов с дурной репутацией.

Когда в Нью-Йорке застрелили таксиста, причем грабитель – полиция опознала в нем «латино» – был одет в куртку с капюшоном, то Фернандо Матео, президент федерации таксистов штата Нью-Йорк, посоветовал своим водителям ради собственной безопасности «присматриваться» к чернокожим и выходцам из Латинской Америки. По словам Матео, «чистейшая правда, что 99 процентов тех, кто грабит, ворует и убивает водителей – это черные и «латино»»{741}.

Сам Матео – чернокожий латиноамериканского происхождения.

Когда против службы доставки пиццерии «Папа Джон» в Сент-Луисе было выдвинуто обвинение в расовой дискриминации, пишет Уильямс, выяснилось, что три четверти водителей этой службы – чернокожие. Но они отказывались доставлять заказы в районы, где жили сами, опасаясь ограбления или худшей участи.

Кажется, даже Джесси Джексон понимает, что расовое профилирование не обязательно является проявлением расизма. Преподобный говорит: «Ничто не терзает меня сильнее на данном этапе моей жизни, чем страх, который я испытываю, когда на улице слышу чьи-то шаги; оглянувшись и увидев белого человека, я, к стыду своему, чувствую облегчение»{742}. Джексон участвовал в митинге «Перестроим Америку!» в Детройте на День труда в 2010 году, и автомобиль «Кадиллак эскалейд», на котором его возили по городу, угнали и разобрали на запчасти. Служебную машину мэра Детройта Дейва Бинга, «Юкон денали», тоже угнали – и позже нашли стоящим на кирпичах, без колес и колесных дисков{743}.

Самосегрегация

В редакционных статьях газета «Нью-Йорк таймс» может сожалеть о «возвращении сегрегации»{744}, однако происходящее отражает представления свободных людей о том, где они хотели бы жить и с кем хотели бы общаться. Если наше общество намерено оставаться свободным, ни Большой Брат, ни социальные инженеры не должны мешать этой свободе.

В 2009 году, под броским заголовком «Черный женский клуб против дней Старого Юга», газета «Монтгомери эдвертайзер» опубликовала историю, подтверждающую тезис Орландо Паттерсона о стремлении чернокожих к «собственной социальной изоляции»{745}.

«Тускалуза. Члены женского клуба афроамериканок при Алабамском университете собирались на свой праздник, когда улицу перед зданием вдруг заполнили белые, причем некоторые носили форму конфедератов и размахивали флагами мятежников.

Оказалось, это ежегодный парад «Ордена Каппа Альфа» в честь довоенного Юга. Событие побудило дам из клуба обратиться к университетским чиновникам с просьбой прекратить парад, поскольку он оскорбляет чувства чернокожих»{746}.

Удивляют вовсе не белые студенты, носящие форму Конфедерации и марширующие под ее боевыми знаменами. Реконструкции сражений гражданской войны и собрания «Сыновей ветеранов Конфедерации»[192] широко распространены в южных штатах. Кроме того, студенческий «Орден Каппа Альфа» был основан в 1865 году в Вашингтоне, когда Роберт Э. Ли был президентом колледжа.

Примечательно упоминание о «женском клубе афроамериканок». Спустя полвека после того как губернатор Джордж Уоллес встал в школьных дверях, закрывая своим телом «дорогу к интеграции», многие талантливейшие чернокожие женщины Алабамского университета добровольно самоизолируются. Женский клуб «Альфа Каппа Альфа», уязвленный маршем реконструкторов, отмечал столетие со дня своего основания (в Университете Хауарда в 1908 году) и пригласил на торжество Мишель Обаму. Клуб «Альфа Каппа Альфа» – один из «божественной девятки» чернокожих женских клубов и братств, основанных в позапрошлом веке. Само существование этого клуба, через пятьдесят семь лет после решения по делу Брауна[193], свидетельствует о справедливости утверждения Холдера: американцы по-прежнему привержены «объединенным» школам и спортивным командам, но когда дело касается личного общения, они предпочитают самоизоляцию. Наша политическая элита проповедует «евангелие» многообразия, но люди не практикуют эту веру в своей частной жизни.

Тем не менее, хотя самоизолированные клубы, братства и «сестринства» по-прежнему существуют, «Орден Каппа Альфа» после инцидента в Тускалузе запретил ношение униформы конфедератов в праздничную неделю Старого Юга{747}.

Многообразие – сила?

Правда ли, что американцы становятся сильнее благодаря тому, что десятки миллионов иммигрантов и их детей не говорят по-английски у себя дома, а наиболее популярные и перспективные радиостанции и ТВ-каналы в США вещают на испанском языке? Ущемляем ли мы собственные права, настаивая, чтобы новые граждане читали по-английски, а дети иммигрантов учились на английском языке в государственных школах?

Какая другая нация всерьез верит, что многообразие составляет ее величайшую силу? Британцы сегодня гораздо более разнообразны, чем это было в «дни надежды и славы», при Виктории и Черчилле. Неужели нынешняя Британия сильнее и лучше, если Лондон превратился в Лондонистан, муллы покрывают мусульман-террористов, а беспорядки на расовой почве случаются ежегодно? Если многообразие – воистину сила, почему шотландцы и валлийцы стремятся отделиться и обрести независимость по примеру ирландцев?

Является ли силой этническое разнообразие Балкан? Стала ли Германия сильнее вследствие многообразия, привнесенного турками? Сильнее ли Франция, приютившая от пяти до восьми миллионов отчужденных мусульман в пригородах Парижа?

Пытаются ли израильтяне построить многонациональное общество или хотят сохранить землю, где привечают только евреев? Одобряют ли они возвращение палестинцев, которые когда-то населяли эти территории? Оказалось ли благословением религиозное и этническое разнообразие Ливана, где живут бок о бок христиане и мусульмане, сунниты и шииты, арабы и друзы? Или это разнообразие предвещает распад Ливана?

Если многообразие – сила, почему настолько успешны «монохроматические» нации, наподобие Южной Кореи и Японии? Верит ли Пекин в лозунг «разнообразие – наша сила», переселяя миллионы китайцев в Тибет и Синьцзян, чтобы «задавить числом» тибетских буддистов и уйгурских мусульман?

Если разнообразие – сила, почему Мексика столь сурово обходится с гватемальцами, пересекающими мексиканскую границу? Глупцы ли мексиканцы, раз они не в состоянии оценить красоту и преимущества многообразия? Или глупцы – не они, а мы, приглашающие к себе весь мир?

Принесло ли пользу этническое разнообразие Африке – кикуйю, луо и масаям в Кении; машона и матабеле в Зимбабве; зулусам, коса и банту в Южной Африке; хуту и тутси в Руанде и Бурунди; йоруба и ибо в Нигерии? Или разнообразие оказалось главной причиной массовой резни, от которой пострадали миллионы? Разве не стали бы все эти народы счастливее, окажись их национальные границы проведенными по линии племенных рубежей?

«Подводя итог тщательному сорокалетнему изучению многообразия (в том числе расового и этнического) в организациях, – пишет Скерри, – психологи Кэтрин Уильямс и Чарльз О’Рейли заключают: эмпирические доказательства определенно указывают, что многообразие в большинстве случаев препятствует функционированию группы»{748}.

Возникает несколько вопросов.

Какие эмпирические данные подтверждают слова генерала Кейси, будто «сила нашей армии проистекает из нашего многообразия»? Вправду ли сегодняшняя «разнообразная» армия превосходит войско Северной Виргинии под командованием генерала Ли, которое четыре года противостояло могучей Потомакской армии[194]? Или ту армию США, которая высаживалась в Нормандии? Если да, то в чем? Где доказательства, что армия укрепилась, когда рядовой и офицерский составы превратились в «мозаику» белых, чернокожих, азиатов, «латино», мужчин, женщин, натуралов и геев?

Никто не скажет, что хирургическая бригада, хоккейная команда или дискуссионная группа лучше прочих, поскольку она составлена из людей всех рас и этнических групп. Мы будем оценивать каждый коллектив по его эффективности. А генерал Кейси, кажется, утверждает, что сила армии США возросла благодаря сокращению доли белых мужчин. Этому кто-нибудь верит?

В экспертном заключении, поддерживая право Мичиганского университета дискриминировать белых абитуриентов ради расового многообразия, «Дженерал моторс» и десяток других компаний из списка «Форчун 500» заявили: «Не может быть никаких сомнений в том, что расовое и этническое разнообразие среди высшего руководства в корпоративном мире имеет определяющее значе