Book: СССР: страна, созданная пропагандой



СССР: страна, созданная пропагандой

Георгий Почепцов

СССР:

страна, созданная пропагандой

ВВЕДЕНИЕ


Мы забываем свои прошлые периоды истории, из‑за этого вскоре их можно будет изучать почти как Древний Рим. Человеческая память хранит из прошлого только то, что ей подсказывают из настоящего.

Интересно то, что Советский Союз пользовался дворянской и дореволюционной литературой как своей собственной, хотя это была литература свергнутой им эпохи. Точно так же и постсоветское пространство пользуется литературой и искусством советского времени. И только частично все это можно пояснить инерционностью изменений в этой сфере.

Страна является очень сложной системой, которую невозможно описать по одному принципу. Существует множество измерений, руководствуясь которыми, мы каждый раз будем получать новый срез.



СССР: КАК ГЛАЗА ПРОПАГАНДЫ СТАЛИ ГЛАЗАМИ ЧЕЛОВЕКА


Создание СССР было реальной революцией, поскольку поменялась вся система власти, а не только первые лица, как это часто бывает. Как следствие, менялось все — образование, наука, армия, литература и искусство, поскольку на них была возложена задача в кратчайшие сроки создать, обосновать и удерживать новую картину мира. И это не было простой задачей, поскольку были живы люди, которые помнили старую модель мира, и прошли сквозь дореволюционное образование и медиа. Дореволюционные литература и искусство потом были автоматически вписаны в свои, как и естественные науки, а вот гуманитарные типа истории были отвергнуты как буржуазные.

Кино и радио поднимаются в полную силу в советское время, так что именно пропаганда раскрыла их широкие возможности. При этом кино интересно тем, что использует чисто физические характеристики актеров типа красоты и обаятельности для создания близости со зрителем. Наверное, от такой же точки берет свое начало американская идея кинозвезд. Герои должны быть симпатичны зрителю, иначе они не смогут сойти с экрана в жизнь.

В этих лучах пропаганды вырастали новые поколения, видевшие вокруг себя только тот мир, который опирался на пропаганду. Акценты пропаганды стали акцентами массового сознания, поскольку значимым для нашего понимания мира является лишь то, на что обращают наше внимание.

Если модель мира в норме создается столетиями, то в советское время ее следовало создать в самые кратчайшие сроки — 20 лет. Именно это объясняет интенсивность и нужность пропаганды, результатом работы которой стали своеобразные «потемкинские деревни» во всех областях и сферах. В Советском Союзе переписали не только свою историю, но и чужую, например, приписав себе множество изобретений, которые Запад считает своими.

Советская пропаганда оказалась очень сильной, поскольку опиралась на множество своих механизмов. Во-первых, для нее были характерны максимальные объемные повторы, достигаемые как массовым тиражированием, так и переводом нужных мифов и сообщений в мягкие формы — литературу, кино, искусство. Если в школе и институте человек зубрил пропагандистские истины рационального толка, то в случае мягких форм его обволакивали эмоции, представлявшие те же пропагандистские истины «с человеческим лицом». Если в учебнике истории к победе приходили большевики, то в кино побеждал физически привлекательный герой, который тоже оказывался коммунистом. В одном случае это был закон истории, в ином — его реализация на конкретном примере.

Во-вторых, советская пропаганда функционировала в условиях монолога, так как любое контрмнение изгонялось из обращения. Оно не могло транслироваться, поскольку признавалось антисоветским. Сначала были изгнаны носители такого контр-мнения — типа Троцкого, которые могли по авторитетности конкурировать с первыми лицами. Но в любом случае это был качественный информационный и виртуальный продукт, находившийся на пике возможного уровня влияния.

Третьим инструментарием пропаганды была роль спецслужб, которые «гасили» любые неправильные информационные потоки, в связке с ними работала и цензура, и добровольное «творчество» масс в виде доносов.

Алексей Рощин, например, говорит о системе доносов: «В принципе СССР была системой, которая очень поощряла доносы, в том числе анонимки. Но это — во-первых. А во-вторых, поскольку сама форма управления при советской власти была полностью герметична, и там, в принципе, механизмы обратной связи не существовали по-настоящему, то власть, чтобы примерно представлять себе, что происходит, доносы активных граждан поощряла. На эту тему снимались фильмы и писались книги. В том числе доносы использовались для взаимного контроля среди властей предержащих — для просеивания аппарата»[1].

Та же ситуация «чужих» глаз была и на уровне первых лиц, которые и сами часто начинают верить тому, что говорила пропаганда вчера или телевизор — сегодня. Дополнительно к этому их взгляды формировали помощники и спичрайтеры, сидевшие в кабинетах поменьше. Чем человек сидит выше, тем более тщательно отобранный поток информации к нему поступает. Его глаза и уши — это глаза и уши его помощников, и других у него нет, поскольку даже ближайшие «соратники» все равно имеют свои интересы, которых не должно быть у помощников, полностью живущих жизнью своего шефа. Советская модель управления знает помощника Сталина во всех сферах Поскребышева или Мехлиса в сфере идеологии.

В своей книге о Мехлисе Юрий Рубцов говорит: «Немало самых пышных эпитетов в адрес вождя прозвучало из уст Мехлиса на апрельском совещании политработников РККА, на XVIII съезде ВКП(б). Сам за себя говорит и пафос его доклада об итогах съезда на собрании партактива Киевского особого военного округа, растиражированного 6 апреля 1939 года «Правдой»: «Сталин — это Ленин сегодня. Сталин — наше знамя. Сталин — победа. Сталин — мировая коммуна. Хай живе рщний Стали!» В связи с этим особый интерес представляют обстоятельства, при которых появился знаменитый лозунг «За Родину! За Сталина!» В периодической литературе даже возникал спор, существовал ли такой лозунг или клич, шли ли с ним в бой в Великую Отечественную? Как установил О. Ф. Сувениров, Мехлис, начиная с хасанских событий, а затем и во время боев на Халхин-Голе и Карельском перешейке, всеми доступными ему способами добивался, чтобы этот лозунг был главным призывом для политработников, командиров, красноармейцев. Надо ли при этом говорить, что безудержное восхваление «отца народов» и его политики в пропаганде сопровождалось абсолютным замалчиванием колоссальных жертв, принесенных народом на алтарь сталинской деспотии»[2].

Многие из пропагандистов были, вероятно, неплохими людьми. Но это было их работой — нести в массы очередной повтор мудрых мыслей вождей. У вождей их было так много, что найти их можно было на все случаи жизни и на все времена года.

Первые лица были окружены сонмом обслуживающего персонала, в том числе идеологического. Михаил Суслов обладал картотекой с цитатами на все варианты развития событий. Именно он пользовался непререкаемым авторитетом у Леонида Брежнева.

У Брежнева такими глазами и ушами, сквозь которые он видел мир, был Андрей Александров-Агентов. Кстати, он опровергает мнение о недалекости Брежнева: «Я никогда не соглашусь с таким грубым упрощением личности Брежнева. Он был самокритичен и в последние годы жизни дважды ставил вопрос о своей отставке, но “старики” — Тихонов, Соломенцев, Громыко, Черненко — не допустили этого: больной Брежнев был им удобен. Кроме того, примитивный человек не окружил бы себя столь выдающимися людьми, как лучший организатор производства, творец оборонной мощи СССР Устинов или как Андропов, к которому Брежнев относился теплее всего. Работать с Брежневым мне было легко и приятно. К мнению собеседника он относился с уважением: никогда априори не отвергал чужую точку зрения, позволял с собой спорить — иногда даже настойчиво и энергично. Как то я не удержался и показал ему понравившуюся цитату из журнала: “Нервный человек не тот, кто кричит на подчиненного, — это просто хам. Нервный человек тот, кто кричит на своего начальника”. Брежнев расхохотался и сказал: “Теперь я понял, почему ты на меня кричишь”»[3].

Но по уровню интеллекта он все же «поднимает» Юрия Андропова: «Он был наиболее интересным партнером. С ним я был довольно хорошо знаком на протяжении тридцати лет и, если возникала потребность с кем‑то посоветоваться, проверить на умном человеке свою идею, я звонил Юрию Владимировичу, да и он мне иногда. Кстати, уже будучи Генеральным секретарем ЦК КПСС, он вспоминал: “А помните, как я стажировался в МИДе под вашим руководством?”».

Все это «милые» воспоминания, когда мемуарист обычно раскрывает выгодные для себя детали и подробности, оставляя за порогом неприятное.

Леонид Млечин в своей книге «Брежнев» так раскрывает взаимоотношения Александрова-Агентова с Брежневым: «Можно сказать, что Александров-Агентов во многом сформировал представления Брежнева об окружающем мире. “Однажды в припадке откровенности Александров так и сказал нам, что создал этого человека”, — вспоминала Галина Ерофеева, которая знала брежневского помощника не одно десятилетие. Ее муж, Владимир Иванович Ерофеев, работал с Андреем Михайловичем в Швеции, когда послом была знаменитая Александра Михайловна Коллонтай. “Человеку с солидным университетским образованием, — пишет Галина Ерофеева, — знающему пять языков, любящему поэзию, он увлеченно читал Сашу Черного на вечеринках — иметь повседневно дело с ограниченным, малокультурным боссом, “тыкающим” его, когда он с собственной женой говорил на “вы” (по укоренившейся привычке конспирировать их связь в студенческие годы перед родителями жены), было, конечно, не в радость”»[4].

Тяжело, видимо, психологически было этим помощникам, а это с неизбежностью прорывалось в быту. Есть рассказ, что Александр Бовин, когда его позвали к телевизору слушать речь генсека, ответил, что зачем ему слушать то, что он сам написал.

У Млечина есть другой такой рассказ: «Леонид Ильич очень ценил Александра Евгеньевича Бовина, который сочинял ему речи. Сам Бовин, показывая на многотомное собрание сочинений Брежнева, любил говорить: “Это не его, а мои лозунги повторяет советский народ!”

Но однажды КГБ перехватил письмо Бовина, в котором он жаловался, что вынужден работать «под началом ничтожных людей впустую». Юрий Владимирович Андропов позвал Георгия Аркадьевича Арбатова, дружившего с Бовиным, показал ему письмо. Пояснил: придется показать письмо Леониду Ильичу, а он примет эти слова на свой счет. Арбатов пытался разубедить Андропова — зачем нести письмо генеральному? Отправьте его в архив, и — все...

— А я не уверен, что копия этого письма уже не передана Брежневу, — ответил Андропов. — Ведь КГБ — сложное учреждение, и за председателем тоже присматривают. Найдутся люди, которые доложат Леониду Ильичу, что председатель КГБ утаил нечто, касающееся лично генерального секретаря.

Бовина убрали из аппарата ЦК, сослали в газету «Известия». Правда, через несколько лет Брежнев сменил гнев на милость. Бовина вновь привлекли к написанию речей для генерального секретаря. В порядке компенсации избрали депутатом Верховного Совета РСФСР».

Пропаганда, по сути, формирует мемы, которые должны затем «плыть по волнам нашей памяти» самостоятельно. Поэтому главным мемом была такая легитимация Сталина: «Сталин — это Ленин сегодня». Или послевоенная широко распространенная надпись на домах «Слава КПСС». Она привела даже к анекдоту: «Кто такой Слава Метервели знаю, а кто такой Слава КПСС — нет». Кстати, в Москве даже прошла выставка современных мемов[5]. Мемы позволяют «закрывать разрывы» между действительностью и человеком.

Олег Радзинский, сын писателя Эдварда Радзинского, получивший срок за антисоветскую деятельность, подчеркивает, что население не понимало, зачем и почему диссиденты что‑то делают. Он говорит: «По поводу разочарования: было разочарование, оно появилось позже, уже когда я ушел из Лефортова, пошел по этапам, по тюрьмам, а потом на лесоповале. И там я вдруг выяснил, что тот народ, ради которого я собирался положить свою жизнь, и за права которого я боролся, он, в общем‑то, не понимает суть моей деятельности, не понимает, что мне было нужно. Меня уголовники долго выспрашивали: “Олежа, ну, расскажи, а чего ты сделал?” Я говорю: “Ну, вот, я говорил то, что хотел”. Они отвечают: “А я всегда говорю, что хочу”. Я говорю: “Я читал, что хотел, и хотел, чтобы другие могли читать, что они хотят”. А они: “Да я вообще ничего не читаю”. Они никак не могли понять, что же я сделал, и для чего, главное, это было сделано, ради кого...»[6].

Такое понимание как раз и является яркой демонстрацией действия пропаганды, которая своей работой заменяла реальную действительность фиктивной. Отсюда мощное давление и контроль над теми, кто часто косвенно порождал эти пропагандистские картины мира. Я имею в виду писателей, которые не могли спрятаться за производством машин или доказательством теорем, поскольку их интеллектуальный труд как раз и состоял в создании картин мира. Однако для них лекалом должен был стать соцреализм, а писатели выступали в роли «инженеров человеческих душ».

Вениамин Каверин пишет в своей книге воспоминания «Эпилог»: «Необычайная, сложная, кровавая история последнего полувека нашей литературы прошла на моих глазах. Она состоит из множества трагических биографий, не совершившихся событий, из притворства, предательства, равнодушия, цинизма, обманутого доверия, неслыханного мужества и еще более неслыханной возможности самоуничтожения. Она состоит из медленного процесса деформации, продолжавшегося годами, десятилетиями»[7].

Страна, в которой над всем довлела идеология, с неизбежностью должна была «терять» материальный мир. Она во всех своих действиях руководствовалась не человеческим, а идеологическим подтекстом: от голодомора 1932–1933 гг. до репрессий 1937-го. Человек становится лишь средством достижения идеологических целей.

Андрей Битов говорил в одном из своих интервью: «Империи обязаны падать, они долго не держатся, но последствия их распада всегда ужасны для соседей или бывших колоний. Россия заплатила за то, чтобы сохраниться в качестве империи Октябрьской революцией. Я уверен, что имперское историческое подсознание сработало на то, чтобы выдвинуть более жестокий режим, который сковал бы страну льдом ГУЛАГа. И империя сохранилась — только в советском обличье»[8].

И у него есть еще одно понимание ситуации, что тиран является составной частью империи: «Путин мог поступить по-другому, потому что тиран — это часть организма империи. И Чингисхан, и Наполеон. Они размышляют не мировыми категориями, они считают, что власть всегда права. Это ощущение правоты — худшее из зол, которые я знаю. А Россия к тому же еще и очень провинциальна (как, впрочем, провинциальна теперь и Европа) — провинциальна, потому что всегда жаждет признания». А если это так, то продолжением этого наблюдения становится понимание того, что строительство империи автоматически ведет к появлению тирании, поскольку тиран — движущий моторчик этой империи.

Пропаганда должна не только повествовать об успехах, реальных или мнимых, но и закрывать от массового сознания знание негативных для государства событий. Например, советские люди ничего не знали о расстреле в Новочеркасске, разрешение на которое дал Никита Хрущев[9]. Хрущев свою власть укрепил, хотя и ненадолго, а заместитель командующего Северо-Кавказским военным округом генерал-лейтенант Матвей Шапошников, который отказался бросить против безоружных демонстрантов танки, поплатился за это карьерой[10]. Это был голодный бунт рабочих Новочеркасского электровозостроительного завода, который великий реформатор, борец со сталинизмом и чуть ли не «автор» оттепели жестоко подавил[11]. Генерал Шапошников сказал: «Я не вижу перед собой противника, против которого можно применять танки!»[12].

Пропаганда скрывает негативные события, а цензура вообще запрещает о них говорить. Такой темой для Украины был голодомор[13]. Коллективизация, которая была аналогом индустриализации для сельского хозяйства, вызвала сотни селянских восстаний, поскольку никто не хотел отдавать свою собственность. Украина была наказана Сталиным изъятием всего зерна. И поскольку не оставляли даже колоска, то возник страшный голод. Но еще страшнее стал запрет на информацию об этом. Она должна была исчезнуть и из истории, и из социальной памяти.

Тоталитарные государства очень серьезно нацелены на управление памятью. Они выстраивают свое прошлое точно так, как выстраивают настоящее и будущее. В результате образуется замкнутый цикл истории, где любая ситуация оказывается оправданной.



Сергей Плохий пишет в своей книге: «Большинство ученых согласно, что голод носил действительно искусственный характер, обусловленный официальной политикой; хотя он также распространился на Северный Кавказ, Нижнее Поволжье и Казахстан, но только в Украине он был следствием политики с четко этнонациональной окраской: голод начался вскоре после решения Сталина о прекращении политики украинизации вместе с наступлением на украинские партийные кадры. Голодомор нанес украинскому обществу серьезную травму, лишив его способности давать открытый отпор режиму на поколения вперед».

Пропаганда может сознательно уводить внимание массового сознания, переключая его на другие события. Она может менять оценки события на противоположные. Отрицательное событие — гибель «Челюскина» становится ярким позитивным событием «спасения челюскинцев».

Сегодня это активно использует Китай: «Существует равнозначная угроза в отвлечении общественности от нарратива, который проводит правящая партия, а им это может не понравиться. Китай, вероятно, добился наибольших успехов в практическом применении этого подхода. К примеру, когда начинает набирать популярность неудобный нарратив для компартии Китая, дается команда, и огромные группы населения начинают постить громкие новости о жизни поп-звезд, а также другой развлекательный и потенциально массовый контент. Все для того, чтобы растворить неудобную историю в информационном мусоре»[14].

Еще один пример реинтерпретации — это понимание распада СССР, удерживаемое сегодня официальной Россией. По этому поводу хорошо высказался Даниил Дондурей: «Возьмем актуальную тему падения СССР. Это событие трактуется как страшная геополитическая катастрофа. Я ни разу не слышал даже отзвука идеи о том, что великий российский народ отпустил в свободное плавание бывшие окраины, колонии. Нет речи и о том, что в бывших советских республиках (кроме Белоруссии) не было никаких движений, чтобы остаться: все проголосовали за независимость. Но идеологическая историческая телемашина раскручивает исключительно тезис о том, что распад СССР — страшная трагедия советского народа. Почему? Да потому, что, хотя население РСФСР составляло чуть больше половины населения СССР, в нашей исторической традиции живет имперское сознание, связанное с необъятной территорией, с огромными войсками, использованием одного языка, с философией и практикой титульной нации. Именно эти представления советского образца телевидение транслирует все двадцать лет. Солдаты должны жертвовать, обычные люди могут терпеть лишения, а олигархи, высшие чиновники и банкиры должны управлять. И никто не будет обращать внимание страны на то, что в 1941 году попавших в плен было на полмиллиона человек больше, чем численность всех немецких войск: взято в плен 4 миллиона человек, а вся группировка немецких войск против СССР составляла тогда 3,5 миллиона»[15].

И еще обо всей этой системе использования информации: «Безусловно, телевидение информирует об исторических событиях с большой долей научной достоверности — когда, как и с кем они происходили. Сегодня ведь зачастую меняются не сами факты, а их интерпретация. Причем эта работа по сравнению с советскими временами принимает все более изощренные, современные формы. Видимая цензура на телевидении отсутствует, зато предлагается обилие разных, редко консолидируемых точек зрения. И это в большинстве случаев затуманивает само понимание события, создает в головах мировоззренческий мусор. Например, можно говорить по поводу Ленина, Гражданской войны, брежневского времени, Сталина, застоя — да о чем угодно. В транслируемом обилии точек зрения разобраться будет совсем не просто».

Как могло создаваться счастье, когда люди жили в достаточно тяжелых материальных условиях? В качестве главного компенсатора выступали информационное и виртуальное пространство. В них СССР очень активно строил будущее, в котором и будут решены все материальные проблемы.

Однако мы имеем в определенной степени близкую ситуацию и в сегодняшнем дне. Эдуард Понарин так видит этот тип «счастья» в России: «Ни коммунизм, ни либерализм для нас не сработал, и мы ищем счастья на другом уровне. В 2008 и 2017 году повысилась гордость за нашу страну. 2008 год был периодом быстрого экономического роста, потом случилась маленькая война с Грузией, где за несколько дней была одержана победа — не столько над грузинами, сколько над США. Мы доказали, что мы самая великая страна в мире. Это было приятно на фоне прекратившегося экономического роста. 2017 год — это результаты Крыма, который случился в 2014-м, и Сирии, которая случилась в 2015-м и до сих пор происходит. Крым и сейчас время от времени фигурирует в СМИ, и национальная гордость растет. Советские люди были горды своей страной, но со временем становилось понятно: что‑то идет не туда, и новые поколения были все менее и менее горды своей страной по сравнению со стариками. Но за последние годы, особенно в 2017-м, мы достигли примерно того уровня [гордости], что и поколение советских людей 1920-х годов»[16].

И продолжение этих рассуждений: «В чем, по мнению элиты, заключается сила государства? В начале перестройки большинство думало, что силу государства определяет экономика. Союз был великой военной державой, но распался: небольшой процент [людей] считал, что военная сила — это важно. Мы видим поступательное смещение двух линий — большинство начинает думать, что военная сила самая важная, а экономическая — нет. Это движение ускорилось вместе с крымскими событиями. Привлекательность нынешней политической системы растет и легитимируется новой национальной идеологией. И она становится все более и более популярной среди российских элит. Хотя какой‑то процент людей (15–20%), которые предпочитают западную демократическую систему, остается. Как это связано со счастьем? Суть в том, что этот выбор, который сделан вместе с крымскими событиями, — окончательный разворот против Запада, за национальную идеологию, которая построена на образе внешнего врага. Она пользуется поддержкой не только внутри элит, но и на уровне масс. Несмотря на то, что экономического роста нет уже десять лет, люди счастливы. Есть Крым, Сирия, сейчас есть футбол. Мы пошли по тому же пути, что и Латинская Америка, а не Швеция».

То есть вновь победила восточная коллективистская модель, а не западная, ориентированная на индивида. Причем речь идет, конечно, не столько о выигрыше общества как государства. Идеологическое и пропагандистское выступили в роли заменителей экономического. И это возможно только в одном случае — нейропсихологи установили, что сакральное не меняется на материальное. То есть, завышая государство, можно закрыть лишения.

Юрий Богомолов также увидел близость процессов 1930-х с современными российскими пропагандистскими ток-шоу: «Тогда было проще спать и мечтать. Все было под контролем: и поступки граждан, и их мысли, и даже сновидения. В том числе и преступные. И разоблачительные спектакли на сцене Колонного зала при полном аншлаге производили хорошее впечатление своей организованностью, а главное — слаженностью. Обвинитель Крыленко страстно обвинял вредителей. Вредители, профессора и инженеры, не возражали. Более того, старались пуще прокурора уличить себя в собственных злодеяниях. И никто из граждан Страны Советов, включая Константина Сергеевича Станиславского, не смел молвить, хотя бы шепотом: “Не верю”. Сейчас все несколько усложнилось. Подсудимые возражают. У них находятся защитники из “пятой колонны”. Аудитория стала неоднородной, дробной. И как эту дробь привести к общему знаменателю? Можно было бы, как некогда, сократить ее. Остаток замести в ГУЛАГ. Но в XXI веке не всем будет понятна польза от такой арифметики. Хорошо, что в эпоху федерального телевещания она не так уж и надобна. Тут работает другая технология. И, надо признать, довольно эффективно. Больше не нужен пафосный Колонный зал с шикарными люстрами; довольно просторной студии в Останкино с несколькими рядами скамеек для платных клакеров, которые по команде исправно аплодируют или неодобрительно гудят. Самих врагов нет, но есть их представители. Им позволяется сказать несколько слов, но не больше, потому что либо их прерывают ведущие-вышинские, либо кто‑то из экспертов начинает одновременно говорить, к нему присоединяется другой, ведущий несет свое, звучат оскорбления, угрозы, и это все вместе называется дискуссией, которая в иных случаях заканчивается рукоприкладством»[17].

В создании системы советского оптимизма очень серьезную роль играла героика. Тем более что следовало создать совершенно новый свой собственный список героев. Причем человек с помощью, например, кино легко погружался в чужой мир, который тем самым становился его собственным. По сути, даже в ситуации гибели героя, что является достаточно частотным, поскольку функция героя как раз и состоит в том, чтобы отдать свою биологическую жизнь ради жизни социальной, коллективной, мы находимся в оптимистическом сюжете — все выживают благодаря ему. Советский герой тут ничем не отличается ни от западных, ни от христианских мучеников. И смерть здесь однотипно становится не негативным, а позитивным событием.

Герой, по сути, является алфавитом, с помощью которого государство рассказывает о себе. При этом нехватку героики сегодня можно компенсировать бесконечным списком героев прошлого.

Россия в результате так же пошла по советскому пути конструирования себя. Большую роль при этом сыграли Г. Павловский и В. Сурков[18]. Сегодня технологически систему скорее удерживает телевидение, а не политика.

СССР был более успешным и более сильным в информационном и виртуальном пространствах, чем в пространстве физическом. Кстати, именно поэтому идеология шла вперед всего, а идеологические отделы ЦК были важнее любых других. При этом они не столько строили новое, как удерживали старое. Эта ориентация назад и привела среди прочих факторов в результате к брежневскому «застою», следующим шагом после которого стал развал СССР.



ОТ СССР К USSR: КАК ПРОПАГАНДА СТРОИТ МИР


СССР построил не Ленин, но Сталин. Именно он заложил строительные леса и создал все существенное: образование, литературу, искусство — с одной стороны, индустриализацию и ядерную бомбу — с другой. И жить мы продолжаем все равно в той системе координат, которая была заложена тогда, поскольку вряд ли то, что мы видим за окном, можно признать демократией или капитализмом.

СССР несправедливо делил результаты всеобщего труда, отдавая львиную долю на оборону. Но и сейчас мы несправедливо делим эти результаты, когда все работают на обогащение 50–100 семейств. При этом вполне прибыльным делом стала работа и в спецслужбах, судах, то есть в тех точках, которые были призваны удерживать справедливость самыми жесткими методами, а теперь эту справедливость просто можно купить.

СССР оказался жестким государством, построенным на репрессиях и на пропаганде. Но после пика репрессий 1937 года они выступали во многом в роли напоминания о неправильном поведении, поскольку не использовались так активно. СССР застолбил свои правила поведения в массовом сознании за несколько десятков лет, на что у других стран уходили столетия. Правда, всегда в СССР вариант «оттепели» сменялся на вариант «подморозки». Но все равно благодаря краткому периоду свободы вырастало новое интересное поколение, последним примером которого были «шестидесятники».

Из‑за жесткого контроля советская система не обладала той свободой воли, которая требуется для самостоятельного развития. Поэтому она двигалась «толчками», исходящими сверху. Наверху были и все планы страны. Лишение инициативы внизу тоже было одним из тормозов развития. И, конечно, в роли такого тормоза выступала и неадекватная экономическая модель, которая хорошо отражала требования военного времени, но не годилась для мирного.

В Советском Союзе были сильные образование, наука, медицина, что в общем соответствовало его военным, а не мирным потребностям. К примеру, хирургических отделений требовалось больше, чтобы в случае войны ими можно было воспользоваться. Это же касается большинства предприятий, которые сразу могли переходить на военное производство.

Если идеологию, книжную и базовую, СССР взял чужую (марксизм), то идеологию бытовую он взял свою — дворянскую XIX века, положив ее на базу художественной литературы и культуры. И Пушкин, и Чайковский стали советскими, хотя государственность, в рамках которой они выросли, была враждебной. И история страны писалась не по царям, а по всплескам освободительного движения.

Галина Иванкина, активно изучающая культуру советского времени, поэтому мы будем часто на нее ссылаться, констатирует: «От прошлого (безусловно темного и жестокого, как писалось в детских учебниках) советский мир активно и при этом — придирчиво брал все лучшее, а точнее — тщательно препарировал именно дворянскую культуру. Советская дидактика базировалась на аристократических, даже рыцарских добродетелях — на чести, на служении, самоотречении. Давайте освежим в памяти торжественное обещание юного пионера, которое маленький советский гражданин давал, вступая в ряды красногалстучной организации. “Вступая в ряды Всесоюзной Пионерской Организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю...”. Ребенок с детства включался не просто в общественную работу, но в рыцарское служение идее. Иначе, зачем клятва? Дворянский мир испокон веков был наполнен ритуалами — и это не только посвящение в рыцари. В более позднюю эпоху, уже во времена Людовика XIV, тщательно разрабатывались и претворялись в жизнь всевозможные мероприятия, вроде представления ко двору или, скажем, присутствия при королевском отходе ко сну. Советский образ жизни, особенно в эпоху Сталина, был также наполнен ритуальными, почти сакральными, действиями. Скептическому буржуазному разуму, напротив, чужда любая патетика, а уже имеющиеся в обществе ритуалы он старается минимизировать или же подвергнуть “проверке на полезность”»[19].

Вся идеология воспитания была направлена на умение воевать и умение работать. Трактористы легко становились танкистами, а танкисты — трактористами. По сути, для страны это была одна модель. Воспевались две касты — военная и трудовая. Каноны героев и брались из этих двух сфер. И это тоже новизна, поскольку герои раньше были только боевыми. И для трудовых героев пришлось ввести тоже параллельный знак отличия — Герой социалистического труда.

Вся система литературы, кино, искусства серьезным образом была ориентирована на отображение труда, который символизировался как всеобщее счастье. Соцреализм тоже был направлен на труд. Как следствие, жизнь людей, успешность их судеб вытекали из успешности их труда. Но это как бы не было труд индивидуального порядка, поскольку герои выполняли план своего цеха или завода, колхоза или совхоза, шахты. Как писал В. Маяковский: «Радуюсь я — это мой труд вливается в труд моей республики». То есть акцент труда виделся в общественной пользе, символизировался именно так.

Это был такой почти бесконечный поток мягкой пропаганды: «В Советском Союзе превозносился труд как явление и феномен. Не лишь результат, а конкретно — процесс. Псевдо-эллинистические барельефы с токарями и доярками, “барочные” виноградники и золотые пашни, трактора, домны, градирни, ЛЭПы — искусство бесперебойно славило работу и работника»[20].

Страну все время поднимали на прорыв и порыв. Это была попытка сохранить ощущение революционного рывка 1917-го, который подавался как «заря» всего человечества. Это было движение, а не покой. Молодая страна, молодые руководители... Это не время застоя, когда все уже были стары — и страна, и руководство. Брежнев один раз в 1979 году даже потерял сознание на заседании политбюро.

При этом единое руководство — и страной, и индустрией, и пропагандой — могли задавать нужную скорость развития или хотя бы ощущение этой скорости. Причем пропагандой было все: кино, песня, книга, спектакль. При сильной и умелой пропаганде происходит перетекание ее модели из общественной в личную. Модель мира советского человека была скорее государственно, чем личностно ориентированной. Личные интересы уходили на периферию. Их высмеивали как Эллочку Людоедку с ее ситечком[21].

«Время, вперед!» говорила музыка из сюиты Георгия Свиридова, звучащая в заставке основной новостной телепрограммы «Время», которую не мог пропустить ни один советский человек. Мир двадцатых, когда и произошел реальный разрыв времен, смыкался в этом плане с миром послевоенным в надежде сохранить скорость своего развития.



Но после двадцатых пришли тридцатые. Комсомольцы повзрослели, быт стал конкурировать с порывами. И это перенеслось назад из домашнего быта в общественный. Людям нужна была передышка, хотя бы временная. Они были за, но практикуемая мобилизационная экономика и политика упирались в торможение бытом. Даже у Маяковского было сходное наблюдение перехода порыва в торможение, хотя и личностное, и в другое время: «любовная лодка разбилась о быт».

Государство ответило на этот призыв: «Уже в 1930-х годах вкусы и смыслы кардинально поменялись — начались статьи о том, что Демьян Бедный — это, конечно же, хорошо, но дворянский пиит Пушкин — это база и без него — никак. Вальс и мазурка, Новогодняя елка в бывшем Дворянском Собрании, портики и колонны, маскарад с фейерверком в Сокольниках. Рабочие клубы переименовались в дворцы культуры, а стильная бедность конструктивного рацио была объявлена “проявлением буржуазного формализма”. О домах-коммунах предпочитали больше не вспоминать, а молодых пролетариев срочно принялись учить старорежимному политесу»[22].

То есть снятие мобилизационного напряжения сразу привело к частичной смене парадигмы, которую взяли из прошлой жизни. Это был в определенной степени послереволюционный откат к спокойной жизни.

Внезапно вернулась и елка, которая до этого преследовалась как признак религиозного рождества. Вот как это было: «Все началось с того, что четверо высокопоставленных вождей во главе со Сталиным 27 декабря 1935 года ехали в машине по Москве, осматривая предновогоднюю столицу. Вот как об этом в своих мемуарах рассказывал Н. С. Хрущев: “Вышли мы, сели в машину Сталина. Поместились все в одной. Ехали и разговаривали. Постышев поднял тогда вопрос: “Товарищ Сталин, вот была бы хорошая традиция, и народу понравилась, а детям особенно принесла бы радость, — рождественская елка. Мы это сейчас осуждаем. А не вернуть ли детям елку?” Сталин поддержал его: “Возьмите на себя инициативу, выступите в печати с предложением вернуть детям елку, а мы поддержим”. Сказано — сделано. Уже 28 декабря 1935 года в “Правде” вышла заметка Павла Постышева: “Давайте организуем к Новому году детям хорошую елку!”»[23].

Так елка вдруг из алфавита символов прошлой системы появилась в следующей. Так постепенно Сталин возвращал символизации, уничтоженные после революции. Появились министры и воинские звания, вернулись погоны у военных. И это говорит о его определенной удовлетворенности жизнью в стране, которая и разрешила возврат старых символов.

Советское искусство было достаточно сильным, хотя ему приходилось соединять в себе казалось бы несоединимое: идеологические и художественные требования. Но другого варианта не было, поэтому сильные умные писатели и художники всегда оставались и пропагандистами, если хотели, чтобы их текст увидел свет. Просто известный писатель имел возможность хоть как‑то бороться с цензурой.

Г. Иванкина видит и позитив в цензуре, причем ее можно в чем‑то и поддержать, поскольку пропажа советской цензуры не дала никакого взлета искусству, как можно было бы ожидать. Она пишет: «Бесспорно, советский агитпроп отсеивал и процеживал информацию, поступавшую к читателю, зрителю, радиослушателю. Однако уже доказано, что подлинный шедевр остается таковым, даже если его слегка купировать (пусть и в угоду идеологии): любое упоминание о культовых кинокартинах всегда содержит воспоминание о том, как цензор вырезал “все самое лучшее”. Если же подытожить, то вырисовывается прелюбопытное: в СССР пестовалась крепкая, здоровая нормальность. Все придурковатое и сомнительное — убиралось, заменялось, изгонялось. Сейчас, напротив, хорошо продается всяческая патология во всех ее многогранных проявлениях. В этом ничего удивительного нет: обыватель испокон веков любил цирк уродов, неприличное скоморошество, дурь и пряные шутки на грани и за гранью. В СССР человека ограждали — прививали Норму. Отсюда — видимая несвобода автора»[24].

Понятен этот феномен еще и тем, что, по сути, описывалась модель жизни, а не сама жизнь. Например, такой моделью был соцреализм, призванный стать лекалом для всех произведений. Но в модели есть ограниченный состав элементов, которые обязательны для появления и проявления. Да и для случая любой страны в любом периоде реальная жизнь всегда будет отклоняться от ее описаний. Особенно отличны киноописания, наполняющиеся визуальными красотами и красотками, в результате имея наибольшее отклонение от действительности.

У СССР почему‑то не получилось реальной массовой литературы, хотя массовая культура благодаря телевидению вполне расцвела. «Голубые огоньки» и юмористические передачи именно оттуда. Люди ждали их хотя бы потому, что их жизнь не давала им подобных позитивных эмоций. Тем более, когда появились первые зарубежные сериалы, это произвело просто ошеломляющее впечатление. Улицы городов пустели, когда шел очередной сериал «Просто Марии» или «Санта Барбары». И это вновь говорит о том, что люди уходили в виртуальность, где им было гораздо комфортнее.

Г. Иванкина акцентирует, что массовая культура — это не для нас: «Прекрасно, что попса у нас — ниже плинтуса и кошмарней ужаса. Что мы не умеем стряпать эксцентрические комедии, даже если их режиссер — Григорий Александров. Вспомните сюжеты его картин — трюки и голливудские gags составляют фон повествования, а социальные темы — на первом плане. Например, “Цирк” — это не набор прыжков и нелепых ситуаций, свойственных жанру киношной эксцентрики, но драматический рассказ о любви и ненависти, о расизме и мерзостях капиталистического бытия, о лучшей в мире стране и самом справедливом обществе. В какой американской, французской или итальянской комедии будут петь песню с такими словами: “Но сурово брови мы насупим, если враг захочет нас сломать”? Всякая вещь Эльдара Рязанова — бесконечная осенняя печаль, красивая грусть интеллигента 1970-х, пытающегося отыскать свое счастье. Леонид Гайдай, говорите? Ловко выстроенные фельетоны на злободневные темы — то воюем против самогонщиков, то высмеиваем жулье, то иронизируем насчет хулиганов-тунеядцев и лупим, лупим их нещадно с рефреном: “Надо, Федя, надо!” Это не дебильное “Ха-ха-ха!”, это — борьба, а борьба — это серьезно. За что критиковали стиляг? Только ли за преклонение перед буги-вуги и еще каким‑нибудь ямайским ромом? Вспомните знаменитый фельетон 1949 года “Стиляги не живут в полном нашем понятии этого слова, а, как бы сказать, порхают по поверхности жизни...” Словосочетание “легкая жизнь” было чем‑то вроде клейма и имело остро негативный смысл. Жизнь на Руси не может быть легкой по определению, а человек обязан любить трудности. Созидать. Бороться. Спасать мир»[25].

Кино, получившее маркер важнейшего из искусств, действительно не только усиливало, но и создавало тренды поведения советских людей. Когда стране нужны были трактористы, возникал фильм «Трактористы». Когда пришла потребность в танкистах, пришел фильм «Танкисты». И летчики, и офицеры все появлялись в кино, за ними вослед тысячи молодых людей рвались в новую профессию. И это было и после войны. Фильм «Девять дней одного года» о физиках-ядерщиках тоже создал свой тренд. Соответственно перестроечная «Интердевочка» тоже работала на создание тренда в реальности, только тип героя для подражания теперь изменился из позитивного в негативный.

Уже в советское время кино стало выбрасывать на поверхность иные типажи — людей с их собственной жизнью, которая оказывалась важнее рабочих будней, тем самым нарушая правила соцреализма, где любовь была исключительно в рамках одного рабочего цеха. И не как основная линия, а как дополнение к работе по строительству коммунизма.

Появились и непутевые герои, которые создавали контекст будущей перестройки, когда труд перестал быть основной темой, а только декорацией, на которой разворачивались личные драмы. Это было освоение уже не труда, а быта как главной цели жизни человека. Кино активно заменяло те или иные шестеренки в модели жизни. И личное счастье стало такой заменой, конечно, привлекая массу зрителей, поскольку внимание к общественному счастью может создавать только государство в преодолении индивидуального сопротивления. Кстати, фильмы публицистического свойства вообще делали счастье делом государственным, когда демонстрировали зрителям, как герой идет на смерть ради жизни других. Это реализация уже даже христианского «смертью смерть поправ».

Советское личностное в позднесоветском кино было принципиально контробщественным. На экране забродили взрослые мужики в роли мятущихся мальчиков. Они напряженно искали себя. Эти искания, конечно, уводили их все дальше от государства, которое меряло свою жизнь тоннами и километрами, а здесь был всего лишь «грамм любви». Конечно, государство не могло опуститься до грамма.

Новые типажи начали приходить из жизни в кино: «Советская власть на свою голову вырастила некое подобие аристократа, который, как и было положено по статусу, постоянно рефлексировал, читал стихи и никак не мог уйти от нелюбимой жены к любимой пассии. Оба любовника — из породы бывших шестидесятников, то есть первое и оно же последнее поколение тех самых НИИшных дворянчиков, для которых впечатления и смыслы дороже денег. Но при этом они в отношениях с бабами слабы и нерешительны. Не люблю, но не могу бросить. Люблю, но не могу прийти навсегда. На этом месте могли бы оказаться Лукашин, Новосельцев, а также многочисленные персонажи тех лет, галерею которых закономерно замыкает герой Игоря Костолевского в кинофильме “Прости!”»[26].

СССР проигрывает холодную войну не в идеологии, где были выстроены редуты, которые было врагу не одолеть, а в быту, где таких редутов не было. Кстати, одно из первых столкновений такого рода между Хрущевым и Никсоном получило название кухонных дебатов, поскольку они происходили на фоне американской кухни на американской выставке в Москве. И именно здесь был спрятан корень проигрыша СССР в холодной войне. В результате оказалось, что СССР потерял поддержку населения. Войны не выигрываются, даже холодные, когда тебя не поддерживает свой собственный народ.

В результате замедления развития в период «застоя», уже даже частичного снятия железного занавеса все стало понемногу рушиться. Исчез дух эпохи, на котором держался весь дореволюционный период, когда повсюду звучало «все выше и выше» из гимна авиаторов:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца — пламенный мотор.

Все выше, и выше, и выше

Стремим мы полет наших птиц,

И в каждом пропеллере дышит

Спокойствие наших границ.

Кстати, песня эта оказалась полностью тождественной нацистской, но вроде удается доказать, что это немцы заимствовали ее у нас, а не наоборот[27].

Песенный и киношный Советский Союз наполнял страну оптимизмом. Он побеждал всех врагов и всех шпионов. Такой наплыв врагов и шпионов был аналогом фронтирной психологии американского вестерна. СССР тоже ощущал себя осажденной крепостью, поскольку кругом были враги. И они, конечно, засылали шпионов.

Бесконечно побеждая в виртуальной реальности, Советский Союз, как огромный «Титаник», гибнет. Правда, сначала он гибнет в головах, поскольку взоры всех были обращены на Запад. Не спасла ни пропаганда, ни песня, которая и строить и жить помогает... «Мыслепреступление» по Оруэллу захватило если не всех, то многих. Особенно изнывала интеллигенция, именуемая неприятным словом «прослойка». Ей казалось, что именно свобода от цензуры даст великий расцвет. Этого не произошло. На грани смерти живут все творческие союзы: от писателей до композиторов. Мы забываем, что все сильные фигуры прошлого, например, Д. Шостакович, творили при цензуре лучше, чем любые фигуры настоящего, над которыми не висит дамоклов меч цензуры. Будем считать этот парадокс необъяснимым. Сын Шостаковича Максим вспоминает антиформалистскую кампанию 1948 года глазами десятилетнего ребенка: «У нас под Петербургом, в поселке Комарово, была дача. Это не наша собственная дача, родители арендовали ее у дачного треста Комарова. И мы жили на этой даче тогда, когда разразился этот страшный 1948 год, когда на отца обрушилась вся эта жуткая критика партийная. Там, по финской традиции, у нашего дома не было заборов, и через наш участок проходили люди из дома отдыха госучреждения. Это госучреждение была прокуратура советская. И вот они, прокуроры, когда они проходили мимо нашей дачи, они кричали: “Эй, формалиста! Выгляни сюда, покажи свою антинародную морду!”»[28].

Единственным объяснением системного порядка может быть то, что СССР своими антикампаниями удерживал людей от «мыслепреступлений», поскольку реальных выступлений против трудно было и так ожидать. И конечно, нельзя не признать, что это не было стимулирующим фактором творчества.

При этом Советский Союз не собирался меняться. Филипп Бобков говорит, к примеру, о главном «демократе», которого все время вспоминают как надежду, рефреном повторяя, что если бы он пожил подольше: «Андропов был не только убежденным коммунистом, но и очень трезвым реалистом, прагматиком. Вот говорят, что он — автор перестройки. Это ерунда! Когда Юрий Владимирович стал Генеральным секретарем, то в своей первой и, к сожалению, единственной работе он сразу вернулся к Марксу. Сразу! Он сказал, что надо посмотреть на то, в каком обществе мы живем, и по Марксу определить, что нам теперь следует делать. Он мне говорил, что мы должны разобраться в том, какой у нас социализм. Что, наверное, в социализме у нас можно и нужно что‑то корректировать, поправлять, модернизировать, развивать, но ведь другого социализма в мире нет, и никто не знает, каким он должен быть в идеале... А потому нам надо разобраться, что у нас есть, и идти дальше. Именно так поступает первопроходец. Перестраивать социализм Андропов не собирался»[29]. И к этому еще можно добавить, что и автором этой работы он не был, ее написал Б. Владимиров, работавший у Суслова, а потом перешедший к Андропову.

СССР выстоял в горячей войне, но погиб в холодной. Причем в холодной войне, которая по определению является войной идей, погибает самое идеологическое государство в мире. Нет подсчетов, которые бы продемонстрировали, сколько денег уходило на эту идеологическую борьбу. Тут и курсы в университетах, тут и глушение зарубежных радиоголосов, и цензура, и борьба КГБ с диссидентами, и содержание идеологической вертикали, замыкавшейся на ЦК вместе с ее партийной печатью. И все ушло в песок...



СССР КАК СТРАНА ИЛЛЮЗИЙ


Иллюзии рождают государства, религии и идеологии. Иллюзии заставляют ходить с гордо поднятой головой даже тогда, когда она должна быть понурой. Иллюзии строят мир и рушат его. Мы ведем бой за иллюзии и сдаемся или побеждаем благодаря им. Реально у современного человека осталось только одно право. Все остальные у него постепенно забрали, и это право на иллюзии.

Строительство иллюзий сопровождает человечество все время. Каждая религия или идеология считает свою иллюзию единственно правильной, а остальных объявляет еретиками. Раньше иллюзии добирались до власти с помощью огня и меча, теперь — с помощью разнообразных операций влияния на массовое сознание. Но в любом случае целью является создание любви и почитания какой‑нибудь конкретной иллюзии.

Последним ярким примером такого массового типа стала замена госкапитализма либеральным с помощью специально организованной кампании под руководством Фридриха Хайека, для чего были созданы первые в мире 150 think tank’ов[30]. В результате на либеральный капитализм перешли Тэтчер и Рейган, а Хайек получил Нобелевскую премию. Перестройку тоже можно рассматривать как процесс ускоренной смены иллюзий массового сознания[31]. Все подобные массовые процессы завершаются условными аплодисментами, поскольку изображают ситуацию как долгожданную победу справедливости. Но за углом истории нас всегда будет поджидать следующая иллюзия.

Сегодня мы однотипно живем в мире иллюзий, поскольку человек проводит перед экраном (компьютера, телевизора, смартфона) восемь часов в день, откуда их возникает бесчисленное множество. Совершенство этих иллюзий таково, что мы не рассматриваем их как иллюзии. Нас не волнует, является ли телесериал правдой, поскольку он относится к развлечениям. Нас не волнует борьба за правду в случае фейков, поскольку фейки выполняют другую роль — они находят для нас тот тип социальной идентичности, которая нам близка. Фейк создает заповедник одинаково думающих или думающих, что они думают одинаково.

Советский Союз не имел такой мощи визуальных коммуникаций, которые появились сегодня. Даже фейк нашел себе визуальный аналог в виде «дипфейка». Мы переложили борьбу за правдивость информации на технические платформы (например, вот как это делает Facebook[32] или Reddit, являющийся пятым по посещаемости новостным сайтом-агрегатором[33]).

Сталинский СССР не имел всего этого, при этом и роль визуальных коммуникаций была резко заниженной, сравнивая с нынешними временами. А визуальные коммуникации несут с собой доверие к визуальной картинке. По этой причине «шамкающий» на телеэкране Брежнев был сильнее любых хороших слов, которые он произносил. Неизвестно, как выдержал бы телевидение Сталин. Возможно, не удалось бы выиграть и войну. Например, Вьетнам считают первой телевизионной войной. США вышли из Вьетнама из‑за того, что зритель впервые увидел войну глазами солдата из‑за наличия в это время телевидения.

Но одновременно СССР удалось выстроить более достоверную иллюзию, чем это удается сделать современным государствам. При этом на создание этой иллюзии работали люди не советские, а «досоветские», сформированные и получившие образование в дореволюционное время. Они имели как бы «двухярусные мозги» — советские и досоветские, при этом непонятно, что было основным.

Сталин создавал СССР с помощью литературы, искусства, кино[34]. Это были основные механизмы, а репрессии выступали в роли вспомогательных. Иллюзии ковали победы, а поражения списывались на врагов, которых у Сталина было действительно много, поскольку к настоящим приписывали и мнимых.

Возрастное распределение иллюзий касалось каждого: от детей до взрослых. Сильная детская литература, начиная с Аркадия Гайдара, заполняла эмоциональные потребности детей. Рациональная — базировалась в образовании и в таких организациях, как пионеры и комсомольцы. Даже мультфильмы были правильными. Крокодил Гена говорит, например, Чебурашке, что для того, чтобы стать пионером, нужно сделать много хороших дел. Так что Эдуард Успенский писал не только о том, что мясо лучше покупать в магазине, потому что там костей больше, но и правильные слова тоже. Пионеры-герои могли быть даже партизанами. Все это программировало правильное поведение, которое, несомненно, давало свои плоды по принципу tabula rasa — то, что записывается в память первым, остается навсегда.

Обе стороны холодной войны были заняты строительством иллюзий как для себя, так и для своего противника. Здесь они были сильнее, чем в чисто физическом пространстве, поскольку эксплуатировалась сфера мечты, не имеющая ограничений физического порядка. Советские государственные иллюзии всегда были направлены ввысь — в небо, в стратосферу, в космос, поскольку это захватывает и покоряет.

Иллюзии одних воевали против иллюзий других. Кстати, довоенный и послевоенный советский мир иллюзий захватил очень много западных интеллектуалов. Марксисты и неомарксисты составили в определенной степени ядро западного мышления. Причем это был переход не теоретического порядка, когда одна идея отталкивается от другой. Это был переход от советской действительности, хотя и парадного порядка, к новым идеям.

Сталинская система на идеологическом уровне постепенно свелась к борьбе с врагами народа. Только менялось название, под шапкой которого происходила эта борьба. Такая пропагандистская кампания, возникавшая время от времени, «взбадривала» не так население, как тех, кому было, что терять.

Интересно, что по-настоящему мощной кампанией была антисталинская, с помощью которой, как считается сегодня, руководители того времени во главе с Хрущевым хотели списать все грехи на Сталина и выйти сухими из воды. При этом Хрущев в беседе с Тито сказал, что Сталина в обиду не дадим[35].

Но кампания есть кампания, и «уже вскоре после XX съезда КПСС из художественных и документальных фильмов стали в массовом порядке вырезать не только кадры со Сталиным и Молотовым, но даже их портреты. Но за пределами СССР картины поныне демонстрируются в оригинальных версиях»[36].

Однако десталинизация в результате оказалась такой же иллюзией, как и сам культ личности Сталина. При этом Сталин сохранил свое место в пантеоне и в современной России. По данным 2017 года, в рейтинге выдающихся личностей в истории Сталин получил первое место с 37% голосов, А. Пушкин — второе с 34%, Ленин — третье с 32%[37]. Данные 2018 года демонстрируют падение этой «любви», здесь отношение к Сталину начинает меняться[38]:

С восхищением С уважением С симпатией Безразлично
04.01 4 27 7 12
04.06 5 23 8 19
10.08 1 22 8 37
02.10 2 23 7 38
10.12 1 21 6 33
03.14 3 28 9 30
03.15 2 30 7 30
03.16 2 28 7 32
01.17 4 32 10 22
03.18 2 29 9 31

Символы все время пытаются подмять под себя все пространство. Был лозунг «Ленин — наше все», потом — «Сталин — наше все». Сегодня Россия имеет «Путин — наше все». Говоря словами Володина: «Есть Путин — есть Россия, нет Путина — нет России».

Но символы тоже прячут за собой иллюзии, поскольку их приходится принимать как данность без всякой проверки. Мы никогда не задумываемся над тем, что может стать символом завтра, куда именно пойдет человечество. Такой странный поворот возникает, слушая сегодняшние дискуссии на тему завтрашнего образования, когда постулируется, что мы должны обучать детей только тому, что не смогут делать роботы. Именно поэтому прозвучала фраза о ненужности физико-математических школ.

Мы хорошо не знаем ни прошлого, ни настоящего, поскольку государства не раскрывают его своим гражданам, а будущее вообще остается за пределами наших возможностей. По этой причине туда можно помещать любые наши представления. КПСС несколько раз провозглашал то построение коммунизма устами Хрущева, сказавшего, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, то каждой советской семье по отдельной квартире в 2000 году — устами Горбачева. Это была манипуляция иллюзиями, призванная спрятать реальность куда‑то подальше.

Иллюзии могут побеждать реальность. Однако рано или поздно реальности удается выбраться из‑под гнета иллюзий. Иногда ждать этого приходится достаточно долго. Иллюзии умирают, сменяя друг друга, а реальность все равно не приходит.

Евгений Ихлов увидел в романе Пастернака «Доктор Живаго» идеологическую диверсию: «Травлей Пастернака также утопили первый этап оттепели, как “выставкой в Манеже” — второй. И эта травля надолго превратилась для либеральной интеллигенции (наряду с процессом “тунеядца Бродского”) в хрестоматийный пример абсурдной ненависти злобных и тупых кадров к почти неземному таланту. Однако все это не совсем так. Роман Бориса Леонидовича был прекрасно рассчитанным ударом по основам советской политидеологической мифологии, причем именно послесталинской. До оттепели Гражданскую войну, ту кипящую драконьей кровью купель, из которой вылез дракон большевистского государства, изображали как сагу. Она могла быть изображаема и как хаос неслыханной жестокости, потому что согласно ее центральному мифу защитник Красного Вердена — Царицына — Сталин мог подаваться именно как укротитель хаоса и восстановитель порядка. Однако хрущевская оттепель вернула романтику Гражданской войны, а ее события все чаще стали подаваться как вестерн. Хрущевское руководство исторически легитимировалось как необольшевики. И вдруг выходит — да еще за границей, да еще и получает международную премию — роман, не просто возвращающий описание послереволюционных событий как ада, да еще и от лица нераскаянных выходцев из “эксплуататорских классов”, но и снимающий былинную оппозицию светоносных героев и мерзких и нелепых чудищ. То, что к тому времени разрешалось одному Булгакову и только по личному указанию Сталина, которому нравилось смотреть, каких он урыл золотопогонных благородий... Пастернак со всей мощи ударил в самую сердцевину стремительно формируемого мифа о “пыльношлемных комиссарах” и “красных партизанах”, о добром Ленине и справедливом Дзержинском — в противовес параноику Сталину и палачу Берии. Ведь статую Железному Феликсу в декабре того же 1958-го ставили на Лубянке именно как укор “недобитым бериевцам” Солженицын сможет повторить такой литературный удар по эпохе красного террора только через 15 лет — в “ГУЛАГе”»[39].

В пользу такой сложной конструкции может говорить только тот факт, что премия пришла к Пастернаку действительно с помощью ЦРУ[40]. В самих рассекреченных документах ЦРУ речь идет о том, что так можно оказать давление, чтобы роман был напечатан внутри страны[41]. Требовалось также издать роман на многих языках, чтобы он мог заслужить тем самым Нобелевскую премию. Однако, как видим, перед нами просто обмен «ударами», подобный, например, продвижению выставок американских экспрессионистов за рубежом, что должно было рекламировать свободу искусства в Америке[42].

В позднем СССР бурно развивался самиздат. Игорь Ларионов подводит такой итог его существованию: «Во второй половине XX века Самиздат стал реальной альтернативой официальной советской литературе. С его помощью распространялись идеи, не соответствующие господствующим идеологическим и эстетическим нормам. Кроме того, Самиздат способствовал реализации сдерживаемого цензурой творческого потенциала, давал возможность самореализоваться, раскрыться. И, наконец, одной из самых важных функций самиздата является социальное просвещение. Самиздат «формировал умы», давал почву для размышления, расшатывал государственную систему изнутри, подготавливая почву для демократических преобразований»[43].

Как видим, была и альтернативная информационно-виртуальная среда для строительства независимых от государства иллюзий. А поскольку «запретный плод — сладок», она с неизбежностью была обречена на интерес со стороны граждан. Наказание за этот интерес было несоизмеримо большим, чем сами эти иллюзии. Это хорошо демонстрирует стремление государства монопольно владеть всеми иллюзиями в стране. Можно переиначить известный советский Марш танкистов: «Чужих иллюзий не хотим ни пяди, но и своих иллюзий не дадим».

При этом и сегодня мы, перейдя на новые иллюзии, в сильной степени ориентируемся на образцы иллюзий прошлого. Георгий Бовт, например, пишет: «В головах многих представителей политического класса России по-прежнему жива советская модель. Когда все информационное и культурное пространство были под завязку забиты “положительными образами”. Пионеры-герои, воины-герои, разведчики-герои, спортсмены и космонавты — тоже герои, которые не станут сверлить дырки в космических кораблях. Выдающиеся ученые-изобретатели, помогающие обществу рваться к сияющим высотам коммунизма. Выдающиеся писатели и кинематографисты, прославляющие героев и строителей коммунизма. Передовики производства, перевыполняющие планы и получающие за это почет, уважение, телевизионную славу, депутатские места, а также квартиры и путевки в санатории»[44].

И понятно почему — это все картинки успеха, если не страны, то пропаганды. А успех всегда манит и привлекает. Феномен звезд Голливуда, возникший в далекое довоенное время, как раз зиждется на этом. Герой соцтруда — это тяжелый вариант успеха, зато звезда — легкий, по крайней мере так кажется зрителю.

Именно по этой причине советская пропаганда так долго хранится в нашей памяти — она повествовала об успехе, которого мог достичь каждый. Сегодня, наоборот, скорее можно говорить не о системном, а о случайном успехе, подобном золотоискательскому. По этой причине десять украинских олигархов и сто олигархов российских не могут быть примеров для подражания, поскольку они уже все забрали себе.

Алексей Рыбин пишет, отталкиваясь от критики современной ситуации: «Ничто не повторяется, и такого, как в СССР, не будет. В Советском Союзе в пропаганде работали люди очень образованные, говорившие на хорошем русском языке в отличие от тех уродцев, которых я вижу по телевидению, и которые не могут двух слов связать. В каждой фразе жаргонизмы, сленг. Абсолютное быдло с экранов телевизоров рассуждает о высоких материях — об экономике, о религии, о политике. В Советском Союзе люди были образованные, профессионалы. Поэтому пропаганда была более действенна, чем нынешняя. В СССР все верили пропаганде»[45].

Пропаганда была более действенной скорее потому, что была монопропагандой. Не нужно было заниматься информационной повесткой дня, над которой сегодня «потеет» Запад. Повестку дня задавала газета «Правда», и все выстраивалось под нее. Но такая централизация и цензура «теряли» множество важных событий и деталей, без которых сложно сложить правильную историю.

Вот воспоминания участника военного парада 7 ноября 1957 года: «В клубе перед нами выступили представители ЦК, фамилии сейчас не помню, да это и не столь важно. Они довели до нас решение Октябрьского Пленума ЦК КПСС и призвали нас быть бдительными, поддержать партию и т. д. В основном это сводилось к тому, “что Партия вскрыла серьезные недостатки в партийно-политической работе в Советской Армии и Флоте. Пленум ЦК КПСС, состоявшийся в октябре 1957 года, в постановлении “Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте” осудил грубые нарушения ленинских принципов руководства Вооруженными Силами, допущенные бывшим тогда Министром обороны Г. К. Жуковым. Обнаружилось, что он, будучи Министром обороны, проводил линию на свертывание работы армейских партийных организаций, политорганов и военных советов, на ликвидацию руководства и контроля над Вооруженными Силами со стороны партии, ее ЦК и Советского правительства. Пленум вывел Г. К. Жукова из руководства органов партии”. Да еще мы предупреждались, что, возможно, будут вооруженные выступления, для чего нам выданы патроны. А ночью в Москву будут введены танки. Они действительно были введены и участвовали в параде. До этого танки в парадах не участвовали, боялись, что они повредят брусчатку. Все закончилось мирным путем, а если бы... сколько было бы бессмысленных жертв? Все происходило тихо и незаметно для рядового обывателя. Правда, ввод танков и тогда заметили москвичи, но времена были такие, когда еще действовал безраздельный страх»[46].

От этого события нас отделяет более шестидесяти лет, при этом рассказ о них сегодня печатается в газете 2018 года. То есть сила государства держалась на управлении иллюзиями, которые порождались не только образованием, академическими институтами истории, но и медиа. Интерпретации прошлого, настоящего и будущего были полностью в руках государства.

Частично этому способствует и то, что все мы живем не только в государственной, но и каждый в своей реальности. Это, кстати, и привело к тому, что в период перестройки государственная реальность как взгляд государства на правильность/неправильность была полностью вытеснена частными взглядами. Государство «растворилось», правда, оно начало исчезать еще и до перестройки, когда идеология ритуализировалась и ее заменили цитаты классиков марксизма-ленинизма. Балом стал править ритуал. Повсюду были ритуальные слова, провозглашались ритуальные речи и доклады. Первые лица разучились выступать, читая все по бумажке. Даже когда Щербицкий мог говорить сам, в угоду Брежневу он тоже читал по бумажке.

Советский Союз умер именно в этой точке, когда идеология и создаваемая ею модель мира из уличной стала кабинетной, а следовательно, никому не нужной. Это как известное наблюдение, что художественная литература стала скучной и ненужной, когда она пришла в школу и за нее стали ставить оценки.

Симон Кордонский говорит такие слова о разных реальностях: «Реальностей много. Собственно, у каждого человека своя реальность и не одна. Мы говорим о ментальных реальностях, которые латентно определяют поведение людей. А иногда и не латентно, как в случае с добровольцами на Донбассе и Сирии. У бывших советских людей очень искаженное представление о социальном времени. В советский период прошлое, настоящее и будущее были искусственно разделены. Между ними не было связок. Было великое — но плохое — прошлое, не очень хорошее настоящее и светлое будущее. Ну и, соответственно, люди разделились на группы, ориентированные на прошлое, настоящее и будущее. Фундаменталисты ориентировались на прошлое, которое они хотели сделать будущим. Они породили ту литературу, которую издавали “Молодая гвардия” и “Современник”. Люди, ориентированные на будущее — прогрессисты, тоже сформировали свою литературу, самыми яркими их представителями были братья Стругацкие. И только советские люди, ориентированные на настоящее, не породили в литературе, с моей точки зрения, ничего значимого»[47].

И он продолжает: «Сегодня в ментальном поле фундаменталисты. И власть, и люди ориентированы на поиск в прошлом той точки, когда страна скурвилась и пошла не тем путем, а усилия направляются на то, чтобы вернуться в эту точку и пойти правильным путем. Для них настоящее есть актуализация прошлого. Заметьте, образованные люди спорят о том, что было в XVIII веке, при Александре II, при Сталине, Хрущеве, Брежневе, Горбачеве так, будто время этих деятелей еще за окном. Люди кардинально различаются только в оценках того, каким было это настоящее/прошлое, плохим или хорошим».

Иллюзии используют во внешней и внутренней политике. Например, такой советской иллюзией стало самостоятельное проведения индустриализации в СССР, хотя все заводы для этого реально прибыли из‑за рубежа[48]. Даже великий Т-34 появляется на свет в результате американской модернизации: «Из‑за неудовлетворительных технических характеристик Т-34 совет ское руководство обратилось за помощью в модернизации танка к США. В декабре 1941 года танк Т-34 был передан американцам для всесторонних испытаний и разработки рекомендаций по усовершенствованию. После тщательных испытаний Т-34 на Абердинском полигоне американские специалисты сделали очень неприятные выводы. «Средний танк Т-34 после пробега в 343 км полностью вышел из строя, его дальнейший ремонт невозможен. Водозащита корпуса Т-34 недостаточная, в сильные дожди в танк через щели натекает много воды, что ведет к выходу из строя электрооборудования. Сварка бронеплит корпуса Т-34 грубая и небрежная. Мехобработка деталей за редким исключением очень плохая. Все механизмы танка требуют слишком много настроек и регулировок». Еще более удивила американских экспертов трансмиссия. Как оказалось, она была в точности скопирована с устаревшей американской конструкции, разработанной еще в 1920 годы. Общий вывод звучал безапелляционно: «Мы считаем, что со стороны русского конструктора, поставившего такую трансмиссию в танк, была проявлена нечеловеческая жестокость по отношению к водителям». А ведь в США был отправлен не рядовой танк, а один из пяти специально собранных “эталонных” Т-34. В результате американцы предложили СССР множество собственных технологий для модернизации Т-34»[49].

Большинство советских автомобилей оказались копиями западных[50], детская литература повторяет их судьбу[51], как и детские игрушки[52]. Не говоря уже о роли научно-технической разведки в создании советского ядерного оружия.

Или недавний российский пример: 11 октября 2018 года произошла авария — ракета-носитель «Союз-ФГ» не смогла вывести на орбиту космический корабль «Союз МС-10» с новым экипажем МКС. Как оказалось после, сборка осуществлялась с помощью кувалды[53]. Но, как удивлялись американцы, к первым «тридцатичетверкам» тоже прилагалась кувалда для запуска мотора.

Брежневский «застой» мы должны рассматривать как первый этап перестройки. Именно он остановил «забег» за счастье для всего человечества, вернув людей к счастью в своих квартирах. Чем больше становилось людей в индивидуальных квартирах, тем сложнее их было поднимать на подвиг. Получается, что советская мобилизационная экономика и политика ковали тип человека под четкие государственные потребности. Человек из общежития мог уехать на строительство БАМа, человек из своей квартиры — нет.

Именно в этот момент к нам пришли не только более свободно западные фильмы, поскольку кинотеатрам надо было зарабатывать деньги, а продвижение идеологии неприбыльно. Имея желание заработать, партийные издательства стали переводить то, что могло дать деньги, а это было то, что хотели читать читатели. И коммерция победила партийность.

Уже в перестроечное время к нам пришло и чудо визуального века — телесериалы. Елена Ракитина пишет о феномене «Рабыни Изауры», а ведь была еще и «Санта Барбара», и «Просто Мария» с однотипно опустевшими в момент трансляции улицами городов: «Тоска по вымыслу, которому можно просто сопереживать, над которым можно, по словам классика, облиться слезами, была утолена на излете советской истории тем, что пару лет спустя презрительно начнут называть “бразильским мылом” [...] Знать, что завтра или через неделю снова увидишь тех, к кому привык и прикипел сердцем, пусть их и не существует в трехмерном мире; что в жизни есть нечто надежное, хотя бы на сезон-другой, а если повезет, то его продлят — разве не в этом суть нашей любви к сериалам? Современный человек, быстро и насыщенно взаимодействующий с внешним миром, чудовищно одинок. Он вечно на связи, у него вечно что‑то гудит и звонит в кармане, подмигивая зеленым огоньком, но это хаотичное движение и мелькание плохо складывается в жизнь, от которой мы по-прежнему ждем если не постоянства, то продолженного, продолжающегося смысла. 50 минут любимого сериала и надежда на то, что будет еще 50 минут, его, конечно, не обеспечивают. Но предлагают действенный паллиатив в его отсутствие. И когда на экране или мониторе сходятся в бою армии, взлетают драконы, всеведущие спецслужбы и могущественные недруги строят козни герою, по единственной ворсинке находят убийцу, вершится история и делается политика, когда мы следим за выдуманными делами, бедами и чувствами персонажей, едва ли кто‑то вспомнит о том, что начиналось для нас это вхождение в новый мир с бразильской квартеронки Изауры, с ее злоключений и любви»[54].

Образуется парадокс — наши производители виртуального продукта, а именно они несут миру иллюзии, могли поднимать высоко свои знамена только тогда, когда были независимы коммерчески от зрителя или читателя. Когда же экономика поставила их на колени перед потребителем, вся стройная идеологическая система рухнула.

Поэт-переводчик Григорий Кружков говорит о давлении советских издателей: «Почему так поздно? Наивный вопрос для того, кто знает принципы книгоиздания зарубежной литературы в советский период. Что издавать, что нет, что допускать, что запрещать — было вопросом идеологическим. Это решали облеченные доверием партии зубры марксистского литературоведения. Допустимыми признавались очень немногие авторы — те, которые были признаны “прогрессивными”. Скажем, английские романтики были разделены на три категории: революционные, реакционные и “ни то ни се”. Революционных (Байрон, Шелли) можно было издавать (понемногу!), реакционных (Вордсворт, Кольридж, Саути) — ни в коем случае. А тех, которые ни то ни се (прежде всего Джона Китса), нежелательно... Но режим ветшал, и постепенно нормальным филологам и переводчикам удавалось протолкнуть новое, ранее запрещенное имя; каждый раз это была победа. Огромным свершением была “Библиотека всемирной литературы”, энтузиастам которой удалось донести до читателей десятки и сотни неизвестных доселе советскому читателю имен. Вот тогда‑то и появились переводы Китса, Вордсворта, Саути и так далее, — хотя до отдельного издания им еще пришлось ждать много лет. Джон Донн — поэт придворного круга, метафизический (!) и религиозный (!!) — помилуйте, кто бы его разрешил издавать в глухую советскую эпоху. Повторяю, его “пробили” энтузиасты, и процесс “пробития” был ой какой длинный. Как вы совершенно верно заметили, породнили Донна с русской поэзией даже не переводы Бродского, а его гениальная “Большая элегия Джону Донну”».[55].

И это хорошо подтверждает, например, Записка отдела культуры ЦК КПСС от 25 января 1958 года, в которой звучат такие замечания: «Издание иностранной беллетристики не используется в должной мере для ознакомления широкого круга советских читателей с происходящими в жизни народов историческими переменами, ростом и укреплением лагеря социализма, крушением колониализма, неизбежным закатом всей системы капитализма, губительным влиянием империализма на судьбы людей. В общем объеме переводной художественной литературы книги об этих процессах составляют менее одной трети. Издание современной зарубежной литературы не направляется Министерством культуры СССР должным образом на расширение наших связей с прогрессивными литературными силами во всех странах и сплочение этих сил в борьбе за мир и демократию. Центральные издательства (Гослитиздат, Иноиздат, Детгиз) не разработали четкой системы в отборе книг для издания на русском языке, допускают непродуманный, а нередко беспринципный подход к этому важному делу. В особенности это относится к Издательству иностранной литературы, на которое возложена основная задача перевода и издания вновь выходящих за рубежом книг. В издании литературы ряда капиталистических стран в 1957 году этим издательством предпочтение было отдано буржуазным авторам. Так, из четырех французских книг, изданных в истекшем году, лишь одна принадлежит перу прогрессивного писателя («Гиблая слобода» Шаброля), три — перу буржуазных писателей (Веркор, Мориак, Дрюон). План издательства на 1958 год не направлен на улучшение дела; Он составлен без реального учета политических событий и литературного развития за рубежом. Книги писателей стран народной демократии в этом плане по числу названий составляют всего около трети. Больше всего намечено издать произведений югославских писателей (7 названий из 36). В то же время из китайской литературы, которая отражает огромные исторические изменения в жизни народа, намечается выпустить две книжки (роман Цинь Чжао-Яна «Вперед, на поля» и сборник рассказов китайских авторов). Богатая литература ГДР представлена лишь книгой Арнольда Цвейга о событиях первой мировой войны, да сборником рассказов (в который входят также рассказы писателей ФРГ)»[56].

Правда, отголоски этой борьбы и родной советский акцент можно услышать и у некоторых сегодняшних исследователей. Например, Зульфира Чанышева в статье «Перевод как инструмент идеологической диверсии в межкультурной политической коммуникации» пишет: «Использование текстуальных лексических единиц в англоязычной версии, вытесняющих словарные соответствия, имеет целью подать реальный факт в соответствующей идеологической упаковке, ср.: «Совет Федерации разрешил Путину ввести войска на Украину» [Lenta.ru, 01.03.2014] — «Ukraine crisis: Putin asks Russian Parliament’s permission for military intervention in Crimea» [The Independent, 01.03.2014]. В данном случае в англоязычном тексте искажен реальный смысл мартовских событий 2014 г., когда после государственного переворота на Украине и установления крайне реакционного режима население Крыма обратилось к руководству России с просьбой о защите и обеспечении безопасности. Хотя руководству России не пришлось воспользоваться предоставленным разрешением, в западной прессе закрепилось использование слов military intervention, aggression, invasion, annexation co значением военной агрессии, интервенции вместо присоединения, воссоединение в российских СМИ»[57].

Во всяком деле иллюзии играют далеко не последнюю роль. Столкновение иллюзий может лежать в основе победы в битве. Они же определяют победу в избирательной борьбе. В холодной войне советским иллюзиям пришлось потесниться, поскольку СССР продвигал иллюзии цветущего государства, а Запад — цветущего человека, и индивидуальное, по сути, победило коллективное. Можно даже сказать, что биологическое оказалось сильнее социального. Просто Советский Союз не нашел вариантов их совмещения.



СССР: СОЦРЕАЛИЗМ КАК СОВЕТСКИЙ НАРРАТИВ


Нарратив представляет собой проверенный веками способ удержания внимания и осуществления влияния на массовое сознание с помощью специально организованной вербальной информации, выстроенной в определенном порядке. Сегодня нарабатывается такой же инструментарий организации визуальной информации, ярким примером чего служат телесериалы.

Для программирования поведения используют как правило, так и наказание за невыполнение его. Это как в сказке: «Не пей из копытца — козленочком станешь», не разговаривай с чужими. Это запреты, которые герои сразу нарушают, чтобы стать наказанными и научить тем самым читателя.

Нарратив — это советский миф, где герои побеждают врагов, иногда ценою своей собственной смерти. В советском кинофильме враг сразу виден благодаря своей не той внешности: она может быть зловещей, уродливой, но никак не похожей на радостные открытые лица героев. Герой фильма сразу вызывал симпатию у зрителя даже на подсознательном уровне. Точно так враг был сразу антипатичен, если, конечно, он не был скрытым врагом, который проявлял себя только в конце фильма.

Александр Колесников констатирует: «Советский Союз был примером идео- и логократии — политической системы, управлявшейся идеями и словами. Со временем идеи становились все более бессодержательными, а слова — негнущимися, зато навеки закрепившимися, как стихи из детской хрестоматии, в головах и душах»[58].

Постоянное повторение тех же идей и слов лежит в основе функционирования СССР. И другого быть не могло, поскольку за отклонение от разрешенного набора идей и слов серьезным образом наказывали. А монополизм медиа не оставлял места для контрмнений, которые просто не могли циркулировать.

Нарративы порождали единственный правильный вариант поведения. А тех, кто не хотел понимать текстов, наказывали. СССР не зря обучал всех грамотности, поскольку это было самым удобным способом ввести нужное поведение в массовое сознание. Советская литература должна была соединить в себе несводимые вместе черты развлекательности и идеологичности.

Кстати, как о государстве с базой в литературе говорит об Израиле писатель Амос Оз: «И к литературе наша страна имеет самое прямое отношение. По сути, это единственная страна в мире, которая родилась из книг. Позвольте мне заметить, что из книг в самом широком толковании слова, и Книга книг здесь тоже присутствует. Другие страны рождены по причинам историческим, демократическим, демографическим, но с нами все не так. Израиль появился из книг, из Танаха и молитв. Сто лет тому назад еврейское государство, как вы знаете, было именем утопии. Чтобы его построить, нужно было сначала его выдумать. “Тель-Авив” — так назывался утопический роман Теодора Герцля, написанный до того, как в самом реальном Тель-Авиве появился хотя бы один дом. “Любовь к Сиону” — это был роман Авраама Мапу, и только потом так стало называть себя политическое движение. Все действительно родилось из книг»[59].

Идеи захватывают разум. Если раньше это были скорее книжные идеи, и они могли носить более отвлеченный характер, то сегодняшние идеи приходят из визуальной коммуникации, и они будут на порядок проще. В любом человеке эмоциональное воздействие всегда будет действовать сильнее рационального. Мы считаем, что увиденное глазами является правдой, не думая о том, что оно тоже может быть постановочным.

Весь СССР строился на нарративах. Это последние 15 лет бизнес заговорил о необходимости storytelling — Советский Союз знал это давно, поскольку пропаганда должна иметь определенные формы, чтобы они могли тиражироваться. Это как вариант формул массовой литературы или волшебной сказки Владимира Проппа. Хорошо тиражируется и понимается широкими массами то, что имеет четкую структуру. Массовая литература носит предсказуемый характер, что облегчает ее понимание. В ней много знакомого и ожидаемого. Именно поэтому она так легка для усвоения.

И для этого еще раньше формульного понимания массовой литературы структуралистами-коммунистами был предложен соцреализм. И это была не просто борьба хорошего с еще лучшим. Это определенные роли, нужные для развития сюжета. Довоенный газетный соцреализм должен был иметь роли вредителя и бюрократа, например, мешающим молодым передовикам ставить рекорды.

Литературный соцреализм имел обязательные роли партийного руководителя и старого рабочего. Иногда рабочий мог помочь советом партийному руководителю. То есть соцреализм не ставит вопросы, а отвечает на них. Он побуждает их не задавать вовсе, поскольку отвечает заранее.

Борис Парамонов пишет о соцреализме, вписывая в него и дела НКВД: «Социалистический реализм шире искусства, это стиль социалистической жизни, посвященной социальному мифотворчеству. В его основе лежит типичный марксистский трюк — подмена идеального реальным. Искусство объявлялось непосредственно технологичным, это инженерия, рычаг промфинплана, а жизнь становилась иллюзорной и выдуманной. В ней торжествует миф об идеальном обществе, ничего общего не имеющий с загнанной в подполье реальностью. В СССР в подполье были не только духовность, идеальное, но и материально-реальное. “Торжество материализма привело к уничтожению материи” (А. Белый). Продовольственные нехватки в СССР — неизбежное следствие коммунистической идеологии, которая не интересуется реальностью, принесенной в жертву мифу о реальности. Происходит априорно идеологическое конструирование действительности. Миф из сферы духовного творчества проник в ткань социального бытия. Тоталитарный социализм — не что иное, как социализация мифотворческой установки гения-творца. Адекватным выражением социализма и моделью социалистического стиля жизни стали следственные дела НКВД эпохи сталинского террора, в которых легенда сочинялась для того, чтобы умертвить жизнь»[60].

Но только соцреализма недостаточно, нужна и агиография, описывающая жизнь «богов» — членов политбюро. С самим Сталиным также не все было так просто, раз он запретил постановку пьесы М. Булгакова о своей юности «Батум». Юность несомненно опасна для повествования, поскольку зрелость уже находится в состоянии залакированной действительности, а в юности могут оказаться проколы.

Давайте признаем, что и американские нарративы о пути к успеху будущих гигантов бизнеса тоже построены по одному лекалу, которое можно обозначить как «гаражный сюжет». Это Хьюлетт и Паккард, начинавшие в гараже, это и Стив Джобс и Стив Возняк работали там же, Марк Цукерберг придумывает «Фейсбук», занимаясь ночью программированием в общежитии[61].

Все это один из базовых сюжетов (у разных исследователей их от шести до десяти), именуемый «из грязи в князи». Или говоря революционными словами: «Кто был никем, тот станет всем».

Есть ситуации замены нарратива, когда в этом возникает настоятельная потребность. Например, сегодня Сталина возвращают в поле внимания массового сознания не с помощью нарратива «палач», а с помощью нарратива «любящий отец», последним примером чего стал российский телесериал «Светлана». Те несуразицы, которые там обнаруживают историки, не имеют никакого значения для зрительского восприятия[62]. Это «рациональные кирпичики», а сериал призван нести в себе «эмоциональные».

Кстати, сценарист фильма Александр Бородянский говорит о себе как о «закоренелом сталинисте». Он разъясняет это следующим образом: «Объективно отношусь к Сталину. Когда слышу, что он тиран, кровопийца, мне смешно. Это все не так, все неправда. Если бы не Сталин, неизвестно, что было бы со страной. Это признавал и Черчилль, который терпеть не мог коммунизм и СССР. Но я не рисовал Сталина в сериале как политического деятеля. Иначе одни обязательно будут кричать, что я делаю его пушистым. Другие, наоборот, что поливаю грязью. Сталин — это очень полемичная фигура. У нас он просто отец героини»[63].

При этом некоторые факты вызвали дискуссию, например, был ли факт того, что Светлана была любовницей поэта Давида Самойлова и ему однажды пришлось спрятать ее в шкафу на даче.

Слава Тарощина и «Новая газета» вступились за поэта: «У мастеров жанра границ нет: Сталин украшается нимбом святости, а Феликс Дзержинский превращается из палача с кровавым подбоем в почти безобидного невротика. Смешно требовать от драмоделов точности Брокгзауза и Ефрона. В отечественном варианте любой байопик настоян на клюкве малаховщины, несовместимой с точностью. Превалирование эмоций не только над фактами, но и здравым смыслом, приводит к полному смещению оптики. Литература — последнее, что интересует ТВ, но и тут оптика смещена давно и безнадежно. Экран знает двух великих поэтов современности — Рождественского и Дементьева. Они популярнее не только всех шестидесятников, вместе взятых, но и Блока с Мандельштамом»[64].

То есть медиа имеют не только инструментарий переключения внимания в целях выведения события из поля зрения массового сознания, но и переключения нарративов, когда могут меняться ключевые измерения типа «злодей — добрый человек».

Интересно, что Ю. Андропов и «Семнадцать мгновений весны» развернули акценты в отношении КГБ: вместо организации политического сыска КГБ предстала как разведка — произошла сознательная подмена базового нарратива. Кстати, этим все время занимается и Ф. Бобков, защищая свое идеологическое управление и его контакты с ведущими представителями интеллигенции.

При этом, если верить сегодняшним текстам, то Гурченко, Плисецкая и Высоцкий работали на КГБ[65]. В этот список иногда попадает и Евтушенко. Но Бобков скорее смотрит на него просто как на агента влияния, использованного КГБ для западной среды.

Мы можем легко менять направленность нарративов, вбрасывая те или иные факты. Например, частотно повторяется фраза, что концлагеря придумал Л. Троцкий[66]. И это еще один сюжет нарратива репрессий. Однако реально концлагеря существовали и до России[67]. Просто революция сделала их системным инструментарием.

Отсюда, просто из официальных документов, напрямую следует нарратив врага: «Согласно “Положению о принудительном привлечении лиц, не занятых общественно-полезным трудом” от 7 апреля 1920 г., подписанному Ф. Э. Дзержинским, в лагерь могли отправить лиц с “уголовным прошлым” и “злостно уклоняющихся” от всеобщей трудовой повинности. При этом “не занятыми общественно-полезным трудом” считались лица: “живущие на нетрудовой доход; не имеющие определенных занятий; безработные, не зарегистрированные в подотделе учета и распределения рабочей силы; хозяева, ремесленники, кустари, не зарегистрированные соответствующими органами, нарушающие кодекс о труде и правила, установленные для частных предприятий; торговцы, нарушающие правила частной торговли; советские служащие, занимающиеся посторонними делами в рабочее время или манкирующие службой; фиктивно учащиеся” (Известия 1920:15). Пожалуй, любой человек мог оказаться в лагере»[68].

В каждом нарративе заложены разные движущие силы и разная степень сопротивления. Нарративы, повествующие об успехе, всегда строятся на преодолении трудностей. В нарратив революции 1917 года тоже было вписано вооруженное сопротивление прошлой власти, которого на самом деле не было.

Гелиана Сокольникова, дочь известного большевика Григория Сокольникова, вспоминала: «Когда были открыты партийные архивы, мне попалась анкета, в которой его (Сокольникова — Г. П.) рукой было написано, что в ночь Октябрьского переворота он с Лениным спал в Смольном на газетах. К утру из Зимнего дворца пришел Антонов-Овсеенко, известный большевик, и сказал: “Временное правительство сняло с себя все полномочия”. Никаких штурмов, никакой стрельбы, никаких посторонних людей отец не описывает»[69].

Создавая из индивидуальных писателей вариант фабрики коллективного труда, следовало дать им в руки инструмент ОТК, которым и оказался соцреализм. Андрей Жданов объяснял его на первом съезде писателей таким образом: «Наша советская литература сильна тем, что служит новому делу — делу социалистического строительства. Товарищ Сталин назвал наших писателей инженерами человеческих душ. Что это значит? Какие обязанности накладывает на вас это звание? Это значит, во-первых, знать жизнь, чтобы уметь ее правдиво изобразить в художественных произведениях, изобразить не схоластически, не мертво, не просто как “объективную реальность”, а изобразить действительность в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся людей в духе социализма. Такой метод художественной литературы и литературной критики есть то, что мы называем методом социалистического реализма. Наша советская литература не боится обвинений в тенденциозности. Да, советская литература тенденциозна, ибо нет и не может быть в эпоху классовой борьбы литературы не классовой, не тенденциозной, якобы аполитичной»[70].

Однако следует признать, что это достаточно расплывчатые определения. Они, конечно, позволяют наказывать за неправильность текста, но отдают творческие правила его написания писателю, который сам должен догадываться, что такое хорошо и что такое плохо. А это в условиях государственной монополии не только на водку, но и на информационные и виртуальные потоки заставляло писателей скорее идти на шаг дальше в выполнении наказов партии, чем недовыполнять их.

Евгений Добренко акцентирует в соцреализме инструментарий создания реальности: «соцреализм не есть нарратив; он есть дискурс, производящий — при посредстве нарратива — реальность»[71].

И это стопроцентная правда, но она не исключает того, что как литературная форма соцреализм, конечно, был нарративом определенного вида. Его попытались сделать «инструкцией» по поведению, даже в чем‑то преуспели. Но чем больше в тексте будет «инструкции», тем в ней меньше остается художественного.

Алексей Святославский представляет свой аргумент в защиту соцреализма: «Постсоветская критика и публицистика ополчились на соцреализм из‑за так называемого советского мифотворчества, которое морочило людям головы пустыми обещаниями рая на земле. Однако такая критика, по сути, некорректна, поскольку очевидно, что всякое общество живет своими мифами, своей верой, своей надеждой, и постсоветская Россия не стала исключением, правда, потеряв в своем коллективном созидательном потенциале, который естественным образом снизился при переходе к “обществу потребления”»[72].

СССР называл себя самой читающей страной в мире. И это действительно требовало работы целой фабрики писателей. Именно для них «конструкторы» и создали соцреализм как самый правильный вариант советского нарратива.

Еще одно замечание Е. Добренко практически на ту же тему строительства новой жизни, а не искусства: «Массовое искусство, искусство политическое, искусство ли вообще — пропаганда, официоз, китч? Соцреализм — это и то, и другое, и третье. Характерно, однако, обстоятельство: именно те, кто более всего уверены в том, что сталинское искусство — соцреализм — искусством не является, склонны рассматривать его именно в категориях искусства (пусть и плохого), не находя в нем основных параметров художественности — свободы, творчества, глубины, мастерства. Я же исхожу из того, что соцреализм выполнял социальные функции искусства, но, имитируя искусство, он не был и чистой пропагандой. Выполнять функции искусства — не значит быть искусством и рассматриваться в качестве искусства (а потому и определяться как “плохое искусство”). Соцреализм понимается здесь как важнейшая социальная институция сталинизма — институция по производству социализма. Как таковая она выполняла по необходимости и эстетические функции, из чего, конечно, не следует, что соцреализм становится искусством (эстетические функции попутно выполняют, например, одежда, обувь или мебель, но от этого “мебельное искусство”, “искусство моды” или “искусство сапожника” не заменяют основных функций “мебельного производства”, производства одежды и обуви). Основная функция соцреализма — создавать социализм — советскую реальность, а не артефакт. Точнее, реальность-артефакт»[73].

В принципе это хорошая гипотеза программирования даже не поведения, а реальности в целом. Она может быть даже усилена тем, что СССР одновременно создавал и нового человека, то есть человека с иными реакциями и другой моделью мира в голове. По этой причине у власти была любовь к проектам такого рода, как работа по перевоспитанию малолетних преступников Антона Макаренко. Нечто сходное потом проявилось в китайском проекте по промывке мозгов американских военнопленных, которые в результате боялись возвращаться домой в США. Их отправляли, убедив, что американская компартия им там поможет.

Создание нового человека облегчалось закрытостью советской системы, когда все — образование, наука, искусство, медиа — говорили одним голосом. Не было и не могло быть другой мысли, особенно у человека, который с детства прошел этот инжиниринг. Соцреализм относился к текстовому, литературному инжинирингу. Было воспитание коллективом, как у Макаренко, и было воспитание литературой, когда эмоциональная активация массового сознания закрепляла уже не в голове, а в душе, кто есть кто, где враг, а где друг.

Катерина Кларк считает, что понимание того, что такое социалистический реализм может быть найдено не в теоретических статьях, поскольку написанное там может меняться, а в практических примерах[74]. Она настаивает, что есть канонические тексты, но нет канонического понимания соцреализма. Она подчеркивает следующее: «Западные обозреватели обычно видят советскую духовную историю как бесконечную борьбу между режимом и мыслителями, а отношения самих советских интеллектуалов — как цепь столкновений между либералами, мечтающими о меньшей муштре и возможности отойти от основополагающей фабулы, и консерваторами, поддерживающими режим. Реальная история была куда более сложной. Беда подобного моделирования истории не в том, что используемые понятия неточны, но в иллюзии, что две противоборствующие силы — режим и интеллектуалы — могут в каких‑то обстоятельствах быть автономными и независимыми системами. На самом деле они связаны друг с другом гораздо крепче, чем во всех остальных культурах. Более того, в СССР просто не существовало чего‑то вне истории, то есть вне “правительства” или “партии”. Они являются частями культуры, к которой принадлежат. В действительности сама партия в известном смысле есть только группа в количественно большем классе интеллигенции. Более того, она гнездится внутри него, ограничиваясь внутренними дебатами и зачастую отстаивая ценности, до того провозглашаемые инакомыслящими. Мы подозреваем, что также не существовало и полностью независимой литературной системы».

Кларк также говорит о следующем: «Для превращения романа в хранилище официальных мифов в советском обществе были приняты экстраординарные меры, особенно следили за точным переносом формул из книги в книгу. Поэтому, скажем, ждановские выступления в 1946 году не были политической прихотью. События в сталинских романах, что и когда бы в них ни происходило, могли быть предсказаны заранее. Символические формы литературы оказались удивительно устойчивыми, поскольку тесно связаны с подтверждением идей “ленинизма”. Таким образом, возникает предположение, что советский роман дает прекрасный материал для анализа его с позиций структурализма, когда применяется методика выделения элементов сюжета, подобная той, что В. Пропп применил для волшебных сказок. Возникает соблазн создать своеобразную “грамматику” советского романа».

Если такая «грамматика» была, а она, несомненно, должна была быть, то она облегчала жизнь не только писателей, но и читателей. И те, и другие хорошо знали, каким будет правильный конец такого типа сюжета, но их все равно охватывало счастье.

Л. Троцкий в свое время также рассуждал о пролетарском искусстве и литературе. Из его книги «Литература и жизнь» (1923)[75], где собраны его старые работы, мы можем извлечь некоторые принципы, которые тоже могли формировать в скрытом виде то, что потом возникает в роли социалистического нарратива — соцреализма:

• «Буржуазная культура — техническая, политическая, философская, художественная — вырабатывалась во взаимодействии буржуазии и ее изобретателей, вождей, мыслителей и поэтов. Читатель создал писателя, а писатель — читателя. В неизмеримо большей степени это должно быть отнесено к пролетариату, ибо его экономика, политика и культура могут строиться только на творческой самодеятельности масс. Главной задачей пролетарской интеллигенции в ближайшие годы является, однако, не абстракция новой культуры — при отсутствующем для нее пока еще фундаменте, — а конкретнейшее культурничество, т. е. систематическое, планомерное и, разумеется, критическое усвоение отсталым массам необходимейших элементов той культуры, которая уже есть. Нельзя создать классовую культуру за спиной класса. А чтобы строить ее совместно с классом, в тесном соотношении с его общим историческим подъемом, нужно... построить социализм, хотя бы вчерне. На пути к этому классовые черты общества будут не усиливаться, а, наоборот, расплываться, сходить на нет — прямо пропорционально успехам революции. Освободительный смысл диктатуры пролетариата в том и состоит, что она является временным — кратковременным — средством расчистки пути и закладки основ внеклассового общества и на солидарности основанной культуры»;

• «В наиболее обобщенном виде ошибка Лефа, по крайней мере части его теоретиков, встает перед нами, когда они ультимативно ставят требование о слиянии искусства с жизнью. Что отслоение искусства от других сторон общественной жизни явилось результатом классового расслоения общества; что самодовлеющий характер искусства есть оборотная сторона того факта, что искусство стало достоянием привилегированных; что дальнейшая эволюция искусства пойдет по пути возрастающего слияния его с жизнью, т. е. с производством, народными праздниками, коллективно-семейным бытом, — все это совершенно бесспорно. И хорошо, что Леф это понимает и разъясняет. Но плохо, когда на основании этого нынешнему искусству предъявляется краткосрочный ультиматум: перестать быть “станковым”, а слиться с жизнью. Другими словами, поэты, художники, скульпторы, актеры должны перестать отображать и изображать, писать стихи, картины, лепить скульптуру, вести на подмостках диалоги, а должны внести свое искусство непосредственно в жизнь. Как? Куда? Через какие ворота? Разумеется, можно приветствовать всякую попытку внести возможно более ритма, звука, краски в народные праздники, собрания, шествия. Но нужно же иметь хоть немножечко исторического глазомера, чтобы понять, что от нынешней нашей хозяйственной и культурной нищеты до слияния искусства с бытом, т. е. до такого роста быта, когда он весь оформится искусством, еще несколько поколений ляжет костьми. Худо ли, хорошо ли, но “станковое” искусство еще на многие годы будет орудием художественно-общественного воспитания масс и их эстетического наслаждения: не только живопись, но и лирика, роман, комедия, трагедия, скульптура, симфония»;

• «Методы марксизма — не методы искусства. Партия руководит пролетариатом, но не историческим процессом. Есть области, где партия руководит непосредственно и повелительно. Есть области, где она контролирует и содействует. Есть области, где она только содействует. Есть, наконец, области, где она только ориентируется. Область искусства не такая, где партия призвана командовать. Она может и должна ограждать, содействовать и лишь косвенно — руководить. Она может и должна оказывать условный кредит своего доверия разным художественным группировкам, искренно стремящимся ближе подойти к революции, чтобы помочь ее художественному оформлению. И уж во всяком случае партия не может стать и не станет на позицию литературного кружка, борющегося, отчасти просто конкурирующего с другими литературными кружками. Партия стоит на страже исторических интересов класса в целом. Сознательно и шаг за шагом подготовляя предпосылки новой культуры и тем самым нового искусства, она относится к литературным попутчикам не как к конкурентам рабочих писателей, а как к помощникам рабочего класса, действительным или возможным, в строительстве величайшего размаха»[76].

Читая это сегодня, понимаешь, что мы уже забыли этот тип текста, где партия объявлялась главным и непререкаемым аргументом в любой дискуссии. Как на плакате 1963 года: «Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть!»[77].

В своем анализе книжного рынка Л. Троцкий в 1922 году пишет следующее: «Крупнейшее значение приобретает сейчас художественная литература. Чуть не ежедневно выходят книжки стихов и литературной критики, 99% этих изданий пропитаны антипролетарскими настроениями и антисоветскими по существу тенденциями. Художественная литература и литературная критика представляет собой теперь наиболее доступный канал для влияния буржуазной мысли не только на интеллигенцию, но и на пролетарскую молодежь. Крупных событий, которые оформляли бы революционное сознание, нет в данный момент ни у нас, ни в Европе, а буржуазно-индивидуалистическая литература, высокая по технике, влияет на рабочую молодежь и отравляет ее. Нам необходимо обратить больше внимания на вопросы литературной критики и поэзии, не только в смысле цензурном, но и в смысле издательском. Нужно выпускать в большем количестве и скорее те художественные произведения, которые проникнуты нашим духом»[78].

То есть перед нами снова скорее требования при отсутствии более конкретизированных правил для реализации. Троцкий тоже имеет свои литературные пристрастия и идеалы. Вот современное мнение о нем как о критике: «Тексты Троцкого можно лишь с осторожностью назвать историческими источниками, события чаще всего передаются на языке эмоций. Троцкий писал буквально при любых обстоятельствах: у костра в глухой тайге и на корабле “Ильич”, в Мексике после покушения. Кажется, производство письменной речи — процесс, питающий одного из крупнейших революционеров в мировой истории. В каждой своей фразе он сохранял пыл идеалиста, верящего в справедливость с человеческим лицом, если не в СССР, то на Западе. В своих обращениях к главам европейских и восточных стран Троцкий просил не только убежища, но и признания его моральной правоты. Впрочем, извилистый путь эмиграции говорит скорее о победе политики над этикой и человечностью»[79]. Но все это не переходит в конкретику, нужную для советского управления писателями, которое легло в основу создания Союза писателей. Сопоставляя с сегодняшней «фермой троллей» из Санкт-Петербурга, становится понятно, что у писателей, к счастью, было гораздо больше свободы.

Троцкий обладал даром выступлений, которые захватывали массы: «Троцкий был яркий митинговый оратор, который мог выступать перед огромной людской массой по нескольку часов подряд. Это был непревзойденный пропагандист и агитатор, который мог зажечь и завоевать любую аудиторию. Что касается Ленина, то он был выдающимся стратегом и партийным организатором. Он сплачивал партию, вырабатывал общую политическую линию и тактику борьбы за власть. Конечно, широким массам больше был известен Троцкий, а в партии непререкаемым авторитетом был именно Ленин. Но Троцкий не претендовал на верховное лидерство в большевистской партии вместо Ленина»[80]. То есть он знал, как и куда можно увлечь слушателей, мог перенести это и на письменный текст.

Давайте разграничим, что должно интересовать идеологию и что должно интересовать читателя. Чтобы книга имела успех, даже в случае пропагандистской ее направленности, недостаточно репрессий и принуждений, она должна соответствовать настроениям людей. Поэтому в соцреализме все известные типы сюжетных ходов — любовь, конфликт старших и младших — должны были присутствовать, поскольку именно они составляют структурный каркас. Литература несет большой объем развлекательности, когда его подменяют идейностью, суть литературы разрушается.

У Сталина на встрече с украинскими писателями было интересное замечание. Он сказал, что в театр ходят не только члены партии, поэтому там не должно быть произведений чисто коммунистической направленности. Понятно, что именно они и были, но театр времени брежневского «застоя» и позже почему‑то предоставлял определенную отдушину, которой могло и не быть в печатной литературе. Устное слово в отличие от печатного, даже в условиях цензуры, сохраняло свою силу и свои особенности.

Понятно, что во многом перед нами управление неуправляемым, поскольку литература как творческий процесс всегда будет сопротивляться любому варианту управления. Можно руководить цензурой, газетами, издательствами, то есть процессами распространения литературы, но сложно руководить написанием произведений, то есть процессом их созданий. В первом случае это процесс коллективный, во втором — индивидуальный.

Интересно, что есть свидетельства встреч Троцкого и Флоренского: «Раритетные, опубликованные в Париже в 1993 году, воспоминания одного знакомого Флоренского заставляют задуматься о его отношениях с Троцким. Тем более что именно они стали, видимо, причиной его казни в 1937 году. Автор воспоминаний был свидетелем лишь трех встреч Флоренского и Троцкого, но на самом деле их было больше. Один раз Троцкий приезжал, чтобы о. Павел нашел для него книгу об ангелах и демонах народов и стран и о том, как правителям стран с ними общаться. Второй раз к приезду Троцкого Флоренского не выпустили из лаборатории, т. к. он был в рясе. Но Троцкий потребовал вызвать его, выстроил всех остальных в длинный ряд, и они оба прошли сквозь этот строй ученых и обнялись у всех на виду. В третий раз Троцкий с Флоренским демонстративно ездили в автомобиле по Москве, и революционные матросы пугались: “Снова нами попы будут управлять!”»[81].

Но у Флоренского по жизни был свой интересный проект — он интересовался архаизацией сознания, что, по сути, может привести к новым типам воздействия, утраченным на сегодня, которые, возможно, заинтересовали и Л. Троцкого.

Наталья Бонецкая пишет: «Флоренский был наделен способностью, близкой к древнейшему сумеречному ясновидению, как иногда называют восприимчивость первобытных людей к тонкоматериальным феноменам. [...] Восприятие всего подлинно священного для Флоренского соединялось с состояниями иррациональными: эти последние казались ему необходимым условием для... скажем аккуратно, — достижения священнодействием его собственной цели. [...] Речь у Флоренского идет о некоей завороженности — в смирении от поклонов; в полунаигранном страхе перед “добродушно-свирепым” “рыканием” тучного диакона; в подчинении души “темпу и ритму” — глубинной музыке службы. Заколдованность, зачарованность действительно императивны для богообщения: ведь богослужение в глазах Флоренского — это род магического действа. [...] По Флоренскому, богослужение Церкви — это что‑то вроде сеанса коллективного гипноза, транса, едва ли не родственного шаманским радениям. В богослужении Флоренский ценил то, что архаизирует душу человека; но это ложное, прелестное переживание церковной молитвы. Нерассеянное стояние именно в смыслах церковного слова — вот то, чему учат наставники духовной жизни, что соединяет с Богом Логосом. Флоренский утверждает, что восприятие богослужения как заклинания “удивительно как пробуждает касания Вечности”. Но почему, в самом деле, сонное, бессмысленное мление приобщает именно к “Вечности”, а не сводит душу в заурядное бессознательное? Флоренский зовет православного человека в архаику, отрицая историю и промыслительную эволюцию... Не обыкновенное любопытство влекло Флоренского к тайным наукам, но нечто гораздо более принципиальное — стремление к возрождению (прежде всего в себе самом) архаического человека. [...] Древние науки имели религиозный источник. И вот как живо Флоренский воспроизводит рождение астрологического знания: “Маги, постясь и вкушая священные наркотики, приступали к наблюдениям. На головокружительной высоте башен Вавилонских, в одиночестве, в священном трепете созерцали они, неподвижные, хоры небесных светил. <...> Ведь это прямое средство для самогипноза, для экстаза, для исступления! И, в экстатическом состоянии, они вещали, что виделось; планетные духи воплощались в них <...>. Так возникла астрология <...>”. Состояние “экстаза” под действием “священных наркотиков” оптимально, в глазах Флоренского, для обретения знания существа вещей — для духоведения, богообщения. Атмосферу православного богослужения этот архаический иерей — “жрец”, согласно его самохарактеристике, — хочет приблизить к вавилонской “священной” ночи с ее наркотическими воскурениями и экстатическим трепетом. [...] Надо называть вещи своими именами: проект жизни Флоренского заключался в возрождении язычества — во внесении языческого мироощущения в религию, науку, этику»[82].

Близкие рассуждения можно встретить в анализе работы миссионеров, где их работа становится удачной, когда человек чувствует в своей душе нечто иное, прикосновение к чему‑то большему, чем он знал до этого.

Кстати, Б. Парамонов говорит о связи эстетики и тоталитаризма: «Этот строй мыслей легче всего понять на примере Константина Леонтьева, у которого эстетизм порождает тоталитарную организацию. Вот эта его формула: красота есть деспотизм формы, не дающей материи разбегаться. Разбегание материи — это энтропия, смерть. Получается, что эстетика — это самая важная наука, самая всеохватывающая, поистине онтология, учение о бытии. Вот этот момент важнее всего понять: тоталитарный общественно-государственный строй ориентирован эстетически. Потому что именно произведение искусства организовано тотально, тоталитарно, в нем нет, не должно быть неувязанных элементов. То есть в нем нет свободы»[83].

СССР имел достаточно жесткое деление на социальные группы, например, детей, комсомольцев и взрослых людей, к которым применялись разные методы воздействия. Дети и комсомол находились в более жестких рамках коллективного поведения, поэтому процессы их воспитания были более успешными.

Дмитрий Холявченко пишет: «Комсомол в последние десятилетия был одной из важнейших структур по генерации абстракций, которые благодаря пропаганде и мобилизации подменяли собой индивидуальные потребности молодого человека. Или хотя бы откладывали их на будущее. Подобные игры с абстракциями опасны тем, что ускоряют деградацию социально-экономических взаимоотношений, приводят к усталости и недоверию людей, увеличивают цинизм и коррупцию во всех структурах власти. Человек всегда сильнее абстракции. И это вопрос не только о противостоянии человека системе. В большинстве случаев это вопрос о стремлении человека жить параллельно системе или пользоваться этой системой в личных интересах. В условиях, когда реальность подменяютзаблуждения и идеологические штампы, а внешне это вырождается в значки, формализм, общественную нагрузку и трескучие словеса, делать это становится проще»[84].

Интересно, что Д. Холявченко говорит о том же нарративе, не называя его, только со стороны реальности, акцентируя расхождение между ними. Но следует помнить и различие сталинского и послесталинского периода. Если в первом случае такой нарратив имел право на существование, то во втором он его потерял.

Учитывая то, что нарратив соцреализма столь же близок новостному, а не только литературному пространству, поскольку должен удерживать в себе не только идеологические требования, но и реальности нужного порядка, мы можем также анализировать его с точки зрения соответствия требованиям информационного пространства[85]. И, по сути, нарратив соцреализма несет в массовое сознание те же месседжи, что и газета или радио. Он действительно выступал в роли строителя нового, даже в тех случаях, когда его еще не было в реальности. И сталинское понимание писателей как «инженеров человеческих душ» тут очень кстати.

Если этот нарратив является информационным, а не виртуальным, то им не должны заниматься литературоведы и литературные критики. Это медийный объект, который может устаревать так же быстро, как и обычная новость.

Усиленное внимание к новостям является приметой советского человека. Такого практически нет в других странах. Получается, что индивидуальный советский человек очень серьезно был синхронизирован с социальной жизнью страны, общее для всех было сильнее любых индивидуальных отклонений. Можно было не быть филателистом или нумизматом, но гораздо сложнее было не стать октябренком, пионером и комсомольцем. А еженедельные политинформации были частью внеклассного образования.

СССР в принципе пытался удержать в одном кулаке прошлое, настоящее и будущее. По этой причине прошлое было чуть ли зеркальным отражением настоящего, как и будущее.

Интересно при этом, что эти проекции настоящего в прошлое или будущее были чистыми абстракции, никак не отражавшими реальность.



ВРАГИ И ВРЕДИТЕЛИ В СТРУКТУРЕ СОВЕТСКОГО СИМВОЛИЧЕСКОГО КОСМОСА


Разграничение «свой»/«чужой» является центральным для человеческого космоса с самых давних времен. И это понятно, поскольку «чужой» представляет собой основной тип опасности и сегодня. У него непредсказуемое поведение, и нет ничего более страшного для человека. Одним из инструментов создания «своего» была единая религия, позволявшая становиться своим в чужой среде. Именно так смотрит, например, на обеспечение безопасности торговли в давние времена Юваль Харари.

Главный советский символ — «герой» определяется своими взаимоотношениями с врагами. Он готов отдать свою жизнь в борьбе с ними. Но для этого и враг должен приобрести нечеловеческие черты, быть и опасным, и страшным одновременно. Еще одна сложность и опасность врага и вредителя в том, что они не действуют сами, а втягивают в свои сети честных людей. Поэтому врагам пощады не бывает.

Врагов и вредителей в сталинское время находили везде и всюду — даже в Академии наук, которая в то время базировалась в Ленинграде. И перед тем, как перевести ее в Москву, там разгромили кучу вредителей.

Вот выдержки из статьи «Враги народа» из Вестника АН СССР за 1937 год, посвященной суду над врагами народа из Академии наук:

• «Семь дней длился судебный процесс над антисоветским троцкистским центром и участниками антисоветской троцкистской организации. Семь дней Верховный суд Союза ССР, а с ним и все народы великой страны социализма, нить за нитью распутывали клубок грязной, кровавой деятельности презренных предателей родины, шпионов, диверсантов, прямых агентов фашистских разведок. Перед лицом всего мира на судебном следствии развернулась потрясающая картина преступлений, совершенных этими наймитами империалистического капитала по прямой указке злейшего врага народа — иуды Троцкого. Азефы и Малиновские казались младенцами и простаками, когда из гнойных уст непревзойденных мастеров двурушничества и предательства сочились цинично-развязные показания о содеянных ими преступлениях. Во всей истории человечества нельзя найти примеров более низкого и более подлого падения, где так цинично попирались бы основные законы человеческого общежития и человеческой морали»;

• «Процесс троцкистских диверсантов приоткрыл завесу над не менее преступной и грязной деятельностью правых отщепенцев — Бухарина, Рыкова, Угланова и др. Радек в своих показаниях вынужден был признать, что Бухарин и его сподвижники знали о преступной террористической и диверсионной деятельности троцкистского центра и разделяли его “установки”. Мало того, как показал на суде Радек, Бухарин и правые в своей борьбе против партии и социалистического строительства докатились до тех же троцкистско-фашистских форм борьбы. В этой своей гнусной деятельности против советской власти, по словам Радека, Бухарин делал ставку на так называемую “академическую молодежь”»;

• «Процесс над троцкистскими интервентами показал советскому народу, как хитер и коварен враг, как умело использует он всякую возможность для борьбы с советским государством. Процесс над троцкистскими интервентами показал всему миру, какими грязными методами фашистские отребья человечества стремятся проложить себе путь к власти над трудовым народом. Советские ученые, вместе со всем советским народом, отвечают на эти грязные и безнадежные попытки врагов еще большим повышением революционной бдительности и еще большим энтузиазмом труда на благо нашей социалистической родины»[86].

Эти цитаты демонстрируют нам, что такие судебные процессы работали на то, чтобы вскрыть и добавить в список новые имена врагов. Борьба с врагами составляла инструментарий построения новой идентичности, когда само содержание события не так важно, как сам процесс единого порыва в борьбе с врагом.

Характерной чертой врага является его определенная невидимость. Он всегда скрывается под чужой личиной, поэтому так трудно его обезвредить и изловить. На поверхности он свой, но на самом деле он враг, вредитель. Такие герои, как Павлик Морозов, демонстрировали, что врагом может оказаться даже самый близкий тебе человек.

Интеллигенция была объектом наибольшего внимания. Вот инструкция, составленная для осведомителей ЧК: «Задания секретным уполномоченным на январь 1922 года. Следить за администрацией фабрик и интеллигентными рабочими, точно определять их политические взгляды и обо всех антисоветских агитациях и пропаганде доносить.

1. Следить за всеми сборищами под видом картежной игры, пьянства (но фактически преследующими другие цели), по возможности проникать на них и доносить о целях и задачах их и имена и фамилии собравшихся и точный адрес.

2. Следить за интеллигенцией, работающей в советских учреждениях, за их разговорами, улавливать их политическое настроение, узнавать об их месте пребывания в свободное от занятий время и обо всем подозрительном немедленно доносить.

3. Проникать во все интимные кружки и семейные вечеринки господ интеллигентов, узнавать их настроение, знакомиться с организаторами их и целью вечеринок.

4. Следить, нет ли какой‑либо связи местной интеллигенции, уездной, центральной и за границей, и обо всем замеченном точно и подробно доносить»[87].

Машина по уничтожению врагов начиналась по-другому. Первоначально в отношении известных ученых была использована более мягкая форма — высылка[88]. Это было уже в 1922 году, то есть сделанная самим Лениным. Их выслали двумя пароходами и поездами, причем билеты они должны были купить за свой счет.

Академик Дмитрий Лихачев, сам отсидевший на Соловках, говорил: это неправда, что люди не знали об арестах. Все всё знали. Но это был такой вариант психологической защиты, тем более это не было темой для обсуждения. Он вспоминает: «“Незнанием” старались — и стараются — заглушить в себе совесть. Помню, какое мрачное впечатление на всех произвел приказ снять в подворотнях списки жильцов (раньше в каждом доме были списки с указанием, кто в какой квартире живет). Было столько арестов, что приходилось эти списки менять чуть ли не ежедневно: по ним легко узнавали, кого “взяли” за ночь. Однажды было даже запрещено обращаться со словом “товарищ” к пассажирам в трамвае, к посетителям в учреждениях, к покупателям в магазинах, к прохожим (для милиционеров). Ко всем надо было обращаться “гражданин”: все оказывались под подозрением — а вдруг назовешь “товарищем” “врага народа”? Кто сейчас помнит об этом приказе. А сколько развелось доносчиков! Кто доносил из страха, кто по истеричности характера. Многие доносами подчеркивали свою верность режиму. Даже бахвалились этим!..»[89].

Кого должна была постичь плохая участь? Почему там оказалась интеллигенция? Исходя из возможностей по созданию антикоммуникации особое внимание должно было уделяться:

• тем, кто обеспечивает потоки коммуникации;

• тем, кто может быть источником коммуникации.

Был еще один тип социальной группы особого внимания — спецслужбы еще искали обиженных, то есть тех, кто пострадал от смены власти. Именно по этой причине особое внимание уделяли священникам, дворянам, офицерам.

Лихачев писал, что среди корректоров искались люди дворянского происхождения. Он тоже оказался в списке, поскольку у отца было личное дворянство. Но он выскочил из этого списка, поскольку личное дворянство не передавалось потомкам, и он не был дворянином. Ему разрешили за свои деньги перепечатать этот список, и он оказался на некоторое время вне этого внимания. И это речь идет не о каких‑то значимых постах, а всего лишь о корректорах в системе академии наук.

Если в довоенное время партийные органы, которые были мотором этого процесса, перевыполняя планы, спущенные сверху, как, например, это делал Никита Хрущев, шли впереди, то уже после как бы «прятались» от такого рода активности.

Именно под таким углом зрения описывают биографию Л. Брежнева: «Брежневу удается занять если не уникальную по тем временам позицию вне репрессивного механизма, то во всяком случае не способствовать его дальнейшему размаху. В одном из первых запротоколированных выступлений Брежнев “подробнее и детальнее говорил о городском планировании и парторганизации, чем о требованиях быть более бдительными, учитывать вражескую деятельность... Строго говоря, он сместил главную тему от “вредительства” к развитию города. Более того, Брежнев не только не настаивал на требовании смертной казни для исключенных из партии, что считалось тогда “хорошим тоном”, но и воздержался от “разоблачения” других лиц”. Такой же линии Брежнев последовательно придерживался и в последующие сталинские годы, уже когда занимал куда более высокие посты на Украине и в Молдавии: вместо того, чтобы обвинять других, он предпочитал сосредоточиться на деловых вопросах»[90].

Это явление борьбы с врагами получило широкое отражение в искусстве, поскольку массовое искусство позволяет вводить правила коллективного поведения незаметно и без эксцессов. Оно идет параллельно реальности, даже во многих случаях опережая ее. Это искусство задает параметры того мироустройства, которое нужно власти. По этой причине власть всегда не любила сатиру. Понимая, что если позволить смеяться над властью, она просто исчезнет. Поэтому все советские сатирики, начиная с Аркадия Райкина, концентрировались на борьбе с индпошивом и меньше с серьезными проблемами.

Атмосфера борьбы с врагами сопровождает всю советскую историю. Даже создается впечатление, что «враг» был нужен советской власти не меньше, чем «герой». Враг и герой живут параллельной жизнью, пока судьба не сводит их вместе. Враг пытается скрыть свои преступные намерения. Но героя не обманешь, он выводит врага на чистую воду, иногда даже уничтожая его, чтобы не дать ему возможности разрушить завод, фабрику, урожай.

Владимир Вьюгин проанализировал пьесы о шпионах и вредителях 1930-х гг. и пришел к таким выводам: «К концу 1920-х годов чисто авантюрная литература и кино были вытеснены на периферию как буржуазные и, следовательно, вредные. Вместо них на первый план выдвинулись “серьезные” повседневно-производственные повествования о шпионах-вредителях, процветающих на фоне строительства социализма. В развитии этой страты эстетического производства для масс значительную роль сыграла быстро реагирующая сравнительно дешевая система театра. Пафоса разоблачения шпионов не чурались ни вскоре забытые драматурги, ни “классики”, продержавшиеся на своих пьедесталах вплоть до распада СССР. Пьесы писали и для профессиональных коллективов, и для самодеятельных. В основном их авторы концентрировались на текущем моменте, зачастую нарочито точно указывая время действия, которое разворачивалось практически синхронно с их работой (“наши дни”) либо с отставанием в один-два года, максимум — несколько лет»[91].

И еще: «жанровая гибридизация, характерная для конспирологической драмы, соотносилась с диффузией риторического и даже чисто лингвистического порядка, в целом свойственной советскому публичному пространству при Сталине. Не изобретая ничего нового, конспирологи-драматурги (как, впрочем, и прозаики, и поэты, и кинематографисты) воплощали в своих произведениях ту очевидную для официального дискурса 1930-х годов «риторическую логику», которая, с одной стороны, имела отношение к «терминологии», а с другой стороны, активно способствовала конструированию именуемого явления. С помощью этой логики любой житель СССР, за исключением диктатора, мог быть объявлен шпионом».

Функцией такой драматургии было поддержание ощущения страха в стране и в отдельном человеке. С одной стороны, это давало возможность выстроить мобилизационную политику и экономику, что позволяло держать граждан на не столь высоком уровне материального благополучия. С другой — ограничивало варианты поведения человека, выталкивая его в коридор разрешенного поведения.

В кибернетике известно, что система управления должна иметь большее разнообразие, чем объект управления. Но если вдуматься в эти слова, то получается, что чем меньше вариантов поведения власть оставляет населению, тем проще им управлять, поскольку тем заметнее становятся отклонения от нормы.

Страх стоял на повестке дня: об этом думали, это боялись обсуждать. За повестку дня всегда идет борьба. Наши возможности ограничены, поэтому если нужная идея становится в повестку дня, значит, она вытесняет другие. Это достаточно эффективный тип контроля массового сознания.

Именно с таких позиций, например, анализируют появление неоднозначного сериала «Молодой папа», по поводу которого не прозвучало осуждения со стороны Ватикана: «Возможно, Ватикан одобряет сериал еще и потому, что само существование подобного шоу важно для обращения людей к теме веры. И пусть сериал саркастический и провокационный, но он касается веры, церкви и бога. Ведь множество людей, посмотревших шоу, заинтересовалось тем, как же все устроено на самом деле. А если человек начал думать о боге — это уже хорошо для церкви»[92].

Точно так массовое сознание смотрело в сторону Сталина, видя в нем избавителя и спасителя, хотя на самом деле именно он был источником всех страданий. Оправдание концентрации власти Сталиным происками внешних врагов не соответствует реальности, поскольку не было опасности интервенции в двадцатые[93]. А жесткость власти в дальнейшие годы вылилась даже в создании лагерей для жен осужденных[94]. Единственным психологическим оправданием действий Сталина может быть кремлевское дело «Клубок», направленное против него, о котором много пишет Юрий Жуков[95]. Однако вряд ли заговор военной верхушки можно переносить на весь народ. Психологические аспекты страха Сталина поднимает в своем очерке о нем и Л. Троцкий[96].

В результате у советского человека была слишком насыщенная жизнь с множеством опасностей. Чем человек поднимался выше, тем больше опасностей его ожидало. Тем более, что у него появлялись завистники, которые могли пожаловаться. В анализах гуляет цифра в 4 млн доносов, написанных советскими гражданами. Однако следует понимать, что во время интенсивных кампаний органы действовали на опережение. Доносы, будучи случайными, не могли удовлетворить скорости арестов, заданной лично товарищем Сталиным. Так что им приходилось обходиться без них. Таким был еще один минус планового хозяйства: спущенный Сталиным план надо было выполнять и перевыполнять.

Погружение в виртуальную ситуацию, а в театре оно было гораздо сильнее литературы, чему способствует как реальность героев на сцене, так и отключение внешних раздражителей в виде света и разговоров, позволяло максимально диктовать массовому сознанию аксиоматику новой действительности.

Герои шли на пьедестал, а враги — на плаху. В то же время анализ влияния жестокости героев и антигероев современного кино показывает, что супергерои демонстрируют более жестокое поведение[97]. Супергерои демонстрируют в среднем 23 акта насилия за час, а злодеи — 18. Поскольку дети и взрослые трактуют супергероев как «хороших парней», то они могут повторять это рисковое поведение и акты насилия. Однотипно сегодня иногда рассматриваются и видеоигры, особенно «стрелялки».

Соцреализм был таким же рассказом о супергероях, только советских. Отсюда следует, что и они были опасны для населения, если последовать их примеру. Единственным возражением может быть то, что супергерои, как правило, — это бывшие герои комиксов, так что, возможно, это перенос насилия графического сюжета в кино.

Население жило и живет в символической системе, формируемой сверху. И это не только делают медиа, поскольку они своей информацией только подтверждают эту символическую систему. Это делают образование и наука, распространяющие в массовом сознании не информацию, как медиа, а знания. Если «враг» вписан в систему символов страны, то он будет повторяться и в системе знаний, и в системе информации, то есть на всех уровнях.

Кирилл Александров пишет: «Личное и общественное поведение в СССР в значительной степени определялось влиянием верообразных мифов и обязательных фикций, возникших в результате интенсивной деятельности огромного аппарата партийно-политической пропаганды. Причем искренняя вера населения в очередной кремлевский миф отличалась от молчаливого примирения с фикцией — в этом случае лицемерное единодушие обуславливал не самообман, а подсознательный страх перед репрессиями за выражение малейшего несогласия. Среди наиболее популярных сталинских идеологем я бы назвал мифы о построении социализма, “самой передовой стране в мире”, “враждебном окружении”, “непрерывном обострении классовой борьбы”, “общенародной собственности”, фикции “морально-политического единства”, “счастливой и зажиточной колхозной жизни”. Власть последовательно расширяла рамки несвободы, требуя отказа от всякого самостоятельного мышления»[98].

Советский тип воздействия оказался успешным, поэтому его модели и сегодня продолжают звучать. Советский агитпроп постоянно прорывается, особенно заметным это становится в кино, где вовсю идет активация слишком простых переходов, не требующих сложного мышления.

Татьяна Каминская отмечает: «Эксплуатация популярных образцов агитпропа советской поры в России сегодня объясняется двумя подходами: 1) римейки в искусстве и бизнесе как коммерческое использование ностальгии по советскому времени; 2) реальная коммуникация с населением. Что касается римейков, они характерны для российской действительности начиная с конца 1990-х гг.: именно тогда возникла мода на переосмысление советских символов, лозунгов и названий. Действительно, совершенствуясь технически, кинематограф и телевидение повторяют популярные сюжеты, интерпретируя культовые фильмы и вновь экранизируя произведения литературы. Разумеется, римейки невозможно объяснить только коммерческой выгодой и жаждой приобрести популярность проторенным путем. Как было указано автором, очевидна связь римейка с защитой от утраты идентичности, стремлением, не всегда осознанным, противопоставить глобализации нечто традиционное, знакомое и любимое с детства»[99].

Мы все жили и живем в необходимости жить в поклонении государству. И когда государство называет кого‑то врагом, мы тем более должны подчиниться этому призыву. Л ибо клеймо врага падет на нас.

Но вот Лев Гудков выстраивает обратную зависимость, что это подчинение элиты менталитету масс, поскольку актуализируется то, что уже присутствует в массовом сознании. Но более главное замечание состоит в том, что происходит упрощение сложной системы.

Л. Гудков пишет: «Эффективность риторики врага означает собственно не “изобретение” факторов угрозы, а лишь актуализацию находящихся в культурном “депо”, на периферии общества давних, общеизвестных и “отработанных” представлений, обычно выступающих лишь в качестве средств первичной социализации, мифологических структур массовой идентичности. Поэтому трудности концептуального или аналитического толка связаны с пониманием причин перенесения подобных представлений, играющих важную роль для сохранения низовой и относительно примитивной идентичности, на более высокие уровни организации, их влияния на более сложные социальные взаимодействия, на эволюцию институциональных структур. Иначе говоря, постановку проблемы следовало бы, пусть даже в целях интеллектуального эксперимента, перевернуть: происходит не навязывание “массе” идеологических конструкций “врага”, а давление возникающей в определенных условиях “массы” на формы организации общества, подчинение “элиты” менталитету масс (образу морали, принципам солидарности, ценностным мотивациям). Использование идеологемы врага для массовой мобилизации или в целях легитимации социальной системы представляет собой специфический “сброс” институциональной “сложности”, блокировку модернизационного развития, плебейское упрощение или уплощение социокультурной организации общества. Вопрос, следовательно, заключается в том, при каких условиях и под влиянием каких обоюдных интересов возникает этот процесс взаимодействия, какова логика его развертывания и затухания, каковы культурные ресурсы и социальные последствия»[100].

Парадоксальным образом получается, что государство с «врагами» становится сильнее, поскольку оно мобилизуется вокруг одной цели, оставляя остальные задачи типа благосостояния граждан без внимания. По сути, именно такой была модель советского государства, которому всегда был нужен враг. Если в довоенное время основным врагом был внутренний, то в послевоенное время его место занял враг внешний. Каждый, живший в то время, хорошо помнит карикатуры про «оскал американского империализма»[101].

Холодная война живет внешними врагами, на которых можно проецировать свои собственные страхи и недостатки, что было характерным для обеих стран. Но стоит провозгласить оттепель, как вдруг оказывается, что все на самом деле не так страшно. По крайней мере, не так, как в песне о Родине И. Дунаевского:

Но сурово брови мы насупим,

Если враг захочет нас сломать

Сталин действовал на опережение. Вот ситуация, которую со слов брата Михаила Кольцова, главного редактора «Огонька», рассказал карикатурист Борис Ефимов: «В 1924 году, уже после смерти Ленина, брата вызывал к себе Сталин. Хотя он уже был Генеральным секретарем ЦК, его тогда мало кто знал, и имя его не внушало еще такого ужаса. “Приезжаю в ЦК, — рассказывал Михаил, — поднимаюсь на пятый этаж, в Секретариат, и дверь почему‑то открывает сам Сталин. Входим в кабинет, садимся, и вдруг он мне говорит: “Вот что, товарищ Кольцов... “Огонек” — журнал нэплохой, живой, но некоторые члены ЦК замэчают в нем определенный сэрвилизм, считают, что скоро вы будете печатать, по каким клазэтам ходит Троцкий”. Брат немного опешил, потому что Троцкий был тогда еще членом Политбюро, председателем Реввоенсовета... Он стал оправдываться: “Огонек” — журнал массовый, и мы считали своей обязанностью давать очерки о наших руководителях. Опубликовали “День Калинина”, “День Рыкова”, теперь вот “День Троцкого”, а недавно напечатали фотографию окна, через которое бежал товарищ Сталин, когда в подпольную бакинскую типографию нагрянула полиция”. Коба посмотрел на него, подозрительно прищурившись: “Товарищ Кольцов, я пэрэдал вам мнение членов ЦК — учтите в дальнэйшей работе! Всего харошего”»[102].

Как видим, Троцкий еще в силе, но в информационном и виртуальном пространствах Сталин требует, чтобы его не было. Практически он добивается исчезновения Троцкого из социальной памяти заранее — до его физического изгнания.

Анализируя резолюции Сталина на поступавших к нему документах, Леонид Максименков акцентирует, что по поводу репрессий номенклатуры любого уровня все решения принимает лично генсек. И на этом же материале резолюций он дает ответ на вопрос, почему общество разделено на тех, кто рассматривает Сталина как палача, и на тех, кто видит в нем другое.

Л. Максименков пишет: «Альбомы резолюций помогают прояснить один из главных вопросов отечественной истории XX века: почему даже сегодня, несмотря на тонны неопровержимых документов о терроре, в массовом сознании существует такой непреодолимый раскол по сталинской теме? Да потому что каждый видит в 37-м то, что хочет. Вы про первую и вторую категорию, а вам — о премьере “Анны Карениной” на сцене МХАТа. Посетив премьеру, Сталин сказал:

— “Анна Каренина” — это очень большой спектакль, подлинная трагедия русской женщины. Это настоящий Толстой, и в этом заслуга режиссуры. Великолепно актерское мастерство артистов Тарасовой и Хмелева.

Правда, сразу после этого арестовывают и расстреливают директора МХАТа Аркадьева. Но к игре артистов, декорациям и освещению претензий не будет. Действительно, 36-й, 37-й, 38-й и далее годы по списку — это не только допросы, аресты, приговоры и расстрелы с ГУЛАГом»[103].

Но он не учитывает фактор того, что позитивное отношение к Сталину «подогревается» самой властью. С одной стороны, это введение Сталина через массовую культуру, о чем много и детально писал Д. Дондурей[104]. А с другой, поскольку Великая Отечественная война убрала с пьедестала Октябрьскую революцию как главное символическое событие, то эта смена косвенно все время поднимает и Сталина как главную персону того времени.

Это однотипно тому, как Сталин в свое время поддержал формулу Анастаса Микояна «Сталин — это Ленин сегодня». В результате при такой формулировке любая хвала Ленину косвенно поднимала и Сталина.

Но интересно, что сегодня проявляется тенденция, которая может утащить Сталина с постамента главного героя. Российский Институт социологии зафиксировал существенную смену настроений граждан. Если раньше с 2014 года приоритетом массового сознания были «Державность и военная мощь», то теперь они стали второстепенными. Теперь россияне хотят, чтобы Россия «зарабатывала» статус великой державы не во внешней, а во внутренней политике. Газетный заголовок фиксирует эти мнения как «Благополучие дороже величия». В ситуации Крыма 67% думали, что «Россия должна быть великой державой с мощными вооруженными силами». Теперь так считают только 49%, в то время как 51% уверен, что «Россия должна в первую очередь позаботиться о благосостоянии собственных граждан, а державность и военная мощь второстепенны» (четыре года назад державность была второстепенной для 33%). Меняется также отношение граждан к контрсанкциям, которые Россия ввела в ответ на санкции западных стран: позитивно к ним относятся 47% граждан, в 2014 году таких было 60%»[105].

Советская система всегда ломалась под материальными трудностями, идеологически она оставалась вроде бы сильной, но реальность в этих ситуациях начинала подминать под себя идеологию.

Интересно, что Россия практически в это же время выпустила даже два доклада об изменениях в массовом сознании. Первый — авторства М. Дмитриева, С. Белановского и А. Никольской «Признаки изменения общественных настроений и их возможные последствия»[106]. Здесь выделены три параметра, которые четко отражают неудовлетворенность населения: высокая готовность к переменам, надежда на сильную власть (7% участников фокус-групп) вытесняется запросом на справедливость (80% участников), переключение на свой тип контроля, проявляющийся в ослаблении надежды на государство, стремлении рассчитывать на свои собственные силы.

Все это детальное изучение ментальной карты гражданина, которую позволяют создать социологические опросы. Если раньше первые социологи заработали в КГБ, а потом в закрытом отделе института социологии, то сейчас в России власть верит только исследовательскому центру ФСО (в полном наименовании: Служба специальной связи и информации Федеральной службы охраны), возникшему в 2003 году.

Дмитрий Рогозин, заведующий лабораторией методологии социальных исследований РАНХиГС, говорит по этому поводу: «У социологов есть поговорка, что лучший опрос — это допрос, и мы прекрасно знаем, что в тех же США опросные технологии поначалу развивались благодаря заказам военного ведомства. Но все‑таки постепенное погружение социологического знания в область военной тайны не может не вызывать беспокойства. Закрытость “социологов в погонах” воспринимается ими самими (а зачастую и многими СМИ) как преимущество — знак качества и элитарности. Но на самом деле это уязвимость, потому что, закрываясь, ты не даешь оценить свою методологию, плодишь ошибки»[107].

Второй доклад и тоже на тему антиэлитных настроений исходит от холдинга Минченко-консалтинг, авторами которого являются Е. Минченко и др.[108]. Приведем два вывода еще и из этого доклада:

• «Социально-политическая ситуация чаще всего оценивается как застой, причем с отрицательным содержанием. Существующее положение дел описывается не как стабильность (когда речь идет о застое брежневского времени), а как стагнация»;

• «В сложившейся ситуации усиливаются две основных тенденции: рост социальной апатии, с одной стороны, и попытка выразить свое негативное отношение к происходящему на выборах, с другой».

Но есть еще вывод, который можно добавить к этому докладу. Он состоит в том, что власть перестает рассматриваться как «друг», а смещается постепенно на позицию «врага», несомненно, сильного, но «врага».

«Враг» — это также мощный объясняющий инструментарий, который оправдывает все. Не пошли зрители на фильм «Крымский мост. Сделано с любовью!», значит, виноваты боты, которые сбили его рейтинг[109], а не то, что деньги на фильм дали без конкурса, то есть без всякой критической оценки замысла[110].

Идеология исчезла из конституции, но не исчезла из жизни, поскольку власть не может без нее жить, так как стоит в ней в центре всего. Любая децентрализация несет смерть власти, поэтому ни на советском, ни на постсоветском пространствах она никогда не получает реального воплощения.

Современная идеология — это медиа идеология. Это то, о чем нам говорят с экранов ежедневно и еженощно, расставляя акценты на полюсах «друг — враг». Друг — тот, кто смотрит на власть позитивно, враг — негативно. Нюансы могут различаться, но в основе сегодняшней идеологии лежит именно этот принцип.

Геннадий Старостенко язвительно оценивает работу современных телеведущих по созданию образа врага: «Побеждает тот, кто убеждает. К великому огорчению мыслящих людей убеждают нас часто двойными стандартами, аффектами, надутым (и в своей природе глубоко нерусским) патриотизмом, подленькими полемическими приемчиками, когда “укров”, “плохишей” и “антагонистов” забивают потоком слов, психонапором или техсредствами — если ведущий чувствует, что с той стороны могут проскочить опасные смыслы. Убеждают и затейливыми оскорблениями (как Норкин на НТВ), и незатейливыми (как Артем Шейнин матерком на “Первом” в программе “Время покажет”), да иногда и угрозами рукоприкладства. Известно, кстати, что Шейнин — прямой протеже Познера, а это, надо понимать, не семечки. Извините — но если вам даже материться приходится или кукиш им в лицо совать, то зачем же вы таких негодяев зовете в студию который уже год? Значит, вам это нужно? Значит, вам нравится бесконечно хамить и хамить им в лицо — или поручено? А если правда за нами — то зачем вообще кричать, махать руками и горькими соплями на всю студию? Еще древние придумали: ты сердишься — значит неправ... а если прав — то аргументируй, а не сотрясай своей правотой тяжкий воздух Останкина. Или что — основа драмы в коллизии, как учили классики? Великие потрясения нужны? О Владимире Соловьеве можно говорить особо — как о “виртуозе” большой формы, первым перенявшем жанр с американских оригиналов — и даже делающем вид, что хочет держаться в рамках приличий. А больше своим говорящим головам позволяет срываться в ярость и несдержанность. Тут у Соловьева и гонорары, можно не сомневаться, не меньшие, чем у Толстого. Он любит подчеркнуть свою аутентичную нацидентичность, но при всем том — сам суть продукт русской культурной среды и любитель погрузиться в матерость ее природы, языка и быта. Да и как же в подражание Чубайсу не любить России, где можно было так сказочно и в одночасье обогатиться? Как хозяйке не любить своей Буренки — простите за сравнение?»[111].

Реально мы жили и живем в мире больших и малых врагов. Есть враги государства и есть враги мелкие — наши собственные. По законам биологии от врага можно спрятаться, либо вступить с ним в схватку. Это примитивная, древняя реакция на опасность врага, которая может развиваться в ответ. Однако государство любит своих врагов, без них ему сложнее руководить гражданами, которые начинают задавать ненужные вопросы, протестовать и даже голосовать не так, как это требуется государству.



СТАЛИН КАК ГЛАВНЫЙ ШАМАН СССР


Перед нами картина Ф. Шурпина «Утро нашей Родины». Рассказывают, что на выставке Сталин показал эту картину сыну Василию и сказал: «Ты думаешь, что ты Сталин? Нет! Ты думаешь, что я Сталин? Нет!» И ткнул пальцем в холст. «Вот Сталин!» Это говорит о том, что Сталин понимал разницу реальности и символического образа, создаваемого для массового сознания.

Мы назвали Сталина «шаманом» чисто символически как человека, выстроившего систему управления массовым сознанием, которая не давала сбоев. Все новые виды коммуникации (кино, радио, печать, искусство) становились единым отрядом, который был призван порождать и удерживать картину мира из головы Сталина. И все должны были видеть мир только так.

Томас Хиллс видит роль шамана в том, что он опирается на человеческие страхи и риски[112]. Мы вполне можем поставить на эту роль Сталина, поскольку более страшного периода у СССР не было. Только правление Сталина запечатлено так в социальной памяти.

По мнению Хиллса, шаманы находятся вне человеческого контроля. Они работают с событиями, которые имеют малую вероятность, но большие последствия. Шаман имеет способность взаимодействовать с невидимыми силами и нейтрализовать их действие. У Хиллса есть и такая фраза: «Шаманизм часто возникает у людей, столкнувшихся с неопределенностью».

Шаман также может организовывать социум вокруг общих представлений. Он может не допустить, например, убийства последней газели, мотивируя это угрозой магического возмездия. И таким образом общие ресурсы не будут уничтожены. Шаман может объединить социум вокруг случайных решений, придавая им сакральность. Это может быть решением, куда пойти на охоту, что посадить на полях, идти ли войной на соседнее племя. Тем самым уничтожается база потенциально возможного конфликта.

Давайте признаем, что главной работой шамана является работа с негативными ситуациями. Кстати, анализ варианта детской игры в испорченный телефон. Но для взрослых он показывает, что в процессе передачи цепочка быстро теряет ключевые факты, но сохраняет и даже усиливает факты, связанные с риском[113]. Публичное восприятие риска всегда поляризируется в процессе передачи, что является вполне понятной моделью передачи фейковой информации. Насыщение негативом при передаче подтверждают и другие исследования[114].

В определенной степени перед нами закрытая модель сталинского общества, когда негативность времен репрессий росла так, что Вениамин Каверин писал: «Над страной стоял запах дыма — это люди сжигали свои письма, фотографии, дневники, чтобы они не стали для них обвинением».

И еще одна особенность действий шамана — они действуют, опираясь на определенную часть человеческого разума: «Они проясняют ментальные ассоциации, которые спрятаны под нашим пониманием реальности. Как то, что американский этноботаник Теренс Маккенна в восьмидесятых назвал “астронавтами внутреннего мира”, шаманы помогают сделать явной ту часть нашего разума, которой тысячи, если не миллионы лет»[115].

В опоре на такую глубинную коллективную сущность во многом лежит успех пропаганды Сталина. Она была близка и понятна населению тогда, сохраняется и сейчас. Сталин мог поднимать наверх из подсознания в сознание любые страхи, которые помогли ему в социальном управлении.

Психологи знают, что наличие внешнего врага объединяет население вокруг лидера. И продуцирование врагов, внутренних и внешних, было главным стержнем сталинской модели социального управления. Враг объясняет создание мощной армии и спецслужб. А они, в свою очередь, закрывают рот несогласным.

Значимость Сталина в модели современной России покоится на этих же основаниях. Наличие врага придает многим властным решениям логичность и обоснованность. И чисто биологической реакцией становится любовь к власти.

Это объясняет, например, российские социологические данные по поводу объединяющих символов, проявляющий во многом очень несистемный набор, где Обломов стал самым ярким персонажем, характеризующим русского человека, но он стоит раньше Павки Корчагина[116]. При этом очень многие ответы на вопросы даже близко не подходят к 10%, а это от 2% — 4% — 5%. Единственным исключением стали блюда: «Оливье» — 51%, «Селедка под шубой» — 28%, пельмени — 25%, борщ — 17%.

Поэтому понятна ирония политолога Георгия Бовта по поводу этого соцопроса: «В этом году ВЦИОМ решил отойти от привычной схемы, дабы, видимо, не усугублять унылость картины. Решив сделать в меру “прикольный” опрос на тему “объединяющих символов”. В принципе, из этого паззла можно при желании сложить некую общую культурную матрицу — того, что нас объединяет. Среди лидеров “объединяющих символов” — роман “Война и мир”, фильм “Ирония судьбы”, российский гимн (в качестве главной объединяющей песни его назвали всего 20%), салат оливье и победа в Великой Отечественной войне. С русским характером многие (впрочем, речь идет о скромных 2–4% респондентов, выделивших среди множества именно данных героев) ассоциируют Обломова из романа Ивана Гончарова, Алексея Маресьева из “Повести о настоящем человеке”, Андрея Болконского из “Войны и мира”, Ивана-дурака, Илью Муромца, Павла Корчагина из “Как закалялась сталь” и героев произведений Пушкина»[117].

Символы представляют собой овеществленные характеристики модели мира. Они ее самые яркие представители. Меняя, к примеру, список героев с дореволюционных на послереволюционных, мы одновременно создаем новое массовое сознание с иной картиной мира, хотя мы как бы меняли нечто иное.

Сакральное также выделено из мира и существует обособленно. Мирча Элиаде писал: «Независимо от того, избрали ли его боги или духи своим представителем, или он был предрасположен к этой функции в силу физических увечий, или же был носителем наследства, равнозначного магико-религиозному призванию, — знахаря отделяет от мира простых смертных то, что он находится в более непосредственной связи с сакральным и более успешно манипулирует его проявлениями. Увечье, нервная болезнь, спонтанное или наследственное призвание — все это только внешние признаки “выбора”, “избрания”. Иногда это признаки физические (врожденное или приобретенное увечье), а иногда речь идет о несчастном случае, даже самом простом (например, падение с дерева, укус змеи и т. п.)»[118].

Такие признаки физического свойства были и у Сталина, у которого с молодости была сохнущая левая рука — следствие неизлечимой генетической болезни Эрба[119]. У него были сросшиеся пальцы на левой ноге, он ходил прихрамывая. Вадим Россман говорит о хромых деспотах: «Деспоты, как и всякая власть, вырастают из земли. Французский антрополог Клод Леви-Стросс считал, что у хромых мифологических героев обычно подземная, хтоническая родословная. Хромота как бы указывает на связь с землей и почвой, подразумевает хтоничность персонажа. Но самыми обычными хромцами выступают часто деспоты. Это наблюдение относится к самым разным культурам, и его можно считать универсальным. Железный хромец Тимур. Спартанский царь, вождь всей Греции, хромец Агесилай. Хромоногий князь-полководец Ярослав Мудрый. Хитрый дипломат Талейран. Кремлевский хромец Сталин. В деспотах и чрезвычайной власти всегда есть что‑то земное, народное, связанное со стихией земной силы и аграрными культами. Но в этой мистической аграрной власти есть нечто неустойчивое. Титаны и истуканы стоят на глиняных ногах»[120].

В работе шаманов есть одна странная характеристика. Софья Унру рассказывает о том, что шаманы не только спасают от смерти, но и своими действиями направляют на смерть: «Клиенты шаманов не оспаривают эффективности камлании, но приводят многочисленные примеры того, что за излечение приходится поплатиться. Существует даже определенный термин — “толкнуть”. Речь идет о том, что, спасая одного члена семьи, шаман “выталкивает” из жизни другого. По наблюдениям шаманистов всякий раз после обращения к шаману в семье обратившегося кто‑то погибает. В среде эвенков весьма часты случаи самоубийства, гибели от нападения медведя или обморожения. Эти события местные жители связывают с деятельностью шаманов и шаманок»[121].

То есть шаманы, спасая одних, убивают других, точнее для спасения одних им приходится отправлять на смерть других. И это тоже характерно для Сталина.

При этом никакое раскрытие информации о Сталине не меняет веры в него определенной части общества. Олег Хлевнюк говорит по этому поводу: «Раскрытие фактов в данном случае, установление достаточно точных цифр, выявление всех этих ужасов ровным счетом никак не повлияли на тех людей, которые хотят все равно видеть в Сталине светлую фигуру. Поэтому вопрос не в том, когда мы получим определенный набор знаний, который позволяет ту эпоху характеризовать, — эти знания есть и сегодня, а в том, когда исчезнет из нашего общественного сознания заказ на твердую руку, на диктатора, на сильного лидера, который “строг, но справедлив”. Когда люди будут уповать не на железный кулак, а на реально работающие демократические механизмы регулирования жизни, когда почувствуют, что сами что‑то могут решить, а не будут ждать, чтобы приехал большой начальник и в их ситуации разобрался. Это, конечно, очень длительный процесс»[122].

Правда, тут не говорится, что власть одновременно удерживает в позитивном поле внимание с помощью массовой культуры. Поэтому и не получается «вычеркивания» Сталина из списка позитивных героев.


1. ИНФОРМАЦИОННО-ВИРТУАЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО СТАЛИНСКОГО ВРЕМЕНИ

Мы начинаем с рассмотрения теоретических вопросов функционирования информационно-виртуального пространства того времени, а уже потом перейдем к некоторым темам создания сталинского кинематографа.

СССР был закрытым обществом, где все информационные и виртуальные потоки были монополизированы государством. И так было вплоть до перестройки, когда таким же монополизированным способом стали разрушать СССР.

В системе негативной информации, создаваемой репрессиями, и позитивной информации, создаваемой пропагандой, люди терялись между двух огней. Позитивная информация шла по вертикальным коммуникациям, негативная — по горизонтальным.

Персонализированные страхи людей находили спасение только в Сталине. Кстати, вспомним однотипную роль защитника у шамана. Общим мнением было то, что Сталин не знает об этом. По этой причине, даже идя на расстрел, заключенные могли кричать «Да здравствует Сталин». В созданном им самим треугольнике, где в основании лежит противопоставление «враг» — «друг», Сталин оказывается над схваткой.

В построенном виртуальном мире Сталин занимал место бога, одно лицезрение которого приводило людей в исступление. Эта аура его и защищала, негатив плавно обтекал фигуру Сталина.

Для описания информационно-виртуальной модели сталинского времени мы можем воспользоваться современными наработками в сфере функционирования фейковой информации, поскольку та идеальная модель СССР, которую удерживали печать, литература, кино, в сильной степени противоречила действительности. Это был не отдельный фейк, а целая фейковая система, накинутая на реальность.

Советская схема печати не несла ничего нового, рассказывая о тоннах и километрах, ее задачей было, как и сегодня, — поддержка уже сконструированной идентичности, а не рассказ о событиях[123]. Отсюда следует, что соответствие действительности вообще не является целью, все направлено на то, чтобы соответствовать определенной модели действительности, которая может иметь самые разные отклонения от реальности.

Состояние конфликта может быть методом политического контроля со стороны государства. В случае онлайна разрушаются горизонтальные связи, а вертикальные усиливаются. Как пишет Г. Асмолов: «Дезинформационные кампании саботируют горизонтальные связи между разными сторонами конфликта, в то же время усиливая способность государства конструировать имидж внешнего врага»[124].

Вспомним ситуацию с разрывом горизонтальных связей в Советском Союзе, когда родители боялись говорить на опасные темы даже с собственными детьми, чтобы они ненароком не повторили эти слова в школе. Как видим, этот разрыв, который может быть случайным с точки принятия решений человеком, на самом деле является очень системным и нужным с точки зрения государства.

Все это очень просто и очень ужасно. Это та же модель фейков, только здесь она завязана не на интернет, а на реальные судьбы людей. Здесь сталинские фейки формировали действительность. Модель признания кого‑то врагом очень выгодна, поскольку в этой системе никто не выступит на твою защиту, боясь самому не оказаться на скамье подсудимых.

Сталин при этом иногда миловал некоторых людей, которые, как оказалось, нужны народному хозяйству. Это будущий академик А. Берг или биолог Л. Зильбер — брат В. Каверина. Возникает проблема, а людей для ее решения нет, поскольку они сидят. И тогда верховный шаман возвращает их к жизни практически из небытия.

Но эти примеры одновременно говорят о том, что Сталин на самом деле знал о невиновности этих людей. А это значит, что система и он лично использовали это как работающий активно инструментарий, демонстрирующий остальным беспрекословность навязываемого поведения во взаимоотношениях с государством. Кстати, точно так выпустили Ландау, хотя за ним была антисталинская листовка, но он был нужен для ядерного проекта. Известно, что руководители «шарашек» боялись говорить, кто им требуется, поскольку человека могли тут же арестовать и уже осужденным доставить на работу в шарашку.

Страна жила в системе, где «враг» был одним из важных действующих символических лиц. С одной стороны, его существование объясняло любые провалы и замедление развития. Враги реальные и враги придуманные стали «топливом» социальной энергии, заставив все винтики советской машины крутиться куда быстрее, чем в норме.

Профессор Н. Ктейли, изучающий дегуманизацию в соцсетях, говорит: «Большая часть нашего поведения управляется тем, как мы думаем, делают другие люди, и что они признают допустимым. И есть хороший шанс, что даже те, кто избегают темных уголков сети, встречаются с экстремистскими идеями о том, что правильно и кто виновен. [...] Возникновение онлайновых платформ трансформировало разговоры. Они многими путями усилили опасность таких проблем, как дегуманизирующая речь или язык ненависти. Маргинальные идеи могут распространяться быстрее и дальше, создавая впечатление, что они не такие маргинальные и более принадлежат основному потоку»[125].

Последняя идея, как нам представляется, очень важна. Еще и потому, что психологи установили: правдивость высказываемого определяется еще и тем, как быстро наш мозг его обрабатывает. Если эта идея принадлежит как бы мейнстриму, то мы признаем ее истиной.

Есть еще то, что можно обозначить как ответная дегуманизация. Если язык ненависти применяют ко мне, психологически я готов в ответ говорить на этом же языке. В результате образуется круг усиления дегуманизации.

Профессор Д. Смит акцентирует реакцию на слова президента Трампа: «Многие, кто был обижен словами Трампа, в ответ сами делают дегуманизирующие комменты в Твиттере. [...] Мы часто дегуманизируем дегуманизаторов, что реально уводит нас от понимания того, что все уязвимы в формировании унизительного отношения к другим. [...] Нам разрешается относиться к нечеловеческим существам так, как это запрещено по отношению к людям»[126]. Немцы, например, использовали термин Untermenschen (недочеловеки) по отношению к евреям, в своих планах по их уничтожению.

Советский Союз рассматривал как врагов соцстраны, в которые вводил войска для подавления протестов. Это было в Польше, Венгрии, Чехословакии.

Сергей Хрущев легко напишет в своей книге «Никита Хрущев. Реформатор»: «Утром 4 ноября операция “Вихрь” по восстановлению порядка в Венгрии началась. Серьезного сопротивления войска не встретили, все завершилось в течение двух дней, венгры потеряли 2502 человека убитыми и еще 19 266 ранеными. С советской стороны погибло 720 военнослужащих и 1540 человек получили ранения. Двести тысяч венгров бежали в соседнюю Австрию»[127].

При этом Микоян как переговорщик с Венгрией утверждал, что он уже договорился на этот момент о мире. В этой же книге Сергей Хрущев иронически отзывается об этом, естественно спасая отца, когда говорит о словах Микояна: что он «обдумывал отставку из Политбюро (Президиума ЦК). В первый раз — в 1956 году из‑за решения применить оружие в Будапеште, когда я уже договорился о мирном выходе из кризиса».

Но реально это такая же трагедия, как и, например, послевоенные сталинские переселения народов, например, крымских татар, чеченцев, ингушей. Хрущев такой же преступник, как и Сталин, только более мелкого масштаба.

Вот перечисление его «заслуг» уже с точки зрения сегодняшнего дня: «В 60-е годы в СССР была организована самая жесткая в послевоенный период антирелигиозная кампания, появился термин “карательная психиатрия”, в Новочеркасске были расстреляны рабочие, вышедшие на улицы в связи с повышением цен на продукты. Можно еще вспомнить и судебные процессы с вынесением смертных казней в отношении валютчиков и цеховиков, которых советская пропаганда называла расхитителями социалистической собственности, и принятие ошибочных решений в сельском хозяйстве, подавление восстания в Венгрии в 1956 году, и травлю Бориса Пастернака. Наконец, при Хрущеве усилилось напряжение в отношениях между СССР и США. Холодная война и Карибский кризис чуть не привели к глобальной ядерной катастрофе. Политика ЦК КПСС под руководством Никиты Сергеевича по десталинизации привела к разрыву с коммунистическими режимами Мао Цзэдуна в Китае и Энвера Ходжи в Албании. Так что оценивать все хорошо известные заслуги Хрущева, которые связывают с его именем, лучше через призму реальных исторических событий. Оттепель, безусловно, вошла в историю, но осадочек, как говорится, остался»[128].

Все это результаты единоличной власти первых лиц, которую трудно ограничить, поскольку ее оберегает даже не государственная система, а спецслужбы, напрямую им подчиненные.

О Сталине, на интерпретации действий которого сошлись две противоположные версии, сегодня, наконец, заговорили и так: «Теперь о главном нынешнем тезисе относительно тех времен. Мол, это были “издержки”, увы, именно такой дорогой ценой далась индустриализация, массовое перевооружение Красной армии, а затем победа в войне, выход в космос первыми. И эти “издержки” как бы все списывают. “Лес рубят — щепки летят”, как говорил товарищ Сталин. Нет, не годится такой “приговор”. Во имя нашего же будущего нам нужен другой приговор. Более справедливый. Нам нужна гораздо более честная оценка преступных деяний сталинизма, который поставил своей безумной кровожадной политикой страну на грань национальной катастрофы в 1941-м. Который подорвал на десятилетия вперед как минимум демографический, творческий, политический — да-да, нынешняя общественная безынициативность масс — это генетически привитый страх “высунуться” еще с тех времен — потенциал развития страны. Который создал уродливую милитаристскую экономическую модель развития страны, горькие плоды которой мы пожинаем до сих пор, не зная, что делать с теми десятками “моногородов”, которые были построены по политической прихоти коммунистов, но без объективной экономической целесообразности находиться именно в этом месте. Который заложил под многонациональное государство столько “мин замедленного действия”, что до сих пор непонятно, как это распад СССР в свое время обошелся, по сути, малой кровью»[129].

Живя в мире, построенном Сталиным, человек все время живет в окружении врагов. Они живут по принципу головы дракона — когда вместо одной отрубленной появляется две. Но люди не могут все время находиться в борьбе, тем более, если она искусственно стимулируется. Но именно таковым было устройство символической системы СССР, что делало Сталина незаменимым.

Михаил Геллер пишет: «Авторитетное, утверждающее слово должно вызывать бессознательный рефлекс, необходимый власти. Сокрушительный, бесспорный авторитет слова Вождя связан в огромной степени с тем, что Вождь имеет право называть Врага»[130].

Кстати, это тоже роль «шамана» решать, кто является главным врагом племени, что должно восприниматься беспрекословно. И этот непререкаемый авторитет шамана по всем вопросам очень похож на соответствующий статус генсека.

Сталин построил большой, параллельный настоящему виртуальный мир. Именно в нем и жил советский человек. И сделано это было не столько методами пропаганды, как методами литературы, искусства, кино, которую мы трактуем как метапропаганду, поскольку она не реализует идеологию прямолинейно, а идет множеством креативных путей. Если против пропаганды можно выработать защиту, поскольку она известна наперед, то это невозможно в случае метапропаганды из‑за ее креативного характера.

Сталин — это строитель мифологии, причем делалось это мощными индустриальными методами типа кино, против которого человечество еще не выработало защиты, тогда каждый удачный ход несет тысячи результатов. В этом плане сталинские «инженеры человеческих душ» оказались талантливее хрущевских «автоматчиков партии».


2. СТАЛИН И КИНО

Сталин очень четко следил за творчеством личностей, имевших дар воздействия. Это Сергей Эйзенштейн или Михаил Булгаков. Они могли отдаляться от правильной идеологической линии, но они были сильны уровнем своего воздействия.

Эйзенштейн был не просто сильным теоретиком, тексты которого по достижению пафоса читабельны и сегодня, он ходил на свои фильмы, чтобы воочию убедиться, как происходит воздействие на аудиторию. То есть то, что Нетфликс делает сегодня автоматически, Эйзенштейн делал индивидуально, видя, где и когда внимание аудитории максимально, а где оно теряется. В своих работах он изучал воздействие от Японии до Мексики, в том числе более внимательно изучал методы создателя ордена иезуитов Игнасио Лойолы[131].

Сталин был главным бюрократом страны, но он должен был заниматься всем реально, поскольку творческими вопросами невозможно руководить только цензурными запретами, не вникая в то, как именно лучше это сделать. Поэтому под контролем Сталина была вся цепочка исполнителей, вплоть до творческих работников. Вот, например, как Е. Марголит описывает отношение Сталина к Шумяцкому, который был как бы главой кинематографии того времени: «Ощущение всемогущества дает Шумяцкому поддержка Сталина, поставившего его на этот пост. Однако после того как система кинематографа стабилизируется, в столь самостоятельной фигуре исчезает необходимость. Тем более что Сталин проявляет к кинематографу все более пристальный интерес. Именно по его указанию запрещается одобренный лично Шумяцким и вызвавший восторг в кинематографических кругах фильм “Моя Родина”. <...> Шумяцкий своевременно кается в ошибке, но не учитывает урока, продолжая считать себя высшей инстанцией. В 1935 году ему удается избежать еще одной неприятности, что, однако, стоило забвения очень любопытной картине. Речь идет о “Кара-Бугазе” по мотивам повести К. Паустовского (1935) А. Разумного. По версии режиссера, переданной нам его сыном, Сталин возмутился, прочитав восторженный отзыв А. Барбюса о фильме, который ему самому, кинозрителю № 1, еще не представили на суд, нарушив тем субординацию. Шумяцкий смог убедить Сталина в том, что речь идет лишь о материале, причем на его, Шумяцкого, взгляд, слабом, так что, по сути, картины еще нет. Тут же объявив готовую картину сырым и несовершенным материалом, ее распорядились законсервировать. Так пропала, не будучи утраченной, одна из самых оригинальных по сюжету картин первой половины 30-х годов, являвшейся еще одной попыткой киноутопии. Убрав “излишне активного” Шумяцкого, испробовав в качестве руководителя кинематографии бывшего тапера, а затем работника НКВД Дукельского, Сталин к концу 30-х годов находит идеальный вариант и руководителя, и всей системы руководства. Отныне судьбы кино решают он и завагитпропом Жданов, а их распоряжения безукоризненно исполняет министр кинематографии, которым был назначен И. Г. Большаков»[132].

Кино как коллективный тип производства требовал такого же руководства, как завод или фабрика. Только спецификой этого производства было массовое порождение идеологического материала, поскольку на кино могли смотреть только так.

Шумяцкий был начальником Главного управления кинематографии при СНК СССР. Все, что касалось кино, шло через его руки: «Б. Шумяцкий отстаивал идею “прямого творческого участия руководства в фильме”. Ни одна киностудия в СССР не имела права принять самостоятельное решение ни по одному сколько‑нибудь значительному вопросу. В своих работах и выступлениях Шумяцкий не раз цитировал высказывания Сталина о кино, называя их “ценнейшими указаниями”, “острейшим оружием”, “творческим богатством”, но это было, конечно, продиктовано не искренним чувством, а сложившимися в те времена превратными понятиями о партийной дисциплине. Шумяцкий как бы моделировал реакцию Сталина на разные фильмы и порой ошибался»[133].

Вот как работал Шумяцкий, став промежуточной инстанцией между Сталиным и кинематографистами: «Шумяцкий организовывал просмотры картин для высоких инстанций и вождя, доставлял в Кремль на рассмотрение самому Сталину тематический план производства фильмов, привозил ему на утверждение сценарии и кинопробы для важнейших историко-революционных и исторических лент. Общение Сталина с кинематографистами осуществлялось, в основном, через начальника ГУКФа, который от имени вождя передавал режиссерам и сценаристам его замечания, пожелания и требования»[134].

И еще: «Особенно трудно складывались его отношения с Сергеем Эйзенштейном. Неприязнь, возникшая между ними, в какой‑то степени определялась холодным и настороженным восприятием режиссера самим Сталиным. Оскорбляло не только откровенное отрицание Эйзенштейном его профессиональной компетентности как руководителя советской кинематографии, но и не всегда корректное подшучивание над ним. Известно, что портрет Шумяцкого одно время висел в домашнем туалете режиссера».

Такие сложности понятны. Творческому человеку трудно отказаться от удачной находки. Но когда ее связывают с политическим просчетом, это приходится делать. Кино — искусство коллективное. Фильм никак нельзя было снять без государства.

Вот воспоминания правнука Шумяцкого: «У него была концепция — модернизация кинопроизводства частично по голливудскому образцу. И то непонимание, которое сложилось у Шумяцкого с некоторыми режиссерами, в первую очередь с Эйзенштейном, было связано как раз с этим. Прадед хотел сделать кино массовым пропагандистским жанром, этаким телевидением того времени. Он считал, что нужно не просто обрабатывать людей, нагружая их идеологией, нужно соблазнять. То есть сделать так, чтобы они по собственной воле шли смотреть кино, плакали в кинозале или смеялись, но, конечно, не в ущерб идеологии. Вполне современная концепция. Однако она подразумевала и определенный киноязык, понятный широким массам. Эйзенштейну, совершившему революцию в искусстве монтажа, такой упрощенный киноязык был, естественно, чужд. Но волей-неволей на этом языке пришлось “говорить” всем. Тому же Эйзенштейну уже после ареста моего прадеда, — в “Александре Невском”, “Иване Грозном”»[135].

Шумяцкий оставил подробные записи высказываний и замечаний Сталина после просмотра фильмов[136]. Здесь высказывания не только Сталина, но и его узкого круга сподвижников, с которыми вместе он смотрел фильмы.

Приведем некоторые из них. Вот по поводу «Веселых ребят»: «И. В. [Иосиф Виссарионович — Г. П.], уже ранее предварительно просмотревший ее две первые части, рассказывал тт., которые ее не видели, ход сюжета, сильно смеялся над трюками. Когда начались сцены с перекличкой, он, с увлечением обращаясь к Кл. Еф. [Климент Ефремович Ворошилов — Г. П.], сказал: “Вот здорово продумано. А у нас мудрят и ищут нового в мрачных “восстановлениях”, “перековках”. Я не против художественной разработки этих проблем. Наоборот. Но дайте так, чтобы было радостно, бодро и весело”. Когда увидел 3-ю часть — сцены с животными, затем 4-ю часть — Мьюзик-Холл и 5-ю часть — сцены драки, заразительно смеялся. В заключение сказал: “Хорошо. Картина эта дает возможность интересно, занимательно отдохнуть. Испытали ощущение — точно после выходного дня. Первый раз я испытываю такое ощущение от просмотра наших фильмов, среди которых были весьма хорошие”»[137].

Судя по записям некоторые фильмы смотрели по несколько раз. Так, очень много записей по поводу фильма «Чапаев» под разными датами: «И. В. Раз Шумяцкому доверяют делать картины, то надо обеспечить его от мелкого опекунства. Надо будет сказать Жданову. Когда просмотр “Чапаева” закончился, то Л. М. [Каганович] заявил: — Да, поразительно сильная картина. Находишься под ее обаянием. Ее будут крепко и с пользой смотреть. Действительно исключительный подарок к празднику, действительно, что до сих пор ничего подобного у нас не было показано. В том же духе высказывался и пришедший к середине показа “Чапаева” Андрей Алекс (т. Жданов). Он отметил, что, невзирая на пережитые волнения, выходишь бодрым, отдохнувшим. Поздравил кино с исключительной удачей»[138].

Вот еще очень конкретные замечания по Чапаеву: «Т. Коба [Сталин] указал, что в интересной игре хорошо схвачена общая атмосфера боевого товарищества. В сценах Петьки с Чапаевым чувствуешь, как крепка спайка этих простых и вместе с тем больших людей. Названная черта пронизывает всю ленту. Отметил великолепную игру актера Назаренко (шкурник). Коба вместе с Климом [Ворошиловым] указали необходимость сократить два последних пассажа в ночном эпизоде Чапаева с Петькой о командовании и поставить точку на командовании фронтом, чтобы реплика “малость подучиться” относилась к фронту, а не к командованию “мировым масштабом”. При этом Коба заметил, что иначе нарушается основная линия правдивости — простота большого человека, в его характеристику врывается черта хвастливости. Это настойчиво рекомендовал исправить»[139].

Тут есть интересное сочетание особого типа зрителя и его указаний профессионалам. И на первом месте стоит уровень выразительности.

Сталин сам лично прошел сквозь разные виды воздействия. Религиозно-мистические в начале, потом политическая пропаганда в разгар борьбы. Позже он сам стал управлять массовым сознанием огромного народа. В брежневское время в этой роли выступал Суслов, но он был цитатно-ориентированным, ничего креативного за ним не было. Одним из таких основных средств креативного воздействия стало кино.

Кстати, С. Хрущев так оценивает роль Суслова по отношению к событиям в Венгрии 1956 года, куда были направлены Микоян и Суслов: «Кандидатура Суслова тоже оказалась неудачной. Михаил Андреевич всю жизнь пекся о сохранении в первозданной чистоте идеологических догм, подобно средневековым схоластам, реалии жизни выверял по цитатам из классиков марксизма-ленинизма. Если же не находил у них ответа, он терялся, начинал всплескивать руками, причитать по-бабьи. О возможности противостояния народа своей же “народной” власти классики не писали, и в Венгрии Суслов растерялся».

Суть советской модели коммуникации состоит в том, чтобы отвечать на еще не заданные вопросы, тем самым отвергая саму возможность их задавать. Если мы переводим информацию в статус мифа, она становится непроверяемой, она просто правдива, потому что это миф, к нему не применяются проверочные критерии. Более того, если в учебнике написано вооруженное восстание 1917 года, то нам и не может прийти в голову, что сопротивления никакого не было — власть просто подняли с земли.

Многочисленное повторение является не матерью учения, а пропаганды. Чем больше нам повторяют нечто, тем ближе к полюсу истины для нас становится эта информация. Эпоха Интернета, будь она тогда, серьезным бы образом затруднила построение советского государства, разрушив его монополию на истину.

Михаил Геллер пишет: «Цитатность советского языка связана с тем, что используемая цитата несет в себе ответ на вопрос, который может быть задан. Советский язык — язык утверждающий, отвечающий, но не спрашивающий»[140].

Шумяцкого быстро убрали, когда этого захотел Сталин, сделав из него очередного врага. Вот официальное обвинение: «Шумяцкий, с 1920 по 1937 год являлся агентом японской разведки и одновременно с 1923 года состоял агентом английской разведки, которым систематически передавал секретные сведения о Красной Армии и выдавал другие государственные тайны. На путь измены интересам революции и рабочего класса Шумяцкий встал в дореволюционный период и с 1908 по 1917 год был связан с царской охранкой, которой выдавал революционные организации и отдельных революционеров». Коллегия признала обвинения доказанными и приговорила Шумяцкого к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведен в исполнение на следующий день»[141].

Это тоже интересный феномен, когда для усиления опасности внутренний враг связывается с внешним в приговорах. Тем самым статус врага явно становится выше, что оправдывает применение против него самых строгих мер.

Кстати, люди в довоенное время из‑за отсутствия фильмов многократно смотрели одни и те же ленты. Сила воздействия была такой сильной, что дети приходили, чтобы увидеть, не выплывет ли Чапаев в фильме 1934 года. И он так спасся, когда в начале войны был выпущен откорректированный вариант под названием «Чапаев с нами»[142]. Это был короткометражный агитационный фильм 1941 года, в конце которого звучит призыв из его уст: «Так деритесь всегда, как мы дрались! Или нет! Еще лучше деритесь! Не давайте пощады врагу, а я проклинаю его чапаевским проклятьем. И помните бойцы, Чапаев всегда с вами! Вперед!»

Многократный просмотр одних и тех же лент, несомненно, способствовал переходу их на уровень знаний, а не просто информации. Полученную информацию из кино человек в результате считал единственно правильной истиной.

О самом фильме «Чапаев» так написано в сегодняшней «ретро-рецензии»: «Это был первый настоящий суперхит отечественного проката, на который ходили по десять раз. Это был первый фильм, удостоившийся персонального римейка спустя семь лет (агитационная короткометражка “Чапаев с нами” о том, как при вторжении фашистов Василий Иванович выныривает из реки Урал и, снова живой, бросается на врага). Этот фильм, в конце концов, даже выиграл приз за лучший иностранный фильм от Национального совета кинокритиков США (тогда это было не слишком важно для наших граждан)»[143].

Виктор Мараховский продолжает: «“Чапаев” — это был фильм-эпос о создании нации. Вернее, о ее воссоздании из осколков прежней формы. Фильм о том, как чистое желание выжить и жить собирало заново из этих осколков новый народ, нанизывая его как бусины на новую сверхидею. “Дядь, а за что люди насмерть бьются?” — “За что?... За жизнь!” В начале фильма сам Чапаев — такой же осколок. И в голове у него каша, и какие‑то смешные обиды, и дикие представления о равенстве (“коновала на доктора экзаменовать и выдать документ!”), и Фурманов его постоянно увещевает: “Ты теперь командир регулярной Красной Армии, а ходишь как босяк”. Но именно потому, что он осколок и потерянная бусина — куда более молодой комиссар заново встраивает его в мир и дает понимание, зачем не молодому уже (за тридцать, по тем временам вполне состоявшаяся личность) экс-фельдфебелю заново кому‑то подчиняться и учиться дисциплине. И во имя чего гибнуть. Этот эпос, конечно, был эпосом пополам и страшным, и веселым. Потому что в нем были изображены совершенно живые, как и положено в настоящем эпосе, и далеко не идеальные люди».

Сталин соединил два вида воздействия: индивидуальное и коллективное. Сегодня теория подталкивания строится на том, что человек может изменить свое индивидуальное поведение, если ему поменять коллективные правила. То есть базовым считается путь не от изменений индивидуальных к коллективным, а от коллективных к индивидуальным.

Евгений Марголит увидел следующую характерную черту «Чапаева»: «Решающая же роль в успехе фильма остается за массовой аудиторией, которая, узнав себя в герое, и вчитывает через него в произведение магистральные глубинные смыслы. Вообще, резко возрастающие в раннем звуковом кино активность героя и активность киноаудитории очевидно и наглядно взаимосвязаны. И в большинстве случаев они действительно носят достаточно спонтанный, стихийный характер. Братья Васильевы же изначально исходят из того, к чему приводит внутренняя логика кинопроцесса в раннем звуковом кино, подчас даже вопреки конкретным намерениям самих кинематографистов. Прежде всего — из осознания внутреннего тождества наличной массовой киноаудитории и экранного героя как специфической особенности советского кино. Взаимоузнавание зрителя и героя для авторов “Чапаева” исходно есть важнейшая задача. Соответственно, приобретает вполне конкретный и принципиальный смысл вполне, на первый взгляд, элементарное высказывание Сергея Васильева, которое он неоднократно повторял: “Легко поставить человека на ходули и прийти к тому, отчего мы оттолкнулись, — сделать человека чужим, потому что он слишком великолепен, слишком величествен, ему подражать нельзя. Если зритель не хочет подражать нашему герою, картина теряет свою ценность. <...> Когда действуют Петька или Чапаев, <...> зритель чувствует их близкими самому себе, чувствует в них таких же людей, как он сам, как каждый сидящий в зале, но как людей, имеющих качества, которые хочется иметь, которых еще не имеешь и которые все‑таки можно иметь”. Пафос высказывания состоит здесь не столько в провозглашении официального приоритета героя как примера для подражания, сколько в утверждении взаимоузнавания героя и аудитории как основного условия успеха работы»[144].

Можно понять этот метод как слияние героя и зрителя на условиях идентичности. Запад много изучает процессы так называемого погружения зрителя в фильм, в рамках чего происходит передача ценностной ориентации героя зрителю.

В другой своей работе о «Чапаеве», которая названа «Новый язык для нового мира» Е. Марголит пишет: «Официальная формулировка значения картины, неоднократно встречающаяся в разных вариантах: “в понятной и близкой миллионам форме раскрытие темы руководства партии Гражданской войной, темы воспитания партией командира”, — разумеется, мало что сегодня сама по себе объясняет. Внутри системы она носит заведомо расширительный характер: вся наличная действительность есть результат партийного руководства, и сами авторы “Чапаева”, братья Васильевы, этот тезис в своих выступлениях не раз повторяли. Отчасти формулировку эту можно воспринимать как ритуальное заклинание, освобождающее от дальнейшего “углубления в идеи”, которое “всегда тревожно”, как замечал учитель Васильевых Сергей Эйзенштейн. Расширительность, неконкретность жестко и безальтернативно внедренной новой советской лексики есть один из ее важнейших признаков. И в этом не слабость ее, а сила. Равно как и в изобилии неведомых ранее слов (преимущественно терминологии иностранного происхождения) и звучании аббревиатур. С одной стороны, это дает не столько даже понимание, сколько ощущение принципиальной новизны свершающегося исторического переворота. С другой — возможность обозначать одним и тем же словом самые разнообразные, подчас противоположные друг другу по смыслу предметы. И тем самым новый язык оказывается в равной степени эффективным средством общения с массами — и одновременно сокрытия в случае необходимости своих действительных намерений»[145].

Жесткость цензурная никуда не уходит и после войны. Вот пример такой работы по поводу фильма «Мой друг Иван Лапшин» (1982): «Сценарно-монтажные дополнения (с учетом предложений по вводному тексту) не изменяют данной в фильме характеристики времени. В тридцатые годы ярко проявлялся исторический оптимизм эпохи побеждающего социализма, искренняя гражданская активность людей. К сожалению, в фильме отображение этих примет подменено неким отстраненным, ироничным взглядом из более позднего времени, что создает искажение характера эпохи, порождает атмосферу трагизма и закомплексованности людей. Студии необходимо продумать и внести новые предложения, в соответствии с требованием приказа Госкино СССР»[146]. Это мнение Госкино причем после длинного списка переработок, которые уже были сделаны.

Сталин — сам актер и режиссер в одном лице, поэтому кино/театр оказались так близки ему. Антон Антонов-Овсеенко объясняет его посещения булгаковских «Дней Турбиных» во МХАТе тем, что Сталину как преступнику хотелось возвращаться на место преступления — смотреть на уничтоженных им царских офицеров[147].

Заговорили даже о римских сатурналиях, днях карнавального переворачивания, когда рабы и их господа менялись местами, тем самым воспроизводился утраченный золотой век равенства: «Именно такой вот грандиозной общенациональной Сатурналией и была Октябрьская революция, которая провозгласила тотальное равенство и тем самым на бессознательном уровне как бы воспроизвела реалии утраченного Золотого Века. “Голодные и рабы” (“кто был ничем”) “стали всем”, а господская иерархия оказалась опрокинутой. Само слово “революция” (лат. revolta) означает переворачивание. Однако оно происходит от revolver, а это субстантив, который выражает некое движение, возвращающее к началу и корням. Кстати, и русское слово “восстание” одного корня со словом “восстановление”»[148].

Сегодня кино изучают с помощью нейропсихологии. Это коммерчески ориентированные проекты, помогающие бизнесу. Идеологические проекты такого рода, к счастью, не делаются. В противном случае сила воздействия была бы многократно выше.

Сергей Голубицкий говорит о деформации реальности с помощью непропорционального педалирования нужных мифологем: «В отличие от России с ее фигурой бесконечного умолчания современное западное общество идеально описывается концепцией Ги Дебора об интегрированном спектакле, в котором медийный образ доминирует над реальностью (помните культовый фильм 90-х “Хвост крутит собакой”?). Медийная доминанта, формирующая реальность в интегрированном спектакле, основана не на затыкании ртов (удел концентрированного спектакля, характерного для государственного капитализма России и Китая), а на деформации реальности с помощью непропорционального педалирования нужных мифологем»[149].

Россия демонстрирует возрождение идеологического кино, которое несет четкие политические месседжи. Одним из последних таких фильмов стала картина «Крымский мост. Сделано с любовью!» Естественной реакцией стал провал в прокате и возмущение соцсетей. Приведем некоторые отзывы:

• «Фильм точно следует культурной политике с ее ставкой на жлобский патриотизм. Нет сомнений, что славить все великие госпроекты (“Северный поток-2”, “Сила Сибири”, ракета “Буревестник” и станция на Луне) будет та же команда во главе с Тиграном Кеосаяном. Лучше задачу не понимает никто»[150];

• «Комедийная мелодрама с бюджетом 175 млн рублей (3 млн долларов) и маркетингом 125 млн рублей (1,9 млн долларов) “Крымский мост. Сделано с любовью!” в 1034 кинотеатрах собрала за свой первый уик-энд 33 млн рублей (0,5 млн долларов). Это не просто коммерческий провал, это снова выброшенные на ветер 300 млн рублей госденег!»[151];

• «Горячие головы могли бы назвать “Крымский мост” пропагандой. И зря. Пропаганда — это организованная машина, управляемая умным и циничным машинистом откуда‑то сверху. Тут мы видим иное — безумную фантасмагорию, предельно далекую не только от реальности (это ладно), но и от элементарных законов сюжетосложения и правдоподобия; мир, безнадежно искривленный благодушной фантазией влюбленных во власть лоялистов. На экране — даже не декоративный Крым, а воображаемый, идеальный, невозможный. Подлинная утопия, в которую Кеосаян и Симоньян ныряют с головой, приглашая за собой зрителей»[152].

Кино создает мифологию, или мифология создает кино. Там никогда нет ничего лишнего, только то, что работает на воздействие. Чеховское ружье из первого акта обязано выстрелить в третьем. Кино — это операция влияния, объектом которой является массовое сознание. Кино/телесериалы — главные мифологизаторы, поэтому они так и любимы властью. Это то, что власть хочет поместить в массовое сознание в качестве истины.



СТАЛИН КАК ПР-МЕНЕДЖЕР СТРАНЫ


Советские люди всегда думали в первую очередь о человечестве и стране и только во вторую — о себе. Это было результатом мощной медийной трансформации интересов человека. Главный поворот, который сталинское время делает в мозгах граждан, — это занижение каждого человека и завышение государства, само по себе являющееся гигантом. Его надо кормить миллионами тонн стали, руды, зерна, а иногда и смертями его граждан. Человек — ничто, государство — все.

Таково было реальное соотношение государства и человека. Однако реальность, порождаемая медийно, была абсолютно противоположной, там во главе угла стоял человек, а государство денно и нощно только и думало о том, как сделать его жизнь лучше.

Государство своим орлиным взором видело и прошлое, и будущее, в то время как человек жил только в настоящем. Завтра было за одним углом, а прошлое — за другим. Но и там, и там жили советские люди, управляемые родной коммунистической партией.

Нам придется признать, что областью, в которой Сталину удавалось работать лучше всего, — был ПР. Он был не столько великим менеджером, как великим ПР-менеджером, хотя бы потому, что ему нужно было работать на уровне огромной страны, управляя всеми ее медийными ресурсами, охватывая всех ее граждан. Например, он превратил гибель «Челюскина» в огромный ПР-проект — спасение челюскинцев. В результате такого внимания даже пришлось придумать высшую советскую награду — Герой Советского Союза, которой наградили летчиков, спасавших челюскинцев. То есть ПР-менеджер страны перевел оценки события в массовом сознании с минуса на плюс. Несомненное поражение стало великой победой.

Сталин настойчиво создавал оптимистическую страну, где все и всюду стремились к вершинам, совершали подвиги и не унывали, а пели песни. Это была сильная виртуальная действительность, она была настолько мощной, что несовпадение ее с реальностью воспринималось как исключение, на самом деле будучи правилом. Зритель, например, «Кубанских казаков» так и думал, глядя на изобилие на экране, которого не видел в жизни. Пишется, что во время съемок фильма даже воздушные шарики сдавались вечером как реквизит.

В «Песне о Родине» И. Дунаевского, которую, наверное, можно признать неофициальным гимном СССР, поется:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек.

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек!

За столом никто у нас не лишний,

По заслугам каждый награжден.

Золотыми буквами мы пишем

Всенародный Сталинский Закон.

Этих слов величие и славу

Никакие годы не сотрут: —

Человек всегда имеет право

На ученье, отдых и на труд!

Сильные виртуальные потоки (песни, кино и литература) создавали ощущение подлинного видения реальности, все остальное казалось временным или ненастоящим. Пропаганда была ярче и интереснее жизни. ПР был очередным зарубежным изобретением, активно примененным в СССР.

В работе пропагандистов, как и в работе писателей и художников, происходила своеобразная «возгонка смыслов», в результате которой из физического события рождался символ. Символ интересен тем, что чем больше в нем символического, тем сложнее он поддается опровержению.

Настойчиво повторяющейся темой, например, было горящее ночью окошко в Кремле, которое интерпретировали как то, что вождь постоянно работает. Как писал Сергей Михалков:

Спит Москва. В ночной столице

В этот поздний звездный час

Только Сталину не спится —

Сталин думает о нас.

Однако, как оказалось потом, это горело окно туалета охраны, что уже труднее поддавалось символизации.

Сталину удалось синхронизировать мышление всей страны. И не просто синхронизировать, а навязать стране свое видение ситуации. Личный враг Сталина становился врагом страны. Такую же синхронизацию провел Гитлер, в меньшей степени Муссолини, хотя у него свою теорию гегемонии писал, сидящий в тюрьме А. Грамши. Кстати, с Муссолини дружил Ленин, когда они оба жили в Швейцарии. Даже когда Ленин ездил выступать в итальяноговорящие кантоны, то Муссолини ездил с ним, чтобы переводить его выступления.

О синхронизации немецкого сознания написала К. Кунц в своей книге совесть нацистов: «Нацизм предложил всем этническим немцам, независимо от того, принадлежали они к партии или нет, всеобъемлющую систему ценностей, передававшихся посредством могучих символов и воспроизводившихся в праздничных церемониях, имевших массовый характер. Нацизм объяснил, как отличить друга от врага, истинно верующего — от еретика, нееврея — от еврея, предлагая всем “верным” этой системы ценностей мечту о жизни, освященной причастностью к Volk, он стал, по сути, своеобразной религией»[153].

Кстати, перед нами тот же опыт мощных информационных и виртуальных потоков, который мог заменить собой реальность.

Это была модель мира одного человека, враги которого постепенно уходили в мир иной, оставляя Сталину весь свой символический капитал. У Троцкого и Антонова-Овсеенко он забрал руководство восстанием, которого, правда, и не было, у Бухарина — авторство конституции, которая тоже стала сталинской, даже у Зиновьева забрал сидение в шалаше с Лениным в Разливе. Сталин стал всем и везде. Он стал историей, будучи живым.

У него была интересная модель звонков по телефону, которой не было ни у кого из последующих руководителей. Сталин звонил непосредственно человеку, чьим мнением интересовался, и не хотел получить эту информацию у посредников. Люди терялись от навалившегося на них то ли груза, то ли счастья. Были звонки Пастернаку и Булгакову. И Пастернак по множеству свидетельств не смог защитить Мандельштама от ареста, а звонок был именно о нем, а хотел поговорить о жизни и смерти. В результате, услышав это, вождь трубку бросил, тем самым участь Мандельшатама была предрешена.

Была еще история про Сталина, бабочек и танки, где по телефону Сталину профессор энтомологии рассказал о раскраске бабочек для маскировки. Потом извинившись, что телефон общий (дело было в коммуналке), расстался с вождем. Он все обстоятельно растолковал, и завтра у него была своя квартира с телефоном. Правда, есть версия без телефона и квартиры, но с появлением кафедры в 1944 году в Ленинградском университете.

А перед Сталиным профессор даже макеты продемонстрировал: «Все просто, элегантно и доступно. Основа концепции, если в двух словах — выступающее и высветленное красить в темное, затененное и вогнутое — высветлять. Остальное — детали. Художники, под руководством Шванвича, уже все проиллюстрировали. По сезонам и временам года. Для наглядности на столе стоят объемные гипсовые модели, раскрашенные так, что их форма совершенно разваливается и уплощается. Шванвич говорит про “расчленяющий эффект” и про общие закономерности маскировки»[154].

Была выстроена очень простая аналитическая схема объяснения всего и вся, отголоски которой ощущаются по сегодня. Базовой мифологемой было: враги мешают строить светлое будущее. Она могла объяснить все. И понятие врага как чужого само по себе имеет не только социальные, но и сильные биологические корни, поскольку он несет опасность. К тому же вся история — это реально борьба с врагами, поскольку только так появляются герои. А история как раз повествует о героях, и они невозможны без врагов. История — это всегда история побед, а не поражений. Поэтому ей одинаково нужны и герои, и враги, а точнее символы и тех, и других.

Советский Союз хорошо объяснял любое историческое событие, опираясь на методологию классовой борьбы. Везде были прогрессивные и непрогрессивные движущие силы, которые мешали друг другу. У СССР были самые сильные враги, поэтому он и имел наиболее ярких героев. А железный занавес и цензура не позволяли проявиться никакой другой точке зрения на мир.

Дмитрий Ольшанский, например, написал: «Вот была 30–40 лет назад сусловская пропаганда, и учила она, что: “победа антисоветских сил = звериный оскал капитализма, уничтожение СССР и торжество американского империализма во всем мире”.

И что мы видим из будущего?

1. Пропаганда была тошнотворная, и почти никто ей не верил.

2. Пропаганда была права — все сбылось в точности.

3. И сбылось оно, в частности, усилиями тех, кто эту пропаганду и транслировал. Вот они‑то и показали в дальнейшем звериный оскал etc.

А теперь есть сурковско-володинская пропаганда. И учит она, что “победа антипутинских сил = разрушение экономики, развал страны, победа экстремистски настроенных элементов”.

Боюсь, что все три пункта в будущем останутся ровно теми же самыми»[155].

В отношении «друзей — врагов» пропаганда была черно-белой. В описании расцвета собственной страны она была цветной. Ее сила состояла в том, что любые минусы своей жизни человек считал случайными, а не системными, что это он виноват, в крайнем случае, какой‑то местный бюрократ.

Охрана государства была сделана лучше, чем охрана человека, правда, если этот человек не был частью номенклатуры. И это тоже отражает упрощение ситуации, когда число возможных вариантов поведения населения сознательно занижается, чтобы управление им.

Работали простые и понятные переходы. Вот, например, типичный рассказ. Школьник занимается авиамоделизмом, вырастая, становится пилотом. Пилот покоряет вершины стратосферы и приходит в свой старый кружок авиамоделизма, чтобы поговорить со школьниками. Это типичный сюжет множества фильмов, только в разных сферах бытия. Он соответствует стандартному сюжету: кто был никем, тот станет всем.

Страна все время строилась, но одновременно ее основной костяк был построен. Он и обеспечивал пропаганду, репрессии и закрытие границ. Создание непроницаемой стены от других позволяло поднимать температуру политической и медийной борьбы до любого предела, лишь бы он не вредил, а помогал индустриализации.

Однако Сталин оставляет после себя неоднозначные интерпретации своих действий. Оставляет много вопросов, кто мог столь тонко руководить страной, поскольку все реально было на ручном управлении. Или это является естественным психологическим поведением населения, не желавшего попасть под каток репрессий.

Ведь все первые лица, по сути, не имели образования. Да, у Сталина была библиотека из тридцати тысяч томов, но этого явно недостаточно.

А окружение и вовсе было слабым и только смотрело Сталину в рот. Последующие первые лица были такими же. Хрущев и Андропов — вновь без высшего образования. Андропов уже, сидя наверху, учился в ВПШ. Брежнев просил убирать из его речей цитаты, говоря, что все же знают, что Леня Брежнев этого не читал.

Сегодня настойчиво возникает конспирологическая версия, что на самом деле большевикам серьезно помогли царские военные, в первую очередь военная разведка под началом генерала Н. Потапова.

Этой версии придерживается И. Панарин, ставя ее в контекст борьбы с масонами: «101 год назад мы имели дело с очень серьезным клубком заговоров: первое — дворцовым заговором (за которым стояли великие князья), второе — масонским заговором, третье — либеральным, наконец — с предательством царских генералов (Николая Рузского, Михаила Алексеева, Лавра Корнилова и пр.). И вдруг — проходит чуть больше полугода, начинается Октябрьская революция, и ситуация кардинально меняется. Даже поразительно, как это стало возможным. Думаю, что это не могло состояться без поддержки высших сил в какой‑то мере. Однако высшие силы — это хорошо, но без профессионализма конкретных спецотрядов, которые в октябре 1917 года захватывали почту, телеграф, станции и мосты, тоже ничего бы не было. Если бы началась литься большая кровь и все переросло бы в серьезные столкновения, то сценарий оказался бы уже совсем другим. Но сработал идеальный расчет, который позволил добиться полного результата с минимальными потерями. Страну, по крайней мере, развернули на путь более позитивного развития, чем это было уготовано ей масонами. Напомню, что разделить Россию на 15 частей планировали еще масоны-декабристы, и их замыслы отчасти удалось реализовать лишь в 1991 году. Этот план до сих пор не отменяется: масоны действуют на протяжении длительных исторических периодов и продолжают гнуть свою линию. Но я считаю, что в противовес им возникла глобальная государственно-патриотическая элита, которая не всегда действует в открытом режиме. И Сталин был проектом этой элиты»[156].

Именно роль царских военных и военной разведки отдают главную роль и в перехвате власти, и в создании Красной армии[157]. И эта версия закрывает определенные дыры, поскольку без нее нет никакого организационного механизма, который смог бы все это делать. Это все серьезные механизмы, не возникающие на пустом месте. Сегодняшняя Россия, например, и сегодня пользуется организационными и научными разработками СССР, уровня которых не могло быть в Украине.

Придумать новые названия большевики, конечно, могли. Троцкий, например, предложил вместо министра термин «нарком»[158].

Интересно, что Троцкий отказывался от министерской должности: «На пленуме ЦК в октябре 1923 года откровенно рассказал, почему после революции отказывался от высших должностей и не видит себя в роли руководителя страны:

— Мой личный момент — мое еврейское происхождение. Владимир Ильич говорил 25 октября семнадцатого года в Смольном: «Мы вас сделаем наркомом по внутренним делам, вы будете давить буржуазию и дворянство». Я говорил, что будет гораздо лучше, если в первом революционном советском правительстве не будет ни одного еврея»[159].

Советский Союз строился в рамках предельных параметров, даже смерти людей не были препятствием. Они были расходным материалом. Частично это связано с индустриализацией, которая уничтожала крестьянство из‑за потребности в рабочем классе. Такое уничтожение «ненужного» класса в пользу нужного частично происходит и в других странах в момент индустриализации.

Серьезно помогало во всех начинаниях закрытость страны. Пограничники и другие люди в погонах должны были охранять границы от внешних врагов, но реально они закрыли страну для своих. Закрытость от любых внешних информационных и виртуальных потоков является нереализуемой мечтой любого пропагандиста. Ни одна мысль, ни один текст, несущий иную модель мира, не мог пересечь границу.

Это в итоге дало мощный результат для строительства закрытого не только физического, но и информационного и виртуального пространств. И именно тогда началось строительство пост-правды, поскольку балом стала править интерпретация, а не факт. Вторичность факта удерживалась тем, что его можно было не допустить к тиражированию, зато нужные интерпретации транслировали вовсю, вращаясь в разных видах медиа. Газеты, журналы, радио, кино, книги, образование и наука говорили одним голосом.

В результате вырастает до гигантских масштабов институт цензуры. Эльдар Рязанов, например, вспоминает цензурные мытарства в связи с фильмом «Берегись автомобиля»[160]: «Авторов упрекали в том, что после выхода фильма по примеру Деточкина все советские граждане примутся угонять автомобили. Нам говорили: вообще‑то, сценарий интересный, но зачем Деточкин ворует автомобили? Гораздо лучше, если бы он просто приходил в ОБХСС и сообщал, что, мол, такой‑то человек — жулик и его машина приобретена на нетрудовые доходы. Такой сюжетный поворот был бы действительно смешон и интересен. И потом, объясняли нам, в сценарии полная путаница с Деточкиным. Он положительный герой или отрицательный? С одной стороны, он жулик, с другой, он честный. Непонятно, что с ним делать, посадить в тюрьму или не посадить?».

По этим замечаниям становится ясной функция фильма — упорядочить и упростить понимание мира, а если фильм, наоборот, усложняет это понимание, он не нужен. Фильм как инструментарий для понимания мира сегодня реализуется в телесериалах, которые также могут использоваться для создания в мозгах новой картины мира, которая только готовится к появлению.

Облегчает управление также и гипотеза об инфантилизации сознания советского человека. Ее связывают с Вл. Новиковым, написавшим статью на эту тему. В ней он пишет: «У нас люди как‑то не успевают побыть взрослыми, стадию ответственной зрелости все как‑то проскакивают. Ребенок вмиг оборачивается старичком, Володя Ульянов — дедушкой Лениным. То он еще не отвечает за свои слова и поступки, то уже не отвечает»[161].

Правда, Д. Быков возражает: «Я не думаю, что это был мир инфантильный. Может быть, он был инфантилен в том смысле, что он был менее практичным, более непрагматичным, чем сегодняшним, но инфантильным он мне не казался. Он мне казался, если угодно, более подростковым, но иной подросток умнее взрослого, как многие подростки сегодня»[162].

Самое важное — зачем нужна была инфантилизация, а точнее «обнуление» взрослости? Советский Союз строил свою собственную идентичность, поэтому он хотел иметь чистую доску, на которой была возможность записать или переписать все, что требуется.

И если вдуматься, то поскольку инфантилизация граждан интересна для государства, которое всегда рассматривает их как детей, которых следует наказывать за непослушание, государство должно было само стремиться к этой ситуации. Одной из примет этого было то, что все, что человек имел, он мог получать как ребенок из рук взрослого, то есть от государства. В принципе правда есть в этом наблюдении Новикова: все были детьми, поскольку никто не имел права на свой собственный голос.

Страна действительно была сильной. Но эта сила создавалась и за счет того, что каждый гражданин терял чуточку своей силы, и ее забирало государство. В результате более мягкая система управления типа западной вышла победителем над более жесткой схемой управления.

Россия начала выстраивать вариант квазисоветского сознания. Оно близко и понятно. Михаил Ефремов так описывает ситуацию: «Это не эйфория, это реванш. Реванш советского сознания. А советское сознание, оно при всей своей внутренней этичности, при кодексе строителя коммунизма, который списан с Евангелия, оно все равно построено на том, что целый строй пребывает во враждебности к остальному миру. И вот это из нашего сознания никуда не исчезло. Мне кажется, что присоединение Крыма воспринимается как восстановление сакральной справедливости. А народ очень любит всю эту муть типа марксизма-ленинизма, типа сакральной справедливости. Любит всякую такую эзотерику. Потому у нас щука говорит и печка ездит»[163].

Однако все споткнулось на том, что произошел сбой, нестыковка материального и виртуального, что вообще характерно для всей советской истории, единственное, что приводит к трансформации системы.

Но знание Запада происходило в закрытом обществе, где Запад изображался через безработных, которые ищут себе еду в мусорных баках. Сегодня при снятии и железного, и информационного занавеса другая картинка в мозгах граждан привела к новому уровню недовольства граждан, запущенному пенсионной реформой, о которой В. Соловей говорит следующие слова: «Пенсионная реформа оказалась тем Рубиконом, за которым даже идиотам стало понятно, что власть намерена обеспечивать функционирование государства за счет населения»[164].

Демократия является хорошо сбалансированной конструкцией, но строительство ее или функционирование приходит в упадок, когда часть населения выбрасывается за борт этого корабля по чисто материальным признакам. Сегодня это недовольство привело к росту во всем мире правых сил. И именно это, вероятно, мешает строительству демократии на постсоветском пространстве, поскольку все мы зависимы от государства.

Такая же нестыковка материального положения разных социальных групп привела не только к избранию Трампа, но и повторилась на последних промежуточных выборах. Экзитполы показывают, что 61% белых избирателей без образования уровня колледжа отдали свои голоса за республиканцев и только 45% белых избирателей с образованием сделали это[165]. За демократов проголосовали 53% белых избирателей с образованием и 37% — без него. А разница в образовании это не просто диплом, а и существенная разница в зарплате.

В этих данных есть также интересная табличка «возрастного» голосования. Избиратели в возрасте 18–44, составляющие 35% голосующих, отдали демократам 61% голосов, а республиканцам 36%. Избиратели в возрасте 45 и старше, составляющие 65%, отдали демократам 49%, а республиканцам 50%. То есть будущее явно за демократами.

Сильная страна невозможна без сильных независимых граждан. Если их нет, то в этом случае построится только сильное государство. Это произошло и в случае СССР, где граждане сознательно инфантилизировались. И мы сейчас повторяем этот опыт, не давая гражданам подрасти до реального участия в управлении страной.



СССР: УДЕРЖАНИЕ МОЛОДЕЖНОГО ДУХА СТРАНЫ, ИЛИ ПУТЬ ОТ ЕДИНОМЫСЛИЯ К РАЗНОМЫСЛИЮ


СССР эксплуатировал молодость как доминирующее состояние духа для всего населения, а не только для молодежи. Это период взросления, когда трудности не страшат, а великие свершения манят. С другой стороны, сочетание этих двух параметров (трудности + свершения) дает свой тип счастья человеку, заставляя его двигаться вперед и вперед. Была даже песня А. Пахмутовой на слова Ю. Визбора «Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым!». Это песня, датируемая 1959 годом, но сама эта фраза из В. Маяковского.

В довоенное время все советские лидеры были молодыми людьми. Это потом пришла пора «геронтократии». А тогда люди делали все впервые в жизни. Так что советский инфантилизм имел и такие основания.

Советский человек должен был вне зависимости от его возраста иметь все эти характеристики молодости, отменяющие тягу к материальному. Этим можно объяснить и бесконечные парады и демонстрации, которые пронизывал дух оптимизма. Однажды с экрана прозвучала фраза от женщины-фронтовички, что ее самое лучшее время в жизни — это война. И она пояснила, что молодость дается человеку один раз, а ее молодость пришлась на войну. Поэтому когда ветераны смотрели на парад Победы, они видели не его, а свою молодость.

Советская молодость ассоциируется с жизнью в общежитиях, через которые прошла большая часть молодежи, хоть заводской, хоть вузовской. Но интересный тренд есть у американских миллениалов, которые не хотят обзаводиться своим жильем, делая это намного позже предыдущих поколений[166].

Сознательная прививка человеку ощущения молодости шла не только через информационный или виртуальный «подогрев», но и из материальных трудностей, например, затянувшуюся жизнь в общежитии или с родителями. Тем самым человек оставался в рамках внешне контролируемого поведения.

Молодой человек — это не самостоятельное существо. Членство в социальной группе является для него важным признаком. Многие его мысли и привычки продиктованы этой группой. Именно поэтому СССР уделял много внимания воспитанию с помощью коллектива. Школьные организации октябрят, пионеров, комсомольцев, по сути, направляли его мозги во внеурочное время. И макулатура, и металлолом, который собирали пионеры, вряд ли имели какое‑то значение для народного хозяйства. Главным моментом в этом была их воспитательная сила, человек ощущал себя частью коллектива, проявлял свои социальные качества. Это был модельный вариант поведения в этом возрасте, что прямо выражалась в максимах типа «пионер — всем ребятам пример». Кстати, отсутствие таких организаций сегодня позволяет затягивать детей и молодежь в антисоциальные структуры.

Советская молодежь несла на себе выполнение серьезных народно-хозяйственных задач. Была придумана система комсомольских строек, которая как раз базировалась на отсутствии адекватных условий для жизни, заменяемая патриотизмом и молодежным задором. Огромные стройки типа БАМа и целины строились молодежью, у которой не было семей, потому не было особых требований к быту.

Интересно, что сегодня все массовые протесты, оформляемые, например, в цветные революции, строятся на базе молодежи, поскольку они (а) не имеют отрицательного опыта взаимодействия с властью; (б) не имеют семей, которые уводят их на более традиционные типы поведения; (в) проживают компактно в общежитиях или собираются в аудиториях, что облегчает агитацию и пропаганду; (г) еще не привыкли к социальной системе, надеются, что ее можно изменить. Отсюда особая роль молодежи во всех социальных протестах — Париж, Прага, Пекин.

Все социальное управление исходило из системы главенства государства. Симон Кордонский говорит: «Вся концепция госуправления построена на концепции, что государство заботится о людях, а люди не очень адекватны, поэтому нужно их заставить принять ту помощь, те преференции, которые им дает государство. Люди эту концепцию не принимают и избегают. И вот формы поведения, которые они вырабатывают, стремясь избегать государственной “заботы” о себе, и есть предмет нашего интереса»[167].

Патриархальная модель — это точка зрения государства, где оно выступает отцом для нерадивых детей. Население, реально принимая виртуальную картину этой зависимости, все время старается уйти в сторону, чтобы жить по своим представлениям, которые по многим параметрам противоречат государственной картинке идиллии. То есть виртуально-пропагандистское представление и реальность начинают расходиться.

Государство живет в рамках трансляции позитивной картинки о себе. Ни один руководитель в здравом уме не будет отправлять наверх отрицательные отчеты, вместо этого он пишет, как все хорошо. Система, живущая в рамках исключительно позитивных рапортов, не в состоянии принимать адекватные решения.

С. Кордонский находит ответ на вопрос, почему не идут реформы уже 300 лет. Он видит в качестве мешающего фактора неизученность реальности, поскольку все знания приходят извне и не соответствуют объекту изучения. Он пишет: «Те теории, которые используются для описания нашей реальности, ее объяснения, целиком и полностью позаимствованы откуда‑то. Это специфическое российское явление и источник многих проблем. Петр I позаимствовал государственное устройство у Голландии, потом из марксизма было заимствовано представление о справедливом обществе. А сейчас мы заимствуем разные, мне кажется, не очень адекватные теории про рынок, демократию, менеджмент и все прочее. Ученые-обществоведы занимаются тем, что пытаются адаптировать импортированный понятийный аппарат для описания нашей реальности. Естественно, ничего не получается. Поэтому возникает ощущение, что плохо все в нашей стране: мы живем не так, как должны, нет у нас ни рынка, ни демократии, ни справедливости. Возникает ощущение, в том числе у власти, которая воспитана на этих переводных книжках, что не надо изучать нашу Россию, а надо ее реформировать. Поэтому за последние 300 лет у нас было 60 реформ, и ни одна из них не привела к желаемому результату. Это следствие негативистского отношения к нашей реальности, нежелания принять страну такой, какая она есть, и желания ее переделать сообразно какой‑то дурацкой схеме, начиная с марксизма и кончая современной демократической... Надо кончать читать переводные книжки, кончать преклоняться перед авторитетами и исходить из того, что наша страна не описана вообще»[168].

Однако это невозможно остановить, поскольку имеется существенный разрыв интеллектуального порядка. Запад проходил эти уроки достаточно давно, а мы с неизбежностью готовы повторять его опыт, поскольку за ним стоят реальные результаты. Но, по сути, это такой теоретический вариант карго-культа.

Например, одно из отличий, которое он видит, состоит в том, что мы имеем у себя не рынок, а промысел. Их разницу он видит в следующем виде: «...Рыночные структуры у нас уходят в промыслы. Промысел отличается от рынка, от бизнеса тем, что там нет отношений “товар — деньги — товар”, там есть работа на авторитет, на статус, на репутацию, которая конвертируется, в том числе, в деньги — когда вы идете к “хорошему парикмахеру”, “хорошему врачу”. Существенная часть деятельности у нас — промысловая, не рыночная, может, дорыночная. Я даже не знаю, где у нас остался рынок. Даже государственная корпорация — это промысловая структура, они промышляют. Чем занимается министерство финансов? Оно промышляет по нашим карманам. У нас у власти финансисты-монетаристы, их реальная экономика не интересует, их интересует только копеечка. Была копеечка с нефти — они народ не трогали. Когда нефть стала стоить меньше, они полезли шэриться по нашим карманам. И дальше будут шэриться, потому что ситуация не улучшится. А чем занимается министерство здравоохранения? Промышляет, втюхивая нам свое представление о здоровье, не совпадающее с нашим представлением, осваивая государственные ресурсы и создавая угрозу уменьшения здоровья населения...»

Кстати, незнание реальности отражает несоответствие трех пространств — физического, информационного и виртуального. Реформы строят по западной картине мира, которая неадекватна имеющейся реальности.

Советская молодежь несла тяготы материального мира ради завтрашнего светлого будущего. И это действительно было «дыханием» всей страны — информационным и виртуальным, поскольку комсомольские стройки были в центре внимания медиа.

Молодежь стала другой уже во времена Хрущева. Это оттуда — «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст». Для советской системы очень губительными оказались любые контакты с западной системой. В результате стало зарождаться массовое неприятие советской действительности и замена ее элементами западной виртуальности.

С. Михалков откликался на это еще в 1945 году:

Я знаю: есть еще семейки,

Где наше хают и бранят,

Где с умилением глядят

На заграничные наклейки...

А сало... русское едят!

Но этот процесс было уже не остановить. Это было как смена поры года. Фестиваль молодежи и студентов, Оттепель... Реально во всем этом не было ничего «боевого», но система не могла выдержать таких отклонений. Пражская весна 1968 года дала возможность властям остановить сдачу своих контролирующих позиций. Но процесс все равно продолжался. Первыми вырывались из замкнутого круга представители творческих профессий, поскольку их работа состоит в поиске нового.

Практически это же происходит и сегодня. Получается, что «лицедеи» не зря во все времена были вне круга обыденных правил, обязательных для всех. Например, сейчас М. Ефремов делает такое наблюдение: «Теперь аплодируют там, где раньше не аплодировали. Например, есть у Петьки монолог о том, как в древние века на Румынию нападали кочевники, и румынские крестьяне выкапывали себе огромные подполы и загоняли туда скот, складывали припасы и прятались там сами. Когда кочевники появлялись, крестьяне сидели там, внизу. И порой, когда крестьяне понимали, как ловко им удалось обхитрить кочевников, они, поднимая палец вверх, тихо-тихо хихикали. “Так вот, — заканчивает он. — Тайная свобода — это когда ты сидишь среди вонючих козлов и баранов и тихо-тихо хихикаешь, поднимая палец вверх”. Зал в этом месте аплодирует. А раньше аплодировал на фразе, которая звучит чуть дальше: “Свобода не бывает тайной”. Меняется время, и зритель начинает видеть в том же самом спектакле новые смыслы»[169].

А на вопрос, была ли советская элита антисоветской, он отвечает так: «Я думаю, что дети советской элиты — да». И отсюда мы можем делать вывод, что достижение определенного материального уровня также автоматически приводило к отказу к борьбе за счастье человечества.

Мы видим два сочетания факторов, разрушавших советский молодежный порыв. Это молодежь + высокий материальный уровень и молодежь + творческая профессия.

Георгий Кизевальтер в предисловии к книге «Эти странные семидесятые, или Потеря невинности» пишет о неофициальной советской культуре: «В различных критических статьях конца XX — начала XXI века историки искусства неоднократно предпринимали сознательные попытки раскрасить семидесятые и их героев в разные цвета. Чаще всего эти старания приводили лишь к напусканию тумана и рождению очередных мифов. Нельзя не упомянуть хотя бы две замечательные и всем известные парадигмы освещения фактов и событий того десятилетия: а) культура строго делилась на официальную и неофициальную и б) нонконформисты в своем противостоянии системе выступали единым, дружным фронтом. По поводу первой можно сказать лишь следующее. Сообщества не имели четких границ, но интуитивно хорошо знали, кто “свой”, а кто нет, и люто ненавидели или презирали друг друга. И у тех, и у других была двойная психология, двоемыслие и, соответственно, двойная жизнь. “Патология неофициальной жизни искусства зеркально отражает патологию официальной жизни”, — пишет в своих “Записках о 60-х и 70-х” И. Кабаков. И та, и другая были больны — конечно, каждая по-своему. Но в целом это две стороны одной советской медали: без одной не было бы другой»[170].

Поток информации о Западе пришел с массовой культурой, а именно молодежь является ее основным потребителем. Музыка, фильмы, переводы западной литературы — стали таким источником. Плюс в Союз постепенно входил западный мир вещей, что было даже более сильной антипропагандой. Десяток бытовых предметов полностью разрушили модель мира советского человека, поскольку такие хорошие предметы, как джинсы, шариковые ручки, плащи болонья, нейлоновые рубашки и пр., не могли принадлежать плохому миру.

Борьба с Западом была пропагандистски сильной, но за ней не ощущалась реальность, поскольку холодная война тоже была не реальной, а именно холодной. А горячая музыка влияла на молодежь сильнее любых заклинаний, читаемых с кафедр.

В физическом и информационном пространствах война уже была проиграна. Но она еще держалась в виртуальном пространстве, где наши «агенты» в напряженной борьбе побеждали их «агентов». Это был период напряженной борьбы, усаживавший всех у телевизоров.

У Александра Невзорова есть важное замечание: «Есть интеллектуалы, на которых не распространяется действие кинематографа. Но большинство людей, действительно, формируются так называемыми фильмами, и, как ни странно, эти фильмы организуют удивительной силы такой цензурный фильтр, через который не проходит здравый смысл»[171].

Кстати, в советское время было четкое разделение: мужчины смотрели программу «Время», а женщины — «Голубые огоньки». И в первом, и особенно во втором случае люди должны были видеть успехи, поэтому песни были как патриотические, так и просто хорошие, которые на следующее утро знала вся страна.

И самый главный водораздел, конечно, лежит в том, что человек стремится к комфорту, а не к революциям, поэтому революции не столь часто повторяются в истории. Как пишет С. Жижек между счастьем и правдой люди выбирают счастье: «Нас не просто контролируют и нами манипулируют, а на самом деле “счастливые” люди тайно и лицемерно жаждут, чтобы ими манипулировали на их же благо. Правда и счастье несовместимы. Правда причиняет боль, несет нестабильность, нарушает спокойное течение нашей жизни. Выбор за нами: хотим мы быть счастливыми объектами манипулирования или мы хотим подвергнуть себя риску подлинного созидания?»[172]. И в этом залог стабильности любой системы.

Советская система была рассчитана на функционирование единой точки зрения во всем ее многообразии — в газете, на плакате, на сцене, на экране. Все советское время велась борьба с инакомыслием, разномыслием и прочими ересями. И вдруг пришла самая страшная пора для советской пропаганды, когда в обиход стали попадать «чужие» мысли.

СССР функционировал в облегченной для себя парадигме, когда «неправильные» мысли заглушались, а правильные тиражировались. Это не было аналогом западного деления на мейнстрим и периферию, поскольку в советском варианте «неправильные» мысли были вне закона. Наличие их уже было преступлением, как у Оруэлла. И поскольку удержать их при себе было очень сложно, они все равно шли на минираспространение. Ретрансляция «неправильных» мыслей шла, в первую очередь, устно, но иносказательно они шли в циркуляцию и в публичном пространстве.

Виктор Макаренко увидел в советском дне три типа языка: «В СССР существовало три стиля (языка): официальной идеологии (газет, радио, собраний съездов); старой интеллигентской культуры, бытовавший в устном и письменном варианте; язык семьи, быта, улицы. Под таким углом зрения могут прочитываться и классифицироваться все тексты всех людей, принадлежащих к советскому варианту классических русских “отцов и детей”. При этом нельзя не учитывать проблему выделения социологических типов советских писателей как важных элементов советского идеологического аппарата и расположения в данной классификации каждого автора написанных книг»[173].

Первым к проблеме разномыслия обратился Б. Фирсов в своей книге «Разномыслие в СССР. 1940–1960-е годы»[174]. Здесь он писал: «Тоталитарный режим может мешать приобретению и обогащению такого опыта, но он не в силах “прекратить” тайную духовную жизнь, позволяющую человеку оставаться самим собой, находить в себе силы уйти от принудительного погружения в волны и потоки коллективного опыта и переживаний, в удушливую атмосферу единодушия. Если индивидуальность человека — суть неповторимая совокупность его психических свойств, то различия в восприятии и отношениях с окружающим его миром заданы изначально. Отсюда продукты психической деятельности, которыми обмениваются люди, — мнения, взгляды, убеждения — в принципе у разных людей должны быть разными. Их одинаковость (единомыслие) скорее частный случай, исключение из правила. Правилом является разномыслие. По всей видимости, оно было всегда. Незаметное вначале, оно постепенно взяло на себя роль фермента-катализатора, доведя брожение умов в обществе до смены ориентиров, обозначающих его движение в историческом времени».

Понятно, что разномыслие должно вызывать ненависть у государства, ведь для него идеалом является армия, где все не только думают одинаково, но и одеваются одинаково. И самое главное, моментально слушаются приказа без всяких раздумий. Гражданский человек в этом плане требует затрат дополнительной государственной энергии на то, чтобы заставить его подчиниться. И именно эту условную энергию создают все от литературы и искусства до спецслужб. Поэтому тоталитарное государство направляет все свои силы на то, чтобы избавиться от отклоняющихся параметров. Все должно быть единым: и мысли, и действия. Кстати, в этой массе одинаковых мыслей и действий всегда будет заметен тот, кто не подчинился.

Механизм по порождению одинаковости Б. Фирсов увидел в культуре: «Общество не могло длительное время сохранять состояние принудительного консенсуса на базе революционного аскетизма и преданности делу всемирного пролетариата. В итоге в 1930-е годы возникла специфическая “амальгама” из отвергнутых было традиций прошлого (имеются в виду некоторые культурные ценности дореволюционных образованных классов, такие как ориентация на семью, образование, служебный профессионализм и жизненное благополучие), а также идей и поведенческих образцов, принадлежащих коммунистическому циклу в развитии государства. Потребность в наведении социального порядка привела к тому, что власть усмотрела в культуре некий ресурс, который накапливается “наверху” (в среде образованных классов) и передается “вниз” для усвоения народными массами. Культурные различия в этот период считались объективно заданными. Их предстояло ликвидировать путем просвещения советских людей, повышения их культурности. Для этого и потребовались “амальгамированные культурные образцы”, рекомендованные к всеобщему распространению и использованию. Наступил период насаждения государственных эталонов культурного знания и поведения».

Разномыслие становится инструментарием расшатывания СССР. Кстати, проникающие в разум человека контридеи сильны тем, что человек считает их своими, а официальные идеи — навязанными. Поэтому он делает естественный выбор в сторону именно контридей. Они порождены не механически, а с учетом его новых интересов, которые отражают свободного человека.

Борис Фирсов акцентирует свою основную идею: «С давних пор, еще с перестроечного времени, я начал размышлять, почему так бесславно закончилась история великого, могучего Советского Союза. Я сформулировал для себя гипотезу, что это произошло вследствие особого развития массового и индивидуального сознания, в том числе моего, в сторону, обратную той, которую указывали все «дорожные карты» Советского Союза. То есть это была своеобразная контрэволюция сознания. Монолит системы разрушался, прежде всего, вследствие этого явления»[175].

Фирсов разъясняет разницу между инакомыслием и разномыслием: «Если человек лоялен по отношению к обществу, то он ограничит себя, так сказать, выходом за некоторые общие правила, но при этом будет оставаться в рамках основных представлений об этом государстве, строе, он будет лояльным, и он не будет стремиться протестовать в категорической форме. А вот инакомыслие — это уже совсем другое. В силу природы этого явления оно свойственно большинству людей. В сущности, это даже норма человеческого поведения или отношения к жизни, норма для мышления, для поступков. Другое дело, часто общество и государство мешают реализации этой нормы. То есть это, так сказать, явление массовое. А инакомыслие — это совсем другое. Значит, вы должны решиться на серьезный шаг, у вас должно возникнуть чувство протеста, вы хотите изменить систему отношений или там государства и общества, в котором вы живете. Это уже часто, так сказать, гражданский поступок, требующий большой внутренней мобилизации, оснований для этого. Это совсем другая культура и так далее. Вот почему так немного было инакомыслящих в Советском Союзе — потому что требовались особые качества и свойства души, чтобы решиться в старых, прожитых нами условиях если не на прямую борьбу с режимом, то, во всяком случае, на протестные действия, на действия, связанные с охраной закона и так далее»[176].

Юрий Левада изучал эти же процессы, акцентируя небольшой объем людей, которые исповедовали другую точку зрения. Борис Дубин пишет: «В ретроспективной левадинской характеристике семидесятых годов как эпохи “подтачивания монолита” советского общества сталинской эпохи (иногда Левада говорил о “разрушении концепции монолита” и, замечу, не раз подчеркивал “вынужденный, а потому основательный” для всех участников характер этого процесса) я хотел бы для начала обратить внимание на несколько моментов. Они, среди прочего, определяли формы и пределы тогдашнего “разномыслия”, которое, в первую очередь, практиковалось достаточно узкими кругами интеллигенции, образованного слоя и, естественно, в заметно меньшей мере, — массой населения, прежде всего городского (напомню, что во второй половине 1960-х гг. среднее образование стало в СССР всеобщей нормой, а большинство населения — жителями городов того или иного уровня и типа)»[177].

Юрий Левада видит постепенный отход советского человека от положения винтика в государственной машине: «Образцовый человек советского времени утверждал себя — не только на плакатах и в кинофильмах — как человек государственный, готовый служить казенной машине, надеющийся на ее заботу и отождествляющий себя с ее символами. В несколько ослабленной форме эта черта была отмечена в исследовании 1989 года. Последующие перемены, как можно судить по последним данным, привели к дальнейшему разгосударствлению и к так называемой «приватизации» человека»[178].

«Старая» модель советского человека перестала быть образцом, как пишет Л. Гудков: «Советский человек генетически принадлежит обществу мобилизационного типа. Пережив чистки, коллективизацию, войну и массовые репрессии, острый идеологический кризис в послесталинские годы, он состарился ко времени брежневского застоя, утратив после многих попыток реформировать социализм остатки коммунистической веры, заменив их архаическим национализмом и внешним “православием”, скорее магическим, чем евангельским. Хронический дефицит, бедность жизни, скука, сменяющаяся тревогой из‑за различных угроз жизни своей или близких, стали причиной того, что этот человек больше всего на свете был озабочен физическим выживанием. К концу 1960-х гг. он уже утратил для молодежи свое значение социального образца (“настоящего коммуниста”), стерся ореол романтизма и прекраснодушия. А это указывало, с точки зрения социологии, что этот образец уже не мог воспроизводиться»[179].

Однако это было поспешным выводом. Дальнейшие исследования демонстрируют, что советский человек особо никуда и не уходил. Л. Гудков видит следующие причины воспроизводства советского человека в молодом поколении: «Основные механизмы воспроизводства этого человека обеспечены сохранением базовых институтов тоталитарной системы (даже после всех модификаций или их рекомбинации). Это вертикаль власти, неподконтрольная обществу, зависимый от администрации президента суд, политическая полиция, массовая мобилизационная и призывная армия, лагерная зона, выхолощенные или управляемые выборы, отсутствие самоуправления, псевдопарламент и, наконец, почти не изменившаяся с советских времен массовая школа, воспроизводящая прежние стандарты обучения»[180].

То есть государство законсервировало в модели советского человека те черты, которые нужны для выживания этого типа государства, правда, в отличие от советского времени открыв для несогласных пути для эмиграции. И для построения своей жизни молодому человеку приходится как бы идти наверх по старой советской лестнице, поскольку демократические социальные лифты так и не появились.

И в ходе анализа ностальгии по СССР возникает интересный вывод о том, что тот СССР, о котором ностальгируют, на самом деле не настоящий, а искусственно сконструированный сегодня образ. Понятно, что он будет медийным, так как именно медиа конструируют социальную память, особенно для тех, кто не жил в СССР. А число их становится все больше.

Борис Дубин видит эту ситуацию следующим образом: «С начала нулевых мы, скорее, имеем дело не с реальной картиной советской действительности, опытом повседневной жизни в ней, а с конструированной картиной: СССР — это сильная страна, которую боялись и уважали, которая добивалась значимых во всем мире успехов в науке, технике, образовании, внутри страны все были добры, щедры и гостеприимны. Все это в большой степени элементы мифологии, созданной на контрасте с представлением о 90-х годах как периоде разрухи, когда страна чуть не погибла. Но и этот образ не столько отражение реального опыта 90-х, сколько действие пропагандистской машины уже 2000-х годов, поэтому, кстати, он и укоренен, среди прочего, в сознании молодых людей, которые СССР и в глаза не видели. Иными словами, советское — предмет ностальгии. Но надо помнить, что советское сегодня и чем дальше, тем больше является искусственной конструкцией (оно объединяет, например, сталинизм с православием, пиетет перед государством и иерархией власти с принципами справедливости и равенства)»[181].

Теперь для выживания молодежь должна примерить на себя модель мира старшего поколения, которого уже и нет с ними. И на место тоталитарного государства приходит новое квазитоталитарное, которое столь же бдительно пытается следить за чужими мыслями, особенно высказываемыми публично.

У Юрия Левады было интересное наблюдение: «Человек наш оказывается на удивление спокойным и покорным. У нас в России не было массовых социальных движений: ни в старое время, ни в советское, ни в так называемое постсоветское. Забастовочные всплески, которые у нас были где‑то на исходе 80-х — начале 90-х, происходили в отдельных районах с отдельными профессиями, да и то, как правило, были придуманными сверху. А других‑то не было. Люди разорялись, теряли сбережения, теряли собственность — и ничего. Вы знаете, что на днях умер Никита Богословский. Он был музыкант, поэт, пародист, иногда человек весьма едкий. Года три назад попалось мне такое его пародийное четверостишье:

Над страной холодный ветер веет,

Не хотим веселых песен петь.

И никто на свете не умеет

Лучше нас смиряться и терпеть[182].

При этом мы забываем, что в СССР как бы существовала параллельная информационная система государства, состоящая из подслушивания, доносов, стукачей, которая и обеспечивала всю нашу псевдостабильность. Стоило спецслужбам сознательно прикрыть глаза и уши, как только тогда появлялись ростки демократии.

Леонид Млечин рисует эту мощную схему сбора информации в своей статье по истории стукачества в России: «Большевики превратили страну в полицейское государство, все структуры общества были пронизаны сотрудниками госбезопасности. Они развратили людей, добились того, что приличные, казалось бы, граждане, спасаясь от страха, или за деньги, квартиру, поездки за границу, а то и просто в надежде на благосклонность начальства доносили на родных, соседей и сослуживцев. Спецслужбы имели доверенных лиц, секретных осведомителей и резидентов. Доверенные лица работали без денег, их вербовка не оформлялась. Это были любители, которые сообщали обо всех подозрительных лицах. Секретные осведомители вербовались для слежки за теми, кто подозревался в участии в преступной деятельности. Лучшими осведомителями считались продавцы, официанты, чистильщики обуви, которых в те годы было немало. Им платили деньгами или продуктами. Резидентами служили пенсионеры, бывшие сотрудники правоохранительных органов, которые имели на связи 20–30 осведомителей. Резиденты трудились за зарплату»[183].

Считается, хотя в это трудно поверить, что при Хрущеве объемы этой «информационной работы» понизились. Однако появление на посту председателя КГБ Ю. Андропова, которого мы часто трактуем как предвестника демократии, все вернулось в привычное русло. Правда, тот же Андропов в этом своем качестве разъяснял, что они наказывают не за инакомыслие, а за инакоделание. Но, видимо, ему просто не хотелось выглядеть ужасным в глазах своего собеседника.

Когда молодежная модель мира переносилась на всю страну, это было управлением эмоциями. И это самый важный аспект управления. Рационально победить эмоции невозможно. Поздний Советский Союз был рационален, поэтому его пропаганду легко победила западная эмоциональная пропаганда. Джинсы с их западным флером или жевательная резинка оказались сильнее любого трижды правильного доклада. Это не приходило в голову М. Суслову и его сотоварищам. Они были вооружены цитатами классиков марксизма-ленинизма, но условные джинсы, жвачки, фильмы оказались сильнее, И материальное победило идеальное, а точнее, одно идеальное было заменено другим. Так сознание избавилось от диссонанса, теперь и идеальное, и материальное происходили из одного источника.



ТАЙНЫЙ СССР: КАК КОВАЛОСЬ ТАЙНОЕ ЗНАНИЕ


Знания из системы, построенной на других принципах, всегда могут быть интересными. Такой была, например, квантовая физика, пока ее не признали[184]. Интересно, что ее «удержал на плаву», когда даже статьи по квантовой физике не брали журналы, создатель тренингов EST B. Эрхард. Он стал миллионером, проповедуя личностный рост (раскрытие своих возможностей) на волне ЛСД и New Age.

СССР также искал такие другие знания из иносистем. При этом мы не говорим об оккультизме-эзотерике Г. Бокия или о том, как Г. Рогозин спасал Б. Ельцина, проникая в мысли других, ни о дальновидении, которое активно пытались развивать и СССР, и США[185].

Все это в определенной степени прорывные технологии, которые не были доведены до конца. На них выделяли деньги в условиях холодной войны, а сегодня таких денег уже нет, как и войны. Это же было временем появления на наших экранах «странных» персоналий. Одним из них был А. Кашпировский, выпускник Винницкого мединститута.

Вот мнение профессора В. Звоникова о Кашпировском: «Занимаясь нейрофизиологией межполушарных взаимоотношений, мы наблюдали в экспериментах различные сдвиги функционирования левого и правого полушарий головного мозга и пришли к выводу, что независимо от того, сеанс ли это Анатолия Михайловича, гипнотический ли сеанс либо это медитация или аутогенная тренировка, во всех этих процедурах в той или иной степени имеется снижение активации левого полушария, которое прежде всего контролирует у нас волевые, логические, сознательные функции и повышение активации правого полушария, которое является образным и отвечает за бессознательное в нашем организме»[186].

То есть подавляется рациональное, открывается бессознательное. Но есть и еще один феномен, связанный с этим типом восприятия. Просто в копилку, без всяких выводов. Первый — излучение от смартфонов плохо влияет на способность подростков запоминать информацию: «Функция память сильнее подвержена негативному воздействию радиоволн, когда телефон держат у правого уха. Ученые объясняют это тем, что участки головного мозга, отвечающие за образную память, расположены в основном в правом полушарии»[187].

И второй почти анекдотический факт — козы различают счастливые лица людей и тянутся к ним. Эффект становится значимым, когда фото показывают справа, когда же слева, то козы не проявляют существенного предпочтения. Ответа внятного нет, но рассуждения по этому поводу есть: «Исследователи считают, что это происходит потому, что козы используют одну сторону мозга для обработки информации — нечто подобное есть и у других животных. Может быть и так, что левая часть мозга обрабатывает позитивные эмоции, или что правая часть мозга связана с избеганием сердитых лиц»[188].

Телевнимание к Кашпировскому, как мы помним, возникло в кризисный период перестройки. Причем Л. Кравченко, возглавлявший телевидение того периода, всегда отрицал, что Кашпировского к нему привел КГБ или кто‑то другой. Но Ю. Малин, сам работавший в КГБ, например, заявил: «Как Кашпировский попал на экран — не скажу, ищите женщину. Но в определенный момент встал вопрос: продолжать его массовые сеансы или нет? Шли исследования КГБ в области контроля и управления массовым сознанием, и соответственными органами было принято решение продолжить, поскольку здесь был элемент отвлечения психологии массового сознания от проблем, назревших в обществе»[189].

Кстати, иногда возникает ощущение, что во времена Союза лучше удавалось тормозить некоторые процессы, чем их ускорять. Ведь любой запрет относится к инструментарию торможения, а с запретами как вариантом управления социальными процессами мы все были хорошо знакомы.

Елена Ларина (и не она одна) пишет о периоде, предшествующем активной фазе перестройки, что уже в начале 80-х «часть высших руководителей страны, партии, и силовых структур к тому времени уже сделали свой выбор. Причем есть основания полагать, что этот выбор был связан даже не с конвергенцией, т. е. сближением с США на основе рыночных преобразований, а с прямой деструкцией страны. В период 1986–1988 годов был осуществлен целый ряд мер, которые, не решив ни одной экономической задачи, резко ухудшили экономические и социальные условия жизни большинства людей. Тогда же произошел и ряд чрезвычайных событий, имевших далеко идущие последствия. Именно в этот период начались и настоящие сложности с продовольствием. Причем не только на периферии, но и в крупных городах-миллионниках. Появилась необъявленная, но вполне ощутимая инфляция. Резко ослабли традиционные социальные регуляторы. Понятно, что люди воспринимали все это как угрозу своей привычной жизни. Для основной части населения страны это переживалось, как своего рода чрезвычайная ситуация»[190].

Ее рассуждения далее таковы. Люди реагируют на чрезвычайную ситуацию тремя возможными способами:

• регрессия социального поведения, ведущая к массовым акциям, «толпообразному» поведению;

• социальная фрустрация, выходом из которой становится поиск персонифицированного виновника происходящих событий, что защищает психику человека, так что «враг» в этом смысле полезен;

• люди начинают искать «спасателя», который поможет им в борьбе с «врагом».

Далее Ларина пишет: «Человек в чрезвычайной ситуации ощущает себя игрушкой в руках враждебных, превосходящих его сил. Чтобы спастись от этих сил, люди сбиваются в толпы. Но толпа понимает, что она — короткоживущее образование. Поэтому советские психологи еще в 30–70-е годы убедительно показали, что любая толпа в итоге выстраивается в колонны. То есть люди после периода спонтанного, вспышкообразного протеста стремятся кому‑то подчиниться. Они стремятся найти не просто лидера, а хозяина, который возьмет на себя ответственность, и главное — спасет их от угроз, возникающих в связи с чрезвычайной ситуацией».

Так разложив ситуацию поэтапно, Е. Ларина описывает одну из реализуемых в этом случае целей: «После создания чрезвычайной ситуации с неизбежной регрессией массового поведения важно было помочь этому населению сформировать образ врага. Тогда все усилия были брошены на формирование такого образа в виде КПСС. При этом часть высшего партийного руководства прекрасно понимала, что такая дискредитация имеет тройной смысл. С одной стороны, она разрушает несущую конструкцию системы управления страной, что еще более усугубляет чрезвычайную ситуацию. С другой стороны, формирование образа врага в виде КПСС позволяет самим руководителям не просто выйти из‑под удара, а возглавить процесс уничтожения государства. А с третьей стороны, поскольку враг формируется абстрактный, его можно было насытить вполне понятными населению простыми, ярко впечатывающимися в память образами жирующих партократов. Причем эти партократы должны, как и сама партия, носить либо абстрактный характер, либо быть людьми из других кланов».

Людей как бы ставили если не в безвыходную ситуацию, но в такую, к которой они не были никак готовы. Поэтому любое появление разрешения этой ситуации будет восприниматься на ура. Кстати. Постепенное ухудшение ситуации чем‑то похоже на сегодняшнюю ситуацию с повышением цен. Тогда цены были на месте, но исчезали продукты и товары. Сегодня, наоборот, продукты и товары на месте, но цены растут, включая ЖКХ. Снова перед нами модель тупика.

Кашпировский выступил в роли того, кому поручили завершить процесс. Он повысил уровень внушаемости населения и сформировал установку на харизматического лидера, который придет с телеэкрана, которым оказался Борис Ельцин.

Все рванули в капитализм, при этом в отличие от Е. Гайдара такой экономист, как М. Голанский, продемонстрировал еще в 1992 году, что благоприятного «стыка» экономики СССР с капитализмом быть не может. В своей книге он приходит к таким выводам:

• «Не может социалистическая система сама превратиться в саморазвивающуюся систему. Таковой она может стать только под воздействием извне. В процессе этого превращения социалистическая экономика неизбежно превратится в анклавы системы мирового капиталистического хозяйства, представленные огромными сырьевыми компаниями, интегрированными с Западом и все разрастающимся конгломератом местных мелких и средних предприятий. Хозяйственная система в итоге сложится как подсистема мирового капиталистического хозяйства на базе ее сырьевых анклавов»[191];

• «Такая экономика сможет развиваться только под давлением извне в виде передачи технологий, создания совместных предприятий, предприятий ТНК и сырьевых гигантов, интегрированных с Западом»[192];

• «Это значит, что переход к капитализму потребует включения экономики Советского Союза в систему мирового хозяйства, как подчиненной подсистемы. Чтобы включиться в нее стране, необходимо отыскать и захватить какую‑нибудь нишу в этой системе. А это под силу лишь достаточно конкурентоспособному агенту, каковым Советский Союз не является, и едва ли будет являться в ближайшие десятилетия. Стране придется стать сырьевым придатком мирового капиталистического хозяйства. А сырьевая экономика очень зависит от мировой конъюнктуры и ее развитие связано не с внутренними импульсами, а с внешними причинами»[193].

Марк Голанский видел будущее как слияние глобальных корпораций и правительств. Цену на товар будут определять самую дешевую, которую дают корпорации, но эта цена будет убыточной для отсталых стран. По этой причине они не выберутся из своей ниши отстающих.

Вот еще его слова из газетной статьи, справедливость которых подтверждает реальность у нас за окном: «Свертывание мирового производства будет происходить, в первую очередь, за счет выталкивания отсталых стран из числа производителей. Производство в этих странах делается убыточным и для общества излишним. Открывать новые производства становится по плечу лишь лидерам научно-технического процесса, способным вводить суперсовременные технологии. Такие лидеры едва ли найдутся в отсталых странах. Теперь, на новом этапе международной экономической интеграции, производство становится привилегией развитых стран. Вместе с тем отсталые страны будут нужны развитому миру не только как источники сырья и дешевой рабочей силы, но и как рынки сбыта, как потребители. Без отсталых стран производство в развитых странах должно чахнуть и свертываться. Так показывают прогнозы. Судя по всему, участь отсталых стран в новых условиях системы МКС (международной капиталистической системы) можно охарактеризовать буквально двумя словами: деиндустриализация, хроническое иждивенчество. Во всяком случае, им придется распрощаться с надеждами когда‑нибудь самостоятельно выбраться из состояния экономической отсталости. Конечно, здесь имеется в виду только саморазвитие, ибо возможности экономического развития отсталых стран с иностранной помощью, за чужой счет практически беспредельны. Ныне мировое хозяйство способно создавать современные предприятия в любой точке земного шара. Был бы интерес. Например, при желании ТНК могли бы превратить любую страну Африки в развитую и цветущую»[194].

И факт из жизни Голанского, который в результате оказался подполковником КГБ: «Он же из первого выпуска МГИМО, много лет провел за рубежом на дипломатической службе. Как‑то Берия вызвал на ночную беседу в Москву советского консула в Копенгагене: “Что лично делает товарищ Голанский, чтобы Дания вышла из Бенилюкса?” Консул ответил: “Бенилюкс — союз Бельгии, Нидерландов, Люксембурга. Дания там никогда не была”. Ответ Берия не понравился. Один большой чекист прямо сказал супруге консула: мол, придется вам с Марком ехать из Дании в Сибирь. “Сибирь тоже русская земля!” — ответила та. Но обошлось»[195]. За рубежом он занимался научно-технической разведкой.

Кстати, ему предложили напечатать статью в журнале «Коммунист». Но после нескольких часов беседы с редактором отдела экономики Е. Гайдаром: «Гайдар популярно объяснил доктору экономических наук, что тот ничего не понимает ни в макроэкономике, ни в рыночном хозяйстве, ни в моделировании... Егор Тимурович отказался печатать статью в “Коммунисте” и приложил руку к тому, чтобы за Голанским закрепилась репутация чудака и дилетанта, чьи труды не заслуживают внимания».

Мы будем рассматривать скорее в качестве условно-тайных те некоторые направления, которые развивались на Западе, но почему‑то ЦК не хотела их видеть у себя в стране. Сюда подпадают даже социология и политология, которые достаточно долго пробивались к признанию. Георгию Шахназарову удается пробить международный конгресс политологов только потому, что на тот момент он работал в ЦК. Потом он стал президентом Российской ассоциации политической науки. Социология имела не менее бурную историю, когда институты создавались, переименовывались, сливались[196].

Существенной ошибкой СССР стало как бы уничтожение гуманитарных и социальных наук. Мы говорим «как бы», поскольку они были, хоть назывались по-другому, но тот жесткий прессинг на них «под знаменем марксизма-ленинизма» делал их квазинауками, не позволяя решать прикладных задач. А раз не было ответа на прикладные задачи, то они и оказались за бортом интереса государства. Плюс к этому оказалось, что наука интернациональна, ее невозможно развивать за закрытыми дверьми. СССР был более благосклонен к естественникам, поскольку они ковали оружие.

Но даже оружие лучше делать совместно. Дж. Хорган написал как бы оду гуманитариям, подталкивая студентов-естественников смотреть и в эту сторону. Там есть и такие слова: «Именно потому, что наука столь сильна, сегодня мы нуждаемся в гуманитарном более, чем раньше. В вашей науке, в математических и инженерных классах, вам дают факты, ответы, знание, истину. Ваши профессора говорят: “Так это устроено”». Они дают вам определенность. Гуманитарные науки дают вам неопределенность, сомнение, скептицизм. Они подрывны. Они разрушают любые авторитеты, политические, религиозные или научные. Скептицизм особенно важен, когда речь идет о человечестве, о том, кто мы, откуда пришли и даже о том, кем мы можем быть и должны. Наука заменила религию как наш основной источник ответов на эти вопросы. Наука открыла нам о нас многое, и мы слышим новое каждый день. Но гуманитарные подходы напоминают, что у нас есть сильнейшая способность вводить себя в заблуждение. Они также рассказывают нам, что каждый человек уникален, отличен от других, каждый из нас сохраняет возможность меняться в непредсказуемом направлении. Общества, в которых мы живем, также продолжают меняться — частично за счет науки и технологий! Поэтому в определенных важных вещах люди сопротивляются объяснениям, которые дает нам наука. По сути гуманитаристика более ориентирована на вопросы, чем на ответы»[197].

К этому «гимну» гуманитарных наук можно добавить слова М. Эпштейна: «Я полагаю, что каждая гуманитарная наука должна стать еще и искусством изменения того, что она изучает. По-английски я обозначаю эту область techno-humanities, техногуманистика, в первичном смысле “техне” как искусства, умения. Понятие гуманитарных технологий вовсе не предполагает, что гуманитарные науки должны заимствовать “техно” от технологий, основанных на естественных науках. Наоборот, естественные науки в свое время позаимствовали понятие “техно” у сферы искусств. Греческое techne, собственно, и означает “искусство, художество, мастерство” У Платона и Аристотеля к области techne относятся врачевание, охота, домостроительство, ткачество, ваяние, пророчество, игра на лире и флейте, искусства управления государством, кораблем и колесницей. Пришла пора гуманитариям возвратить себе это “техне”, которое перешло в ведомство естественнонаучных технологий, хотя изначально принадлежало именно сфере искусства. Техногуманистика — это область гуманитарных искусств — практик и технологий, которые преобразуют то, что гуманитарные науки изучают. У гуманитарных наук, наряду с их научностью, должен возникнуть еще один уровень — не чисто исследовательского, а конструктивно-преобразовательного мышления»[198].

СССР активно поддерживал науки, работающие на оборону, поэтому физики были в почете в отличие от гуманитариев. Это, во-первых, а во-вторых, гуманитарии могли контролироваться цитированием классиком марксизма-ленинизма, от которых они должны были отталкиваться. И все это как бы отключило от работы на страну не менее креативные мозги. Только в период перестройки появляются политологи, социологи и соответствующие институты.

Хотя один такой институт был, там делали революционеров для всего мира, поэтому ему надо было быть не только научным, но и практически ориентированным. Это весьма закрытое учреждение, которое называлось Институт общественных наук при ЦК КПСС. Хотя, наверное, как такой институт в довоенное время функционировал и Коминтерн, у которого были достаточно сильные результаты.

Вот его исходная история: «Институт общественных наук при ЦК КПСС был создан еще во времена Хрущева для работы со слушателями из левых партий. В нем учились представители более 60-ти коммунистических, социалистических и революционно-демократических партий. Первоначально предполагалось, что ректором этого “мини-Коминтерна” будет Суслов (по совместительству, конечно, но для него был отделан огромный кабинет). Под него же подбирались преподавательские кадры. Но Суслов, потянув некоторое время, отказался, и во главе ИОНа встал бывший ректор МГИМО Федор Данилович Рыженко, приведший с собой большую команду мгимовцев. Так в преподавательской среде ИОНа образовался слой “сусловцев” и слой “рыженковцев” (или “андроповцев”, поскольку Рыженко опирался на мощную поддержку Андропова). Большинство преподавателей ИОНа вели занятия на иностранных языках, включая восточные. Благодаря Рыженко, не боявшегося приглашать людей с самостоятельными взглядами и сложными биографиями, в Институте сложился блестящий круг почасовиков, читавших спецкурсы. Назову Мамардашвили, Ильенкова, Фролова, Кона, Грушина, Разумовича, Ашина, Здравомыслова...»[199].

Можно добавить в этот список и А. Назаретяна с его работами по слухам и управлению массовым сознанием, хотя он, вероятно, не упомянут по той причине, что работал в штате[200]. Я также увидел, что одна из создателей политической психологии в постсоветскую эпоху Е. Шестопал тоже из этого института[201].

Практическая направленность такого института и его программы, вероятно, пришла из спецслужб. А Институт был партийным, поскольку там ковались кадры для компартий других стран, причем такие кадры, которым можно было доверить и оружие, и деньги.

Вот оценка С. Кургиняна, которая больше направлена на раскрытие прикладных аспектов: «Этот институт в советскую эпоху был тесно связан с тем, что достаточно условно можно назвать партийной разведкой. Почему я говорю об условности этого названия?

Во-первых, потому, что в противном случае продвинутые дилетанты, занимающиеся теми или иными аспектами функционирования КПСС, и бывшие партийные номенклатурщики могут начать уличать меня в приписывании КПСС того, чего на самом деле не было. И мне слишком далеко придется уйти тогда в те детали функционирования КПСС, которые мне и сейчас не хочется обсуждать. Во-вторых, потому, что КПСС на разных этапах своего существования очень по-разному относилась к собственной разведдеятельности, перекладывая ее все больше на обычные разведки (КГБ, ГРУ и т. д.). Тем же самым КПСС занималась и в сфере идеологии. Поэтому называть Институт общественных наук цитаделью партийной разведки было бы и впрямь не вполне корректно. Однако еще более некорректно — игнорировать специфику этого института, его отличие от Высшей партийной школы (ВПШ), где готовились нормальные советские номенклатурщики. Те, кого опекали в Институте общественных наук, никакого отношения не имели к лицам, обучавшимся в ВПШ. Это был другой контингент. И обучался он совсем иначе»[202].

Мне лично рассказывал один из обучавшихся в таком институте болгарин, как у него проходило в институте обучение выступлению на митинге. Он стоял на кафедре, и вдруг все листочки, которые у него там лежали, улетели от ветра. Он должен был продолжать выступать. Потом начались шумовые эффекты. Он выступал все равно, пересиливая эти крики. То есть обучение шло не так, как в обычной высшей школе.

И общий вывод по поводу Коминтерна и этого Института таков: когда хотели, то могли сделать. В остальных аспектах, значит, не хотели, в том плане, что не было нужды, имея гигантский аппарат пропаганды. Или как Горбачев говорил в программе Познера, что если бы он знал, что все так плохо, то он мог легко забрать какие‑то проценты с обороны на производство товаров массового потребления. Тогда все равно остается вопрос, как можно было не знать...

Первая достоверная социология у нас возникает как раз в КГБ. Сначала это был закрытый отдел в академическом Институте социологии, где работало 15 офицеров КГБ[203].

Александр. Шевякин сводит воедино имеющиеся по этому поводу факты: «В. Е. Семичастный рассказывал, что на спектаклях Шатрова сидели люди, помечавшие в блокнотах реакцию зала на реплики. Дальше — больше. В Институте социальных исследований был создан секретный сектор, а в самом КГБ существовала социологическая Служба. Давнее увлечение не прошло даром, и в КГБ могли просчитывать на два шага вперед реакцию населения на разнообразные воздействия. КГБ овладел в полной мере труднейшим делом — искусством и наукой политической драматургии и прежде всего социальной кибернетикой. Есть некоторые области в этом деле, которые расположены на самом передовом крае науки. Это самые сложные на сегодняшний день задачи. В силу того еще, что нет готовых шаблонов для ее постановки и решения, она нестандартизована и до сих пор является пересечением науки и искусства. Поэтому она требует наибольшей интеллектуальной отдачи. Именно здесь большое поле для творчества и проявлений способностей специально подготовленного “штучного” специалиста. Из открытых источников известно лишь одно название специально подготовленного труда — made in KGB — по таким вопросам: “Моделирование глобальных политических и экономических процессов (учебное пособие в/ч 48230). 1975”. Вот по этим‑то лекалам и смоделировали “глобальный политический и экономический процесс” под названием “перестройка”. Признавалось и то, что “...перестройка замышлялась ее инициаторами как очередной план социальной инженерии, и поэтому она прямо нацеливалась на те два рычага, на которые все инженеры общественного устройства всегда обращали внимание: общественные организации и общественное мнение. Когда в 1988 году эти два элемента вышли на первый план, роль органов безопасности усилилась. Им было поручено возглавлять группы неформалов, создавая движения там, где их не было, и внедрять свою агентуру в руководство тех движений, которые уже существовали к этому времени”. То есть и тут заметны технологии создания режима наибольшего благоприятствования и прикрытия деятельности явных антисоветчиков»[204].

КГБ частотно использовал неформальные контакты для воздействия. Они могли быть как индивидуальными, так и коллективными. При Андропове был запущен проект, вылившийся в сериал «Семнадцать мгновений весны». Юлиан Семенов имел при этом самые прямые контакты с Ю. Андроповым. Этот фильм хотя и в числе других факторов привел к избранию В. Путина президентом. Так киногерой запустил создание новой реальности.

Филипп Бобков рассказывает, как они работали с Н. Яковлевым по написанию его нашумевших в свое время исторических книг[205]. Так что КГБ активно создавало историю страны, подчеркивая и выпячивая художественными средствами нужные для них акценты.

По этой причине КГБ активно работало с писателями, режиссерами, композиторами и певцами, то есть всеми теми, кого Сталин объединил под красивую шапку «инженеров человеческих душ». Это производство мнений является не тактическим, а стратегическим, поскольку работает на долгие годы вперед. По сути, это работа с внутренним миром человека, а не внешним, на который ориентированы все министерства. Недаром в одной из советских песен, которую пела Э. Пьеха, говорилось:

Только песня остается с человеком

Песня — верный друг твой навсегда

Через годы через расстоянья

На любой дороге в стороне любой

Песне ты не скажешь до свиданья

Песня не прощается с тобой

Наши песни носим в сердце с колыбели

С песней всюду вместе мы идем

Сколько песен мы любимым нашим спели

Сколько мы еще с тобой споем

Песенные конкурсы стали тогда важной приметой времени. Кстати, о Пугачевой Бобков вспоминает так: «Она только начинала тогда, на ногах еще не прочно стояла, но ее талант виден был совершенно явно. К ней разное отношение было, иной раз сбивали ее с пути истинного, подножки ей ставили — она же еще молоденькая была. Я тогда просто подключался, чтобы поддержать певицу, чтобы девочку эту не смыли, а после она иногда с проблемами своими заглядывала — мы их решали»[206].

Еще один пример такого инструментария Ф. Бобкова — превращение враждебной организации в дружескую: «Оперативному составу внушал постоянно: “Не доводите разработки до драматического конца. Если есть малейшая возможность остановить диссидентствующего “активиста” убеждением, психологически точным воздействием, продуманной профилактикой, используйте ее. Нужна не канцелярская фиксация действия, не силовые методы, а искусный процесс “размывания” враждебных группировок”. Как в случае с “Памятью”. Организация русских националистов во главе с фотохудожником Васильевым бешено эволюционировала к фашиствующему состоянию. А Пятое управление превратило ее в объединение, пекущееся о памятниках культуры, старины, православия. Методы превращения организации из одного состояния в другое — находка “пятой службы”»[207].

И еще один пример — уже порождения целой партии: «Бывший член Политбюро ЦК КПСС Александр Яковлев вспоминал, что создание ЛДПСС стало плодом совместного творчества ЦК КПСС и КГБ СССР. Название этой партии придумал первый заместитель председателя КГБ генерал Филипп Бобков, а Управление делами ЦК КПСС выделило на проект 3 млн рублей, которые были переданы сподвижнику Жириновского — Андрею Завидия. Сам Филипп Бобков, однако, свое участие в создании ЛДПСС отрицал и утверждал, что эту псевдопартию создали по инициативе ЦК КПСС “в русле идей Зубатова”; сам же он считал данную затею недопустимой провокацией»[208].

Хотя Бобкову приписывают если не партию, то «политическую секту», причем достаточно известную группу — ВП СССР — Внутренний Предиктор Святой, Соборной, Справедливой Руси, доктрина которой именуется КОБ «Мертвая вода» (Концепция Общественной Безопасности): «Мало кто обращал на это внимание, но в самом начале деятельности авторский коллектив ВП СССР был поддержан Филиппом Денисовичем Бобковым — начальником Пятого (идеологического) управления КГБ СССР. Один из рупоров авторского коллектива — Зазнобин В. М. — об этом высказывался не раз и не два. Так ли просто заручиться поддержкой одного из руководителей КГБ? Какой интерес у главного идеологического бойца КГБ в поддержке малоизвестного коллектива “экспертов”? Остается только догадываться, как это произошло, но в свете дальнейшей деятельности “концептуалов” стало понятно, что они — креатура Пятого управления КГБ»[209]. При этом утверждается, что КОБ появилась из рецензии на научно-исследовательскую работу Института США и Канады АН СССР, которая называлась “Разработка концепции стратегической стабильности и динамики развития сценариев возможного взаимодействия при условии сохранения паритета перспективных стратегий мировых держав на период до 2005 года”. Она была выполнена еще до 1990 года».

Есть также связка и конкретные действия по линии Бобков — Кобзон[210]. Кобзон там выполняет вполне конкретные поручения в Израиле. В других изданиях упоминается и Е. Евтушенко, хотя сам Бобков говорил, что о Евтушенко нельзя говорить как об агенте.

А в целом Андропов видел в перестройке укрепление советского государства, а не его ослабление, которое сделал Горбачев. И отвечая на вопрос, который мы сейчас обсуждаем, а он звучит так: «При этом Андропова считают чуть ли не покровителем некой современной ему интеллигентской прослойки, которую сейчас называют “либеральной”. Что двигало Андроповым, когда он приближал этих людей к себе? Стремление расположить их к советскому строю, сделать их своими союзниками?”, Бобков говорит: «Безусловно. Например, у меня с Юрием Любимовым были очень хорошие отношения. Могу в этом смысле назвать еще одного, другого, пятого, десятого... Никого мы зазря не притесняли и не отталкивали от себя»[211].

КГБ работало и с известными западными журналистами. Великий издательский магнат Роберт Максвелл был агентом сразу нескольких разведок, включая КГБ[212]. Его подняли наверх в Кремль, сделали другом Леонида Ильича Моссад, ЦРУ и МИ-6. Вероятно, это была целая западная операция по созданию друга для Леонида Ильича, поскольку в качестве «наживки» Максвелл поддержал вторжение советских войск в Чехословакию в 1968 году. Его тут же пригласили в Москву, он подружился с Брежневым на почве любви к автомобилям, ружьям и подобным хобби старых и богатых. Максвелл при этом передавал информацию двум сторонам — западной и советской.

Не забудем и про израильскую разведку, работать на которую Максвелл стал еще до появления государства Израиль. Еще Ицхак Шамир, будущий премьер Израиля и легенда Моссада, приводит его в сионистскую подпольную организацию в начале Второй мировой войны.

Чтобы стать независимой страной, Израилю нужно было оружие, которое ему не давали ни Сталин, ни Запад, хотя и по разным причинам. Поставки из Чехословакии, включая самолеты, которые делались для вермахта на чешских заводах, пришли с помощью Максвелла. Поэтому Израиль как независимое государство появился на свет с помощью Максвелла.

Максвелл активно продвигал СССР пропагандистски на Западе. Он мог это делать, поскольку был крупнейшим издателем в Великобритании и вторым в США. При Брежневе он издавал труды Брежнева на английском. При Горбачеве «Правда» и «Московские новости» начали выходить на английском языке на Западе. Журнал «Наше наследие» Раисы Горбачевой стал популярным глянцевым изданием на Западе. Так Максвелл работал с мировым общественным мнением его же инструментарием.

Но в конце своей карьеры он делает еще один виток. Как об этом пишут сегодня: «Владимир Крючков, заполучив пост председателя КГБ СССР, имел свои виды на шпиона. Его беспокоили реформы Горбачева и судьба страны, летящей под откос. Крючков быстро нашел общий язык с Максвеллом, благо оба хорошо говорили по-венгерски. В первой половине 1991 года шеф КГБ провел две секретные встречи с агентом Моссада. Речь шла о поддержке Израилем... грядущей операции ГКЧП по свержению Горбачева. Крючков искал на Западе союзников в борьбе за спасение СССР. Максвелл поддержал идею Крючкова. Были оговорены взаимные обязательства. ГКЧП получал политическую и моральную поддержку со стороны Израиля. Максвелл обеспечивал кампанию поддержки ГКЧП через свои издания по всему миру. Крючков же в случае победы гарантировал беспрепятственный выезд всех евреев из СССР в Израиль»[213].

В 1991 году таинственная смерть Максвелла на яхте унесла все секреты. И произошло это уже в ноябре 1991 года, так что он тоже может быть одной из жертв неудавшегося путча. Кстати, ушли из жизни при невыясненных обстоятельствах и полковники КГБ В. Головин, В. Бредихин, В. Бирюков, находившиеся на оперативной связи с Максвеллом в конце 80-х и начале 90-х гг.

Подводя итоги, приведем мнение одного из авторов книги о роли ФСБ в современной России А. Солдатова: «Они не изменили политические и экономические устои, но политическую культуру они изменили. То, что исчезла общественная дискуссия, то, что единственная реакция на вопросы, адресованные власти — попытка выяснить, кто заказал и кто проплатил, это, конечно, результат их усилий. Поиск врага и постоянная подозрительность распространились на всю государственную машину»[214]. А ее успех авторы видят в двух характеристиках: монополии на аналитику и мифотворчестве[215].

Есть еще одна линия развития СССР, которая была связана с Институтом системных исследований, разрабатывающим вместе с Западом планы распада СССР[216]. Они предложили ответ на проблему спасения советской экономики, которая двигалась к краху. Решением было — отказ от среднеазиатских республик, которые были дотационными, чтобы потом войти в западную экономику более сильной страной. И эту идею обсуждали с начала 80-х в кругах, связанных с Андроповым, готовили под нее экономистов. Кстати, очень похоже готовили экономистов в Чили в преддверии переворота. А спецслужбы любят старый успешный опыт. По другой линии генерал КГБ В. Кеворков установил канал связи между Вилли Брандтом и Брежневым, Андроповым, Громыко[217]. То есть в плане того, чем занимался когда‑то Коминтерн, у руководителей страны получалось лучше, чем собственно работа внутри страны.

СССР официальной и неофициальной пропагандой, к последней отнесем ЛИК (литературу, искусство, кино), создавал достаточно оптимистическую картину мира. И не только для себя, но и ряда других стран. Любой человек хорошо видел и понимал свое будущее. СССР достиг достаточных успехов в образовании и науке, будучи здесь достаточно передовым. Но пришла система «застоя» с несменяемыми руководителями, и развитие затормозилось не только у них в головах, но и у всей страны в жизни, которая серьезно зависела от того, что именно они думали.

СССР хорошо существовал в закрытой от других своей собственной системе. Любое ее открытие вело его к гибели. Движение мира, наоборот, шло ко все большей открытости. Экономика вступила в конфликт с политикой. Не получая нужного результата с экономикой, приходилось идти на хитрости и ужесточение с политикой.

Новые средства коммуникации, как представляется, все равно вели СССР к конфликту. Нельзя представить себе закрытый СССР после появления интернета. Уже приход телевидения многое поломал. Появление людей старой закалки на экране, которые читали по бумажке, сразу ставило на них крест. Телевидение делало селекцию говорящим, при этом самые лучшие спичрайтеры не спасали.

СССР создали, чтобы исправить ошибки старого мира. Но он сам сделал столько ошибок в своем строительстве, что его снова пришлось менять. И теперь мы идем по миру, сохраняя ошибки двух миров, к которым добавляем и свои собственные.



СОЗДАНИЕ СОВЕТСКОЙ И ПОСТСОВЕТСКОЙ РЕАЛЬНОСТИ С ПОМОЩЬЮ КОНТРОЛЯ КОММУНИКАЦИЙ


Любое государство любит руководить всем, советское — любило это больше других. С одной стороны, оно хотело идеологизировать все: от фильмов и книг до улиц и площадей. С другой, идеологическое хорошо чувствует себя там, где не требуется реакции населения. Например, за памятники, в отличие от фильмов и книг, население своих денег не платит, это деньги государства, поэтому реакция населения здесь пассивна.

В случае необходимости активной реакции, то есть голосования деньгами или ногами, уже трудно заставить население полюбить чисто идеологический продукт. Это удается делать, когда этот продукт теряет часть своих идеологических характеристик, заменяя их художественными. Например, скульптура И. Шадра «Булыжник — оружие пролетариата» имеет идеологичность, закрепленную дополнительно названием. Одновременно это качественная художественная скульптура.

Советский Союз тоже вынес на свой пьедестал не реальность, а метод ее изображения — соцреализм, который и рассказывал, какой именно должна быть реальность. И это важно, поскольку наше стандартное поведение всегда уводит нас от положения еретика, не признающего то, что признают все. Этот тип поведения не любят все государства, а тоталитарные государства применяют для борьбы с этими уходами в свой собственные мир (в советское время это называли «внутренней эмиграцией») более жесткие методы возврата к реальности.

Информационные и виртуальные потоки создают картину мира, насквозь прошитую не фактами, а интерпретациями. Виртуальные миры — это вообще чистые интерпретации, поскольку выход на реальные факты здесь очень косвенный. Роман — не газета, его герои не ходят по улицам, а существуют в воображении писателя. Но и газета тоже является набором фактов, «прошитых» вместе теми или иными интерпретациями.

В СССР всегда внимательно следили за всем, что тиражировалось и имело выход на широкие массы. Листовки даже в одном экземпляре, но с отрицательным содержанием становились объектом расследования спецслужб. Одну из таких в молодости, в 1938 году, написал Л. Ландау. В ней говорилось даже о сталинском фашизме. Листовка заканчивалась словами: «Сталинский фашизм держится только на нашей неорганизованности. Пролетариат нашей страны, сбросивший власть царя и капиталистов, сумеет сбросить фашистского диктатора и его клику. Да здравствует 1 Мая — день борьбы за социализм! Московский комитет Антифашистской Рабочей Партии». В результате Ландау попал под арест в 1938–1939 гг., но был освобожден по ходатайству П. Капицы и Н. Бора[218]. Это было возможным, поскольку физики были нужнее государству, чем гуманитарии.

Если физики занимались действительно важными для государства делами, то только часть гуманитариев обслуживала идеологическую машину, ремонтируя и смазывая ее части, а все остальные лишь создавали правильный фон.

Особое внимание партия уделяла творческим работникам, писателям, сценаристам, режиссерам. Ради них существовала цензура, направлявшая их и читателей-зрителей мысли в нужном направлении. Вот как это происходило в случае киностудии «Ленфильм»: «Вследствие неоднозначной репутации “Ленфильма” как студии, больше других известной склонностью поощрять молодых режиссеров и поэтому идущей на значительный риск, государство и партия особенно пристально наблюдали за этой киностудией. Процесс фильтрации подразумевал по меньшей мере двенадцать самостоятельных этапов (и намного больше, если картина была признана сомнительной). Заявки тщательно переделывались, прежде чем заказывался сценарий; так называемый “литературный сценарий” проходил по крайней мере две редакции в самой киностудии и еще две-три — в Сценарно-редакционной коллегии Госкино, до того как студия получала разрешение указать картину в своем “тематическом плане” на текущий год. После того как режиссеру поручали и разрешали сделать режиссерскую разработку или сценарий для съемки, этот последний также тщательно прорабатывался, пока наконец фильм не появлялся в “производственном плане” на год и (после трехмесячного “подготовительного периода”, т. е. стадии подготовки к производству) не начинались уже собственно съемки. Иногда материал проверялся не только в самой киностудии, но и в Госкино; готовый фильм всегда проходил подробное внутреннее рецензирование в рамках художественных советов киностудии, а затем уже в Госкино, и обычно каждый из этих этапов сопровождался внесением правок. Партийный комитет студии также мог запросить обсуждение завершенной картины и — если какой‑то режиссер вызывал особое беспокойство, как это было с фильмом Киры Муратовой “Познавая белый свет”, — просмотр материала»[219].

Можно найти объяснение этому «вниманию». Оно состоит не только в том, что фильм или роман все равно трактовались не как художественная реальность, а как идеологический продукт. Вспомним, как Ахматову и Зощенко подвергли жесткой критике, но не за художественные отклонения, а за идеологические, которых там особенно и не было. Просто нужны были фигуры для битья, чтобы вернуть управляемость на идеологическом фронте.

Суть партийного управления была направлена на литературу и искусство по следующим причинам. С одной стороны, это зрелищно-развлекательные коммуникации, которые смотрят если не все, то многие. С другой — писатели и режиссеры производят индивидуальный продукт, это не производство какого‑то механизма с заранее утвержденными параметрами. Это каждый раз новый продукт. Страна производила наисложнейшие механизмы — самолеты, танки, трактора... Но они всегда были одинаковыми, а тут каждый раз производилось что‑то новое, то есть что‑то иное. Отсюда такая иезуитская сложная схема контроля как худсоветы, редсоветы и предварительная цензура. Ничто не могло идти в печать, не имея разрешения от Главлита.

Инженерами человеческих душ назвал Сталин писателей. По мнению В. Катаева он взял эту формулу от Ю. Олеши, герой рассказа которого хочет стать инженером своей души. Рассказ назывался «Человеческий материал» и был опубликован в праздничном номере «Известий» 7 ноября 1929 года. А после Сталина А. Жданов, выступая на Первом съезде советских писателей, сделал из этой метафоры жесткое правило поведения, определяющее, что можно и что нельзя делать советскому писателю. Писатели должны были стать в колонну под названием Союз советских писателей, чтобы ими можно было управлять более эффективно, поскольку труд их индивидуальный. То есть удалось создать коллективный механизм управления индивидуальным творческим трудом.

Владислав Файбышенко пишет: «“Инженеры души” появляются там, где возникает “инженерия души” — конструкт, характерный для модернистских проектов. Это тип заботы о себе в исторической ситуации “недовольства культурой”, когда человек разотождествляется с “естественными” устройствами собственной формовки. Инженерия души имеет дело с парадоксом: осознанное отчуждение от того, чем человек себя обнаруживает, превращается в орудие воздействия на утраченного или еще не родившегося “себя”. Инженерия души может принимать вид “антиинженерии”, сопротивления индустрии современной культуры, но это лишь подчеркивает роль внутренней дисциплины и овладения собой в процессе передачи себя как орудия направленно действующей извне силе. [...] Конструирование советского писателя — исключительная по тотальности и принудительности, но не единственная версия “производства” как способа отношения человека к самому себе и собственным творческим способностям»[220].

Картина мира советского человека была столь же строго иерархической, как и в прошлые эпохи. Народ мог стоять в центре этой иерархии чисто условно. Иерархия расставляла людей на разные ступеньки подобно религиозно-церковной. Маркс-Ленин-Сталин стояли на вершине. Это по формуле Микояна «Сталин — это Ленин сегодня» живой Сталин попал в список почитаемых такого уровня, как после смерти.

Цензура не пропускала все факты, которые могли навредить модели мира советского человека. И не только те, что приходили с Запада, но и свои собственные. Например, если у членов Политбюро был статус богов, поэтому ничего отрицательного о них не могло появиться в печати, поскольку они были высшими богами, но также нельзя было плохо отзываться и о героях. Таким вариантом земных богов были герои-космонавты. Вот факты не того поведения космонавтов, о которых мы не знали и не могли знать:

«В октябре 1961 года, находясь на отдыхе в Крыму, Гагарин находился с медсестрой в отдельной палате и, чтобы избежать встречи с супругой, прыгнул с балкона, в результате чего повредил себе лицо. Этот проступок обсуждался на собрании партийной организации отдела летной и космической подготовки и вынесено решение “ограничиться разбором и обратить внимание Гагарина на недопустимость подобных случаев»;

В августе 1961 года Титов без разрешения командования выехал на личной машине в Москву, управлял машиной шофер. При возвращении домой была сбита женщина, которой нанесены ушибы. Этот проступок разбирался на партийном бюро отдела Центра, а Главнокомандующим ВВС Титову был объявлен выговор. Титов поддерживал личные связи с корреспондентом АПН Докучаевым (Булышевым), художником Яр. Кравченко, бывал у них на квартирах, где организовывались вечера с выпивками.

В феврале с/г Титов на машине нарушил правила уличного движения и столкнулся с автобусом. По этому вопросу с Титовым беседовали и предупредили о его неправильном поведении. Этот факт также обсуждался в парторганизации. Титову задержано присвоение очередного воинского звания “подполковник”».

Все это из справки Главпура и ВВС, направленной в ЦК[221].

Непонятно, чем не угодил художник Яр-Кравченко, ведь даже Сталин позировал ему целый месяц, а он жил в это время на даче Сталина в Волынском[222]. У него были портреты многих космонавтов. А еще у него была картина 1949 года «Горький читает свою сказку “Девушка и смерть” Сталину, Молотову и Ворошилову, 11 октября 1931 г.», где почти все советские довоенные боги были собраны вместе даже в названии картины[223].

И вдруг соцреализм в трансформированном обличье вновь вернулся в наше время: «Литература, интересующаяся языком, новыми образами и неожиданными идеями, в целом (и особенно в случае новых авторов, не сделавших себе имени за советские годы) оказалась оттесненной на обочину «во-от такой ужины», какая ей не снилась и в советское время, когда официальные литературные чиновники хотя бы опасались ее и ревниво за ней следили. Господствующий литературный вкус стал, наконец, таким, каким официальная советская критика всегда хотела, чтобы он был (и каким он, однако, тогда не был — просто назло начальству!): прямое повествование, весьма отдаленно напоминающее классические образцы; как правило, очень сентиментальное; сильно идеологически ориентированное; примитивное по языку и оперирующее чрезвычайно упрощенными картинами мира. Вот она, загробная победа социалистического реализма! В этом вкусе оказались воспитаны и «новые прозаики» нулевых годов — не все, конечно, но из отмеченных издательствами и критикой большинство, как будто их по этому признаку и отбирали»[224].

Не менее жестко партия воспитывала не только писателей, но и художников, ярким примером чего стал разгром Хрущевым выставки авангардистов в Манеже, случившийся 1 декабря 1962 года, поскольку это было явным отступлением от соцреализма[225]. Кстати, ЦРУ также использовало инструментарий искусства, финансируя и продвигая выставки американских абстракционистов по всему миру, считая, что тем самым они демонстрируют свободу в Америке. То есть это было ареной противостояния в холодной войне[226].

На этом поле с шахматными фигурами США играли за одних, а СССР — за других. Шаха и мата не было, но все равно били больно. Американцы, поддерживая именно абстрактное искусство, исходили из того, что оно полностью противоречит соцреализму. Дополнительно к этому им было понятно, что то, что Союз критикует, наоборот, следует поддержать.

В Манеже была выставка художников из студии Э. Белютина, которых на предыдущей выставке на Таганке посетили иностранные журналисты, открывшие миру советский авангард. И тогда было принято решение — пригласить авангардистов на выставку в Манеж.

Реакция партийных лидеров на этих художников вышла из берегов. Вот воспоминание одного из художников, иллюстрирующее, что не только Хрущев изо всех сил «бесновался»: «Рядом со мной стоял Суслов, он поднял два кулака вверх и закричал: «Задушить их надо!» После того как все кончилось, мы стояли и думали: что с нами будет? Через 24 часа — за пределы родины или всех арестуют — и на лесозаготовки — ну не может же первый секретарь ЦК врать? Кто‑то пытался шутить. Вера Ивановна Преображенская (староста белютинской студии) сказала: “Ну хорошо, вы все педерасты, а я тогда кто?”».

Эта реакция художников отражает мощнейшую зависимость человека от власти. До конца жизни они помнили эту свою встречу.

Позже уже на пенсии Хрущев сказал, извиняясь, одному из художников, что «его накрутили». А там он пугал художников такими словами, после которых они три дня ждали ареста: «Вы дайте нам списки, мы вам дадим на дорогу за границу, бесплатно довезем и скажем: “Счастливого пути”. Может быть, станете когда‑нибудь полезными, пройдете школу капитализма, и вот тогда вы узнаете, что такое жизнь и что такое кусок хлеба, как за него надо бороться и мобилизовать людей».

Советский мир, по сути, жил такими «накачками», поскольку естественные механизмы трансформации были заморожены. Это касалось как экономики, так и всей общественной жизни. У власти была определенная боязнь, что неуправляемость приведет к негативным последствиям. По этой причине все, что было можно, было под началом разных псевдообъединений: от филателистов до рок-клубов. Это было псевдоуправление, но оно создавало структурность, где кто‑то был во главе и с кого можно было спросить.

Эрнесту Неизвестному, скульптуры которого были в другом зале — так что накал страстей мог уже остыть — Хрущев рассказал тогда даже анекдот: «Вы хотите прикрыться именами крупных ученых. Я расскажу анекдот народный на эту тему. Вы физиолога Павлова знаете? Так вот рассказывают такой анекдот: идет он однажды по Невскому, проходит перед Казанским собором, снял шляпу и начал класть поклоны и крестить себя. А в это время улицу подметал дворник. Он оперся на метлу и говорит: “Советская власть, а сколько еще темных людей”».

И это действительно серьезная проблема — как управлять столь разными людьми. Запад решил проблему этого управления, заложив в нее стержень потребительского сознательно конструируемого общества. СССР не имел возможности опереться на материальное, поэтому оперировал идеальным типа построения коммунизма во всем мире.

Была также сильная слабость структуры управления в самих советских лидерах. Известный переводчик В. Суходрев, работавший с Хрущевым, вспоминает: «Никиту Сергеевича я запомнил совершенно необразованным человеком. Он не любил читать в принципе, а тем более протокольные тексты, так как находил их скучными. Вместо этого он импровизировал, и перевод придумывался в авральном режиме»[227].

Элий Белютин пишет, что это Суслов старательно выводил дискуссию на конфликт, когда казалось, что она затихает, а уже после выставки было даже такое: «Прошло немногим более 48 часов после Манежа, как у дверей нашей квартиры уже стоял участковый милиционер с двумя мужчинами в штатском.

— Что вам нужно? — спросила моя мать.

— Нам нужно знать, где работает Белютин, — сказал милиционер. Он знал мою мать и немного смутился. Это было странно, как потом сказала мне она. — Видите ли, в домоуправлении нет его справки с места работы.

— А он и не обязан был ее представлять. Квартира оформлена на меня. Вы что, не знаете правил? — сказала моя мать.

Все молчали. Тогда один из штатских сказал довольно вежливо:

— Передайте ему, чтобы он занес справку в домоуправление»[228].

И референт министра культуры, которая нанесла ему визит в мастерскую, сказала еще такие слова:

«— Вообще‑то вы, конечно, знаете, что после Венгрии и Польши (она имела в виду события в Познани 1956 года) на Политбюро было решено руководить всеми помыслами интеллигенции. Партия не может чего‑то не видеть, чего‑то не знать, особенно среди интеллигенции. Это просчет и в Венгрии, и в Польше. И было бы разумно подставить своих людей в виде катализаторов, вокруг которых группировались бы недовольные и просто леваки, как мотыльки вокруг керосиновой лампы.

— Но это гнусно, — сказал я.

— Это политика и управление государством, — помолчав, ответила она.

— Впрочем, похоже, что вы на эту роль не годитесь. У вас большой недостаток. Вы витаете в каких‑то эмпиреях, увлекаетесь какими‑то теоретическими соображениями об искусстве, и потому не можете быть контролируемым.

— Спасибо, — сказал я.

Она зажгла новую сигарету, затянулась и с неожиданной усмешкой бросила:

— И не досадуйте на Неизвестного. Взрыв должен был состояться. Он был запланирован. Одни задумывали Манеж так, другие иначе. Только и всего».

Это странный разговор с референтом министра, тем более такого министра, как Фурцева. Это какая‑то беседа с человеком сегодняшнего дня, посланного в прошлое.

Вячеслав Огрызко разбирался в запутанной истории, кто стоял за организацией этой выставки[229]. До нее председатель КГБ В. Семичастный написал несколько записок в ЦК о нездоровой атмосфере среди писателей и художников, цитируя некоторые из их крамольных высказываний, и одно из его предложений было таким: «Многие писатели, художники, киноработники высказывают желание чаще встречаться с руководителями партии и правительства и вести откровенные беседы по интересующим их вопросам, они с восхищением вспоминают встречу 16 июля 1960 года на даче “Семеновское”, способствовавшую сплочению творческой интеллигенции вокруг Коммунистической партии Советского Союза. Комитет госбезопасности считает целесообразным поручить соответствующему отделу ЦК изучить возможность проведений новой встречи представителей творческой интеллигенции с руководителями КПСС и Советского правительства».

Можно понять, глядя из сегодня, что на выставке было столкновение двух конкурирующих секретарей ЦК по идеологии Ильичева и Суслова: «Бывший первый секретарь Московского горкома партии Николай Егорычев утверждал, что в Манеже дирижировал спектаклем не Суслов, а Ильичев. По третьей версии, настроили Хрущева против художников якобы Шелепин, Полянский и Кириленко. В пользу этой версии говорило то, что Полянский и Шелепин потом помогли издать беспомощный с художественной точки зрения роман Ивана Шевцова “Тля”, яростно осуждавший абстракционистов и формалистов в живописи. Но я все‑таки вернусь к свидетельству Егорычева. Бывший руководитель столичного горкома партии вспоминал: “У меня вызвало некоторое удивление, когда я не увидел в этой представительной группе Л. Ф. Ильичева — секретаря ЦК по идеологии... После того, как они осмотрели работы на первом этаже, Хрущева — неожиданно для меня — повели на второй этаж. Я недоуменно спрашиваю: “Куда всех ведут?” Как потом выяснилось, “«отсутствующий” Ильичев за ночь (!) до посещения выставки руководителями ЦК распорядился собрать по квартирам работы молодых абстракционистов и следил за их размещением на втором этаже вне выставки МОСХ. Он и авторов пригласил. Те вначале были очень довольны, что их работы хотят показать. Но оказалось, что кому‑то очень хотелось столкнуть их с Н. С. Хрущевым. Провокация удалась. Хрущев, как только увидел эти работы, стал кричать...” Из воспоминаний Егорычева можно сделать только один вывод: в роли провокатора в Манеже выступил Ильичев. Но зачем Ильичеву это понадобилось? Он, что, хотел в очередной раз выслужиться перед Хрущевым или утереть нос своему бывшему шефу Суслову? Думаю, эти мотивы, безусловно, присутствовали. Но не они были определяющими. Я не исключаю того, что Ильичев, в свое время многому научившись у Суслова, просто решил всех стравить. Цель у него, похоже, была одна: заставить всех художников из самых разных групп плясать под одну дуду: дуду партаппарата. Поэтому в ход пошли пряники и кнуты. Авангардистам в данном случае достались кнуты. Ильичев четко давал понять: или художники левых взглядов, признав заблуждения, пойдут на сближение с “правыми”, или их просто раздавят в лепешку».

Кстати, об Ильичеве ходила такая шутка. Когда он запретил фильм «Застава Ильича», то остряки смеялись, что на пути фильма встала «застава Ильичева»[230].

Холодная война была гибридной войной в то время, когда этот термин не употреблялся. Но по затрате ресурсов она ничем не отличалась от войны горячей, поскольку ресурсы на обычную войну все равно тратились. Столкновение двух секретарей по идеологии явно происходило с подачи Суслова, который к тому же сыграл свою активную роль в снятии Хрущева.

Советская история полна загадок. В ней были и оттепели, но чаще люди жили в неспокойное время. При этом никогда нельзя было угадать, как может повернуться та или иная ситуация. Любое слово могло быть истолковано не так, как казалось говорящему. Тем более система постоянно нуждалась в тех или иных кампаниях, когда врагов народа могли обнаружить даже в языкознании.

Даже безобидная вроде бы книга «Физики продолжают шутить» — кстати, достаточно известная в советское время — вызвала беспокойство Калужского обкома КПСС, что в результате привело к выговорам всем издательским работникам, причастным к этому ужасному событию. Правда, речь здесь идет о том, что издательство «Мир» взяло книгу у нехороших составителей. Вот начало письма из Калужского обкома:

31 января 1969 г[ода]

Секретно

Э[кземпляр] №№ 1

Центральный комитет КПСС

Калужский областной комитет КПСС считает необходимым информировать о следующем:

1. Издательство «Мир» трехсоттысячным тиражом выпустило книгу «Физики продолжают шутить» под общей редакцией доктора физико-математических наук В. Турчина. Составителями-переводчиками книги являются Ю. Конобеев, В. Павлинчук, Н. Работнов, В. Турчин.

Калужский обком КПСС считает привлечение этих лиц к литературной работе политической ошибкой.

Павлинчук В. А., работая научным сотрудником Обнинского Физико-Энергетического института, явился инициатором распространения антисоветской литературы среди работников теоретического отдела института. Находясь в составе совета Дома ученых, он организовывал выступления в Обнинске лиц, известных своими антисоветскими взглядами (Якир, Снегов).

За распространение антисоветской литературы в марте 1968 года Павлинчук В. А. был исключен из партии и вскоре после этого освобожден от работы в институте.

Самым активным защитником Павлинчука и его антисоветских действий выступал другой автор книги, научный сотрудник того же института Работнов Н. С. Именно Работнов подвергся резкой принципиальной критике на страницах журнала “Коммунист” (№ 18 1968 года) в статье т. Свиридова Н. В. за аполитичное безыдейное выступление в Обнинской городской газете “Вперед”.

В январе текущего года за проявленную партийную беспринципность, за нарушение Устава КПСС Работнову Н. С. объявлен строгий выговор с занесением в личное дело.

Автором грязной антисоветской стряпни под названием “Инерция страха” является старший научный сотрудник Института прикладной математики Академии наук СССР, беспартийный Турчин В. Ф., ранее работавший в Обнинске. В своей “работе” он делает попытку подвергнуть ревизии некоторые положения марксизма-ленинизма, обращается с демагогическими призывами к интеллигенции, пытаясь привлечь ее к борьбе за так называемую “демократизацию” нашего общества.

Распространением антисоветстких материалов занимался и автор книги, научный сотрудник Физико-Энергетического института, беспартийный Конобеев Ю. В.

По нашему мнению, издательство “Мир” проявило политическую близорукость и беспринципность, заключив договор на переиздание книги с такими авторами.

Не вдаваясь глубоко в содержание книги, тем не менее, мы считаем, что в ее новом разделе — приложении “По родному краю” — дается грязный пасквиль на работников советской науки, на утвержденный порядок защиты научных диссертаций, на проведение деловых совещаний и заседаний. В целом же книга ни в коей степени не может служить делу идейного воспитания нашей научно-технической интеллигенции, а в случае ее распространения за рубежом может дать искаженное представление о деятельности советских ученых»[231].

Понятно, что Калужский обком защищал себя от будущих наказаний, вовремя просигнализировав вышестоящим товарищам об «ужасе», который творится в издательстве «Мир». И за подписью тогда еще не борца за демократию, а против демократии А. Яковлева ЦК сообщало: «За проявленную близорукость и беспринципность в выпуске сборника “Физики продолжают шутить” Комитет по печати при Совете Министров СССР наложил взыскания на директора издательства “Мир” т. Сосновского, главного редактора издательства т. Божко и заместителя заведующего редакцией литературы по физике т. Гусева. Руководителям издательства предложено также рассмотреть вопрос о возможности дальнейшего использования на работе в издательстве редактора Гессен Л. В., подготовившей упомянутый сборник к изданию».

Это было сложное время, где и выживать могли только сложные люди, способные быстро подстраиваться к новым тенденциям. Более-менее сквозь пальцы могли смотреть только на закрытые структуры. Туда часто шли на работу московские диссиденты, математики и другие, поскольку их не могли брать ни в Академию Наук, ни в МГУ.

Интересное наблюдение встретилось в журнале «Знамя», который свой восьмой номер 2018 года посвятил оттепели. Александр Мелихов написал следующее: «Когда‑то мне показалась остроумной эта шутка: живем, как в автобусе, — одни сидят, другие трясутся. Но когда ее начали применять к нашей жизни чуть ли не всерьез, заговаривать о стране рабов, это уже начало отдавать подловатой клеветой. В окружении моего детства отсидели довольно многие, но не трясся никто. Ссыльная интеллигенция одолевала свою жизненную катастрофу с утроенным достоинством, а шахтеры-шоферюги вообще ничего не боялись, для них было самым простым делом что‑то спереть на производстве или подраться и срубить за это треху-пятерку. Запуганным у нас выглядело только начальство со своей надутостью, оно без крайней необходимости в своих шляпах и “польтах” старалось не соваться в шанхайский мир кепок и “куфаек”. Вглядываясь в прошлое, я понял, что Россия вовсе не страна рабов, а просто-напросто страна зэков. О мнимой покорности народа написано предостаточно, однако еще никто не написал нужнейшую книгу о повсеместном скрытом сопротивлении, которое позволило выжить — даже и оценить невозможно, какому числу осужденных властью»[232].

Но это одновременно и косвенный ответ на вопрос о покорности советского и постсоветского населения по отношению к власти. А при такой покорности, то есть определенной вычеркнутости инициативы из норм поведения, не получается ни нужных взлетов, ни просто экономики. Все советские достижения — космос, атомная бомба — по сути, зиждились на двух вещах. Это создание «заповедных» условий, отличных от принятых. Оборонщики жили в квази-«шарашках», где разрешалось то, что не разрешалось вне них. А вторым является существенная помощь научно-технической разведки, достигшей высот в передаче данных западного опыта. Вероятно, это стало дурным примером позже, когда СССР отказался от разработок своих компьютеров, в результате выпав из технологического развития. Правда, в защиту можно сказать, что сегодня практически весь мир застыл на месте и живет наработками 1960–1970 гг., не двигаясь дальше. И только сейчас он может их реально реализовывать.

Если не рассматривать гипотезу, что перестройка была всего лишь «игрой» с Западом, то ли для создания иллюзии, что молодое поколение партократов хочет стать демократами, то ли для передачи власти под управление чекистов, что лучше объясняет сложившееся на постсоветском пространстве положение дел, то в любом случае был использован инструментарий информационной открытости.

Эта информационная открытость сама выступила в роли «мотора» перестройки, включив в нее читающую интеллигенцию, в том числе инженерную, которая как‑то затерялась в советской стране. Она была многочисленной и одновременно ощущала свои неиспользованные возможности.

Тимур Атнашев подчеркивает: «Основной стратегией Яковлева, который сыграл наиболее значительную роль в расширении границ гласности, был личный патронаж главредов изданий, в которых точечно публиковались запрещенные произведения и смелые публицистические статьи, рассказывавшие о НЭПе, коллективизации и репрессиях, а также личной роли Сталина, Бухарина и других большевиков, имена которых еще недавно публично не упоминались. Растущая популярность таких изданий, как “Огонек”, “Московские новости”, “Новый мир” и “Наука и жизнь”, давала Яковлеву преимущество над Лигачевым, который не имел своих “золотых перьев” и пытался воздействовать угрозами и установочными встречами»[233].

И еще: «С лета 1987 года Александр Яковлев рекомендует отказаться от предварительной цензуры курируемых им изданий, встречая активное противодействие Главлита. Вокруг смелых публикаций разворачивалась борьба, в которой главный редактор отсылал цензора к отделу пропаганды ЦК Яковлева, а цензоры просили письменного разрешения КГБ. Этот процесс представляют как стихийную победу гласности, но описываемая логика — это аппаратная победа стратегии Александра Яковлева и доверенных главных редакторов. Неподдельный и массовый интерес читателей закреплял эту формирующуюся гегемонию. Учитывая неудачу Хрущева, Горбачев и Яковлев делали ставку на создание широкой коалиции интеллигенции и новых субъектов, которые в условиях гласности и отказа от репрессий быстро приобрели автономию. Новые актеры, такие как народные фронты и “неформальные” клубы, поддерживаемые Яковлевым и республиканскими руководителями, стали тестировать новые инструменты — издание газет, клубные дискуссии, массовые митинги. Выражение национальных интересов оказалось наиболее востребованной повесткой новых игроков».

Понятно, что любое снятие ограничений постепенно освобождает наиболее живые силы общества, энергия которых может передаваться и другим. СССР был обществом с управляемой сверху «энергетикой», где чаще использовались механизмы торможения этой энергетики, чем ее активации.

Исследователи фиксируют и одну новую линию в контенте визуальной коммуникации в доперестроечный период — возрастание обсуждения риска и неопределенности, что было нехарактерным для советского общества, выстроенного в уверенности в будущем от рождения до смерти.

Корри Эванс пишет об этом: «Телепередачи и кинофильмы конца 1960-х — конца 1980-х годов, посвященные проблеме риска и неопределенности, отражают растущее признание того факта, что случай и риск были частью жизни советского общества, как и любого другого, — невзирая на марксистско-ленинскую эсхатологию и политическую нормализацию после 1968 года. Однако в сфере СМИ такое признание послужило не поводом отказаться от надежды, а импульсом к дискуссии и экспериментам. Соответствующие теле- и кинопостановки с энтузиазмом предлагали возможные решения проблемы или же переосмысляли произошедшую перемену как новый горизонт, а не крушение веры. Разброс предлагаемых вариантов был широк: пародия на утопический догматизм, которая даже смерть объявляла невозможной; радостное возвращение к таким дореволюционным персонажам, как страховой агент; разработка стратегий жизни в мире, где царит чистый случай, и подготовка к этим новым непредсказуемым условиям. Но были и такие, кто — как создатели фильма «Спортлото-82» — полагал, что блаженные мечты о выигрыше в лотерею вполне совместимы с позднесоциалистической перспективой благополучной жизни; главное — не забывать, что сама жизнь в СССР уже равносильна выигрышному билету»[234].

Когда с приходом к власти Андропова появилась карательная психиатрия, и диссидентов стали отправлять в психушки, подразумевая под этим, что человек в своем уме не мог сомневаться в счастье жизни в СССР, то это полностью повторило реакцию царских властей на выступления Чаадаева.

Интересно, что истории эти повторяются в деталях. Вот как пишет М. Велижев: «Чаадаев был “официально назначен” сумасшедшим фактически без надлежащего освидетельствования — по распоряжению императора, подсказанному ему начальником III отделения А. Х. Бенкендорфом. Традиционно этот ход оценивался как изощренное издевательство над Чаадаевым, безжалостная репрессия над инакомыслящим, исключительное наказание. По-видимому, дело обстояло куда сложнее. Во-первых, конечно же, Бенкендорф таким образом высмеивал и ставил Чаадаева на место. Во-вторых, архивные исследования показывают, что “сумасшествие” как “наказание” за крамольный образ мысли достаточно часто встречается в первой трети XIX века. В этом смысле Бенкендорф и Николай прибегли к хорошо знакомой им практике. Наконец, в-третьих, “безумие” освобождало человека от уголовной ответственности — в том числе и за “идеологические преступления”. Не исключено, что Бенкендорф тем самым “спасал” Чаадаева от более серьезных последствий — уголовного преследования, на котором, кстати, настаивал Уваров»[235].

Андропов применил однотипный инструментарий, когда человека как бы росчерком пера превращают в сумасшедшего. Приведем оценку этого подхода со стороны генерала КГБ и правозащитницы.

Генерал КГБ В. Кеворков вспоминает такую деталь: «Андропов мне рассказывал, что как‑то вечером он поехал к Брежневу и убедил его, что нам лучше отпустить диссидентов подальше: “Пусть уедут, зато здесь останется чистый воздух”. Юрий Владимирович так выражался: “Можно ссориться с женой. Ненадолго! — добавлял он. — Но ни в коем случае не с интеллигенцией!”»[236].

Людмила Алексеева пишет так: «Андропов, когда получил пост руководителя КГБ, очень изощренно подошел к ликвидации инакомыслия. Именно в этом была его задача. Задача безнадежная, конечно, но стоившая многим жизни и больших сроков тюремного и лагерного заключения. Он делал все хитро и тонко. Например, при нем стали употреблять такую меру, как удаление из страны людей, которые мешали искоренять инакомыслие. Это более гуманная мера, чем посадить на долгий срок в тюрьму или отправить в сумасшедший дом. При том, что возвращение назад было невозможно, то есть это была принудительная высылка или доведение до отъезда, мера была достаточно иезуитская»[237].

Но одновременно следует признать, что эта мера уже не вызывала такого давления со стороны Запада, как другие. Тем более такому наказанию, сродни философских пароходов 1922 года, давала возможность жить и работать, что было очень важным для тех, кто высылался, поскольку замену лагеря или психушки на высылку надо было еще заслужить, получив международное внимание и признание. Это, по сути, касалось единиц.

И если мы сейчас перенесемся в сегодняшнюю Россию, то вновь услышим слова о создании псевдореальности. Александр Гольц пишет: «Москва не только в пропаганде, но и в дипломатии проводит стратегию создания другой реальности. Согласно ей, никаких реальных фактов не существует вовсе, есть только интерпретации. И российские пропагандисты уверенно городят свои теории, вне зависимости от того, насколько они соотносятся с действительностью. Пара потных мужиков рассказывают о мечте посетить “солсберецкий” собор, военные рассказывают об испанском диспетчере, который поведал об украинском истребителе, атаковавшем “Боинг”, про отпускников, а также шахтеров и трактористов, воюющих на Донбассе. В результате создается некий “белый шум”, позволяющий утопить реальные факты в куче всевозможных версий. Для внутренней аудитории это работает. В мире же все знают: Москва лжет нагло и постоянно. Но раз так, зачем с ней вообще разговаривать?»[238].

Советский мир был именно таким, каким требовался для существования во враждебном окружении. То есть жесткость внешняя создавала в ответ жесткость внутреннюю. Россия практически повторила эту же модель враждебного окружения, но в новых условиях открытости, которой не было во времена СССР. И это более сложная задача, в рамках которой надо управлять, не используя силовые методы советского уровня. По этой причине такое внимание уделяется активному конструированию модели мира с помощью управления информационными и виртуальными потоками.

Мощная информационная и виртуальная реальности работают на разные временные точки. Информационная — ближайшую, тактическую. Виртуальная — на дальнюю, стратегическую. Ведь, по сути, задачей медиа является подведение конкретных информационно-тактических подсказок, которые подтверждают стратегическую модель мира.

Странным образом самые крупные структуры типа государств активно работают с мифами, создавая современные варианты мифов и традиций. В случае постсоветского пространства это происходит еще и потому, что одним нужно оторваться от советского прошлого и его праздников, а другим — приблизиться, но не на полном повторе, а символически, чтобы сохранить связь, в то же время акцентируя новизну старых праздников[239].

В заключение приведем мнение К. Роува, который был, как гласит заголовок одной из книг о нем, «мозгами Буша». Он сказал это журналисту Р. Саскинду: «Теперь мы империя, и когда мы действуем, мы создаем нашу собственную реальность. И пока вы изучаете эту реальность — вполне обоснованно, если угодно, — мы действуем снова, создавая другие новые реальности, которые вы тоже можете изучать, и именно так все и будет работать. Мы — действующие лица истории... а вам, всем вам, остается лишь изучать то, что делаем мы».



БЛОКИРАТОРЫ «НЕПРАВИЛЬНЫХ» МЫСЛЕЙ И АНТИБЛОКИРАТОРЫ «ПРАВИЛЬНЫХ»: КАК ФУНКЦИОНИРОВАЛА СОВЕТСКАЯ СИСТЕМА СВЕРХУ И СНИЗУ


Любая власть создает под собой систему, затрудняющую появление мыслей и слов, ведущих к ее разрушению. Товарищ Сталин добивался автоматического порождения правильных мыслей в головах и разрушения неправильных. Сам человек становился своим собственным цензором, чтобы не угодить под каток репрессий. И еще помогала официальная цензура, не допускавшая циркуляции вредных мыслей.

Эмоциональные порывы советских людей пытались воспитывать и правильным фильмами, и демонстрациями, сродни религиозным по своему воздействию, песнями и танцами с экрана телевизора. Весь этот массовый поток был нацелен на индивидуальную голову советского человека. А он еще со школы помнил поименно всех друзей и врагов государства, а также его славные победы.

Модель мира человека была полностью медийно сформированной, поскольку повсюду главенствовала монологическая коммуникация вместо диалогической. Тем более что становление СССР совпало со становлением двух мощных монологических источников — радио и кино. Им нужно было умело совместить два противоположных требования: идеологичности и развлекательности. Поэтому фильм «Чапаев», например, обладал и идеологической, и художественной силой, неся рациональные и эмоциональные аргументы в пользу правильности построенного мира.

Занижая тиражирование «неправильных» текстов, цензура тем самым автоматически расширяла пространство для «правильных». Дополнительно к этому правильные тексты и правильные темы государство начинает реализовать в иных формах. Создаются спектакли и фильмы. В последнее время возникли телесериалы, задерживающие массовое сознание на нужном герое-событии на длительное время. Причем даже не так в пропагандистских, как в художественных целях, этот герой или событие на экране трансформируются под требования дня сегодняшнего. Население начинает узнавать свою историю не по учебникам, а по кинофильмам и телесериалам.

Подобно телесериалам действует школа, вводя нужные нарративы, особенно исторические, в самое выгодное для закрепления время, поскольку это первая информации о событии или герое. По этой причине они вечно хранятся в нашей памяти и легко восстанавливаются в нужных контекстах. Мы их зубрили, чтобы получить пятерку, но на самом деле загоняли их в свою подкорку так надежно, что вывести их оттуда практически невозможно.

Последнее хорошо известно специалистам в сфере коммуникации. Введенное первым очень сложно опровергать и это требует много ресурсов. По этой причине в случае серьезных негативных событий типа катастроф специалисты настаивают на выходе к населению как можно раньше и на уровне первого лица, чтобы их интерпретация стала базовой для массового сознания. Тогда остальным придется ее или поддерживать, или опровергать, то есть в любом случае повторять. При этом последние события типа информационной интервенции в американские президентские выборы в очередной раз подтвердили, что в результате дискуссии оппонирующие стороны только укрепляются в своей старой позиции, так как переубедить человека перейти на противоположную точку зрения практически невозможно.

Нужные для социосистемы «максимы» тиражируются множество раз и в разных вариантах. Это приводит к быстрой их обработке мозгом. В свою очередь такое быстрое понимание для мозга, по мнению психологов, является для человека важным признаком достоверности сообщения. Отсюда любовь к повторам и клише у всех лидеров, включая Гитлера и Сталина. Никсон прямо говорил своим спичрайтерам, что только тогда, когда их рука устанет писать, только тогда американский народ услышит это.

Эти повторяющиеся клише мы можем обозначить как блокираторы неправильных с точки зрения государства мыслей. Лозунг типа «Партия — наш рулевой», висевший на множестве советских домов, блокировал противоположные утверждения, мешая их формулировке и распространению. Помнится и реклама «Летайте самолетами Аэрофлота». Но поскольку других самолетов не было, такая реклама была не нужна. Видимо, Аэрофлот, получив строку рекламы в своем бюджете, должен был все равно ее реализовать.

В свою очередь антиблокиратор призван высмеивать и потому разрушать подобные клише. Он должен был порождать и удерживать мысль, противоположную системной, тем самым тоже пытаясь ее разрушить путем повторения.

В этой роли, кстати, в советское время часто выступали политические анекдоты. С одной стороны, Брежнев произносил доклад с экрана телевизора, живописуя наступление счастья, с другой — в анекдоте он с умным видом говорил, как Индира Ганди, указав на его лоб, сказала, что у него там не хватает. Он понял, что там надо поставить точку, как на лбу индийской женщины, мы же понимали это совсем по-другому.

Анекдот, как и сегодняшний мем, имел свойство самораспространения. Причем оно возникало именно из‑за его антисистемного характера, поскольку системные клише не имело смысла распространять. От них, наоборот, негде было скрыться. Они преследовали человека повсюду.

Цензура занималась выявлением антиблокираторов, не давая им потенциальное поле для конфликта с блокираторами. Цензурировалось все, включая детскую литературу и кино. В этой роли выступали не только цензоры, но и все первые лица, если они что‑то выпускали.

Глава гостелерадио говорил на песню мультипликационного водяного «А мне летать охота...» авторства М. Дунаевского и Ю. Энтина:

— А куда они собрались лететь? В Израиль?

Серьезно раздражал цензуру Э. Успенский. Приведем некоторые примеры:

• «В первой повести “Вниз по волшебной реке” Кощей Бессмертный, гремя цепями, говорил: “Мне нечего терять, кроме своих цепей”. Цепи убрали, поскольку увидели в этом издевательство над пролетариатом»;

• «Крокодил Гена искал друзей по объявлению — плохо, это в буржуазном обществе знакомятся по объявлению, советские люди находят друзей в коллективе»;

• «Когда Гена с Чебурашкой собрали металлолома больше, чем пионеры, обвинили в недоверии к пионерской организации»;

• «Известная фраза “Мясо надо брать в магазине — там костей больше!” вызывала понятное неприятие ответственных лиц и радостное оживление читателей, причем не детей, а взрослых».

Создание антиблокираторов может быть чисто физическим, когда создаются информационные потоки с заранее заданными параметрами, куда будет стремиться человек с соответствующими взглядами. В этой роли в советское время выступали западные радиоголоса, с которыми велась активная борьба. Блокираторы и антиблокираторы все время находились в коммуникативном противостоянии.

В сегодняшней России возродился лозунг французского 1968 года — «Запрещается запрещать». Есть феномен так называемых «монстраций», когда люди выходят с придуманными ими самими антиблокираторами. Например, в 2018 году был лозунг «Не можем повторить». А на модели банки сгущенки написано «Запрещенка». Или огромный плакат СЕВЕРНЕЕ КОРЕИ[240].

Все это четкие указатели на точки уязвимости системы, которые сразу активируют их в памяти, но не поддерживают, а борются с ними.

В наше время Д. Трамп обвинил Google, что в новостях о нем выдаются только отрицательные сообщения, так как Google берет их только из либеральной, а не консервативной прессы[241]. Правда, газета New York Times опубликовала статью о том, что в «Фейсбуке» действительно царит либеральная «монокультура»[242]. Есть также исследования, анализирующие то, как Google своими алгоритмами поиска могут повышать желание проголосовать за конкретного кандидата[243]. Называется цифра в 20–25% увеличения голосов путем манипуляции выдачи результатов поисковых запросов.

Это связано с тем, что пользователи верят сильнее более частотным результатам поиска, чем менее частотным. В некоторых демографических группах этот результат может быть даже большим. И основное в том, что для большинства людей такая подсказка поисковика остается незамеченной[244]. Авторы назвали этот тип влияния — манипуляционный эффект поисковика (search engine manipulation effect).

Советское время не давало возможностей для такого типа поиска. Все уже было найдено заранее и разложено по полочкам. Советская индоктринация была достаточно сильной именно в плане бесконечной повторяемости.

Сталин создал очень серьезную систему «защитных» правильных текстов. При этом газеты, радио, театр, кино говорили одним голосом, многократно усиливая друг друга. Странной для нас сегодняшних, но понятной для тех, кто жил в то довоенное время, была система изъятия страниц из Большой Советской Энциклопедии о людях, ставших врагами народа. Причем это делалось не только из общественных, но и из домашних библиотек. Все это можно было легко сделать, поскольку энциклопедия была подписным изданием и фамилии всех ее владельцев были известны.

Сталин монополизировал мысль. Он создал индустрию по производству правильных мыслей для всех видов выхода на массовое сознание: радио, газета, кино, литература, учебники, научные труды, в первую очередь исторические. Книга была не только источником знаний, но и пропаганды.

При этом Сталин хорошо понимал разнообразие потребителей информации. Так на встрече с украинскими писателями, которые жаловались, что ставят не те пьесы, он сказал, что в театр ходят не только коммунисты. По этой причине там не могут быть только «правильные» пьесы.

И действительно, театр был некоей отдушиной и в послесталинское время. В нем жили Ю. Любимов, В. Высоцкий и др., которых, правда, спасало от жесткого давления системы индивидуальные просьбы о помощи, на которые реагировали первые лица государства, включая Ю. Андропова. То ли для них было важно выглядеть хорошими в глазах интеллигенции, то ли это была модель «выпускания пара». Кстати, в период создания атомной бомбы Л. Берия запретил горкомы-райкомы в атомных городах, убрав такое препятствие для успешной их работы.

КГБ не любил рокеров, поскольку они несли протестные месседжи, а за ними вплотную стояли толпы поклонников. Рокеры несли протестность в обертке развлекательности и были интересны молодежи. Но молодежь была интересна и партии.

Илья Кормильцев писал: «Выбор рок-н-ролла на роль основополагающего мифа нашей эпохи, можно, конечно, оспаривать, особенно сейчас, когда лица рок-звезд, перемалываемые мельницей MTV дегенерировали от уровня культурных икон (каковыми они бесспорно были тридцать и даже двадцать лет тому назад) до уровня потребительского товара одноразового использования. Кинозвезды, герои спорта и большой политики с не меньшим правом могут претендовать на то, чтобы называться живыми божествами виртуального иконостаса информационной цивилизации. И все же факт остается фактом: именно рок-н-ролл некогда вполне серьезно намеревался изменить мир. Уже этого более чем достаточно для мифа, даже если в результате мир всего лишь был слегка сотрясен децибелами»[245].

Песня может быть спрятанной пропагандой. Ее нет на поверхности, поэтому к ней трудно придраться. А если она еще выходит наружу, то тогда может стать опасной. Можно вспомнить две наиболее яркие песни, ставшие условным «гимном» перестройки. Это «Скованные одной цепью» Nautilus Pompslsus и «Перемен!» Виктора Цоя[246].

Из последних примеров антиблокираторов можно упомянуть отыгрывание политической рекламы С. Собянина такими текстами:

«Сегодня 90 лет Парку Горького. Вот 10 лет назад такого не было...»[247]. Отсюда понятно, что его рекламная кампания на мэра Москвы выстроена на рассказах на тему, как все стало хорошо.

Пропаганда, по сути, была самой работающей отраслью советской промышленности, производя очень нужные населению, как считала власть, «блокираторы». На индустрию производства блокираторов денег не жалели. Скульпторы жили, к примеру, исключительно на политических памятниках. Практически вся сфера культуры пела те же песни, но более мягко подавая нужное содержание, чем это было на политзанятиях.

Ошибкой советских идеологов было незнание того, что реально происходило в головах. Николай Митрохин, который очень детально изучал работу ЦК в этой сфере, упоминает то, что следует считать базой их ошибки: «Они были советскими людьми, общались с советскими людьми и думали, что все иное, чуждое, несоветское на территории СССР есть ошибка, которую просто нужно исправить — убеждением или насилием. В плакатах и фильмах, газетах и телевизионных передачах они искренне обращались к советскому человеку, которого видели таким, каким были они сами — средних лет, трезвому, аккуратно одетому, бритому, с честным лицом и партийным билетом у сердца (или комсомольским значком на рабочей спецовке), интересующемуся итогами очередного пленума и намеренному обсудить их на комсомольском или партийном собрании»[248].

Правда, даже великий лозунг Андропова о незнании страны реально был написан не им. Эту статью написали для Брежнева. Но Брежнев умирает, и автором статьи становится Андропов. Это слова Б. Владимирова, бывшего помощника М. Суслова, который перешел на работу к Андропову[249].

Митрохин приводит еще одну фразу, раскрывающую причины плохо работающего партийного механизма: «У значительной части из них — и тех, кто с опытом региональной партийной работы и тех, кто пришел из московской интеллигенции, — имелось твердое чувство, что где‑то внизу что‑то всерьез было “не так”. Никак не соответствовало тому, что они сами официально утверждали. Но это была не их, высокопоставленных партийных чиновников, забота. Разбираться с проблемами должны были те, кому это положено — сотрудники низовых структур (и партийных, и государственных), КГБ или милиция. Но не они, которые должны были задавать стандарты: как должно быть правильно — и контролировать их исполнение».

Правда, не только пропаганду, но и перестройку после пропаганды делали они же, став членами политбюро, три бывших руководителя отдела пропаганды ЦК — Лигачев, Медведев, Яковлев. То есть за роялем были те же «музыканты». Точнее даже «композиторы», поскольку они шли достаточно извилистой дорогой. Перестройка, например, имела три идеологически разных этапа:

• вернуться к ленинским началам;

• осудить сталинские подходы;

• сблизиться с капитализмом.

Михаил Горбачев в начале перестройки многократно цитировал Ленина, на втором этапе строил «социализм с человеческим лицом», а на третьем старая база была заменена на полностью новую — «единый европейский дом».

Если производство «блокираторов» носит массовый характер и охватывает все население, то производство «антиблокираторов» — процесс индивидуальный. Это как соотношение массовой и «высокой» культуры. Политические анекдоты, антиблокираторы имели высокий уровень эффективности из‑за своего уникального, творческого характера, по сути создавая особый тип защиты против идеологической пропаганды, которая на тот момент полностью выродилась, став ритуальной. Ее даже не спасли книги о пламенных революционерах, написанные их пламенными противниками. В этой серии «Политиздата», просуществовавшей 20 лет, А. Гладилин написал о Робеспьере, В. Аксенов — о Л. Красине, Б. Окуджава — о П. Пестеле, В. Войнович — о В. Фигнер, Ю. Трифонов — об А. Желябове, Н. Эйдельман — о С. Муравьеве-Апостоле[250].

Владимир Новохатко, заведующий этой редакцией в «Политиздате», вспоминает, что книги этой серии выходили тиражом 300 тыс., а у Ю. Трифонова суммарный тираж романа «Нетерпение» даже дошел до 900 тыс.[251]. Правда, у него есть и такое воспоминание: «Атака началась с названия романа. Зам. главного, курирующий нашу редакцию, начал с такой остроты: “Ему что — не терпится в туалет?” Главная редакция категорически настаивала на перемене названия — они считали (и не без оснований!), что это революционное нетерпение простирается за пределы XIX века, то бишь намекает на революцию 1917 года. Стоило больших трудов, с помощью оголтелой демагогии, отстоять название».

И такая борьба шла по многим названным выше авторам. Главный редактор «Правды» В. Афанасьев даже написал такое письмо: “В последние годы редакция не всегда выбирала правильный политический критерий в подборе авторов, снизила принципиальную требовательность, что привело к серьезным политическим огрехам. В 1971 году вышла в свет книга Б. Окуджавы “Глоток свободы”. Вскоре она была переиздана под тем же названием в издательстве НТС “Посев”; факт не случайный, ибо книга Б. Окуджавы политически двусмысленна и содержит оскорбительные для советского строя намеки. В 1971 году была издана книга В. Аксенова о большевике Л. Красине, в 1974 году ее переиздали, хотя книга не содержит ничего нового. Зато книжка В. Аксенова удостоена снисходительной похвалы в антисоветской печати, а именно за то, что он “осмелился пустить в священные жилы Ленина электрическую кровь”. В 1970 году вышла книга А. Гладилина о Робеспьере, а в 1974 году — о народовольце И. Мышкине. Все названные литераторы хорошо известны советской общественности и широкому кругу читателей как лица, склонные к политическому фрондерству, далекие от активной общественной деятельности, сочинения которых изобиловали грубейшими идейными ошибками... Однако привлечение названных авторов, к сожалению, не может быть признано случайной ошибкой, от которой, как известно, никто не застрахован. В 1972 году вышла книга писателя В. Войновича о Вере Фигнер. В 1973 году эта ничем не примечательная, слабая книга была переиздана. В том же году В. Войнович был исключен из Союза писателей за сочинение грязных пасквилей, порочащих наш народ и строй, а ныне активно участвует в антисоветской деятельности, в частности, в пресловутом журнале “Континент”. В 1973 году была выпущена книга писателя В. Корнилова о рабочем-революционере Викторе Обнорском. В следующем году В. Корнилов передал свои клеветнические сочинения за рубеж, а в 1975 году опубликовал грязный пасквиль “Без рук, без ног” в том же “Континенте”; теперь там же появились его стихи откровенно антисоветского содержания. В 1975 году была издана книга Р. Орловой о Джоне Брауне. Раиса Орлова давно известна в литературных кругах как деятельница весьма сомнительного свойства. Она супруга исключенного из Союза писателей Л. Копелева, известного своими антисоветскими сочинениями, которые публикуются в буржуазной печати. Кроме того, Р. Орлова — теща (мать жены) известного диссидента П. Литвинова, уехавшего в 1974 году на Запад и развившего там бурную деятельность враждебного Советскому государству характера. В апреле 1976 года А. Гладилин уехал с израильской визой, а еще раньше в № 7 “Континента” появилась его грязная “повесть” о Москве и москвичах. До этого же его слабые и политически аморальные сочинения вышли в “Политиздате” полумиллионным тиражом. Наконец, в 1976 году ряд книг серии подвергся серьезной критике за идеологические промахи, сурово критиковались, в частности, книга Ю. Трифонова “Нетерпение” и книга Ю. Давыдова. В подборе названных авторов прослеживается очевидная тенденция редакции (зав. редакцией тов. Новохатко В. Г.) привлечь к делу создания так называемых “левых” литераторов с сомнительной политической биографией. <...> Думается, нездоровые настроения редакции должны стать предметом партийного рассмотрения и прежде всего в самом «Политиздате». О принятых мерах просьба сообщить “Правде”».

При этом в сегодняшних воспоминаниях о В. Афанасьеве звучат самые восхищенные слова противоположного толка: «Виктор Григорьевич Афанасьев был фантастическим человеком, его все обожали. Во время первого своего выступления на редколлегии он сказал: “Значит так! Ко мне никто не приходит с жалобами или с доносами” Пока главным был Афанасьев, в коллективе была идеальная атмосфера: не было подсиживаний, закулисных интриг. Все жили как одна большая семья. Это гигантская заслуга Афанасьева»[252]. И все это говорит о том, что и воспоминаниям тоже верить нельзя. Жесткая политическая ситуация на идеологическом фронте (даже слово «фронт» тогда использовалось) никому не позволяла быть мягким. Кстати, он уходит в отставку с поста главного редактора «Правды» в 1989 году после массовых протестов, вызванных перепечаткой в «Правде» статьи Витторио Дзуккони из итальянской газеты «Репубблика» об алкоголизме Ельцина[253]. То есть после использования антиблокиратора по отношению к Б. Ельцину. Сегодня вполне понятно, что, с одной стороны, это было правдой, но с другой стороны, он не мог бы этого сделать без активного подталкивания со стороны М. Горбачева и М. Яковлева.

Антиблокираторы — это в определенной степени то, что можно обозначить как «мерцающая» пропаганда. Если государственная пропаганда заполняет все и вся (типа как в анекдоте советского времени, когда человек включает утюг, и оттуда идут новости), то «мерцающая» пропаганда одинока. Она случайна, в то время как государственная пропаганда — системна. Но она отражает правду, а не лакированную действительность. По причине правды и удачной формы, каждый раз новой, она обладает свойством самораспространения. Для этого ей не нужны отделы пропаганды, где только на уровне ЦК КПСС сидело 120 человек[254].

Мышление человека всегда пытались программировать. Это делали религия и идеология, это делали образование и культура. Не стоят в стороне литература, кино и телевидение. Последние действуют более мягкими методами, чем это делает пропаганда. Мягкие методы влияния пытаются делать это эмоционально, они могут рассказать о том, как Ленин любил детей или поил чаем красноармейца. Но в результате они хотят прийти к тому же результату, что и жесткие методы. В любом случае хаосу в чужой голове, как это видят идеологи, не может быть места. Там должны быть проложены улицы и переулки, чтобы правильные мысли шли по ним без задержки, то есть без лишних раздумий. «Антиблокираторы», наоборот, пытаются вмешаться в это процесс, останавливая его на каком‑нибудь светофоре.



МЕТАПРОПАГАНДА КАК ДОМИНИРОВАНИЕ ПРОПАГАНДЫ НАД ИДЕОЛОГИЕЙ, А НЕ НАОБОРОТ


Советский Союз считался очень идеологическим государством. Отсюда его частое рассмотрение как вербально-ориентированного общества. Временами говорили даже о начетничестве как базе, поскольку все занимались цитированием классиков марксизма-ленинизма, которые, конечно, не могли так помогать строительству реальности, как хотелось, поскольку реальность уже была иной, а классики писали о прошлом ее состоянии. Цитирование классиков выродилось в ритуал, который хоть и был обязательным, но не нес никакой информационной нагрузки. Но ритуалы всегда выполняются, поэтому выполнялся и этот.

Вхождение идеологии во все сферы советской жизни рассматривается как аксиома. Однако все это было не так или не совсем так. Идеология пыталась стать заменителем жизни, поскольку идеологическое — всегда правильно, а реальное — иногда. Более важной идеологией стала пропаганда, поскольку именно с ней сталкивался человек, а с идеологией сталкивались М. Суслов и его подчиненные в ЦК.

Объединение идеологии и пропаганды при ином понимании их соответствия можно обозначить как метапропаганда. По сути, в СССР образовалось не классическое подчинение пропаганды идеологии, а наоборот — пропаганда оказалась сильнее и нужнее, что позволило ей выйти из‑под подчинения идеологии. Такова была реальность, хотя формально М. Суслов и его люди продолжали бдить денно и нощно, наказывая и поощряя. Кстати, и Л. Брежнев из всех членов политбюро боялся только М. Суслова.

Охранные функции в СССР вроде бы были на высоте: КГБ смотрела за действиями людей, цензура — за текстами, производители литературы, искусства, кино — за формированием мыслей советского человека. Причем искали уже даже скрытые, спрятанные мысли, поскольку прямо высказать критические мысли было нельзя — искали разного рода намеки.

Но при этом СССР разваливается, и это почему‑то не нарушает желания масс, подвергавшихся такой мощной обработке. Они как будто ждали, когда же это произойдет. Ни Северной Кореи, ни КНР из СССР, сохранивших марксизм как идеологию, не получилось. Правда, китайцы исправили Горбачева, когда он сказал, что они тоже идут по пути советской перестройки. Китайские руководители сказали, что они отпустили экономику, но политику не трогали, в отличие от того, что происходило в то время в Союзе.

Монополизм на истину был у советской пропаганды непререкаем. Особенно потому, что других источников истины не было. С одной стороны, это радио, телевидение, газеты; с другой — литература, искусство, кино; с третьей — образование и наука. Все они говорили об одном и том же, правда, разными словами и интонациями. Это был почти бесконечный поток правильных мыслей и слов, всем остальным оставалось только повторять их.

Одним из источников других интерпретаций были, конечно, зарубежные радиоголоса, которые подвергались глушению. Они же удерживали внимание на личностях диссидентов, в противном случае их воздействия не было бы вообще, поскольку они были вне советских медиа. А того, чего не было в советском телевизоре, не могло было быть в реальности.

Источником несогласия были и сами граждане, которые развили в себе мощный инструментарий чтения между строк. Они не были недовольными, как это пытаются представить сейчас, просто у них не было другого выбора. Советская система существовала, когда они родились, и другой не предвидится. Человек не может быть недовольным природой, поскольку она (а) вечна и (б) не поддается управлению. Такой же вечной была и советская система. Как пелось в популярной песне:

И Ленин — такой молодой,

И юный Октябрь впереди!

Это создавало замкнутый круг, из которого не было выхода.

Активным компонентом воздействия была трансляция веселых и приятных людей с экранов телевизоров. Они пели песни, шутили, рассказывали о великом и могучем государстве. Психологически, видя все это, человек любые недостатки вокруг себя считал исключением, ведь вокруг так все хорошо. Это была продиктовка оптимизма с экрана, побеждающая пессимизм перед ним. Телевизионными глазами он видел более сильную правду, чем та, которая была ему доступна на его уровне. Телеправда была непререкаемой правдой, подкрепленной визуально, а не только вербально.

Это странный феномен визуальных коммуникаций, которые создают как бы «уверенную достоверность» даже в случае художественных коммуникаций. Если сталинское время держалось на радио, печати и кино, то после него базой пропаганды стало телевидение. Причем работали не столько пропагандистские его функции, как развлекательные или развлекательно-пропагандистские. Это то, что потом на Западе развилось в инфотейнмент.

Гигантская машина пропаганды по сути не могла в этой модели читать лекции. Они были в университетах, но представляли собой малую долю государственного воздействия на массовое сознание. Это было мозаичное воздействие, основной поток которого можно обозначить как ПИР — пропаганда + идеология + развлекательность.

Плюс к этому и госпропаганда нуждалась в подпитке финансовой, все издательства, к примеру, приносили очень большие доходы, в том числе и для КПСС. Они должны были поставлять на рынок то, что могло быть продано и куплено. По этой причине приходилось издавать переводы зарубежных детективов, еженедельник «За рубежом», да и все типы изданий должны были давать другую информационную и виртуальную продукцию, где как раз идеология должна была быть не выпячена, а спрятана. Никто в здравом уме не купит учебник марксистско-ленинской философии, если ему не нужно ее завтра сдавать.

Идеологически ориентированные слова произносились на красный день календаря, но даже они подкреплялись телевизионным праздничным концертом. И основной праздник состоял не в словах, а в концерте. Ничего плохого в такой день человек не мог увидеть: ни на экране, ни в жизни.

Правда, и цензура в некоторых случаях имеет смысл. Генерал Ф. Бобков вспоминал: «Зачем поощрять к действию? Люди подвержены влияниям. Вот мелкий пример: время от времени стены в Москве покрывались свастикой. А почему? Да потому, что показали по телевидению “Семнадцать мгновений весны”. Я и сейчас считаю: не надо подробно сообщать про убийства, про безнаказанность убийц — зачем? По этим же соображениям мы не пускали на экран фильм “Шакал” по роману Форсайта — там очень грамотно была показана подготовка к теракту»[255]. При этом и цензура была не всеохватной. Как вспоминал Л. Кравченко: «Раньше цензура кроме районных и многотиражных газет брала на себя все; кстати, западные разведчики получали самую закрытую и интересную информацию именно из районных газет и многотиражек»[256].

Метапропаганда как объединение пропаганды и идеологии, работавших на разных уровнях, приводило к созданию в головах нужной модели действительности. Все такие модели от религии до идеологии иерархичны, в них определенные идеи и лица являются более равными, чем остальные, как акцентировал Оруэлл.

Советского человека посадили к телевизору, создав ему уютный аналог его жизни. Результат был настолько системен, что не нуждался ни в каких исправлениях. Хорошие герои побеждали злодеев, заводы строились, космонавты отправлялись ввысь, и повсюду перерезались ленточки, возвещавшие об очередной победе советских людей под руководством КПСС. Интересно, как власть довоенная любила летчиков, так власть послевоенная полюбила космонавтов. Не только полет Ю. Гагарина, а и всех других космонавтов порождал всплеск позитивной энергии, направленный на СССР. Вся эта когорта — альпинисты, летчики, космонавты — захватывали то, чего не увидеть земными глазами.

Гагарин, выигрыш в хоккее, футбольные чемпионаты создавали череду социальных побед, которые хотя бы на минуту убирали не-победы бытового порядка. Человек жил победами других людей, ожидая своего личного счастья.

Советская власть хорошо умела играть с торжественными моментами. Прием в пионеры, комсомольцы, военные парады, демонстрации трудящихся 1 мая и 7 ноября, — все они строились по модели завышения социального над индивидуальным. «Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой», — пел Вилли Токарев об американской действительности, но это чувство еще сильнее культивировалось в советской реальности.

Интересно, что тут есть параллели с христианскими миссионерами, приобщавшими новые народы к вере. У них считалось, что в процессе обращения в христианство следует достичь того момента, когда человек вдруг почувствует внутри себя нечто неземное. И тогда дело сделано. Эта методика была уже у И. Лойолы, и ее изучал С. Эйзенштейн, пытаясь проанализировать, в чем сущность пафоса[257].

Телемир был как раз примером пропаганды, но не идеологии. Идеологическое в нем пряталось достаточно глубоко, поскольку строилось на рациональном, отторгаемом населением. Зато все близкое зрителю строилось на другом основании — на эмоциональном. Очень сложно сделать идеологический продукт массово интересным. Поэтому телевидение заполнялось отдельно массовым, отдельно идеологическим, создавая такую мозаику для просмотра.

ПИР как сочетание «пропаганда + информация + развлекательность» оказалась вариантом ментального наркотика для послевоенного советского человека. Он, например, мог смотреть программу «Время» целиком, чтобы в конце ее увидеть что‑нибудь интересное. А заодно он видел и то, что в норме не захотел бы, но идеология требовала. Любому художественному фильму в кинотеатре предшествовала свежая кинохроника. В газете, чтобы прочесть страницы про спорт или фельетон, приходилось перелистывать и политику.

В принципе, конечно, эта система была облегчена тем, что альтернативные источники коммуникации реально отсутствовали. В этой замкнутой системе не было места противоречию, которое могло бы вызвать сомнение в массовом сознании. В индивидуальном это сомнение могло зародиться, но в целом население видело телевизионный мир как более правильный, чем мир идеологический или мир реальный. Наверное, еще и потому, что в нем не было проблем, он был весь построен из решений.

Россия сегодня смогла сделать тот же ПИР и при наличии этих альтернативных источников, которых нет в мейнстриме, но при желании их можно найти. Она снова усадила население у телевизоров, где не только новости, но даже юмор, как, например, в «Прожекторперисхилтон» несли метапропагандистские цели. Поэтому этот тип передач получил жанровое обозначение актуальный юмор[258]. Актуальность же состоит в том, что можно, например, шутить на темы Эстонии, Украины, Беларуси, не затрагивая Россию.

Причем это не столько юмор тех, кого мы видим на экране, как десяти сценаристов, спрятанных за их словами. Передача продержалась с 2008-го по 2012-й. Ее закрыли с подачи «Газпром медиа». Константин Эрнст вспоминал: «Это искусственно прерванная песня. Не нами. Николай Сенкевич, который тогда возглавлял “Газпром медиа”, использовал более-менее правдоподобный повод, чтобы не отпускать на Первый канал ведущих Светлакова и Мартиросяна»[259]. Но потом снова вернули.

Примером такого разрешенно-мягкого типа юмора о России являются слова В. Бархатова, автор программы Yesterday Life: «Если вспоминать шутки, то очень смешным был комментарий к фотографии, где два дельфина трутся щеками о Владимира Владимировича Путина: “Дельфины еще раз доказали, что они — самые умные млекопитающие на Земле”»[260].

Модель понятна: не следует трогать грязными юмористическими руками ничего святого. А перечислять это святое нет нужды, оно понятно каждому, хотя список может быть достаточно длинным в зависимости от опыта вспоминающего.

Юрий Сапрыкин говорит о современном российском телевидении: «Это уверенность многих телевизионных людей в том, что телевизор — универсальная машина, с помощью которой с людьми можно делать что угодно. Эта уверенность несколько раз в критических точках российской истории была экспериментально подтверждена. Сначала в 1996 году телевизор выбрал Ельцина президентом, потом выбрал Путина президентом в 2000 году, потом было еще что‑то, и, наконец, в 2014 году этот телевизор стал нашим коллективным пропагандистом и агитатором в смысле новой конфронтации с Западом и всеобщего интереса к конфликту на Юго-Востоке Украины. Очень многие люди перестали жить своей жизнью, главными вещами в их жизни стали Порошенко, Обама и то, как они пытаются насолить простому русскому человеку, в том числе через людей, которые живут на Донбассе. Это была виртуозно проделанная операция, которая эмоционально захватила огромное количество людей. Сейчас, по-моему, мы видим, как эта машина вдруг показывает, что она не всегда одинаково успешно работает. Тебе рассказывают, что никакая пенсия не нужна, потому что, например, Ивану Петровичу 96 лет, а он только собрался жениться, бодро бежит на беговой дорожке, только недавно научился языку программирования Ruby on Ralis. Вся жизнь впереди, какая ему пенсия? И сейчас все такие! Такие вещи воспринимаются уже как издевательство, хотя вроде бы это делают те же люди, которые так талантливо разыгрывали предыдущие острые политические сюжеты. У них, действительно, есть уверенность в том, что ЧТО они показывают, тем страна и живет. Показывают, как Прохор Шаляпин разводится со своей... не знаю, с кем‑то он постоянно разводится, и в этот момент именно это всех людей и волнует. Показывают, что пенсии платить не надо, и все дружно в этот момент должны сказать: ну, точно, какие пенсии, даже смешно об этом говорить! Но — раз... и оно не работает!»[261].

В чем сложность этого пропагандистского подхода? Дело в том, что его надо все время удерживать в состоянии натянутой струны, для чего все время надо давать доказательства, оформленные визуально и вербально. Все время нужен новый «распятый мальчик» для удержания созданной пропагандой модели ужасов за границами России.

При этом получается, что Россия воспользовалась старой советской метапропагандистской парадигмой. Это модель осажденной крепости, которую все время хотят захватить. При этом одних внешних врагов мало, обязательно нужна пятая колонна. Александр Дугин добавил к ней еще и шестую колонну, в которую внес либеральных агентов влияния во власти[262]. Конечно, в этом есть определенная нестыковка, поскольку Россия является сегодня частью капиталистической экономики, ее элита живет на Западе и держит там свои капиталы, а заодно и детей.

Однако с точки зрения Дугина идеологически это все равно враги. Он пишет: «Америка стремится сохранить свою гегемонию, выраженную в форме глобализации: всем народам навязывается единая система правил и ценностей. Россия бросает вызов этой гегемонии. Есть такое понятие — эпистемология, наука о знаниях. Смысл ее в том, что тот, кто управляет знанием, управляет всем, — человек полностью подконтролен той силе, которая устанавливает параметры восприятия действительности. Сейчас Россия находится в эпистемологической оккупации. Речь вот о чем. Существуют зримые признаки оккупации: внешнее управление, отсутствие суверенитета, колониальная администрация, отсутствие вооруженных сил. Но бывает и эпистемологическая оккупация. Когда то или иное общество или страна оказываются в концептуальной или интеллектуальной зависимости от гегемона. Россия живет по либеральной конституции, скопированной с западных образцов, руководствуется либеральными принципами экономики, навязанными нам Западом. Следует либеральным установкам в культуре и образовании. Мы живем в условиях либеральной диктатуры. Если человек не признает нормативов и догм либерализма, он маркируется как бунтовщик. И сегодня можно говорить, что мы имеем дело с восстанием в эпистемологической колонии»[263].

Несомненно, что экономика сильнее связывает Россию с Западом, чем идеология разъединяет, которой не только нет официально, но и неофициально никто не может сказать, какова она. Поэтому избран самый легкий путь ее построения — это отрицание того, что имеет Запад, идеология которого тоже существует в телесериалах и бестселлерах.

И тут Россия повторяет Запад своими телесериалами, где, например, происходит война с американскими агентами (телесериал «Спящие»). Причем спящими агентами оказались бывшие студенты МГИМО, сидящие сегодня в разных местах, что одновременно отражает неприятие элитной прослойки. Кстати, и В. Сурков в свое время акцентировал «инаковость» российской конструкции, говоря, что они за «управляемую демократию».

Инструментом всех этих построений и является телевидение. Но чтобы вложить в их головы умные мысли даже ненароком, людей надо удерживать у экрана на постоянной основе. Идеологические лекции с экрана никто слушать не будет. Вот и возникла потребность в ПИРе, объединившем в единое целое Пропаганду, Идеологию и Развлекательность. Обратим внимание и на то, что собственно реальность в этом подходе носит факультативный характер. От нее могут отталкиваться, но не отражать.

И это достаточно сложная задача, поскольку выстроенную капиталистическую экономику, все результаты которой остаются в руках ограниченной групп из кооператива «Озеро», надо делать в восприятии людей правильной и справедливой. И сложность в том, что она не тянет по справедливости ни на советскую, ни на скандинавскую модели социализма.

Поэтому телевизор призван совершить подмену реального мира пропагандистским, где все пекутся только о благе народном. Телемир побеждает реальность, что научились делать еще в советское время. Только теперь за создание телемира идет огромный поток денег налогоплательщиков.

Все это давно и качественно описывал Д. Дондурей, называя людей, конструирующих все это смысловиками по аналогии с другой мощной кастой силовиков. И вот чем они заняты: «Крупнейшее, вездесущее и самое влиятельное производство современного мира — изготовление массовых, элитарных, групповых и индивидуальных представлений о происходящем — многократно усиливается сетевой природой этой деятельности. Тут в одних случаях есть, а в других нет жесткой организационной системы, штатного состава, закрепленных полномочий, процедур утверждения внедряемых идей. Нет субординации при их утверждении. Наряду с министрами и высшими чинами администрации, генеральными продюсерами телеканалов и знаменитыми ньюсмейкерами действует армия профессионалов «на местах»: ученые и прокуроры, журналисты и бизнес-аналитики, сценаристы сериалов и директора школ. Они делают свою работу как с ангажементом, так и без него»[264].

Смыслы — это не факты, это другой более глубинный уровень. С одной стороны, это интерпретации, в результате которых факт получает свой смысл. С другой — это ценности, на которых базируются сами смыслы. За смыслы люди готовы отдавать свои жизни, если их к этому подготовят. Еще легче они будут отдавать за свои смыслы жизни других людей. Мир построен смыслами, великими и низменными. Есть смыслы «обманщики», с помощью которых можно увлечь массовое сознание в бездну, из которой смогут выйти только следующие поколения. И так получается, что наша история все время строится на таком «выныривании» из одних смыслов и погружении в другие, которые на этот момент кажутся более правильными, причем они равномерно распределены между разными поколениями, что и является причиной разнообразных «внутренних» войн.

Смыслы задают для человека осмысленность, а не хаотичность его мира. Они уводят мир от реального хаоса, который тоже в нем присутствует. Или даже сложнее в мире хаоса они выстраивают заповедники осмысленности, поскольку хаос уничтожить нельзя.

Пропаганда делает ментальную операцию, заменяя одни смыслы другими, причем делает это незаметно для «пациента». Он в этом время может смеяться над анекдотом с экрана, не понимая, что анекдот этот несет нужный для власти смысл. Причем иногда этот смысл будет нужен не сегодня, а завтра, но для этого его следует запустить уже сегодня.

В одном из своих интервью Дондурей говорил: «Смысловая драма, на мой взгляд, заключается еще и в том, что выдающаяся по своей сложности российская культура с помощью многих совсем не отрефлексированных, невидимых средств в значительной степени табуирует процессы собственного осознания. Направляет наблюдателей по ложному следу, мистифицирует их. Для этого существуют разные техники — поэтому она такая креативная. Российская интеллектуальная мысль — научная, художественная, политическая — оказалась неспособной ответить на испытания второй половины XX века. Не смогла поддержать содержательный переход от жестко феодальной модели Иосифа Виссарионовича Сталина к рыночным, интегрированным в современные международные процессы способам существования. Даже с учетом так называемых “оттепели” и “перестройки”. В постсоветское время не предложила какое‑либо мировоззренческое обеспечение экономических и политических моделей модернизации — не осознала необходимость культурной перезагрузки. И тем самым отказалась от системного проектного мышления. Не возникло даже желания сопровождать подключение России к общемировым трендам, контекстам, к международному разделению труда и всему остальному, что с этим связано. Не было понимания того, что в связи со сменой строя следует делать с народом, с элитой, с властью, с чиновничеством, с военным сознанием, с образованием — с миллионом разного рода вещей»[265].

И еще: «Телевизор за минувшие двадцать лет, по сути, запретил развитие. По объему затрачиваемого на коммуникацию с ним времени он занимает абсолютное первое место среди 500 занятий во всех сферах нашей обыденной жизни. Уступает только сну. Каждый человек старше четырех лет смотрит “ящик для глаз” четыре часа в сутки. Это значит, кто‑то смотрит 8 часов, хотя кто‑то не включает его совсем. Но примерно 125 млн человек — не менее пяти раз в неделю. Итак, потребительское сознание безмерно лояльно системе. Оно так устроено. Вся массовая культура по своим генеральным ценностям является агентом стабильности, отсутствия каких‑то оппонирующих власти настроений. Уже два года мы находимся в ситуации эскалации лояльности. Сегодня это одна из основных характеристик социального взаимодействия, составляющая любых коммуникаций».

Мы видим, что всесилье пропаганды таково, что временами именно она диктует действия политикам, а не наоборот. Это все следствие усиления информационного мира в противовес реальному. Отсюда не только постправда и фейк, но и то, что можно обозначить как пост-политика, то есть тип политики, вызванный потребностями не реалий, а телевидения и его символизаций. Это связано как раз с метапропагандой, поскольку она более близка и понятна населению, чем просто пропаганда. К примеру, телесериал может раскручивать какую‑то одну идеологическую характеристику, «выгодную» для него, поскольку он представляет художественную реальность. Пропаганда же вынуждена работать по всему идеологическому спектру.

СССР как вербальная цивилизация, вспомним, что ее подавали как самую читающую в мире, сегодня легко потеряла и чтение, и книги. Конечно, такую подножку подставили постсоветским поколениям интернет и соцмедиа, но как писал Е. Шварц, что учили всех, «но почему ты оказался первым учеником?».

Потеря книги — это потеря интеллектуального развития населения, но зато это несет возрастание уровня управляемости им. Пропагандистски выстроенный мир всегда системен и правилен, поэтому он легок для усвоения массовым сознанием.

Борис Дубин обратил внимание на ситуацию после 2014 года, увидев ней следующие особенности: «Это перевод существования, вообще‑то говоря, всего национального сообщества из реального режима в символический. Когда “он” только вступил на место, еще даже был исполняющим обязанности, Юрий Александрович Левада, оценивая первые действия Путина как и. о., сказал: “Почему он ухватился за символы?! Что, других дел нет?!” Оказалось, что это чрезвычайно важная составляющая режима. Может быть, гораздо более важная, чем собственно реальная составляющая. Мы знаем, что россияне готовы по 10, 20, 30 лет жить с затянутыми поясами ради “большой цели” и в исключительных обстоятельствах. Поэтому мне в год-полтора не очень верится. Проблем у Советского Союза, вступившего в мировую войну, потом вышедшего из нее и потратившего 10 лет хотя бы на какое‑то минимальное восстановление жизни, было выше крыши. Но символическая вещь, победа в войне — это штука, которая действовала до сегодняшнего дня и будет действовать дальше»[266].

Система метапропаганды имеет тот же список сакрального, что и идеология. Но говорить она может об этом другими словами. В то же время пропаганда старается говорить теми же словами из‑за своей более жесткой сцепки с идеологией. На повторе построена и сама идеология, поэтому она видна за версту, и потребитель информации пытается от нее увильнуть.

Телевидение является главным информационным источником для российских граждан[267]. Ответ на вопрос «Откуда узнаете новости?», получился такой: 85% — телевидение, 27% — друзья, родные, соседи, 27% — интернет-издания, 21% — соцсети, 15% — радио, 13% — газеты, 2% — журналы (можно было дать несколько ответов). При этом никто не обращает внимания на то, что все, кроме телевидения, характеризуется дополнительно разноголосицей, а телеящик говорит по основным каналам одно и то же. Наиболее популярными новостными телеканалами названы: «Первый канал» (72%), «Россия-1» (57%), НТВ (44%), Россия-24 (38%). Такая иерархия есть и в интернете: Яндекс-новости дали 29%, а Медуза — только 2%. И 27% не пользуются вообще интернетом. Ежедневно социальные сети посещают 36%, никогда — 40%. Самыми популярными информационно-политическими передачами названы «Вечер с Владимиром Соловьевым» (34%), «Вести недели» (29%), «Итоги недели» (18%). Но в основном их смотрят люди старшего возраста.

Правда, данные 2018 года впервые продемонстрировали падение доверия к телевидению: телевидение как основной источник информации упало с 85 до 73%, интернет-издания возросли с 27 до 37%, друзья, родные, соседи упали — с 27 на 18%, социальные сети возросли с 21 до 28%[268]. В продолжение этого возник и такой вопрос: согласны ли вы, что некоторые темы полнее и объективнее освещаются в интернете, чем по телевидению. И здесь по всем темам прошел скачок в сравнении с 2017 годом, подтверждающий возросшую необъективность телевидения.

Пресса сразу подхватила это изменение настроений в обществе[269]. Для власти это нехороший сигнал, поскольку одновременно рейтинг одобрения деятельности Путина за десять дней обвалился почти на 14%: с 78% — на 14 июня до 64,1% — на 24 июня. Рейтинг неодобрения за тот же срок вырос на 10,6%: с 13,9 до 24,5%[270]. Последние данные ВЦИОМа, более благожелательного к власти, чем центра Левады.

Поскольку телевидение направлено на старшее поколение, Россия также использует нетрадиционные каналы коммуникации с молодым населением. Уже не только блогеры, что привычно и в Украине, но и рэперы получают деньги от властей, причем суммы эти могут исчисляться миллионами[271]. Выходят на блогеров, имеющих более 100 тыс. подписчиков. Причем с рэперами сотрудничают и за бартер — в обмен на ротацию артиста на телеканалах и радио.

Исполнитель С. Слепаков, который тоже упоминается в таких списках, говорит: «Просто сейчас самое важное направление на телевидении все‑таки развлекательное. Мы хотим экспериментировать, расти, делать что‑то новое. Но наш зритель по-прежнему усталый возвращается с работы и садится в кресло, взяв еду и параллельно разговаривая с женой; он хочет, чтобы что‑то такое доброе, знакомое, то, к чему он уже привык или быстро привыкнет, звучало фоном, периодически выступая на передний план, когда у него есть время это воспринимать. Это правила, по которым живет телевидение, ты не можешь сказать: «А теперь давайте погасим свет, замолчим и насладимся шедевром». Это уже будет кино или же интернет, где человек находит что‑то конкретное и смотрит по собственному желанию»[272].

Бог и царь — телевидение диктует массовому сознанию все. Если телесериал в новых системах типа Нетфликса можно остановить и посмотреть позже, то телевидение надо смотреть только сразу и сейчас, поскольку записи программ появляются позже, когда обсуждать уже нечего.

Если звучал лозунг «знание — сила», то сегодня он явно поменялся на «телевидение — сила». Стар и млад легко находит там то, что ему нужно. Хотя молодежь, уже выросшая в интернет-эру, более прохладно относится телеящику.

Руслан Гринберг говорит о том, что приблизило население к телевидению: «Тоталитарное сознание, постсоветский синдром сделали население в огромной мере зависимым от телевидения. Раньше была такая максима: “Если это напечатали в “Правде”, значит, это правда”». Сегодня в результате опрощения можно услышать: “Я не вру! Это по телевизору показывали...”»[273]. Кстати, об идеологии такого сказать никто не сможет.

Завтрашний день будет другим, но мы всегда несем в себе «хвост» вчерашнего. По этой причине религия и идеология в тех или иных форматах будут сопровождать нас всю нашу жизнь. Но они не смогут победить естественную тягу к развлекательности. Ведь чем сложнее будет становиться мир, тем большую роль будет играть развлекательность, хотя бы на время уничтожающая эту сложность.

Холодная война одновременно была не войной, а жизнью. Люди не ходили с деревянными винтовками по улицам, они жили, влюблялись, воспитывали детей. Жизнь в каких‑то ключевых точках оказывалась сильнее пропаганды. По этой причине соревнование пропаганд постепенно становилось чемпионатом витрин.

И вот здесь вновь телевизионная метапропаганда отмела идеологию, которая проиграла ей начисто. Любые западные новости, любой западный фильм демонстрировали визуально преимущества Запада, хотя вербальный текст новостей мог быть иным.

Причем такие непредсказуемые переходы встречаются более-менее часто. Например, вот действие фильма «Секретные материалы» на выбор профессии: «Согласно исследованию, проведенному в феврале 2018 года фирмой JWT Intelligence, две трети американок от 25 лет и старше, работающих в области науки и высоких технологий, решили получить соответствующее образование, выбрав Дану Скалли как ролевую модель. Более того, согласно выкладкам исследователей, вероятность получения связанной со STEM (Sience, Tecnology, Engeneerig and Mathematics — “Наука, технология, инженерия и математика”) профессии у женщин, смотревших “Секретные материалы”, наполовину выше, чем у тех, кто равнодушен к сериалу. Феномен получил название “эффекта Скалли” — и, наверно, это одно из лучших паранормальных явлений, случившихся за всю историю ТВ»[274]. Это при том, что в конце двадцатого века сериал был развлечением для домохозяек, в то время как сегодня это вполне интеллектуальное занятие. И это тот же интересный пример метапропаганды, поскольку никто не может увидеть в этом идеологию, хотя она присутствует в совершенно ином обличье.

Этот ментальный переход отагента к STEM (Science, Technology, Engineering, Mathematics) можно объяснить также тем, что тут сработали не факты, а ценности. Идя просто по факту, этот переход увидеть сложно, поскольку он осуществляется на более глубинном уровне.

Приблизительно так же подается и суть работы главного героя в романе «1984» Оруэлла: «Новостная работа Уинстона демонстрирует тип пропаганды, который представлен широко в романе: распространение лжи как фактов. Статистика, сообщения о войне, исторические записи и т. д. являются не просто лживыми, они неправдивы потому, что известны как ложь. Однако целью является не просто распространение фактов (или лжи), но распространение ценностей, или ценностных суждений, что пропаганда фактов делает косвенно. Доверяющий читатель «Таймс» будет верить мнениям не только о фактах, но и о ценностях. То, что люди верят тому, что определенная ложь станет фактом, не самое важное для Партии; важным являются представления, формирующиеся у них по политическим вопросам, в которых их убедили факты. Например. Факты (или ложь, подаваемая как факт) используются для доказательства того, что, несмотря на значительные лишения людям сейчас лучше, чем до прихода Партии к власти. И даже этот месседж, который повторяется по всему роману, подчинен более общему месседжу, что Большой Брат хороший и достоин восхищения, если не любви»[275].

В определенной степени перед нами квинтэссенция советской пропаганды, которая, кстати, все сравнивала с 1913 годом, чтобы доказать, как все улучшилось. И для нее продвижение ценностей или смыслов всегда стояло на первом месте.

Чтобы всего этого добиться, власть занималась и занимается укрощением медиа, чтобы мир описывался не так, как есть, а так, как надо. Ольга Крыштановская замечает по этому поводу: «В целом, политика укрощения прессы была довольно умная. Главное — телевидение. Здесь все должно быть под контролем. В печатных СМИ были оставлены лакуны свободы слова. Власть понимала, что нельзя допускать ошибок советского периода, когда тотальный контроль над средствами массовой информации приводил к обратному эффекту. Система взрывается, если некуда выпустить пар. Это всегда опасно. Нельзя было допустить повышения давления в обществе. Нужно было оставить клапаны, через которые люди могли выпустить свое негодование, излить недовольство. Поэтому зона свободы слова сужалась, но не была уничтожена полностью»[276]. Кстати, сегодня ее вполне можно и сузить, поскольку для выпускания пара остались социальные медиа.

Жесткое удержание картины мира идет с помощью телевидения и печати. Флуктуации возможны только в социальных медиа. Именно поэтому информационные интервенции выборы были сделаны с помощью соцмедиа.

Советский Союз победил прошлое, но не смог победить настоящее, поскольку сквозь западное настоящее было видно будущее, в то время как СССР активно погружался в «застой». И телевидение тоже в этом принимало посильное участие, поскольку оно оказалось сильнее идеологии.



СОЦРЕАЛИЗМ И ДРУГИЕ ПРИМЕРЫ МЕТАПРОПАГАНДЫ


Соцреализм был ментальным каноном, который выполнял несколько функций. С одной стороны, он облегчал цензурирование, поскольку произведение уже заранее становилось в ряд себе подобных, выполняющих определенную политическую задачу. С другой — создавало мощный единый голос искусства во славу происходящего. С третьей — увеличивало число правильных произведений, поскольку вся система производила только их.

Канон потому и является каноном, что он встретится в каждом произведении. Это заранее заданные правила игры. Как в футболе нельзя играть кому‑то по правилам волейбола, так и соцреализм четко выстраивал нужную символическую иерархию как в глазах потребителя искусства, так и самого создателя этого искусства.

Причем творческий человек, особенно это касалось художников, должен был найти вещественную реализацию символических формул. Вот картина «Пионеры в музее» неизвестного художника[277]. Кстати, неизвестный художник, конечно, не имел права на отклонения, поэтому в его произведении канон должен быть представлен сильнее.

Это явно художественный музей, а не исторический. В центре композиции, поскольку на него обращены все взоры, вождь читает газету, которая наверняка называлась «Правда». Среди посетителей, сгрудившихся вокруг, кроме пионеров, военнослужащий и несколько взрослых. Одна из пионерок тут же записывает свои впечатления. Лица пионеров серьезны, они не разговаривают друг с другом, а неотрывно смотрят на вождя. Между ними нет никакой конфликтной ситуации, которая бы могла отвлечь, они все внимают... скульптуре, которая по определению безмолвна. Здесь очень понятная символическая иерархия: много детей, мало взрослых, один вождь. И он, конечно, с газетой, а не с удочкой.

Как подобного вида ментальную цензуру можно рассматривать разные примеры метапропаганды, которые происходят, когда пропаганда начинает «обгонять» идеологию, предлагая новые типы врагов. Идеология в принципе — более стратегический ресурс, внутри которого изменения происходят не так часто. Медиа как рабочий ресурс пропаганды является в этом плане тактическим ресурсом, который вынужденно обсуждает, трактует, интерпретирует бесконечный поток ежедневных событий. Собственных ресурсов сцепки идеологии и пропаганды на это не хватает, пропагандистам приходится обращаться за помощью к метапропаганде, которая сама создает заменители и реализации официально принятых единиц идеологии и пропаганды.

«Распятый мальчик» как пример отсутствовал и в реальности, и в инструкциях сверху, он явился порождением собственного понимания пропагандистов, которые живут днем сегодняшним и желанием выполнить приказ начальства. Удостоверение СС с украинской фамилией, которое крутил в руках на экране Д. Киселев, причем напечатанное в сегодняшнем варианте орфографии, а не в том, который был во время войны, тоже из этой же серии.

Александр Дугин придумал шестую колонну врагов В. Путина, куда отнес либералов в лагере Путина[278]. Он пишет: «Шестая колонна — не враги Путина, а его сторонники. Если они и предатели, то не в масштабах страны, а в масштабах цивилизации. Они не атакуют Путина в каждом его патриотическом шаге, они его сдерживают.

Если пятая колонна яростно нападает на все путинские проекты, например, на Олимпиаду, то шестая колонна осмеивает пятую и гордится Олимпиадой. Но когда дело доходит до Крыма, рекомендует ограничиться успехами Олимпиады и не рисковать имиджевой победой. Когда же пятая колонна организует марш предателей против воссоединения с Крымом, шестая колонна, остужая пламя патриотизма, соглашается с Крымом как с неизбежными издержками, при этом всячески подчеркивая, что за все это придется платить большую цену, и тут же категорически не советует Путину углубляться в дела Юго-Востока, так как этим под угрозу якобы ставятся успехи в Крыму».

Причем дотошные люди нашли предшественников такого множественного деления врагов. Это оказался сотрудник бюро Риббентропа, эксперт НСДАП по восточным проблемам, оберштурмбанфюрер СС Бруно Клейст, который нашел в Южной Африке не только пятую, но и шестую, седьмую, восьмую и девятую колонны[279]. Мы видим, что идеология может говорить о пятой колонне, но ее мало для пропагандистских целей, поэтому метапропаганда запускает целую череду врагов.

Метапропаганда усиливает направление, заданной идеологией и пропагандой, но усиливает его до такой степени, что начинает вступать в противоречие с ними. Метапропаганду легко создает увлекающийся оратор типа Гитлера. Кстати, пропагандистов даже трудно наказывать за выход за пределы, поскольку они делают это исключительно правоверно, что всегда нравится начальству.

При этом А. Дугин иногда понимает анормальность сложившейся ситуации, в которой слова и дела власти расходятся в разные стороны. Он замечает: «Идеологии нет, духа нет, экономика дышит на ладан, зверство либералов в правительстве, полный провал в образовании, культуре и науке. Царит чудовищная лживость, которую уже невозможно разрулить. Правда настолько далеко исчезла за горизонтом, что мы даже не знаем, в каком направлении она была когда‑то. Это море лжи. И все опять становится безысходным, и дно становится все глубже и глубже. Вот такой парадокс. Что делать? За кого голосовать? Как быть в этой ситуации? Не могу сказать, не беру на себя такой ответственности. До какого‑то момента я всегда знал, что надо делать — сейчас нет. Я даже не понимаю, что с этим кошмаром делать. Мы уже сами себя не понимаем. Здесь меня не понимают, там меня не понимают. То, за что Путина проклинают либералы и западники, мы его хвалим, но сами начинаем проклинать за что‑то другое. За полное отсутствие того, что нам надо. Все время полдела, полстакана. Такое ощущение, что это уже не маскировка, а биполярное расстройство, когда во внутренней политике одна рука делает одно, другая — другое. Во внешней политике при этом все замечательно: Крым наш, Россия выдерживает санкции, силой нас не сломить. В этом странном состоянии мы и застыли»[280].

И это вновь говорит нам, что метапропаганда может еще больше уходить от реальности, чем просто пропаганда. Она может делать это в целях публицистического воздействия, в пылу споров и дискуссий, в целях создания все более точных уколов в массовое сознание. В этом плане метапропагандой было информационное воздействие на выборы в США и Европе.

Хоть идеология долговечна, но она может и, как правило, отражает вчерашний день, а метапропаганда — точно сегодняшний или завтрашний, в зависимости от задач, поскольку она четко работает на точках уязвимости массового сознания современного человека: человека, кричащего с одной стороны экрана, и человека слушающего — с другой.

Вышеупомянутые пионеры в музее находятся в полной безопасности, их охраняет символическое присутствие вождя. Вождь с газетой в руке символизируют «смычку» власти и медиа. В эпоху газеты «Правда» это было одно и то же. Переиначив поэтическую строку, можно сказать: «Мы говорим медиа — подразумеваем власть; мы говорим власть — подразумеваем медиа». Так было, пока медиа не выбрались из‑под опеки власти. Сегодня эти процессы многократно усилились.

Классификация врагов А. Дугина вытекает из обязательности фигуры врага в кризисных ситуациях. Тогда происходит объединение населения вокруг лидера. Чем серьезнее опасность, тем большая любовь к лидеру. СССР все время удерживал перед собой врага: реального или мифического — не играет роли. Когда медиа говорит «враги вокруг», их обязательно увидят. Но даже если врагов нет на самом деле, это все равно влияет на поведение и властей, и населения.

Сегодня население России видит врага в первую очередь в США. Вот таблица, отражающая ответы в мае 2018 года[281]:

Очень хорошо — 2;

В основном хорошо — 18;

В основном плохо — 40;

Очень плохо — 29;

Затруднились ответить — 11.

В 2018 году наиболее враждебно настроенными к России странами стали по ответам респондентов: США — 78%, Украина — 49%, Великобритания — 38%, Латвия — 26%, Польша — 24%. Литва, Германия, Эстония получили следующее количество негативных оценок: 23%, 17% и 15%. У Грузии, кстати, сейчас «рейтинг врага» — 8%, хотя в 2009–2011 гг. ее считали врагом 62%, 57% и 50%.

Алексей Левинсон пишет о реакции на Крым: «Присоединение Крыма вызвало у публики взлет добрых чувств ко всем, даже к правительству и депутатам. Их хронически низкий рейтинг тут вышел в плюс. Что уж говорить про рейтинг президента, он стал более 80%. И ровно на эту высоту поднялся процент ответов о том, что у России есть враги (84% в сентябре 2014 года). Обилие врагов, их присутствие по всему периметру оказалось составной частью новой радующей реальности: наконец‑то мы опять великая держава! Сонмы недругов — лучшее тому доказательство. Поэтому ни враги, ни их санкции вовсе не повод для огорчения, а может, и наоборот — такой была массовая реакция»[282].

Мир врагов, оказывается, может быть не только системен, но и подвижен. Грузия побывала врагом России, потом ушла из этого черного списка. Сегодня в нем прочно находится Украина, тем более что она трактуется в связке с врагом номер один — США.

Андрей Зорин смотрит на главного врага исторически: «Более интересно, когда “врагов” находят в невоенное время. Есть представление, и религиозные корни его, видимо, в русской истории, о том, что Россия — такая единственная хранительница святой веры, окруженная врагами со всех сторон, которое потом приняло национальную окраску. И в этой схеме очень часто возникает какой‑то набор таких вот устойчивых валентностей. Есть “главный враг”, который хочет нас погубить — им, как правило, в русской истории долго была Франция, но потом эта роль перешла к Америке. И есть те, кого они хотят соблазнить, наши вроде бы “братья”, но которые нас “предали” и перешли на сторону врага. И в традиционной русской истории это были обычно “окатоличенные” поляки! И мы говорили: “Вы же славяне, ну, что же вы ей богу, не понимаете, что ли, что вы наши братья?” А они что‑то не понимали — и быстро стали врагами. Сейчас про поляков все забыли, они уже мало кого интересуют, и эту роль “врагов” функционально выполняют украинцы. И то, что Украина воспринимается как враг, это первое, но очень симптоматичное признание того, что российское общественное мнение начинает понимать, что украинцы — все‑таки другой народ»[283].

Сила героя определяется силой его врага. Именно поэтому почти всегда «вихри враждебные веют над нами». Мобилизационная политика позволяет делать мобилизационной экономику, когда все плохое можно легко объяснить происками врагов.

От массового признания засилья врагов по периметру недалеко и до теории заговора. И он расцвел вовсю[284]: «Две трети россиян (66%) считают, что существует группа лиц, которая стремится переписать российскую историю, подменить исторические факты, чтобы навредить России, приуменьшить ее величие. Среди 45–59-летних и людей старшего поколения 60 лет+ эта доля выше — по 72%. Четверть опрошенных (26%) полагают, что такой группы лиц не существует. Чаще такой точки зрения придерживаются молодые люди от 18 до 24 лет (47%) и люди с неполным средним образованием (42%), утверждая, что если отдельные историки и пересматривают исторические события в России, то потому, что они стремятся докопаться до истины. Большинство наших сограждан (63%) верят в существование некой организации, которая стремится разрушить духовные ценности, сформированные у россиян, с помощью пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений. Выше эта доля среди 45–59-летних (69%) и людей со средним специальным образованием (67%)».

Понятно, что это результат работы медиа, включая сюда не только новости и выступления должностных лиц, но и фильмы и телесериалы, которые еще ярче могут осветить врагов в анфас и в профиль.

Константин Гаазе посмотрел на проблему шире, увидев в этом опросе подготовку к следующему шагу — созданию новой пятой колонны: «Опросы ВЦИОМ о заговоре против России выглядят как часть подготовки к этим процессам. Ставшие рабочими, рутинными во внутриполитическом блоке Кремля обсуждения кампаний против “врагов”: врачей, коррупционеров, либералов, — добавляют аргументов в пользу таких опасений. Кто станет новой “пятой колонной”? Учитывая очевидно левый крен протестов, учитывая острое желание ФСБ выйти не с парой дел шпионов, а — как прокурор Мюллер — с большой политической заявкой, кажется, что жертвами будут не правые, а левые. Новые левые. С Алексеем Навальным во главе, хотя назвать его левым в современном понимании этого слова нельзя»[285].

Враг — великий мобилизатор. Он заставляет даже гражданских ходить строем. Он отменяет разнобой слов и мыслей, поскольку все главные слова и мысли говорят другие, которым это и положено делать по должности. Если нет правильных слов, вскоре исчезнут и правильные мысли. За ненадобностью.

Дмитрий Травин привязал идеологему «Россия — враг» к успеху американского телесериала «Родина»: «Популярность этого фильма лучше всяких соцопросов показывает реальные настроения широких масс. Социологам люди могут говорить не то, что думают на самом деле. Но смотрят они то, что хочется. И если сериал пользуется успехом, значит, он предлагает зрителю именно ту картину мира, которая у него в голове сложилась. В общем, получается следующая история. Присоединение Крыма к России сформировало недоверие между народами. Затем на базе этого недоверия широкое распространение в США получили представления о вмешательстве русских в выборы. И вот уже Россия вновь становится империей зла. Мы сами создали условия для такой трансформации сознания, но наши действия легли на благодатную почву»[286].

Кстати, Россия со своей стороны озабочена тем, что в западных компьютерных играх она играет роль врагов[287]. Это еще один пример метапропаганды, когда идеолого-пропагандистские символы используют не в своей стихии. Но раз их воспринимают как такие, то свою роль они выполняют. Подобным образом Иран выставляет для детей свой ряд символизаций: вместо Барби и Кена — свой тип кукол в национальной одежде, вместо западной анимации интенсивно развивают свою, запретили кукол из Симпсонов, но разрешили Супермена и Человека-паука, поскольку они боролись за угнетаемых[288].

Мы можем улыбаться по этому поводу, но религиозные аргументы столь же сильны, как и идеологические, поскольку идет нарушение картины мира. Просто если раньше задавала тон религия, как сейчас в Иране, то потом ее место заняла идеология, поскольку картина мира сменилась из‑за появления новой иерархии: идеология заменила религию. Аудитория стала образованнее, и ей потребовались иные «стержни».

Справедливо пишет о восприятии соцреализма в довоенное время А. Святославский: «В чем еще обвиняли и обвиняют советскую литературу, однозначно относимую в советскую эпоху к успехам соцреализма? Больше всего в приукрашивании действительности, иначе в т. н. “мифологизации советской действительности”. При всем возможно широком понимании мифа в мировой культурологической науке, в данном словосочетании постулируется один-единственный конкретный смысл: в СССР все было плохо (ГУЛАГ, очереди и т. д.), но советские писатели приукрашивали советскую действительность и тем самым врали читателям, что все хорошо и будет еще лучше (NB: кстати, последнее важно для понимания самого воспитательного феномена той литературы). Вполне возможно так оно и выглядело бы, если бы речь шла лишь о зарубежной аудитории. Однако в том‑то все и дело, что основная масса читателей этой “неправильной” литературы знала советскую действительность не понаслышке! И эти читатели в большинстве своем вполне искренне принимали и саму действительность, и ее отражение в советской литературе соцреализма. На первый взгляд это выглядит парадоксально, подобно тому, что, как свидетельствуют социологические исследования, сегодня тоскует по советской эпохе в большей мере старшее поколение[289], т. е. поколение тех, кто творил эту советскую реальность и жил в ней, и кого, тем самым, не могут обмануть новоиспеченные образы той эпохи. Или просто людям приятно заблуждаться? Есть ведь и такая точка зрения — что в 1930–1940-х все было так плохо, что нужна была отдушина в виде счастливых лиц хотя бы на киноэкранах и на страницах литературных произведений»[290].

Ответ на этот вопрос может быть один: модель мира никогда не будет совпадать с самим миром. Мир намного многозначнее, из него мы можем строить разные модели, одна из которых становится доминирующей, когда берется на вооружение религией или идеологией. За отклонение от этого взгляда на мир тогда наказывают уже не в информационном или виртуальном пространствах, а в физическом.

Вполне возможно, что в 1937 году возникла такая конфликтная ситуация, которую попытались разрешить физическими методами. Это было время смены поколений после 1917-го, поскольку была у ряда людей еще жива память о дореволюционном времени. Были живы люди, закончившие дореволюционные гимназии и университеты. И эту устную память следовало приглушить. Не зря в начале тридцатых закрывались исторические факультеты. Они открылись, и вместе с ними открылись исследовательские институты истории, когда этот канон удалось создать.

Все это вполне понятные процессы. Например, возникает проблема, когда для управления нужны люди несложные, слушающие телевизор, а для технологических рывков, наоборот, сложные, читающие книги, хоть иногда. И государство все время бьется между этими двумя насущными потребностями.

Россия вернула в школы астрономию, как просил Роскосмос, чтобы дети думали не только о том, как пойти работать в нефтяную компанию или в суд, а смотрели на жизнь шире.

Виктория Волошина пишет: «В 1947 году в некоторые советские школы в порядке эксперимента вернули уроки логики и психологии, которые упразднили после революции большевики. По одной из версий, кто‑то внушил Сталину, что наши потери в войну были бы много меньше, умей советские военачальники рассуждать последовательно. Да и при восстановлении разрушенного народного хозяйства понадобятся специалисты, способные думать на три шага вперед. Пришедший к власти Хрущев этот эксперимент быстро свернул. А жаль. Сегодня людей, которые умеют устанавливать взаимосвязи между фактами и событиями, а не бездумно соглашаться с тем, что им рассказывают по телевизору, в России явно не хватает»[291].

Кстати, это общемировая проблема, в числе прочего связанная вычеркиванием книги из системы чтения. В то же время книга давала и эмпатию, и сложные мысли, и интеллектуальное развитие.

Сергей Переслегин дает следующее объяснение тому, что можно обозначить как вытеснение книги на периферию: «Появление компьютеров, 3d-кино и так далее поставили под серьезную угрозу цивилизацию книги. Никуда от этого не деться. Современные школьники и студенты живут в визуальном мире. А мы их учим с помощью текста. Они, между прочим, читать сложные тексты не умеют. А не умеют, потому что их этому никто не учит, ибо это всегда подразумевалось, что человек научится сам собой и чтобы что‑нибудь понимать в мире, ему придется читать тексты все более и более сложные. Но сейчас ему читать не приходится, он другим способом все это получает. Детей учат в текстовом формате, при этом подразумевая, что они этот формат воспринимают, а это не так. Говоря о постмодерне, я не сказал еще одной важной вещи. Поскольку учились они чему‑нибудь и как‑нибудь, они очень легко относятся к предшествующему накопленному знанию. Отсюда и вся идея постмодерна. У них нет понятия об истине, они не хотят с ней работать. А если у вас нет представления об истине, то у вас нет оснований, чтобы начинать читать сложные тексты»[292].

Метапропаганда является опережающим действительность инструментарием. Она смотрит на мир сегодняшними глазами мира будущего, каким его считает власть. Если все должны стать в том мире лысыми, то она уже сегодня посвятит себя рассказам о лысых, выискивая их на улицах. Она строит будущее в наших головах, чтобы облегчить его создание в действительности.

Побыв в дне сегодняшнем, мы можем смело вернуться к соцреализму в его связке с метапропагандой. Соцреализм как метапропаганда разделил и весь мир, и всю страну на правильных и неправильных. Возможно, это действительно помогало идти вперед, не отвлекаясь на врагов народа.

Главную роль при этом, конечно, играли газеты и радио, поскольку их инструкции на правильное поведение порождались моментально. Написание романов требовало времени, поскольку было трудом индивидуальным. А газета — это коллективный труд и коллективный организатор.

Причем именно газета задает и тон, и отсчет времени, фиксируя быстро меняющиеся ситуации, когда основным лозунгом становится такой: кто не с нами, тот против нас. Исчезает второй план всего, который можно не так проинтерпретировать. Все тиражируемые мысли становятся правильными и однозначными. Долой многозначность, потому что в ней может быть спрятано что‑то чужое, что‑то вражеское. Вспомним, как в советское время лучшим писателем для перевода был уже умерший человек, поскольку он уже не мог сказать ничего такого, что бы заставило изымать книгу из печати, продажи или библиотек, смотря на какой стадии она находилась.

Илья Переседов говорит о роли медиа: «Мейнстрим — не столько понятие массовой культуры, сколько понятие, которое человек заимствует из медиа. Понятно, что медиа и массовая культура напрямую между собой взаимосвязаны, но, все‑таки, несколько разнятся. Поэтому мейнстрим — медийное понятие, которое транслируется медиа и, в общем‑то, медиа и измеряется. Теория относительности Эйнштейна приобрела статус мейнстрима вне зависимости от своей достоверности и доказательности, а скажем так, опосредованно. В какой‑то момент какая‑то группа решила, что теория относительности достоверна, широко разнесла это знание, оно было подхвачено медиа, были сделаны выводы, это стало достоянием медиа, и теория стала восприниматься как мейнстрим»[293].

Хороший анекдот-сказка, раскрывающий суть соцреализма, встретился в сети: «Некий злой король был одноглаз и однорук. Захотел он заиметь свой портрет. Пришел к нему Критический Реализм и написал портрет как есть, с одной рукой и одним глазом. Рассердился тиран, и казнил его. Пришел Романтизм и написал его с двумя глазами и двумя руками. “Это не мой портрет”, — опять рассердился тиран и казнил его. Тогда пришел Социалистический реализм. И нарисовал его в профиль... Анекдот уловил самую суть явления: соцреализм — это ИСКУССТВО ПОЛУПРАВДЫ. Все фактики и детальки по отдельности — правда. Точнее могли быть правдой где‑нибудь в одном отдельно взятом колхозе (городе, школе, деревне)... Ложь только в компоновке, в подаче фактов — и в том, что король‑то стоит В ПРОФИЛЬ. Недостатков старательно не видно»[294].

То есть соцреализм и не врет, и не говорит правду. Он излагает ее с точки зрения коммуникатора. Ведь и просто новость описывает какую‑то часть ситуации, а большую ее часть опускает. Единственное возражение, которое может возникнуть, состоит в том, что нельзя опускать ключевые моменты действительности. Ведь слепцы, которые трогали слона то за хвост, то за ногу, то за хобот, тоже правдиво описывали действительность, исходя из своих чувственных впечатлений...

Метапропаганда всегда будет возникать в условиях смены ситуации, поскольку ее не может охватывать идеология и пропаганда, работая в замедленном темпе. Они не могут увидеть того, что будет создано метапропагандой, которая может быть не просто синхронной действительности, а даже опережать ее.

Соцреализм дает модели поведения человека в разных реальных ситуациях. Сегодня этого уже мало. Современный телесериал, например, активно обучает ситуациям, которые могут прийти в будущем. По этой причине такая метапропаганда сильнее старой пропаганды, поскольку может работать на упреждение даже в области неизвестного.

Метапропаганда сегодня часто возникает, когда пропаганде нечего делать, когда ей нечего показывать. Так развернулась ситуация, например, с Путиным: «До недавнего времени Путин сам привлекал к себе большое внимание. Легко говорил. Хорошо выглядел. Летал, нырял и гонял по дорогам на чем придется. Шутил на грани приличия, вызывая одобрение массовой публики. Увы, это все осталось в прошлом. Президент перестал сам себя пиарить. Он скучноват. Он выглядит на свой возраст. Он не создает информационных поводов. И если раньше прокремлевская пресса должна была скорее следовать за Путиным, чем формировать его имидж, то теперь она для поддержания президентского рейтинга вынуждена придумывать что‑то особое»[295].

О Путине как бы вблизи пришлось сделать отдельную программу, чтобы вернуть внимание и рейтинги, на которую иронично откликнулись журналисты[296]. Вот один из отзывов: «Финал программы Соловьева — видеокадры недавнего отпуска Владимира Путина в Туве, видимо, специально сбереженные для премьеры в новой программе. Путин ходит по Саянам (“Прошел восемь километров!” — восторгается за кадром все тот же Павел Зарубин), собирает ягоды и грибы, “подходит прямо к обрыву”, сам варит чай и спасает молодые деревья. Опять чувствуются анималистические мотивы: над Путиным летает горный орел, президент наблюдает за горными козерогами, и те не боятся главу государства, словно сама природа принимает его за своего. Посмотрев программу, задаешься вопросом: что это было? Попытка оформить культ личности, как сразу заявили некоторые комментаторы? Но медийные приемы, которые эффективно работали во времена Ленина и Сталина, уже и в брежневскую‑то эпоху вызывали скорее раздражение и иронию населения: слишком велика была разница между пропагандистской картинкой и реальной жизнью. Трудно представить, что в 2018 году, в эпоху интернета, троллинга и вездесущей иронии даже самая консервативная часть населения примет такое повествование за чистую монету»[297].

А Глеб Павловский тоже сравнил ситуацию с Советским Союзом времен Брежнева, когда государственное телевидение продвигало личностный имидж власти по мере загнивания коммунистической системы[298]. Путину нужен постоянно растущий культ личности. Имидж Путина приравняли к имиджу страны.

Идея такого фильма совершенно из сферы метапропаганды — нужно было самим создать события, которых хотя бы частично не было в публичном дискурсе. Из набора обыкновенных событий постарались сделать символически значимые. Пришли даже фразы ленинского типа «Путин любит людей».

Работу с теми, кто комментирует ситуацию, можно увидеть из опыта работы В. Соловьева над фильмом «Президент». Тогда он сказал следующее о приглашении комментирующих: «Был очень широкий круг. Мы рассылали письма. Не все захотели — это тоже надо учитывать. Кто‑то просто не смог. Например, ряд западных коллег были заняты, по каким‑то своим причинам отказывались. Кто‑то нам не очень подошел. Мы пытались приглашать тех людей, которые были не просто свидетелями эпохи и президентства Владимира Владимировича, но были очень близки, то есть видели “кухню” происходящего, могли знать какие‑то нюансы, неизвестные широкой аудитории. Именно поэтому наш принцип был брать не просто близких, а тех, кто внутри процесса»[299].

Первое лицо всегда привлекает особое внимание. Любые его действия сразу приобретают символическое значение, начинают интерпретироваться. Когда же эти символизации начинают накладываться друг на друга, на сцену выходит именно метапропаганда, поскольку здесь имеет место уже не просто лакировка действительности, как в пропаганде, а лакировка в квадрате, характерная для метапропаганды.

При этом метапропаганда может опережать не только позитив, но и негатив. Создание паники, например, предлагается признать медиа искусством[300]. Это инструментарий движения «языка впереди мысли», а точкой отсчета стало заявление главы банка ВТБ А. Костина о принудительной конвертации долларовых сбережений российских граждан в рубли, что в результате привело не только к обсуждению, но и к множественному числу опровержений со стороны власти. Все это лежит в сфере того, что в своем время А. Пентленд обозначил как социальная физика, науки, которая позволяет, отталкиваясь от big data, приходить к моделям поведения людей[301]. В таких, а не интуитивных предсказаниях будет построена и будущая метапропаганда.

В сталинское время метапропаганда становится главным строителем мира, а не идеология или простая пропаганда. Социальные условия ужесточаются до такой степени, что игнорировать их нет никакой возможности. Образцы правильного поведения все время «выстреливают» в массовое сознание, как и показательные наказания тех, кто ослушался.

Особенно ошеломляющим, вероятно, в довоенное время был быстрый переход из героя во врага народа, как это было с Н. Бухариным, М. Кольцовым и другими. И возможно, что это даже вызывало позитивные чувства у населения. Ведь мы, ныне живущие, не переживали же, когда кого‑то выводили из членов ЦК или Политбюро, например, во времена застоя.

Метапропаганда тогда освоила все — науку и образование, литературу и искусство, все виды медиа, общественные организации, включая пионеров и комсомольцев. Школьное образование давало четкие схемы, в чем марксизм был в принципе силен, особенно выигрывали от этого история и география.

Метапропаганда создает героев. Каждая страна имеет принципиально свой такой пантеон. Невозможно себе представить поклонение чужим героям. Героем человека признает государство, считая таким человека, отдающего свою биологическую жизнь ради жизни социального коллектива. Это реальные герои. Виртуальные герои рождаются в виртуальной, а не физической действительности. Сильное воздействие образуется, когда реальный и виртуальный герой совпадают. Это происходит, когда, например, кино берет своим героем реального человека. Фильм «Чапаев» дети смотрели в Союзе множество раз, надеясь, что герой будет спасен.

СССР воспевал сильного человека, покоряющего моря и океаны. До войны он летал в стратосферу, после войны — в космос. Практически точно так воспитывались и дети. И тут был понятен лозунг, вызывающий этот подход: «Если завтра война». Каждый должен был уметь прыгать с парашютом и стрелять из винтовки... Из СССР делали страну-воина. Уже потом в застой она постепенно стала становиться страной-торговцем. Можем увидеть нечто сходное с индийскими кастами, правда, в нашем случае речь идет о смене руководящей модели. Сначала правили «брахманы» — политработники в нашем измерении. Потом — кшатрии — воины, потом — торговцы...

Метапропаганда может менять героев для подражания, даже сохраняя идеологическую цель движения вперед. Чтобы убрать ненужные раздумья, довоенный СССР переключили на будущее. Страна все время строила будущее, что позволило не обращать внимание на настоящее. Это так и ненаступившее будущее победило и прошлое, и настоящее. В будущее надо было успеть первым, пока туда не добрались враги.



РАСПАД СССР ПОД РУКОВОДСТВОМ... МЕТАПРОПАГАНДЫ


Мета пропаганда, идя впереди и идеологии, и пропаганды, может решать совершенно противоположные задачи. Она может идти в одном направлении с идеологией и пропагандой, только принципиально своим путем, а может быть контрходом, разрушающим идеологию и пропаганду.

В начале перестройки Горбачев говорил с трибуны исключительно о ленинском пути, хотя шел в другую сторону. А. Яковлев писал: «Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработала (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и “нравcтвенным социализмом” — по революционаризму вообще. Начался новый виток разоблачения “культа личности Сталина”. Но не эмоциональным выкриком, как это сделал Хрущев, а с четким подтекстом: преступник не только Сталин, но и сама система преступна»[302].

В то же самое время у А. Ципко есть другие воспоминания: «Представьте, например, что Вадим Андреевич Медведев вызывал меня, новоиспеченного консультанта, в кабинет и говорил примерно так: “Александр, вы же творческий человек, скажите — ведь можно же сделать социализм более привлекательным для людей? Опишите мне образ социализма, о котором вы мечтаете”. А это был декабрь 1986 года...»[303].

Если идеология и пропаганда шли по одному пути, метапропаганда — по другому. Никаких планов перестройки в головах у ее лидеров не было. Но был придуман проект «Гласность», по которому просто стали печатать то, что было запрещенным до этого момента. То есть система отбора уже была сделана советской цензурой. В результате на фоне ритуальной советской идеологии и пропаганды заработала яркая и привлекательная антисоветская метапропаганда, которая делала все то, на что не были способны лидеры перестройки.

Если сюрреализм является отклонением от действительности, и его за это клеймили, то точно таким отклонением является и соцреализм. Советский сюр — это доведенная до абсурда пропаганда, которая заменяла реальность. Завтрашняя красивая реальность никак не наступала, поэтому все жили исключительно в сегодняшнем дне. Правда, глядя из настоящего, следует признать, что это менее обидно, чем когда сейчас часть людей живет уже в будущем, часть вообще в далеком будущем, их теперь именуют олигархами, а основная масса населения, как и тогда, в настоящем, а кто — и в прошлом.

Цензура является странным увеличительным стеклом, которое преувеличивает одно и не замечает другое. Мир ее глазами полон социально прекрасного. Но стоит ее убрать, как сразу оказывается, что и Павлик Морозов не тот, и Зоя Космодемьянская не та, и не было вовсе 28 панфиловцев. Все это виртуальный мир или виртуальная защита, выстроенные вокруг проекта по имени СССР.

Виртуальная защита призвана блокировать неправильное поведение в физическом пространстве и неправильные мысли в пространстве информационном. Исследования показывают, что люди быстрее понимают и обрабатывают знакомые им истины, что доказывает их достоверность. Поэтому частое повторение пропагандой нужных истин ведет к повышению их достоверности.

СССР хорошо умел сдерживать, слабее были его умения по активации. Была выстроена мощная система остановки и сдерживания, которая не разрешала никакой модернизации. Любое новое встречалось в штыки, поскольку оно несло отклонения, с которыми никто не хотел работать. А так настоящее должно было очень походить на прошлое. Это и был главный принцип советского управления, поскольку любые реформы, включая косыгинскую, почти автоматически проваливались.

Сергей Кургинян справедливо замечает, что СССР пал не столько от действия США или каких‑нибудь масонов, как от того, что от поддержки этого проекта ушел сам народ: «Единственным решающим обстоятельством, в силу которого произошла всемирно-историческая и метафизическая катастрофа, является отказ народа от Красного проекта (советского образа жизни и коммунизма). А значит, и от СССР. Потому что вне Красного проекта СССР существовать не мог. Потому что СССР был, по сути, создан этим Красным проектом и мог быть прочным только до тех пор, пока этот проект реализовывался при поддержке широких народных масс. Которые в перестроечную эпоху перестали этот проект поддерживать»[304].

Общество мечты хотело стать обществом потребления. Вместо спасения других в виде построения всеобщего коммунизма оно захотело спасать самого себя. Советскому государству не удалось уничтожить инстинкт собственности у граждан, как оно ни старалось это сделать, затрачивая на это множество пропагандистских усилий.

В довоенное время боролись с мещанством и геранью на подоконнике. У крестьян забирали их земельные наделы, объединяя всех в колхозы. Но уже в послевоенное время верхушка позволила себе нажиться. Можно вспомнить эшелоны с трофеями генералов из Германии, начиная с маршала Жукова. Вот результаты негласного обыска его дачи в 1948 году, то есть еще во времена Сталина: «Заслуживает внимания заявление работников, проводивших обыск, о том, что дача Жукова представляет собой, по существу, антикварный магазин или музей, обвешанный внутри различными дорогостоящими художественными картинами, причем их так много, что четыре картины висят даже на кухне. Дело дошло до того, что в спальне Жукова над кроватью висит огромная картина с изображением двух обнаженных женщин. Есть настолько ценные картины, которые никак не подходят к квартире, а должны быть переданы в государственный фонд и находиться в музее. Свыше двух десятков больших ковров покрывают полы почти всех комнат. Вся обстановка, начиная с мебели, ковров, посуды, украшений и кончая занавесками на окнах, — заграничная, главным образом немецкая. На даче буквально нет ни одной вещи советского происхождения, за исключением дорожек, лежащих при входе на дачу. На даче нет ни одной советской книги, но зато в книжных шкафах стоит большое количество книг в прекрасных переплетах с золотым тиснением, исключительно на немецком языке. Зайдя в дом, трудно себе представить, что находишься под Москвой, а не в Германии»[305].

Здесь уже сама жизнь реализуется как метапропаганда, поскольку она никак не синхронизируется с официальными идеологией и пропагандой. Был советский анекдот на тему асинхронности: если наши руководители считают, что они платят нам заработную плату, то пусть они думают, что мы работаем!

Дмитрий Шепилов, который, кто помнит, был «примкнувшим к антипартийной группе из Молотова, Маленкова, Кагановича» и исключен из партии, что стало мемом до того, как о мемах заговорили. В результате поражения этой группировки появились анекдоты: «Самая длинная советская фамилия — Ипримкнувшийкнимшепилов»; если пол-литровую бутылку водки распивали «на троих», а к этому примыкал четвертый, то его называли «Шепиловым» и т. п. Благодаря этой фразе имя партийного функционера узнали миллионы советских граждан»[306]. Шепилов потерял работу в ЦК, был исключен из партии, отослан из Москвы[307]. Конечно, эта его новая «тяжелая» жизнь была многократно лучше жизни любого советского человека, но психологически ему, конечно, было нелегко.

В своей книге «Непримкнувший» Д. Шепилов вспоминал о партфункционерах: «Все они, используя свое положение в аппарате ЦК и на других государственных постах, лихорадочно брали от партии и государства полными пригоршнями все материальные и иные блага, которые только можно было взять. В условиях еще далеко не преодоленных послевоенных трудностей и народной нужды они обзаводились роскошными квартирами и дачами. Получали фантастические гонорары и оклады за совместительство на всяких постах. Все они в разное время и разными путями стали академиками (в том числе, скажем, Л. Ильичев, который за свою жизнь сам лично не написал не только брошюрки, но даже газетной статьи, это делали для него подчиненные), докторами, профессорами и прочими пожизненно титулованными персонами»[308]. И такое: «За время войны и после ее окончания Сатюков, Кружков, Ильичев занимались скупкой картин и других ценностей. Они и им подобные превратили свои квартиры в маленькие Лувры и сделались миллионерами. Как‑то академик П. Ф. Юдин, бывший одно время послом в Китае, рассказывал мне, как Ильичев, показывая ему свои картины и другие сокровища, говорил:

— Имей в виду, Павел Федорович, что картины — это при любых условиях капитал. Деньги могут обесцениться. И вообще мало ли что может случиться. А картины не обесценятся...

Именно поэтому, а не из любви к живописи — в ней они не смыслили — вся эта камарилья занялась коллекционированием картин и других ценностей. За время войны они всячески расширили и укрепили свою монополию на всех участках идеологического фронта».

Кстати, у Шепилова есть интересное замечание и о Хрущеве: «он никогда и не работал в общепринятом смысле этого слова. Книг и журналов он никогда никаких не читал (хотя по подсказкам частенько ввертывал словечко о якобы прочитанных им книгах) и не чувствовал в этом никакой потребности. О содержании некоторых материалов в газетах докладывали ему помощники. Его никто никогда не видел сидящим за анализом цифр, фактов, за подготовкой докладов, выступлений и т. д. Это все делалось соответствующими аппаратами, специалистами, помощниками. Он же только “испущал идеи”. Причем делал это в большинстве случаев по наитию, без изучения фактов, экспромтом, импровизируя в зависимости от обстановки. Этим часто пользовались всякие карьеристы и проходимцы, а страна и партия расплачивались за это десятками миллиардов рублей, своим престижем. Все эти черты в очень сильной степени развились у Хрущева, когда он оказался на вершине государственной власти. Но, как показывают факты, они вообще присущи были его натуре, составляли его, так сказать, генотип. За два года совместной работы с Хрущевым в ЦК я видел единственный документ, на котором была его личная резолюция. На телеграмме от одного из наших послов. Хрущев начертал М. Суслову и мне: “азнакомица”. Резолюция была написана очень крупными, торчащими во все стороны буквами, рукой человека, который совершенно не привык держать перо или карандаш. Когда Хрущев хотел включить в свою речь или доклад, подготавливаемые помощниками либо учеными, что‑нибудь от себя, он надиктовывал это стенографистке. Наговор получался обычно очень обильный и хаотичный. Затем из этого месива изготовлялось необходимое блюдо. Поэтому, когда в корреспонденциях из той или иной страны сообщалось, что Хрущев, посетив такое‑то учреждение, сделал в книге для почетных гостей такую‑то запись, то здесь допускалась неточность: Хрущев сам не мог сделать никакой записи. Она делалась или помощником, или одним из членов делегации, возглавляемой Хрущевым, а он ставил свои “Хр”, или в лучшем случае “Хрущ”».

То есть о высоком уровне управления страной можно не говорить. И Хрущева не зря пытались снять. Если в 1957 году это не прошло, то удалось в 1964-м. В принципе это было необычно для СССР. Хрущев, наверное, единственное первое лицо в советской истории, кого смогли снять.

Также Шепилов рассказывает о так называемом деле Александрова: «О моральных канонах этой группы свидетельствует следующий факт. Расследованием по письму в ЦК одной из оскорбленных матерей было установлено, что некий окололитературный и околотеатральный деятель организовал у себя на роскошной квартире “великосветский” дом терпимости. Он подбирал для него молодых привлекательных киноактрис, балерин, студенток и даже школьниц-старшеклассниц. Здесь и находили себе усладу Г. Александров, его заместители А. Еголин, В. Кружков и некоторые другие. ЦК в “Закрытом письме” дал должную квалификацию всем этим фактам и принял некоторые организационные меры в отношении виновных. Впрочем, все они остались в рядах партии и в составе Академии наук СССР. Эта бесчестная камарилья образовала при Хрущеве своего рода “мозговой трест” и стала управлять всей идеологической работой. Она произвела огромные опустошения в духовной жизни советского общества».

Понятно, что в жесткой атмосфере того времени было странным подобное мягкое наказание. Но в принципе не все было так благополучно на этом Олимпе.

Потом последовало обсуждение: «Александрова и его соратников вызвали на заседание бюро Московского горкома, куда приехал сам Хрущев. Современники вспоминали, что “дорогой Никита Сергеевич”, сам любивший погулять на стороне, долго кричал на провинившихся, а потом спросил Александра Еголина: “Ну Александров‑то мужик молодой, я понимаю. А ты‑то в твои годы зачем туда полез?” На что перепуганный членкор ответил: “Так я ничего, я только гладил...”» С тех пор Александрова и его команду уже никто иначе как “гладиаторами” не называл. Но это легенда, хотя и очень похожая на правду»[309].

На тот момент эти бывшие работники ЦК имели такие должности: это министр культуры, академик АН СССР Георгий Александров; заместитель заведующего отделом науки и культуры ЦК КПСС, член-корреспондент АН СССР Владимир Кружков; еще один член-корреспондент АН Александр Еголин. Поскольку Александров был философом (он был автором «Истории западноевропейской философии»), то возникла такая шутка, что «философ Александров на практике доказал неразрывную связь формы и содержания: если ему нравились формы, он брал их на содержание». Был еще один мем: «философский ансамбль ласки и пляски имени Александрова».

Кстати, Л. Млечин также рассказывает, что сам Александров книжек и не читал, и не писал. Его творческой манерой было запугивание какого‑то молодого талантливого ученого, что им интересуются органы[310]. Для спасения он предлагал написать конкретную книгу, которую потом спокойно издавал под своим именем.

Есть также множество других версий скандала, менее острых. Одна из них состоит в том, что так с помощью не реального, а придуманного скандала убирали людей, связанных с Г. Маленковым. Евгений Жирнов пишет: «Снять союзного министра без обсуждения на Президиуме ЦК, как тогда именовалось Политбюро, было невозможно. Но в рассекреченных черновиках протоколов его заседаний отсутствовали записи о 14 заседаниях с середины февраля по 19 мая 1955 года. Как мне сказали, “...значит, там есть еще, что закрывать”. Ссылки на закрытое письмо ЦК “О поведении тт. Александрова, Еголина и других” найти удалось. Но само письмо также недоступно для изучения. Что же такое могло случиться, что нужно скрывать даже полвека спустя?»[311].

В любом случае понятно, что советская система хорошо работала в случае войны и плохо — в случае мира. Когда уровень контроля падает, поведение людей снизу доверху меняется. Мобилизационная экономика и политика диктуют жесткие нормы, когда происходит послабление, все идет в разнос. Кстати, о нынешней российской ситуации Д. Орешкин справедливо пишет: «Опыт недавнего прошлого нам наукой: после брежневского застоя непременно должна последовать фаза андроповской заморозки — как последняя попытка сохранить вертикальный контроль над ситуацией, которая стала слишком сложна для вертикального контроля. А перестройка и полный развал наступают уже потом, когда станет окончательно ясно, что заморозка тоже не спасает»[312].

Советская система действительно в результате рушится не в военное, а в мирное время, когда роль вражеского окружения уже не может мобилизовать на свершения, малые и великие. Вспомним, что Советский Союз и до Горбачева несколько раз двигался к той или иной разрядке напряженности. Правда, размещение ракет на Кубе или ввод войска в Афганистан держали ситуацию умеренно напряженной. В ряде случаев, как это было в Афганистане, США сами сознательно подталкивали к обострению. После ввода войск в Афганистан советник президента США по национальной безопасности так и писал своему президенту, что, наконец, Советский Союз получил свой Вьетнам.

Советский Союз, как входящий в земную атмосферу спутник, терял одну за другой свои защиты. Самая главная — военно-мобилизационный настрой, удерживаемый у населения. Он объяснял любые негативы, а все позитивы можно было откладывать на потом.

С приходом на авансцену Ю. Андропова связывают заключительный этап СССР. Причем, как и все, что касается Андропова, всегда имеет противоположные интерпретации. Никто не может сказать точно: то ли он спасал СССР, то ли разрушал его. Например, можно сказать, что он поднял борьбу с диссидентами на новый уровень, а можно сказать, что благодаря этому диссиденты и их идеи стали более известны и у нас, и на Западе. Половина людей говорит, что он привел к власти Горбачева, другая половина утверждает обратное, что он не хотел Горбачева во власти, разочаровавшись в нем. В любом случае после череды «невнятных» лидеров массовое сознание хотело видеть в Андропове «спасителя», даже если он и не был таким.

Андропов несомненно был сильнее остальных, тем более у него был компромат на любого члена Политбюро. И они это знали. Сергей Кургинян приводит неизвестную, по крайней мере мне, интерпретацию борьбы Андропова и Щелокова: «Нужен был неосталинизм, дабы не было соблазна обогащаться за счет превращения дешевых товаров, которые нужно продавать законным путем, в товары дорогие, которые можно продавать путем фактически полузаконным. Андроповская борьба с этой полузаконностью носила очень двусмысленный характер. Знаю не понаслышке, что герои борьбы со среднеазиатской полузаконностью (всякими там Адыловыми, Рашидовыми и так далее) обсуждали схемы посадки полузаконников, вовлекая в разработку этих схем стопроцентных воров в законе. По сути, борьба шла между КГБ Андропова, опиравшимся на настоящих воров в законе, и МВД Щелокова, этого блестящего организатора, друга Леонида Ильича Брежнева, размышлявшего о переходе к мягким рыночным схемам и в силу этого плотно взаимодействовавшего именно с полузаконными теневиками. Которые Андропова раздражали (а) тем, что ориентировались на Щелокова, Рашидова и других, а, значит, на Брежнева, и (б) тем, что начинали формировать полузаконную, а не стопроцентно незаконную финансовую базу некоего полукапитализма, опирающегося на не до конца криминальных теневиков»[313].

И еще одна фраза: «Один очень компетентный представитель партийной элиты, работавший еще при Сталине, сказал мне в конце 1970-х: “В политбюро уже нет ни одного человека, который по-настоящему верит в коммунизм. И это самое страшное”». Но в этом как раз мы не увидим ничего нового, хотя бы потому, что все дети партфункционеров были нацелены на работу за границей.

По поводу действий Гайдара Кургинян говорит следующее: «Что сделал Гайдар? Он взвинтил цены. Продукты перестали покупать по причине отсутствия денег, и прилавки стали полными. Так прилавки можно наполнить за считанные часы. Или, может быть, Гайдар создал новую пищевую промышленность? Он разрушил ту, которая была. И не создал вообще ничего».

Нам придется поддержать эти слова о Е. Гайдаре, поскольку его реальная роль во всех этих процессах тоже на сегодня до конца не раскрыта.

В своей другой работе в этой же серии С. Кургинян пишет: «Горбачевская перестройка, ельцинская постперестройка — это система грубых и тонких управленческих технологий, позволяющих сделать управляющего номенклатурщика капиталистом. Иначе и быть не могло, ибо при отчуждении функции управления отчуждается и функция распределения материальных продуктов, а, значит, возникает предпосылка для капитализации управленческой функции»[314].

Все это гипотезы, но они имеют под собой серьезные основания. Хотя главным ощущением все же остается психологическое непонимание и недоумение по поводу того, что произошло. Мощный поезд по имени СССР шел от станции к станции под музыку, а потом вдруг исчез.

Реально же произошла смена сюжета. В одном сюжете люди работали-работали ради построения счастья на земле, а в другом — ради построения собственного счастья. И в головах победил второй сюжет. Сначала он действительно победил в головах, прийдя туда в виде виртуальной реальности — кинофильмов, книг, теленовостей, которые говорили об одном, но фоново открывали мир за рубежами. Это похоже было на третье открытие Запада. Первым был возврат солдат и офицеров после войны, когда Сталину пришлось ужесточить идеологическую работу, запуская новые кампании, нацеленные на «внутренних врагов». Вторым был фестиваль молодежи и студентов, который подтолкнул приход оттепели. Такие «открытия» СССР сопровождались «закрытиями», когда Советский Союз вводил войска то в Венгрию, то в Чехословакию, а это в свою очередь приводило к росту антисоветских выступлений как внутри страны, так и за ее пределами. Модель осажденной крепости как сюжет со своими типами героев и антигероев каждый раз приходит на помощь, заставляя замолчать нетерпеливых и неугомонных.

Алексей Чадаев говорит о роли сюжетов: «Функциональной основой цивилизационной машины — в диапазоне от макроэкономических циклов до электоральных процессов — все более становится принцип синхронизации переживаний и впечатлений. Ты должен не просто испытывать переживания — ты должен испытывать те же самые переживания, что и другой, в то же самое время, что и он, — и только в этом случае общность переживаний создает возможность коммуникации: “А помнишь, как он?” Система, построенная таким образом, обречена постоянно испытывать крайнюю степень голода на яркие сильные сюжеты; она — кадавр, неудовлетворенный эмоционально. Дайте сюжет! А не успеете — всемирная депрессия сама начнет творить его из подручного человеческого материала. Сюжеты, а не факты управляют мировой политикой. Факт, который невозможно вписать в сюжет, не существует; факт, который противоречит логике сюжета, игнорируется или оспаривается. Утвержденные сюжеты диктуют логику действий политическим актерам, они же задают предельную рамку комментариев. Попытки упрямых одиночек вырваться за пределы навязанных сюжетов — гиблое дело: “С тобой не о чем говорить, зануда: ты просто не смотрел этот фильм”. Главное — успеть сориентироваться в том, какой фильм сегодня надо смотреть»[315].

Советский Союз построил сильный мир, но как выяснилось, у него было шаткое основание, которое можно было легко раскачать. Это его прошлое с репрессиями. Но и будущее было максимально неконкретным. Там ничего не было, кроме лозунга «каждой семье отдельную квартиру». Все эти недостатки с лихвой перекрывала пропаганда.

На тему Сталина и кино Д. Шепилов пишет: «Подлинной страстью Сталина было кино. И здесь у него вкусы и эстетические требования были вполне определившимися и очень твердыми. Он одобрял и щедро поощрял, прежде всего, историко-революционные фильмы, фильмы эпического плана и большого социального звучания. Всячески поддерживал он значительные по темам документальные и хроникальные фильмы: о Ленине, “День победившей страны”, о жизни социалистических стран и советских республик по типу “Демократическая Венгрия”, “Советская Украина” и так далее. Он морщился, когда речь заходила о картинах лирического, психологического плана или об экранизации литературных произведений, которые он не считал высокохудожественными или политически значительными».

Интересно, каким четким было видение силы визуального искусства. Сталин, например, нарушил правило не давать Сталинской премии за еще не построенные здания. Он сказал на заседании комитета: «За высотные здания премии архитекторам можно дать сейчас. За проекты. Это первая попытка перейти от старых архитектурных форм к новым. А университет — это не просто здание. Это — комбинат. В порядке исключения можно дать премии за проекты».

И это тоже отражает реакцию на величественность, даже в проекте. Интересно, что у немцев была теория красоты руин, созданная под влиянием созерцания того, что осталось от Древнего Рима: «В действительности, красота руин, причем именно руин своей страны, — вот посыл, который определенные люди назвали бы уникальным. И всячески приветствовали бы его трансляцию через массовую культуру на российское общество. Речь о «теории ценности руин», придуманной Альбертом Шпейером, личным архитектором Гитлера. В своей книге «Воспоминания» он пишет: «...современные здания, смонтированные из строительных конструкций, без сомнения, мало подходили для того, чтобы стать “мостом традиции”, который, по замыслу Гитлера, следовало перебросить к будущим поколениям: немыслимо, чтобы ржавеющие кучи обломков вызывали бы то героическое воодушевление, которое восхищало Гитлера в монументах прошлого. Эту дилемму должна бы решить моя теория: использование особых материалов, а также учет их особых статических свойств должны позволить создать такие сооружения, руины которых через века или (как мы рассчитывали) через тысячелетия примерно соответствовали бы римским образцам»[316]. Правда, эта теория не спасла от разоблачения известных любителей и ценителей шпиля в Солсбери.

Все это примеры метапропаганды, поскольку многие подобные вещи не может запланировать идеология, а пропаганда может. Если идеология может быть чисто теоретическим конструктом, то пропаганда и особенно метапропаганда обязательно должны опираться на точки уязвимости массового сознания.

Гигантомания по этой причине является характерной приметой авторитарных государств, которые повсюду воздвигали свои «пирамиды». Это выше человеческого понимания, поэтому столь высоким становится воздействие. Точно поражали нехристиан христианские храмы. Средневековая экономика, например, еле выдерживала строительство таких гигантов.

Дмитрий Шепилов поет песню советскому идеологическому аппарату и, соответственно, своей работе. Кстати, он высоко оценивает и А. Жданова: «Агитпроп ЦК в те времена по своим задачам, функциям и масштабам представлял собой гигантскую империю, которая охватывала все стороны духовной жизни советского общества. В ведение Агитпропа входило все — от ликвидации неграмотности до тончайших вопросов религии, эстетики, философии. Вся система народного образования — от школ и курсов по ликвидации неграмотности и до высших учебных заведений. Вся печать — от заводских многотиражек и до “Правды”, “Известий” и “Печатного двора”. Огромная сеть научных учреждений — от заводских лабораторий до Академии наук СССР. Физкультура и спорт. Музеи и библиотеки. Литература и союзы писателей. Музыка и союзы композиторов. Живопись, скульптура и союзы художников. Все вообще искусства — от заводской и колхозной самодеятельности до Большого театра, Всесоюзного ансамбля народного танца, Хора имени Пятницкого, Государственного оркестра СССР. Гигантская сеть партийного просвещения — от политкружков до Университета марксизма-ленинизма, Высшей партийной школы и Академии общественных наук при ЦК ВКП(б). И многое, многое другое. Нужно было постоянно держать все эти участки идеологического фронта в поле зрения. Знать по существу суть идейной жизни в каждой ячейке общества. Правильно расставлять руководящие кадры с тем, чтобы обеспечить проведение линии партии в идеологических вопросах»[317].

Сюда только следует добавить, что этот же аппарат и развалил в результате СССР, когда перед ним поставили такую задачу Горбачев, Шеварнадзе и Яковлев. Идеологические орудия развернули, и они стали бить в обратном направлении.

В результате пропаганда снова стала из ритуальной метапропагандой, которая является самодостаточной, и именно она начинает задавать идеологию, а не идеология — ее. Интересно, что и отдельный человек сам по себе тоже может превращать пропаганду в метапропаганду. Примером этого был советский вариант чтения какой‑нибудь критики буржуазной философии, чтобы получить информацию об этой философии, а не критиковать ее.

Ритуальность советской пропаганды уже не работала. Историю Швейка напоминает нам А. Колесников: «Одним из признаков, по которым судебные врачи выявили слабоумие бравого солдата Швейка, было то обстоятельство, что он всерьез выкрикивал: “Да здравствует император Франц Иосиф Первый!” Подобострастие по отношению к власти и восхваление ее — тоже из области комического. Государственная пропаганда в ее прямолинейности становится по-настоящему смешной и дискредитирует и ослабляет власть. То, что должно быть устрашающим, страшным быть перестает. То, что должно умилять и увеличивать народную поддержку, становится поводом для пародий. А священная борьба за чистоту нравов и блеск скреп приводит к чистке библиотек от Пушкина, изданного Соросом, и даже кострам из книг»[318].

Россия оправдывает посткрымскую ситуацию тем, что ее не приняли в западный мир. Об отказе ориентации на западную цивилизацию заговорили В. Сурков и С. Кургинян[319]. Однако А. Илларионов показывает статистику текстов администрации президента России, демонстрирующую, что документооборот там перешел от употребления «в Украине» на «на Украине» уже в апреле 2004 года, что никак не связано с 2014-м.[320]. Он считает это точкой принятия решения о непризнании самостоятельности Украины. Соответственно, с того момента должна была начать работу и пропаганда.

Против советского пропагандистского аппарата работала огромная машина западной пропаганды, которая просчитывала возможности входа в СССР даже через железный занавес. Таким, например, был проект «Троя» 1951 года.[321]. Он был выполнен учеными Массачусетского технологического института и полностью посвящен разным вариантам использования политической войны.

Это сегодня Ю. Харари говорит: «Мы располагаем технологиями по взлому людей»[322]. Он говорит о технологиях, связанных с соцмедиа. Но и тогда был свой инструментарий, только был он менее зависим от технологий.

Пропаганда и особенно метапропаганда в виде сегодняшних телесериалов распространена и на Западе. Но им для работы со своим населением нужна более сложная система, чем та, которая была в СССР, потому что властям надо преодолевать, побеждая большую свободу слова и информации, чем мы имеем в постсоветском пространстве. По этой причине все четче в СССР, где все построено на черном или белом, у всех остальных много “серого”».



МЕТАПРОПАГАНДА И ПРОПАГАНДА: СХОДСТВА И РАЗЛИЧИЯ


Метапропаганда и пропаганда сходны в том, что обе они, воздействуя на чужой разум, пытаются сохранить или, наоборот, трансформировать его модель мира в зависимости от поставленных задач. Только пропаганда делает это более открыто, а метапропаганда — скрытно, мимикрируя под обычные информационные или виртуальные потоки. Метапропаганда — это разный с двух сторон флаг. Одни глаза видят его одним, другие — другим.

Метапропаганда скорее, чем просто пропаганда, будет направлять массовое сознание на (а) изменения, отклонения от «генеральной линии» при ее официальном нерушимости, (б) на стратегические, а не тактические цели, поскольку тактические цели хорошо отрабатывает именно пропаганда под указаниями господствующей идеологии.

Вспомнился интересный пример. Научные консультанты Обамы написали ему доклад, что если не изменится ситуация с отношением американцев к точным наукам, то в ближайшие десять лет Америка уйдет из передовых стран мира. Они писали в этом тексте, что в США много докторов наук по нужным специальностям, но из‑за того, что они не являются американскими гражданами, их нельзя использовать в лабораториях в сфере национальной безопасности. И была развернута соответствующая программа, в результате которой, к примеру, отдается приоритет направлению в образовании STEMScience, technology, engineering, and mathematics — науке, технологии, инженерии, математике. В школе уже в младших классах отбирают математически одаренных детей. В американской школе в принципе можно уходить на несколько классов вперед по отдельным предметам. Тебе создают для этого все условия, отдельное расписание, автобус отвезет тебя в старшую школу, если ты пока учишься в младшей.

Но примером метапропаганды является совершенно иное. Пентагон создал семинар из молодых докторов наук, пытаясь сделать из них сценаристов для Голливуда. Например, в качестве примера они разбирали телесериал «Числа» (Numbers), где героями являются два брата, один из которых работает в ФБР, а второй — профессор математики из университета. И вот этот второй брат, применяя разные математические методы, делает прогноз, например, где именно преступники совершат свою следующую атаку. Все это было нужно, чтобы привлечь молодежь к науке.

Такое внимание к коммуникациям может вытекать также и из того, что американская коммуникативистика была с самого начала тесно связана с военными[323]. Это было до войны, но особенно проявилось после войны, когда везде искали способы повышения эффективности пропаганды из‑за вовлеченности всех в холодную войну.

Метапропаганда такого рода помогает поменять мозги и судьбы людей, делая это под потребности государства, а не самого человека. В Голливуде, например, есть представительства всех родов войск и всех спецслужб. Если они заинтересованы в каком‑то фильме, они помогают консультантами и предоставлением «антуража» — самолета, корабля, базы и пр., причем платить надо только за горючее. Но это как бы стандартная пропаганда, которая понятна, метапропаганда в принципе работает c изменениями, под которые надо подвести население, чтобы обеспечить нужный переход.

Пропаганда работает прямо и напролом, метапропаганда — косвенно. В ряде случаев ей требуется, чтобы объект воздействия сам прокрутил в голове вводимую информацию и сам же получил нужный результат. Пропаганда в свою очередь хочет цитатного повтора сказанного, а поскольку она сама занята бесконечным потоком повторов, то не выучить нужное сочетание слов практически невозможно.

Нам встретилась интересная социология, которую теоретически можно использовать при создании подобного рода метапропагандистской кинопродукции. Как мы помним, правильный советский герой чаще был членом партии, чем беспартийным, тем самым связывая партийность с героическим подвигом в мозгах зрителей. Но как быть американцам, где действует двухпартийная система?

У йельских исследователей мы можем найти ответ на этот вопрос. Они пришли к выводу, что идеология может влиять даже на рекомендации по лечению больных[324]. Это демонстрирует анализ того, кем по политическим интересам являются доктора. Так, две трети хирургов, анестезиологов и урологов склонны поддержать республиканцев, а инфекционисты, психиатры и педиатры — демократов. Исследователи объяснили этот феномен уровнем зарплат. Те, кто находятся наверху, поддерживают республиканцев, внизу — демократов.

Соответственно, американцы могут делать фильм, где главным героем окажется специалист в той или иной сфере, чтобы захватить незримо этот тип аудитории. Но это всего лишь гипотеза будущего воздействия. Нам такие примеры не встречались.

Интересно, что Доктор Хаус возглавил список идеальных боссов в России среди киногероев[325]. На втором месте оказался Шерлок Холмс. Потом идут Глеб Жеглов и Штирлиц. И только на пятом доктор Быков из «Интернов». Обратим внимание на то, что в пятерке лидеров два доктора, а три героя относятся к сыску и разведке. А по поводу Хауса американские доктора отмечает, что к ним идут пациенты, которые ставят себе сами диагноз, ориентируясь на Хауса. И этот диагноз не всегда правильный[326].

Один из основателей микротаргетинга, в рамках которого работала Cambridge Analytica, когда вмешивалась в американские президентские выборы, меняет термин «микротаргетинг» на «психологический таргетинг». Он пишет в одной из своих статей в соавторстве с коллегами об индивидуальном типе воздействия: «Убеждающее воздействие, которое опиралось на экстравертность или уровень открытости опыту дало в результате на 40% больше кликов и до 50% больше покупок, чем без этого учета. Наши исследования показывают, что применение психологического таргетинга делает возможным влияние на поведение больших групп людей с помощью опоры убеждающих призывов на психологические потребности целевой аудитории»[327].

Пропаганда чаще всего бывает усилителем ранее введенного. Она «передавливает» аудиторию массовостью своего воздействия, метапропаганда находит новые пути воздействия, одним из которых вполне может быть психологический таргетинг того или иного вида.

Мы, конечно, живем в мире пропаганды, поскольку она явно заметна, но мы не считаем, что мы живем в мире метапропаганды, поскольку она скрыта. Но невидимое может воздействовать не менее серьезно, чем видимое.

Примером успешной метапропаганды можно считать телефильм «Семнадцать мгновений весны». Советский телезритель не мог от него оторваться. Кстати, впервые на экране были умные и хитрые немцы, поскольку врага надо завысить, чтобы подвиг героя был сильнее.

Что мы получили в результате? КГБ в общественном восприятии как бы оторвалось от НКВД, став разведкой, работавшей не со своим населением, а за рубежом. Более того, как описывал неоднократно Г. Павловский, в операции «Преемник» появился в качестве кандидатов в президенты России В. Путин, в том числе и потому, что население в соцопросах называло Штирлица наиболее близким к образу нового президента после Ельцина.

Значит, не зря Ю. Андропов работал с Ю. Семеновым, не зря по ночам смотрел отснятые серии, прежде чем дать добро. Его метапропаганда в результате протянулась даже до нашего времени.

И такое точечное управление касалось многих. Оно было точечным с точки зрения воздействия на индивид, но оно было массовым поскольку этот индивид сам, по сути, был каналом коммуникации, будучи писателем, режиссером или... певицей.

Генерал КГБ Ф. Бобков называет в числе своих друзей Андрея Вознесенского, Юрия Любимова, Марка Захарова, Александра Лазарева. А если вспомнить, то именно они были главными кумирами интеллигенции советского времени.

Филипп Бобков говорит, что долго дружил с Аллой Пугачевой: «Познакомился с ней в середине 70-х, когда начинающая артистка только появилась на сцене. В 1984-м, когда Алла задумала сбежать из СССР во Францию, именно ФэБэ, как называли Бобкова в узких кругах, убедил ее остаться. “Алла Борисовна, вы нам нужны здесь. Вас любит вся страна, а что вы там будете делать? Петь в борделях и кабаках?”, — увещевал он свою протеже»[328].

В результате не КГБ, а эти творческие личности порождали нужный вариант метапропаганды, которая, несомненно, радовала власть. Власть всегда будет сильнее финансово и материально, а интеллигенция, с которой работал Бобков, всегда будет сильнее креативно. Но почему‑то не ЦК, а именно КГБ взялось за это.

Генерал Ф. Бобков разъясняет так контекст своей работы: «“Диссидент” — я не знаю такого слова. Его придумали на Западе, чтобы наша деятельность выглядела как борьба с инакомыслием. Но мы не боролись с инакомыслящими, мы боролись с теми, кто вел нелегальную борьбу против существовавшего в нашей стране строя. Надеюсь, вы понимаете разницу. Тот, кто написал какую‑нибудь книгу или статью, — тот еще не враг, не борец против нашей страны. А тот, кто организует какие‑то выступления против советской власти, печатает листовки и так далее, — вот с такими людьми мы боролись»[329].

И еще по поводу создания пятого (идеологического) управления, которое он возглавил после прихода Ю. Андропова: «Надо было знать обстановку в стране. Надо было видеть то, чего нельзя увидеть с помощью традиционной оперативной работы. Каких‑то людей можно было удержать от того, чтобы они не превращались во врагов государства, и мы это делали, удерживали их. Кого‑то удержать не удавалось. Но до нас этим вообще никто не занимался. Например, Никита Сергеевич Хрущев — при всех его положительных сторонах — часто практиковал такие решения, последствия которых с точки зрения доверия народа были очень серьезными. Например, изъятие скота у крестьян или изъятие приусадебных участков — даже когда эти решения были отменены, доверия это не вернуло, потому что люди думают: конечно, сегодня вернут, а завтра все опять отберут. Обстановка требовала новых методов работы, новых отношений с обществом».

Историк Н. Яковлев[330] тоже рассказал о своей работе с Ф. Бобковым и Ю. Андроповым уже в сфере истории, и она тоже завершилась его нашумевшими в советское время исследованиями.

Кстати, Яковлев отдает интеллектуальную пальму первенства Бобкову, а не Андропову. Он пишет: «Сравнивая обоих, при всем интеллектуальном лоске Ю. В. Андропова я безоговорочно отдаю пальму первенства Ф. Д. Бобкову, который на много порядков был выше формального начальника, а главное — несравненно лучше подготовлен. О чисто профессиональных делах судить трудно, Филипп Денисович в беседах со мной никогда их не касался, но, судя по молитвенному отношению к нему подчиненных, он более чем устраивал их. Я разумею другое: весь комплекс проблем, подпадающих под емкое понятие “идеология”. Никогда не встречал лучше осведомленного человека, обладавшего такими громадными познаниями, невероятной сказочной памятью. Его никогда нельзя было застать врасплох, на любой вопрос в этой области следовал четкий, исчерпывающий ответ. Если бы судьба направила его на иную стезю, страна получила бы крупнейшего ученого, безусловно, мирового класса»[331].

Яковлев передает содержание некоторых своих бесед с Андроповым:

• «Объявились диссиденты, многие из них изобретали политический велосипед. Андропов многократно повторял мне (судя по четким формулировкам, он постоянно делал это многократно в другой обстановке), что дело не в демократии, он первый стоит за нее, а в том, что позывы к демократии неизбежно вели к развалу традиционного российского государства. И не потому, что диссиденты были злодеями сами по себе, а потому, что в обстановке противостояния в мире они содействовали нашим недоброжелателям, открывая двери для вмешательства Запада во внутренние проблемы нашей страны»;

• «По мере того, как Председатель увлекался, открывались такие грани “достойных людей”, которые не могли не повергнуть в крайнее изумление. Он, пожалуй, весело сообщил, что великий Тургенев после плодотворной службы в императорском политическом сыске, провел многие годы за рубежом главой российской агентуры в Западной Европе, как я понял, был жандармским генералом. Все это так поразило меня, что я не переспросил, когда именно Тургенев поступил в отдельный корпус жандармов и где хранил мундир и награды. Андропов отпустил несколько едких шуток насчет “крыши” Тургенева — Полины Виардо. Его рассказ как молния осветил эту историю, расставил все по местам. Мне всегда представлялась малоправдоподобной страсть дворянина, аристократа, мыслителя, эстета к заграничной бабе. Государственные интересы России — дело иное. Мигом пришла на память политическая направленность тургеневского творчества, бескомпромиссная и изобретательная борьба с “нигилистами”, невероятный интерес к российской эмиграции, контакты с Герценом и прочее в том же духе.

Мой собеседник назвал среди заслуженных рыцарей политического сыска еще Белинского и Достоевского»;

• О назойливом Горбачеве в ставропольский период: «На мой законный вопрос, зачем портить отпуск и терпеть провинциального партчиновника, Председатель вздохнул и поведал, что этот скоро переберется в Москву. Домогается поста секретаря ЦК КПСС, на меньшее не согласен. “Так и нужно дать его?” — заметил я. “Что делать, — печально сказал Юрий Владимирович, — он как отец Федор, домогавшийся стульев на веранде под пальмами у инженера Брумса, ползает и осмотрительно бьется головой о ствол араукарии”. Я узнал “Двенадцать стульев” и в тон Председателю продолжил: “Так не продавайте ему стульев!” “Что вы, — шутливо замахал на меня руками Юрий Владимирович, — пробовал, а ответом послужил страшный удар головой о драцену. Результат увидите”, — загадочно заключил Председатель».

Кстати, Н. Яковлев вспоминает, как один из будущих демократов Г. Арбатов на посту директора института США, правда, еще в недемократическое время, рубил его книги за то, что там нет цитат из Маркса, или называл его публично агентом Запада, а потом платным агентом КГБ.

Нашлась в этих беседах и определенная формула метапропаганды: «Генерал Бобков положил в качестве основополагающей посылки: 1) не навязывать читателю своей точки зрения, дать место и слово “другой стороне”. Ему, очевидно, обрыдла наша официальная идеология; 2) писать так, чтобы книги покупались, а не навязывались читателю». Тут особо интересна типичная уловка метапропаганды — дать слово другой стороне, поскольку ей всегда дают такое слово, которое потом очень легко разбомбить.

Если посмотреть на нее с другой стороны, то получается, что это одновременно формула воздействия на интеллигенцию, конечно, при наличии соответствующего контента. А другие социальные группы, наверное, не так интересны. Поскольку те, кто сверху и снизу, книг особо не читают. Те, кто снизу, и так верят пропаганде, а те, кто сверху, и так не верят. Так что интеллигенция остается единственной целью, тем более что она является рупором для передачи нужной информации дальше.

Метапропаганда открывает новое в объекте, пропаганда усиливает старое и известное. Поэтому молодежь и другие любители нового всегда будут объектом воздействия метапропаганды. И среди самих коммуникаторов тоже есть любители нового и любители испытанного.

Примером такого рода можно считать постановку «Десяти дней, которые потрясли мир» режиссера Ю. Любимова[332]. Это даже не пьеса, это сценическая композиция по известной книге Джона Рида. Но добавив сюда режиссера Ю. Любимова (кстати, его часто «спасали» от напастей разные члены ЦК, о чем они пишут в своих воспоминаниях), актеров В. Высоцкого, В. Смехова и др., а в роли билетеров на входе революционных матросов, мы получаем крик-шум-гам по поводу очередной премьеры. А поскольку «контент» был правильным, то получался и нужный спектакль, привлекавший зрителей.

Это определенная политология внимания по аналогии с экономикой внимания, когда идеологически правильный контент получает нужную рамку из аплодирующих зрителей. И это тоже никак не пропаганда, поскольку на пропаганду зритель бы не пошел, а метапропаганда, на которую зритель повалил.

Сходно привлекают внимание любые развлекательные направления, чтобы вложить в них скрытые послания. Они могут быть позитивно направленными и негативно. Наиболее широко сегодня используются в этом плане видеоигры. О них пишут в плане позитивного использования для обучения: «В видеоигры же процесс обучения часто встроен весьма искусно, и ребенок вряд ли на это целенаправленно обратит внимание. В результате, с одной стороны, подобный подход разработчиков компьютерных игр привлекает тех, кто увлекается историей и поэтому любит таким образом проводить время. С другой стороны, те, кто любит схватки, интересные сюжетные повороты и другие игровые элементы, тоже могут получить знания по мировой истории и, хочется верить, заинтересуются чем‑то для себя новым»[333].

Следующим шагом становятся задачи по переводу на новую форму школьного образования. Институт серьезных игр в Великобритании, например, говорит о более десяти процентов предметов средней школы, уже сегодня переведенных в игровую форму. И это говорит о том, что сегодня уже ставятся в развитых странах подобного типа задачи. Сегодня создано уже несколько институтов серьезных игр в разных странах[334].

Россия ощутила наступление на себя игровых технологий. И Сергей Кириенко взялся за критику зарубежных видеоигр как проявления как раз метапропаганды: «По мнению Кириенко, в большинстве иностранных игр “военнослужащий российской армии всегда будет выглядеть не очень симпатично. “Это далеко не случайность. Было бы иллюзией считать, что это так само сложилось”», — полагает чиновник, называя игры “пространством политической борьбы”»[335].

И еще уже не его слова, а журналиста: «В видеоиграх Russian действительно частенько выступают в роли антагонистов — такое уж наследие холодной войны нам досталось. В конце 2016 года было опубликовано исследование Университета Глазго, согласно которому русские персонажи чаще всего являются противниками в шутерах».

В образовании возник даже термин edutainment, который сочетает entertainment и education[336]. То есть существует устойчивая потребность в подобном инструментарии, который особенно в просто играх содержит компонент метапропаганды, закладываемый фоново.

Точно так метапропагандистски используется и фантастика, очередной популярный продукт, который ищет население. Фантастика россиян оказалась первой вступившей в войну с Украиной[337]. Среди пишущих оказались и некоторые авторы реальных военных действий (И. Стрелков, Ф. Березин). Что это просто фантастика можно было говорить до 2014 года, но реально все это ментальные действия, готовящие разум к новым трансформациям.

Мы видим, что метапропаганда может работать как фон в этих случаях (видеоигры, фантастика). Но в целом это та же политология внимания, когда эксплуатируются «очаги» внимания, на которые затем накладываются нужные рамки. Игрок или читатель здесь будет автоматически из‑за популярности этих каналов, а значит, нужное сообщение пройдет в индивидуальное и массовое сознание через любые барьеры.



МЕТАПРОПАГАНДА КАК СОЗДАТЕЛЬ СОЦИАЛЬНОЙ ПАМЯТИ


Индивидуальная память интересна государству только как повтор памяти социальной, поскольку она не может от нее отклоняться. При этом с точки зрения психологов, например, Ричарда Макнелли из Гарварда: «Воспоминание — это всегда до некоторой степени реконструкция, это не видеозапись, где сохранена каждая деталь. Детали часто дополняются позднее, или откидываются, догадки могут стать частью памяти»[338].

Когда Сталин менял отношение населения к вводимым им изменениям в истории, вычеркиванию одних имен и возвеличиванию других, то это тоже было метапропагандистским решением, поскольку тогда еще были живы люди, помнившие другую историю. Когда же их физически не стало, то все могла делать механически пропаганда. Память как бы перестала быть индивидуальной, а стала результатом школьного урока по истории.

Если пропаганда падает на человека сверху, а он пытается от нее увернуться, то метапропаганда движется исключительно окольными путями, когда важная информация проходит не прямо, а косвенно. В случае телесериала, например, нужная информация будет спрятана среди развлекательности и эмоциональности, поэтому на нее не будет отрицательного реагирования, она ложится непосредственно на подсознание.

Совсем недавно пропаганда была, казалось бы, давно похороненным словом. Ее четко прятали за стенами тоталитарных государств, восхищаясь Оруэллом, продемонстрировавшим пределы пропагандистского государства, где не только новости, но и знания стали гибко изменяющимися.

Мария Захарова из российского МИДа тоже вспомнила Оруэлла, выступая на Международном форуме по коммуникациям Baltic Weekend: «Манипуляция такая тонкая, такая высокотехнологичная, которая не снилась никому — Оруэллу тем более. Не нужно подавлять инакомыслие, потому что его можно формировать и моделировать ваше сознание, избавляясь таким образом даже не от инакомыслия, а от “мыслия”»[339].

В принципе государство не может заниматься индивидуальной памятью напрямую, это очень накладно, оно создает память коллективную, откуда индивиды и черпают свое знание всех событий, эпох и героев. И тут у государства множество вариантов инструментария: от монографий и учебников истории до фильмов и киносериалов. Визуальная информация массовой культуры прочно входит в массовое сознание, и ее может выбить оттуда только телесериал противоположной направленности, а такого практически не бывает.

В основе России оказались странные сочетания «Иван Грозный — убийца» и одновременно идеологическая скрепа или «Сталин — убийца» и одновременно идеологическая скрепа. То есть база исходно выбрана неоднозначная. Только системное государственное вмешательство способно делать этой общей для всех скрепой.

Пропаганда должна в соответствии с этими задачами раскрашивать эти образы в нужные цвета. Причем образ Сталина демонстрирует великие возможности. Если перестройка делала из него злодея, то постперестройка должна была изменить знаки, создав из него положительного героя. Это в первую очередь было задачей массовой культуры, которая идет впереди учебников. Помню в одном из телесериалов начальник лагеря обращался к заключенному с удивительными словами «Голубчик» (?!).

А сегодня уже это норма, Сталин тоже работал как «раб на галерах». Вот подзаголовок одной из статей: «Госархив рассекретил документы вождя». Уже одно употребление слова «вождь» настраивает на правильное понимание.

И в основе выбора документов и соответствующего отбора документов лежит одна и та же идея — очеловечивание Сталина. Например: «Своеобразно выглядит рукописный документ с очередным сталинским автографом: на фирменном бланке Центрального комитета РКП(б) красным карандашом — коротенькое письмо матери. Написано по-грузински, но рядом помещен перевод: “25.1.1925 г. Здравствуй, мама моя! Знаю, ты обижена на меня, но что поделаешь, уж очень занят и часто писать тебе не могу. День и ночь занят по горло делами и потому не радую тебя письмами. Живи тысячу лет. Твой Сосо”»[340].

Правда, в другой статье об этой же выставке, вероятно, это же письмо из архива выглядит уже длиннее. Журналист пишет: «Своей маме великий деятель писал куцые, короткие записки. Что‑то типа “Здравствуй. Не обижайся. Я слишком занят. Часто писать не могу. Живи тысячу лет. Иосиф”. В то время как товарищам по партии слал чуть ли не художественные произведения (и то, и то можно почитать на выставке). Вот небольшой отрывок из письма Бухарину и Зиновьеву (1922 год): “Счастливые вы, однако, люди. Имеете возможность измышлять на досуге всякие небылицы. Обсуждать их и тому подобное. А я тяну лямку как цепная собака, изнывая. Причем я же оказываюсь виноватым. Можно извести хоть кого... С жиру беситесь, друзья мои”»[341]. Читая это, сразу вспоминается «раб на галерах».

При этом здравомыслящие люди давно дали ответ на вопрос о достижениях, который постоянно повторяется в статьях позитивно окрашенных по поводу Сталина. Например, Г. Бовт пытается бороться с корреспондентом, задавая ему такой вопрос: «Назовите мне хоть одну европейскую или азиатскую страну, где в XX веке не появилась всеобщая грамотность, где не вырос уровень жизни, не была проведена индустриализация, и не выросло общее благосостояние народа»[342].

Этапы такого введения новой интерпретации базируются на том, что образ очеловечивается для привлечения позитивного внимания. В случае Сталина, например, можно рассказать о его детях, а письма детей вообще могут расчувствовать любого.

Много работ посвятил мифу о Сталине Д. Дондурей. Кстати, все это происходит на наших глазах, так что мы свидетели того, как миф о Сталине проходит все виды трансформаций. При этом взгляд на Сталина каждый раз отражает очень четко его задействованность в современной политике.

Дондурей таким первым приемом считает игру на достоверности: «Миф о Сталине, на мой взгляд, находится в центре российского мировоззренческого космоса, массовой системы подобных картин, и все, что в него теперь не вписывается, что его дискредитирует, по технологии современного пиара и развития медиа, на самом деле активно используется в строительстве этих самых картин. Первое правило наполнения сознания зрителей в последние годы мифом о Сталине — предоставление каждому самой откровенной и правдивой информации о герое. В том числе — обязательно — и дискредитирующей его. Очень важно передать людям ощущение, что они теперь обладают полной картиной сведений о личности тирана. Со всеми “за” и “против”»[343].

Другие правила таковы:

• выведение за скобки этической оценки;

• Сталин привязывается к государству, в результате осуждения Сталина становится осуждением государства;

• модель «но был и другой Сталин», закрывающая возможность отрицательных оценок;

• удерживается баланс оценок, в котором позитива будет больше негатива;

• Сталин — исторический деятель;

• никогда не обсуждаются ошибки.

Все это методы создания социальной памяти, позволяющие трансформировать образ в нужном направлении, когда из злодея надо сделать героя или, наоборот, из героя — злодея.

Дондурей пишет: «Привычные картины мира существуют сами по себе, развиваются, функционируют, воспроизводятся — сами по себе. А представление и миф о Сталине — он существует либо в центре этого «космоса», вот этих картин мира, а все, что в него не входит — дискредитирует его, и так далее, — оно не участвует в строительстве этих картин. Существует как особое блюдо, как специальная жизнь, где мы можем подумать и поговорить правду — это именно новые пиар-технологии. Что для них очень важно? Для них важно предельно сегодня рассказывать самую разную информацию — самую разную. В том числе, жесточайшую, — первое правило. Второе: очень важно передать людям ощущение, что у нас дается представление о Сталине объективно»[344].

Множество мнений противоположной направленности подталкивают потребителя информации к простым и понятным пропагандистским установкам, которые дают простой и понятный образ Сталина. Получается, что это очень похоже на модель внесения хаоса, использованная в американской президентской кампании с помощью российских информационных интервенций, из которой тут же предлагается выход.

Все это самая настоящая метапропаганда, поскольку официальная идеология и пропаганда не столь настойчивы в проведении этой линии и не столь креативны, как искусство. Перед нами вариант того, что можно обозначить гуманитарными фьючерсами, поскольку таким образом закладывается будущее понимание и мышление. Для любой страны будущее важнее современности, поскольку оно рано или поздно наступает, но нельзя, чтобы оно пришло на неподготовленную почту.

Виктор Ерофеев раскрывает работу как раз метапропаганды на примере творчества Маяковского: «В отличие от других отдавшихся власти поэтов, вроде Демьяна Бедного, которого, конечно, не сравнить с ним по таланту, Маяковский сам придумывал себе заказ на пропагандистские вирши. Он шел не в ногу с агитпропом, а бежал чуть впереди (как Щен), указывая лаем на явных или замаскированных противников. В своих заграничных стихах он облаял весь мир, особенно Америку, тем самым подав пример на будущее Евтушенко и Вознесенскому сочетать поэтическую ненависть к врагу с комфортом временного пребывания на Западе. В неустанной охоте Маяковского на врагов было что‑то от перманентной революции Троцкого. Он кисло принял нэп и, в общем‑то, все время жаждал крови»[345].

Государство любит «суррогатные» заменители реальности, которыми являются массовые шествия граждан, удобные для освещения в медиа. Иван Курилла, например, анализируя акцию «Бессмертный полк», говорит о ней как о празднике ветеранов без самих ветеранов. Он также замечает: «Организацию “Бессмертного полка” стали причислять к “победобесию” наряду с наклейками на автомобилях “Можем повторить” и использованием образов Великой Отечественной войны в антизападной и антиукраинской пропаганде»[346].

Все это можно рассматривать как попытки создания идеологии при отсутствии идеологии в виде четко зафиксированного текста. Идеология, по сути, — это такой квазисакральный текст, который отсутствует на постсоветском пространстве, но власти в нем отчаянно нуждаются. Поэтому приходится пользоваться заменителями, в роли которых чаще всего выступают знаменательные даты.

Например, В. Энгстрем видит эту ситуацию в таком виде: «В сегодняшней России государство не навязывает никакой доктрины и даже демонстрирует осторожность в отношении излишней идейной жесткости, способной вызвать острые противоречия между людьми. Государство продвигает гибкую идеологию, которая сочетает в себе как сформулированные, вербализованные положения, так и подразумеваемые, но не выраженные в явном виде. Эта “идеология” очень адаптивна к меняющимся условиям, она стремится не к внутренней логике, а к более широкому охвату»[347]. «Проблема не в отсутствии самого пропагандистского аппарата (тем более, что в действительности он как раз есть и немалый), проблема в отсутствии того, что пропагандировать. В отсутствии уважения к собственной стране, к собственному государству, его истории, к себе самим, в конце концов. Пропаганда не может быть успешной, когда абсолютное большинство собственного общества полагает само понятие пропаганды чем‑то априори постыдным»[348].

Часть событий государство берет из прошлого, а часть замалчивает. К такой теме принадлежат и дети ГУЛАГа, которые рождались и вырастали там[349]. В целом жестокость Сталина неадекватна, ведь он уничтожал не только тех, кого считал своими врагами, но и их семьи. Он понимал, что это потенциальная опасность, но судебная система не может наказывать за несуществующие преступления. Тем более в результате страна лишилась многих людей, которые могли бы поднять ее на новый уровень.

Память человека всегда избирательна, память государства избирательна вдвойне. Но отсутствие ясности в прошлом ведет к отсутствию ясности в настоящем. Для советской и постсоветской истории характерен феномен постоянной смены друзей и врагов. И часто они просто меняются местами. Это создает хаос в головах, который не позволяет ясно видеть ни прошлое, ни настоящее, ни будущее.

Вместо того чтобы хорошо делать, мы научились хорошо говорить. Бесконечные потоки речи призваны закрыть отсутствие параллельных им дел. Возвышающие речи есть, а таких же возвышающих дел нет. Коммуникативная реальность затмила реальность физическую. Когда‑то это делали с помощью пропаганды. Сегодня это можно делать с помощью просто слов. Главное — управлять вниманием, не особо напирая на контент.

Интересная параллель с этой ситуаций встретилась в дневниках А. Черняева за 21 августа 1990 года. Михаил Горбачев был в Одессе на военных маневрах и там выступил с речью. Стал узнавать о реакции на свою речь, которую, готовясь, трижды передиктовывал: «Вернувшись из Одессы, спрашивал меня, какие отклики на его речь. Увы, я ничего ему не мог сказать — никаких откликов ни в Москве, ни среди отдыхающих в санатории, где я жил, я не услышал. Он никак не может примириться с тем, что слово теперь ценится только как дело, а не как отражение идеологии. С идеологией действительно покончено везде»[350].

Власть не может доверить людям, что они должны помнить. Она берет это дело в руки, направляя людей и события либо в забвение, либо в процесс настойчивого повторения средствами медиа, литературы, и искусства.

Даниил Дондурей пишет о современном языке власти: «Все мы давно обладаем навыками вычитывать истинное содержание сообщения, часто зашифрованного в разных обличьях. Знаем, что когда у нас миллионы раз произносятся слова “инновации”, “модернизация” — это значит, что с помощью потемкинских деревень и иных фантомов будет сохраняться вековечное положение вещей. И действительно, в какое‑то мгновение за ненадобностью эти слова полностью исчезли из нынешнего политического лексикона. Когда становится модной “суверенная демократия”, опытные люди понимают: речь идет совсем о другом. Если декларируют: управление “должно вестись в постоянном диалоге с профессиональными сообществами”, а решение — приниматься после разносторонних экспертиз — будьте уверены: в конечном счете в девяти случаях из десяти они будут волюнтаристски приняты вышестоящим начальником в соответствии с его личным пониманием “политического момента”. Механизм инобытия смыслов — вовсе не саботаж объявленных властью целей и даже не привычная техника двоемыслия, а обычная проверка действующих элит на профессиональное умение читать азбуку Морзе российской культуры — ее истинные предписания, неверифицируемые понятия, умение разделять семиотические, демонстрируемые обществу и на самом деле действующие поведенческие практики»[351].

Отсюда следует далеко идущий вывод: власть разговаривает с нами не для того, чтобы что‑то раскрыть, а для того, чтобы что‑то скрыть. И делает это очень успешно. Ведь в ее руках самые мощные «репродукторы», продвигающие ее точку зрения. Самые страшные подробности репрессий раскрываются только в газетных интервью историков, но не из массовой культуры, которая способна напрямую «разговаривать» с массовым сознанием. Новосибирский историк А. Тепляков, например, говорит об уровне репрессий в разных регионах СССР: «В Белоруссии были очень жестокие репрессии, на Украине — жесточайшие, в два раза выше, чем по стране. А в Сибири — в четыре раза выше»[352].

Нашей памятью активно управляют, точно так, как управляют нашим сознанием в настоящем времени, когда интерпретации фактов журналистами и мнения телеэкспертов с экрана полностью заменили реальность.

И это было всегда. Так, например, в свое время Ю. Андропов и Ф. Бобков вложили в голову историка Н. Яковлева информацию о том, что И. Тургенев, В. Белинский, Ф. Достоевский на самом деле работали на людей в погонах. Андропов и Бобков, понятно, сделали это, чтобы поднять свой статус.

Исследователи дня сегодняшнего не находят подтверждающих документов, хотя при поиске, например, обнаружили такую роль Дантеса. Сергей Тюляков пишет: «В мае 1858 года Иван Тургенев был шафером на свадьбе Николая Орлова, генерала, военного историка, дипломата и писателя. При венчании в церкви российского посольства в Париже Тургенев неожиданно увидел там и Жоржа Дантеса. Оказывается, тот был многолетним осведомителем российского посольства! Вероятно, был завербован во время своего бедственного положения, после отъезда из России. О том, что Дантес был действительно осведомителем, можно прочитать в справочной информации о нем»[353].

Вот и противоположная точка зрения: «Тщательнейшая работа Третьего отделения с “самой большой головой русской литературы”, как тогда называли Тургенева, привела к тому, что он согласился на должность чиновника по особым поручениям. В течение почти 20 лет он был резидентом политической разведки России в странах Западной Европы»[354].

Такая же неясность сохраняется в аресте Василия Сталина, которого взяли после смерти отца 28 апреля 1953 года.[355]. Умер он в апреле 1961-го. Но успел передать свои воспоминания в посольство Китая. А с 1964-го Китай и СССР и вовсе рассорились.

Сам Василий Сталин раскрыл в тюрьме своему охраннику причины своего ареста так: «Да сказал я в высших кругах, как, мол, вы можете править государством, если вы не смогли организовать похороны отца»[356]. Это он произнес по поводу массовых жертв на похоронах. И все это интервью публикуется лишь в 2017 году, когда охраннику было уже 95 лет.

Интересно, что Сталин уговаривал сына уехать: «За десять месяцев до своей смерти отец предложил мне исчезнуть. “Тебе надо уехать”, — сказал он. Я сначала подумал, что речь идет о какой‑то командировке, но оказалось, что я неправильно понял. Отец имел в виду, что мне надо уехать за границу, в Китай. Навсегда. “Поедешь военным советником, летчики там нужны. Сюда не возвращайся, даже на мои похороны не приезжай”, — сказал он. Я ушам своим не поверил — что такое? Подумал, что отец шутит. Он иногда мог пошутить так, что не поймешь, шутка это или нет. Но оказалось, что он не шутил. На самом деле хотел отправить меня к Мао. Прямо не сказал, но я догадался, что он уже договорился насчет меня. Там меня ждали. Но разве мог я оставить отца? Я отказался. Между нами произошел спор. Первый настоящий спор в нашей жизни. Каждый стоял на своем и не хотел уступать. Будет приказ и поедешь!” — сказал отец, когда понял, что уговоры на меня не действуют. Я ответил, что все равно никуда не уеду. Про себя подумал, что потом, когда отца не станет, может, и придется уехать, но сейчас — нет. Сказал, что если будет приказ, то подам рапорт об отставке. Пускай на завод пойду, к станку, но никуда не уеду. Как в воду глядел, вскоре пришлось стать к станку. Но не на заводе, а в тюрьме. И еще сказал отцу, что как Верховный Главнокомандующий он может мне приказать уехать, но как отец не может. Странное впечатление осталось от этого разговора. По глазам отца было заметно, что мое упорство пришлось ему по душе. Но и сердился он всерьез. Отец не привык, чтобы его приказы оспаривались. Он советовался с товарищами, не решал все вопросы единолично, как это пытаются представить сейчас. Но обсуждать и приказывать — разные вещи. Если уж отец приказывал, то изволь выполнять. Приказ есть приказ»[357].

И Хрущев, придя к власти, не поспешил его освободить.

Социальная память хранится в первую очередь не в воспоминаниях, а в романах и телесериалах, поскольку они задают то, что должно помнить массовое сознание. Причем делают это в яркой эмоциональной форме, часто не считаясь с реальными фактами. И эта эмоциональная информация потом хранится в памяти.

В индивидуальной жизни мы помним и хорошее, и плохое. Но государство, управляя социальной памятью, хочет оставить только хорошее, намертво стирая плохое о себе. Это односторонний взгляд на мир является чисто пропагандистским. Но именно так стараются идти медиа, образование, литература, кино, когда они управляемы государством, а не человеком-зрителем или человеком-читателем. К сожалению, это усиливает поляризацию общества, поскольку недовольные — это тоже граждане, и они хотят, чтобы их голос тоже присутствовал в диалоге. Правда, в наступившей эпохе поляризации, когда температура политических дебатов достигла небывалых высот, это сложно реализовать.



У ВОЙНЫ ХОЛОДНОЙ ЛИЦО КАК РАЗ ЖЕНСКОЕ: ОНА ДОЛЖНА ПРИВЛЕКАТЬ, А НЕ ОТТАЛКИВАТЬ ПРОТИВНИКА


Если С. Алексиевич говорит, что у войны не женское лицо, то у холодной войны как пропагандистской лицо как раз женское, поскольку чужая пропаганда должна как раз привлекать. По этой причине советские люди и слушали разные зарубежные радио-голоса. В построенной внутри страны системе монолога любой отклоняющийся голос становился интересен. В этом же лежит успех анекдотов и слухов, поскольку они несли фрагмент альтернативной модели мира.

В советское время нам казалось, что мы знали все, но мы не знали ничего, точнее только то, что было разрешено. Холодная война как война информационная и состояла в нанесении информационных ударов по противнику. И поскольку советская система строилась на активном цензурировании практически любой негативной информации, то информационные удары по ней ощущались более болезненно, так как раскрывали то, о чем молчали медиа.

Холодная война не была войной идей в чистом виде. Она одновременно была и войной экономик, и войной науки и образования, то есть войной, действие которой ощущалось не только военными, но и всем населением. В результате выигрывал даже не тот, чьи идеи были лучше, поскольку, как правило, они часто далеки от реальности, потому все хороши, а тот, чья экономика могла прокормить не только военных, науку и образование, но и людей.

Идеи захватывают мир, но они должны уметь и кормить его. Любое послабление в советском железном занавесе уменьшало число правоверных, верящих в марксизм-ленинизм, поскольку фактор победы оказался связан с качеством жизни. А поскольку уровень западной жизни населением определялся по двум вещам: отдельным предметам западного производства типа джинсов и увиденным на киноэкране западном фильме. И то, и другое никак не опиралось ни на зарплату и работу западного человека, а отображало только потребление, то оно было непробиваемым аргументом, поскольку давало только плюсы без минусов. В результате сказки западного кино победили сказки советского кино. Слава режиссерам, которые выступили в роли политтехнологов. Но и с той, и с другой стороны это было сказками, которые лишь частично пересекались с действительностью. К тому же, многие советские «сказки» были созданы для экстремальных ситуаций, типа фильма «Как закалялась сталь» Н. Островского, поэтому их трудно было применить в мирной жизни.

Песня Дунаевского «Марш энтузиастов» из кинофильма «Великий путь» начинается словами:

В буднях великих строек,

В веселом грохоте, в огнях и звонах,

Здравствуй, страна героев,

Страна мечтателей, страна ученых!

СССР завышал и себя, и своих граждан. И это было важной причиной оптимистического самочувствия массового сознания. Это, наверное, было элементом пропаганды счастья, внимание к которой сегодня распространяется по всему миру. Счастье населения стало важной характеристикой оценки работы правительств.

Правда, это не помешало в результате поставить крест на советском проекте. Сказалось несоответствие счастья с экрана и счастья в реальности. А открытие границ создало перекос и перемещение центра счастья на Запад. И дети всех первых лиц СССР стали работать и учиться по профессиям, связанным с Западом: МГИМО, международная экономика, иностранные языки.

Конечно, было много и других факторов. Например, методологи вписывают туда и себя со своей работой. Александр Левинтов так и пишет: «Считаю, что конец Советского Союза — заслуга в большей степени ММК и ГП [Щедровицкого — Г. П.] с учениками, чем ЦК и Горбачева»[358]. Правда, и это является великим преувеличением.

Например, у методолога Ю. Громыко другая точка зрения: «По всей видимости, сформировавшиеся до начала процесса перестройки условия жизни советских людей привели к уничтожению процессов целеполагания и выработки проспективной ориентации. Мы не склонны считать, что данная функция была узурпирована ЦК КПСС. В этой организации, как и во всех других учреждениях, люди не ставили и не думали определять цели. Возможно, фокусы целепостановки и целеопределения существовали в Главном разведывательном управлении и в ряде научных коллективов, ведущих собственные оригинальные разработки. Советский человек являлся сменным материалом достаточно примитивных, но жестко организованных технологий. Если извлечь человека из технологически организованного процесса, отделить от функционирующей машины и заставить его ставить цели и самоопределяться, как правило, он к этому оказывается не способен»[359].

А что же методологи? Ответ Громыко таков: «В Московском методологическом кружке никогда не ставился впрямую и не обсуждался вопрос государственной политики, не анализировались понятия государства и государственности. Конечно, в кулуарном общении все это было темой обсуждения, но не предметом анализа и проработки. Насколько я понимаю, до 1985 года это не делалось совершенно сознательно. Г. П. Щедровицкий ставил задачу сохранить методологическую школу, не дать ее уничтожить. Проработка же вопросов, касающихся государственной политики, государства и государственности, конечно же, привела бы к вполне определенным результатам анализа и проектам, следствием чего явилась бы прямая оппозиция власть предержащих».

И это тоже говорит о том, что они могли играть с властью только до определенных пределов, за которые боялись преступать. Такая же ситуация сложилась и с диссидентским движением, которое ушло в сторону проблем нравственности, а не политики.

Но, по крайней мере, все эти люди работали с новыми идеями, чего нельзя сказать о власти. Власть создала цитатное государство, где все освящалось цитатами классиков марксизма-ленинизма. А для населения все закрывалось цитатами из песен: «Над страной весенний ветер веет, С каждым днем все радостнее жить». И это были цитаты, внедренные в жизнь, которые и создавали модель мира советского человека. Цитаты наверху, объединившись с цитатами внизу, защищали советского человека от «тлетворного влияния Запада».

Такие цитаты, по сути, являются ответами на еще не заданные вопросы, блокируя саму возможность такого вопроса. Это определенный ментальный забор, позволявший быстро пробегать «опасные» места, о которых спрашивать было нельзя.

Причем и наверху понимали, что роль цитат не так велика для строительства реальности. Станислав Меньшиков, советский американист, одно время работавший в ЦК, написал: «Истинное отношение Хрущева к классикам марксизма было совсем не библейским. Рассказывают, что секретарь ЦК и академик Петр Николаевич Поспелов как‑то зашел к Никите Сергеевичу напомнить, что тот опаздывает на торжественное открытие Музея Маркса и Энгельса. Вождь был сильно занят и встретил Поспелова следующей тирадой: — Да пошел ты подальше со своими евреями. Оглушенный академик буквально выкатился из кабинета Хрущева и еще долго не мог прийти в себя, причитая: “Как он мог? Как же это он мог?” Что касается Л. И. Брежнева, то он теории не только не любил, но и даже активно сопротивлялся, когда ему пытались, особенно на первых порах, вставлять сложные, по его понятиям, теоретические формулы. Помню, как были потрясены сочинители одного из его докладов, когда в возвращенном им варианте против слов “государственно-монополистический капитализм” стояла его пометка: “К чему здесь эта наукообразная галиматья?” Сделать из этого генсека теоретика марксизма при всем желании было невозможно»[360].

В это время пришла другая эпоха. Вовсю наступала визуальная цивилизация. Телевидение смогло высветить то, что скрывала эпоха печати: оказалось, что первые лица не могли общаться без заранее написанных текстов, что они, как простые люди, склонны к ошибкам. А шамкающий Брежнев вообще выпадал из примера для подражания.

Станислав Меньшиков вспоминает и Горбачева в этом контексте, хотя все мы воспринимали его как впервые говорящего генсека: «Смущало, конечно, что человек с двумя высшими образованиями не вполне грамотно строит фразы и по-своему ставит ударения в некоторых словах. В его устах любимое им выражение “новое мышление” ассоциировалось больше с мышью, чем с мыслью. Ударение на первом слоге в слове “начать” очень быстро стало рождать едкие анекдоты. Московская интеллигенция не прощала такие ляпы и очень скоро стала сравнивать его с Никитой Хрущевым. Но наши товарищи Вадим Загладин и Анатолий Черняев, которым уже тогда приходилось работать с ним непосредственно, отзывались о нем в превосходной степени. Хотя на наши пожелания, чтобы они при случае помогли исправить неправильности речи, отвечали отказом. Загладин даже уверял, что слова “мышление” и “начать” имеют два вполне легальных способа ставить ударение. Придворные правила продолжали держать верх над здравым смыслом».

Советское государство постепенно теряло рычаги давления, поскольку могло больше рассказать о помощи Африке, чем о помощи своим гражданам. В результате, собрав все свои силы, государство было готово к ядерному удару — своему или чужому, то есть к войне, но оно не было готово к миру. Если в войне мы шли на равных с Западом, то в мире плелись позади. И это вряд ли работало на счастье граждан. Реально СССР разрушает не война, а мир.

Горбачев странным образом сокрушался постфактум, что он легко мог забрать с военного бюджета на товары потребления, если бы он знал... А как можно было руководить страной и не знать, что в ней все было в дефиците. Сегодня исчезли расходы на Африку, военные расходы не достигают советских заоблачных высот, наука, медицина, образование в загоне, однако экономического результата все равно нет, хоть говорят, что теперь мы строим вместо коммунизма капитализм.

Серьезным образом сработали чисто психологические характеристики лидеров. Леонид Шебаршин писал, что Горбачева погубила женская черта характера — быть любимым любой ценой. Конечно, это важная черта для политика, но не менее важной является и другая его характеристика — все равно идти к намеченной цели. Горбачев как бы потерял эту цель, ожидая аплодисментов одобрения со всех сторон.

Есть правило войны: побеждает тот, кто ведет войну по правилам будущей войны. Таким был, к примеру, А. Македонский по отношению к своим врагам. Немецкий блицкриг во второй мировой войне тоже был из будущего, а не из прошлого, и немцы были единственными, кто вынес этот урок из Первой мировой войны.

Андрей Фурсов говорит: «Потерпевшая поражение в Первой мировой войне Германия, писал К. Поланьи в “Великом изменении” — одной из главных книг XX века — “оказалась способной понять скрытые пороки мироустройства XIX века и использовать это знание для того, чтобы ускорить разрушение этого устройства. Некое зловещее интеллектуальное превосходство было выработано ее государственными деятелями в 1930-е. Они поставили свой ум на службу задаче разрушения — задаче, которая требовала разработки новых методов финансовой, торговой, военной и социальной организации. Эта задача была призвана реализовать цель — подчинить ход истории политическому курсу Германии”. Но ведь то же — о “зловещем интеллектуальном превосходстве” — можно сказать и о большевиках. Собственно, большевики и нацисты и смогли победить в своих странах, поскольку в своих странах раньше других стали людьми XX века и осознали ошибки и уязвимые места XIX века, его людей, идей и организаций, причины поражений своих стран на выходе из XIX века. В XXI веке победят те, кто первыми станут людьми XXI века, т. е., помимо прочего, те, кто первыми сделают “работу над ошибками” по XX веку, поймут причины своих поражений в нем, как это сделали — каждый по-своему и на своем языке — большевики, интернационал-социалисты в СССР и национал-социалисты в Германии»[361].

Холодная война тоже играла по будущим правилам, где правит бал даже не информационная, а виртуальная война. Оседлав массовую культуру, противник внес свою модель мира сначала в головы молодежи, а потом и остальных. Что мог предложить молодому человеку комсомол — комсомольский значок и комсомольскую стройку. А западный проект дал ему музыку, книги, фильмы, новые марки автомобилей, с ног до головы другой тип одежды.

В это время уже не было поклонения перед первым лицом, заклейменное как культ личности Сталина, когда любое слово, взгляд, улыбка вызывали слезы умиления у аудитории. И они были реальными, а не искусственными. Старшее поколение сохранило эту любовь к Сталину вне зависимости сегодняшних обвинений.

Холодная война была войной тайной, скрытой. С одной стороны, здесь действовали шпионы и разведчики, с другой, любые виды информационного и виртуального воздействия в виде литературы, искусства, кино. Каждая страна активно порождала свою модель мира, акцентируя то лучшее, что могло заинтересовать другую сторону. При этом достоверность не была самым важным параметром. США акцентировали высокий интеллектуальный уровень своих граждан, а СССР в ответ рассказывал о хорошем материальном положении.

Сегодня в такой незримой войне участвуют все те же. Только к ним добавились видеоигры и сериалы, заменившие популярные медиа прошлого. Большой объем дискуссий ведется сегодня на тему видеоигр и политики[362]. Общая модель воздействия в этом случае выглядит следующим образом: «Игры являются идеологическими конструкциями, которые продвигают определенный набор ценностей в пользователе. Как телевидение и кино, они часто поддерживают идеологию своего контекста: во времена Буша это была агрессивная внешняя политика, со времен Брексита британские игры поддерживали изоляционизм и ностальгию по империи. Доминирование антиисламских игр в двухтысячные говорит само за себя»[363]. Приход правых сил связывают с белым супрематизмом в играх, предлагается сделать такой же поворот в сторону левых идей. Видеоигры рассматриваются не только как форум для художественного выражения, но и для социального. США используют видеоигры для рекрутирования новобранцев.

Все это, по сути, демонстрирует нам реальное отсутствие границ между виртуальным и реальным мирами. Внося изменения в один из них, мы получаем трансформацию в другом. И все это непосредственное влияние на человеческое сознание. С появлением соцмедиа чужое сознание стало еще доступнее, что показывают информационные интервенции в чужие выборы и референдумы, поскольку возник слабо контролируемый канал коммуникации с населением.

Можно привести доводы по влиянию и неполитического характера, демонстрирующий те же переходы от мира виртуального в мир реальный. Телесериал «Чужестранка», например, создал бум по посещению туристами Шотландии. Этот феномен был и в случае мест съемок «Гарри Поттера» и «Властелина колец». В последнем случае это вообще была Новая Зеландия. Туристы из КНР ездят в Боярку, чтобы воочию увидеть то, что запечатлено в сериале по роману «Как закалялась сталь» Н. Островского.

А упомянутая выше Шотландия получила 17% туристический рост в 2017 году в 3,2 млн и объясняет это эффектом «Чужестранки»[364]. Расходы от туристов выросли на 23% и составили 2,3 млрд фунтов. В то же время в Великобритании в целом число европейских туристов выросло всего на 1%.

Ко всему этому следует добавить, что все это влияния, которые мы не ощущаем как чье‑то воздействие. Мы считаем это нашим собственным решением, а не кем‑то навязанным, поэтому слепо и свято ему повинуемся.

Глядя из дня сегодняшнего, можно добавить мнение по поводу сокрытия информации, которое было даже более значимым в прошлом, тем более в период холодной войны. Лоуренс Краусс говорит: «Мы живем в мире, где люди пытаются спрятать информацию от людей. Пытаются контролировать информацию и через это — контролировать поведение людей. Если эта тенденция сохранится, я подозреваю, что антиутопическое будущее, которое мы видим по ТВ, вполне может случиться»[365].

Таким образом, на нас влияет не только информация, которая на виду, но и та, которая от нас скрыта. А раз она скрыта не зря, то, возможно, ее воздействие имело бы еще большую силу, будь мы к ней допущены.

Мир стал информационно и виртуально зависимым. И это не может быть иначе, если жители планеты проводят большую часть своего рабочего и свободного времени у разного рода экранов.



ПРОПАГАНДА: СОВЕТСКАЯ И НЕСОВЕТСКАЯ


Пропаганда старается давать ответы на любые вопросы. Готовые ответы легко усваиваются, не требуя раздумий. От этого улучшается комфортность существования современного человека. Тем более так было раньше.

Советская пропаганда и советское государство — близнецы-братья, поскольку одно было невозможно без другого. Пропаганда строила образ счастливого и справедливого государства, а государство могло наказать тех, кто не верил этому образу. Одновременно следует признать честно, что и оптимизм, и хорошее настроение, и веселье тоже были приметой того времени, поскольку шла модернизация страны, а модернизация требует хорошо развитых науки и образования, которые могли вытягивать за собой и остальное.

Более того мы должны признать близость пропаганды и модели мира лидеров тоталитарных государств. Если Сталин читал все тексты, идущие на премии, смотрел все выходящие фильмы, учил то историков, то биологов, то естественно все смотрели на мир его глазами.

Точно так говорят и о Гитлере: «Является иллюзией думать, что можно создать искусственное разграничение между человеком и ментальным инструментарием, который он создает и которым пользуется. Этот инструментарий, поскольку он сделан человеком, остается его «частью» даже после того, как он их сделал, и они могут быть выражением или продолжением его самого, в некоторых случаях его самоуверенности, если не сумасшествия. Несомненно, это предполагает пропаганда Гитлера. Это не было, как можно предположить, простым «инструментом», или насосом нацистского правила, она имела симбиотическое отношение с фюрером, была другим измерением его живущего естества, инкарнацией его кошмарного видения мира»[366].

Советский Союз проходил разные взлеты и падения любви к пропаганде. Часто она была сильнее правды за окном, которая рассматривалась как исключение, поскольку правда на экране была другой. Эта сила киноправды сохраняется и сегодня. Мы ее слышим, когда киноверсии событий приравнивались к правде[367], когда сериал «Бригада» рассматривается в качестве причины роста криминала в стране[368].

Советский Союз также прошел через несколько оттепелей, когда пропаганда если не утихала, то становилась более ритуальной, порождая в этот момент интересные поколения и писателей, и читателей. И когда модернизация ли, оттепель ли, развивающиеся наука и образования приходились на молодость того или иного поколения, они могли нести в себе этот ветер перемен всю оставшуюся жизнь, живя активной внутренней жизнью.

Если они, конечно, не пытались вмешиваться в политику. Как говорил Андропов, КГБ не наказывает за мысли, а только за дела. В действительности была и цензура, и многотысячные тиражи, например, Стругацких, которые жаловались на цензуру. Сегодня нет цензуры, но отсутствуют и тиражи советских лет.

Советская пропаганда была сильной, что можно увидеть по сохраняющимся и сегодня некоторым стереотипам того времени, которых нет у нового поколения. Правда, она имела ряд инструментов, которых сейчас нет, а они составляли ее суть. Они таковы:

• пропаганда была монологичной, ничего другого ни по мощности, ни по контрконтенту не было;

• пропаганда поддерживалась всеми инфраструктурами государства: образованием, литературой, искусством и... даже органами правопорядка, поскольку неподчиняющийся подпадал под репрессии;

• нейропсихология говорит, что информация, введенная первой, занимает место, поэтому единственным способом борьбы с ней становится попытка ввести что‑то рядом;

• пропаганда повторялась разными способами и в большом количестве сообщений;

• не было контрпотока ни извне, ни внутри страны;

• пропаганда была облегчена тем, что каждый человек в результате имел в голове модель мира, где были четкие хорошие и плохие персонажи;

• пропаганда имела разные уровни, не только публицистические, но и художественные;

• советская пропаганда, как религия в мусульманских государствах, была обязательной частью жизни, а не дополнением к ней.

Советская пропаганда базировалась на героях. Их подвиги часто были завышены, но таковы были условия чрезвычайной жизни, в рамках которой жил советский человек. А чрезвычайной была не только военная, но и мирная пора. Только эпоха так называемого «застоя» дала определенную передышку населению. С другой стороны, именно она сделала население восприимчивым к западной пропаганде, поскольку одновременно прошла смена героики. Если пропаганда держала один эталон героики, то у населения возникли иные интересы более материального порядка. Даже сменились враги, например, в «Семнадцати мгновениях весны» Т. Лиозновой жестокий враг немец прошлого времени стал интеллектуалом. Враг в физическом пространстве, который пытал и избивал, стал врагом интеллектуального пространства. Теперь Штирлиц мило беседовал с Мюллером, но все равно в конечном итоге побеждал его.

В это время герои массового сознания стали трансформироваться: они толпой пошли в область богатства материального из богатства интеллектуального. Герои физики-ядерщики шестидесятых-семидесятых стали вдруг другими — теперь это были, например, директора баз и магазинов, то есть те, кто был приближен к системе распределения благ. Главное слово «идеология» спряталось за новым главным словом — «дефицит».

Советская норма перестала воспроизводить себя, исчезли герои-командиры, армия потеряла свой ореол. Официальные пантеоны типа «Ленин. Партия. Комсомол» перестали быть работающими. Перестали читаться книги про Павку Корчагина и других героев физического пространства, отдававших свою индивидуальную жизнь ради жизни коллективной.

Перестройка пришлась на время пропаганды ритуального порядка. Она была, но не несла никаких смыслов. Ритуальные слова, ритуальные собрания, ритуальные телепередачи.

Андропов приходит в этот момент уничтожения героического. До этого он неустанно боролся с диссидентами, а теперь почему‑то на нем сошлись совсем противоположные чаяния советских людей, которые проходили путь от несоветских к антисоветским взглядам.

Андропов ничего не сделал из того, что приписывают его прозорливости сегодня. Это объясняют его болезнью, недолгим сроком правления, окружением в политбюро, но факт остается фактом — Андропов не смог или не захотел трансформировать СССР, который вместо этого пошел под откос.

Перестройка тоже занималась пропагандой, но антисоветской, чтобы в результате получить несоветского человека. Советский человек, получая антисоветскую пропаганду, становился не столько антисоветским, как несоветским, что является более мягкой формой, а не агрессивной.

Личность Сталина сохраняется в качестве эталона и сегодня, например, в России, что говорит о том, что ее нельзя сбрасывать со счетов. Последний российский пример с запретом фильма «Смерть Сталина» в очередной раз подтверждает это. Кстати, М. Шолохов так ответил своему внуку о культе личности Сталина, что «был культ, но была и личность».

Советская пропаганда допускала определенные отклонения в поведении для конкретного списка лиц. Им разрешалось то, что не допускалось для других. И это был достаточно длинный список: от Любимова до Высоцкого. Возможно, что в области культуры повторялся вариант либерального подхода, который был в оборонной науке, то есть конкретным «лирикам» разрешали то, что уже разрешалось «физикам». Лаврентий Берия с 1945 года добился для ракетно-ядерной и электронной областей независимость от партаппарата, который мог там заниматься исключительно социальными вопросами, не касаясь самой работы[369]. Только в 1956 году во всех атомных городах были восстановлены горкомы.

Армен Джигарханян сказал интересную фразу о Высоцком: «Высоцкий был трудяга, его любили. На нем висли. Он принадлежал народу. Они так же матом ругались, они так же плевали, они так же курили, так же пили. Это все было соответствие. Он не актер, он — явление, скандальное явление»[370].

В чем современная сложность ведения пропаганды? Возникло три уровня отличий — несовпадающие модели мира, разные источники информирования и функционирующие контрнарративы:

• частично несовпадающая модель мира в головах;

• человек получает информацию из разных источников;

• функционирующие свои контрнарративы;

• поддерживаемые извне контрнарративы.

Эти контрнарративы должны быть выписаны и изучены, определены их слабые места. Только такой путь позволяет построить систему противодействия им. Сегодня пропаганда методом микротаргетинга может войти в голову любого человека именно туда, где нет сопротивления.

При этом интересно и даже парадоксально то, что советский человек при той мощной системе цензуры жил в большом потоке переводной литературы, а те, «кому положено» в еще большем.

Однако советский человек за счет запрета политического, который ограничивал его возможные действия и мысли, очень серьезно занимался культурным. Стотысячные тиражи книг, которые все равно нельзя было достать. Кумиры в литературе и культуре властвовали в душах масс. Высокого уровня переводческая школа давала возможность читать западную литературу. Этот определенный культурный бум был следствием атрофии политического, где можно было пересказывать, но не создавать. Это породило то, что можно обозначить как цитатная идеология, когда подходящая цитата заменяла правильный анализ. Атрофия политического объясняет и сегодняшнее состояние власти, которая живет вне реального влияния на нее ни населения, ни СМИ. Власть можно критиковать, и это существенное отличие от советского времени, но эта критика не имеет никакого значения. Только голос власти имеет значение для нее самой.

Пропаганда может стабилизировать ситуацию и дестабилизировать ее. Последнее совершается путем активации конфликтных ситуаций как между странами, так и внутри одной стороны между разными социальными группами. Они вступают в управляемый извне конфликт.

Конфликтность является базой для управления изменениями, поскольку в конфликте активны обе стороны, которые полны обид. Андрей Архангельский пишет: «Советские кухня и двор — это места добычи, выработки, производства конфликта. Можно сказать, что нынешняя российская пропаганда занимается тем же — она производит конфликт, часто уже ради него самого. Это и есть философия кухни и двора, перенесенная сегодня в публичное пространство с помощью пропаганды: важно не то, что говорится, — важно как. Она в первую очередь безвозмездно делится с вами насилием, ненавистью и презрением к любым универсалиям. Мир к началу 1990-х уже был виртуальным и вовсю производил символический продукт — вместо чугуна и стали. Россия поздно влилась в эту символическую экономику, и ей приходилось искать собственный эксклюзив. В качестве такого эксклюзива ситуативно сложилась торговля конфликтом — сначала, в “лихие девяностые”, буквально физически, на внутреннем рынке; затем в 2000–2010-е насилие перешло на символический уровень, преобразовавшись в специфический язык ненависти, язык пропаганды»[371].

Реально пропаганда в большинстве своих реализаций является усилителем уже имеющегося, она просто переводит эти ощущения на другой уровень. Она может усилить или ослабить то, что уже присутствует в человеке. Тем более что пропаганда работает с массовым человеком, который более предсказуем, чем индивидуальный. Так считают современный специалисты по big data по поводу прогноза массового поведения[372].

Мы жили и продолжаем жить в мире пропаганды, если ее понимать как удержание в массовом сознании определенной модели мира или поведения. Ведь мы совершенно спокойно можем сказать «пропаганда здорового образа жизни». Пропаганда политическая вышла из моды и заклеймлена. Но это не мешает делать практически то же самое под другими названиями.

Тем более мы попали в новую ситуацию, когда благодаря соцсетям изменились системы подачи информации. Как пишет М. Делягин: «Суть современного информационного взаимодействия — обмен внимания пользователя на получаемые им эмоции. Бизнесу нужно удержание внимания, пользователю — эмоции. Содержательная деятельность сама по себе перестает быть ценностью. Взаимодействие с информационными технологиями делает личность пластичной, мозаичной, внушаемой, не способной на долгосрочное целеполагание и систематическое приложение усилий. Клиповое сознание переходит в “кликовое”: нуждающееся в незамедлительной реакции на разрозненные внешние раздражители ради получения эмоции, а не результата»[373].

Соцсети также дали новые возможности для интервенций извне. Россия, к примеру, самым активным образом этим воспользовалась во время выборов, как в США, так и в разных странах Европы[374]. Поддерживая кандидата типа Трампа или ЛиПен, они усиливали антииммигрантские настроения среди избирателей, тем самым подталкивая их к конкретному кандидату.

Завтрашняя жизнь наверняка принесет еще большее понижение критического порога населения, который все будет воспринимать как правду. С другой стороны, человек, переходя в более комфортное существование, потеряет живой интерес к любым негативным событиям, который существует у него сегодня, заставляя производителей насыщать и насыщать негативом информационные потоки.



ДОМ, КОТОРЫЙ ПОСТРОИЛ... СТАЛИН


Что бы советское или постсоветское пространство ни строило, там все равно получается дом, который построил Сталин. Что такое заложил в эту конструкцию Сталин, то ли как архитектор, то ли как строитель, то ли как охранник, оно все равно пробивается и становится главным компонентом.

Одной из составляющих подобного вида строительства можно признать то, что можно обозначить как травматический характер власти. После довоенных репрессий травма такого рода всегда присутствует в голове советского и постсоветского человека в общении с человеком в погонах. Именно это объясняет достаточно покорное поведение людей и сегодня, когда экономика рушится, а голос власти парадоксальным образом полон победных ноток.

Сталин удерживается в голове людей и власти по формуле «репрессии были, но...». После чего начинаются перечисляться реальные или мнимые достижения. Сегодня их пытаются сбить тем, что индустриализацию делали западные инженеры и техника, что войну выигрывали за счет западной помощи, что атомную бомбу делали, кроме разведки, еще и немецкие ученые, вывезенные в СССР, чуть ли не числом в 700 человек. А сама бомба ни на миллиметр не отступала от американского образца, чертежи которого получил Курчатов.

При этом никогда особо не акцентируется, что сталинское время практически свело на нет два важнейших научных направления, которые сегодня стоят на первом месте в мировой науке. Это генетика и кибернетика, объявленные глубоко буржуазными, а потому — вредными. Единственно, что сделал Сталин — это отодвинул в сторону учение Марра[375].

Сегодня, когда разрушенными оказались многие достижения страны, построенной Сталиным, причем последней каплей стала новая цифра погибших в войну — 42 млн, он все равно по непонятным причинам остается в виде невидимого, но все равно громадного памятника.

Даниил Дондурей подчеркивал, что это современное поднятие Сталина процесс вполне понятный и коммуникативно обеспеченный сегодняшней властью[376].

Валерий Соловей видит разницу советской и постсоветской пропаганды в следующем виде: «Советская пропаганда выстраивалась в обществе, основанном на рациональности и на культе знаний. А нынешняя пропаганда выстраивается в обществе, где рациональность, знания и логика не просто не избыточны: они враждебны самим основам этого общества. Здесь надо бить в эмоции. И чем проще эмоции — тем сильнее эффект. Чем занималось наше телевидение с середины нулевых годов, а особенно интенсивно — в последние три года? Оно последовательно отключало у людей способность к критическому мышлению, способность к рефлексии»[377].

Жизнь — это коммуникация, но одной иерархической коммуникации, идущей сверху, недостаточно для полноценной жизни. Люди хотят жить с высоко поднятой головой.

Коммуникация — это всегда с кем‑то, коммуникация с самим собой — это обедненный процесс. Сталин лишил страну этого второго, этого собеседника, поэтому у нас не вырастает адекватное сознание, так как в прошлом даже родители боялись говорить с детьми, чтоб им не навредить. Сын поэта Н. Заболоцкого, например, вспоминает «Когда он отбыл свое заключение, он не любил говорить вообще о годах заключения, об особенно самых тяжелых периодах. Хотя с мамой он говорил об этом, рассказывал что‑то, но с нами, с детьми, он об этом почти не говорил, просто оберегая нас, чтобы мы не болтали лишнего»[378].

Лагерь, общежитие, казарма, коммунальная квартира — все это места под наблюдением, где не может быть свободной коммуникации. Не только на работе, но и дома человека окружают контролируемые информационные потоки. Он слышит только то, что должен слышать, без права на отклонение.

Гасан Гусейнов говорит о дне сегодняшнем, который, по сути, является результатом дня вчерашнего: «Десятки миллионов людей абсолютно нечувствительны ко лжи, фундаментальной политической, социальной, моральной лжи, которая льется по всем каналам средств массовой информации. Ложь как сознательный отказ от истины, сознательная демонстрация того, что истины не существует, что есть только то, что мы сейчас здесь решили наворотить, заведомо зная, что это ложь. И то, что огромное общество россиян, понимая, что это ложь, ее глотает, воспроизводит из каких‑то соображений — желудочно-кишечно-газовых — и с этим мирится, — это и есть катастрофа. Катастрофа — это разговоры об Украине, что там какие‑то фашисты, бандеровцы пришли к власти, что это был “государственный переворот”. Какие‑то там “народные республики”, “Новороссия”, “единое государство”, “один народ” — вся эта омерзительная ложь принимается людьми, и это только один пример, на самом деле их гораздо больше»[379].

Но это главная характеристика, перекочевавшая из сталинского времени в наше, когда человеку запрещено ставить под сомнение мудрость слов и действий власти. Никакой негатив невозможен по отношению к власти, даже самого нижестоящего уровня. Все это большие и малые боги, временно снизошедшие с небес.

Приказ — это главная форма общения власти с гражданином. Это коммуникация с некоммуницирующим объектом. Сталинская модель предполагала работающий орган над НКВД и судами. Когда его нет, сегодняшние «органы» превратились в еще одну модель зарабатывания денег и параллельного защиты власти, поскольку для них это и защита себя самого.

Сильная страна — СССР не сделала сильными своих граждан. Она их оставила в немецкой оккупации, а Сталин даже вел переговоры с немцами, чтобы они, забрав Украину и Беларусь, подписали мирный договор, который был бы наподобие Брестского мира.

Даниил Дондурей видел такую культурную модель, стоящую за всем этим: «Мы говорим о культуре после распада СССР, но масса процессов, масса кодов развивается в последние 300 или 600 лет. Они связаны, например, с безмерным обожанием государства. Только наивные макроэкономисты говорят: на кризис надо ответить институциональными реформами. Но для огромного количества людей, миллионов для 120, государство — это не системные институты. Государство — это культура, язык, родина, дети, родители, победа в войне, отчизна. Если ты борешься с коррупцией — ты что, хочешь предать детей и отчизну? Как может суд быть независимым? Государство имеет право влезть в любой элемент твоей жизни, от твоего офиса и компьютера до твоей кровати, это же отчизна. Ты хочешь сказать, что процесс мобилизации неправильный? Что ты не должен готовиться принести жертвы? Мир благодарен нам за наши жертвы и нашу победу, и победа нас еще многократно ждет»[380].

Советская пропаганда задавала четкие модели реагирования. Мы знаем это со времен фразы Маяковского, фраза которого остается навсегда: «Что такое хорошо и что такое плохо». В голове у каждого был аналог словаря, где с одной стороны было перечислено, «что такое хорошо», а с другой — «что такое плохо».

Это тот же вариант, что и религиозный. Вроде бы модель мира изменилась, но «периодическая система» поведения осталась той же. Она может называться «христианскими заповедями», а может — «моральным кодексом строителя коммунизма». Но главное в ней — автоматическое подчинение.

Ирина Сандомирская раскрывает этот автоматизм, начиная с букваря: «С чего начинается Родина? / С картинки в твоем букваре [...]. Слова этой популярной песни о Родине, как представляется, передают самое главное, что отличает Родину как идеологический конструкт. Это главное есть именно то, что она начинается с “картинки”, т. е. с готовой, заданной, сконструированной без нашего личного участия и предстающей перед нами в качестве неоспоримой данности репрезентации. Вместе “картинкой”, таким образом, Родина “начинается” не с нашего личного опыта и не с непосредственного эмоционального переживания “родного”, а с той общественной идеологии, которая за этой “картинкой” стоит и придает ей статус авторитетного образца»[381].

Религия или идеология лежат в основе того контента, которым мотивируется население. Ничего не меняется столетиями. Но лежит то, что нельзя проверить объективными методами, это все сакральность, которую надо принимать, если хочешь остаться членом этого сообщества.

Десятилетиями ведутся споры на тему «Ты за демократию или за социализм/коммунизм?», хотя реально они могут быть совмещены. Ведутся войны за идентичность, хотя это тоже не помеха мирной жизни. Видимо, большие массивы людей просто нуждаются в наличии как друзей, так и врагов. Ведь любое взаимодействие всегда носит конкурентный характер, а значит, потенциально конфликтно.

Главная сила в создании нового человека лежала в системности. Школа, газеты, фильмы удерживали единую модель мира. В начале тридцатых были закрыты все исторические факультеты, которые, как и академические институты истории, открылись после того, как был создан «канон» советской истории, ее единая модель.

Идеологическое было важнее художественного в литературе и искусстве. Идеологическое — это модель мира, это для разума, а художественное — это закрепляющие идеологическое эмоции. Они важны, но они вторичны, поскольку работают на идеологическую цель. Поэтому более важными характеристиками героев кино были, например, «передовик производства» или «враг народа», то есть отсылки к модели мира, а не чисто человеческие представления.

Александр Ольшанский отмечает: «Большевики подходили к искусству сугубо прагматически, усматривая в нем особый вид пропаганды. Это все равно, что считать в повозке главным не коня и не карету, а оглоблю, которая всегда правильно показывает направление движения. Отсюда и бесчисленные акции по поводу верного отражения действительности, создания образа положительного героя современности, ваяния опусов о рабочем классе и т. д. Как впрочем, и преувеличение воспитательной роли искусства»[382].

Это некое упрощение ситуации, поскольку «советское» одновременно могло сочетаться с «художественным» в наиболее сильных вариантах реализаций. Примером могут быть многие советские фильмы или советские песни, которые и сегодня сохраняют свой эстетический уровень.

Сталин был гораздо умнее, чем просто черно-белое решение. Можно привести следующий пример, когда Сталин не захотел как бы переносить требования пропаганды, которая несомненно занята удерживанием информационной «крыши» над всеми гражданами, на искусство.

Сталин в беседе с украинскими писателями, которые ругали пьесы Булгакова на сцене, взамен предлагая пьесы о коммунистах, дословно ответил следующее: «Если вы будете писать только о коммунистах, это не выйдет. У нас стосорокамиллионное население, а коммунистов только полтора миллиона. Не для одних же коммунистов эти пьесы ставятся. Такие требования предъявлять при недостатке хороших пьес — с нашей стороны, со стороны марксистов, — значит отвлекаться от действительности»[383].

Сталин строил мир в соответствии со своим опытом, который получил еще до революции. Это семинария и тюрьма. Он был пастырем, разделившим мир людей на рай и ад уже на земле, в СССР, который он построил.

Пропаганда, продвигавшая готовые реакции, не нуждается в мышлении человека. Она действует как автомат в рамках заранее запрограммированных реакций. А эмоции автоматического режима всегда будут позитивными, поскольку их сознательно делают такими.

Модель рая — это советские праздники. Все в белом с цветами движутся по Красной площади. Сталин в окружении детей. Улыбки всех вокруг являются символом счастья.

Был достаточно большой объем праздников, которые чисто психотерапевтически оставались в головах картинками действительности. Не сама действительность была в памяти, а именно эти картинки. Ежедневные сложности также блокировались такими картинками, а человек всегда живет больше надеждами, чем реальностью. Мечта — первая реальность человека, а подлинная реальность — лишь вторая.

Кино также визуализировало позитив, оставляя именно его в памяти заменителем реальности. Мир декораций был сильнее всего на свете. Именно он стал правдой. Это чувство усиливали прекрасные песни, эмоционально объединяющие людей в одно целое. Кстати, в раю не может быть одиночек, там все вместе заняты одним делом.

Сталин боролся с теми, у кого в головах была память о реальных событиях, а не замена его пропагандистским рассказом. В реальности Троцкий руководил революцией, но потом его место в пропагандистской реальности занял Сталин. Бухарин писал конституцию, но он исчез, и конституция стала сталинской. То есть Сталин был создателем советской коллективной памяти, который вводил туда нужных людей и выводил ненужных.

Рай в принципе, вероятно, является возможным только тогда, когда люди не имеют памяти, в противном случае люди всегда будут о ком‑то или о чем‑то жалеть. Советский Союз в этом плане был мощным государством с индустриальным производством памяти. Тот, кто осмеливался оспаривать коллективную память, сразу исчезал.

Герой того времени — это человек из советского рая. Но в этом раю надо трудиться, только так можно заслужить радость. Дмитрий Быков пишет: «Труд — и чем тяжелее, тем лучше — призван был доставлять советскому человеку радость, и это не так глупо, как кажется на первый взгляд. Дело в том, что труд действительно такую радость доставляет, когда осуществляется в охотку, в силу призвания или на благо ближнему. Ни один процесс, включая занятие любовью, без этих условий радости доставлять не может. Однако главная задача всего советского искусства — и киноискусства прежде всего — была в том, чтобы доказать, будто радость может доставляться занятием, вменяемым в непременную обязанность. Более того: именно эта обязательность процесса, его непременность для всех должна была составлять важнейшую компоненту этой радости — восторг от слияния с неким коллективным телом и коллективным делом».

И далее вполне понятная аксиома — либо трудиться, либо думать, а думание влечет за собой разного рода опасности: «Труд был патентованным средством от рефлексии, панацеей от избыточных размышлений, и в этом смысле он исправно выполнял свою роль во всех советских картинах от “Большой семьи” до “Семьи Журбиных”. Как только молодой герой в “Чистом небе” перестает трудиться и начинает размышлять, для ломающегося главного героя это становится невыносимо. Рефлексирующий, ищущий себя юноша, стоящий перед традиционной для всякого молодого человека экзистенциальной проблематикой, получал в советском кино один универсальный ответ, а именно путевку на производство»[384].

Труд, производство, герой труда, передовик производства, — все это слова и роли правильных людей. «Счастье в труде» было фразой, набившей оскомину. Но именно таким и было счастье.

В работе о труде Д. Быков отмечает: «Советский положительный герой — он вообще чаще всего эксплуатирует такую давнюю, и не только советскую, и не только российскую матрицу, что “чем человек некоммуникабельней, мрачней, противней, тем он лучше”». Вот гений настоящий должен быть мрачным, замкнутым, от всех отдельно и все время гонять людей из своей мастерской. Соответственно, и настоящий вождь должен быть мрачным, как у Набокова в “Истреблении тиранов”»[385].

Именно такой мрачный Сталин должен был встречать людей у ворот советского ада. Но пропагандистская сила радостного Сталина у ворот советского рая побеждала, многие верили в то, что Сталин всего этого не знает.

Вообще советская модель мира строилась на существовании врагов, внутренних и внешних, которые постоянно мешали. Поэтому с неизбежностью, если не до таких масштабов, какие она приняла, но система врагов народа должна была возникнуть. Но все равно не уходит ощущение того, что она носит какой‑то личностный характер. Сталин как бы обижен на тех, кто его не полюбил. При этом по множеству примеров того, когда нужных для решения производственных задач людей, спокойно «выдергивали» обратно, кого — на волю, кого — в «шарашку», все они должны были понимать неадекватность наложенных на людей наказаний.

Для неправильных людей, слабо поддающихся воспитанию, создавались правильные условия перевоспитания или уничтожения.

И тут есть очень четкое совпадение с условиями перевоспитания, вплоть до активной опоры на смерть, с нацистской Германией. То ли они заимствовали друг от друга, то ли пришли к общему знаменателю по удешевлению производства правильного поведения. Ведь главным объектом все равно были не те, кто оказались за колючей проволокой, а те, кто были по другую от нее сторону. Они должны были менять свое поведение, понимая, что может их ожидать. Страх был самым оптимальным способом воспитания и наполнения радостью от ощущения того, что ты пока в раю, а не в аду.

Сегодняшний массив литературы о лагерях и тюрьмах должен был бы закрыть все разговоры о Сталине. Лагеря и тюрьмы имели мягкий вариант — это модель перевоспитания А. Макаренко, где люди не должны были погибать. И вариант жесткий, где смерть являлась для человека избавлением от ужаса жизни.

И немецкие, и советские лагеря имели богатый опыт перевоспитания, методов превращения свободного человека в зека.

Здесь есть отдельные замечания академика Д. Лихачева, который застал на Соловках более мягкие времена перевоспитания. Психологи, побывавшие в немецких лагерях, оставили очень четкие тексты о том, какими методами создавалось послушание. Это Б. Беттельхейм (Беттельгейм)[386] и В. Франкл[387]. Кстати, одно из правил Беттельхейма соответствует представлению о двойной связи в теории шизофрении Г. Бейтсона, когда задаются два взаимопротиворечащих друг другу правила, невыполнение которых невозможно[388].

Ханна Арендт также написала статью по поводу техник социальных наук в концлагерях[389]. Здесь есть совпадающее с советской практикой правило, когда приговор «десять лет без права переписки» на самом деле означал «расстрел». В немецкой ситуации, когда человек попадал в концлагерь, информация о нем полностью пропадала. Арендт пишет, что он как будто «исчезал с поверхности земли, его имя не звучало даже в случае его смерти».

Арендт была студенткой М. Хайдеггера, и у них была даже кратковременная love-story[390]. Еврейские студенты Хайдеггера с приходом нацистов эмигрировали (о них есть отдельная книга «Дети Хайдеггера», среди них была не только X. Арендт, но и Г. Маркузе, например), а сам он стал ректором университета, хотя и ненадолго[391]. Как вспоминал его коллега, он хотел стать Платоном для Гитлера, чтобы вести лидера в правильном направлении (den Führe führen).

Коммуникации могут рассказывать о том, что есть, и о том, чего нет. И благодаря этому рассказу отсутствующее становится реальным. Зритель фильмов сталинской эпохи видел реальность на экране, считая свою жизнь исключением, а не реальностью. И это даже не пропаганда в ее привычном понимании, это целая «матрица», искусственный мир, в котором мы живем, не замечая того, что он носит искусственный характер.

Искусственная жизнь имеет свои плюсы и минусы. Извне ей задают скорость изменений, устанавливают возможные пути поведения. «Нарушителей» выхватывают из этого потока, оправляя жить по другим правилам.

Но скорость и жизнь не должны быть пропагандистскими, они должны быть реальными. Нам могут сознательно говорить, что мы мчимся, не поспевая за изменениями, которых на самом деле нет, или, наоборот, сознательно тормозить изменения.

Сергей Лезов отмечает: «А что потом был “застой” — так это неправда, не было застоя, это ложный идеологический ярлык, это просто конъюнктура времен Горбачева. Интеллектуальная ситуация всегда менялась очень быстро. Задним числом это легко заметить, в частности, даже по подцензурным литературе и кино. Про последние тридцать лет, где мы с Вами оказались современниками, Вы все, я думаю, понимаете: Вы живете в мире, мало похожем на мир 1986 года, в который Вас закинули. Поэтому Вы, главное, только не волнуйтесь: у нас и дальше все будет меняться очень быстро. Самая большая трудность как раз обусловлена скоростью перемен: значительная часть публики хотела бы жить в мифическом “позавчера” (которого, разумеется, не было никогда) и не пытается осмысленно вписаться в новую ситуацию, точней: участвовать в создании ее облика. Но, как выясняется, эта трудность — она у нас общая с другими частями Западного мира, даже с Америкой»[392].

Современное постсталинское государство вынуждено жить сегодня в условиях интернета и оппозиции, хотя и вялой. Последнее связано с тем, что и провластные, и антивластные партии управляются из одного центра. При этом для случая России эту модель приписывают В. Суркову[393]. Точно так во время путча 1991 года, как считается, что две непримиримые силы тоже управлялись из одного центра. И именно по этой причине В. Крючков после провала путча в результате сидел не за решеткой, а под домашним арестом на даче. И по поводу Горбачева сохраняются неясности. Например, генерал-майор Л. Толстой, охранявший президента в Крыму, рассказал несколько интересных подробностей[394]:

• о том, как Горбачев нашел на чердаке приемник, по которому узнавал информацию: «Если на любой госдаче проводится не менее пяти оперативно-технических осмотров, то о каких неожиданных приемниках может идти речь? Тем более, что чердак на «Заре» — это просто световое окно. И уж точно никто из нас там никаких приемников не оставлял. На самом деле у Горбачева возможность получения информации была. Дело в том, что хоть наши ретрансляторы и были отключены, но окружающие ретрансляторы то ведь работали нормально! В дежурке спокойно телевизор работал на проволочной антенне. Так что и “Лебединое озеро”, и танки в Москве, и баррикады Горбачев видел. Тем более, что у самого Михаила Сергеевича стояла японская и западногерманская радио- и телеаппаратура. Его зять Анатолий прекрасно владел английским языком, а у нас Турция и Болгария рядом. Оттуда информация о происходящем шла постоянно»;

• о том, как пытались спрятать стоимость охраны Горбачева: «К тому моменту формально Девятое управление КГБ разделилось — чтобы скрыть тот факт, во сколько именно стране обходится содержание Президента СССР. Общую структуру разделили на собственно Девятое управление — управление охраны, и отдельно выделили эксплуатационно-техническое управление. Но фактически все это продолжало быть общим организмом»;

• и по поводу реальной реакции Горбачева на произошедшее: «Судя по поведению Михаила Сергеевича, его ничто не возмутило, он не принял никаких решений, не дал четких команд, не рвался из своего заточения. Иначе говоря — все было пущено на самотек. Быть может, он надеялся, что вернется в Москву героем».

И это также является одной из сталинских характеристик власти — ее погруженность в тайну. А поскольку власть контролировала все коммуникации, ей это сделать было легко. Мир власти — это мир великой тайны, что сохраняется и сегодня.

Даже через десятки лет и несколько поколений мы мало что знаем. Потеряв конкретику прошлого, мы заполняем ее тем, что нам предоставляет массовая культура, в первую очередь в виде телесериалов. Прошедшее время даже позволяет теперь изображать и работников НКВД, и начальников лагерей в роли милых и добрых людей. Поэтому надо сознательно вспоминать ту реальность, которую прячут. Например, Вс. Мейерхольд на допросах признался, что сотрудничал с британской и японской разведками. В письмах к В. Молотову, который в разговорах с Ф. Чуевым оставил много благостных воспоминаний, он рассказывал, как проходили допросы: «Меня здесь били — больного 65-летнего старика: клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и спине; когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам сверху, с большой силой... В следующие дни, когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-синим-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была такая, что, казалось, на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток, и я кричал и плакал от боли... Нервные ткани мои оказались расположенными совсем близко к телесному покрову, а кожа оказалась нежной и чувствительной, как у ребенка, глаза оказались способными лить слезы потоками. Лежа на полу лицом вниз, я обнаруживал способность извиваться и корчиться, и визжать, как собака, которую бьет хозяин. Меня били по старым синякам и кровоподтекам, так что ноги превращались в кровавое месиво. Следователь все время твердил, угрожая: не будешь писать, будем опять бить, оставив нетронутыми голову и правую руку, остальное превратим в кусок бесформенного, окровавленного мяса. И я все подписывал»[395].

Это был жестко иерархический мир. При этом наверх уходили не самые лучшие. Зато они пользовались максимумом защищенности от низов, становясь для них иконами. Как пишут сегодня, а о том, что большевизм является религией, о чем писал еще Н. Бердяев.

Леонид Мацих видит эту проблему шире как уход церкви и приход новых культов в ответ: «Когда влияние церкви ослабло, эту нишу заняли большевистская языческая религиозность или нацистская языческая религиозность, итальянский фашизм. Это настоящие религиозные культы со всеми присущими им атрибутами, в том числе с обожествлением вождей»[396].

Сталин был системен. Все ячейки создаваемой им «периодической системы» пропаганды должны быть заполнены. Так он предложил Довженко снять фильм о Щорсе, поскольку нужен был и украинский Щорс. Герои должны были быть национальноориентированными.

Сталинский СССР, как, кстати, и гитлеровская Германия, стали первыми странами, где визуальность в виде фильмов, плакатов, парадов и демонстраций смогла победить реальность. Все видели красивую картинку и верили ей. Этот феномен потом использовало телевидение, которое трактуется как правда, поскольку все мы видим своими глазами.

Дом, который построил Сталин, в той его половине, где был рай, мог существовать веселым, потому что отовсюду неслась музыка и песни. Виртуальность создавала более сильную реальность, чем та, которая была за окном. Именно она диктовала и интерпретировала то, что должны были видеть глаза и слышать уши. С другой стороны, это было время юности для каждого, когда все вокруг приносит радость. Просто ради этой радости были загублены миллионы других жизней — жителей советского ада, о чем также есть сотни свидетельств очевидцев.

Бруно Беттельгейм даже написал текст «О психологической привлекательности тоталитаризма», где утверждает: «В тоталитарных государствах противники режима живут в постоянном страхе совершить ошибку — раскрыть свои подлинные чувства, поставив на карту жизнь — свою, а то и своей семьи. Поэтому им приходится быть безукоризненными актерами. Но для этого надо прочувствовать роль, сжиться с ней. Лишь превратившись в послушного члена тоталитарного государства, человек может быть спокоен, что его не заподозрят в невыполнении какого бы то ни было приказа»[397].

Вероятно, это можно признать определенным вариантом «стокгольмского синдрома», когда жертва переходит на позиции террориста, пытаясь таким способом обезопасить себя.

СССР совершает настоящий рывок в довоенное время. После войны происходит затухание этого рывка, что говорит также о том, что рывок может быть обеспечен загубленными жизнями, а послевоенные руководители уже не хотели или не могли сделать это. Лидер эпохи Брежнева — это сам Брежнев, читающий по бумажке самые простые слова. Он не был страшен, а без страха эта модель государства не смогла продержаться долго.



ФЕЙКИ ИСПОЛЬЗУЮТСЯ НЕ В ИНФОРМАЦИОННЫХ ОПЕРАЦИЯХ, А В ОПЕРАЦИЯХ ВЛИЯНИЯ: ОТ СССР ДО ДНЯ СЕГОДНЯШНЕГО


Фейки, как и конспирология, отражают ментальную карту обычного человека. Они заполняют в ней те пробелы, которые не могут или не хотят заполнять медиа. Это как бы альтернативные медиа, которые иногда поднимаются до вершин своей славы, как это было с информационными войнами, которые А. Джоунс вел в США, и которого по единогласному решению убрали из своих инфопространств американские технические платформы, несмотря на возникшие в ответ дискуссии о свободе слова и первой поправки к конституции, защищающей свободу слова граждан от притеснений со стороны государства.

Мы имеем две шкалы — правда и ложь, а также свобода и запрет. В результате имеем четыре сочетания:

• свобода правды;

• свобода лжи;

• запрет правды;

• запрет лжи.

Здесь хорошими являются только свобода правды и запрет лжи. Но сложность составляет определение лжи, на котором «сыграли» технические гиганты, не захотевшие запрещать фейки, главным из которых оказался «Фейсбук». Цукерберг акцентирует, что человек может искренне заблуждаться, а не сознательно врать. То есть реально он вводит фейки-1 и фейки-2. В результате фейки-1 получили право на распространение, а «Фейсбук» — на свои прибыли. При этом «Фейсбук» снова как бы ушел от ответственности, свойственной традиционным медиа, которые боролись за достоверность своих сообщений.

В мире все взаимосвязано, приход фейков пришелся не только на время интернета, но и на еще один тренд: мы живем сегодня в мире уничтожения любых авторитетов, а это говорит о том, что существовавшие раньше «эвересты», откуда истекли потоки мудрых истин, не столько иссякли, как оказались никому не нужны. Это как университет, где исчезло деление на профессоров и студентов, но все сразу стали не студентами, а профессорами.

Равноценные потоки и являются средой порождения и обитания фейков. В целом это очередной этап разрушения системы асимметричных коммуникаций. Сначала резко асимметричные коммуникации создала религия, где непререкаемым авторитетом были не только боги, но и жрецы-священники. Ни одно слово, ни одна мысль не могли им перечить. Сегодня в мире идет рост атеизма. США имеют сегодня 26% населения, признающих себя атеистами[398]. Частично этот рост объясним тем, что аналитическая (рефлексивная) система обработки информации связана с неверием, в то время как интуитивная — с верой[399].

Есть еще один аспект — представители разных религий агрессивно относятся друг к другу. Но одновременно все они трактуют моральные отклонения как реализацию атеизма[400]. Предубеждение против атеистов распространено по всему миру. У статьи на эту тему качественное название: «Атеистические рога и религиозные нимбы: ментальные представления атеистов и теистов»[401].

Двадцатый век породил идеологические государства, которые строились на отрицании базовых идей других. Если фашистская Германия вела войну физическую, то либеральный и коммунистический проекты впоследствии вели между собой войну холодную, то есть войну информационных потоков, где каждая из сторон обвиняла другую в ереси и лжи, используя почти те же слова, которые использовались до этого в религиозных войнах.

Двадцать первый век трансформировал всю систему информирования за счет порождения информации с помощью социальных медиа, задав потенциальную возможность говорения для всех. Он убрал печать авторитетности с любого потока, что привело к появлению фейков, которые, как и конспирологию, мы можем определить как неумные мысли от неумных людей.

Остальные варианты таковы:

• умные мысли от умных людей — традиционные СМИ, вспомним, как мы раньше искали газеты с любыми журналистами;

• умные мысли от неумных людей — анекдоты и слухи, особенно советского времени, поскольку они только пересказывают чужое «творчество;

• неумные мысли от умных людей — пропаганда, поскольку она создается теми, кто хочет обмануть других;

• неумные мысли от неумных людей — фейки и конспирология, поскольку люди транслируют то, чему нет соответствия в действительности.

Мы не вкладываем ничего отрицательного в понятие «неумных людей». Просто речь идет только о том, требуют ли эти мысли тиражирования и распространения. Ведь человечество все время разговаривает, порождая информационные потоки. Если мы начнем все это тиражировать, то в результате получим такой информационный ком, который будет пострашнее интернета. Хотя приведенная классификация носит, конечно, условный характер.

В прошлом в случае асимметричных коммуникаций, когда говорил Лев Толстой, все его слушали. В случае сверхсимметричных коммуникаций все кричат, никто никого не слушает. В случае сверхасимметричных — над всеми летает одна громкая коммуникация, и любой другой голос будет не слышен, поскольку будет подавлен либо громкостью и тиражированием, либо авторитетностью.

Включенность нового поколения в электронные коммуникации, а именно по нему, а не по старшему поколению видны все тренды, превосходит все ожидания. В США 95% тинейджеров имеют смартфоны, 45% — почти все время находятся в онлайне[402].

Уходит приверженность «Фейсбуку». Его место занимают другие платформы. Если в 2015 году 71% тинейджеров были пользователями «Фейсбука», сегодня — это уже 51%. Причем те, кто живут в семьях, зарабатывающих мало, являются приверженцами «Фейсбука»: до 30 тыс. в год — 70%, от 30 до 75 тыс. — 56%, выше 75 тыс. — 36%.

Социальные платформы несут свои собственные искажения в мир. «Инстаграм» отражает тренд значимости внешнего над реальностью. Как пишет один из молодых людей: «Наше поколение выросло с пониманием того, что имидж, который мы производили, значил больше, чем то, каковы мы на самом деле. Мы верили, что это не из‑за злого, внешне введенного положения вещей, а потому, что это было действительно правдой. В результате ничего из того, что мы делали, не ощущалось органичным»[403].

Возникло давление со стороны изображений — люди идут к пластическим хирургам, чтобы подправить свою внешность после селфи[404]. И, как мы и предсказывали, появились новые типы фейков на основе визуальности[405]. И эти фейки имеют гораздо большую достоверность в глазах потребителя информации.

Свобода слова, по сути, защищает свободу высказывания, ничего не говоря о правде и лжи. Это разграничение стоит на порядок дальше. И именно там может быть включено судебное разбирательство. В том числе и по этой причине современный мир вдруг утонул в новых терминах, которые раньше даже не могли прийти в голову.

Еще в 2005 году зафиксировали новое слово truthiness, в 2016-м оксфордские словари номинировали на слово года post-truth, а в 2017-м — fake-news, увеличив свое употребление на 365%, возглавили список претендентов на слово года[406]. Постепенно проблема правды стала проблемой доверия[407]. И это действительно так, поскольку фейки распространяют естественным образом те, кто в них верит. То есть фейк идет по информационной цепочке людей, которые в него верят. Более того, они рады тому, что, наконец, нашли своих единомышленников.

«Твиттер» из всех платформ дольше всех сопротивлялся введению запрета на конспирологию А. Джоунса, в том числе выдерживая шквал критики. Сегодняшнее состояние дел можно увидеть по следующим словам: «Первая поправка является принципом, который существует, чтобы защищать от потенциального притеснения со стороны государства, гарантируя, что нас не бросят в тюрьму за слова, которые не понравятся государству. Это важная проверка очень мощного института, ограничивающего вред, который он может принести. У «Твиттера» нет власти бросать людей в тюрьму, в действительности, большая потенциальная угроза «Твиттера» для общества лежит не в его возможности закрыть чей‑то аккаунт, если там используют расистские ругательства, но вред, который он нанес и продолжает наносить, подпитывая кислородом угрожающим и самым деструктивным элементам, таким, которые лучшие и более цивилизованные сообщества и платформы запретят не только ради своих наиболее уязвимым членам, но ради нормального дискурса в целом»[408].

Возникают новые правила того, что можно обозначить, вероятно, коммуникативным правом в отличие от традиционного информационного[409]. Здесь трактуется онлайновая коммуникация с точки зрения первой поправки, что «частные платформы реально делают для модерирования контента, создаваемого пользователями и почему они делают это». И в чем состоит саморегуляция этих платформ.

Есть еще одно понимание всей этой ситуации соотношения/несоотношения с правдой, если несколько поменять точку отсчета. Все вокруг говорят об информационных операциях, описывая российское вмешательство, но, вероятно, их следует считать операциями влияния.

Как мы видим отличие информационных операций от операций влияния? Основное отличие, из которого вытекают все остальные, состоит из разных объектов воздействия. Информационные — направлены на индивидуальное сознание, а операции влияния — на массовое. Отсюда вытекает, что главным заказчиком информационных операций будут военные, а операций влияния — пропагандисты. Хотя есть ситуации совмещения этих ролей, в результате чего мы получим военных пропагандистов, работающих с населением чужой страны.

Однако — и тут появляются фейки — воздействие на массовое сознание совершенно иное, оно требует использования социального давления, а не только информации. Именно по этой причине российские информационные операции были, например, направлены на создание хаоса, то есть активировались группы противоположных интересов, каждую из которых также «поднимали», опираясь на индивидуальное (микротаргетинг) и массовое воздействие.

Это было сделано в президентских выборах (США, Франция) и во влиянии на референдумы (Брекзит и Каталония), а также уже после выборов в 2017 году в Шарлотсвилле[410]. Там в результате произошла гибель одного человека, но это был марш против снятия статуи генерала-конфедерата уже во время правления президента Трампа.

Швеция выпустила инструкцию, как бороться с операциями влияния, где они определяются следующим образом, причем они заданы как «операции информационного влияния»: «Деятельность в сфере информационного влияния состоит в нацеленности на формирование общественного мнения нелегитимным, хотя не всегда незаконными путями, иностранными акторами или их представителями. Эта направленность служить для поддержания и усиления дипломатического, экономического и военного давления, поскольку информация рассматривается как важный мультипликатор в сфере гибридного влияния»[411].

Возникает и такой феномен как работа в рамках дискуссии, который также можно отнести к операциям влияния[412]. Его особенно и нет в информационных операциях, где ставится более простая задача размещения нужного сообщения в нужном месте и в нужное время.

Весь мир столкнулся с тем, что система получения информации населением «сломалась». Произошел сдвиг в сторону от объективного информирования к оценочному, интерпретирующему. В принципе это заложено в систематике работы традиционных медиа, которые никогда не рассказывали обо всем, хотя бы потому, что это невозможно. Они повествовали об «отобранных» ими кусочках действительности и молчали о других. Они могли быть даже правдивы в своих рассказах об этих кусочках, но их неправда состоит в нерассказе о других.

При этом медиа сегодня оцениваются по количеству активного реагирования потребителями (лайки, репосты, комменты)[413]. Эта активность практически отсутствовала в прошлом. Эта ситуация моделируется и традиционным телевидением. Например, российские политические ток-шоу используют квазиполитологов из Украины, Польши и Америки. Например, об украинском представителе В. Ковтуне так пишет оппозиционная российская пресса: «Убежденность российской аудитории в том, что на телевидении у нас есть “дискуссии”, — главная заслуга Ковтуна, не считая растущих рейтингов ток-шоу с ритуальными избиениями “украинского политолога”»[414].

Операции влияния опасны из‑за своей неожиданности и необычности, поскольку их воспринимают как естественные, а не искусственно созданные коммуникации. Причем используются они достаточно широко. Например, сегодня обнаружены российские тролли, которые были нацелены на то, чтобы повлиять на отношения Израиля и США[415]. Шестьдесят процентов постов с фальшивых аккаунтов поддерживали отношения Нетаньяху и Трампа, часто критикуя Обаму, 25% — рассказывали о коррупционном расследовании Нетаньяху, 15% — концентрировались на новостях. При этом российские аккаунты были нацелены не на израильтян, а на американцев, где Израиль является одной из тем поляризации. Тролли пытались влиять на правые силы, пытаясь привить им позитив к Нетаньяху.

Российские операции влияния имеют четкий первоисточник — это время Шелепина как руководителя КГБ и исходный его план перестройки, который потом «по наследству» перешел к Андропову, а реализован Горбачевым.

Об этом плане достаточно детально пишет С. Григорьянц, часто цитируя книгу Голицына, считая ее достоверным источником[416]. Он видит начало будущих псевдоперемен задолго до начала перестройки: «В 1958 году Миронов и Шелепин (еще первый секретарь ЦК ВЛКСМ) обсуждают с Хрущевым и Брежневым идею трансформации КГБ в более гибкую, сложную структуру, способную, по образцу ОГПУ и Коминтерна, стать действенным орудием политики. Их инициатива была вознаграждена назначением на важнейшие партийные посты — Шелепин был назначен главой отдела партийных органов союзных республик ЦК КПСС, а через несколько месяцев — председателем КГБ. Миронов на еще более ключевую должность — главой отдела административных органов ЦК КПСС»[417].

В 1959 году Шелепин проводит совещание с высшими офицерами, основное содержание его доклада таково:

• «главные враги СССР — США, Великобритания, Франция, Западная Германия, Япония, все страны — члены НАТО и других военных союзов, поддерживаемых Западом»;

• «спецслужбы всех стран восточного блока должны быть мобилизованы на оказание влияния на западные страны с целью подрыва их единства»;

• «агентура КГБ среди интеллигенции должна быть переориентирована на внешние контакты»;

• «вновь созданный отдел дезинформации должен работать в тесном взаимодействии с партийно-государственным аппаратом. Все партийные руководители начиная с первых секретарей республиканских компартий должны оказывать органам КГБ всестороннее содействие;

• «следует планировать совместные дезинформационные операции со спецслужбами коммунистических стран»[418].

В 1959 году создается Управление Д (дезинформация) под руководством полковника, а потом и генерала И. Агаянца. Среди примеров его работы упоминается даже такое: «В Советском Союзе “Управление “Д” осуществляло тренировочные операции по подготовке “общественных движений” не только в Западной Германии, но и во Франции. Очень характерным было также активное участие КГБ (и даже лично Шелепина) в совершенно безобидных чтениях своих стихов начинающими поэтами на площади Маяковского, почти сразу же после возведения там в 1958 году памятника “горлану и главарю”. Естественно, на площади собиралось до сотни слушателей, сперва случайных, потом постоянных»[419].

И в том же 1959 году происходит очередной съезд партии, позволивший обновить базовые представления о текущем моменте, что также развязывало руки: «Основной темой XXI съезда КПСС в 1959 году и была выработка новых направлений внешней политики СССР в соответствии с “планом Шелепина”, а на самом деле та зависимость, в которую попадает, не понимая этого Хрущев, который под влиянием Аджубея начинает возлагать на Шелепина все большие надежды.

То есть “план Шелепина по сути своей не был совершенно новым проектом, но это была гигантская крупномасштабная переориентация, глобальное изменение приоритетов во внешней, а во многом и внутренней политике СССР, утвержденная в 1959 году ЦК КПСС и в которой в равной степени были задействованы и КГБ СССР и ЦК ВЛКСМ и Совет Министров (в первую очередь — Министерство Культуры) и аппарат самого Центрального Комитета. Проблема, однако, была в том, что для реализации этого сложного, многоходового и хитроумного плана — попытки сделать Советский Союз более динамичным, привлекательным и тем самым способным, используя еще живые во всем мире и в особенности в Европе идеи всеобщего коммунистического благоденствия (маленький Париж по-прежнему был окружен “красным кольцом” коммунистических муниципалитетов), продолжить дело Ленина и Сталина и распространить коммунистическое влияние по меньшей мере до Атлантики, что — этот план было некому осуществлять в первую очередь в оцепеневшем от страха, насилия и лжи Советском Союзе. Шелепин, естественно, мобилизовал управляемый им комсомол, а через КГБ — остатки Коминтерна»[420].

Кстати, когда Хрущев уходил с Пленума, на котором его сняли, прощаясь и, пожимая руку Шелепину, он сказал: «С тобой они поступят еще хуже».

Изменение правил игры во взаимоотношениях КГБ с обществом можно увидеть и по работе с музыкантами. Музыкант С. Жариков описывает ситуацию с роком в СССР. Вот три его высказывания[421]:

• «Что касается КГБ, то 13-й Отдел 5-го Управления КГБ СССР, с которым я действительно сотрудничал, больше занимался структурир