Book: Ловцы душ



Ловцы душ

Александр Мазин, Анна Гурова, Павел Мамонтов, Ольга Коханенко, Алексей Буцайло

Ловцы душ

© Александр Мазин, текст, 2019

© Павел Мамонтов, текст, 2019

© Ольга Коханенко, текст, 2019

© Алексей Буцайло, текст, 2019

© Анна Гурова, текст, 2019

© Михаил Емельянов, ил., 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Александр Мазин. Ведун

Бурый сидел на лавке, прикрыв глаза. Но все равно видел и стол, и чашку с зельем, и свою беспалую руку на черной столешнице. А кабы и не видел…

Черные стены, черные руки, черное зелье… Все черное.

Всегда черное. Черная изба, где жил мальчонкой. Черные растрескавшиеся бревна, черный, клочьями, мох.

Такой путь. Такая слава. Черная.

Жалел ли он? Нет. Теперь – нет.

Кому-то должно стоять между Явью и Навью. Тяжко, но любо. И любо знать, что ты не колдун-кощун, бормотун заклятий, варщик зелий. Когда ты – Сам. Когда ты – Бурый.

Добра ушедшему за Кромку Дедке, что углядел его среди прочих и не погубил: вылепил, выковал, как куют меч из крицы болотной руды.

Бурый улыбнулся. Он редко улыбался. А кто видел его улыбку, не улыбался в ответ – вздрагивал. Но тут как не улыбнуться. Все черное, а он – Бурый.

Вспомнилось давешнее. То, как продали его еще мальчонкой страшному ведуну…

Глава первая

Рядились батька с ведуном не на подворье, за воротами. И Малец тут же стоял. Не разумел ничего. Не понимал: почему с гостем – на улице?

А вот батька знал, верней, думал, что знал. Смердье поверье: кто колдуна на подворье пустит – беду накличет.

Знал не знал, а, как углядел Малец Дедку, сердечко в пятки ушло. До того перепугался, что ручонку из батькиной ладони выдернул и дал бы деру, да пойман был за вихры. Пойман и вытолкнут наперед.

Ох и страшный Дедко. Сутулый, ручищи мало не по земле метут, космы – шерсть медвежья, рожа, что блин. От оберегов страшных шея гнется. Ясно, чужак! А уж глазищи! Чисто прижмурившийся филин. У людей таких не бывает…

– Этот? – Батя отвесил Мальцу подзатыльник.

– Угу, – проскрипел чужак. – Уговор?

В заскорузлой, как сухая земля, ладони блеснуло серебро.

– Уговор, – сипло дохнул батя, принял монеты, оглядел подозрительно: вроде настоящие. Не колдовские.

– А то, может, еще кого возьмешь? – спросил он. – Сей шестой у меня, да не последний. Может, еще девку? До пары?

– Нет, человече, мне этот нужон… – и, помедлив, спросил: – Не жаль сынка-то?

– А чё жалеть? – Батька нахмурился. – Все одно за зиму один умрет. Может, он как раз… Бери, слышь! – Он толкнул Мальца вперед, и тут же клешнястая, без двух пальцев, лапа замкнула тощую ручонку.

– Да ты, это, хоть не убьешь его? – вдруг обеспокоился батька.

И сам тут же смутился. Уже ведь продал…

– Там поглядим, – буркнул Дедко. – Мож, и выживет.

И пошел.

Малец упирался, босые ноги елозили по мокрой траве, а колдун словно и не замечал. Шел себе и шел.

– Ну тады ладно! – крикнул вслед батька и воротился во двор.

Малец перестал сопротивляться, смирился и полушагом-полубегом потрусил рядом. Только раз, перед поворотом, оглянулся, впитал взглядом родное: кривоватый частокол с узкими воротами, пятна огородов, желтые поля подальше, дюжину овечек, каждую из которых знал поименно, младшего братца Нишку, глядящего вслед, раззявивши рот…

Глянул и заплакал.


Шли долго. Весь день. Лугами, бором, болотом. Сначала знакомым лесом, потом – чужой чащобой. Такой, что неба совсем не видать.

Чужой лес шептал и ворчал, давил и путал, трогал затылок лапками вьющейся нежити.

Дедко давно отпустил его руку, но Малец и не думал сбежать. Поспевал за Дедкой изо всех сил. Сжимал в руке Мокошев оберег: заговоренную заячью косточку, шевелил губами непрестанно: защиты просил. Вслух – боялся. Дедко услышит и осерчать может. Такие, как он, за Кромкой ходят. У них свои боги.

А может, и он теперь уже за Кромкой?

От этой мысли Малец весь по́том покрылся, замер в ужасе…

Но тут же опомнился. Увидел, как удаляется сутулая спина в грязно-белой меховой безрукавке, и сообразил: в Нави они или в Яви, а Дедко сейчас – его единственная защита.


К вечеру Малец совсем уморился. Так устал, что даже страх куда-то подевался.

Хотя понятно куда. Он теперь – Дедкин. А Дедко в лесу – как баба в своей избе. И тропы ему открываются, и нечисть, и нежить от него прочь бежит, как мыши от метлы.

А когда на отдых встали, Мальцу совсем хорошо стало. Дедко его покормил, и богато. Лепехами медовыми, копченым мясом, даже бражки глотнуть дал.

От бражки Малец развеселился. Должно быть, не простая бражка была, потому что от нее бодрость пришла, и побежал Малец за Дедкой легко, как олененок за мамкой.


До Дедкиной избы добрались за полночь.

Изба Мальцу не показалась. Покосившаяся снаружи, внутри же пустая и черная.

Внутрь не хотелось совсем. Внутри казалось страшней, чем в лесу.

Дедко хрюкнул недовольно, ухватил за руку, втянул в избу, толкнул на лавку, затворил дверь, подошел к печи, высек огонь.

Вот что значит ведун-колдун. Совсем богов не боится. Сам домашнее пламя творит. У людей-то в домах огонь – летошний. Настоящий. А угаснет по нерасторопности – у своих возьмут. Такой же.

А этому божье благословение – ништо.

– Гори, гори жарко, дровишек не жалко, – ворчал-напевал колдун. – Со мха на лучинку, с лучинки на сучок, с сучка на полешко, разгорайся, не мешкай!

И загорелось. Удивительно быстро. Видать, от наговора колдовского.

От большого огня Дедко затеплил и малый. Да не лучину, а медную, наполненную жиром мису с ровным фитильком. Поставил на стол, сам сел напротив. Так, чтоб огонь был между ними. Высыпал на стол остатки дорожной еды, бурдючок с бражкой. Набулькал в чашку, подвинул Мальцу.

Тот не отказался. Кто ж от бражки откажется, да еще такой духовитой, сладкой?

Тем боле что раньше никто Мальца бражкой и не поил. Только понюхать.

– Знаешь, кто я?

– Колдун, – пробормотал Малец.

– Ведун, – строго поправил Дедко. – Не боишься, что съем тебя?

– Не-а.

Дедко хохотнул:

– Откуда знаешь?

– А знаю вот! – От его смеха мальчик слегка приободрился. – Глаза чай есть.

Нахально ухватил со стола кус лепехи. Разгрыз с хрустом.

– Вижу, что есть… – проскрипел Дедко. – Но это – покуда.

Малец замер. Крошки просыпались изо рта. Испугался.

Подумал сам себе: кто ж купленного раба портить станет?

Не помогло. Страх пришел, аж живот скрутило. Есть совсем расхотелось.

Дедко из-за стола встал, к печке подошел, возился там, готовил что-то. Малец не видел, что. Но точно не снедь.

Дедко сидел на корточках к Мальцу спиной, и тот, решившись, встал и потихоньку двинулся к двери. В чужом лесу страшно, но здесь – еще страшней. В лесу он уж как-нибудь. Серый, чур ему, не съест, а от нечисти у Мальца знак тайный есть. Братья старшие показывали. А тут – пропа́сть.

– Сел назад! – хлестнул окрик. – Резо́в! Сел, сказано! Я тя и спиной вижу!

Малец поспешно вернулся на лавку.

– И запомни, – продолжал Дедко. – Вдругорядь говорить не стану: в рака обращу да в кипяток брошу. А потом съем.

– Ты ж батьке обещал не убивать… – робко напомнил Малец.

– А что мне твой батька? – усмехнулся Дедко. – Я и батьку твоего могу – в рака! – И, вставши, снял со стены ремень.

– Драть будешь? – испуганно спросил мальчик.

– Драть? Хм-м… То батька с мамкой тебя драли. А я, ежели забалуешь, ножик возьму да таких вот ремешков со спины твоей нарежу и на сучок повешу. Токо ты не забалуешь. Без глаз-то…

– Чё? – скорее удивился, чем устрашился Малец.

И тут колдун ловко опрокинул его на лавку, придавил коленом и прикрутил ремнем. Накрепко. Даже лоб перехватил.

Привязал, взял нож и сунул в огонь.

Скосив глаза, Малец видел, как постепенно наливается красным искривленное острие.

– Ты что ж, впрямь очи мне выткнешь? – догадался Малец. – Ой не надо, дедушка миленький!

– Надо. – Колдун глядел на нож.

Решив, что накалилось достаточно, вынул лезвие из огня, подошел к мальчику.

– Ой, дедушка, добрый, хороший! Не буду я бегать! Ой, не надо!!! – истошно завопил Малец.

– Не надо, баишь? – Раскаленный кончик ножа, источая жар, застыл у переносицы.

Мальчик перестал рваться, замер, глядя на красное жало скошенными глазами.

– Молодец! – неожиданно одобрил колдун. И отодвинул нож от лица. – Коли не заплачешь – резать не буду. А все ж очи твои надобно перетопить. Больно ярки, сини. Мне такие не надобны. – Помолчал. Затем продолжил: – Больно тебе будет. А ежели закричишь или заплачешь – быть тебе слепу. Разумеешь?

Мальчик не отвечал.

– Ну?

Малец моргнул, не в силах слова вымолвить. Белый стал, как снятое молоко.

Дедко бросил нож на стол, шагнул к печи, взял горшочек.

– Не кричать! – напомнил еще раз. – Не то – без очей!

И, зачерпнув вязкого грязно-бурого месива, вдруг с размаху плюхнул на глаза Мальца.

Мальчик успел зажмуриться, но все равно жгучая боль достала. Содрогаясь, он вцепился в края лавки. Он помнил: кричать нельзя. А боль была такая, что никак не сдюжить. Заполнила всю голову. Показалось, глаза расплавились и вытекли на щеки. Что эта жижа кипит в глазницах вместо глаз…

Но Малец не кричал. Прокусив губу, сжавшись, выдавливал из себя вопль, выпускал его чрез зубы, обращая в тихий жуткий вой…


Сколь длилось, Малец не помнил. Долго. Он то проваливался куда-то, то выныривал, приходил в себя. Иногда старик вливал немного воды в рот и напоминал: нельзя кричать. Да он бы уже и не закричал. Боль притупилась. Больше пугала мысль: глаза все-таки вытекли от жара и он ничего больше не увидит, кроме этой красноты.


Глаза не вытекли.

Колдун умыл его водой, что тоже было ужасно больно. Потом взял его руку, положил на лицо:

– Потрогай.

Малец потрогал и убедился с облегчением: глаза на месте. И веки на месте. Только трогать больно. И не видно ничего, всё красное.

– Молодец! – одобрил ведьмак. – Не кричал. Вот и глаза сохранил.

– А видеть смогу? – набравшись смелости, спросил Малец.

– То подождем, – раздался будто издаля голос колдуна. – Может – да, может – нет. От тебя зависит.

«Как же от меня?..» – хотел спросить Малец, но вдруг уснул.

Зрение вернулось. Только глаза уж не были прозрачно-синими. Потемнели.

Глава вторая

Видение померкло. Ведун сидел, потупясь. Теперь-то он знал, почто пытал его Дедко. Крицу тоже в огне жгут да молотом бьют. Чтоб шлак выбить, чтоб форму правильную обрела. Так и Дедко – с ним. Глаза – первое испытание. Первое и не самое тяжкое. Были и иные. Пострашней.

Но после того, первого, Дедко его долго не мучил. Хотел, чтоб окреп Малец. Так что жилось ему поначалу хорошо. Совсем хорошо. Кушай, сколько влезет, спи вволю. А к зиме ему Дедко одежу подарил. Дорогую. Такой у них в сельце даже у старосты не было. А еще сапожки теплые купил. В таких и мороз – не мороз.

От сытой жизни Малец сразу в рост пошел. Сил прибавилось изрядно.

Когда Малец с прежней родней жил, они в холода больше в избе сидели, в духоте, темноте да копоти. А на улицу выбегали по нужде или на чуть-чуть. Пробежаться – и обратно. Валенки у них были – одни на троих, и полушубок тоже.

С Дедкой – не так. В избе они и зимой не сидели. Дедко Мальца по лесу водил. Много. Ходить учил, глядеть правильно. Не по-людски, по-ведьмачьи. Научил немного.

В общем, хорошо жилось. Дедко, хоть и грозился, а бил Мальца редко. За тугодумие разве. Да и то не каждый день.

Работать, правда, тоже приходилось немало. И работа была не та, что в отчем доме. Скотины у Дедки не было никакой. Ни скотины, ни живности. Даже пса во дворе. Зачем пес тому, кого волки днем и ночью сторожат? Выйдет утром Малец из дому облегчиться, глядь, а на подворье – следы. И вокруг хутора тоже. Всегда одни и те же. Но большая стая. Сорок три серых. Малец теперь хорошо считать научился. В ведовском деле без этого никак. Всё по счету, что в заговорах, что зелья варить. А варить – приходилось. И варить, и травы да порошки растирать в пыль мелкую, и зверье потрошить правильно, чтоб нужную часть взять.

Зверье Дедке волки носили. Делились. Раньше Малец думал, что это Дедко их прикармливает. Ошибся.

Волков Малец боялся. А как не бояться? Это Дедко с ними – как с псами домашними, а Малец для них – пища. Дедко так ему и сказал. «Ты – пища. Но ты – моя пища, потому без моего дозволения тебя не тронут».

С намеком сказал. Если вдруг вздумается Мальцу сбежать.

Бежать, однако, не хотелось. У Дедки сытно, интересно, а порой и весело. А что страшно, так это пока. Вот выучится Малец, станет ведуном, тогда уж его все бояться станут.

Эта мысль грела не хуже меховой шубки. И забылось понемногу, как Дедко ему очи запекал.

И уже не верилось, когда Дедко внушал, нацелив Мальцу в глаз палец: «Страх, он теперь навсегда с тобой, малой. У волчка – вой, у ведуна – страх. И в нем, внутри, и вокруг него. Как он уйдет, так и ты уйдешь за Кромку».

«Ты, что ли, тоже смерти боишься?» – спросил Малец.

«А то. Я ведь живой покуда. Иль ты думаешь, не я это, а мертвец костеногий?»

И захихикал. Пошутил, значит.

А Мальцу – не смешно. А вдруг Дедко и в самом деле – мертвец? С ним ведь ничего не знаешь доподлинно. Он же ведун. Ведуны за Кромку шастают, как блудливый кошак – на соседний двор. Хоть по Калинову мосту ходят, хоть напрямки. Им людской покон не указ. У них – свой. Помер, ожил – и снова по земле живых ходит.

Такой вот он, Дедко. Не поймешь, то ли врет, то ли пугает, то ли правду говорит. Хотя его правда такая иной раз, что лучше бы врал. Вот как тогда с ведьмой было.


А было так.

Дедко разбудил Мальца среди ночи.

Молча бросил ему свиту, шапку и шубу.

Малец так же молча оделся. Обул меховые сапожки, которые Дедко ему справил к зиме, черпнул ледяной водицы из кадушки, мазнул по лицу, прогоняя сон.

Уже выходя, увидал, как Дедко вгоняет в притолоку заговоренный ножик.

Ножей у Дедки много. Но три – особенные. Один жизнь пьет, другой силу, третий – храбрость. На каждом – заговор, в каждом – душа скованная, голодная. Так Дедко говорил. И трогать эти ножи без дозволения никому нельзя. Не то умрешь смертью страшной, а душу Морена проглотит.

А еще Малец видел, как ведун ножи зельями смазывал.

В притолоке Дедко оставил тот, что от храбрости. Значит, уходят они нынче надолго.

Нет, не уходят, уезжают.

Во дворе ждали большие санки, запряженные парой мохнатых лошадок. При санях трое: вой в полушубке, с копьем и надетым поверх шапки круглым шлемом, муж из господ, важный, с серебряной гривной на шее, и еще возничий. Этот, похоже, из холопов.

– Малого зачем? – проворчал недовольно тот, что с гривной.

– Ведьме на приманку, – отозвался Дедко, закрывая дверь в дом и подпирая ее полешком. – Ведьмы, они до молоденьких лакомы! – И подмигнул Мальцу.

Тот как всегда не понял: шутка или вправду, но всё же решил не пугаться. Дедко – хозяин рачительный. Стал бы он Мальца пестовать, чтоб после скормить какой-нибудь гадине?

– Садись, сиротинка, – вой шуйцей подхватил Мальца за ремешок и усадил внутрь саней. Заботливо прикрыл овечьим одеялом. – Он, небось, шутит, хозяин твой?

Лицо у воя широкое, борода – во все стороны, усы в сосульках, глазки маленькие, плечи широченные.

Малец дернул плечом.

– Шутит, шутит, – заверил вой, прыжком перемахнув через бортик саней и устраиваясь рядом. – Стал бы он тебя как боярича наряжать, если б ведьме подарить мыслил.

Малец закивал. Точно так и он думал.

А вот Дедко – нет.

– Вот тут ты верно сказал, человек, – проскрипел ведун, устраиваясь с другой стороны мальца. – Одежку-то снять придется. Не то замарается.

Возничий свистнул, лошадки тронулись не спеша.

Малец тут же задремал, прислонившись головенкой к воевой руке…

И проснулся от недовольного ворчания Дедки:

– Что они у тебя как дохлые, человек? Кормишь плохо? Этак мы до послезавтра ехать будем.

– Притомились коники, ведун, сам, что ли, не видишь? – так же ворчливо отозвался возничий. Щелкнул кнутом раз, другой.

Без толку. Сани так же неторопливо тащились по лесной дороге, ныряя в ямы, подскакивая на буграх.

– Мы к тебе еще засветло выехали, – словно извиняясь за что-то, проговорил вой. – Как узнали про ведьму, так и поспешили.

– Ко мне, значит, спешили, а теперь – не торопитесь, – буркнул Дедко.

– А что теперь спешить? – вой смял бороду, раскрошив сосульки. – Вот если бы тебя не застали, тогда пришлось бы еще кого искать. А теперь точно поспеем. Ведьма нам сроку до следующего заката дала. Откуп собрать.

– Так и откупились бы, – лениво проговорил Дедко. – Я чай тоже не за «благодарствую» помогать буду.

– Так тебе дашь – и ты уйдешь, – вмешался муж с гривной. – А ведьма как присосется, так пока досуха не высмоктает, не отпустит.

– А может, и не ведьма она, – так же лениво продолжал Дедко. – Может, дурит вас?

– Не-е! – уверенно возразил муж с гривной. – Чаровница исконная. Батя мой, староста наш, ей княжьим гневом пригрозил, так она на него палкой махнула и испортила. Слег батюшка и не встает, хотя допрежь крепок был. Она, дрянь такая, на всех в деревне пообещала порчу напустить, ежели не откупимся.

– А ну как она на меня палкой махнет – и я тоже слягу? – поинтересовался Дедко.

– Не будет того. Ты ж ведун. Вас ни яды, ни порча не берут! – уверенно заявил муж с гривной. И вдруг усомнился: – Иль вранье это?

– Правда, правда, – успокоил Дедко. – Ущучим мы ведьму. Верно, малой?



– Ага! – охотно подтвердил Малец. – Ты, Дедко, кого хошь заборешь! Без всяких приманок.

– Спужался всё же, малой, – хихикнул Дедко. – Ну за испуг я тебя после спрошу, а нынче надо бы коняшек поторопить. Этак мы до завтра в санках трястись будем.

– Не побегут они шибче, – буркнул возница. – Сказал же: притомились. Устал – так на лыжи встань да беги рядом.

– Холоп у тя больно разговорчив, человек, – с легкой угрозой процедил Дедко. – Давай я ему язык отрежу? Забесплатно.

– Он верно говорит, – поддержал возницу муж с гривной. – Устали лошадки. Идут как могут.

– Да ну? – прищурился Дедко.

Малец знал этот прищур. И еще знал: недоволен Дедко. А когда Дедко недоволен, лучше сразу запрятаться куда-нибудь и сидеть тихонько.

– Показать тебе, как они могут? – поинтересовался Дедко у мужа.

– Ты, ведун, это… – начал тот, но закончить не успел. Дедко сложил руки у рта ковшиком и завыл. Да так похоже. Будто вожак стаю скликает.

Лошадки всхрапнули разом и дружно перешли с шага на рысь.

– Видишь? – спросил Дедко. – Могут они и лучше. И еще лучше могут, – удовлетворённо произнес Дедко, когда из чащи откликнулось сразу несколько волчьих голосов. Да сразу так близко, что лошадки рванули со всех ног, едва ли не галопом. Понесли.

Санки уже не качались, а взлетали и падали, мотаясь из стороны в сторону.

Возница, вставши на ноги, вцепился в вожжи.

Дедко тоже встал, держась за бортик. Власы его, выбившиеся из-под шапки, развевались на ветру. Дедко захохотал.

Вой тоже вскочил. С копьем наизготовку.

Привстал и Малец. Сидеть в несущихся санях было очень неудобно.

Вот они!

Малец увидел мелькающие меж деревьев серые тени. Волки мчались высокими прыжками, утопали в снегу, пока не выскочили на дорогу.

– Прочь, прочь! – заорал вой, размахивая копьем.

Лошади храпели, Дедко хохотал. Малец тоже засмеялся. Он тоже так сможет, когда выучится.

Если ведьма не сожрет.


Ведьму деревенские поселили в лучшем доме. У того самого мужа с гривной, что сейчас из-за волков сам на Дедку волком смотрел. Пахло из сеней вкусно. Малец сразу учуял, как они с Дедкой во двор вошли.

А ведьма – ждала. Стояла в дверях. Лицом – строгая. На голове плат расшитый, обереги на платье – жемчугом да серебром. Сапожки синие, сафьяновые. Такие жалко о грязный дворовой снег марать.

Она и не стала. Остановилась на крылечке.

Дедко присел на корточки рядом с Мальцом, заглянул в глаза, спросил ласково:

– Как она тебе? Чуешь что?

От ласки в голосе Дедки Мальцу совсем страшно стало, ответил, что в голову пришло:

– А я думал: ведьмы – старухи страшные, – прошептал он. – А эта – красивая. И зубы все, и морщин нету.

– А что ж ей красивой не быть? – отозвался Дедко. – Кровушки напилась, силушкой напиталась.

Дедко закряхтел, распрямляясь, а Малец подумал: если Дедко его ведьме отдаст, может, и не съест она его, а тоже в ученики возьмет. И будет он тогда не в лесной развалюхе жить, а в таком вот справном доме, кушать вкусно, а вокруг все ему кланяться станут.

Но мысль эта пропала, когда ведьма открыла рот. Потому что голос у нее был… Нет, тоже красивый, звучный. Но от него в нутре у Мальца будто змей ледяной прополз.

– О! Глянь, кто пожаловал! Волчий пастырь! Обзовись хоть, чтоб я знала, за кого Хозяйке слово молвить.

– Хозяйке мое имя ведомо, – проскрипел в ответ Дедко. – А вот твое, милостивица, я бы узнал. Не поделишься?

Ведьма засмеялась в ответ.

И Дедко тоже закашлял, заперхал.

Мальцу почудилось: он нарочно хочет казаться старше и слабей телом, чем на самом деле.

– Знала я, что за тобой пошлют, – сообщила ведьма. – Смерды, дурачье. Думают: дряхлый лесной колдунишка от их деревеньки меня отвадит.

– А ведь и отважу, – сообщил Дедко.

– Ты? – ведьма презрительно фыркнула, и Мальцу показалось: из гладкого личика молодицы выглянула жуткая рожа, складчатая, уродливая. – Смешно. Ты, чай, со скоморохами в юности не бродяжничал?

– А ведь угадала, старая! – Дедко заулыбался. – Хочешь знать, как я тебя отважу?

– Да уж не томи, повесели напоследок, покажи силушку скоморошью! – Ведьма сделала шажок вниз, поставив ножку на припорошенную снегом нижнюю ступеньку.

Дедки она не боялась нисколько. А вот он ее – опасался. Да еще как. Санек видел, как дрожит у Дедки за спиной сжатая в кулак рука. Та, которая без двух пальцев.

– Нет, драться я с тобой не стану, – мотнул головой Дедко. – Ты ж меня щелчком за Кромку отправишь и медком запьешь. Подарок у меня для тебя есть, старая. Возьми его и уходи.

– Что ж за подарок такой, что я из-за него от отступного откажусь? И от такой гостеприимной деревеньки?

– А вот, – Дедко погладил Мальцову шапку. – Вот его тебе подарю. С виду-то он неказист, но сила в нем есть. Спит покудова, но тебе и проще.

«Это что ж, он меня ей в ученики отдает?» – подумалось Мальцу.

И эта мысль уже не казалась ему такой пригожей, как прежде.

Ведьма Дедки покрасивше будет, но и пострашней.

Малец сам не понял, как шагнул Дедке за спину. Спрятался.

Дедко снова присел на корточки, глянул Мальцу в глаза, двинул шуйцей, и в руке у Мальца оказался ножик из Дедкина сапога. Тонкий, узкий, хищный. Заговоренный на жизнь.

– Один удар у тебя будет, – зашептал Дедко. – Всё равно куда, лишь бы до крови достал. Промахнешься – сожрет она тебя, попадешь – будет у тебя три мгновения. Как раз отбежать успеешь. И смотри, сам не порежься. Это ведьма из-за Кромки запросто вернуться может, а тебя в Навь навечно отправит. Будешь там ничейной душой, какую всяка тварь мучить будет. Да ты на ножик-то не глазей, малой. Учует ведьма. В рукав спрячь и держи крепко. Один удар, понял? Не то оба пропадем.

Снова закряхтел, распрямляясь… И вдруг с силой толкнул Мальца к ведьме.

Малец от неожиданности вскрикнул, засеменил, споткнулся обо что-то под снегом, плюхнулся на живот, оцарапал щеку о мерзлые комки, но даже не пискнул. Только и думал о том, чтоб о ножик в рукаве не порезаться.

А потом увидел прямо перед лицом сапожок сафьяновый, а над собой услыхал:

– Не врешь, ведун. Есть в нем сила, и немалая. Не боишься, что с тебя за его погибель спросят?

– А я при чем? – раздался неподалеку Дедкин голос. – Ряда меж нами нет. Госпоже не посвящен. Я его купил. Мой он. Если годен, бери.

– А возьму, – подтвердила ведьма. – Деревенек много, а такой подарок – редкий. Где ж ты его нашел, волчий пастырь?

– Сказал же – купил, – недовольно буркнул Дедко.

– А отдавать – не жалко?

– А чего жалеть? Бестолковый он. Что ни скажешь, сразу забывает. Хоть ножом его режь, без толку.

Тут Малец будто очнулся, вспомнил, что велено. Жалко, конечно, такой ладный сапожок портить, но себя – жальче. Так что Малец выпростал из рукава ножик и ударил, сколько было силы.

Ведьма завизжала. От визга этого и Малец заверещал, будто заяц в когтях, и как зверь, на четвереньках, засеменил прочь по грязному снегу, уперся головенкой о твердое, но продолжал в беспамятстве перебирать руками-ногами и верещать, пока его не взяли крепко за шкирку и не поставили на ноги, а потом жесткая ладонь раз-другой больно хлестнула по щекам.

– Всё уже, – рявкнул Дедко. – Умолкни!

Малец захлопнул рот и уставился на ведьму. На мертвую ведьму, которая лежала на снегу, раскинув в стороны руки и ноги в синих сапожках, в одном из которых торчал ножик с невзрачной костяной рукояткой. Его ведун забрал потом. Вместе с сапожками.


Откуп, что для ведьмы готовили, Дедко тоже забрал. Так что зиму они прожили, как бояре. Хорошо быть ведуном. Только страшно.

Глава третья

Лучина погасла. Но ведуну свет – без надобности. На то он и ведун. Да. За Кромкой ведь темней, чем самой темной ночью. Но видеть и там можно. Если правильную цену Госпоже заплатить.

Бурый заплатил. И не раз. Но тот, первый, он крепко запомнил. Весной это было. Первой весной, которую он встретил у Дедки.


В деревне приход весны знатно праздновали. Малец три таких праздника хорошо помнил, остальные – смутно. Но кто видел один праздник, тот все видел. Все они – по покону. За этим волох следит и родовичи старшие. Кто от порядка отступит, хоть веточку не туда положит, хоть ленточку не ту повяжет, того боги не увидят и беречь не станут.

Ведун – не праздновал. Зиму не гнал, богов за приход весны не благодарил, подарков не дарил.

– Пустое это, – оборвал он заикнувшегося о празднике Мальца. – Я ведун, а не волох. А богов благодарить за что? И девок по земле валять нам без надобности. Празднуй не празднуй, а весна все равно придет. Смерды суетятся, понятное дело. Им зерно земля дарит, одно за три или сколько там вырастет. Мне ж ясти и так принесут. У нас, малой, другие жертвы и боги эти, смердьи, над нами власти не имеют. Хоть Сварог старый, хоть Христос новый.

– Так это что же, и Сварога уважать мне теперь не нужно? – не на шутку взволновался Малец.

– Я сказал, дарить их ни к чему, а не уважать я б тебе не советовал. И дразнить тоже.

– Но ты ж сказал: они над нами власти больше не имеют?

– Надо мной, – тут же уточнил Дедко. – А ты им как был ни во что, так и остался. А чтоб тебе понятней было, вот идёшь ты по лесу и лося встречаешь? Есть у него над тобой власть?

Малец помотал головой и засмеялся. Какая у лося над человеком власть может быть, если он травой да листвой питается?

– А если ты его дразнить станешь? Палкой кинешь, за шерсть дёрнешь, лосёнка побьёшь?

– Что я, дурной совсем? – нахмурился Малец. – Он же меня враз стопчет.

– Вот и с богами так! – Дедко щёлкнул Мальца по лбу. – Уразумел?

Малец уразумел: праздника не будет.


С весной народишко к колдуну потянулся. Всякий. И чёрный, и чистый. Даже княжий муж однажды заявился. Здоровенный, усищи до груди, весь в блескучем железе.

А Дедко над ним посмеялся. Зачем, сказал, перед моей избенкой бронь натянул? Ратить меня вздумал аль боишься?

Малец думал, вой осерчает да и зарубит Дедку. А княжий муж, наоборот, побледнел, пробормотал что-то невнятное.

Малец не понял, а вот колдун понял: построжел и выставил ученика за дверь.

Хотелось Мальцу подслушать, да не рискнул.

После они ушли. Вдвоём, Мальца не взяли. А вернулся Дедко один. И сразу видать: за Кромку ходил. Мертвецом смотрелся, а не живым человеком. Вернулся, упал на лавку и проспал три дня.

Малец же эти три дня роскошествовал. Ничего не делал, только ел вкусно из Дедкиных запасов.

Через три дня колдун проснулся и отходил Мальца березовыми прутьями. За лень.


До самой осени Мальцу хорошо жилось. Трудно, конечно. Сколько всего выучить пришлось да запомнить. Дедко учил крепко и спрашивал тоже крепко. Чуть что не так, сразу кулаком или палкой. И даже не сказать, как больней.

Зато Малец каждый день мясо ел, хоть Дедко и не охотился. Верней, охотился, но по-своему, по-ведьмачьи. Выйдет на полянку, позовет, рта не раскрывая, глядь – косой скачет. Подбежит, присядет, Колдун его по головке погладит, в длинное ухо шепнет, зайчишка – хлоп! – и помер. Или, бывает, выйдут утром из избенки – а на пороге парной кабаний окорок. Сам-то колдун мяса почти не ел, но ученика кормил хорошо.

Малец уже знал: волки мясо приносят. Хотя пару раз Малец углядел след медвежий. Подивился. Великий зверь, матерый, а у ведуна в слугах.

Что матерый, это Малец теперь с легкостью определил. Он нынче следы разбирал запросто. По отпечатку мог сказать не только что за зверь, но и сколько ему зим, в каком настроении бежал или шел, здоров ли. И всякой травы место знал и имя. И что с ними делать.

Так и жили. Дедко учил. Малец учился. Не то чтобы в охотку, да приходилось. Ну и сердце грело: такой могучий, такой страшный человечище, ведун… А Мальцу – Дедко.

Хорошее было лето.


А потом пришла и прошла осень.

И настала пора испытания.

Это Дедко Мальцу позже пояснил. А тогда просто взял Мальца за руку и по первому снежку увёл на заимку.

Малец там еще не разу не был, видать – тайная.

Изба та была старая-престарая. Но крепче той, в которой они жили.

Дух внутри стоял сырой и холодный. Нежилой.

Дедко запалил сальную свечу, велел:

– Оглядись!

Малец послушно осмотрелся, стараясь, чтобы – по-ведунски, важного не упуская. Ничего толком не разглядел, однако еще больше струхнул. Нехорошее место. Злое, голодное.

Дедко полез в ларь, выволок железную штуку на цепи. Бурую от ржавчины, тяжелую, топор выковать хватит. А ежели с цепью – два топора.

И снова удивился Малец, какой богатый Дедко. Столько доброго железа у него в сарае просто так валяется. Ржавеет.

Дедко грохнул добро на лавку. У штуки оказалось две дуги. Как жабья пасть. С дыркой посредине. Дедко взял Мальца за мизинец левый, покрутил, прикинул что-то, кулак Мальцу сжал, а мизинец оттопырил. Затем поднатужился, растянул дуги.

– Клади палец!

Малец замотал головой:

– Откусит!

– В дырку клади, живо! – рявкнул, осерчав, Дедко.

Перепуганный Малец тут же сунул в ложбину мизинец.

Дедко медленно опустил дуги. Палец зажало. Больно, но терпеть можно.

– Жди, – велел колдун. – Вынуть и не пробуй, не выйдет.

Малец кивнул, и Дедко ушёл.

Вернулся не вскорости. Малец маялся. Ущемлённый палец разболелся, распух. Да и холодно. Дедко даже обуться не дал. «Первый снежок надоть босой ногой трогать». Сам-то в валенках!

Когда Дедко вернулся, Малец вмиг позабыл и о пальце, и о холоде. Дедко привел серого. Тощего-тощего. Не из их стаи. Привёл, посадил посередь избы. Волк сидел понурившись. Пахло от него скверно. Совсем никудышный зверь.

Дед ещё порылся в норе, вытянул собачий ошейник с цепью, надел на серого. Конец цепи примотал просмолённой верёвкой к высокой скобе в противоположной стене, схватил волчину за ухо, как зайцев брал, пошептал. Только серый не помер, а, наоборот, оживился, попятился от колдуна, поджав мокрый хвост. Шерсть на загривке – дыбом.

Подмигнув Мальцу, Дедко приладил под веревкой длинную лучину. Зажег щепкой. Волк скульнул. Дедко вынул из-за пазухи ножик с белой костяной ручкой, положил на стол:

– Тебе. Да поспеши. Как огонь до веревки дойдет – перегорит враз. А серый – голодный.

Малец непонимающе поглядел на колдуна.

Дедко усмехнулся, потрогал заскорузлым перстом ножик, потом распухший зажатый палец, показал на волчару.

– Он, – сказал, – сперва живот тебе вспорет, кишки жрать начнет, очень кишки любит…

Малец с ужасом поглядел на притихшего волка.

Дедко, словно сжалившись, потрепал мальчика по голове.

– Ведун даром ничё не берет, – сказал он. – За все мукой платит. Хочешь стать ведуном?

Малец отчаянно замотал головой: не хочу!

– Тады он тя сожрет, – кивнул Дедко на серого, еще раз потрепал спутанные вихры Мальца и ушел.

Как только дверь затворилась, волк прыгнул.

Натянувшаяся цепь отбросила зверя назад. Этого оказалось довольно. Серый второй раз прыгать не стал. Умный. Уставясь на Мальца горящими глазами, волчара на брюхе пополз к мальчику. Не достал. Опять цепь не пустила.

Малец закричал на серого, но тот не больно испугался.

Ох беда! Лучина длинная, в две пяди, толстая. Кинуть бы в нее чем, огонь сбить… Нечем. Обувки нету. Ножиком? А ну как промахнешься? А если этого – ножиком?

Волчара скалился, слюну пускал. Зубищи-то какие! Сожрет. Как есть сожрет! Малец поглядел на зажатый ноющий палец, слезы навернулись на глаза. А ножик-то совсем маленький. Хоть бы топор дал, ведун проклятый! Малец покосился на зверя. С топором он бы, может, и железку разогнул, и этого… Покосился на волка – тот ждал. Заклясть бы его, как Дедко.

Малец заругался, закричал на серого, да что толку!

Лучина горела.

Малец взял ножик, провел по пальцу. Кожа разошлась, и разрез тут же наполнился кровью. Вроде терпеть можно. Малец резанул сильнее – и вскрикнул. Нож чиркнул по кости. Больно! Кровь пошла, закапала на пол. Волчина потянулся вперед, заскулил совсем по-собачьи. Учуял…

Рана разошлась, но косточки не видать. Из-за крови. Малец поглядел на ножик, на красные капельки на лезвии, попробовал резнуть кость – не вытерпел. Очень больно! Слезы текли по щекам, но Малец не плакал. Смотрел, как ползет огонь по лучине. Левая рука онемела.

«Вся кровь вытечет, и я умру, – подумал малец. – Пусть тогда жрет!»

А если не умрет, только ослабеет? Малец вспомнил, что колдун сказал про волка, и задрожал от страха. Схватил нож, замахнулся и ударил изо всех сил, взвизгнул от боли – попал! Повезло. Мог бы и в руку воткнуть, и в другой палец. Но попал точно в тот. Нож воткнулся в кость, почти перерубил ее, застрял. Вслед за болью накатила слабость, тошнота. Колени согнулись, Малец навалился на стол, сползая на пол… Волк подался вперед, струной натянув цепь…

Новая боль резанула палец раньше, чем Малец обеспамятел окончательно. Нож выпал, стукнув рукояткой. Слезящимися глазами мальчик посмотрел на лучину. На волка он старался не смотреть, но все равно чуял вонь хищника. Внезапно что-то произошло в брошенном доме. И в самом Мальце. Смрадное дыхание зверя стало почти нестерпимым. Жаркая пасть приблизилась, увеличилась… но уже не пугала. Малец почуял запах собственной крови, запах ржавого железа, мокрого старого дерева, запах дыма от горящей лучины. А потом все еще раз перевернулось, и Малец увидел себя глазами серого. Понял: серый любит его. Понял, как дурманит запах крови, как сладко ощущать движение теплого кровавого мяса в горле…



Длилось это какой-то миг, а потом Малец снова стал человеком и еще понял: волком он не будет никогда. Но что-то от волка в нем осталось. Поэтому он твердой рукой взял нож и с силой провел лезвием по окровавленной косточке. Звук был ужасен. Хуже боли. Боль как бы притупилась. Но ни звук, ни боль не останавливали. Малец резал, и боль смирялась. Может, еще и от холода. Рука совсем онемела…

Сколь всё длилось?

…Лучина почти догорела до веревки, когда ножик рассек последний лоскут и Малец освободился. Поглядел на красную лужицу на столе, на кусок своего пальца, зачем-то обтер о штанину нож, задумался. Что дальше-то делать? Сообразил и, обходя серого, двинул к двери и вышел в морозную ночь. Свежий снег хрустнул под босыми ногами. Теплые капли крови пробивали его насквозь.

Сбоку возник Дедко. (Выходит, ждал?) Взял Мальцеву шуйцу, пошептал, останавливая кровь, замотал чистой холстиной, присел, обул Мальца в валенки, накинул тулупчик. Затем зашел ненадолго в избу, но сразу вернулся:

– Ты был хорош, малой.

Хвалил Дедко нечасто. Можно сказать, вообще не хвалил, так что Малец сразу загордился.

Вслед им из избы полетел жалобный волчий вой.

Мальцу стало жаль серого.

– Отпусти его, – попросил он.

Дедко – первый раз! – погладил его по голове и вернулся в избу.

Малец, пошатываясь от собственной легкости, стоял на снегу, искрящемся в лунном свете, смотрел. Дверь, скрипнув, отворилась, мелькнула и канула серая тень.

– Теперь поспешим, – сказал Дедко. – Довершим дело.

Малец напрягся, но Дедко тут же «успокоил»:

– Ты бояться бойся, но шевелиться и кричать не вздумай. Не то уже не палец, а душу твою вместе с нутром вырвут. Пожалеешь, что волк тебя не сожрал!

У Мальца и вовсе ноги подкосились, но Дедко упасть не дал. Сунул в зубы деревянное горлышко фляги:

– Три глотка!

Малец сделал один – и поперхнулся. Будто кипятка хватил.

– Три глотка! – рявкнул Дедко, схватив Мальца за ухо.

Давясь и задыхаясь, Малец сделал еще два глотка. Второй был легче, третий и вовсе запросто. Потому что огонь внутри и так полыхал вовсю.

Но сил прибавилось, а палец и вовсе забылся. В животе – как угольев наглотался.

Малец терпел. Уже знал: кричать нельзя. Будет только хуже.


Шли недолго. Или долго… Малец времени не чуял. Но когда пришли, сразу это понял. Потому что место это было пострашней, чем изба, где он палец резал. Если бы не огонь внутри, Малец, может, и не сдюжил бы.

Курган. Лесом зарос, будто дикий холм, но Малец почему-то точно знал: людская работа. Древняя. Сосны – вековые.

– Глаза закрой, – велел Дедко. И потянул Мальца за руку.

Тот пошел. Сначала по земле, потом – по твердому, потом – холодом прихватило, будто в прорубь окунулся. Но ненадолго, и хорошо вышло: огонь внутри уже не так жег.

– Глаза открой!

Вокруг все серо. И не как в сумерках. По-нехорошему серо. А прямо из земли туман клубится. Как густой пар над кипящим котелком. Но такой… Склизкий.

– На, – Дедко сунул Мальцу что-то маленькое.

Палец отрезанный!

– Туда отнеси. И скажи: доброй волей жертвую тебе, Госпожа хранящая. Открой мне очи и запечатай уста. Прими меня, как жертву мою, дозволь ходить путями твоими. Молю! Запомнил?

– Ага, – пробормотал Малец. Губы – будто чужие.

– Повтори!

Малец повторил.

– Скажешь, потом стой и терпи. Хоть на части рвать будет, терпи. Это значит: приняла тебя берегиня наша. Чем дольше выдюжишь, тем больше силы сможешь принять, когда срок придет. Пошел! – Дедко с такой силой толкнул Мальца, что тот пробежал шагов пять, чтоб не упасть и едва не угодил в самое туманово нутро.

В лицо пахнуло такой жуткой дрянью, что Мальца едва не вывернуло. Кабы не огонь внутри, не удержал бы.

Но справился. Швырнул палец в туман и громко-громко, от страха, выговорил, что Дедко велел.

И тогда его накрыло…


Очнулся Малец уже дома, на скамье, в тепле. Подумалось: сон это был. Но в шуйце дернуло болью, Малец глянул: замотана рука. Но видно: нет у него больше мизинчика.

Дедко спал на соседней скамье. Похрапывал.


– Дедко, а Дедко, а где это мы были, за Кромкой, что ли?

– Не-а, – Дедко взял Мальца за руку, и та сразу перестала болеть. – Нет для тебя больше Кромки, малый.

– А что есть?

– Путь.

– Значит, я теперь как ты, тоже ведун? – замирая сердцем, спросил Малец.

Дедко захихикал, потом шлепнул по макушке, сказал добродушно:

– Невеждой ты был, им же остался. Вставай, вечеря поспела.


Бурый почесал косматую голову. Смешной он тогда был, да. Не понимал, что в заклад отдал не откромсанный палец. Собственное посмертие. Страшная цена для глупого мальчишки. Но не для него, Бурого. Особенно теперь, когда он узнал: заклад можно выкупить.

Все можно выкупить за подходящую цену. Вот только подходящая не значит – справедливая.

Глава четвертая

Культяпка, оставшаяся вместо мизинца, зажила на удивление быстро. Малец заметил: теперь на нем все быстро заживает: ушибы, порезы, ссадины, ожоги. Вечером спать лег, а утром – кожица розовая или легкая желтизна на месте здоровенного синячищи.

Малец спросил у Дедки: почему так?

Тот хмыкнул, но все же пояснил:

– А потому что ты теперь – немного мертвый. И вода у тебя в нутре – тоже немного мертвая. А мертвая вода, малой, она всякое телесное заживляет.

– Это что ж, я теперь, к примеру, слюной своей могу раны лечить? – оживился Малец.

Да такому цены нет. Такому лекарю только лишь в княжьих хоромах жить и горя не знать.

– Размечтался! – вернул его из грез Дедко. – Твоей мертвой воды только-только на тебя самого достанет. Да и то – на мелочь мелкую.

Малец поглядел на культю мизинчика:

– А к примеру, палец новый вырастить – это мелочь?

И схлопотал от Дедки такого леща, что с чурбака слетел.

– Даже и не думай, бестолочь! – прорычал Дедко, нависая. – Палец твой…

И вдруг махнул рукой, враз остыв:

– Да все одно пока не поймешь. Просто не думай, и все.


Зато с того дня взялся Дедко учить Мальца всерьёз. Наговорам, покону-обычаю ведуньему, сути живой и вещной.

* * *

– Вот, – сказал Дедко, наклонясь к земле. – Болботун-трава.

Он оторвал листок, протянул ученику.

Тот взял, и на лице его выразилось удивление.

– Так это ж…

– Молчи, дурень! – цыкнул ведун, да так громко, что Малец от неожиданности обронил лист.

Дедко дернул его за ухо.

– Всякий побег два имени имеет! – строго произнес он. – Одно имя для дурачков навроде тебя. Другое – тем, кто видит. То – ключ власти. К примеру, как черный люд волка кличет? – и опять дернул за ухо.

– Серый, – сказал Малец. – Пусти, больно ведь!

– Терпи. Еще как?

– Ну, бирюк. Или еще – злодеем.

– Еще?

– Разбойником… Да по-всякому зовут!

– А волком?

– Могут и волком. Токо нечасто.

– Отчего так? – Дедко упустил намятое ухо, ухмыльнулся.

– А боятся! – захихикал Малец. – Дурные. Думают, скажешь «волк» – и прибежит.

– А прибежит?

– Не! То ж не его имя!

– Ага. А ну-ка кликни мне его, быстролапого!

– Дедко, как? – воскликнул Малец. – Я ж имени не знаю!

– Знаешь же, что не «волк»!

– Ну!

– А я позову «Волк!» – и прибежит! – сказал Дедко.

– Так то – ты!

– А прибежит – не испугаешься?

– Не! Пускай он пугается! – и заявил гордо: – Я – ученик твой!

– Дурень ты! – (Малец увернулся от Дедкиных пальцев, спас ухо.) – Допреж времени с тобой говорю. Закрой варежку и запоминай. Болботун-трава. Для чего? Для лиха. Вари с приговором в собачьей крови от заката до первой звезды. Залей в след с приговором, и станет человек злой да на слово грубое скорый, да не к месту. А сие, бывает, и к смерти ведет, а уж к хуле – наверное. То для лиха. Теперь – для добра. Хочешь лешего от ульев отвести, в меду вари да с хлебом положи на пенек. Леший придет, понюхает и боле приходить не станет. Еще ежели на живот или на горло порчу навели, мешай с лунным цветом да золой да с простым приговором «помянись-оборотись, прямо да навыворотись» по телу разотри. И порча на другого перейдет.

– Дедко! – перебил Малец. – Разве ж это – доброе? Всё ты мне про нехорошее, про порчу да чары злые. А как попросту людей лечить да помогать им безвредно – никогда.

– А ты што ж, лечить удумал? – сощурился ведун.

– Да не то чтобы… Ты ж лечишь! – нашелся Малец.

– Ха! Ты сперва шесть личин смени да семь сил накопи.

– Это как? – озадачился Малец.

– А так. Одна у тебя есть. Та, что от страху. Да только одна. Вторую получишь в срок, однако толку она тебе не прибавит. Сперва разума наберись. Пусть людишки под тобой походят. Пусть все злые их обвычки твоими станут. Пути властей и пути холопьи познай. А не то не лечить станешь, а мучить. Да сам не заметишь.

– А не врешь ли ты мне, Дедко? – и приготовился увернуться от оплеухи.

Однако ведун не ударил. Поглядел одобрительно и согласился:

– Вру.

У Мальца аж челюсть отвисла: не ожидал такого ответа.

– А потому вру, – продолжал Дедко, – что ты дурень. Ну-ко, скажи мне приговор, чтоб кабан поле попортил.

Малец задумался, затем начал не слишком уверенно:

– Зверь-зверь-клыкан-веперь-каменнобок-иди-на-лужок-с-лужка-на-дорожку-с-дорожки…

– Побежал! – насмешливо перебил Дедко. – Ток не к тебе, а свиней гонять иль в болото – спать! Голос, голос делай! Силы у тебя в наговоре – сколь у комара в грудке. Давай снова…


А на следующий день они отправились в город.

Стража на воротах сначала удивилась: старец оборванный, кудлатый, дикой бородой по глаза заросший, но не из жрецов. Знаков бога нет.

Зато оберегов всяких – на рынке за седьмицу не распродашь.

А с ним – мальчишка. В справной одежке, добрых сапожках, личко умытое, шапочка алая, власы льняные, чистые. Думалось сразу: может, дед при мальце – холоп услужный?

Однако слишком властно лежала на плече мальчишки клешнястая лапа с пальцами-корнями. Не по-холопьи. А кто тогда? Может, на продажу мальца ведет, потому и приодел?

Пока отроки привратные думали, старший подошел:

– Пропустить!

Гридень-десятник. Сам. Да еще главу склонил, уважение проявляя. Знает, видать.

Дедко тоже кивнул. С достоинством.

Малец не особо удивился. Вои к Дедке приходили, и не единожды. С подарками, с просьбами, за помощью.

– Сначала поснедаем горячего, потом – на рынок. Купим кой-чего.

Малец в городе – в первый раз. Дивился всему. Стенам вокруг повыше медвежьего роста, домам, заборам, тесноте, толпе людской, что спешит не пойми куда.

Дедке, впрочем, дорогу уступали. Кто – сразу, кто – помедлив. А вот псы за заборами брехать начинали пуще. Не нравился им Дедко.

Вышли на площадь. Ну как площадь… Иной огород попросторней будет. Зато за ней дом знатный. Большой, в два этажа, и этот второй – выше ограды. А еще выше – башенка деревянная, а на башенке – вой в сверкающем шлеме. И вниз не смотрит, только вдаль.

Малец так загляделся, что едва на конское яблоко не наступил. Дедко поддёрнул, спас сапожки.

Сам-то ведун уверенно шагал. Как по лесу своему. Гордо вышагивал. Посторонился только раз, всадника пропуская.

Но этому всаднику все дорогу давали.

– Посыл княжий, – пояснил Дедко Мальцу. – К наместнику нашему приезжал. – Кивок на дом с башней, что выглядывал из-за частокола: – Всё, пришли. Сейчас горячего похлебаем, домашнего мясца поедим, попьём сладкого.


Изба была просторная и вонючая. Однако сквозь вонь пробивалось и хорошее: едой пахло.

Дедко выбрал стол почище, уселся на лавку, хлопнул по ней ладонью. Это Мальцу, чтоб сел рядом.

Напротив два мужа, по виду из смердов-селян, хлебали из миски уху. Чинно, по очереди. Покосились на Дедку и задвигали ложками побыстрее.

Дедко вынул из чехла ножик, простой, не ведунский, и трижды стукнул рукоятью о столешницу.

Подошел парень. Босой, в серой рубахе и таких же серых портах. Видно, из холопов.

– Меда, – потребовал Дедко. – Хорошего. Ухи той же, что эти, – кивок на смердов, – едят, чесноку покидай побольше. Поросенка такого, – Дедко отмерил ладонями примерно локоть. – Овощей пареных, хлебушка, только чтоб мягкий, из печи. А там поглядим. Ну что встал, бегом!

– А заплатить чем есть, старый? – нахально спросил холоп.

Дедко, не вставая, ухватил его за штаны спереди. Холоп охнул, глаза у него выпучились. Малец ему посочувствовал: хват у Дедки, как у кузнечных клещей.

– Хочешь, я твоему хозяину делом заплачу? Охолощу раба одного наглого забесплатно. Хочешь?

– Не-не-не… – заблеял холоп. – Отпустите, господин! Помилуйте! Всё сей миг будет!

– То-то, – пробурчал Дедко, разжимая пальцы. – Все не надо. Поросенок спешки не любит. Ну-ка стой! – крикнул он попятившемуся холопу. – Вижу, мысль у тебя дурная появилась. Так ты ее забудь. Сгадишь как пищу или питье наше, я проведаю и накажу. Пшел!

Холоп убежал. Смерды заработали ложками еще быстрее.

Принесли мед в большом глиняном кувшине и две деревянные кружки.

Малец раньше никогда не пробовал хмельной мед. Думал, он слаще.

Потом принесли хлебушек. Горячий. И котелок с ухой, в которой ложка стояла, столько в ней было крупы, овощей и жирной баранины.

Дедко на уху особо не налегал, уступив первенство Мальцу. Как позже оказалось: ждал поросенка.

Смерды ушли, но больше к ним за стол никто не садился. Впрочем, и людей в харчевне было немного.

Поросенка Малец сначала учуял, а потом увидал. Его несли на большом деревянном блюде. Поджаристый, сочащийся жирком, пропитавшим лепешку, на которую был уложен, нашпигованный чесноком и ароматными травками, поросенок был прекрасен.

Малец пожалел, что так туго набил живот ухой…

– Мы вовремя! – удаленным громом пророкотало над ними.

Стукнули прислоненные к скамье щиты, грохнули положенные на столешницу мечи в ножнах. Напротив Дедки и Мальца уселись двое.

Один тут же ухватил кувшин с медом, глотнул, скривился и выплюнул мед на пол.

– Эй ты, смерд! Пива неси!

Выговор у него был гавкающий, чужеземный. И лицо тоже плохое. Грубое, злое, заросшее снизу рыжей, заплетенной в две косицы бородой.

Другой, такой же могучий, злой и бородатый, ухватил грязной лапищей поросенка, вгрызся в него крепкими зубами, с хрустом перекусил поросенков хребет, оторвал половину, протянул первому, а сам, отхватив поросенков румяный окорочок, вовсю заработал челюстями, уставившись на Дедку взглядом, который недвусмысленно говорил: ну, скажи что-нибудь! Дай мне повод!

– Нурман, – проскрипел Дедко. – Жадный и глупый. И храбрый.

– Да, старик, так меня зовут, – согласился нурман невнятно, поскольку рот его был занят. – Свен Храбрый. Ты назвал меня глупым, но я тебя прощу, если пиво будет не хуже, чем это мясцо. А если ты, старик, заплатишь за всё, что мы с братом съедим и выпьем, то я даже оставлю тебе твою никчемную жизнь.

Малец испугался. Этот вой выглядел страшнее любого другого из виденных Мальцом. Страшнее тех, что приезжали к Дедке за пособничеством. Малец как-то сразу почуял: этот убивает так же просто, как Малец ест. Только быстрее.

– Ты назвал мне свое имя, – раздельно произнес Дедко, и Малец понял, что ведун ничуть не испуган. Напротив, он в ярости. – Ты назвал его сам, добровольно. Это значит, что ты еще глупее, чем я подумал, когда увидел, как ты ешь собственную смерть.

– Что ты знаешь о смерти, старик? – Нурман захохотал. Ошметки поросенка полетели у него изо рта. – Я сплю с ней в обнимку, – он похлопал по ножнам. – Я…

– …собственную мучительную смерть, – перебил Дедко без угрозы, скорее задумчиво. – Чувствуешь боль в желудке? Пока еще слабую, но уже к вечеру она станет нестерпимой. К этому времени ты уже выблюешь то, что сожрал, но это не поможет.

Нурман глянул на Дедку. Иначе, чем прежде. Остановил взгляд на руке беспалой, потом – на оберегах… Перестал жевать, замер, будто прислушиваясь к чему.

– Болит, – проговорил он почти жалобно.

И, отшвырнув недоеденный кусок, взревел:

– Ты отравил мою пищу!

И заругался по-своему.

– Это была моя еда, – напомнил Дедко. – Тебе не стоило ее трогать. Она всё равно не пошла бы тебе впрок, но ты был настолько глуп, чтобы назвать мне свое имя. И теперь всё произойдет быстрее. У тебя, однако, будет целая ночь, чтобы показать своим богам, как ты храбр и терпелив, а заодно выблевать и высрать свои кишки. Ты умрешь утром, и смерть твоя будет подобна смерти от загноившейся раны в животе. Плохая смерть, если ты понимаешь, о чем я.

Глаза нурмана сузились. Рука легла на рукоять меча. Его брат тоже перестал жевать и уставился на Дедку с беспокойством.

– Твоя смерть будет плохой, – по-доброму, даже с сочувствием произнес Дедко. – Но твоя судьба после смерти будет куда хуже.

– А твоя наступит прямо сейчас! – рявкнул нурман, выдергивая меч из ножен. Но ударить не успел. Брат вскочил, перехватил его руку и быстро заговорил по-своему.

– Всё так, – снова подал голос Дедко, который, как оказалось, понимал по-нурмански. – Я он и есть. Этот дурень назвал мне свое имя, и теперь он – в моей власти, жив я или мертв. Прав ты и в том, что мертвый я даже неприятнее. Потому что к вашей Хель он точно не попадет. Я уйду к своей богине, и он уйдет со мной. У меня много рабов там, за Кромкой, но такого, как твой брат, еще нет.

Назвавшийся Свеном вырвал из хватки брата руку, прорычал по-своему, замахнулся…

Дедко собрал пальцы в щепоть, ткнул воздух… И нурмана скрутило по-настоящему.

Он побелел, согнулся и принялся блевать себе на колени.

– Что ты хочешь за его жизнь, колдун? – с ненавистью выкрикнул брат Свена.

– За его жизнь – немного, – Дедко ухмыльнулся, в точности как это делает волк, когда готовится вцепиться в горло добыче. – Всего лишь серебряный браслет, что у него на правой руке. И второй браслет, твой – за твою. Ты ведь тоже ел мою пищу, верно? Так что…

– На, забирай! – Нурман сорвал с руки браслет и швырнул на стол. Потом наклонился к скорчившемуся на полу брату, и второй браслет лег рядом с первым.

Дедко сдвинул их Мальцу:

– Прибери.

Свен перестал корчиться и метать блевотину. Но вставать не торопился. Лежал как неживой.

Брат ухватил его за одежку, поднял с легкостью, усадил на лавку.

«Вот же силища!» – восхитился Малец.

Свен Храбрый не возражал. Молчал. Глядел пустым взором.

– Ты же получил плату, колдун! – возмутился его брат.

– За жизнь – да. Но не за душу.

Кулаки нурмана сжались, лицо исказила ярость. Ему очень хотелось убить Дедку. Очень.

– За душу… сколько? – прошипел он сквозь стиснутые зубы.

– А все, что у него при себе есть, – Дедко показал желтые зубы в подобии улыбки.

Нурман заскрипел зубами так, что и в самом дальнем углу харчевни услышали бы. Если б там был кто-то. Малец и не заметил, как она опустела. Никого, кроме них и холопа-разносчика, укрывшегося за печкой.

Малец втянул голову в плечи: таким страшным стало лицо нурмана. Мальцу показалось: сейчас он Дедку и убьет.

Не убил.

Тугой кошель, глухо звякнув, лег на стол. Рядом – второй браслет, перстень с печаткой, серебряная гривна с шеи, кинжал с украшенной смарагдом рукоятью, меч в ножнах из черной тисненой кожи с серебряным наконечником.

– Верни ему душу, колдун!

– Верну, – кивнул Дедко, пододвигая к себе всё, кроме меча и кинжала. – Это не нужно. Оружие мне без надобности. Душу я верну, но учти, нурман: теперь между нами связь. Вижу, ты еще брата назад не получил, а уже думаешь, как бы отомстить.

Нурман дернулся… Но ничего не сказал.

– Вижу, хочешь. Не стоит. Душу я отпущу, но веревочка от нее – здесь, – Дедко сжал кулак. – Мне теперь ее забрать легче, чем лягухе комара сметнуть. – Дедко приподнялся, выбросил руку и ткнул Свена в лоб. Звук – будто деревяшкой о деревяшку.

Взгляд нурмана прояснился, упал на оружие на столе, десница тут же сцапала меч, шуйца – кинжал…

Но сделать он ничего не успел.

Брат схватил его, выволок из-за стола и потащил к выходу, выговаривая что-то по-нурмански.

Свен упирался, но как-то вяло. Блевотина с его штанов капала на пол.

Дедко взял с блюда кус поросенка, который не успели сожрать нурманы, с явным удовольствием ободрал и зажевал шкурку.

Малец глядел на него, разинув рот.

Дедко засмеялся и сунул мальцу в рот поросячью ножку:

– Ешь, дурачок, пока время есть.

– А потом – что? – спросил Малец, вынув ножку изо рта.

– А потом за нами дружинные прибегут. От наместника. И этот тебя точно не накормит.

Малец совет принял, замолотил челюстями, мешая поросятину с лепехой и овощами, сдабривая медовухой. Ух, вкусно! А от медовухи еще и весело!

– Ну ты, Дедко, могуч! – пробормотал он восхищенно. – Все тебя боятся!

– А то! – отозвался ведун. – У меня – истинная сила потому что. Башку-то снести всякий может, а вот в душу людскую залезть и все понятия наизнанку вывернуть – это, малой, только мы, ведуны, и можем. Не то чтоб только мы, – уточнил он через некоторое время, проглотив очередной лакомый кусочек. – Ведьмы, волохи, колдуны да колдуньи всякие, нелюдь лесная тоже… Но мы – лучше всех! – И постучал пустым кувшином о стол, приглашая холопа подать еще медовухи.

– Слышь, Дедко, а ты зачем нурманам зброю отдал? – чуть заплетающимся языком спросил Малец. – Она ж немалых денег стоит!

– Да уж подороже того, что в кошеле, – согласился Дедко. – Только нурманы те – не сами по себе. Они – из гриди. Их мечи – они не только ихние. Они еще и княжьи. А на княжье посягать – нельзя.

– Так выходит, с князем тебе не потягаться? – с разочарованием проговорил Малец, которому только что казалось, что наставник его сильней всех.

– Потягаться можно бы, да зачем? – Дедко пожал костлявыми плечами. – С князьями тягаться – накладно. С ними лучше дружить.

– Служить? – не расслышал Малец.

– Не, служить нельзя. Служить нам никому нельзя. Госпожа обидится, – он поглядел на Мальца и вдруг отвесил ему подзатыльник. – К тебе не относится. Ты пока что не ведун, а личинка неразумная. Будешь глупить или лениться, я тебя зажарю и съем. Как вот поросенка этого!

– За что? – Слова Дедки, в общем обычные, неожиданно обидели и расстроили Мальца. Да так, что аж слезы потекли. – Я ж тебе, Дедко, как сын теперь!

– Сын, ага! – хохотнул Дедко. – Не сын ты мне, а щен мелкий, бестолковый, да еще и пьяный к тому ж. Дай-ка сюда! – Он отобрал у Мальца кружку с медовухой. – Нам еще к наместнику, а ты… Наблюешь в покоях, я с тебя шкурку живьем спущу и вельвам чухонским продам. На бубны!

– Почему – на бубны? – не понял Малец.

Но ответа не получил. В харчевню забежали сразу четверо воев и – к их столу.

– Колдун!

– Ведун, – поправил Дедко. – Мы не просим, мы ведаем.

– Да нам без разницы, – пробасил старший из воев. – Мы тоже не просим. Ругай тебя видеть хочет.

– Что ж, – Дедко неторопливо поднялся, кинул на стол монетку из кошеля нурманского, кивнул Мальцу: – Наместника княжьего уважить – надо. Верно, малой?

– Ага, – охотно согласился Малец, с удивлением понимая, что встать не может. Зачаровали его, что ли? – Дедко, меня ноги не слушают! – пропищал он жалобно.

– Помоги ему, – приказал ведун одному из воев.

Дружинник глянул на старшего. Тот кивнул. Вой вынул Мальца из-за стола и поставил на ноги, придерживая за шкирку.

И они пошли к наместнику.


– Слыхал о тебе.

Ругай. Наместник княжий. Годков под тридцать. Могуч, бывал, статен.

– А я о тебе нет пока что, – Дедко уселся на скамью, не дожидаясь разрешения.

Княжьи отроки дернулись поднять, однако наместник двинул бровью, и те остались на месте.

Дедко покачал косматой головой:

– А ты в своем хорош, – одобрительно проворчал он. – Месяц как воеводить назначен, а уже всех прибрал.

– Не всех. Тебя вот к вежеству пока не принудил… ведун.

Дедко хмыкнул, и Малец сообразил: хозяин доволен. Рад даже. Хотя чему тут радоваться? Двинет еще разок бровью наместник – и порубят их на кусочки мелкие. И ничего Дедко ему не сделает. Потому что не боится наместник Дедку. Сам храбр иль на Перуна надеется, чьи молоньи у наместника на лапах вытатуированы… Важно ли? Нет страха – нет власти. Понятное дело, можно и храбреца согнуть: выпытать важное, зацепить за больное, да хоть зельем опоить.

Но нынче нет у Дедки тайной силы против этого Ругая. А у Ругая сила есть. Явная. Вон, на поясах у дружинников висит.

Испугался Малец. И с испугу не сразу дошло, как наместник Дедку назвал. Не колдуном, как обычно, а правильно. Неужто разбирается?

– Не думал, что для тебя пустое важно, – проскрипел Дедко. – Но коли важно, то – пусть, – и поднялся со скамьи. Неловко, изображая старческую немощь, которой у него и в помине не было. Поднялся, покряхтывая, и поклонился. Неглубоко.

– Садись уж, – махнул рукой наместник. – Разрешаю.

– От спасибо, господин, – проскрипел Дедко, падая на скамью и пряча лукавую улыбку.

Наместник прошелся туда-сюда, к узкому окошку, к стене, стойке, в которой оружие покоилось, обратно к столу мимо Мальца. На того пахнуло мужским: железом, кожей, потом конским. И кровью.

– Веселый ты, – сказал наместник. – Люблю. Но за дурня меня не держи.

– И в мыслях не было! – Дедко не очень старательно изобразил испуг.

– И не наглей, – наместник остановился, навис над Дедкой и льнувшим к нему Мальцом. – Человек ты полезный. Но место свое знать должен.

– Ведун, – не поднимая головы буркнул Дедко.

– Что?

– Не человек я, воевода. Ведун.

– Да хоть лешак косматый. Княжью гривну – на стол! Живо!

– Откуда у меня? – Дедко ссутулился, даже голову в плечи втянул. – Не может у меня такого быть.

– Вот и я о том же. Гривну, что ты у Храброго отнял.

– Ах это? – Дедко глянул снизу. Хищно. Недобро. – Так нурман твой сам мне ее отдал. По доброй воле.

От наместника пыхнуло гневом так, что Мальцу захотелось под стол спрятаться. Счас как рубанет сплеча…

Не рубанул.

Метнулся мимо Мальца так быстро, что того ветром обдало, обогнул стол, уселся в высокое кресло, утвердился в нем, глянул сверху:

– Вот и ты верни. По доброй воле.

Мягко так сказал. Вкрадчиво даже. Но Мальца ознобом пробрало.

Нельзя, нельзя бояться, напомнил он себе. Дедко осерчает!

– С чего бы? – не сдавался Дедко. – Было его, теперь мое. Считай по-вашему – с бою взято.

И захихикал.

– Не балуй, ведун, – так же ласково попросил Ругай. – Ты ряд правильно понимаешь. Меч ведь не тронул. Знаешь, что он княжий. Гривна тоже княжья, пусть и дареная. Не серебро простое – знак.

Малец видел, как Дедко и наместник бодаются взглядами. И уже не боялся. Гордился хозяином своим: вот он каков! Даже наместник княжий у него не требует – просит.

Беспалая рука нырнула в суму, стукнула по столу тяжкая гривна.

– Добро, – кивнул Ругай. – Иди теперь. Понадобишься – позову.

– Зови, – уронил Дедко, поднимаясь. – Я приду.


– Силен Перунов сын, – проворчал Дедко, когда они покинули воинский двор. – И осерчал сильно. Думал, не отпустит. Обошлось.

– Накажешь его теперь, за гривну-то? – тихонько спросил Малец. Привык, что Дедко никому не спускает.

И схлопотал подзатыльник.

– Дурной ты. Видел, как он гнев обуздал? Молод, а духом мне не уступит. Да и княжий он, не сам по себе. С таким дружить лучше, чем тягаться. Целее, – он помолчал немного и вдруг добавил: – А смерть он плохую примет. Но не скоро. На мой век его жизни хватит.

– А на мой? – пискнул Малец.

И заработал еще один подзатыльник. Несильный.

– До зимы доживи сперва, ледащий!


А в городе Мальцу понравилось. Интересно тут. Так что когда Дедко сказал, что, возможно, они останутся ночевать, Малец обрадовался.

Глава пятая

Этот двор был совсем рядом с подворьем наместника и размерами первому не уступал: шагов сто в поперечнике. Одну половину заняли возы, другую – люди и свиньи. Людей было больше, и шума от них было много. И еще много лошадей. Их поили, чистили, кормили… Еще по двору слонялись куры, то и дело с квохтаньем уворачиваясь от ног и копыт, и лежали две огромные лохматые собаки. Каждая – весом с Мальца, а то и поболе.

Учуяв Дедку, псы тотчас вскочили. Малец испугался и спрятался за ведуна. Знал: не любят псы Дедку. Сразу начинают брехать и яриться.

Эти, однако, не кинулись. Напротив, отбежали подальше, к раскрытым дверям конюшни, и уже там залились истошным лаем.

На лай этот, перекрывший прочий шум, из большого дома выглянул здоровяк с дубинкой, гаркнул на псов и, расталкивая народ, двинулся к ним с Дедкой. Глядел нехорошо и дубинкой по ладони похлопывал.

Дедко, понятно, не испугался. Даже не сказал ничего, только одежку слева приподнял немного, один из ножей своих показав. Тот, что для души.

С виду ведунов ножик не страшный. Чай не меч, не секира боевая. Но – особенный. Те, кто силу чует, его ой как боятся. И поделом.

Этот, видать, чуял. Или понимал. Сразу попростел лицом, дубинку прибрал и с вежеством Дедке поклонился.

И обратно в дом ушел, слова не сказав.

Внутри было просторно и пахло вкусно: дымом и жаренкой. Люда было немного. Вдесятеро меньше, чем во дворе.

Дедко уселся и ему сразу понесли яства. И медовуху тоже. А Мальцу – воды ягодной. Тоже с мёдом, но не хмельной. Сладенькой.

Малец наелся, напился и уснул прямо на лавке.


…А проснулся от крика.

– Ты, колдун грязный, убирайся прочь!

Двое. Но кричал один. Дородный, с расчесанной на две стороны бородой, в богато вышитой рубахе.

Второй, большой, похожий на воя, только не вой, потому что тоже в рубахе, молча нависал над Дедкой и Мальцом.

А спал Малец, видать, не долго, потому что Дедко еще не докушал.

– Да ну? – Дедко окунул в мед ломтик яблока. – Почему это я грязный? Нынешним утром в речке купался.

Малец сел. Дедко этих двоих не боялся, и он не будет. Есть не хотелось совсем. Вот меду разве что…

– Пошел прочь, говорю! Тут тебе не леший правит, а княжий наместник! А я его человек!

– Ругаю, значит, служишь… – Дедко закинул ломтик в рот, огляделся… И вытер руку о рубаху второго, здорового.

Тот так удивился, аж глаза выпучились.

– Ругай – муж правильный, – как ни в чем не бывало продолжал Дедко. – Что до тебя, так тебя я не знаю… – И совсем другим, угрожающим голосом, здоровому: – Ты ударь меня, ударь. Враз рука отсохнет. – И снова прежним, ласковым: – Караван твой мне не мешает, да и люди твои. Я ж наверху спать буду.

– Я наверху спать буду! – завопил дородный. – А ты – в навозе за воротами. Пшел прочь! Эй ты! Выкини его отсель.

Это он – хозяину здешнему, который самолично им яства подносил, когда Дедко ему горсть серебра отсыпал.

– Уважь просьбу, колдун, – тон у хозяина просящий, но твердый. – Он – княжий человек и товары у него – княжьи. Всегда тут останавливается. А ты… – решившись: – Тебе я деньги твои верну, за то, что съел, возьму только.

– Вот же пиавки, – обращаясь исключительно к Мальцу, сообщил Дедко. – И поесть не дают, и денег требуют.

– Да ты уж сожрал… – начал хозяин двора.

И осекся.

И попятился от Дедкиного взгляда.

– Ты не понял меня, человек, – с угрозой протянул Дедко. – Мне тут хорошо сидеть. И спать мне у тебя хорошо будет. А по-другому – не будет. Потому что когда мне хорошо, тогда всё ладно, а когда мне плохо… – Дедко поднял палец с кривым сплющенным ногтем и нацелил на дородного: – Это значит, всем плохо. Всем. Ты меня понял, княжий холоп?

– Ну всё теперь! – выкрикнул дородный. – Не хотел по-хорошему, будет по-плохому.

И кинулся наружу. Большой – за ним.

– Зря ты с ним так, – злобно пробормотал хозяин двора. – Сейчас с гридью вернется и в поруб тебя! А мне от наместника – укор!

Дедко усмехнулся:

– Дерзишь. И за то будешь наказан, – сказал он. – Не твоя ль там женка? – Палец указал на молодку, прибиравшую со столов.

– Моя, а тебе…

– Со мной ночью будет, – перебил Дедко. – Соскучился я по бабьему мясцу!

И потянулся с хрустом.

– Да ты…

Вернулся давешний крикун. С ним – пара воев. Обоих Малец сегодня видел. Из тех, что отвели их с Дедкой к наместнику.

– Вот этот! – закричал дородный, указывая на Дедку. – Всыпьте ему да в поруб!

Вои глянули на Дедку… И остановились.

– Этого не будем, – пробасил тот, что постарше. – Батько велел этого не замать.

– Да как же… Княжье добро…

– Добро – твоя служба, – строго произнес старший. – Не наша.

Кивнул Дедке. Уважительно. И Дедко ему – так же. Но сидя.

И оба воя ушли.

– Ах ты ж… Да я… – Дородный поискал, на кого выплеснуть гнев и нашел: – Чтоб я к тебе еще раз! – заорал он на хозяина двора. – Ты… Больше ни грошика, ни резана!

– А я что? – возмутился хозяин. – Я ж…

– Надоели! – по-особому, по-медвежьи зло рявкнул Дедко.

Крикуны осеклись.

– Не будет у тебя еще раза, – колдовской ножик оказался в руке Дедки. – Мары придут за тобой. Я сказал. А ты… – поворот к хозяину двора: – Тебе урок назван. Будет исполнен – прощу.

И пошел наверх, в комнатку, за которую заплатил. Спать.

Малец хотел за ним, но Дедко за рогожу не пустил. Бросил на земляной пол тюфячок, набитый соломой, мол, здесь будешь спать, снаружи.

Малец, понятно, не спорил. Устроился и заснул сразу. Устал.


Проснулся от крика. Баба кричала. Надрывно так, будто рожала. Там, за рогожей, где Дедко ночевал.

Малец вскочил, хотел сунуться, глянуть, чего там?

Но его крепко ухватили за рубаху и обратно, на тюфячок.

Хозяин двора.

Баба вновь заверещала, а у хозяина морда скривилась, будто больным зубом твердое прикусил.

Малец вспомнил, какую плату потребовал с него Дедко – и пожалел мужа. А тот, словно угадав жалость, обнял Мальца, прижал, по голове погладил.

Мальцу такое непривычно было. Его кроме мамки никто не одарял лаской. Да и мамка – редко и давно.

Баба перестала орать… И вдруг замычала по-коровьи, густым басом. Раз, другой, третий…

– Дядька, больно! – вскрикнул Малец.

Хозяин двора тут же ослабил хватку.

– Бедняк ты бедняк, – жалостно пробормотал он и снова погладил по голове.

Малец не понял, почему он – бедняк. Но спорить не стал. Видел в темноте, какое у мужа лицо.

За рогожей стихло. А потом Дедкин голос четко так произнес:

– Вишь какая у меня коряга бравая!

Внутри захлюпало. Будто кто белье мокрое о доску отбивал, и баба заухала сначала, а потом опять заревела.

И так до самого рассвета.


– Бабы они как: видят, чего им желается. Хошь князем стань, хошь первым волохом, – сказал Дедко Малому за завтраком.

Подумал немного и добавил:

– Да и мужи не лучше.

А еще попозже:

– Все такие: людь, чудь, кривь, все. Кроме нас. Однако ж ни мы без них, ни они без нас – никак.

* * *

Бурый поглядел на лежанку, где раскинулась вольготно жопастая девка, пришедшая под новый месяц ворожить справного жениха и удумавшая, что Бурый примет в уплату девкины потешки.

Бурый не отказал. Теперь девка его и тешит, и нежит, и хозяйство ведет. Пока не наскучит.

А жених у нее будет, и прибыток. Уговор есть уговор.

Он, Бурый, к женскому телу лаком. Куда там Дедке. Хотя кто знает, каким был старый ведун, когда еще не был старым?

Хотя Бурый всяко покрупней Дедки вырос. Ну, так на то он и Бурый.

Бабы, девки… Все они одинаковы. Видят, что желается.

Хотя была одна.

Была.

Морена ревнива.

Глава шестая

Мальца разбудил звук шагов снаружи. Он замер, прислушиваясь. Храп Дедки на соседней лавке мешал слушать, но одновременно успокаивал.

А время было нехорошее – между полуночью и восходом.

Кто-то шастал под дверью, но Малец не встал. Лежал тихо, будто овечья шкура, которой накрыт.

К прежним шагам прибавились другие, погромче, поувереннее. И еще одни. Не зверь, не нежить – люди. Кто? Воры? Дедкины недруги?

У двери, не запертой по Дедкову обыкновению, неведомые люди замешкались. Теперь Малец слышал уже и дыхание. Да, трое.

Дедко храпел во всю мочь.

Малец осторожненько скинул овчину (холодно, однако, давно прогорело в печке) и как был, без всего, приготовился нырнуть под лавку.

…Удар твердого сапога распахнул ветхую дверь, три могучие фигуры ввалились в избенку. Ввалились, встали плечом к плечу, острые навершия шеломов – под низкий потолок, ручищи – на мечах. Снаружи – луна, а в избенке, ясно, темень. Ничего не видать простому глазу.

Малец тихонько сполз на пол, примерился забраться под лавку, да не успел. Должно, глаза незваных гостей пообвыкли к мраку, а может, звук услыхали, только один из них метнулся рысью, сцапал парня. Плечо как клешней прихватил. Малец не вырывался. Пискнув, повис пойманным зайчонком.

– Колдун! – рявкнул здоровый.

– Не замай! – раздался тут голос Дедки. Ясный, словно и не спал. – Не замай малого! Меня ищете.

Железная ручища разжалась. Три воя повернулись на голос.

Дедко кряхтя слез с лавки, сунулся к печи, отыскал уголёк, раздул, затеплил фитилек в плошке с жиром.

Оранжевый лепесток подвинул тьму, и Малец разглядел пришлецов получше.

Гридь. Ширины саженной, в кольчугах, в шеломах. Из-под чешуйчатых наланитников – густющие бороды. Незнакомые. И не варяги. И не нурманы. Все трое – в годах, но не старые. И каждый таков, что Малец ему ниже плеча. Грозные все, аки Перун варяжский.

Да Дедко, по всему видно, не испугался. Он бы и самого Перуна не испугался.

Малец устыдился. Ишь, хотел под лавку забиться. Как дитё малое!

Дедко страху не выказал, а вот гости держались сторожко.

Худо. Малец чуял: у таких осторожность – это когда чуть что, и голову долой.

– Вижу, не нашего князя вы люди. – Дедко накинул на костлявые плечи доху, уселся. Велел Мальцу: – Меду принеси. Мне. Одному. Да сперва порты надень. – И опять воям, так и оставшимся на ногах: – Так чьи будете, мужи ратные? Послал вас кто или сами?

– А тебя, колдун, не касаемо! – густым басом, грубо отрезал один. – Узнаешь в срок.

Дедко враз насупился.

– Не так со мной говоришь, человече! – буркнул он. – Что с колдуном меня попутал – прощаю. Вам, людям, в нас разницы нет. Однако ежели вежеством не проникнешься, увидишь разницу и ты. – И ляскнул зубами и рыкнул. Точь-в-точь как волк.

Бородач вмиг, Малец даже сморгнуть не успел, выдернул меч, напружил ноги. Двое других – тоже.

– Ну! Оборотись! – заревел страшно первый. – Вишь, на клинке насечка серебряна! Переполовиню!

От рыка его Мальца пробил пот. Но учуял он: богатырь тоже вспотел. Страшно и ему.

А вот Дедко не испугался. Подержал тишину сколько надо, а потом молвил негромко:

– Мне в зверя перекидываться невместно. Я – ведун. Я вот тебя, пожалуй, обращу. Поревешь зиму мишкой-шатуном, может, по-людски со старшими говорить научишься. А может, и не научишься, ежели на рогатину кто возьмет.

– Врешь! – усомнился богатырь.

Меча он не опустил.

– Доводилось тебе, человече, видеть, как топор сам собой пляшет? – спросил Дедко. – Знаю, не видел. Но слыхал. Так вот знай: и меч сплясать может. Хоть он с серебряной насечкой, хоть без. Так что ты гордость прибери, человече, и железо спрячь, – и, внезапно подбавив в голос силы: – Спрятать мечи немедля!

Богатырь вложил клинок в ножны. Другие – тоже.

И переглянулись, удивляясь, что послушались.

А чему тут удивляться. Дедкову слову нечисть да звери повинуются. Хотя с людьми иной раз посложнее.

Но не с этими. Только с теми, в ком страха нет.

– Где мед? – прикрикнул Дедко на Мальца, а когда тот подал наставнику кружку, ведун спросил уже вполне добродушно: – А теперь говори, почто нужен я князю изборскому.

– Коли знаешь, кто послал, так должен знать и почему! – недовольно проговорил старший из воев. – Мне неведомо.

– А что ж тебе ведомо?

– А взять тебя да привести пред княжьи очи!

– Взять меня не в твоей власти. – Ведун усмехнулся недобро. – Меня и здешний-то князь только попросить может.

Вои мрачно молчали. Видно, прикидывали, как Дедку обратать да при этом самим не сгинуть.

– Что ж, у вашего-то своих ведунов нет? – спросил Дедко.

– Есть, как не быть, – ответил старший. – Да куда им до твоей славы.

Подольстился.

– Ладно, – смягчился Дедко. – Приду. Только уж сам. А вы ступайте. Да передайте князю вашему: благодарность должна быть по труду моему. Уразумел?

– А может, с нами поедешь? – не сдавался воин.

– Поехали с нами, мудрый человек! – вступил второй. – Повозку те наймем. Поить-кормить будем от пуза. Поехали!

– Не человек я – ведун! – отрезал Дедко. – Пешком приду. Сам! Князя своего обнадежьте. Да не бойтесь, ничё дурного он вам не содеет. Простит. А теперь – вон. Пока не передумал!

И три богатыря поспешно покинули избу. Бежали оружные – от старика.

«А я – под лавку!» – устыдился Малец.

– Чё ж от тебя надо изборскому князю? – чуть погодя спросил ученик. – Ведаешь?

– Да все то ж, – Дедко махнул рукой. – Небось, сгубить кого замыслил тишком. Потому и за мной послал, дальним. Свои-то могут и проболтаться.

– А вдруг он тебя убьет? – испугался Малец. – Чтоб ты не проговорился…

– Не убьет, – уверенно ответил Дедко. – Тех, кто при жизни за Кромку ходит, людишки и по смерти боятся. Думают: такого убьешь, а он после смерти из Нави выйдет и отомстит.

– Правда, что ли?

– Может, и правда, может, и нет, – пожал плечами Дедко. – Умру – узнаю. А ты собирайся давай. Поснедаем и пойдем. Надобно нам от этих не сильно отстать. А то они конные, а мы нет. Поторопимся.

– Конные? – удивился Малец. – А где ж их лошадки?

– В сельце оставили, – сказал Дедко. – Ко мне – побоялись. Вдруг испорчу? Вои, малой, лошадей своих пуще женок любят.

* * *

Бурый поглядел на черный комок на дне глиняной плошки. Глянешь: кусок смолы, не более. А истинным зрением посмотришь… Страшно.

Правде научил его Дедко. Страх повелевает всеми. Внятный, невнятный, видимый, невидимый. Страх – он везде и всегда. Явь – его мир. Мир страха. А в ком страха нет, тот ей, Яви, не подвластен. Ни силам ее, ни властям, ни богам. Однако ж и Явь – не его. И живым такого назвать нельзя. Не жизнь он, а нежить.

Глава седьмая

Идти до Изборца пешком всю дорогу не пришлось. Обоз подвернулся. Купец ведуну не отказал. Дал место на повозке и даже кормить обещался. Взамен Мальца обязали помогать с лошадьми. Дедку ни о чем не просили, однако он сам отплатил: вылечил язву у одного из холопов и заговорил больной зуб самому купцу, за что тот подарил Дедке хорошие новые сапоги. Тоже сам. Дедко платы не просил.

– Люди торговые, – сказал он после Мальцу, – бывают двух нравов. Одни за резан удавят и каждой медяшке счет ведут. Другие верят в свою удачу, по мелочам не выгадывают и одаряют щедро. Они думают: барыш и так не мал, а будет еще больше. Так зачем крохоборничать?

– А кто богаче? – заинтересовался Малец.

– То по-разному, – ответил Дедко. – Но щедрые – счастливее. А нашему повезло, что он такой. Спросил бы серебра за подвоз, получил бы серебро. И только. А теперь жизнь получит.

– Это что ж, он от своего больного зуба помереть мог? – спросил Малец.

– От зуба – нет. Но мог. Метка Морены на нем. Была.

– Ты снял! – восхитился Малец. – А ему почто не сказал?

– А зачем? Он – человек. Ничего такого не видит, не чует. Решил бы, что вру я. Да и не снимал я ничего. Сама ушла, как только он нас принял. Видать, провинился он в чем-то перед Хозяйкой. А может, судьба поменялась. Там поглядим, что выйдет.


Вышло второе.

Изловить купца хотели. Семеро корел. Подкрались ночью. Хотели тишком, да не получилось. Дедко учуял, разбудил вовремя купца, обозных. Встретили стрелков стрелами. Шестерых подбили, седьмой корел ушел. Недалеко. Дедко его заплутал и в топь завел. Подарил болотнику.

Ладно получилось. А без Дедки взяли бы обозных врасплох.


Издали Мислав изборский, Сволотой[1] прозванный, гляделся грозно: борода широкая, шапка высокая, бархатная, жемчугом шитая, рубаха верхняя – из неведомой блестящей ткани, плащ красный, сапоги узорчатые, пояс золотой, а на поясе меч в ножнах, что камнями так и сверкают.

А вот вблизи князь оказался – не очень. В плечах перекос, глаз дергается, суставы пальцев раздуты и покорежены. Такой рукой меч не удержать.

Дедко князю поклонился… сдержанно. Мальца, однако, заставил – в пояс.

– Ученик мой, – сказал. – Помру, на мое место станет.

Первый раз он так – о Мальце.

Только без толку. Князь все равно всех выгнал и Мальца – тоже. Оставил только Дедку.


О чем говорили, ведун пересказывать не стал. Посадил Мальца травы растирать для зелий, а сам ушел куда-то и явился только к ночи, злой-презлой.

– Дедко, я голодный, – всё же не утерпел, пожаловался Малец.

Дедко зыркнул зверем, выскочил из клети, а когда вернулся, рявкнул:

– Со стола всё – прочь!

Малец поспешно прибрал всё со стола на ларь.

Только закончил, как появились княжьи челядины. Яств принесли – на десятерых. И не простой снеди, а, видать, с княжьего стола, потому что приправами пахло такими, коих Малец никогда не нюхал. Да еще стол льняной скатертью застелили.

Только вот воняло от челядинов страхом так, что даже этот диковинный запах перебивало. А Малец даже загордился. Видел, что не только Дедку боятся, но и его тоже. Пусть немного совсем, но то ли еще будет.


– Вот мне более делать нечего, как о твоем брюхе радеть, – проворчал Дедко, глядя на лопающего всё подряд Мальца. – Сам не мог холопов позвать?

– Ну я…

Малец хотел сказать: «Да кто ж меня слушать станет?»

Но понял: стали бы.

– Поешь и со мной пойдешь, – буркнул Дедко. – Думал: брать тебя, не брать, но вижу – пора. Скоро тебе силу принимать. Пора тебе поглядеть, каково это: Морене служить. И каковы есть власти-правители, тебе поглядеть полезно. И как с ними управляться – тоже.


– Как будто земляной зверь выел, – пробормотал Малец, разглядывая лоснящиеся от влаги стены и вдавленные в почву круглые камешки.

– Не зверь, – отозвался Дедко. – Вода это. Река.

И верно. На дно похоже. Такое жарким летом бывает, когда речки превращаются в ручейки.

– А куда вода делась?

– Увели ее.

– Кто ж реку может увести, да еще подземную? – не утерпел старший из воев. Любопытный оказался.

– Ранешние могли, – снизошел до ответа Дедко. – Что тут допрежь жили. Были среди них… умельцы. Не нам чета.

– Ужель тебя посильней? – с уважением спросил гридень.

– Куда мне, – усмехнулся Дедко.

– Далеко еще? – недовольно проговорил князь.

«Вот нетерпеливый, – подумал Малец. – На руках несут, а он все равно ворчит».

Не нравился Мальцу князь изборский. Воняло от него. Болезнью, страхом, злобой. Как от больного старого зверя.

– Уже, – Дедко остановился, пропуская воев вперед. И Мальца придержал. – Здесь, княже.

Факелы высветили пещерку шагов полсотни длиной и чуть поменьше – поперек. Посреди – большой плоский камень. Вокруг – с дюжину поменьше.

Вои закрепили факелы, поглядели на князя.

Было их пятеро. Четверо – гридь, пятый – молодой совсем, безусый. Но странный. Старается глядеть гордо, будто сам князь, но уверенности в нем нет, и остальных вроде как побаивается.

– Бери! – коротко приказал князь.

И четверо матерых набросились на пятого, молодого. Скрутили вмиг, раздели догола, опрокинули на большой камень животом вниз.

– Это что ж они творить будут? – Малец попятился, но был остановлен цепкой хваткой Дедки.

– Не они, – проскрипел ведун. – Мы.

– Ты, ведун, помни: никому ни слова! – строго произнес князь.

– Я – ведун, – хмыкнул Дедко. – Твои б не проболтались.

На лицах у воев выразилось: была бы их воля – порвали бы Дедку на четыре части. А потом каждую – еще на четыре.

Только воля – не их.

– Руки, ноги, голову держать, не отпускать, – велел Дедко воям. – Упустите – пропал ваш князь. Душа его в Ирий не уйдет. Здесь навек останется. – Потом ухмыльнулся: – Угадайте: из кого он тогда силу тянуть станет?

Князь захихикал. Ему понравилось. Вои еще больше помрачнели. Видать, представили, какой из их князя дух получится. Ох и злющий. Нет, эти не отпустят.

Дедко присел на большой камень, похлопал молодого по голой спине:

– Больно будет, – пообещал он. – Душу вынуть – не занозу. Но ты кричи. Госпоже моей боль да крики – любы. Малой, зелье давай!

Окунул палец в горшочек и проложил коричневую дорожку вдоль хребта меж лопаток.

Молодой закричал.

Малец ему посочувствовал. Он знал, что это за кашица. Похожей ему Дедко когда-то глаза запекал. Только вот зачем он молодому спину мажет – непонятно. Зелье это душу из тела никак вывести не может. Наоборот, от него, если с приговором правильным и в правильное время, душа только крепче в тело прорастает и открывает в нем то, что прежде затворено было. Вот как, к примеру, Мальцово умение в темноте видеть.

Но жжется оно знатно. Будто железо раскаленное. А Дедко – хоть бы что. Пальцем берет – не поморщится даже.

Дедко рисовал, молодой орал, но биться не мог. Пристращенные ведуном вои держали его крепко.

Старый князь глядел и слушал с неподдельным интересом.

Молодой умолк, когда Дедко дорисовал последний знак.

– Сомлел? – осведомился князь.

– Ушел, – строго сказал Дедко. И воям: – Всё. Отпускайте. Бездушные не трепыхаются. – И уже князю: – К Морене ушел. В Ирий отправлять я не умею, я тебя предупреждал.

– Да хоть куда! – махнул князь искривленной кистью. – Давай уже скорей меня – в него!

И распахнул рубаху, обнажая белую грудь, покрытую редким седым волосом.

– Ну это просто.

Дедко достал нож. Свой, ведуний. Но, к удивлению Мальца, не тот, что душу вытягивает, а тот, который – жизнь.

Дедко воткнул ножик князю в грудь. Рот у того открылся, глаза стали какие-то удивленные… Но сразу потускнели.

Вои глядели настороженно. Предупрежденные видно, убить князя они не помешали. Но руки держали на мечах.

Дедко наклонился к груди убитого, пошептал чуток и медленно вытянул нож.

Крови не было, хотя попал нож точно в сердце.

Вои удивились. Малец – нет. Дедко у живых кровь заговаривал. У мертвых – еще проще.

– Эй, ведун, а этот чего? – спросил любопытный вой, что спрашивал о прежних людях. – Когда он встанет?

– Экий ты быстрый, – проворчал Дедко. – Ты когда на ногу отсиженную встанешь, и то она не сразу вес примет. А тут – тело целое. Да еще и чужое. Три дня, не менее, пока встать сможет. А соображать начнет не раньше новолуния. Да и то вряд ли всё вспомнит. Помогать ему надо будет, подсказывать. Вы ж не дураки. Сами должны понимать.

– Да ясно всё, – пробасил один из воев. – Что ж не понять. Вот мне когда руку щитом сломали, я две седьмицы в лубках ходил, а потом наново меч держать учился.

– Вот и… – начал Дедко, но тут тело молодого содрогнулось, и гридни мгновенно вцепились в него, прижав к камню.

– Вы полегче, – недовольно проскрипел Дедко. – Это ж князь ваш. А еще лучше – отпустите его. Обряд не закончен. Новое тело душу держит слабо. Перейдет в кого из вас – тот станет двоедушцем. Я, понятно, лишнюю душу могу Морене отдать, да только какая окажется лишней, и сам не знаю.

Вои разом разжали руки и отодвинулись от камня подальше.

– Может, нам выйти, пока ты тут всё это… – предложил любопытный гридень. – Без нас справишься?

– Век без вас управлялся, уж и теперь как-нибудь, – проворчал Дедко, и вои быстренько убрались.

В пещерке остались Малец, Дедко, мертвый князь и живой непонятно кто. Малец разумел немного, видел и того меньше, однако в то, что Дедко перетащил душу старого князя в новое тело, он не верил. Неведомо как, но он точно знал: душа старого князя ушла. Совсем.

– Сюда подойди, – велел Дедко, кладя руку на затылок молодого. – Догадался, вижу. Молодец. Помоги-ка этого перевернуть…

Глаза у молодого были открыты. И пусты.

Но душа в теле была, Малец чуял.

– Это от муки, – угадал Дедко невысказанный Мальцом вопрос. – Когда мука сильней, чем человек вытерпеть может, суть его сама себе говорит: не мое это тело, и я – не я. Вот и с ним так же. А для чего надобно, сообразил?

Малец мотнул головой.

– А вот слушай, что я ему сейчас скажу… – Дедко наклонился пониже и проговорил повелительно, Силы подбавив: – Ты – князь изборский Мислав Сволота. Ты переродился в новое тело и будешь жить в нем еще сто лет. Я сделал это для тебя, и потому ты мне благодарен будешь, добр и щедр. А теперь… Спи! – Дедко провел ладонью по лицу молодого от лба вниз, закрывая тому глаза.

– Вот и всё, – сообщил он Мальцу. – Теперь того, – кивок в сторону мертвеца, – сжечь, а этого – княжить.

– А примут его? – усомнился Малец.

Пусть он не разбирался в делах княжьих, но знал: хоть кого на княжий стол не посадишь. У каждого князя есть бояре, дружина, люд уважаемый. Не захотят – не примут. И четверо гридней, что были здесь и, похоже, поверили, что Дедко пересадил княжью душу в новое тело, других в том не убедят. А убедят, так еще хуже. Не пойдут люди за тем, кому Морена новую жизнь подарила. Знают, какую цену хозяйка за помощь берет. Она ж Госпожа Смерти, а смерть забирает всё. Без остатка.

Дедко захихикал.

– Уже приняли, – сообщил он. – Это ж не кто-нибудь, – ведун похлопал спящего по животу, – а сын его урожденный. Пусть от девки теремной, но других не осталось. Вчера Мислав его признал и наследником своим назначил. И вся старшая гридь и бояре изборские в верности наследнику поклялись. Ох и хитрый был Мислав изборский. А уж кровь лить как любил… Госпоже такие любы.

– Сын его? – Малец удивился. – И это он – природного сына? К Госпоже? Не пожалел?

– Князья – они такие. Запомни, малой. Если сын для них, что мясо для волка, то мы с тобой кто? Всё. Зови дружинных. Скажи: кончено. Теперь нам только плату получить и – домой.

Малец кивнул, сделал шаг… Но не выдержал, обернулся и всё же спросил:

– Дедко, а ты бы мог? На самом деле, а не притворно?

– Душу перенести? – Дедко покрутил головой туда-сюда, хрустнул шеей: – Мог бы, да. Но зачем? Иди уже, рассвет скоро.

И Малец отправился за воями.

Но подумал при этом вот что: не только у князей такая повадка волчья. Ведь его, Мальца, отец родной тоже, считай, Морене отдал. И даже не за жизнь, а за жалкую горстку серебряков, на которые даже пару овец не купишь.

Вот она, порода людская. Скорей бы уж ведуном стать и от рода людского отойти. Навеки.

Глава девятая

Малец сравнялся ростом с Дедкой, когда встретил четырнадцатую осень. Вытянулся за лето. Нескладный, длиннорукий, тощий, хоть лопал, считай, за двоих.

Рост ростом, а старый ведун по-прежнему кликал его малым и держал за несмышленыша.

Малец не спорил. Ростом они сравнялись, но не ведовством и не силой.

Малец Дедку даже полюбил. Страха в его жизни не стало меньше, но как-то пообвыклось. Да и сам страх стал другой. Голову не дурил, сил не отнимал, а напротив, делал мысль быстрее, а кровь – горячее.

Дедко жил господином. Никому не кланялся, кроме княжьего наместника, но даже ему даров не носил, а если помогал, то за плату. Ни богов Дедко не боялся, ни кормителей божьих. А когда пришедшие за помощью поминали Рода, Перуна или еще кого, только фыркал.

– Дурачье, – говорил он потом ученику. – Деревяшке губы кровью намазали и чают: деревяшка их убережет.

Малец знал, что Дедко сам – окормляет. Морену. Но не так, как иные божьи жрецы. Знал, что у Дедки с Мореной ряд. И даже догадывался, какой, ведь рядиться с Хозяйкой Нави об одном только можно.

Однако как Дедко ей служит, не ведал. Радовался только, что мимо него это проходит. Пока. Он ведь тоже – ее, пусть за Кромку и не ходил ни разу.

А тех, кто за Кромку ходит, Дедко тоже не боялся. Это они его боялись. Называли Дедку Волчьим Пастырем и в его угодья не совались.

А Малец уже знал: не только волками и иными зверьми Дедко помыкает. Вся нелюдь да нежить – под ним.

Два года назад Малец, еще совсем глупый, обнахалившись, завел смердьи сказки про навей да полуденниц, коими стращали друг друга братья и сестренки в отцовом доме. Да еще поважничал: «заклятьями тайными» поделился.

Думал, коли брехня, посмеется Дедко, да и всё.

Дедко, однако ж, не посмеялся.

Послушал внимательно, даже еще и сам порасспросил. Обрадованный Малец выложил тут же и про леших, и про русалок, и про духов всяческих, все, что помнил, до кучи накидал.

Дедко дослушал, бровью не поведя, а потом взял Мальца за руку и повел в чащобу. Да прямо к лешему в нору.

Привел, посвистел по-особому – леший и вылез.

У Мальца душа в пятки ушла, как увидел. Огромный, мехом, словно медведь, оброс. Да и с медведя ростом. Зенки круглые, красные, так и горят в темноте. Колдун рядом с ним – крошка. А уж о Мальце и говорить нечего. А вонь от страхолюдины!..

– Га! Ты! – ухнуло чудовище. (Малец так и подпрыгнул: ишь ты, по-людски разговаривает.) – Кушать? – и лапищу к Мальцу.

– Цыть! – цыкнул Дедко. – Я те дам! Мой!

– Га-а-а… – разочарованно проворчало чудище.

Но лапа убралась.

– Присядь, – велел Дедко, – пущай он на тебя поглядит.

И страшила послушно опустился на корточки, а Малец в очередной раз преисполнился гордости за своего хозяина. Одно дело – зверьми повелевать, а другое – нелюдью.

– Потрогай его, – приказал Дедко. – Да не бойся, давай, за шерсть подергай, ну! Во, вишь, теплый, живой!

Шерсть у лешего оказалась не грубая, как у медведя, а помягче. Наподобие лисьей.

Страшила терпел, пыхтел только.

– Кушать! – напомнил он.

Дедко порылся в сумке, достал завернутую в лист медовую лепешку. Страшила сцапал – какой быстрый, однако, – и сожрал. Морда стала довольная. Дедко же в нору заглянул, принюхался…

– Опять собак таскал! – сказал строго.

– Кушать! – отозвался лешак.

– Я тя! – Дедко замахнулся, страшила, оскалясь, отпрыгнул назад. На корточках он был аккурат в один рост с Дедкой.

– Помнишь, из Мшанки мужики вчерась приходили? – повернувшись к Мальцу, спросил ведун. – На энтого жалились. Просили: изведи нечисть.

Страшила еще более втянул башку в плечи.

– Гляди! – строго сказал ему Дедко. – Не балуй! – И ученику: – Пойдем, Малец.

– Ну, – спросил ведун, когда отошли подале, – страшный?

– Угу!

– Дурень! Энтого одни дураки боятся. А нам…

Малец насторожил слух. Но Дедко боле ничего не сказал. Все же по особому его молчанию Малец догадался: есть такие, кого и ведуну нужно бояться. Вот это жалко! Не выйдет, значит, всех сильней стать.

* * *

Бурый вздохнул: да уж. Есть кого ведуну бояться. Ох есть. И каждому срок отмерен.

Но – не ему. Если только он, Бурый, решится. И не идти ему по той дорожке, по которой Дедко ушел. И Дедкин Дедко, о котором Бурый только один раз и слышал. Когда однажды Дедко взял Мальца за левую руку, положил на стол да рядом свою пристроил. Тоже левую, но без двух пальцев. Такие же култышки. Только две, а не одна.

– Мой-то Дедко построжей был, – сказал тогда ведун. – А может, и не строжей. После сам решишь. Через три лета.

– Почему через три? – спросил тогда еще Малец, а не Бурый.

– Срок мой такой. Как уйду к своим, так и уяснишь: добрый я был иль злой.

– Как это уйдешь? – озадачился Малец. – Куда?

– Помру.

– Ты? – Малец удивился и испугался. – Рази ведуны мрут?

– Все мрут, – отозвался Дедко. – Но иные просто мрут, а иные уходят. Знамо куда.

– А куда? – с жадным интересом спросил Малец.

Дедко покачал головой.

– Ты ж ведун! – крикнул Малец. – Ты ж все знаешь!

– Знаю, – согласился Дедко. – Но я ж еще не помер.

– А я… А я… Никогда не помру! Вот! – запальчиво заявил Малец.

Дедко поглядел на него внимательно… и промолчал.

Потому что – ведал.

Глава десятая

В начале месяца травня, когда снег повсюду уже сошел, кроме вовсе лишенных света овражков, когда заструился под нежной березовой корой сладкий сок, Дедко повел Мальца в дальнюю сторону. Пешком повел, седла не признавал.

У Мальца в ту пору нога была целехонька, но поспевал за ведуном еле-еле, хоть и умел по лесу ходить получше иного охотника.

Дедко пер, будто лось по весне. Напрямик, без тропок, по липкой, влажно чавкающей прошлогодней листве, по пружинистой хвое, шел, тьмы и света не разбирая, молча. Только что разок показал ученику мелькнувшую в разрыве крон синюю прибывающую луну:

– Притомишься – у ней силу бери.

Спали мало, в середине дня. И даже во сне перед глазами Мальца маячила белая спина Дедкина полушубка. Днем, ночью…

На третьи сутки Малец окончательно из сил выбился, ноги путались, цеплялись за всё подряд. Малец падал, вставал и снова падал, вымок весь, себя не чуял. На луну уж и глядеть перестал: без толку. В последний раз упал, решил: не встану. Уйдет Дедко, пускай.

Дедко вернулся, отыскал в темноте… да и огрел клюкой поперек спины. Враз силы у Мальца прибавилось.

Теперь ведун шел позади, а Малец трусил первым. Дедко то и дело его направлял. Словом, а чаще клюкой. Приговаривал:

– Меня земля сама носит. И тебя понесет. Сколь надо, столь и пройдешь. Ныне легко, ныне земля проснулась и всей грудью дышит. Чуешь как?

На седьмой день Малец уразумел, что есть «земля дышит». И сам с ней задышал. Тогда стало легко. Малец обрадовался и едва не побежал.

– Молодец, – похвалил Дедко.

И опять пошел первым.

Пришли на одиннадцатый день. Деревья вдруг отшагнули назад, и Малец увидал большую поляну. А на поляне – огороженную тыном избу. Тоже большую. Луна, полно округлившаяся, висела в небе, и в сизом свете ее отрок разглядел: на заостренных кольях тына надеты черепа. Звериные и человечьи.

Малец враз перетрусил, но Дедко уверенно подступил к воротам и забарабанил клюкой.

В ответ раздался свирепый лай и еще более свирепое рычание.

Не собачье – кого-то покрупней собаки.

Дедко заколотил еще неистовей.

Поначалу по ту сторону никто, кроме бесновавшегося зверья, не отзывался. Однако время спустя бедлам затих и голос, не понять, мужской или женский, проскрипел:

– Кого лихо несет?

– Открывай, колченогая! – взревел Дедко, и псы за воротами вновь зашлись от ярости.

– Нишкнить! – прикрикнул на них тот же скрипучий голос.

Застонал отодвигаемый засов. Ворота, однако ж, остались неподвижны. Отворилась махонькая калиточка. Дедко пихнул Мальца вперед, тот с разбегу влетел в калиточку, запнулся и упал бы, кабы не сгребли его две мощные мохнатые лапы. Вонючий хищный дух жаром обдал лицо. Малец увидал над собой раззявленную пасть и заорал от ужаса.

– Брось, Топтун! Брось его! – раздался окрик, и медведь с очень большой неохотой отпустил отрока.

– Затворяй, любезная моя! – веселым голосом гаркнул за спиной Дедко.

Малец во все глаза глядел на распатланную старуху, шуганувшую мишку.

А старуха, подбоченясь, глядела на Дедку.

– Раскомандовался! – вороной каркнула она. – За чем пожаловал, старый?

– От те и здрасьте! – закричал Дедко еще погромче и веселее. – Мы с дороги, устали, а ты!.. Ни воды помыться, ни еды поесть. Пшел, мохномордый! – Дедко замахнулся клюкой на медведя. Зверь так и шарахнулся. Не клюки испугался, ясное дело, а ведуна. Этакую зверюгу не то что клюкой, оглоблей огреешь – не заметит. Здоровущий. Такого в лесу встретить – лихое лихо.

– Помыться вам… – проворчала старуха.

Иль не старуха? Малец никак не мог взять в толк, сколько ей лет. При луне-то много не разглядишь…

– Помыться… Сама он сколь не мылась, а иные, знаш, вон и вовсе не моются – и ничё!

– Сёдни помоешься! – заявил Дедко. – Вишь, кого я привел? – Дедко подтолкнул Мальца наперед. – Видный отрок!

– Не больно-то виден! – буркнула хозяйка. – Только визжать здоров. Мало не оглохла!

– В дом веди, старая! – повелительно сказал Дедко. – Хорош лясы точить!

– Да уж как прикажете, гости нежданные! – Старуха фыркнула и, поворотясь, пошла к крыльцу. Заметно прихрамывала. Колченогая.

Дом был старый-престарый. И большой. В сенях на полке горела толстая свеча. Хозяйка взяла ее на ходу и похромала вверх по лестнице. Малец углядел: стены да перильца сплошь покрыты затейливой резьбой и черным-черны. Закопчены, что ли?

– Холодно у меня! – недовольно сообщила старуха.

– Ничё! – бодро отозвался Дедко. – Отрок протопит, коли дрова есть.

– Дрова есть, да печь холодна!

– Ничё! Он у меня мастак!

Малец слушал эти речи и чуял: за обычными словами что-то упрятано. Словно бы и слова эти заранее сговорены, кому что сказать…

Что-то мягкое прижалось к ноге. Малец аж подпрыгнул от неожиданности. И застыдился, углядев кота. Кот, черный, жирный, пушистый, тоже шарахнулся от Мальцева прыжка и фыркнул недовольно.

Старуха тем временем отворила новую дверь, впустила Дедку с учеником в просторную комнату, поставила свечу.

– Ну, мастак, счас печь топить будешь! – обратилась к отроку. – А там и в баньку. То я сама. Мое дело!

– Твое ж! – поддакнул Дедко.

Тут отрок разглядел хозяйку получше. Разглядел, да не много увидел. Власы, то ли седые, то ли пыльные, – как мех линючий. Платье – ворох тряпья. Не скажешь даже, худа или телиста. Лицо в саже да земле, только и видно, что нос горбатый, ломаный да глаза черные.

В сказках смердьих такими ведьмы виделись. Но Малец помнил ведьму. Она была не такой. Страшной, но по-другому. Однако Малец нутром чуял: эта – похуже ведьмы. Пострашнее.

– Мышеед, – сказала карга коту, – удружи, милай, сведи мастака к дровам. Да покажи, что где. – И уже Мальцу: – Иди, он те все покажет. – И ловко сощелкнула нагар длинным ногтем.

Малец покосился на Дедку. Тот кивнул:

– Слушай ее, она – хозяйка.

Черный кот призывно мяукнул с лестницы.

– На-ка. – Хозяйка вынула вторую свечу, запалила и всунула в руку Мальцу. – Ить ноги переломаешь, будешь как я шкандыбать.

И захихикала.

Свечка оказалась теплой на ощупь, словно ее грели в ладони.

Кот с мурчанием поскакал по ступеням. Внизу остановился, подождал. Малец шел по пустому темному дому, вдыхал пыльный, тяжелый дух его и гадал, чей он? Кто строил? Для чего? И ведь крепко строил!

А умный кот и впрямь привел к печи. Да какой печи! В широкий ее зев Малец мог войти, едва наклонясь. И поленница рядом. Малец скинул полушубок, взял топор. Ах, какой топор! Шершавое топорище так и приросло к ладони. Только вот легок.

Поставил Малец на колоду чурбан. Для начала поменьше, примериться. Топорище длинное, непривычное. Махнул – и чурбан пополам. Будто не топорик в руке, а тяжеленный колун. Да еще в колоду врубился на три пальца.

И пошло. Топор летал, как и не железный, почти не утруждая руку, а уж рубил!..

Ясное дело, не простое орудие. Жалко, у Дедки такого нету. Стянуть бы!

Наконец решил Малец, что дров довольно. На растопку хватит, а уж как такая пещь разойдется – в нее хоть цельные бревна пихай.

Печь оказалась огромна. У наместника в тереме и то поменьше.

Разгоралось туго, хоть Малец и сделал все как надо. Перед тем как за огнем сбегать, ладони к ней прикладывал, слова правильные говорил, добра просил, как положено.

Долго не просыпалась печь. Должно, давно не топили. Малец вдосталь дыма наглотался, пока раздул. Наконец печь уступила, зашлась, загудела басом, по-великаньи. Дрова вспыхнули ярко, озарив весь огромный залище. Дым горький враз вверх утянуло. Теперь можно и оглядеться.

А глянуть было на что.

Поперек зала – три длинных стола. У столов – сиденья. Да не лавки, а высокие кресла с гнутыми спинками. Малец таких и не видал никогда. На пробу Малец уселся в одно из кресел – не впору оказалось. Ноги до пола еле доставали.

Хозяйкин кот недовольно мяукнул. Не понравилось, что отрок в кресло уселся. Малец погладил резные потертые поручни. В углублениях – остатки лака. Дуб однако. Старый-престарый.

Вдруг почудилось Мальцу: полон зал. Сидит за длинными столами прорва мужей. Все – оружные. Пьют, кричат, песни орут…

Кот снова мяукнул недовольно, царапнул по штанине. Малец очнулся. По черным стенам гуляли черные тени. Пламя в печи пылало и ревело, вытягиваясь к дыре дымохода. Малец встал да принялся одно за другим вбрасывать в печь поленца. Сбоку бросал – к самой печи от жара уже и не подойти.

– Верно старый сказал: мастак! – раздался рядом скрипучий хозяйкин голос.

Припадая на ногу, она обошла отрока, приблизилась едва ль не к самому зеву. Малец оторопело глядел на хозяйку: та даже лица от жара не прикрыла, только щурилась. Черный котяра сиганул ей на плечо и тоже уставился в середку огненного вихря. Так они и стояли, кидая на дальнюю стену скрюченную, на них не похожую тень.

Потянуло паленым волосом. Кот задом, неловко, не по-кошачьи, соскочил на пол, отбежал от огня. А хозяйка всё стояла. Неумытое лицо ее само походило на головешку. Красное от близкого пламени, будто тлеющее изнутри.

Неторопливо, будто бы нехотя, ведьма отодвинулась от очага, повернулась:

– Исть хочешь?

Малец кивнул. Дедко в пути кормил не по обычаю скупо.

– Пошли.

Шибко, хоть и хромая, хозяйка засеменила прочь из зала, воздух в котором уже заметно прогрелся. Малец метнул напоследок несколько полешек в печь и побежал за ней.

В комнате сидел Дедко и дул из деревянной кружки приправленный мед. Медовый дух плавал в воздухе. Малец сглотнул. Дедко покосился на ученика, подмигнул. Видать, затеял что-то. Мальцу, однако, Дедковы затеи известны. Страх холодком прополз по спине. А может, и не страх вовсе, а просто захолонула вспотевшая от работы и печного жара спина: полушубок-то внизу остался.

Хозяйка сняла с полки такую же, как у Дедки, кружку, заглянула в нее, вытрясла мусор, еще раз заглянула, хмыкнула и налила черпаком из бочонка.

– Пей, малый, чтоб сердце не упало! – напутствовала она, вручая кружку отроку.

Мед был пряный, сладкий. После первых же глотков голова приятно закружилась.

– Не налегай, – посоветовал Дедко.

– Цыть! – перебила его хозяйка. – Не встревай! Мое дело! А ты, мастак, пей сколько хочешь!

Ведун, к удивлению Мальца, не осерчал на окрик, а молча припал к кружке.

– Пей, малый! – Хозяйка потрепала отрока по голове, одарила улыбкой. Зубы у ней оказались вовсе не старушечьи – ровные, белые, как молоко. Так и взблеснули. – Пей веселей! – и заковыляла прочь.

– Чой-то она хромает? – поинтересовался Малец.

– Чой-то ты разговорился! – шикнул Дедко. – Сказано: пей да помалкивай!


Хозяйка вернулась не скоро. Дедко успел осушить две кружки да принялся за третью. Отрок налить себе не решался, так сидел, блаженствуя от внутреннего тепла. Голод от меда притупился, потянуло в сон.

Неровный хромой топоток вывел его из дремоты.

– Пойдем, мастак! – Хозяйка дернула его за рукав. – И ты, старый, пойдем! Пособишь.

– Эт не мое дело! – отмахнулся Дедко, тоже порядком разомлевший.

– Твое иль не твое, а одной мне не управиться! – сварливо заявила хозяйка. – Разок пособишь – и гуляй.

Дедко, недовольно ворча, поднялся, скинул полушубок, потащился следом.

Банька, не в пример всему дому, оказалась невелика – поперек шагов двадцать. Но хороша. Даже пол не земляной, а из досок просмоленных.

– Сюда сядь! – приказала хозяйка Дедке, поставив сальную свечку на полку повыше. – А ты, мастак, скидай одежку, счас я вернусь.

В баньке тоже была печь, но маленькая, с каменьями для пару и здоровенным, вделанным прямо в печь котлом под крышкой. Малец проворно разделся – в баньке жарко. Дедко на него не глядел, делал вид: что будет, его не касаемо. Малец прошелся по мокрому деревянному полу, заглянул в кадушку, потрогал холодную водицу. У двери на стене висели дубовые венички.

Воротилась хозяйка, принесла два ушата. Вместо прежней одежды на ней теперь был кожаный длинный передник на голое тело. Порченая нога – в деревянных лубках, здоровая – голая. Руки у хозяйки оказались по-мужски мускулисты. Капли пота прочертили полоски на грязном лице.

Подковыляв к котлу, хозяйка голой рукой, бесстрашно, скинула горячую крышку. Вверх прянул пар.

Подхромав к Мальцу, оглядела его пристально, как ощупала.

Отрок незнамо от чего смутился.

– От и добро, мастак, – скрипучим голосом выцедила хозяйка. – В саму пору тебя привели. – И Дедке: – Давай, старый, пособляй. Не забыл, как надо?

– Што забывать-то… – проворчал ведьмак, поднимаясь и берясь за один из ушатов.

– Ты стань тут, – велела хозяйка Мальцу. – Да стой смирно!

Черпаком она вмиг накидала во второй ушат. От воды в нем густо поднимался пар. Малец про всякий случай отодвинулся, не ошпариться бы ненароком.

– Смирно стой, сказано! – крикнула хозяйка.

И вдруг с невероятной быстротой подхватила ушат и опрокинула кипяток прямо на голову Мальца.

И прежде чем отрок успел сообразить, что произошло, прежде чем он успел даже вскрикнуть, с другой стороны на него обрушился поток ледяной воды.

Малец застыл ни жив ни мертв. Даже язык у него отнялся.

– От молодец добрый, – похвалила хозяйка. – Ну, старый, иди теперь, боле не надобен!

Малец опасливо ощупывался. Потрогал лицо: больно, но ничего. Кожа не сошла, пузыри не вздулись.

Теплая вода струилась по смоленому полу, с ворчанием уходила в круглую дыру.

– Ай не боись! – закричала хозяйка. – Цел-целехо-нек!

Она ухватила Мальца за щеки, приблизила лицо в грязных потеках. Глаза у ней стали шалые.

– Вон в прежние времена, – страшным шепотом прошипела она, – таких, как ты, само в котел сажали.

– И что? – с дрожью в голосе спросил отрок.

– А по-всякому! – Хозяйка захихикала. – Кто сварился, а кто, вот как я, – три века живет не тужит!

– Три века! – ахнул Малец. – Врешь!

– От за такие слова надо б тебя точно в котел! Да сваривши – и съесть! Ам! – Она клацнула крепкими зубами. – Да уж больно грязен – варить. Сперва отмыть! – и захохотала.

– А сама-то… – пробормотал Малец.

– Ах ты цуцик! – оскалилась хозяйка. – Думаешь, я мясца человечьего не едала? Да получше твоего! – Она больно дернула Мальца за причинное место. – Еще рот откроешь, скажу старому, что сбежал, а сама тебя в дубову клетку посажу, откормлю, да и съем!

Малец от ее грозного голоса еще сильней задрожал да попятился.

– Ну-ко, сядь! – Хозяйка толкнула его на лавку. Подкинула полешко в печь, достала длинные ножницы.

Малец шарахнулся, но хозяйка сцапала его за власы:

– Сидеть, малый!

Забормотала невнятно, отхватила прядь да бросила в огонь. Вторую – прямо на пол и притоптала ногой. Третью – снова в огонь.

Так, приплясывая да приговаривая непонятные слова, она быстро щелкала ножницами, пока не обстригла порядком отросшую шевелюру Мальца. А после за ногти принялась. Покончив и с этим, разложила отрока на лавке, окатила водой, на этот раз просто горячей, и принялась охаживать в два веничка. В последнюю очередь вымыла остриженную голову, окатила холодной водой да, завернув в льняное полотнище, выставила из баньки вон.

Сидя в темноте на лавке за дверью, Малец слушал, как хозяйка стучит и фыркает под плеск воды. Хлесткие удары сменялись бормотанием и топотом. Или повизгиванием вовсе уж звериным.

Прискучив ждать, Малец вслепую пошарил вокруг, нашел кувшин с теплым травяным чаем и выхлебал весь, пока ведьма куролесила в баньке.

Распахнулась дверь, и в облаке пара и розового света явилась замотанная в лен хозяйка. Сразу сунулась к кувшину и, обнаружив, что пуст, недовольно заворчала. Однако ж нашелся еще один кувшин, а под столом – корзинка, полная всякой снеди.

Но разглядеть еду Малец не успел. Хозяйка цыкнула, и свеча, дотоле горевшая в баньке, погасла. Отрок забеспокоился, привстал, но хозяйка нажала ему на плечо:

– Сиди! Я тя вижу, а тебе меня – без надобности! – и запихнула ему в рот кус теплого мясного пирога. Тут только Малец понял, до чего голоден. А пирог-то вкусный до невозможности. За пирогом последовала другая еда, да под питье хмельное сладкое. Отрок ел, и ел, и ел, пока живот не раздулся.

Накормив его, хозяйка взялась есть сама. Ела шумно, чавкая и хлюпая. Малец слушал, слушал да и задремал от тепла и сытости…

И свалился с лавки, больно ударясь плечом.

– Ты что? – раздалось в темноте, пока отрок спросонья соображал, где он и что. – Чего балуешь?

– Упал вот, – пробормотал Малец, потирая ушибленное место.

Пошарил в темноте, отыскивая простыню, но ткань выдернулась у него из пальцев.

– Обойдешься, – заявила хозяйка. – Теперь не застынешь.

В рот ему ткнулся край посудины. Да не кувшина глиняного – гладкий край, твердый. Малец нечаянно стукнул о него зубами, и чаша зазвенела. А питье оказалось горькое, с неведомым тухловатым запахом. Отрок попробовал отпихнуть чашу, но цепкая рука охватила его плечи, мягкий горячий зверек прижался к шее. Малец оттолкнул его рукой, задел за сосок и сообразил: не зверек это, а ведьмина грудь.

– Пей! – фыркнула ему в ухо хозяйка.

Густая жидкость из посудины с гладким краем потекла по подбородку. Малец глотал, а мягкая молочная грудь ерзала у него на плече, затуляла ухо. Отроку вспомнились ровные и блестящие хозяйкины зубы.

Посудина опустела, и хозяйка отпустила Мальца, отошла. А тот вдруг обнаружил, что тьма вокруг уже и не тьма, а сумрак зеленовато-синий, в котором видятся очертания предметов и фигура ведьмы, испускающая зеленое, как у светляка, свечение. Малец поднял руку, и его рука тоже оказалась зеленой, самосветящейся.

Хозяйка, монотонно бормоча, раскачивалась на одной ноге. Зеленый свет трепетал вкруг нее, наподобие тонкой ткани. Вдруг она подпрыгнула, как укушенная, выхватила невесть откуда бубен, замахала рукой, точно крылом, затряслась. Власы ее вспушились облаком, частый стук пальцев по твердой коже смешался со звяком бубенцов.

– Ой-ба! Ой-да-ба! Гу-у-у! – подвывала хозяйка. – Шемсь, шемсь, хар-хар, у-у-у!

Припадая на хворую ногу, она вертелась и взвизгивала, а зеленый свет мерцал, как крылышки мотылька.

– Кавала, ойба-да, шемсь, шемсь, гу-у-у! И-и-и-и!..

Босые пятки неровно и часто шлепали по полу. Медно рассыпался бубен.

Малец впал в оцепенение. Только глядел, как разгорается в комнате синий навий свет. В нем померкло зеленое свечение тел, зато стала видна сама хозяйка – мертвеннокожая приземистая женщина со вставшими дыбом волосьями, с раззявленным ртом, подпрыгивающая по-птичьи, трясущая телесами. Голос ее выкрикивал неведомые слова, пальцы колотили в маленький черный бубен. Вихрем моталась она по комнате, словно не было лубков на ее ноге, моталась, сотрясалась, ляскала зубами. Малец еле головой успевал вертеть.

А она разыгралась не на шутку. Пихнула Мальца в спину так, что тот слетел с лавки на пол, на карачки. Разбуянившаяся хозяйка перемахнула чрез него, захохотала, вспрыгнула прям на спину Мальца, больно ударив пятами, соскочила, подхватила на ноги, завертела вкруг себя.

А он и вовсе перестал соображать, только кряхтел да охал. Комната вертелась каруселью, хозяйка вопила, бубен тарахтел, свет неведомый горел все ярче…

Хозяйка притиснула Мальца к стене, схватила за подбородок, вздернула его голову вверх, схватила зубами за горло и сжала так, что дыхание остановилось.

Малец затрепыхался, хозяйка разжала зубы, отпустила… и вдруг цапнула, резнула клыками, как собака, прокусив кожу до крови. Малец пискнул, но, прижатый к стене, и ворохнуться не мог. Хозяйка фыркнула, провела языком, широко, от ключицы Мальца до уха, слизнув кровь. И опять подхватила, закружила, заражая своим неистовством. Малец и сам не заметил, как тоже начал покрикивать да попрыгивать в такт рывкам и уханью бубна.

Хозяйка взвизгнула, бросила отрока, прыгнула на лавку, оттуда – на стол, топча остатки снеди, а со стола, растопырив ноги, махнула прямо на плечи Мальца, сжав пятами его бока, а руками – голову. Малец от ее тяжести едва не грянулся на пол, но устоял как-то. А хозяйка заголосила уже обычными словами:

Ах конек ты мой конек!

Ладный коник-быстроног!

Острые копытца!

Ты лети как птица!

И от ее песни Малец тяжелым прискоком пошел вокруг стола, а хозяйка пинала его, елозила у него на шее, подпрыгивала и распевала.

– На волю, на волю, на вольный воздух! – завопила она, и ошалевший отрок кинулся к двери. Они выбежали в сени, причем всадница едва не расшибла голову о притолоку, из сеней – во двор. Во дворе белый огонь померк, осталось лишь зеленое свечение тел. Разгоряченные подошвы Мальца охладила сырая земля. Медведя во дворе не было, только собаки. Лохматые, ростом с годовалое теля псы с лаем запрыгали вокруг них. Хозяйка вопила и лупила Мальца пятками, и он, тоже войдя в раж, носился кругами, вприпрыжку, оскальзываясь на мокрой земле.

Хозяйка вдруг сиганула вниз. Малец от толчка кубарем покатился по земле, а когда опомнился, то увидел, что ведьма, стоя на четвереньках, совокупляется с кобелем, а второй вертится тут же и тоже норовит пристроиться. Земля под Мальцом раскачивалась, а черепа на частоколе, обернувшись, глядели сверху и смеялись.

Хозяйка вскочила, отпихнула кобеля, подбежала к Мальцу, мокрая, грязная, опять взобралась на плечи, пинками подняла и погнала обратно в дом. Да еще вверх по лестнице. Наверху соскочила, и Малец в изнеможении повалился на пол. Последнее, что услышал, – невнятное скрипучее пение и позвякивание бубна.

Пришел в себя он тоже под скрипучее бормотание. Малец лежал на чем-то мягком, а хозяйка сидела на корточках около. Голая, но тело больше не светилось. Зато горела сальная свечка.

Не переставая бормотать, она запихнула Мальцу в рот кусочек соленого кровоточащего мяса и тут же, приподняв ему голову, влила горького травяного настоя. Малец наконец-то разглядел ее лицо. Нет, не старуха, но и не сказать, что молода. Не красивая и не уродливая. Непонятно какая, но не похожая ни на одну из виденных Мальцом женщин.

От питья Малец опять «поплыл», зато ноги перестали болеть. Хозяйка между тем встала над ним на четвереньки и тихонько заскулила. Мальцу казалось: она раскачивается вместе с полом и комнатой, и только черные затененные глазницы – неподвижны.

Хозяйка на четвереньках же начала пятиться. Отвисшие груди проволоклись по животу и ногам Мальца. Поскуливая и повизгивая, ведьма принялась вылизывать ему пах. Сердце отрока ударило, дважды подпрыгнуло и остановилось. Он перестал понимать: жив или умер. Чувствовал только жаркий мокрый язык да то, как распирает изнутри.

Сердце не билось, но грудь и плечи будто раздались. Малец хотел спросить: что с ним? Но в горле заклокотало рычание. Невиданная мощь толкнула вверх. Малец вскочил… и тут же повалился на карачки. Стоять на ногах стало трудно. Тут Малец глянул на свои руки и ужаснулся. Толстые, как корни старого дерева. Жесткий бурый волос, густой, как мех, ладони – с медвежью лапу. Четырехпалые, с желтыми кривыми когтями. Но все же ладони, а не звериные лапы.

Впереди маячило-белело бабье тело. Оно как-то уменьшилось, умалилось…

Ноги толкнулись сами и бросили вперед. Когти рванули шкуру на полу. Хозяйка обернулась, глянула снизу, из-под руки, и прижалась к полу. Лицо испуганное.

В горле опять родилось рычание, хозяйка поспешно задрала зад, и чужое мохнатое могучее тело рванулось вперед, упало на нее сверху. Окостеневший уд воткнулся с маху, как рогатина. Хозяйка заверещала. И завыла, когда бушующее внутри мохнатого тела пламя скрутилось до копейного жала и выплеснулось красным огнем в самое нутро.

И враз сгинул могучий зверь. Мощь покинула Мальца, он соскользнул с бабьей спины и вытянулся на замаранной шкуре.

Хозяйка тоже легла рядом, повернула к себе его голову, поцеловала мокрыми, солеными от крови губами.

– Бурый, – прошептала она. – Ты – Бурый!

Малец враз ощутил: так и есть. Могутное имя. Страшное. Его.

– Быть те Бурым отныне! – Хозяйка прижималась к нему, ластилась. – Не забудь меня, грозный. Не забудь, кто тебя нарек!

– Нет, – хрипло сказал Малец. Нет, не Малец. Бурый. – Не забуду, тебя, навия. Коли не забоишься.

Кромешница вскрикнула радостно, захохотала, набросилась, затормошила, разожгла и соединилась с ним уже в человечьем облике. Вышло совсем не так, как прежде. Но хорошо.

Однако ж навия баловала его, кормила, поила, плясала для него, уже не хромая, и нога без лубков.

Бурый подивился, куда делась ее колченогость:

– Где ж хромота твоя?

– Нету, избавитель! – Кромешница захихикала, завертелась, а потом зажгла еще целых три свечи. Чтобы увидел Бурый, как помолодела она, и порадовался.

И он порадовался, не зная еще, что взяла навия его юность. Себе взяла. Вытянулась ею вся из-за Кромки, явилась в людской явий мир.

Но после, узнавши, не обиделся. Потому что к тому времени брал то же у других. Научился.


Утром ведьма вывела его к Дедке.

Меньшим показался ему и ведун. Много меньшим, чем ране.

А Дедко ухмыльнулся широко.

– Ну? – спросил.

– Бурый! – сказала ведьма. – Бурый он! Чуешь, старый?

– Ох, чую! – Дедко прикрыл ладонью глаза и попятился.

Но то был притворный страх. Не скоро еще сравняется с ним ученик. А когда сравняется, Дедки уж в сем мире не будет. Так установлено.

Ели в огроменном зале, где Бурый давеча печь топил. Он сидел за длинным столом, в центре. Справа – Дедко, слева – хозяйка. Да та не столько ела, сколько прислуживала. Подкладывала Бурому, подливала, вилась вкруг него ужицей.

– Пей, любезный, ешь, любезный…

И он наворачивал. Добрая еда, а питье – и того лучше.

– И как ты, мать, зелье духмянишь? – спрашивал по третьему разу Дедко. – Чисто июльска роса!

– А то! – Хозяйка расплывалась улыбкой. – Мне лешак тутошний сам корешочки-травки тягает, а уж варить-дарить за сто лет научилась. Хошь, такое зелье сделаю, старый, что юнаком обернешься? Али такое, что козлом толсторогим заделаешься, ась?

Дедко захихикал.

– Не, – сказал, – молодым мне навроде ни к чему. А уж козлом, так тут твое зелье против меня слабо!

– Спробуем? – сощурилась ведьма. – Я теперича молоденькая, надоть третьего кобеля завесть!

Дедко отставил чарку, запустил персты в нечесану бороду, тоже сощурился… и сложив из изуродованной руки кукиш, наставил на хозяйку.

– Нутко, мать, зачинай плясать! Подолом крутить, меня веселить! – пропел он высоким голосом. И застучал правой рукой по черным доскам, так же припевая:

Ой-хо! Ой-хо-хо!

Скачет милка высоко!

Высоко-высоко!

Милка черноока!

Личко красное!

Губки ласковые!

И к изумлению Бурого, навия тотчас принялась кружить да подпрыгивать на месте пьяным тетеревом. А лицо у нее стало злое-презлое. Дедко же поколачивал по столу шибко и весело да подпевал:

Ой-хо! Ой-хо-хо!

Скачет милка высоко,

Легки ножки пляшут,

Нету милки краше!

Наконец хозяйка изловчилась совладать с руками-ногами да сотворить противные чары. Пыхтя и отдуваясь, она плюхнулась в деревянное креслице и злобно плюнула в сторону обидчика. Не достала.

– А ты мне подначки не кидай! – ухмыльнулся ведун. – Я те не мужик черный.

– Сподтишка меня достал! – обидчиво прохрипела навия. – Другой раз ужо поплачешь!

– И другой раз, и третий! – Дедко захихикал. – Ладноть, чё нам с тобой пихаться, праздник губить? Пошутил я. Посчитаемся, не серчай!

– Ыть тебя, старый! – Хозяйка махнула рукой. – Посчитаемся! Уймись! За него от, – кивок на Бурого, – все долги с тебя вон на сто лет вперед!

Встала, обняла голову отрока, проворковала на ушко:

– Пусть энтого Дедку лиховина пожрет, брось его! Останься со мной! Нежить тя, холить да ласкать буду, как никто!

– Чё, шепчет с ней жить? – поинтересовался Дедко. – Ты ее слушай-слушай, так бестолком и помрешь. Да я ить тебя и не оставлю! – Встал, поклонился: – Благодарю, Хозяйка, за угощенье да наученье. Время – в дорогу, к своему порогу.

Малец, ставший отныне Бурым, сообразил: не навию он благодарит, а истинную свою Хозяйку.

– Пойдем, малой! – бросил Дедко и вышел в сени.

Бурый встал. Навия фыркнула, обняла его, прижалась мяконько:

– Приходи ко мне, слышь, приходи! Как надумаешь, только в лес выдь да меня вспомни. И ступай, куда ноги ведут. Без дороги ко мне и придешь.

– Малой! – донеслось уже со двора. – Сколь тебя ждать!

Навия еще крепче прижалась, присосалась губами к губам, но оторвалась почти сразу, явно нехотя.

– Старый козел! – проворчала. И тут же ласково добавила: – Не забывай меня, Бурый, слышь, не забывай!

– Не забуду! – пообещал он, не лукавя.

Когда ступил на залитый весенним солнцем двор, Дедко был уже за воротами. Черепа на кольях понуро глядели в стороны.

Пока шел через просторный двор, услыхал позади топоток. Повернулся – и обомлел. Тяжким скоком летел на него ведьмин мишка. Отрок перепугаться толком не успел, как вскипело внутри властное, толкнуло вперед. А мишка встал на задние лапы, передними над головой затряс. Кобели с боков подскочили, залаяли. Тут до Бурого дошло: провожают его.

– Сядь! – махнул он мишке.

И зверь, рыкнув, упал на четыре лапы, пихнулся огромной башкой. Бурый запустил пальцы в жесткий клочковатый мех. Один из кобелей тут же взгромоздил лапы на медвежью холку, лизнул Бурого в лицо.

– Брысь, шелудивые! – гаркнул из-за ворот Дедко. – Сколь мне ждать, малой?

Звери отпрянули, а Бурый, махнув на прощанье дивному дому, потрусил за ведуном, туда, где пел встревоженный весной лес.

Когда Бурый оглянулся, не было уже ничего: ни ограды с черепами, ни ворот, ни дома за ними.

Но он знал: захочет – дорога откроется. А он захочет. Судьба у него – по Кромке ходить. И за Кромку.

Павел Мамонтов. Волчонок

– Наконец-то! – изрёк молодой крепкий мужчина и сладко потянулся.

Он взирал с обрывистого берега на ближайший прибрежный холм, облюбованный вполне себе ладным городишком. Первая линия деревянных стен доходила почти до самой пристани, обустроенной на песчаном берегу, а на вершине холма алел червлёной крышей детинец, где жил княжий посадник. Он тоже был окружён стеной.

Мужчина поправил тесёмки заплечного мешка и тула со стрелами, давая передышку затёкшим плечам, и уверенным шагом направился в город, по хорошо заметной тропинке.

На нём свободно висела меховая безрукавка, по прохладному времени накинутая поверх льняной рубахи с вышивкой, на ногах порты и кожаные поршни, до колен поднимались обмотки – всё из хорошей ткани. Длинные, слегка вьющиеся русые волосы до плеч удерживала перевязь вокруг головы. Но самое главное: между тесёмками рубахи на груди поблёскивало серебряное кольцо. Не гривна вокруг шеи, как положено уважаемым мужам, а чуть вытянутое кольцо, не очень толстое и не широкое – взрослый мужчина через него два пальца протолкнуть может, но для того чтобы показать всем, что ты свободный человек, в самый раз хватит.

Об этом же куда лучше могли бы сказать топор и нож, болтающиеся на поясе у путника, но оружие есть и у татей, а серебро, да ещё такое приметное, они носить не станут.

Мужчина шёл мимо пристани, не скрываясь, прямиком к воротам, внимания на него никто не обращал. Голубые внимательные глаза цепко и жадно осматривали всё вокруг, словно в следующий раз ему придётся пройти этим путем в темноте. Так, бывает, смотрят дети, когда оказываются на новом месте.

Лицо путника, доброе и открытое, не выражало каких-то особых эмоций, да и взгляд был такой же, скорее любопытный, чем угрожающий. Широкий лоб, прямой нос, ровные губы, аккуратная русая борода, как и положено всем уважаемым мужам, только скулы, чуть-чуть широкие, выдавали в нём самую малость чужинской крови, скорее всего степной. Ну так этим никого не напугаешь и не удивишь.

У распахнутых настежь ворот стояли вои, не гридни, а княжьи отроки, молодые безусые юнцы, но в такой броне, что даже важные купцы, проходя мимо, отвешивали им уважительные поклоны. На одном блестел добротный панцирь, на другом посеребрённая кольчуга. Щиты были закинуты за спину, алые сапоги до колен, бархатные штаны почти полностью скрывал подол доспеха. Даже шлемы отроки не снимали, хотя те нагревались от солнца и не одна струйка пота уже сбежала за шиворот.

– Доброго дня! – поздоровался путник.

– И тебе скатертью дорога, – не слишком приветливо, но и без агрессии ответил гридень в панцире.

– Хороший у вас город, переночевать путнику будет место?

– Да уж найдётся, серебро в карманах есть?

– Имеется.

– Тогда по левую руку от детинца, у Якуба Бочки на постоялом дворе. Торговать чем будешь?

– Да я скорее компанию ищу на работу наняться.

– Оно и видно, вздумаешь торговать, пошлину отдашь тиуну на рынке. Забалуешь – не взыщи, выкинем из города, а если должен кому останешься – холопом отрабатывать будешь.

– Зачем мне бучу устраивать? Да и быть в долгу я не люблю.

– Тогда проходи.

– Спасибо!

– Хотя постой, – путник обернулся, гридень и сам не понял, зачем захотел задать этот вопрос: – А зовут-то тебя как?

– Меня? Корт!

Гость прошёл через ворота и тем же уверенным скорым шагом направился к своей цели. В походке его угадывалось, что он точно знает, чего ищет, но в этом городе впервые.

Вскоре его ушей достигли звуки рынка: крики зазывал, дудки скоморохов, ропот толпы. Это пока ещё была не ярмарка, которая скоро захватит весь город и выплеснется за стены прямо к пристани, это было славное торжище, на котором искали, как потратить серебро, в основном приезжие купцы и их слуги. А потратить было на что: орехи, мёд, ягоды – все дары леса. Солонина для тех, кто собирается в долгое плавание. Конская сбруя – тут она дешевле, чем на юге. Ткани – товар заморский, редкий. Кожи – на любой вкус. Хочешь передохнуть – возьми горячую лепёшку, можно даже с мясом, возьми мёда или морса, сядь под навес и смотри, как скоморохи кривляются. Или просто посмотри на весёлую разноцветную толпу.

Корт подошёл к толпе мужчин, выстроившихся полукругом близ большого подворья какого-то купца, да так плотно, что и кошка не пролезет, но у гостя получилось.

И в этот момент, растолкав толпу, наружу вырвался пегобородый мужичок в распоясанном кафтане.

– У-у-у, чумное отродье, погань кривоногая, – пригрозил он небесам, тряся кулаком. В немаленьком, кстати, кулаке был зажат ремешок, на котором болталась мошна. Пустая.

Корт юркнул в просвет в толпе, так что оказался в первом ряду зевак.

На драной циновке восседал паренёк трудноопределимого возраста. Его голые выше колен ноги были поджаты, тело укрывала драная дерюга, а голову украшала явно очень дорогая шапка. Вокруг шеи была обвита гривна, болталась еще пара оберегов, а на пальцах поблескивали два серебряных кольца, тоже не дешёвых. Все эти вещи так не сочетались другом с другом, что невольно напрашивался вопрос: что тут творится?

– Охо-хой, народ простой, народ честной, – вопил загорелый паренёк в веснушках, громыхая деревянным кувшином. – Не проходи мимо, отведи лихо. Всё, что у меня было, я промотал, потратил. Всю удачу свою родную оставил. Одна шапка на голове оставалась, да и та в залоге у шинкаря затерялась. Кто смелый, остальную мою удачу испытает, кто шапку мою заберёт, а меня самого в холопы возьмёт? Всю зиму кормить-поить будет, а по весне на волю отпустит.

– Почём за шапку просишь, Рябчик? – выкрикнул кто-то.

– А скока серебра влезет в неё, столько и возьму. Что, нету? Так садись со мной играть, выиграешь у меня всё, я и шапку на кон поставлю. Ставишь грошик, возьмёшь ногату, ставишь ногату – возьмёшь гривну. Ну что, народ простой, кто храбрый, да лихой?

– А давай со мной! – басовито прогудел кто-то.

Растолкав всех, к пареньку вышел детина с окладистой чёрной бородой, себя поперёк шире, в дорогой крашеной свитке.

– Вот это храбрец, вот это по-мужески, не трусливо. Во что играть будем? Чёт-нечет, больше-меньше, два на три, только серебро сперва покажи.

– Серебро имеется, – бородач бросил на песок перед циновкой несколько обгрызенных кругляшков.

Игра длилась долго, Рябчик проиграл несколько конов, и вроде бы удача улыбнулась бородачу, тот удвоил ставки… и проиграл весь навар за два хода, ещё и своё оставил. Бородач порывался продолжить игру, но Рябчик отказал:

– Удача твоя сегодня слабее моей, иди лучше квасу испей.

Собравшийся народ оттащил проигравшего, его место занял другой – беловолосый карел, в меховой, несмотря на жару, одежде. Он поставил беличью шкурку и проиграл её, а потом ещё две таких же.

Игроки сменяли один другого, коны длились долго, за игрой было в самом деле интересно наблюдать, но все соперники Рябчика неизменно проигрывали, обычно немного, а если оставались в выигрыше, то совсем чуть-чуть, что только подзадоривало остальных.

Корт внимательно наблюдал за игрой, наблюдал долго, так что шум на рынке уже начал постепенно стихать. Еще он заметил, что не один он такой внимательный и стойкий. Таких людей было не меньше трех.

Очередной игрок поднялся с песка, теребя в руках резной кусок серебра: с чем пришёл, с тем и ушёл.

– Давай я! – вызвался Корт.

– Давай, смелый человек, испытай удачу. Повезёт – в кармане серебро зазвенит, в брюхе мёд забурлит. Чёт-нечет.

– Больше-меньше.

– Хорошо, мой первый бросок. Серебро покажи!

Корт бросил в дорожную пыль тонкую пластинку серебра.

– Ногата с мизинец, моя с большой палец. Я бросаю первый.

Рябчик погремел кувшином над головой, бросил, вышло мало. Корт взял свою очередь и выиграл.

– Ай, не пошло, ну что, гость дорогой, возьмёшь своё?

– Нет, играю на всё.

– Ай, храбрец-удалец, на все руки молодец. Бросай, что поделаешь.

– Давай ты первый.

– Ох, ну как скажешь, только чую я, удача моя ушла.

Рябчик кинул: выпало чуть лучше, но удача его и вправду покинула, и кости тут были ни при чём.

– Ай, ну что я говорил, пропала моя удача, ничего не попишешь, бери, удалец, бросай… Ты чего? – взвизгнул Рябчик: его руки оказались в железной хватке противника, когда, собрав кости в пригоршню, он передавал их Корту. – Не забалуй тут, ааа… ратуйте, гридни, отпусти… ооо-ййй.

Корт чуть провернул кисти, и из рук Рябчика выпали кости, только их было в два раза больше, чем положено в этой игре.

– Плут, – тихо сказал кто-то в наступившей тишине, а потом будто плотину прорвало – мужи ринулись бить обманщика, тот только успел завопить:

– Не убивайте!

На его счастье, княжьи гридни уже спешили к месту драки и прибыли очень быстро. Корт успел вовремя схватить серебро и оба набора костей и нырнуть сквозь набегающую толпу, а потом рыбкой выскользнуть с обратной стороны.

– ЧТО ТВОРИТЕ!!! – зычный голос сотника – судя по золочёному шлему – перекрыл и ропот рынка, и шум драки, которая, как по волшебству, прекратилась.

Взбешенные игроки стали расходиться, один, брюнет с курчавой бородой, держал брыкающегося Рябчика за ворот, как цыплёнка.

– Вот, татя и прохвоста поймали, народ обманывал!

– Как дурил?

– Кости подменивал!

– Где они?

– Они… эм… ааа…

Толпа растерялась.

– Вот здесь! – Корт потряс костями в кувшинчике. – Тут два набора, один для честной игры, другой для плутовства.

Сотник повернулся, звякнул, подстраиваясь под тело, чешуйчатый панцирь, синие усы встопорщились, глаза метнули молнии из-под мохнатых бровей.

– Ты кто такой?

– Я? Корт, охотник, сегодня в ваш город пришёл, решил серебра подзаработать. Меня гридни у ворот видели.

– Там стоят отроки, а не гридни. Давай их сюда.

– Кого, кости? Как скажешь, надеюсь, посадник меня наградит.

– Наградит, не переживай, – сотник рывком сцапал у него из рук кувшин и распорядился: – Плута в холодную, остальным разойтись, нечего тут бузу устраивать!

Вои уволокли Рябчика, оставшиеся игроки стали разочарованно расходиться.

– Эге-гей, люди, где тут мёда хмельного подают, я тут человек новый, а серебро выиграл, надо промотать, а то удачи не будет. Кто свободен, айда со мной!

Многие зеваки охотно отозвались на предложение Корта. А что, муж правильный, ловок оказался, а не кичится, уважение проявил, повеселить всех решил.

Попойка удалась на славу. На постоялый двор Якуба Корт явился уже ночью, комнату брать не стал, а договорился с хозяином и устроился прямо возле двери, на лавке, подложив мешок с пожитками под голову.

Пробуждение было не таким приятным, как хотелось бы, и не из-за головной боли и позывов мочевого пузыря. Вернее, не только из-за этого.

Кто-то немилосердно ткнул охотника в грудь, отчего тот разлепил один глаз. Над ним стояли вои: один гридень, судя по возрасту и бороде, и трое отроков с пушком на губах. В кольчугах, без шлемов, только с копьями и оружием в ножнах, болтающихся на поясах, – не на смотрины пришли, а по приказу.

– Собирайся живо, – сказал гридень, – к посаднику пойдёшь.

– Да мне собраться – только подпоясаться, – ответил Корт. – Хозяин, – обратился он к Якубу, проходя мимо в сопровождении стражей, – скажи тем, кто пришёл со мной вчера, пусть идут к детинцу, посадник меня одарит за то, что плута поймал, а я поделюсь.

– Ну ты и шутник, – гридень хохотнул, отроки последовали его примеру, – давай, пошевеливайся! – посуровел он и подтолкнул Корта к выходу.

Корта сопровождали с особыми почестями – аж четверо воев, если и не как воеводу, то как уважаемого купца. Прохожие, а их на рынке по пути к детинцу уже собралось немало, с интересом наблюдали, кого это ведут к посаднику. На разбойника не похож, но и на богатого человека тоже.

Солнце уже поднималось над городом, но ещё не наполнило жаром улицы, стояла приятная прохлада, кое-где в тени еще лежала роса, а рынок уже начинал свой пёстрый хоровод.

– Эге-гей, народ честной, – вдруг закричал во всё горло Корт, – посадник меня к себе позвал, не иначе одарить хочет за то, что плута поймал. Подходите к детинцу все, кто может, выйду и всем по чарке мёда налью.

Вои опять от души засмеялись: чужак, не ровен час еще и острожник, а всех грозится угостить. Дурень, но смешной. А охотник продолжал разоряться:

– Посадник щедрый, гривны с шеи своей не пожалеет, чтобы меня одарить. Я весь атлас скуплю, себе кафтан сошью.

Веселье продолжалось, пока не собралась такая толпа, что воям не то чтобы стало тесно, а скорее неудобно, тогда один из отроков не выдержал, толкнул в плечо Корта:

– Замолкни уже.

– Ты чего толкаешься? Я тебе не тать и не холоп! Я свободный человек!

Охотник развернулся на месте, но вои мгновенно остановились, направили на него копья.

– Свободный, и что с того? – толкнувший его отрок надменно ощерился. – Много возомнил о себе, – процедил он и добавил: – Чужак.

– У меня в городе друзей больше, чем у тебя, а ты, никак, меня на правёж тянешь?

– А если и так, ты что сделаешь?

– А ты объяви при всём честном народе, тогда я оружие выберу, – ответил Корт и погладил перья стрел в туле, который у него не отобрали.

– Хватит мне здесь базар разводить! – За плечо Корта сзади дёрнули уже как следует, так что он едва не рухнул навзничь, но смог удержаться на ногах и развернуться.

– Не замай его, – пробасил один из толпы. Корт узнал его – кучерявый бородач, тот самый вчера держал Рябчика, как птенца, за горло. – Он хороший человек, плута выкрыл.

– Посадник разберётся, кто он, а ты иди себе, занимайся своим делом.

– Не указывай мне, Заяр, я сотенный глава кожемяк. Я сам разберусь, что мне делать. – Гридень отпустил Корта.

– Если хочешь заступиться за чужака, Кандыба, так и скажи.

– Да на мне, что ли, вина какая есть? Если есть, пусть меня судят, но по Обычаю и по Правде, – крикнул Корт.

– Верно! И то правда! – заголосила толпа.

– Цыц! – заорал гридень, заметно тише, чем сотник вчера. – Никто никого судить не будет, посадник вызвал чужого охотника, чтобы поглядеть, кто он такой, может, добрый человек, а может, обманщик. Если так, то его будут судить на большой площади. А теперь разойдитесь, именем князя!

Толпа неохотно разошлась, надеясь на будущее представление, а охотник и гридни дошли до детинца уже в тишине.


Посадник был без доспехов, в штанах из синего бархата и атласной рубашке – на одно это можно было купить приличную броню, а на шее висела золотая цепь толщиной с мизинец. Пальцы были унизаны золотыми и серебряными перстнями, украшенными драгоценными камнями размером с птичий глаз.

Подбородок у посадника был бритый, голова тоже, черты лица у него были резкие, а взгляд хмурый. Он задумчиво тёр подбородок, сверля взглядом Корта.

– Ты зачем в городе бузу устраиваешь? – наконец удрученно спросил он.

– Я ничего не устраиваю.

– Как не устраиваешь? Мне гридни доложили, что ты народ к бунту подбивал. Или скажешь, что они врут?

Корт глубоко вдохнул, посмотрел на стражников, стоящих по обе стороны от посадника, и окинул взглядом горницу. Стена за спинами стражников была прикрыта медвежьими шкурами и увешана оружием: мечами, щитами, копьями и кинжалами. Слева от него из раскрытого окна с посеребрёнными наличниками дул приятный ветерок, так что, в случае чего, лететь ему вниз с третьего этажа терема, прямо на деревянную мостовую.

– За свои слова пусть сами гридни и отвечают, – сказал охотник, – а я жду от тебя Правды. Если за мной вина какая есть, то скажи.

– Ты откуда родом? – вместо ответа спросил посадник.

– Издалека.

– Я про родню твою спросил.

– Её нет.

– Изгой, значит?

– Нет.

– А кто же тогда?

– Свободный человек.

– А кто это подтвердить может?

Корт поиграл желваками.

– Лошкан Шкуродёр, я у него в охотничьей ватаге эту зиму был. По ряду.

– Что-то слышал о таком, – лениво отозвался посадник и потянулся. И тут в дубовые двери постучали. В горницу вошёл отрок.

– Батька, к тебе купец, Житомир.

– Ты не видишь, я занят!

– Он говорит, что как раз в этом деле может помочь.

– Да, – смягчился посадник, и задумчиво погладил усы. – Тогда зови его, послушаем.

Вошел гость, сразу было видно, что купец, пусть и не из самых знатных: слева на богато разукрашенном поясе висел у него длинный кинжал, а справа – тугая мошна.

Корт сразу узнал его. Он был один из тех немногих, кто быстро раскусил трюк Рябчика и развлекался, наблюдая за его плутовством.

– Здрав будь, боярин, – купец низко поклонился, – посадник княжеский, своею силой и мудростью город наш от всякого лиха оберегающий.

– Будет тебе, Житомир, не первый год друг друга знаем. Ты человек уважаемый. Зачем пожаловал?

– За человека хочу свидетельствовать, вон за него, – мясистый, мозолистый палец купца указал на Корта. – Если про него тебе что худое сказали, то так и знай, клевета это. Он плута поймал, честной народ уважил, всё сделал по чести. Паря он хороший, не гляди на то, что чужак.

– Хороший, говоришь, – посадник вздохнул. – А зачем народ мутил? Попойки неугодные устраивал.

– А это всё пришлые зачинили. Охотник по чести уважаемых людей угостил, а всякие бездари на дармовщину и позарились. Может, и учудили чего.

– Значит так, говоришь, было дело, – посадник откинулся в кресле.

– Всё так и было, слово своё купеческое даю.

– Слово твоё много весит. Эй ты, свободный человек, – толстые усы приподнялись в усмешке, – за тебя добрый человек слово замолвил. Отблагодари да отдарись, как следует. Но ты уже изрядно намутил в городе, поэтому чтоб до ночи тебя здесь не было, иначе тебя вообще не будет. Ты меня понял?

– Как не понять, чай не дурак, уши слышат, глаза видят, – Корт медленно выдохнул, как делал обычно перед выстрелом из лука. – Так я пойду, а то не успею твой наказ выполнить?

– Иди, меня не волнует, что ты будешь делать дальше. Домовит, – обратился посадник к стражнику, тут же потеряв всякий интерес к гостю. – Ты гридней отпусти, пусть потрапезничают, да и ты с ними. Уж я-то знаю, как от этих всех рядов брюхо пустует.

Корт понял, что о нём тут же забыли, словно о мошке, вылетевшей в окно. Он вышел из боярского терема, стискивая кулаки, но пустыми угрозами никого (а главное, себя самого) смешить не стал. Ничего, кто знает, как судьба повернётся, может, и случится им с посадником свидеться при другом раскладе, тогда уж рука не дрогнет.

* * *

А пока хмурый охотник шёл по рынку, посадник с купцом вели свою беседу с глазу на глаз.

– Зачем он тебе? – спросил посадник, покручивая ус.

– Для дела пригодится, – негромко ответил купец. – Он сильный и ловкий, и голова у него на плечах имеется. Такой в любом деле пригодится. Да и изгой к тому же. Если поверит кому, то крепко за тебя будет держаться, а если нет, то и бросить не жалко. Никто за него спрашивать не станет.

– Я же нашёл тебе человека для силы.

– Не доверяю я северянам, – купец поморщился, но, видя недовольство посадника, быстро исправился: – Добыча всем голову кружит, посадник, а ещё один хороший вой в моем отряде не помешает, пусть они друг за другом приглядывают.

– Тебе виднее, – палец перестал крутить ус, – тебе плыть. Если дело сладится, нам все дороги откроются. Не боишься того, что найдёшь?

– Чего бояться? Нет за ними теперь силы, а если что и осталось, сам знаешь, я не дурак деревенский, управлюсь. Не переживай, посадник.

– Я не переживаю, купец, это ты должен переживать, чтобы мою долю доставить в сохранности.

* * *

Корт вернулся на постоялый двор за своими пожитками, прохожие по дороге косились на него, некоторые даже сочувственно, но заговаривать не спешили.

– Эй, хозяин, – окликнул Корт Якуба Бочку, когда тот проходил мимо, неся огромный живот как своё главное достоинство.

– О, охотник! Тебя тут уже искали.

– Кто?

– Купец один.

– Не Житомиром кличут?

– Он самый, спрашивал про тебя, мол, куда увели да зачем. Встретились уже?

– Встретились, ты мне лучше расскажи, что это за купец такой.

– Да как тебе сказать? Житомир – человек богатый, уважаемый и удачливый на диво, сколько я помню, он ни разу без прибыли не возвращался. Посадник его уважает.

– Это я уже знаю, – усмехнулся Корт. За спрос денег не берут, подумал он и поинтересовался у Якуба: – Раз такое дело, не подскажешь, где он на ночлег встал?

– Да у меня же. На втором этаже, слева от лестницы.

Охотник устроился в темном углу коридора, сложил руки на груди и принялся ждать. Ждать он умел, однако умение его не понадобилось. Первые же шаги, что донеслись с лестницы, принадлежали именно тому, кого он караулил. Житомир важно, не торопясь, поднимался по ступенькам. Если он и заметил Корта, то виду не подал. Лицо у него было широкое, глаза прищуренные, русая борода коротко стриженная, лоб с залысинами. Телом, как и положено купцу, Житомир был широк, но больше в талии, зато саженные плечи и мозоли на ладонях говорили о том, что купец сам не чурался сидеть на гребной скамье, а внушительные щёки и крепкие зубы свидетельствовали о хорошем здоровье.

– Богатства в дом тебе, благодетель, – тихо сказал охотник.

– Что? – резко обернулся купец. – А, это ты, охотник. И тебе здравия. Уже вернулся, значит.

– Вернулся, но хочу знать, зачем ты мне помогал?

– Ясное дело, иначе зачем бы ты здесь ошивался. Ну что, может, внутрь зайдём – не здесь же дела важные обсуждать?

Корт согласился, купец занимал просторную и светлую комнату наверху. Когда они вошли, он не чинись и без опаски спрятал дорогой кафтан и одежду в один из сундуков, стоявших по углам комнаты. Остался в одной атласной рубахе и портах, и даже эта простая одежда купца была раз в десять дороже всего того, что носил на себе Корт.

– Здравствуй, Корт, меня ты не знаешь.

– Знаю, тебя зовут Житомир, и ты купец. Говорят, очень удачливый.

– А, это Якуб, должно быть, разболтал, тем лучше. Что пить будешь – вино, мёд, пиво? Посадник, небось, ничем не угостил?

– Угадал, – хмуро ответил охотник. – Наливай мёд, если есть.

Купец предложил ему стул, а сам сел на один из сундуков.

– Тогда будь здрав, – деревянные кружки стукнулись. – Я так разумею, ты спешишь покинуть город, иначе посадник тебе спуску не даст, но сам понимаешь, если я хочу взять тебя на работу, я должен о тебе узнать побольше.

– Ты со мной хочешь ряд заключить?

– Угадал, иначе зачем бы я стал тебе помогать?

– Вот те здрасьте, караулили зайца, поймали вепря. А если я откажусь?

– Откажешься – твоё право, я тебя не неволю, но думаю, ты согласишься. Ты ведь изгой, я угадал?

– Что, так заметно?

– Для понимающего человека заметно. Безродные, как бы ни старались, иначе себя ведут. Не как все. Вернее, слишком стараются быть как все. Что же сталось, что тебя из рода выгнали, Корт?

– Никто меня не выгонял, был у меня свой род, теперь нет.

– Что ж, бывает, – сочувственно сказал Житомир, – мести ищешь?

– Кое-кому я уже отомстил, но всем мстить замаешься.

– Тогда чего ты от жизни хочешь?

– Как и все, серебра побольше.

– Серебро – это только средство, как и меч, никто же не хочет добыть себе меч только для того, чтобы с ним на поясе ходить.

– Некоторые хотят.

– Так то дурни, а ты на дурня не похож. Скажи честно, зачем тебе серебро?

– С серебром все дороги открыты, делай что хочешь, плыви куда хочешь. Может, даже купцом стану или боярином родовитым, в каком-нибудь мелком городке. Перестану быть изгоем.

– Хотел бы ты перестать быть изгоем – женился бы на дочке старосты деревенского, и сразу появился бы у тебя свой род. Хорошо, пускай так, дело твоё, я тебя понял и больше расспрашивать не буду. Хочешь серебра? Я могу тебе его предложить столько, сколько никто и никогда не сможет. Причём дорога займет немного: одна седмица туда, одна обратно, и то при самом плохом раскладе. После этого получишь свою долю, а дальше сам решай, может, с этим серебром и себя найдёшь.

Корт от последних слов вздрогнул как от удара, неосознанно коснулся серебряного круга на груди, глянул на Житомира, тот вроде как не заметил, о своём думал, глядел в свою кружку.

– И что за работа? – спросил охотник.

– Работа не для каждого, сразу скажу. Нас шесть человек, считая меня, но шесть плохое число, вот ты будешь седьмым. Недалеко отсюда в болотах есть курган, очень старый, похоронили там одного… эм… князя заморского, много славы и добра стяжавшего. Этот курган давно искали. Сам понимаешь, там серебра и даже золота столько, что и вдвоём не унести. А ещё – оружие, кубки драгоценные, враз богачом можно стать, а там и боярином, осесть в каком-нибудь городе… посадником, – купец подмигнул.

Корт как услышал про курган, не то чтобы испугался, скорее понял, почему так трудно было Житомиру людей на такое дело найти.

– А почему могилу искали так долго и найти не могли, коль были те, кто не боялся курган разорить? И откуда ты знаешь, что в могильнике много добычи?

– Осмелились искать, потому что дружина того князя уплыла обратно, а на этой земле у чужинских богов сил нет. А почему найти не могли… Тут видишь какое дело, – купец замялся, видимо раздумывая, говорить правду или нет, и решил сказать как есть: – Князя этого его же дружина и убила.

– Как это?

– Бают, тот вроде как берсерком был, но очень уж дико себя вести стал. Кровь начал пить у своих дружинников, людей мучить очень уж жестоко, даже по меркам воинов. Вот дружинники, пока их вождь спал, ему хребет поленом и сломали. Связали и уложили в курган, а чтобы дух воина не мстил, всю их добычу ему в посмертие отправили. Потом тризну справили и, чтобы никто лишнего не сболтнул, всех холопов и даже всех смердов из окрестных деревень убили, а потом уплыли восвояси. Вот такая история, всё тебе рассказал как на духу. Так что решаешь? Согласен или нет? Только учти, мы завтра выходим, до полной луны должны успеть.

– А как же ты узнал, где могила?

– А мне особый человек указал, – Житомир многозначительно ткнул пальцем в потолок, – рассказал, как преграды обойти, которые вои в древности оставили, и как дух павшего воина укротить, чтобы он нам не навредил. Итак, твой ответ?

Корт задумался, вертя кружку в руках. То, что предлагал Житомир, было за гранью, точнее за Кромкой. Девять из десяти людей, которым предложил бы такое купец, едва услышав про разорение кургана, шарахнулись бы от него, как от чумового.

Но, в конце концов, думал Корт, если всё толкало его сюда, в этот город, если купец произнес слова, которые врезались ему когда-то в память, может, это и в самом деле судьба?

– А, была не была! Купец, я с тобой! – решил охотник, и они ударили по рукам.

– Иди на пристань, найди Щурку, это мой приказчик. Скажи, что ты седьмой, и передай, чтобы вечером они все приходили сюда. Разопьём братину, дадим клятву, а завтра вечером на закате и уйдём.

Корт выполнил поручение, найти приказчика оказалось легко: это был задорный веснушчатый парень с волосами пшеничного цвета, стриженный под горшок. Хотя это только поначалу Корт принял его за парня. Судя по сеточке морщин вокруг глаз и твёрдому, немного грустному взгляду, Щурке было уже немало лет и в своей жизни он многое повидал.

– Так ты, значит, седьмой, ну дела!.. Завтра выходим, так что пошли знакомиться с остальными, – по его тону чувствовалось, что он одновременно и рад, и разочарован, что в их ватаге полный набор.

Щурка привёл Корта к небольшому парусному челноку с двумя парами вёсел. Челнок стоял пришвартованный к пристани, а рядом сидели на брёвнышках у костра четверо.

– Братцы, хорошая новость! Житомир седьмого нашёл. Смотрите, это Корт Охотник.

Щурка хлопнул того по спине.

– О, вот это дело, – первым вскочил паренёк, совсем отрок, и тут же опасливо заозирался по сторонам – не обидел ли кого из старших.

– Это Третьяк, он у нас самый младший. А это Ступка, он был в подмастерьях у кузнеца в Смоленске. Болота хорошо знает, как в них крицы[2] – кровь земли искать.

Щурка указал на ближайшего ватажника, низкорослого, широкоплечего, пухлогубого, с широким носом, заросшего бородой почти по глаза. Тот поднялся, глянул снизу вверх (Корту он был по плечо), сказал:

– Охотник – это хорошо, – и хлопнул по руке Корта, ладонь у него была твёрдая, как дерево.

– А это Лузгай, он из местных, знает, как пройти сам знаешь куда, – Лузгай поднялся, был он высок ростом, даже выше Корта, но очень тощий, одет хуже всех. Взгляд у него был почти такой же зашуганный, как у Третьяка. Он молча протянул руку для рукопожатия и так же безмолвно сел.

– Ну и последний в нашей рати, – Щурка хохотнул, – знакомься – это Свей.

Свей сидел наособицу от всех и не спеша водил бруском по секире. Когда его назвали, он прекратил работу, нарочито неторопливо подошёл к Корту и приказчику. Он единственный носил подобие доспеха: кожаную куртку с рукавами, не доходящими до локтей, на которой были редко нашиты металлические бляхи.

Выглядел он чистым… свеем: рыжий, бородатый, голубоглазый. Волосы и бороду он заплетал в косицы, на волосатых ручищах, оголённых по локоть, белело с дюжину шрамов, на лице тоже имелась парочка таких отметин. Свей осклабился, передних зубов у него не хватало.

– Охотник, значит? – Из-за отсутствия зубов Свей слегка шепелявил и при этом у него был явно северный говор, слышать это было забавно, но надо было обладать недюжинной храбростью, чтобы рассмеяться ему в лицо.

– Ты слышал, – ответил Корт.

– Видишь вон ту берёзку? Попади в верхушку ствола.

– Хорошо, только ты мне сначала за стрелу заплати.

Свей хрипло засмеялся и хлопнул Корта по плечу.

– Хороший охотник! И впрямь годится.

– Вот и славно, други. Тогда сейчас все идём к Житомиру, братину пить и клятвы давать, а завтра уже на дело. Ну что, все готовы, никто назад повернуть не хочет? – ответом ему было молчание. – Тогда айда все на постоялый двор!

У себя в комнате купец ещё раз оговорил с ватажниками, кто и что должен будет делать в походе, спросил – не передумал ли кто? Отказавшихся не было.

Тогда Житомир воздел братину и все принесли торжественную клятву, после чего каждый отпил из братины – широкого глубокого кубка с ручками в форме оленьих рогов. Так был заключён ряд – договор между ватажниками. Кровь в братину не добавляли, так что после похода любой ватажник мог идти куда захочет, но пока дело не сделано, ослушаться их батьку Житомира значило навлечь на себя гнев богов и всех честных мужей.

Корт остался спать у Житомира.

«Нечего тебе серебро лишнее тратить», – сказал купец, предложив заночевать в своей горнице.

А Охотнику много и не надо было, он подложил свою котомку под голову и уснул прямо на сундуках. Спалось ему крепко, но беспокойно, снилась Ося, она звала его к себе, просила остаться, прямо как тогда, когда Корт спас её из полона, большие голубые глаза смотрели на него жалостливо и маняще, но, как и тогда, Корт не остался с ней.

Житомир решил отплывать не рано утром, а в полдень, чтобы не привлекать внимания, идти им недалеко. Так что никто даже не догадается, куда и зачем держит путь купец.

Когда Щурка, Корт и Житомир пришли на пристань, остальная команда уже поставила парус. На челноке было довольно тесно, особых привилегий никому не досталось. Кормилом правил Щурка, на носу устроился Лузгай, остальные сели на вёсла. Сперва они спустились вниз по реке, а потом повернули в один из притоков и пошли против течения. Ближе к вечеру подошли еще к одной развилке и свернули в меньший из двух притоков. Проплыв четверть поприща, челнок направили к берегу для ночёвки.

– Охотник, слышь, охотник, – услышал Корт сквозь сон.

– Чего тебе, не видишь, все спят? – тоже шёпотом ответил он.

– Вот именно, – это был Щурка, – зачем ты с нами поплыл?

– А ты зачем?

– Мне Житомир вольную обещал и долю в своей торговой сотне, а у него свой двор на Словенском конце в Новом Городе. Должен был я ему крепко, теперь отрабатываю.

– Ну вот и я за серебро ему служу.

– Охо-хой, послушай моего совета. Ты лучник, так что иди лучше всё время позади.

– Волк хватает последнего, не слышал такую мудрость?

– Так то волк.

– О чём баете? – это подал голос Лузгай.

«Они сейчас хоровод устроят», – зло подумал Корт.

– Тебе-то что?

– Боязно, Щурка.

– Всем боязно.

– Я не о том. Житомир сдержит своё слово, как обещал?

– Ты лучше такого больше не спрашивай. Слово у моего хозяина крепкое, как и кулак. Понял?

– Понял, – пискнул Лузгай и отвернулся в сторону.

– А ты, Корт, что решил?

– Я сплю, – ответил он.

– Как знаешь тогда.

На этот раз охотнику приснился другой сон, будто он снова в детстве оказался. К худу это или к добру, он не знал.

* * *

– Дедко! – разнёсся над чащей детский плач. – Дедко! – снова требовательно закричал ребёнок и топнул ногой. Даже не отрок, ещё чадо, от силы годков восьми, стояло посреди чащобы и утирало рукавом сопли и слёзы. Красное лицо так и горело от обиды и злобы. Он снова позвал, но лес молчал. Тогда мальчик сел около дуба, подобрал ноги и заревел, уткнувшись носом в колени.

– И чего ты шумишь? – сказал тихий добрый голос, явно принадлежащий старому человеку. – Сколько раз я тебе говорил – лес шума не любит.

– Дедко! – малыш бросился в объятия старику.

Пахло от него кожей и смолой, одет он был в простую льняную одежду зеленоватого цвета, голову венчала шапка чуть набекрень, из-под которой выбивались седые волосы. Борода тоже была белая как снег, но руки и тело хранили твёрдость, чему были подтверждением ровная осанка и тихий шаг. За спиной он носил тул со стрелами, а на тонком поясе – разные хитрые приспособления для охоты.

– Что ты, что ты, прекращай, – ласково приговаривал дедко, поглаживая мальца по голове, а тот всхлипывал и отвечал:

– Дедко… я… я к ним… больше не вернусь. Оставь меня… – Мальчик вытер нос. – Можно, я у тебя останусь? Я тебе пригожусь. Всё, что скажешь, делать буду. Только оставь.

– Да как же можно, человек с людьми жить должен, с такими же, как он.

– А ты? – малец поднял зарёванные глаза.

– А я что, – глянул дедко ласково. – Я непутёвый, каких поискать надо! Да и то в своё время жил в роду, в лес не убегал. А теперь я старый, мне уже не к чему общину искать. А тебе надо с погодками своими расти, чтобы ты ума-разума набирался, иначе никак.

– Да уже набрался. А меня взяли и чуть вожжами не выдрали.

– Не выдрали, потому что убежал?

– Угу.

– А за что наказать хотели?

– Да за то, что моё у меня отобрали.

– Хорошо, давай сделаем так: мы пойдём в деревню, а по пути ты мне расскажешь, как всё было. А на месте уже разберёмся. Одно скажу – я тебя в обиду не дам.

– Обещаешь?

Стозар свёл кустистые белые брови.

– Обидеть меня решил? – и тут же улыбнулся, увидев, как испуганно округлились глаза мальчика. – Иди уже.


– А волчонок-то вернулся, – первое, что крикнул мужик, правивший тын на окраине деревни, завидев мальчика, вышедшего из леса. – Давай иди быстрее, вот Охрип тебя выдерет, луну сидеть не сможешь, – и гнусаво захихикал.

– Ты бы за старосту не говорил, Горох, – посоветовал бесшумно вышедший из кустов старый охотник.

– Ой, Стозар, прости, не признал, – губы, поросшие редкими усиками, растянулись в угодливой улыбке, мужик поклонился так низко, что дырявая свитка, заляпанная землёй и навозом, почти коснулась земли.

– Охрип у себя дома?

– Конечно, мальца ждёт. Он ведь, энто, набедокурил тут у нас.

– Знаю, поэтому и пришёл, пусть староста решает, как положено.

Прежде чем войти в самый большой дом в деревне (всего их было три), Стозар с мальчишкой подождали, пока оттуда опрометью не выбегут все жильцы, в основном челядь и женщины. Всё они опасливо косились на Стозара, проходя мимо, но даже недовольно покачать головой за спиной у него не решались.

– Ты постой пока здесь у двери, – сказал охотник, – а я с твоим батькой поговорю. Не набедокурь тока, хорошо?

– Хорошо, – малец оглядел стоящих поодаль деревенских и задержал взгляд на троих отроках, остановившихся дальше всех.

– Смотри у меня. Давши слово – держись.

Охрип встретил Стозара, сидя за столом, неторопливо поедая тюрю из глиняной миски. Капли молока и крошки хлеба усыпали бороду, почти полностью закрывавшую грудь. Большие натруженные руки размеренно поднимали и опускали ложку и краюху хлеба. Староста смотрел на гостя хмуро, но без злобы.

– Здрав будь, Стозар, садись, посёрбаем вместе.

Рядом на столе стояла миска с такой же тюрей.

– Спасибо, Охрип, не откажусь.

Лет старосте было немало, но Стозар всё равно выглядел старше. Не телом, а взглядом, лицом, повадкой, именно старше, а не старее, мудрее, если угодно.

Мужчины без спешки опустошили посуду, торопятся только дурни да изверги. Охрип посмотрел в пустую тарелку, потом в угол, где в загоне стояли овцы, постучал ладонью по столу.

– Пришёл о своём мальце говорить?

– О нём, о ком же ещё.

– Да, удружил ты мне, когда этакого бирюка принёс в люльке.

– Он хороший отрок, а бедокурить случается всем детям. Тем более он в своём праве был, у него отнять его вещь хотели.

– Если бы он пожаловался мне или Луше, я бы сам наказал баловников. Если бы они драться стали, я бы их разнял и выпорол. А твой, знаешь, что учудил? – Охрип с силой хлопнул ладонью по столу.

– Знаю, но хочу тебя послушать.

– Расскажу, – староста начинал потихоньку закипать. – К старшему, значит, подкрался тишком, выждал момент да ошеломил по затылку. Он же так и зашибить мог отрока, пусть тот и на три года его старше. А двое других яму выгребную чистили, так он к ним тоже подкрался да обоих в яму скинул! Твоя, не отнекивайся, твоя наука, Стозар. Скинул да ещё палкой в них потыкал, чтобы выбраться труднее было. Но это ещё ладно. Я старший в роду, сам к нему пришёл, чтобы наказать, как будто мне делать больше нечего. А он меня не послушался! – теперь уже кулак грохнулся о стол. – Меня, старшего в роду, который его кормит и поит! Мало того, он из моих рук вывернулся и укусил даже! Чисто волчонок. Байстрюк серый, пользы от твоего мальца никакой!

– А вырвался он от тебя, когда ты его выдрать хотел? – спросил Стозар.

– Да! И что с того? Или я уже не в своём праве над дитятком, которого в свой род принял? Принял по твоей просьбе! Или скажешь, малец по уму поступил, всё верно сделал?

– Не скажу, – тихо ответил охотник, – скажу другое. Хотя ты и принял мальца в свой род, родичи твои не шибко этому обрадовались. Особенно жена старшая. Байстрюком его называет, говорит, что он их объедает. Хотя малец трудится не хуже других, да бывает, яйца птичьи из леса принесёт, а то и зайца в силок поймает.

– Ты что ж, думаешь, мне куска хлеба для мальца жалко?

– Тебе, может, и нет. А другим – да. Ты им напомни при случае, как я твоего брата из леса притащил, после того как его медведь поломал. Как вам на борти самые большие указывал, откуда вы мёд да воск брали. Как я раз в луну оленёнка или кабанчика вам в дом приношу. Ты напомни им, – Стозар сделал паузу, – раз одного твоего слова недостаточно.

Охрип покраснел, в груди у него заклокотало и впрямь как в кипящем котелке, он встал из-за стола.

– Ты к чему ведёшь? Что я со своей бабой справиться не могу? – свистящим от гнева голосом спросил староста.

– Не гневайся, Охрип, я не хотел тебя обидеть, но если где соврал или клевету навёл, ты скажи, поправь меня.

Староста выдохнул через расширенные ноздри, сел вполоборота к охотнику и не глядя сказал:

– Мне-то малец по сердцу. Но не нашего он корня, чересчур боевой да дерзкий. Для дружины он больше годится.

– Да, малец необычный, – сказал Стозар и вспомнил…

Яркий свет, убегающая женская фигура, развевающиеся на ней одежды и потом детский плач. На земле стояла колыбель, а в ней младенец спеленутый лежал. Охотник бесшумно подошёл к люльке, младенец ворочался, словно хотел порвать пелёнки, поверх которых лежало широкое серебряное кольцо.

– Стозар?!

– А?! Прости, друг, задумался что-то.

– Я говорю, что делать-то думаешь, всё это спускать нельзя.

Охрип широко развёл руками, как бы подтверждая, что всё, что случилось, нехорошо.

– Нельзя, а делать мы вот что будем. Помирим мы мальцов, да и всё тут, а ты со своими сам потом разберёшься. Чтоб по Правде всё было. А за мальцом ты получше приглядывай, от него ещё будет толк твоему роду. – Стозар ещё не знал, насколько ошибался. – Я сейчас за ним схожу, а ты потом родичей позовёшь. Годится?

– Годится, чего уж.

Охотник вышел из дома, малец сидел на завалинке и болтал ногами, на груди у него в такт покачивалось серебряное кольцо.

– Иди сюда, – потребовал охотник. – За то, что вы все учудили, вас накажут. Всех одинаково.

– Но почему?!

– А потому, что вы братья, из одного рода, вы вместе должны держаться, друг друга поддерживать. Слышал историю: один прут переломить легко, а вязанку плетёную – не выйдет. Понял?

– Понял, – хмуро ответил мальчишка.

– Но больше твоей вещи никто не тронет, так ведь, Охрип?

– Так, – покивал староста.

– А если больше ничего не учудишь, я зимой тебя к себе на заимку возьму. На две луны.

– Правда?! – глаза мальца вспыхнули. – Ой, то есть… как скажешь, дедко.

– Другое дело, – ладонь охотника прошлась по русому затылку. – А батька тебя отпустит?

Малец испуганно посмотрел на старосту.

– Батька, отпустишь?

– Отпущу, а если нет, сам ведь сбежишь. Чего глаза тупишь, скажешь, не так? Ладно, пойду схожу за остальными, мирить вас буду.

Когда староста вышел, Стозар наклонился к уху мальца, нашептал:

– Сердце у тебя доброе, Корибут, поэтому на обиду так сильно отвечает. Несправедливости ты не терпишь. Только из-за этого озлобиться можно и что-то важное в себе потерять. Все люди ошибаются, Корибут, не позволяй из-за их ошибок злобой себе сердце отравить.

И снова погладил мальчика по голове.

* * *

Корт проснулся от прикосновения. Он как живую чувствовал руку своего пестуна у себя на затылке. Огляделся. Никого рядом не было, вся ватага мирно спала, даже Третьяк, назначенный часовым. Попадёт ему от Житомира.

Охотник перевёл дух, задумался: одобрил бы Стозар дело, которое он затеял вместе с купцом?

«Я хочу взять золото из могилы конунга, которого его же дружина убила. Кому от этого может быть плохо?» – успокоил себя Корт.

Но мерзкий голосок где-то на задворках сознания тихо проскулил:

«Ты сам-то в это веришь?»

С первыми лучами солнца челнок продолжил идти против течения, но поскольку притоки были мелкими, гребцы не утомлялись. Так продолжалось до тех пор, пока лодка не упёрлась в заболоченные берега хиленького ручья, через который очень кстати, а может специально, было перекинуто дерево.

– Вот и всё, дальше только пешком, – сказал Лузгай.

– Не завязнем ли, болота кругом? – опасливо спросил Ступка.

– Мы вдоль берега пойдём, и только в самый последний переход в болото повернём. Большой воды пока нет, да и год нынче выдался сухим, так что должны нормально пройти.

– Должны-должны, – проворчал Свей, – смотри у меня, смерд, в случае чего я гать из твоей туши сделаю.


Свей на протяжении всего плавания несколько раз задирал Лузгая. Это не нравилось Корту, не любил он, когда обижают слабых и тех, кто ответить не может, но вмешиваться не спешил: не хотел себе лишних неприятностей, да и северянин в своих выходках не переходил черту.

– Будет тебе, Свей, – осадил того Житомир, – я Лузгаю доверяю, выведет он нас куда надо. А пока бросаем якорь и выходим.

Ватажники один за другим поднимались на дерево и по нему сходили на берег, только Свей выпрыгнул на берег прямо из лодки и громко захохотал, озираясь, мол, видали какой?

От его хохота из камышей неподалёку снялась стайка уток, Корт не растерялся, лук у него уже был заряжен, и он подбил влёт двух птиц. Теперь засмеялись и захлопали в ладоши остальные ватажники, кроме Свея.

– Доброе дело. Третьяк, сходи за птицами.

Выуживать добычу из трясины глубиной по пояс пришлось самому младшему, но он справился. Дичь положили в корзины и с опаской продолжили путь по узкой полоске относительно сухой земли, но Лузгай оказался прав: через пару стрелищ берег стал шире и круче – ватага стала взбираться на холм.

– А вообще идти долго, до этого… места? – спросил Корт, шедший третьим, вслед за Лузгаем и Третьяком.

– Не больше поприща, но это если напрямую, а напрямик через болото я ни за что не пойду.

– Понятно, – буркнул Корт и утёр пот со лба.

От болот поднимался тяжёлый, душный жар. Воняло ряской и гнилью. И, что хуже всего, эти далёкие гиблые места кишели жизнью: кроме безобидных комаров и лягушек, дорогу несколько раз переползали гадюки, а может, здесь водится и кто поопаснее.

Привал устроили с наступлением темноты, развели костёр из дров, которые взяли с собой, и тех, что подобрали по дороге. Первым делом растянули над огнём одежду и обувь – просушить. Иначе беда.

Ночью ватажников тревожили только кулики и комары, клещей или пиявок, к счастью, никто не подцепил. Утром они продолжили путь по извилистой полоске сухой земли, уходящей плавно вверх. По бокам шуршали камыш и осока, постепенно запах гнили сменился более затхлым запахом торфа, а после полудня даже лягушки и кулики прекратили свой постоянный разговор. Ватага шла в тишине, по замершей будто в ожидании чего-то земле. Корт периодически оборачивался – на всякий случай запоминал обратный путь и не мог понять, что ему всё это напоминает. Только вечером на привале его осенило: это было очень похоже на то, как перед грозой замирает природа. Всякая живая тварь ищет укрытия, и воздух становится густым, хоть ножом его режь, а ещё тишина, настороженная такая, как говорил дед Стозар – тот, кто научил Корта держать лук.

Ватага шла весь день, делая короткие остановки, а на ночёвку устроившись только в сумерках. Вокруг росла небольшая рощица, не только гнутые тонкие ольхи, но и крепкие берёзы, раза в три-четыре выше человека. Чуткий нос Корта уловил тонкий запах малины и можжевельника, который отчасти перебивал затхлость торфа.

– Наконец-то! – Третьяк сбросил заплечный мешок и повалился на траву.

– Ну-ка, встал! – Свей отвесил юноше смачный пинок. – Не видишь, старшие ещё стоят. Побежал в лес собирать хворост для костра.

– Это же болото, – вмешался Ступка, – тут по одному ходить нельзя.

– Вот и сходите с Третьяком.

– Мы сходим, – не выдержал Корт, – если ты нас попросишь, а не прикажешь.

Свей медленно развернулся к нему, зацепил большие пальцы за пояс.

– Не любишь, когда тебе приказывают, словенин? – Он ощерился, демонстрируя щербатый ряд зубов.

– Свей, возьми Третьяка и сходи с ним за хворостом, Корт пойдёт со Ступкой, и будьте осторожны, – сказал Житомир, не глядя на своих, как будто ничего и не назревало.

Он даже не допускал мысли, что батьку могут ослушаться.

Свей демонстративно вынул секиру, провёл пальцем по ее лезвию.

– Пошли, молодой, поучу тебя, как правильно рубить северным железом.

Третьяк поплёлся за ним, а Корт и Ступка пошли в другую сторону. Бывший кузнец ходил по болотам не первый год, это было понятно каждому, у кого имелась голова на плечах, поэтому Корт пустил его вперёд. Почва под ногами была довольно твердая, и вскоре ватажники набрели на настоящий кустарник в человеческий рост, под которым нашлось немало сухих веток.

– Ты глянь, так и знал, что отыщу здесь что-нибудь, – воскликнул Ступка, – гляди.

В широкой ладони кузнеца лежал тёмный бесформенный ком, пористый, с несколькими изогнутыми «лучами», отчего он немного походил на снежинку, только «лучи» эти росли во все стороны и изгибались, как воск, стекающий со свечи.

– Крица?

– Она самая. К удаче находка.

– Ты что думаешь со своей долей делать? – спросил Ступка, подбирая очередную ветку.

– Купцом стану, а ты?

– А я кузнецом. Ты будешь мехом торговать, а я тебе наконечники для стрел ковать.

– Раз ты кузнец, зачем на такое дело к Житомиру подрядился?

Ступка враз погрустнел.

– Я тех, кто за Кромкой, не боюсь, меня кузнец-пестун[3] научил, сам понимаешь. Зато я мечтаю меч булатный выковать. Ты когда-нибудь видел булатный меч?

– Приходилось, – уклончиво ответил охотник.

– А я видел, – словно не слыша, заговорил Ступка с придыханием. В сумерках отчётливо было видно, как он мечтательно закатил глаза. – Мой пестун брал такой меч за рукоять и за остриё, прикладывал к загривку и сгибал, так что остриё и навершие касались друг друга, а потом отпускал, и меч выпрямлялся! Сам клинок весь в узорах – они на нём от тайного искусства появляются. Таким мечом можно и щит, и голову пополам одним махом разрубить. И ещё он холода не будет бояться, как синдские сабли. Разве не чудо?

– Да, хорошая вещь.

– Удивительная! – поддакнул Ступка. – Я своего пестуна просил и так, и эдак: научи, расскажи. А он всё отнекивался да хихикал, как сорока, мол, погоди, учись да присматривайся. Я ему что – юный безусый! – с горечью сказал кузнец, сжав собранные ветви так, что они затрещали. – Вот я и решил: раздобуду вдосталь серебра, куплю слиток, какой из Синда привозят, и сделаю меч. Всем мечам меч! И подарю его князю! Тот меня одесную посадит, и я для всей его дружины буду мечи ковать, оружие самое лучшее, все меня уважать будут, даже бояре будут мне кланяться. И женюсь я на княжеской дочери, и будет мой род самый славный.

Ступка всё больше уходил в свои мечтания, а Корт даже не знал, что обо всём этом и думать. С одной стороны, его новый друг вроде бы был добрым и открытым, а с другой, таким глупым и себялюбивым, что только диву даваться.

Прервал его мысли треск и отчаянный крик, в котором охотник мигом опознал голос Третьяка.

– Я первый! – Ступка отбросил в сторону хворост, первым побежал на крик, успевая тыкать перед собой тупым концом сулицы. Корт благоразумно предоставил ему эту честь, и бежал за ним след в след, с уже наложенной стрелой на луке.

Ступка кабаном продрался сквозь заросли дикой яблони, охотник нырнул за ним в просвет, и они увидели… настоящего кабана. Свей, за неимением копья, воткнул свою секиру в башку животному, но тот продолжал упорно загребать копытами, не обращая внимания на рану. Поршни[4] Свея предательски скользили по траве, кабан, словно опытный воин, пёр по дуге, нацеливая свои клыки в левый бок человека.

Увидев, что случилось, Ступка сразу метнул сулицу в бок животному. Острие копья погрузилось на всё железко в плоть, но кабан только свирепее захрюкал.

Корт тоже оттянул тетиву, но башку кабана почти полностью скрывала широкая спина Свея, стоявшего к ним вполоборота. Пока Ступка храбро спешил на помощь с одним плотницким топором, охотник крикнул:

– Свей – в сторону.

Северянин услышал и подпрыгнул вверх, словно из челнока на дерево. Кабан, лишившись сопротивления, рванул вперёд, как камень из пращи, только этот камень весил пудов десять.

Корт отпустил тетиву, она еле слышно щёлкнула по наручу. Зверь стремительно пронёсся мимо него, сверкая белыми клыками в свете полумесяца, разворошил заросли и спустя два удара сердца все-таки сумел выбраться из них, но через ещё один удар из его пасти хлынула кровь, и он рухнул в траву.

С одной стороны из шеи торчало белое оперение, с другой – широкий срез[5]. На шум прибежала остальная ватага.

Третьяк слез с дерева – хилой сосёнки, толщиной с его шею. И как только забраться умудрился?

– Что случилось? – спросил Щурка.

– Кабана поймали, – ответил Свей, – половина печени моя, это я его удержал! Одной секирой! Это в знак благодарности.

– Верно, – подтвердил Ступка, – а Корт кабана одной стрелой убил, ну и я сулицу кинул.

– Доброе дело! – похвалил всех Житомир. – Первую кровь мы взяли, значит, угодное богам дело задумали. А кабана тащите к костру, пир устроим.

Кабана распотрошили и уполовинили, Корт и Свей разделили печень. Житомир открыл бочонок мёда и пива, сказал:

– Берёг на возвращение, но, видно, знак мне свыше, что сейчас надо отпраздновать.

Щурка и Третьяк играли на дудочках, Свей пел северные баллады. Всем было весело и легко, так что даже забылось, где они празднуют. Ватага гуляла полночи, пока не зашёл месяц, тогда наконец все улеглись спать, не думая о том, что их ожидает завтра.


– Вот оно! – Лузгай указал на смутно угадываемую полоску леса далеко на севере, перед которой раскинулась топь. С запада на восток, насколько хватало глаз, тянулась полоса вязкой холодной жижи, с одиноко торчащими кривыми ольхами. Видневшиеся на воде редкие пучки травы не могли служить надёжной опорой. Почти вся поверхность болота была затянута зелёной ряской, кое-где в небольших лужицах отражалось восходящее розовое солнце. Над топью медленно ползли полосы тумана. Должно быть, в них утопали все запахи и звуки.

– А как туда пройти? – спросил Ступка.

– А этого я не знаю, я только до этих мест доходил.

– А как же нам дальше в эту топь лезть? – подал испуганный голос Щурка.

– Тут гать должна быть, – сказал Житомир. Новость была неожиданной для всех, даже для приказчика. – Но сейчас не об этом. Лузгай, напомни, о чём у нас с тобой уговор был?

– Что довожу тебя до места, а ты мне три гривны даёшь.

– Хорошо, держи, – купец вложил три слитка серебра в грязные, мозолистые руки. – Ну что, ряд исполнен.

– Исполнен, всё по чести, – Лузгай поклонился.

– И никакой обиды ты на меня не держишь?

– Какая обида, ни в кои веки.

– Коли так… можно.

Стоявший сзади Свей, прежде чем кто-то успел что-то сделать, рубанул Лузгая повыше загривка. Голова ватажника упала на грудь и повисла на куске мяса.

Испуганные и удивлённые глаза Лузгая посмотрели прямо на Корта, а потом из обрубка шеи на два локтя вверх струёй ударила кровь. Обезглавленное тело ещё смогло сделать два шага и рухнуло в болото. Красное смешалось с зелёным.

– Ты что творишь! – первым вышел из ступора Корт, накладывая стрелу и натягивая лук.

– Потише, Корт, клятву нарушить хочешь?

– Какую клятву?!

– Которую ты давал, когда братину пили? Или забыл? Свей, опусти секиру, не зли охотника.

Северянин с гадостной улыбкой заткнул окровавленную секиру за пояс. У Корта рука уже дрожала от напряжения, долго так держать лук внатяг он не мог, максимум ещё десять ударов сердца. Нужно было выбирать, стрелять сейчас или…

Корт медленно отпустил тетиву. Стрелу не убрал, натянуть её и отпустить – один вдох. Правда, северянин даже с голыми руками опасен, но у него тоже на поясе нож и топор висят.

– Так какую же я клятву нарушил, други, как подумал обо мне охотник? – спросил Житомир. – Вы все знали, куда мы идём, знали, что ищем то самое место, – купец понизил голос. – В любом деле жертва нужна. Чтобы защититься от тех, кто нас ждёт, тоже жертва требуется и кровушка человеческая необходима. Так пусть это будет кровь смерда, а не наша. Так ведь? – ватага слушала внимательно, только Корт, не пойми зачем, стоял с наложенной стрелой. – А смерд – ему-то что? Он за Кромку ушёл богатым человеком. Свей, не трогай то, что я ему дал.

– Я пришёл сюда не за серебром, ты знаешь, купец, – недовольно буркнул северянин.

– А мы его почтим, жертвы принесём богатые, посмертие ему хорошее будет.

– Ты с ним из одного котла ел, – протянул Корт.

– Ел, поэтому своё слово сдержал и без помощи за Кромкой не оставлю, – рассудительно ответил Житомир. – Ну что, други, я никого не держу, кто хочет, может идти, клятву его я ему прощу.

Тихий голос в голове Корта шептал: «Что тебе до этого смерда? Ты его даже не знал. А там серебро. Серебро!!!»

Ему вторил другой голос, погромче: «И тебе не противно будет брать в руки это серебро?»

Корт посмотрел на своих попутчиков, они уже приняли решение, и сейчас переминались от страха, неуверенно поглядывая на него. Им нужен был кто-то, кто оправдает их решение.

Этих троих ватажников так просто бросить Корт тоже не мог. Тем более наедине с Житомиром и Свеем.

«Я возьму серебро, а за это помогу хорошим людям», – попытался он себя утешить.

– Мы пойдём с тобой, Житомир, – наконец произнес Корт. – Но ты поклянёшься, что мы получим свою долю, вернёмся с ней целые и невредимые обратно в город и оттуда уйдём куда захотим, ты нам никаких препятствий чинить не будешь.

– Ты меня прям за татя какого-то принимаешь, но я клянусь, что сделаю всё, чтобы вы вернулись в город со своим серебром и оттуда смогли уйти на все четыре стороны. Клянусь перед всеми богами. Ну что, ряд заключили?

– Заключили! – хлопнул в ладоши Ступка.

– Другое дело. А теперь нам нужно гать найти.

Купец закатал рукава, присел на корточки возле тела Лузгая и зачерпнул красной водицы.

Корт сразу пожалел, что поддался жадности и уступил Житомиру. Он прикрыл глаза, костеря себя за свою тупость и жадность, но отступать было уже поздно. Да и все остальные, не раздумывая, остались, и если ему было плевать на Лузгая, почему бы не плевать и на них?

Купец между тем развязал мешочек, который снял с шеи, накапал туда воды, смешанной с кровью, и что-то пробормотал. Охотник сразу ощутил приступ тошноты, вызванной точно не видом смерти, на своём веку ему всякого довелось повидать. Тут было что-то другое. Он неосознанно схватился за серебряный круг на груди, и его тут же отпустило. Может, ему показалось?

А Житомир ходил по кромке топи и разбрасывал порошок из мешочка, словно сеятель. В воздухе отчётливо запахло серой, можжевельником и чем-то солёным.

– Смотрите, вот она, гать! – первым закричал Третьяк.

Корт посмотрел, куда указывал юноша. И точно, в мутной воде явственно просматривалась узкая чёрная полоса, идущая прямиком к лесу. И как он раньше её не заметил? Морок, что ли?

– Слеги всё равно нужно нарубить, – сказал Ступка.

– Дело говоришь, ты и займёшься, лучше тебя всё равно никто не справится.

От похвалы купца Ступка сразу зарделся, как девица, а Корт в очередной раз подивился, как же всё-таки иногда просто управлять людьми.

Нарубив из здешних деревьев кривоватые слеги – узкие оглобли пять-шесть локтей в длину, ватага осторожно ступила на гать.

Воды было до середины голени, кому-то по колено. Брёвна были очень скользкими от тины и водорослей, так что идти приходилось очень осторожно.

Первым шёл Ступка, за ним Свей и купец, а замыкал шествие Корт. Его не покидало ощущение, что всё, что он сейчас делает, это плохо и неправильно. Такое чувство он испытывал далеко не в первый раз в жизни, и всё равно шёл.

До леса они дошли быстрее, чем думали. Деревья росли на высоком глинистом холме, скорее даже на валу. Пришлось подсаживать друг друга, чтобы забраться на него.

Если бы Корт мог взглянуть сверху глазами орла, он бы увидел небольшое мутное озерцо, которое окаймляла почти идеально круглая полоса леса – густого ельника. А в самой середине озера, словно умбон на щите, поднимался тот самый курган.

– Это он? – с сомнением спросил Корт.

– Да, – сказал Житомир, будто точно знал. – Ступка, озеро проходимое, как думаешь?

Вода была мутной, заросла кувшинками, в воздухе пахло затхлостью.

– Надо проверить, Корт, держи меня.

Стоя на берегу, кузнец потыкал палкой в дно, оно оказалось твердым, и вода стояла невысоко. Ватажники один за другим прыгнули в озеро, вода едва доставала до голени. Прощупывая путь слегами, они след в след направились к кургану.

Вдруг дно под ногами Ступки резко ушло вниз, так что он ухнул в воду с головой. Корт поддержал его и помог выбраться на тропу, воды оказалось кузнецу по пояс, он просто поскользнулся.

В конце концов, отряхивая с бороды водоросли, Ступка добрался до берега, протянул руку Корту. Один за другим ватажники стали подниматься на вершину кургана. Немного посидели, переводя дух и привыкая к новому месту.

Корт припомнил, что однажды в детстве уже испытывал похожее чувство. Рядом с его деревней на обрывистом берегу росло, нависая над рекой, раскидистое дерево. Его макушка наклонялась так низко, что по стволу можно было ходить. Вот только все были уверены, что залезть на вершину невозможно, но Корт как-то умудрился. Ему было очень страшно, но одновременно и очень здорово… пока обратно слезать не пришлось.

– Что ж, посидели и хватит, теперь к делу приступим, – сказал Житомир, хлопнув по коленям. – Наклоните головы.

– Зачем это? – охотник подозрительно посмотрел на купца.

– Головы вам пеплом посыплю и заговор нужный скажу.

– Я обойдусь, – Корт отошёл в сторону, отвернулся и не глядел, как Житомир творит своё дело. Осмотрелся: ели стояли неподвижной стеной, укрывая курган от всего остального мира. Здесь в самом деле по-другому пахло, не так сильно веяло затхлостью, а звуки из топи и вовсе не долетали.

«Подлинный детинец», – пришло Корту на ум.

– Охотник, – окликнул северянин, – так и будешь стоять?

Он кинул деревянную лопату, Корт поймал её на лету. Ступка и Третьяк уже рыхлили землю мотыгами.

– А ты не так прост, охотник, – сказал ему Свей, когда они принялись вскапывать и отбрасывать рыхлую землю в озеро. – Поначалу я думал, ты просто олух деревенский, но сейчас понял, что в тебе есть стержень.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Пойдёшь ко мне в хирд, когда закончим тут всё?

– У тебя есть хирд? Я что-то не заметил.

– Ты не понял, у меня будет хирд!

– Откуда у тебя возьмётся хирд? Ты же сказал, что серебро тебе без надобности. Может, мое серебро тебе понадобилось? – Корт усмехнулся, давая понять, что шутит. Свей усмехнулся в ответ.

– Ты не понимаешь. Никто из вас этого не знает, а я знаю. Там, – толстый палец с грязным ногтем указал на вырытую яму, – покоится сила. Истинная сила, с которой мне не нужно будет серебро. С ней я стану самым великим ярлом, а может, даже конунгом. И тогда мне понадобятся люди, которых я буду наделять из своих рук оружием, городами и золотом. И я приглашаю всех, слышите, всех, под свою руку. Даже тебя, купец, такие как ты мне пригодятся.

В другой ситуации Корт посмеялся бы над словами этого одиночки, с одной секирой за поясом, но сейчас ему было не смешно, а скорее любопытно.

Вдруг лопата громко стукнула обо что-то.

– Кажись, до каркаса дошли!


Железные мотыги застучали о деревянный настил. Корт и Свей быстро очистили отрезок деревянной крыши.

– Кто не хочет вниз провалиться, отойдите, – северянин поплевал на ладони и, размахнувшись, рубанул по брёвнам.

Свей в одиночку прорубил клин в деревянном каркасе вплотную к земле, а потом сделал то же самое с другой стороны площадки.

– Ну всё, сейчас провалится. Охотник, иди сюда, ты тяжелее всех.

Третьяк хихикнул: ведь Житомир был чуть ли не на полголовы выше Корта и на пол-ладони шире в плечах. Но Корт послушался, не нанимателю же первым спускаться в древний курган.

Охотник и северянин обхватили друг друга за плечи, будто собрались бороться.

– Не страшно тебе, словенин? Сейчас мы можем сразиться с тем, кто покоится там, внизу.

– Если бы я умел бояться, то и на твою рожу не смог бы смотреть.

Свей засмеялся:

– На третий счёт: раз, два…

Северянин и охотник вместе подпрыгнули и ухнули по настилу. Дерево жалобно хрустнуло, брёвна проломились, почти без сопротивления впуская ватажников внутрь. В чёрную глубину кургана.

Корт слегка подпрыгнул вверх от удара по поверхности, его придержал Свей и тут же расцепил хватку, скрывшись в темноте и пыли. Охотник закашлялся.

– Ты там как? – закричал сверху Щурка.

– Жив… кхм… кидай сюда факел.

Сверху послышались удары кресала, и почти сразу в руки упал факел. От огня сразу затрещала, съёживаясь, паутина. Корт поводил факелом, очищая место, и осмотрелся. Не так страшно пока.

Взгляду открылась тесная, пыльная камора, в которой ходить приходилось согнувшись, с потолка свисали корни растений и ошмётки паутины, облепленной пылью. Тут царил густой запах сырой земли, но сохранился и какой-то странный аромат, отдающий чем-то вроде благовония.

Корт подошёл к боковой стене, где на полках стояли и лежали разные сосуды, провёл ладонью по слою патины: видать, медь или бронза.

– Свей, ты где, послушай… да чтоб тебя!

Корт отшатнулся: он только сейчас заметил каменное ложе, на котором лежал ярл и не думал вставать. Это был скелет, облачённый в кольчугу. Голый череп покоился в скосившемся на бок шлеме, разинутая челюсть смотрела в потолок, будто замерла в крике. Возле берцовых костей лежали ножны с мечом – рука как будто тянулась к ним, но в последний момент ее остановили.

– Поднеси сюда факел, – попросил Свей.

Корт прошёл в дальний конец каморы, которая оказалась сильно вытянутой, где заметил широкий пень и деревянный столб. На пне стояла огромная чаша, в которой уместились бы три мужские головы. Настоящая братина для княжьей дружины: она была полностью посеребрённая, а то и целиком состоящая из серебра, её опутывали тонкие полосы светлого металла. Похоже, золота! Должно быть, эти удивительные украшения изображали виноградные лозы – так решил Корт, хотя на самом деле винограда он никогда не видел, но слышал о нем.

Но главное, что чаша эта была битком, даже с горочкой, набита серебром. Имелись тут и арабские дирхемы, и скрученные в комок витые гривны, и просто рубленые бруски серебра. Настоящее богатство!

– Не туда смотришь, – одёрнул его северянин.

Сам он взирал на столб с воткнутой в него секирой. Столб был густо обмазан чем-то чёрным, то ли сажей, то ли маслом. Секира – подлинная северная, с «бородой», была вбита в него до самого выреза. Свей смотрел на неё алчно и жадно, как на любимую невесту, лежащую без одежды на ложе, раскинув ножки. Тем не менее, он оттягивал момент прикосновения, наслаждаясь самим ее видом.

– Ты нашёл то, что искал? – спросил у него Корт.

– О да, – ответил тот, перейдя на северный язык, видимо, от волнения забыв словенский.

Он поплевал на ладони и схватился за рукоять. Секира сидела крепко, а столб был так глубоко врыт, что даже не шелохнулся от попыток её выдернуть. Свей враскачку попытался расшатать секиру, двигая ею вверх-вниз, но у него не очень получалось.

Корт, глядя на эти потуги, протянул руку к чаше, но, почти дотронувшись до нее, отдёрнул, даже отступил на два шага. Он снова испытал приступ тошноты, как тогда, когда Житомир творил свой заговор, а сейчас ещё и в висках застучало.

Он замер, пытаясь справиться с болью, когда за спиной бабахнуло!

– Уйди, тварь!

Охотник развернулся, выхватывая секиру, и… тьфу, волчья сыть! Третьяк.

– Ты чего, Корт? – взвизгнул отрок, пятясь.

– Ничего, предупреждать надо, прежде чем сигать. Чего сюда полез?

– Житомир приказал узнать, как вы тут. Что тут творится?

– Нормально всё, навь не встретили. Видишь, вон кубки, забирай их и тащи наверх.

– А Свей что делает?

– Что надо! – отрезал Корт, решив, что пусть кто-нибудь другой эту чашу вытаскивает. – Оглох, что ли? Бери котомку, забирай все с полок.

Корт потеснился, давая юноше пройти, и нечаянно наступил на какого-то крупного жука. Тот аж пискнул, раздался треск сломанного панциря, под подошвой сразу стало скользко. Охотник поморщился, ругнулся про себя, отступил ещё на шаг и опять наступил на что-то. Снова влажно хрустнуло, нога слегка заскользила на мокром. Да сколько их тут!

Охотник, боясь поверить своей догадке, ещё раз переставил ногу, снова что-то затрещало под его стопой. Тогда он опустил факел и наклонился.

Под ногами у него копошился живой ковёр из мерзких отвратительных существ. Пол могильной ямы кишел пауками, жуками, тараканами. Они пищали, щёлкали, собирались в кучи, непрестанно шевелились, как поверхность пруда в ветреную погоду.

Корт сдвинул факел чуть вперёд: из щелей внизу каморы нескончаемым потоком лезли и лезли насекомые. У него зачесались голени, он опустил голову: пауки и жуки без страха ползли прямо по его обмоткам.

– А-а-а…

Корт сам не помнил, как выскочил из кургана. Миг – и он уже стоит наверху, а дыра в земле вспухает чёрным и лопается тысячами мерзких существ, которые живым потоком заливают курган и ползут к нему. Корт медленно отступал.

«Не может быть, не может быть, так не бывает», – крутилось у него в голове.

– Снимите их с меня!!!

С диким криком из кургана выскочил Третьяк и бросился в озеро.

Корт оступился и понял, что уже подошёл к краю кургана, а чавкающий и щёлкающий поток все приближается.

– Это неправильно, что-то здесь не так, – произнёс он вслух.

– Да это просто морок, – донёсся из дыры в земле зычный голос северянина, а следом – раскатистый хохот.

Корт схватился за кольцо на груди, и пауки исчезли. Будто и не было их никогда, лишь Житомир и Щурка ошарашенно смотрели на него. Охотник выдохнул, переводя дух, сердце его так колотилось, будто он целое поприще пробежал. Но если это всё, на что способен дух кургана, то ничего страшного, все живы.

– Корт, – раздался голос Щурки, – беги сюда, Третьяк завяз.

Охотник огляделся – отрок, убегая от морока, забрался в самую середину озера и, похоже, увяз в трясине.

– Бери слегу и с остерегом за мной. Я сейчас. – Корт спрыгнул в воду и, тыкая перед собою палкой, стал медленно пробираться к юноше. Над водой мелькали только руки Третьяка, а вскоре и они исчезли.

– Третьяк, мы здесь! Здесь! – Корт бил слегой по воде. – Иди сюда, быстрей!

Охотник ткнул слегой в воду, примерно туда, где скрылся Третьяк.

– Ах ты ж, парша воронья. Щурка, давай свою слегу и держи крепко.

Корт схватился за самый край древка и поспешил туда, где в последний раз мелькнули руки Третьяка. Дно стало рыхлым, ноги вязли в водорослях. Корт нырнул под воду. Ни хрена не было видно. Вокруг только серая взболтанная муть, ил стеной стоит. В одном месте особенно густо. Охотник стал шарить руками по сторонам и наконец наткнулся на что-то твердое. Нашёл!

Третьяк изо всех сил вцепился в ладонь охотника. Корт потянул его на себя и вытащил парня, у которого почти не оставалось воздуха в груди. Щурка потянул за слегу и вытащил обоих. Оказалось, что дно внизу твёрдое и воды по грудь. Как же Третьяка могло засосать? Юношу встряхнули, поставили на ноги. Он стоял, потупив взор в воду, молчал, выглядел совершенно ошалевшим.

– Ты как? Живой?

Третьяка мелко трясло, он часто и сипло дышал, глядя куда-то мимо Корта.

«Со страху, наверное», – подумал Корт.

– Ну где вы там?! – донеслось из кургана. Кричал Ступка. – Я один, что ли, всё таскать должен?

– Я сейчас вам покажу, кто таскать будет! – зло сплюнул Корт в вонючую воду.

– Осторожнее, – схватил его за рукав Щурка, – там Свей, а ты даже свой лук оставил.

– Пригляди за юнцом, – Корт рывком освободился от захвата, в несколько прыжков добрался до земли, залез на вершину кургана.

– Знаешь что, Житомир, иди ты к нави со своим серебром, клятвами и всем прочим! Если ты сам хочешь сдохнуть, воля твоя, а других за собой не тяни. Ты… ты вообще слышишь меня?

Купец сидел к нему вполоборота и перебирал серебро, Корт подошел поближе. Ну, конечно, серебро из той самой чаши.

– Охотник, ты меня звал? – спросил Житомир, не прекращая занятия. – Чего ты хочешь?

– Я? – спросил Корт, чувствуя, как холодеет внизу живота. – Ничего.

– Кто это там верещит, как баба?

Из дыры в кургане донёсся голос. Наружу выбрался довольный Свей, вид у него стал ещё гнусней.

– Как ты меня назвал? – отвернувшись, будто бы невзначай спросил Корт, а сам поднял тул со стрелами, провёл рукой по вощёной тетиве.

– Я никак тебя не называл, я сказал «как», согласись, это не одно и то же.

Корт на Свея уже не смотрел, один раз выстрелить он успеет, а дальше, если они упадут в воду, у них будут равные шансы, пожалуй, у него даже побольше.

– Други, как вы по этой воде ходили, не понимаю, – донёсся голос из дыры в кургане.

– По какой ещё воде? – искренне не понял Корт.

И тут земля у него поехала из-под ног. Брёвна под курганом жалобно заскрипели, и вершина провалилась внутрь. Охотник плюхнулся на копчик, проехался по земле, как по ледяному склону, и увяз ногами в вязкой жиже, которая быстро поглощала могилу воина, вместе с его скелетом, кольчугой, мечом и драгоценными кубками.

– Ступка, живой? – крикнул Щурка.

– Жив! – ответил кузнец, заляпанный грязью до самой макушки. – Дай за что уцепиться.

– Хорош скулить! – рыкнул Свей, оказавшийся у него за спиной. – Давай сюда руку.

Северянин схватил Ступку и одной рукой вывалок кузнеца на пока ещё сухое место. Корт успел подивиться силе Свея и порадоваться, что поединок с ним откладывается. Он вытащил нож и топор, воткнул в землю, как опору, перевернулся на живот и стал карабкаться по склону кургана, как по леднику. Довольно быстро он забрался наверх. Облепленный грязью с ног до головы, провонявший болотной тиной, Корт глубоко вздохнул. Как же ему хотелось оказаться подальше от этих мест, смыть с себя всю грязь и больше никогда-никогда не возвращаться в это гиблое болото!

Охотник аж застонал от этого желания, но стиснул зубы, грёзы грёзами, а дело не ждёт. Житомир уже пёр по озеру, что твоя ладья, не обращая внимания ни на что, за ним плёлся Щурка. Чуть поодаль от них шагали Свей и Ступка. Северянин ступал широко, не боясь попасть в трясину, от него расходились волны, и впрямь как от драккара под парусом. Корта явно никто не собирался дожидаться, а он и не стал о себе напоминать. Споро убрал с одного плеча тетиву, закинул тул за спину, вовремя заметил плавающую неподалёку слегу, спрыгнул в воду, подхватил ее и пошёл за остальными.

Ступку он догнал быстро.

– Ты чего еле плетёшься? Ты что, на себе ещё и тащишь чего-то?

– Да что успел ухватить, то и тащу, кувшин медный только смог удержать, когда этот тур меня выволок. Эх, какой клад без толку пропал.

– Ты лучше думай о том, чтобы не отстать, а то останешься один со своим кладом в этих болотах.

– Да я вперёд тебя до хвойника доберусь.

– Да я вижу, тебя вон все обогнали. Постой, а где Третьяк?

– Малец-то? – кузнец остановился. – Я его вообще не видел, как в курган залез.

– Должно быть, обогнал всех. Нам тоже не стоит медлить.

Как ни храбрился Ступка, до обрыва, поросшего лесом, первым добрался Корт. Он обернулся посмотреть, как там соратник. Ступка стоял на месте и дёргал ногой.

– Чего там? – спросил охотник.

– А, пёсья кровь, зацепился за что-то.

– Не засасывает?

– Не, коряга, наверное. Слушай, помоги, а?

– Ещё мне твои горшки таскать, – буркнул Корт, но на помощь другу пошёл.

Он вошел в воду по колено, вытащил топор на случай, если рубить что-то придётся. Но не успел он схватить Ступку за плечо, как то, что держало кузнеца, само появилось на поверхности.

Из-под воды вынырнула рука и крепко вцепилась в штанину Ступки.

Корт остолбенел, очень хотелось думать, что это всего лишь морок. А Ступка закричал, но явно не от боли. Конечность была вся покрыта илом и водорослями, так что были видны только белые, как алебастр, пальцы.

А вслед на ней вынырнула и голова существа. Третьяк!

Точнее то, что было им когда-то. Вместо глаз у него виднелись только мутноватые белки, из носа и рта свисала бахрома водорослей. Существо издало утробный булькающий звук, должно быть такой же, как издаёт утопленник, когда остатки воздуха выходят у него из лёгких.

Ступка кричать перестал, лишь вяло пытался выдернуть штанину из захвата. Корт тоже застыл. Он перехватил топор поудобнее, не зная что делать, где-то в глубине души всё ещё надеясь, что, может быть, всё как-то само собой разойдётся.

Ступка дёрнул ногой сильнее, и тогда из воды вылетела вторая рука. С ножом! Тварь вонзила его точно в бедро кузнецу. Тут-то он и очнулся, выхватил топор из-за пояса, стал отмахиваться им, быстро, но неточно. Попал несколько раз по лицу, срубил нос и скулу, из раны медленно потекла зеленоватая сукровица.

– Навь! – надсадно закричал Корт, предупреждая остальных.

Он рванул изо всех сил на помощь, ударил тварь в спину, та никак не отреагировала. Спокойно принимая на себя удары Ступки, она вытащила и снова воткнула нож ему в бедро ещё несколько раз.

Корт замахнулся и, от души заведя руку за спину, рубанул навь в загривок. Попал! И… топор увяз. Охотник дёрнул его на себя, но руки поехали по скользкой рукояти, и он опрокинулся назад в воду.

Ступка перестал махать секирой, попробовал перехватить руку с ножом, чтобы хоть как-то защититься. Навь этим воспользовалась, схватила кузнеца за ноги и опрокинула его в воду.

Корт с такой скоростью вырвался на поверхность, словно на дне его поджидали новые ожившие трупы. Между тем кузнец продолжал бороться с навью. Широкоплечий, с ладонями-досками, Ступка с трудом удерживал натиск порубленного Третьяка, с торчащей из спины секирой.

Сцепившись, они то исчезали под водой, то снова появлялись. Навь упорно лезла к лицу кузнеца и старалась его просто притопить. Корт сорвал со спины тул.

«Вода попала!» – с сожалением подумал он о стрелах и луке.

Быстро натянул тетиву на плечо лука. Навь и человек судорожно дёргались, менялись местами, не давая прицелиться.

– Ступка! – заорал Корт. – Вытащи её наверх.

То ли кузнец его услышал, то ли случайно так вышло, но навь ненадолго оказалась на поверхности. Корт выцелил облепленную тиной голову, выпустил тетиву.

О! На это тварь наконец отреагировала. Стрела попала ей в затылок, она отпустила кузнеца, обернулась и уставилась на охотника своими бельмами. Чуть повыше их, прямо в лоб, Корт вогнал вторую стрелу.

Башка нави лопнула, расплескав брызги смердящей жидкости. Вонь поднялась такая, что Корту казалось, его вывернет наизнанку, но он справился. Первым делом, уперев ногу в рухнувшее тело, вырвал свою секиру. Затем могучим рывком, хоть и не таким, как у Свея, конечно, он вытащил кузнеца из воды и подтянул к обрыву.

Сверху на них смотрел совершенно ошалевший Щурка.

– Что стоишь, помогай, – крикнул ему Корт.

– Ч-что это б-было? – спросил приказчик, когда они выбрались на сушу.

– А то ты не знаешь, – ответил охотник, распарывая штанину кузнецу. Под ней оказалось пять кровоточащих ран, но кровь текла не сильно, не хлестала, значит, жилу тварь не перебила.

– Щурка, ты самый сухой у нас, нарви ткань, чтобы его перевязать, и мне немного оставь.

– Ты ранен?

– Лук протереть.

– А ты, кузнец, раны себе промой.

– Как?

– А то ты не знаешь? Гашник[6] развязывай!

Перевязав раны, ватажники спустились в болото. Корт напоследок бросил взгляд на курган, тот почти скрылся под водой.

«Зря мы всё тут порушили», – подумал он.

У подножья холма Житомир опять собрался творить заговор.

– Зачем? – не понял Корт.

– Гать – ты её видишь? Я нет.

– Не нужно, – Корт схватился за кольцо на груди и тут же увидел тропу совсем рядом. – Туда, – указал он. – Мы со Щуркой Ступку понесём, а вы идите за нами. Свей последним.

Северянин спорить с ним не стал. Тогда Корт не обратил на это внимания. Поредевший отряд быстро одолел топь, охотник старался не смотреть на то место, где убили Лузгая.

Выбравшись на сухую землю, все хотели только одного – как можно дальше уйти от разорённого кургана. Взяв хороший темп, они даже прошли место вчерашней ночёвки. Остановились только с наступлением темноты. Щурка сразу бросился разводить костёр, купец сел перебирать своё серебро, а Свей точить секиру, ту самую, которую он вытащил из кургана. Ступка лежал без сознания, крови он потерял немало.

Корту стало не по себе, когда он окинул взглядом эту картину, особенно безмолвных, безразличных, занятых своим делом Житомира и северянина. Он взял лук и с остерегом стал сушить его у костра.

Приведя в порядок своё любимое оружие, Корт вытащил из колчана стрелы, разложил их на траве. Осталось их не так уж много, каждую он внимательно проверил: как сидит наконечник, как держатся перья. Вода всё-таки попортила оперение двух стрел, но Корт не стал их помечать, он и так на ощупь почувствует бракованные.

Со дна колчана он достал специальную ткань, пропитанную воском с хитрым составом, и тщательно протёр ею каждую стрелу. Удалив влагу, так что в отполированных древках и наконечниках отражался свет костра, охотник взялся приводить в порядок тул. Он был круглой формы, слаженный из нескольких слоёв пропитанной воском бересты, окованный бронзовыми полосами, покрытыми хитрым узором. Они не боялись воды и не ржавели, как железо. Дорогая вещь, подарок пестуна Стозара.

Корт не выставлял тул напоказ для жадных глаз, заматывая сверху льном, но всегда тщательно ухаживал, каждый раз вспоминая детство и доброго наставника.

Пройдя все швы и закутки колчана тряпкой, вытерев внутренность насухо, Корт быстро провёл им над костром, будто зачерпывая дым. Чтобы защитить от отродий Морены, которые разъедают и портят хорошие вещи, ну и чтобы испарились остатки болотной воды.

Покончив с этим, Корт сложил в тул стрелы и лук, с которого снял тетиву, и упрятал в длинный кожаный чехол. Перед сном решил проверить, как там Ступка, тот ещё не очнулся, так и спал. Лицо его над бородой было нездорово бледным.

– Ему ногу нужно отсечь, – тихо, но совсем неожиданно сказал Свей, так что Корт вздрогнул. – Иначе заразу занесёт. Отсечь ногу, а культю прижечь. Я смогу.

Северянин как всегда шепелявил, но говорил уже без своего чудно́го говора, но Корт в тот момент не обратил на это внимания.

– Дадим ему ещё один день. Щурка, как проснётся, накормишь его?

– А? Что? Да, конечно, не переживай. Иди отдыхай.

Корт устал зверски, но ложиться на землю не стал, подложил свою котомку под голову и прислонился к тонкой берёзке, рядом с которой занимался своим луком. Тогда же, как надеялся – незаметно, он разбросал вокруг несколько маленьких веточек. Если кто-то захочет подойти к нему, то они захрустят, и он проснётся. По крайней мере, охотник на это рассчитывал.

Корт, кряхтя, потянулся и прикрыл глаза, спать он собирался вполглаза.

Предосторожность помогла. Когда месяц миновал зенит, рядом что-то хрустнуло, но это был Щурка.

– Корт, нам надо валежника побольше собрать. Если завтра придётся Ступке ногу рубить, тогда носилки нужно будет сладить.

– Хочешь в лес пойти?

– Да, заранее.

Корт мог бы даже поверить Щурке, если бы у того на спине не висел узелок со всеми его пожитками. Охотник заглянул за спину Щурки: все остальные ватажники спали у костра.

– Ну, пошли, – Корт как бы между прочим прихватил с собой тул.

Далеко заходить, понятное дело, не стали – топь вокруг. Корт подхватил удачно подвернувшуюся сухую палку и спросил:

– И зачем ты меня звал?

– Пошли со мной, давай уйдем отсюда, прямо сейчас и быстро. Нечистое это дело, плохое. Добром это ни для кого не кончится. А ты, я вижу, хороший человек, чего тебе зазря пропадать?

– Ты вроде слово Житомиру давал.

– Он тоже много слов давал. А свой оброк я сполна выполнил. Так что, идёшь?

– А как же Ступка?

– Ой, – Щурка закатил глаза к небу. – На кой ляд тебе сдался этот дурень? Он бы тебя бросил не задумываясь. Что он сделал, когда Третьяк тонул? Ничего!

– Погоди, я не могу так – раненого бросить.

– А самому голову сложить, значит, лучше будет?

– При чём тут это? Надо разобраться сперва во всем, а потом уже делать.

– Ну, разбирайся, мешать не буду, а я пошёл.

Приказчик зло сплюнул на мох, развернулся и ушёл по кромке болота.

А Корт ещё некоторое время собирал сухие палки. Знамо дело, Щурка был прав, нужно как можно скорее бежать отсюда. Но просто из страха бросить беспомощного человека, с которым ты к тому же из братины пил? Нет, тут надо было придумать что-то другое.

Когда Корт вернулся, Свей уже поднялся и стоял спиной к нему. Их разделял костёр.

– Ты уже проснулся, а я вот сухих дров принёс.

Северянин что-то невнятно пробурчал.

– Что?.. – не получив ответа, он продолжил: – Дровами нужно запастись и воды согреть. Ведь если придётся Ступке ногу рубить, как он…

Корт замер на полуслове и посмотрел туда, где спал кузнец, но его там не было.

«Может, он тоже сбежал, пока была возможность», – понадеялся охотник.

– С..им в…ё хар…шо, – невнятно пробурчал северянин, будто что-то жевал.

Он повернулся, его лица не было видно под растрёпанными волосами, слипшимися и чёрными, будто мокрыми. В опущенных руках он что-то держал.

– Это хорошо, – ответил напрягшийся охотник.

– Ага, – согласился Свей и поднёс к лицу то, что держал в руках.

Корт похолодел, ему и раньше случалось бояться – он уже понял, во что влип, но сейчас его охватил лютый страх, словно он вдруг оказался в чистом поле перед секачом высотой с терем. Так не бывает, это невозможно.

У Свея в руках была человеческая нога. Со свежего обрубка ещё сочилась кровь, крупные капли падали на траву. В отблесках костра поблёскивала белая кость. Он не спеша откусил ещё шмат теплой горячей плоти и стал медленно пережёвывать.

Корт замер с охапкой хвороста в руках. Между ним и Свеем, или чем он теперь стал, горел костёр, и это оставляло надежду. Северянин не пытался ничего сделать, возможно, его устраивало всё происходящее, а Корт, когда прошел первый приступ страха, начал соображать.

«Бояться нельзя, – решил он. Впрочем, дальше бояться и так уже некуда. – На меня он не нападает. Почему? Боится? Не хочется спугнуть его. Устал с перееду, – Корта передёрнуло от этой мысли, а Свей прищурился. – Надо что-то делать, дальше медлить нельзя», – понял охотник.

– Хорошо, что я так много валежника собрал, – сказал он весёлым голосом, и разом бросил всю охапку в костёр.

Затрещало, вверх взметнулся целый столб огня и сноп искр. А Корт ещё поддел поршнем пепел и запустил его в рожу Свея.

Тот попытался увернуться, но его всё равно обдало горячей пылью, Корт же, не медля ни секунды, рванул с места с такой скоростью, какой и сам от себя не ожидал.

Он бежал не разбирая дороги, упорно продираясь сквозь заросли, не останавливаясь, не оборачиваясь.

Вскоре вслед ему донёсся хохот и топот, и это только прибавило охотнику прыти, хотя, казалось бы, дальше было некуда.

Корт с разбегу влетел в болото, ухнул в воду по грудь, но и тогда не остановился, на ходу срубил себе слегу и стал продираться сквозь трясину, стремясь зайти как можно глубже.

Кто бы это ни был, полагал Корт, в трясине у них должны быть равные шансы. Сам северянин точно не погонится за ним сюда, а если решится, то даже из мокрого лука можно в него выстрелить.

– И куда это ты бежишь? – разнеслось над лесом. В речи Свея не было и намёка на северный говор. – Я тебя чую, я знаю, где ты, иди сюда по доброй воле.

Голос, казалось, доносился отовсюду, словно говорило само болото, трава, деревья и гнилой воздух. Корт ждал, что сейчас он услышит за спиной всплеск, и ему придётся принять самый страшный бой в своей жизни. Однако тут он сделал очередной шаг по трясине, руки скользнули по мокрому дереву, и он понял – попал.

Ногу обволокли вязкие, холодные объятия трясины, мягкие и в то же время жёсткие, ступня будто лишилась опоры и стала медленно погружаться в топь, будто её засасывала гнилая беззубая пасть.

Корт попробовал вытянуть ногу, но жидкая грязь обволокла второй поршень, начав медленно втягивать его в себя.

Тогда Корт положил горизонтально слегу на воду, раскинул руки и опустился грудью и руками на плавающую деревяшку. Лицо пришлось наполовину погрузить в вонючую воду, так что при каждом вдохе в нос попадали капли, вонявшие трясиной и гнилью. Зато трясина перестала его затягивать.

Корт умерил дыхание, успокоил удары сердца, чтобы со страху не наделать глупостей, и тут снова грянул голос, заставив его вздрогнуть:

– Спрятаться от меня решил? Ништо, дорога-то одна, я тебя всё равно найду.

Где-то поблизости послышалось шуршание в кустах, которое постепенно удалялось. Корт перевёл дух. Он медленно перенёс вес тела на плавающую слегу, так что лицо пришлось еще больше опустить в воду, после чего так же медленно и осторожно освободил ногу, ту, что не так сильно завязла. На ощупь Корт нашёл более-менее твёрдое место, туда и поставил поршень. Только после этого рискнул вынуть голову из воды. С наслаждением глубоко вздохнул! По лицу его сползали комья ряски, но Корт не рискнул их стряхивать, по-прежнему удерживая руки на своём деревянном поплавке. Теперь у него появилась вторая точка опоры, одна беда – она может оказаться такой же ненадёжной.

Корт опять набрал в грудь воздуха, опёрся грудью на слегу, нырнул. Медленно-медленно, почти не опираясь на свободную ногу, он стал вытаскивать ту, что завязла сильнее. Он вращал ею, крутил и так и эдак, как в своё время выкручивал молочный зуб. Постепенно вязкая хватка стала слабеть, прореху между поршнем и грязью заполняла вода. Наконец Корт потянул ногу вверх и почти без сопротивления вырвал её, даже поршня не потеряв.

Корт, не глядя, сделал шаг назад, так же лёжа на слеге, поднял голову, вздохнул и начал медленно отступать. Сделав три шага, охотник поставил шест вертикально и оттолкнулся им ото дна, словно кормчий на лодке.

Уже намного осторожнее Корт побрёл по болоту и почти сразу удачно наткнулся на твердую кочку, небольшую, шириной в один шаг, но по крайней мере она могла его выдержать.

Забравшись на неё, Корт первым делом снял обувь, размотал обмотки. Проверил, нет ли где ран. Обошлось, даже клещи и пиявки к нему не прицепились, может повезло, а может, само место такое гиблое, что они здесь не водятся. Затем осмотрел колчан. Подарок пестуна хорошо держал воду, так что на стрелы она почти не попала. Лук в кожаном чехле тоже был почти сухим.

Что ж, это хорошо, осталось придумать, что делать дальше. Корт, по своему обыкновению, решил думать на ходу, сначала дойти до места ночёвки, а там видно будет.

Пусть Корт порой и принимал не вполне обдуманные решения, но бдительности никогда не терял, поэтому шёл со всем положенным остерегом. Очень быстро нашёл он свой старый след, оставленный им, когда он что было духу ломился к болоту, и пошёл по нему. Здесь его навь караулить точно не будет, вряд ли она решит, что он настолько глуп и нагл.

Скоро топь закончилась, сменившись твердой землей. Занимался восход, и солнце казалось охотнику его естественным союзником. Он всё увереннее шагал по тропе, наблюдая, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву.

От хорошего настроения не осталось и следа, когда Корт пришёл на место их ночёвки, сразу вспомнились ночные страхи и стремительный побег. Свея и Житомира возле прогоревшего кострища не было. Как можно было ожидать, там, где оставался лежать Ступка, темнело кровавое пятно, хотелось надеяться, что кузнец погиб быстро.

Корт присел на корточки, изучая следы. Больше всех их оставил Свей, причём совсем недавно, если судить по самым свежим следам. Житомир же ещё до восхода солнца направился прочь от кургана.

Охотнику предстоял нелёгкий выбор. Конечная цель, в общем-то, у него была одна – убраться как можно дальше от кургана, выйти к реке и городу, но как туда попасть? Дождаться, пока навь уйдёт по своим делам, или попытаться что-то сделать?

Самое интересное, что Корт теперь почти не боялся. В лесу он всегда чувствовал себя куда увереннее, чем в городе или в поле. Он знал, на что способен, лес был тем местом, которое могло стать его союзником, и это вселяло в него уверенность и силу. В случае чего он может просто укрыться в болоте, а там нет разницы, холоп ты или воин. Так говорил его пестун.

Корт подержал на ладони серебряное кольцо, висевшее у него на груди. На белом металле весело играли солнечные лучи.

– Что ж, наверное, выбор очевиден.

Охотник запрятал под рубаху талисман и медленно пошёл по следу бывших ватажников.

Вскоре следы слились в один, Свей и Житомир стали шагать след в след по твёрдой земле, обходя болото. Это могла быть и ловушка, а может, очередная причуда твари из-за Кромки.

Было около полудня, когда он узнал место – память его не подвела – и вспомнил, что дальше тропа делает изрядный крюк. Корт решил срезать путь через болото. Риск, конечно, но что делать? Зато есть шанс дойти до купца на расстояние перестрела.

Был момент, когда Корт пожалел о своём решении – топь оказалось непролазной. Он уже думал было повернуть назад, когда увидел заботливо уложенные в ряд пеньки и брёвна. Кто-то специально здесь ладил тропу, только зачем?

Корт стал прыгать по брёвнам и пенькам, как молодой олень, светило не успело пройти и четверти дневного пути, как он уже оказался на прогалине среди рощи, откуда было очень удобно наблюдать за тропой.

Корт прижался всем телом к шершавой коре дуба и стал ждать. Он был уверен, что обогнал навь, осталось только дождаться ее и пустить стрелу в хребет, между затылком и загривком. Даже отродье Кромки такого не переживет, ну или во всяком случае это ей сильно навредит.

Житомира всё не было, зато первыми Корт услышал нарочито громкие шаги северянина, который шагал совершенно не таясь, да ещё и насвистывал что-то.

Вскоре он появился на краю прогалины. Корт поспешно уткнулся лбом в кору, даже глаза закрыл, но по звуку шагов точно знал, где идёт северянин. Когда Свей поравнялся с охотником, тот даже задержал дыхание и умерил сердцебиение. Лишь когда Свей прошёл мимо, Корт рискнул поднять голову от ствола, лук у него уже был снаряжён. Между кустами мелькала широкая спина северянина, в руках у него была всё та же скандинавская секира с чёрным лезвием и сильно вытянутым остриём.

Корт медленно, чтобы не наделать шума, оттянул тетиву.

Щёлк! Тетива едва скользнула по наручу. Лёгкая бесшумная стрела с бронебойным наконечником устремилась по дуге. Корт сразу выпустил вторую, целясь чуть пониже тулова, а тем временем первая… оказалась в кулаке Свея.

Если бы он уклонился от стрелы, подставил плечо или на худой конец просто отбил ее, то ещё куда ни шло. Но навье отродье успело отреагировать, повернуться и поймать стрелу рукой. Вторая ткнулась в защитную куртку, чуть пониже пояса, и лишь бессильно отскочила от металлической бляхи.

Довольный, Свей помахал кулаком с зажатой стрелой. Корт замер, но не стал прятаться, точно зная, что навь его чует. И всё равно был поражён. На него смотрел Свей – Не-свей. На него смотрело лицо северянина, его нос, щербатый рот, но при этом он улыбался по-другому, иначе произносил слова, двигал бровями и рукой. Слово кто-то залез в северянина и говорил через него.

– А я думал, ты не придёшь больше! – весело сказал Не-свей, а Корта будто обдало холодным ветром. Он наконец очнулся и со скоростью камня, выпущенного из пращи, полетел обратно по тропинке.

– Ты знаешь, кто проложил эту дорогу? – донеслось ему вслед, как-то неприятно близко. И снова хохот. – Знаешь, что я с тобой сделаю? Мы будем играть, у меня будет секира, а у тебя руки и ноги. С какой начнём?

Корт только прибавил прыти, он бежал, не оборачиваясь, ища удобное место. Как по льду, он проехался по бревну, укрытому осокой и почти полностью скрывшемуся в болоте. Остановился у дальнего конца, используя секиру как рычаг, поднатужился, скатил бревно в болото. Потом ещё пару пней из тропы, после чего наложил стрелу и принялся ждать.

Не-свей больше не хохотал, казалось, он даже исчез с тропы, будто растворился в воздухе. Или он в болото нырнул?

Корт испуганно глянул вниз. Не может быть, он заметил бы, если бы кто-нибудь стал к нему подбираться, чай не вода в камышах, а болотная жижа, но всё-таки решил стать на самую середину тропы. По-прежнему – ничего.

Корт даже лук опустил. Что дальше-то делать? Не обратно же идти, в прятки с навью играть. Роща шуршала листвой, скрывая шаг врага и его образ.

«Не может он ко мне незаметно подойти», – уверял себя Корт и вертел головой, напряжённо всматриваясь в каждую корягу и чахлую берёзку.

– Охотник, ты там еще живой?

Корт вздрогнул: он готов поклясться, что это голос Щурки. И раздался он гораздо дальше от тропы. Уловка?

– Охотник, ты не раздумывай, а беги давай быстрее, болот осталось полпоприща, добежать успеем, а там лодки, я заговор знаю, если что.

Корт молчал.

– А-а-а, – приказчик закричал совсем другим тоном, полным паники, – ты, бирюк северный, думаешь, я тебя боюсь? Кровопийца, пёс шелудивый…

Даже порыв ветра не смог заглушить сдавленный сип.

– Эй, охотник, давай вместе поиграем с твоим другом? Он проворный, голосистый. Так ты идёшь или нет?

Корт ругнулся про себя и в который уже раз плюхнулся в болото, выбрался на тропу и спокойным бегом пошёл к роще.

У прогалины Не-свея не было видно, Корт прошёл до ближайшего дуба, поваленного ветром. Пригибаясь, словно боясь, что его в любой момент могут рубануть мечом, выглянул наружу. Над кустами поднялась пшеничная голова Щурки.

– Эй, охотник, где же ты, сейчас без тебя начнём. С чего лучше начать, смерд, со стопы или кисти, а?

Северянин на вытянутой руке держал за горло приказчика, легко, будто щенка. Тому оставалось только хрипеть да дрыгать ногами.

Корт снова спрятался за дуб. Тяжёлая дума навалилась не хуже трёхпудового мешка. Охотник по наитию коснулся кольца на груди, которое всю жизнь носил с собой.

Он достал серебряное кольцо наружу, оно заискрилось в лучах света, как маленькое солнышко. Следуя всё тому же наитию, охотник медленно вытянул из колчана стрелу и пропустил её сквозь кольцо.

– Ну что ты молчишь, охотник? – потешался Не-свей. – Ну ладно, тогда я начну, пожалуй, с правой стопы.

Корт поднял натянутый лук, тетива резала подбородок. Он отпустил её. Стрела с узким гранёным наконечником, ввинчиваясь в воздух, устремилась к цели. Руки у Не-свея были заняты жертвой, поэтому он сделал то же, что и обычный воин. Приподнял плечо, закрывая шею.

Только в него-то Корт и целился, так что стрела вонзилась в плоть чуть пониже кожаного рукава с железными пластинами.

Не-свей удивлённо посмотрел на стрелу, торчащую из руки, потом на Корта и, как казалось со стороны, лёгким движением отбросил Щурку далеко в кусты.

– А-а-а-а…. – полетел над лесом не обычный человеческий голос, а дикий вибрирующий рёв.

Навь завертелась на месте, так что очертания её смазались, как у стрекозиного крыла. Сначала она попыталась выдернуть стрелу рукой, но легко закреплённое древко осталось в кулаке, а наконечник по-прежнему сидел в плоти.

Тогда Не-свей своей же секирой принялся кромсать себе десницу. Лезвие вырывало целые куски плоти, брызги крови щедро орошали тропу, рукав защитной куртки промок насквозь, а сама рука превратилась в кровавую бахрому.

Корт выскочил из-за дуба, как только понял, что всё получилось. С ходу пустил первую стрелу, на этот раз с широким, заточенным как бритва срезом.

Она попала чуть выше колена. Навь тут же поняла, в чём дело, оставила своё занятие (а может, наконечник уже выпал?), метнула в охотника секиру.

За миг до этого Корт успел выпустить еще одну стрелу. И тут же присел, сообразив, что делать. Над его головой стремительно, как молния, пролетело едва различимое глазом оружие. С низким звоном секира воткнулась в ствол дерева.

Навь заверещала, перекрывая все остальные звуки, её лицо больше не походило на человеческое: это была забрызганная кровью маска злобы и ярости. Навь метнулась к охотнику, раскинув руки и согнув пальцы, словно крючья. Ей удалось сделать два шага, потом колено не выдержало и сломалось. Именно то, в которое угодили две стрелы Корта.

Навь рухнула на мох и завизжала с новой силой, но опять вскочила – уже на одной ноге – и попыталась дотянуться до Корта.

Тот бросился от неё наутёк, он не сомневался, что та даже голыми руками сможет с ним справиться. На бегу он наложил стрелу, оборачиваясь, натянул лук, выстрелил, потом сразу ещё. Обе стрелы попали в цель: одна в пах, другая в ключицу возле шеи, чуть выше ворота куртки.

Этого навь уже не выдержала и рухнула на землю. Корт остановился перевести дух, но не стоял без дела.

Он демонстративно вытащил стрелу из колчана, продел её сквозь кольцо на груди. Навь это увидела и сразу завопила с такой силой, словно хотела выплюнуть свои лёгкие, а потом попыталась встать.

Корт ей этого не позволил, быстро натянул тетиву и выстрелил. В последний момент отродье Кромки попыталось прикрыться рукой, но стрела пробила ладонь и попала точно в глаз. Тварь изогнулась, как тонкая ветка в огне, издала протяжный хрип и затихла. Лес накрыла пронзительная тишина, а Корт слушал стук крови в ушах, глядя на поверженного врага.

– Корт, это ты, неужели? А я думал, мне…

– Стоять! – рявкнул охотник, завидев выбирающегося из зарослей Щурку. – Руки на дерево положи и не вздумай дёргаться.

– Ты чего?

– Делай, что сказано, а то стрелой пропорю!

Приказчик подчинился, Корт подбежал к нему, приложил кольцо ко лбу, внимательно посмотрел в глаза.

– Да чистый я, чистый, а этот что? Убит?

– Вроде да, только его сжечь надо. Ты купца своего по пути не видел? Как ты вообще здесь оказался?

– Я отошёл от лагеря, потом слышу хохот и крики, я со страху в камыш нырнул, просидел там какое-то время, а месяц уже спрятался, тут слышу – по тропинке кто-то идёт. Я чуть в болото не нырнул, потом слышу – прошли мимо, выглядываю, а это Житомир идёт, я его кафтан даже со спины узнаю, мы его в Плескове за две бобровьи шкурки купили, скорняк сперва просил пять.

– Дальше-то что было?

– Ну вот я и говорю ему: «Какие пять, за него две белки много будет!»

– Житомир куда пошёл?!

– А… Да я не знаю. Наверное, к реке, куда же ещё ему деться. А я в кустах остался, страшно же за ним идти. Потом слышу, из рощи опять крики, думаю, может, всё-таки помочь надо, ведь раз шум, то и сеча идёт. Может, это вы со Ступкой как-то навь обратали. А что с ним стало?

– С ним всё. Спасибо тебе, Щурка, помог ты мне, очень помог.

– Как же… мы же всё-таки из одной братины пили, – робко улыбнулся приказчик.

– И всё равно спасибо. Раз такое дело, поможешь мне доделать тут всё?

– Конечно, говори что делать.

Изрядную часть рощи пришлось пустить на посмертный костёр для северянина. Такой кострище Свея точно не разочаровал бы. Корт строго-настрого запретил брать что-либо с тела Нави, впрочем, Щурка и сам не рвался, а вот насчёт секиры спросил:

– С ней что делать, может, выбить?

– Не трогай её ни за что.

– Да я дубину возьму какую-нибудь.

– Нет, не будем рисковать.

Пришлось развести отдельный костёр под ольхой, которую чуть не расщепила надвое секира. Дерево вскоре не выдержало, лопнуло точно по трещине от оружия. Секира рухнула в огонь, и пламя быстро охватило топорище и скрыло лезвие под слоем копоти.

Щурка и Корт сидели, глядя на огонь, изредка бросая туда шишки и палки от нечего делать.

– Что думаешь теперь делать, куда пойдёшь? – спросил приказчик.

– Не знаю, – ответил охотник, бросая очередную шишку.

– У тебя, правда, никого нет из рода?

– Все, кто остался, теперь живут в другой общине, и я там лишним буду.

– А я, наверное, в Новый Город поплыву, Житомиру я уже буду не нужен. Не хочешь со мной?

– Погоди, а с ним что?

– С кем, с Новым Городом?

– С купцом твоим! Он же чашу серебряную из кургана тащит, а от неё за версту Кромкой несёт.

– Тебе-то что за дело? Другие разберутся.

– Другие…

Корт улыбнулся, и от его улыбки по спине Щурки пробежали мурашки. А Корт, наоборот, был счастлив: впервые после того, как его родную деревню сожгли, у него появилась чёткая, ясная цель.

– Нет, Щурка, это моё дело, – сказал он, вставая. – Эту погань нужно выжигать с земли калёным железом, иначе как с раной гнилой – всю руку отрубать придётся. Тебя с собой не зову, понимаю, дело опасное.

– Погоди, куда ты собрался? Житомир скорее всего в город пойдёт, а тебе туда из-за посадника путь заказан. Житомир с ним дружен, по крайней мере к его словам прислушивается.

– Ничего, придумаю что-нибудь.

– Ну и упрямый ты! Ладно, пошли, чего уж, всё равно нам пока по пути.

Выйдя из болот, путники, как и ожидали, не обнаружили челнока. Одному человеку с ним вполне по силам справиться, тем более идти надо было вниз по течению.

Так что Щурке с Кортом пришлось быстро смастерить незамысловатый плот, чтобы догнать купца. Это была даже не однодеревка, но главное, что на воде держалась.

Но им повезло. Едва только они вышли из мелких протоков, им повстречалась небольшая ладья, в которой плыли знакомые с Щуркой скорняки, те с радостью приняли попутчиков на борт. До нужной пристани они добрались без приключений.


– И что теперь думаешь делать? – поинтересовался Щурка, когда они с Кортом шагали по жёлтому песку пристани, стараясь не попадаться на глаза страже. Кто знает, что Житомир мог им наплести, если он тут уже побывал.

– Подождём, осмотримся. Я думаю… Я уверен, что нам повезет.

– Когда ты такое говорил?

Но Корт направился к воротам. По дороге катило несколько телег, на одной из них он заметил знакомое лицо.

– День добрый, Кандыба. Как торговля?

– Торговля хорошо, а пока руки крепкие, то и ремесло ладится. Только я что-то не припомню, кто ты такой, – ответил кожемяка. Потом он заметил Щурку, которого хорошо знал. – А, Щурка, ты уже приплыл? Хозяин твой вчера днём еще прибыл.

– О нём мы и хотели расспросить. Вспомнил уже меня, Кандыба? Как заступался за меня перед Заяром?

– А, ты тут чужак, которого посадник выгнал за плутовство.

– Ты не хуже меня знаешь, что это не так. А Рябчик у вас, наверное, до сих пор чудит да народ обманывает? Но сейчас не об этом, может встанешь, поговорить надо.

Кандыба посмотрел на Щурка, на Корта, дёрнул поводья.

– Тпрруу, стой, я сказал. Ну что у вас за дело? – спросил он, спрыгнув в дорожную пыль.

– Щурка, скажи ты.

– Житомира навь заморочила, когда мы болотный курган разорили, теперь всему городу беда грозит.

Кузнец так вытаращил глаза, что, казалось, они вот-вот выскочат из орбит.

– Ты что городишь? Ты брагой, что ли, обпился?

– Он правду говорит, кожемяка. Житомир нас собрал, чтобы курган ограбить, поэтому он втихаря все и провернул.

– Вы что мне тут скоморошничаете? Беду накликать хотите?

– Не шуми, Кандыба, – тихо произнес Корт, на них уже стали оборачиваться. – Мы как раз хотим от беды вас уберечь. Мне от тебя много не надо, только отведи меня к посаднику.

– К посаднику?!

Теперь уже с десяток человек обернулось на гневный бас Кандыбы.

– Да, к нему. Я с ним поговорю, а он уж пусть сам решает, как со мной поступить.

– Как будто я в дурной сон попал, – покачал курчавой головой кожемяка. – Мне это не чудится? Щурка, поклянись, что вы правду говорите.

– Чтобы на моих пращуров до седьмого колена и на моих внуков пагуба пала, если я хоть слово неправды сказал.

– Охо-хой, зачем я вас встретил на свою голову! А все из-за того, что спица в колесе сломалась, весь поезд остановить пришлось. Так бы вовек вас не увидел.

Корт только улыбался.

– Ладно, полезайте в телегу, стражу я знаю, авось пропустит. Воняло в телеге преизрядно, впрочем, чего ещё было ожидать от сотенного кожемяки. Но оно и к лучшему, стража точно в телеге особо копаться не будет.


– Батька, – в горницу вошёл Домовит.

– Чего тебе? – посадник как раз трапезничал, доедая сочного гуся, мягкого и нежного, не то что дичина вроде глухаря.

– Кандыба в детинец пришёл, вас требует, говорит, нужно мерку снять. С сапогами что-то не то, работа стоит.

– Как это не то? Он что себе возомнил? Я не посмотрю, что он сотенный голова, а возьму и высеку на площади, чтобы другим неповадно было!

– Так ему и передать?

– Да нет, больше мороки будет. Пусть войдет, но предупреди, чтобы это в первый и последний раз было.

– Как прикажешь, батька.

Посадник приказал служке убрать остатки еды, облизал вымазанные в жире пальцы, унизанные перстнями.

В горницу вошел Кандыба с челядью.

«Их трое, а в прошлый раз было четверо, – отметил посадник. – И все челядники лица под капюшонами спрятали».

– Здравствуй, посадник, – Корт скинул одолженный Кандыбой капюшон, – прости, что сразу не назвались, ты бы нас не принял, а дело у нас важное.

Корта тут же не убили только потому, что даже воины были ошарашены такой наглостью, ну и приказа не было. Зато двое из них сразу прикрыли телами посадника, а те двое, что дежурили у двери, наставили копья на вошедших.

– Убить их? – спросил Домовит.

– Подожди, – посадник при всех чертах его характера был человек умный и любопытный, может поэтому он сидел так высоко. – Я даже не буду приказывать отрубить тебе, чужаку, голову. Неподалёку, на капище старых богов, мишка на цепи сидит, вот перед ним ты и поскоморошничаешь. Мне другое интересно, вы-то как здесь оказались? Кандыба, я отца твоего знал, за ним такого никогда не водилось. А ты, Щурка, что творишь? Хозяин твой давеча ко мне приходил, мы о делах переговорили, даже ряд договорились заключить.

– Он был здесь? О чём вы с ним говорили? Он вам ничего не дарил? – не выдержал Корт.

– Нишкни, – гридень толкнул его в поясницу древком копья.

– Навь в городе, – виновато сказал кожемяка.

– Что? Ну-ка, повтори?

– Посадник, ты слышал, что люди говорят о болотном кургане – том, что в трёх поприщах отсюда на полночь? – спросил Щурка.

– Ну, и что с курганом? – посадник аж привстал со своего кресла.

– Мы его разорили и навь оттуда выпустили, Житомир теперь в её власти. Надо что-то делать.

– Если ты с навью не сладишь, я вече буду созывать! – громогласно заявил Кандыба и упрямо помотал головой.

– Да вы ошалели все! – рассвирепел посадник. – Да я вас высечь прикажу!

– Секи, только народ этим не обманешь, все знают, как ты суд вершишь, – не унимался кожемяка.

– Ах, вот ты как заговорил! Чересчур сильным себя возомнил, – посадник вдруг успокоился и заговорил мягким размеренным тоном.

– А тут долго из окна лететь? – неожиданно спросил Корт, и все на него уставились.

– Хочешь узнать?

– Нет, хочу, чтобы ты меня выслушал, посадник. Можешь нам верить или не верить, мы от тебя никуда не денемся. Выяснить все очень просто. Позови сюда Житомира и попроси его надеть вот это, – Корт показал кольцо. – А дальше посмотришь, что произойдет. Ты, посадник, в любом случае ничего не теряешь.

Посадник молчал.

– Ты ведь заметил, что с ним было что-то не так, все заметили, – охотник оглядел стражу. – Это не сказки да байки гридни, тут Кромкой пахнет. Эта зараза, как мор, косит всех подряд, беды не оберёшься.

Воины растерянно смотрели на батьку, тот раздумывал, потирая бритый подбородок.

– Домовит, пошли, пусть приведут сюда купца, скажи, о деле хочу поговорить, о котором вчера ряд был, – велел посадник. – А ты, охотник, берегись, если сказал неправду – пожалеешь. Кожемяка, скройся с глаз моих вместе со Щуркой, видеть вас не хочу. Да, и ещё, принесите сюда блюдо с гусем, а ты, – уже Корту, – капюшон натяни. Снимешь его, только когда я тебе скажу. Всё, исполняйте.


Вскоре в горницу вошел купец. Корт стоял возле стола с яствами, изображая слугу. Дубовые двери запахнулись за вошедшим, Житомир оглядел четверых гридней и посадника в кресле и только потом спросил:

– Зачем звал, боярин? – польстил он посаднику.

– Да вот, спросить у тебя кое о чем хотел. Куда ты две седьмицы назад ездил?

– На охотничью заимку, там у меня должники были.

– Это хорошо, много товара взял?

– Они со мной серебром расплатились.

– Вот как, а что же пошлину при въезде не заплатил?

– Боярин, объясни, в чем дело. Если на меня наклеветал кто, то пусть он выйдет и скажет всё мне в глаза. А чернить себя я никому не позволю.

– Чернить, говоришь… Да тут вот какое дело. Охотник, – позвал он.

Корт стянул капюшон, выпрямил голову. Житомир на это никак не отреагировал, стоял всё так же спокойно и уверенно, ни один мускул на его лице не дрогнул.

– И что этот изгой и чужак про меня наплел, посадник? Он клятве своей изменил, струсил и сбежал, а ты ему веришь?

– Ничего он мне не говорил, наоборот, подарок хочет тебе сделать. Кольцо серебряное. Наденешь его?

– Я тебе что, скоморох, что ли, посадник? Надо мной потешаться вздумал, смерда подослал со своими железяками? Ты человек уважаемый, но и я не холоп, за оскорбление могу спросить.

– Так значит, не наденешь?

Житомир медленно огляделся.

– Сила за тобой, посадник, ты что захочешь, то и сделаешь. Зачем мне упорствовать, чтобы меня ещё сильнее унизили? Только подумай, что потом будет.

– Ну значит, договорились. Охотник, за дело.

Корт стянул через голову верёвку с кольцом и, держа его на вытянутой руке, стал медленно, скользящими шагами подходить к Житомиру. Свободной рукой он вытащил нож из чехла на поясе. Корт крался так, словно приближался к спящему медведю, к счастью, гридни его не торопили. Приблизившись на пару шагов, охотник стал обходить купца по дуге, чтобы набросить ему сзади верёвку с кольцом на шею.

Житомир стоял неподвижно, никак не реагируя, комару в горнице и то уделяя больше внимания, но вышло так, что, когда Корт зашёл купцу за спину, он закрыл его от гридня.

Житомир нырнул вниз, уворачиваясь от кольца, как от топора, и рванул вперёд, да так быстро, что даже взгляд за ним не поспевал.

Корта обдало ветерком, да подол кафтана заколыхался. А в следующий миг в горнице потемнело, потому что купец закрыл собой окно… и застрял в нём.

К счастью, гридни были к такому готовы. Один из них держал наготове сулицу, нацеленную точно на окно, и стоило купцу дёрнуться, он метнул её, даже не сильно целясь. Копьё прошило Житомира насквозь и пригвоздило к косяку, а тупой конец вообще упирался в притолоку, так что он не мог выпрыгнуть из окна.

Навь заголосила нечеловеческим голосом, так что даже матёрые воины поморщились. Несколько ударов сердца нечисть дёргалась на копье, как кузнечик на игле, из раны не переставая хлестала кровь. Наконец тварь поняла, что произошло, без малейших усилий схватилась за копьё и вытащила его из себя.

Тут уже гридни зашевелились, двое своими телами закрыли посадника. Но навь целилась не в него, а в Корта. Тот нырнул за щит стражника, стоявшего у дверей, понимая, что с ее-то силищей навь легко прошьёт этот щит, а то и самого гридня с кольчугой.

Выручил Домовит, который со всей силы, от души рубанул с размаха навь по руке. Рука осталась на месте, но тварь взвизгнула, толкнула гридня в живот, укрытый доспехом (и он сразу отлетел в другой конец горницы), и шмыгнула в окно с такой скоростью, что и кошка бы позавидовала.

Корт рванул вон из дверей и бросился на второй этаж. В спину ему полетел приказ посадника: «Взять его!»

Он надеялся, что сказанное к нему не относится.

Охотник выпрыгнул в удачно распахнутое окно второго этажа, не так быстро, как тварь, конечно, приземлился, ушибив ногу, но тут же вскочил, не обращая внимания на боль.

В детинце всегда было много народа, челядь, просители, опытные гридни пествовали отроков. Шум в барском тереме привлёк их внимание, так что выскочившая из окна тварь получила несколько ударов и стрел, но и в долгу не осталась. Один из отроков лежал на песке с копьём в животе, из раны хлестала кровь, превращаясь в озерцо на земле.

Последнее, что увидел Корт, выбегая из ворот, это то, как к раненому парню наклоняется гридень.

А навь, невероятно быстрая, перемахнула через стену и помчалась к пристани, оставляя за собой след из крови и разрушений. Вот лавка с обрушившимся козырьком, вот ошарашенные люди жмутся к обочине дороги, а один и вовсе лежит с окровавленной головой. Корт бежал по этому следу, он уже видел, как воины на стенах без устали мечут стрелы в кого-то снаружи, и выбежал за ворота.

На пристани стоял страшный шум и толчея, люди с криками бежали кто куда. С одной из ладей – судовая команда, что жёлуди с дуба по осени. Навь забралась на судно, настолько истыканная стрелами, что уже походила на ежа. Обессиленная, она действовала уже не так проворно, но всё равно яростно расшвыривала нерасторопных людей веслом.

Быстро, как только мог, Корт продел две стрелы через кольцо и выпустил их одну за другой из лука. Ему повезло, что навь его не заметила, и обе стрелы попали в цель.

Дикий визг заставил всех людей на пристани зажать уши, а потом наступила тишина.

Корт устало опустил лук.

Зато народ вокруг опасливо уставился на него и зашептался.

* * *

– Домовит, – позвал посадник слугу, когда тот, покряхтывая, поднялся из угла горницы. – На постоялом дворе, в комнате, где жил Житомир, есть чаша, доверху набитая серебром. Ты его всё пересыплешь.

– Сделаю, батька.

– Да помолчи ты. Возьмёшь в моём сундуке примерно столько, сколько было в той чаше. Понял?

– Да как же это?

– А вот так. И принеси мне из сундука гривну серебряную, что Гунарссон прошлой зимой подарил.

– Сделаю, батька, а с навью-то что?

– Без тебя управятся.

* * *

Народ постепенно стекался на пристань, поглядеть чего и как. Но гридни стали отгонять зевак. Корт увидел знакомого сотника, который отводил его к посаднику.

– Ладью нужно сжечь и ничего оттуда не брать, – сказал он ему.

– Всё сделаем, – с готовностью ответил тот и добавил: – Спасибо тебе.

Охотник кивнул. Потом увидел перевёрнутую лодку и сел на неё.

Толпа всё валила и валила из ворот, пока неожиданно поток не прекратился, словно плотину поставили. И тогда из них выехал посадник вместе с охраной. Да не только с охраной. За ним ехали верхом Кандыба и Щурка, хотя и на одном коне.

– Слушай мой наказ, народ, – громогласно объявил посадник, удерживая гарцующую лошадь. – Ладью порченую забросать соломой, поджечь и оттолкнуть от пристани. Убыток из городской казны будет оплачен. После в городе тризну объявляю, чтобы ни один злой дух к нашему весёлому люду не осмелился подойти.

Толпа ответила одобрительными криками. Когда шум стал тише, посадник поднял руку. Подождав, пока гомон совсем утихнет, он произнес:

– А теперь я отблагодарю достойного человека за доброе дело. Охотник Корт, подойди ко мне.

Корт нехотя поднялся (раненая нога сильно болела), похромал к посаднику, но тот сам спрыгнул на землю.

– Охотник, за то, что помог всему нашему городу, получи достойную награду, – после этих слов гривна с шеи посадника перекочевала на шею Корта. Правда, это была не та золотая цепь, что висела у него на груди при первой их встрече, а обычная серебряная, хотя и толщиной в палец, из нескольких искусно переплетённых жил.

Корт молча принял награду, от удивления не зная, что сказать. Посадник продолжил:

– Носи гордо, пусть все видят меру твоей храбрости, – и поднял его руку вверх ко всеобщему ликованию, а потом добавил тише: – А из города всё-таки убирайся, сроку тебе до полной луны даю.

Потом к Корту подошли Щурка и Кандыба, а у него от усталости и переживаний даже язык с трудом ворочался. Гридни тем временем, стоя на берегу, споро забрасывали палубу корабля соломой и хворостом, подниматься на неё никто не рисковал. Когда всё было готово, вежливо попросили Корта поучаствовать. Тот согласился.

Ладью оттолкнули от пристани, и по сигналу сотника в небо взметнули сотни огненных стрел. Судно быстро занялось, в наступающей ночи пламя освещало стрежень и отражалось в нём, так что казалось, пылающий корабль плывёт по огненной воде.

Три дня ночевал Корт у Кандыбы, пока нога не зажила, а потом решил отправиться странствовать. Если бы его спросили, куда он идет, он не смог бы ответить, но чувствовал, что надо. Однако его никто не расспрашивал, все понимали, что Корт и сам знает, что делать. Снарядили его в дорогу как следует: кузнец не поскупился, да и все ремесленные сотни скинулись и подарили Корту лошадку, выносливую и спокойную, очень ему подходившую.

На проводы собралось немало народа, но посадник не присутствовал. Корт с ним не виделся после того, как кузнец расплавил чашу из кургана в своей кузне.

С Кандыбой Корт попрощался тепло, не обошлось без намёков на женитьбу на одной из дочерей кожемяки, но Корт отмахнулся, мол, зачем сотенному голове такой зять. Щурка остался у него в помощниках. Когда они уже вышли за город, бывший приказчик тихо сказал охотнику:

– Я тебе крепко должен, ты спас меня от того, что страшнее смерти. Уйти за Кромку можно по-разному. Я бы тебе побратимом стал, но не хочу быть тебе обузой. Знай же, что при случае я за тебя жизнь отдам. А в залог моего обещания вот тебе моё настоящее имя: Доброслав.

– Успокойся, Щурка, от такого брата, как ты, я бы не отказался, может, ещё свидимся, тогда побратаемся. А пока прощай, но тоже знай, что моё настоящее имя – Корибут.

Охотник оставил поражённого именем Щурку на пристани, а сам не спеша поехал по лесной дороге, петляющей по склону холма. С его вершины открывался удивительный вид на все четыре стороны света.

Ольга Коханенко. Выбор ведьмы

Глава I. Рогведа

Возмущенная толпа шумела, кричала. Еще никогда Славка не видела людей такими встревоженными и обозленными. И вдруг разом все стихло.

Начал хлестать дождь, утяжеляя одежду, пригибая спины, делая людей на площади перед кремлем еще более хмурыми.

Славку и мать люди старались обходить, но иногда кто-то мог, неожиданно толкнув девочку, сбить ее с ног. Славка никак не понимала, куда подевались их страх и робость, заметные всегда, ежели кто-то из них отваживался приблизиться к ее родителям.

Девочка стояла, напуганная, кутаясь в накидку, и крепко сжимала ладонь матери. Уж она-то защитит. Славке рядом с ней ничего не грозит.

Но мать стояла, бледная, холодная и чужая, и почему-то старалась не глядеть Славке в глаза. Именно тогда все и началось.

По толпе разнесся шепот:

– Дюжина жертв… пришла за новыми, если не подчинимся…

Что означают эти слова, Славка плохо понимала. Понимала она только, что случилось что-то очень плохое. Возможно даже, кто-то умер. Не зря же люди собрались на площади, охают и рыдают средь бела дня, вместо того чтобы работать. А отец оставил их с матерью в этой толпе, даже не попросив воя приглядеть за ними.

«Как будто мало было бед и без этого!» – с тревогой думала девочка, осторожно вытирая нос рукавом, пока не видит мать. Играя у себя в комнате, она иногда слышала, как говорили взрослые между собою. Из их разговоров Славка уже знала, что эта поздняя осень принесла в их земли много горя и бед. Люди и скот гибли без числа. И говорили, что теперь, мол, будет только хуже.


Вой в блестящей кольчуге подошел к ним и, оглядев Славку, ткнул в нее пальцем. Мать воинственно подалась вперед, а где-то позади Славка услыхала возмущенное ворчанье тучной кормилицы.

Обернувшись, Славка увидела, что та обнимает лопоухую девочку. Вой двинулся к кормилице и выдернул девочку из ее рук за воротник рубахи. Тетка горестно охнула и повалилась в грязь, закрывая лицо морщинистыми руками.

Славка, которую мучили косые струи дождя, холодные и твердые, как ледышки, испугалась и расстроилась.

Таща плачущую девочку за тонкое запястье, вой снова подошел к матери и еще раз указал на Славку. Мать вздрогнула и крепче сжала ее руку, испепеляя воя глазами. Дружинник попятился.

«То-то же!» – немного успокоилась Славка, но тут к вою подошли еще двое. Девочка впервые увидела на лице матери настоящий страх.

Из толпы появился отец. Статный, грозный, облаченный в железо. Не глядя на мать, он молча взял Славку за руку и подтолкнул ее к вою. Молча отпустил Славкины пальцы, которыми она сжала его крепко-крепко, и подался назад, в толпу.

Вдруг стало еще холоднее. Лопоухая девочка в руках воя ныла не переставая. Славка не боялась. Она не привыкла бояться. Да и чего бояться дочери воеводы?

Вой грубо потащил их дальше в толпу. Его грубость очень не понравилась Славке. Взбрыкнув, она попыталась смахнуть тяжелую руку воя, за что ей прилетел мощный удар по лицу.

Впервые в жизни Славку ударили по лицу. Но далеко не в последний раз.

Хлебнув грязной жижи, она упрямо поднялась на ноги и, обтерев рукавом грязь и кровь, стала искать в толпе отца. Но его не было видно. Славка вдруг смекнула: больше он ей не помощник.

Вскоре вой дотащил их до края площади. Никто не препятствовал ему. Стоя среди рыдающих девочек, дрожащих в мокрых рубашках, с прилипшими волосами и перепачканными грязью ногами, Славка никак не могла понять, что их ждет и куда их всех поведут. Но вдруг она заметила, куда смотрят все девочки, точнее, на кого.

Тогда Славка впервые увидела Ее.

Рогведа стояла на деревянном помосте, сдвинув тонкие брови цвета ржавчины. Ее нарядный темно-зеленый сарафан был украшен искусной вышивкой. Шея была увешана оберегами, пальцы и запястья – перстнями да браслетами. В ушах блестело золото. Рогведа была прекрасна, но облик ее вселял лишь ужас. Еще ничего не зная, не понимая, Славка догадалась, что все вооруженные вои вокруг – не такие уж и грозные. Нет, конечно, их надо было опасаться. Особенно с тех пор, как они почему-то перестали защищать их с матерью и отцом. Но все они не так пугали, как Она.


Тяжелые медные кудри разметались по широким плечам Рогведы. Кожа ведьмы (а Славка сразу поняла, что перед нею настоящая ведьма, хотя всегда считала, что кормилица, рассказывая про ведьм, просто пугает ее, чтобы она не шалила) была гладкой, белой и прозрачной, как у неживой. Словно не ходила она по земле, не стояла сейчас под хлещущим дождем на деревянных досках, словно ветер не продувал насквозь ее роскошное одеяние. Да, такой кожи не было даже у матери Славки.

Карие глаза ведьмы хищно рыскали в толпе. Поймав ее взгляд, уже нельзя было обмануться ее миловидностью…

Шайка каких-то разбойников окружала ее. А вои отца, которых было гораздо больше, глядели на ведьму с ненавистью и страхом, держась на расстоянии.

«Предатели, – с отвращением подумала Славка. – Трусы».

Повинуясь молчаливым приказам Рогведы, которая хоть и не открывала рта, но властно указывала на девочек тонкими пальцами, вои по одной хватали их, сбившихся тесной кучкой, как мокрые перепуганные воробьи, и подводили к ведьме. Не говоря ни слова, ведьма щурилась, прикрывая жуткие глаза, и начинала принюхиваться. Каждый раз толпа замирала, крики стихали. Что это значит, Славка не понимала, но ей становилось все страшнее.

«Должно быть, даже голодный волк не принюхивается к добыче с такой ненавистью и брезгливостью», – подумала Славка, хотя никогда не встречала в своей жизни настоящего волка.

Ведьма то и дело морщилась и недовольно качала головой, будто бы ей не нравился запах. На ее красивом лице появлялось выражение ярости или скуки. Вои поскорее убирали с ее глаз дрожащую от страха девочку. Толпа облегченно вздыхала, но ненадолго. Тотчас к Рогведе волокли следующую.

Иногда, принюхиваясь, ведьма застывала с прикрытыми веками. На ее лице появлялось слабое подобие улыбки или даже удовольствия. На лбу и белоснежной шее ведьмы от возбуждения вздувались синие вены. Она молча открывала светящиеся восторгом глаза и пристально глядела на свою жертву.

Получив безмолвный знак, расторопные вои тотчас хватали девочку и уводили куда-то, но Славке не было видно куда. Изредка какая-нибудь дуреха пыталась убежать, но ее сразу ловили и возвращали на место – если не вои, то сами люди. Иногда кто-то в толпе не соглашался и вскрикивал гневно и отчаянно. Тогда вои вынимали мечи, шли туда. И крики прекращались.

Круг перепуганных детей, в котором ждала Славка, таял бесконечно долго. Холодные струи заливались за воротник, но девочка была готова терпеть сколь угодно, лишь бы не приближаться к проклятой ведьме.

Но вот наконец остались только она и дочь кормилицы.

Люди вокруг, вымокшие и озлобленные, глядели во все глаза, как вои одновременно подтолкнули к ведьме дочь воеводы и вторую девочку. По их нетерпеливым лицам Славка поняла, что все уже почти закончилось. Что все они не расходятся только из-за нее.

Взглянув на ведьму, она замерла, не зная, что делать.

Та поглядела на них страшно: высокая, статная, самодовольная. И опасная. Она прикрыла карие глаза.

Вымокшая и насквозь продрогшая, Славка мысленно пожелала ведьме, чтобы та превратилась в камень и больше никогда так не глядела на нее.

Внезапно Рогведа заулыбалась, порозовев от удовольствия, и произнесла первое слово:

– Обе.

Ее жуткий голос царапнул уши, и у Славки внутри похолодело. Люди ахнули и попятились.

Тяжелая рука воя опустилась Славке на плечо. Где-то за спиною раздался крик матери, такой отчаянный, что внутри у Славки что-то оборвалось.

И дрогнувший, сердитый голос отца.

Ведьма нахмурилась и, глядя куда-то в толпу, произнесла еще два слова:

– Или смерть.

Разом все изменилось. Толпа зашевелилась. Вои пришли в движение, замелькало оружие. Казалось, они бьются между собою. Послышались вскрики и плач. Звон скрещенных мечей.

Славку поволокли. Она больше не видела ни мать, ни отца. Ни Рогведу. Девочку то и дело толкали мокрые потные тела. Бежали люди или дрались, она никак не могла понять. Многие просто лежали и плакали, защищая головы от ударов. Вой расчищал путь, таща Славку за собой. Споткнувшись, она упала и ударилась головой о камень.


А потом произошло то, во что Славка никак не могла поверить. Она очнулась как раз в тот момент, когда ее и еще десятка полтора мокрых, перепуганных и плачущих девочек выстроили друг за другом и обвязали их шеи общей веревкой. Потом веревка натянулась, заставляя всех поторопиться.

Идти по грязи было трудно и унизительно, Славка быстро выбилась из сил. Но веревка тянула, приходилось двигаться и терпеть. Конные вои грубо подгоняли плачущих девочек.

Дождь не переставал. Красивые сапожки, подаренные отцом, такие мягкие и удобные, перепачкались и неожиданно стали натирать ноги до крови. Знакомая Славке площадь перед кремлем осталась далеко позади, как и город, в котором она жила с родителями. Начались деревни, в которых редкие люди, завидев их, сразу разбегались.

Куда их ведут, Славка не знала, но уже поняла, что к родителям она вернется не скоро, если вообще вернется. Это очень пугало Славку. Пугали и угрюмые вои, покачивающиеся в седлах. Судя по одежде, они не были дружинниками отца. Гораздо больше они походили на разбойников, как Славке сразу и показалось.

Стоны и плач слышались отовсюду: и спереди и позади Славки. Девочка, идущая прямо за нею, постоянно бормотала:

– Не хочу, не хочу…

Осторожно обернувшись, Славка спросила, страшась услышать ответ:

– Чего же ты не хочешь?

Подняв на нее полные ужаса глаза, девочка утерла нос грязной рукой:

– Не хочу, чтобы меня приносили в жертву!

Веревка на шее Славки ослабла. Другая девочка, постарше, шедшая перед ней, остановилась и прошептала:

– Стали бы они тащить нас в такую даль, чтобы принести в жертву!

– А зачем же тогда? – крикнула Славка ей в спину, так как девочка уже двинулась дальше.

– Зачем мы ведьме? – переспросила девочка.

Славка кивнула, догоняя ее.

– Сожрет, – равнодушно буркнула та.

Славку затошнило. Дурнота быстро подкатила к горлу, и ее бурно вырвало. Веревка натянулась, сдавливая горло, но Славка вдруг перестала что-либо чувствовать и слышать. Упав на колени, она ушла в темноту.


Уже второй день девочки томились в тесной землянке, куда их бросили разбойники Рогведы. Как она попала туда, Славка не помнила. Она лишь бессильно наблюдала за сменой дня и ночи, определяя их череду по свету, лившемуся из слуховых окон. Лежа на колючих хвойных ветках и слушая бесконечные причитания, Славка так сильно хотела пить, что даже завязавшийся в узел живот беспокоил ее меньше.

Девочек было пятнадцать. Славка умела считать – кормилица научила ее. Самой младшей было лет восемь на вид, как и Славке. Старшей было почти тринадцать. Славка уже узнала имена некоторых. Еще не подозревая, что со многими очень скоро придется попрощаться.


Когда голод и жажда стали совсем невыносимыми и Славка уже решила, что их оставили здесь умирать, в полумраке отворилась дверь и в подвал заглянули два одинаково хмурых на вид мужика. Поднявшись, многие девочки бросились к ним, но их грубо оттолкнули назад. Попадав, пленницы притихли и расползлись по углам.

Мужики с дубинами на плечах, похожие друг на друга как родные братья, вошли в землянку. Девочки отпрянули. За мужиками с дубинами вошли еще четверо одинаково стриженных мужчин, в одинаковых одежах (в полумраке Славке показалось, что все они странно похожи). Они внесли широкую лохань, полную смердящих помоев. Плюхнув лохань на землю, мужики вышли и внесли другую, поменьше, расплескав мутную воду. Не глядя по сторонам, они гуськом потянулись к двери.

– Жрите! – обернувшись, скомандовал один, и дверь снова затворилась, оставив девочек и Славку в вонючем полумраке.

Все уставились на лохани в нерешительности. Славке померещилось даже, что их содержимое светится. А потом стало жуть что твориться.

Расталкивая друг друга, девочки наперегонки бросились к лоханям. Славка не отставала. Более взрослые и сильные беспощадно отталкивали тех, что послабее. Единственное, что помогало Славке, – это маленький рост. Ее не трогали, хотя от локтей все же приходилось уворачиваться.

С трудом ей удалось пробраться к лохани с водою, из которой уже жадно пили старшие девочки, макая в воду волосы, погружая лица и руки.

Осторожно, чтобы никому не мешать и не подставляться под удары, Славка пристроилась с краешка, склонилась к зеленоватой воде. Странный резкий запах ударил ей в нос. Она отпрянула.

Вода была мутная. Славке подумалось, что, даже если бы свиньи да лошади испражнялись в эту воду несколько дней, она пахла бы лучше. Как ни сильна была жажда, девочка не смогла это пить.

Зажав нос, она попятилась, и ее место тут же заняли другие. Очень робко, под чавканье и стоны Славка стала протискиваться к другой лохани, радуясь, что вокруг царит полумрак.

Там все было еще хуже. Пожирая помои, ее соседки яростно дрались за место. Запахло кровью, кто-то ревел, держась за голову. Жрали непонятное месиво неистово, выдирая друг другу волосы, бранясь. Казалось, никто не замечал, как воняла еда.

Славка поняла, что лучше сдохнет от голода и жажды, чем будет хлебать эту отраву. Все равно им всем умирать.

Когда старшие и более сильные нажрались, они благосклонно подпустили к лоханям младших. Те стали торопливо есть, перешептываясь.

Прямо перед Славкой возникла сутулая девочка с черными волосами-сосульками и тихонько сказала:

– Ну же, маленькая, иди поешь!

Славка с отвращением отвернулась к сырой стене, не желая разговаривать, и уткнулась лицом в колючий ельник, стараясь не слушать жадное чавканье, не вдыхать вонь, мечтая заснуть. Заснуть навсегда.


Заснуть долго не удавалось. Жажда и боль в животе мучали Славку. Даже когда девочки нажрались от пуза, а в землянке совсем стемнело, они вновь и вновь возвращались к лоханям, доедая остатки. Землянка, помимо невыносимого для Славки запаха помоев, наполнилась густым запахом испражнений. А вскоре случилось страшное.


Славка не знала, сколько прошло времени с начала этого мерзкого пира, но где-то рядом с нею в темноте раздался стон, а затем крик. Ее соседки тотчас всполошились и зашипели на кого-то, но вскоре сами заохали, застонали.

В страхе оглядевшись, Славка заметила, что несчастные лица пленниц стали зеленоватыми и светились в темноте. Но она сама была так слаба, что решила: ей почудилось.

Девочка забилась в угол, стараясь не слушать вопли, не понимая, почему они так кричат. Но вскоре все стало ясно.

Когда первый свет проник в землянку, пленницы увидели, что две из них уже мертвы. Одежда умерших была разорвана, животы посинели, надулись и лопнули изнутри. Прямо из животов густо проросла сон-трава.

Еще одна умерла, когда рассвело. Умирала она долго и мучительно. Славка все так же лежала лицом к стене, старалась не оборачиваться, чтобы не видеть, как несчастная корчится от боли. Остальные девочки притихли, ожидая своей мучительной смерти.


К вечеру многим стало легче. Пленницы дружно отволокли тела троих умерших к двери, чтобы не приходилось лежать рядом с ними. Очень осторожно, боясь прикасаться к мертвым, девочки уложили их лицами вниз и разбрелись по землянке.

Наступившая тишина продлилась долго. Почти бесконечность. Славке в ее мучительном бреду начало казаться, что умерли все, кроме нее.

Глава II. Новые жертвы

Когда распахнулась дверь и солнечные лучи проникли в землянку, Славка поначалу решила, что ей это снится. Красивый крепкий мужчина с золотыми курчавыми волосами заглянул к ним, сморщился и заохал:

– Фу! Ну и вонища!

Он отвернулся, зажав нос рукой. К нему тихо подошла Рогведа, еще более ослепительная, в роскошном наряде и украшениях, и страстно обняла за плечи. Увидев ведьму, Славка и девочки задрожали от страха.

Мужчина посмотрел на нее с обожанием и трепетом. Поправил ее рыжий локон.

– Рогведа, зачем ты мучаешь этих девок? Скучно тебе, что ли? Они же так все передохнут. Зачем мы тогда…

– Не волнуйся, милый! – проворковала ведьма ласково. Звук ее голоса резанул Славке уши. Мужчина же на этот звук никак не отреагировал.

«Может, привык?» – решила девочка, осторожно выглядывая из своего угла. Но тут Рогведа снова заговорила.

– Я не просто их мучаю. Все ненужные мне сдохли. Все, кто не может служить Морене, – торжественно произнесла Рогведа и погладила оберег на шее.

Мужчина побледнел. Ведьме это понравилось. Она охотно продолжила:

– Остались только те, кто восславит мою богиню!

– Ох и умна! – воскликнул мужчина в восхищении, и они с ведьмой начали отвратительно лизаться, не обращая внимания на притихших девочек.

Когда Рогведе надоело, она резко отпрянула, оттолкнула возбужденного мужчину и пошла прочь, бросив напоследок:

– Выпускайте их! А не то и правда подохнут… а мне не надобно пока.

Мужчина капризно скривился:

– Почему мы?!

Но ответить ему было уже некому. Ведьма испарилась, словно и не было ее.


Позже Славка узнала, что золотоволосого мужчину звали Деян. Что ласков и добр он бывал только с ведьмой. Что от него лучше держаться подальше. Что это, пожалуй, худший из мужей, которых ей доводилось видеть в жизни. И что он с нескрываемой радостью прирезал бы любую из них.


К счастью, в землянке девочки больше не жили. Люди Деяна – бывшие дружинники, а теперь обыкновенные разбойники, как решила для себя Славка, – переселили их в сарай в дальнем углу ведьминого двора. Подальше от глаз Рогведы.

Двор у ведьмы – просторный, обнесенный высоким крепким частоколом. На колья тут и там насажены черепа разных зверей, в основном собак. Но самое страшное, что кое-где виднелись и человеческие. Помимо жуткой землянки, было там еще несколько сараев, хлев для лошадей, баня, колодец в центре, лавки да столы для разделки тушек животных, которые сушились повсюду, и корзины, чтобы перебирать травы. Ближе к воротам высился терем Рогведы – красивый, резной, в три всхода. Где-то за теремом лаяли псы, и Славка догадалась, что там их будки.

По двору изредка проходили служки ведьмы – все старые на вид, словно обескровленные, с поджатыми губами и в синих платках. До девочек им не было дела. Они прибирали терем и двор.

Прихватив шастающих по двору разбойников, Деян и Рогведа укатили куда-то на телеге, оставив приглядывать за девочками одинаковых мужиков с тупыми, словно выстроганными из дерева лицами да безмолвных служек.

Первые дни перепуганные пленницы так и сидели в своем сарае, в котором жить оказалось не намного лучше, чем в землянке. Спать приходилось прямо на земле, устланной гнилой соломой, солнцем сарай почти не прогревался, а в широкие щели задувал холодный ветер. Замерзая, девочки раскидали солому по углам и принялись разводить каждый вечер костер, хоть это и было опасно.

Два раза в день служки приносили им еду. Что это была за еда – сложно сказать. То ли забродивший хлеб, то ли переваренная крупа вперемешку с помоями. Но еда больше не смердела так страшно, как в первый раз, и Славка, истощавшая и обессиленная, наконец начала есть. Поначалу ее живот плохо принял пищу, видать, отвык. У девочки все время кружилась голова, не было сил подняться, а по ночам стали приходить страшные видения.


Девочек осталось двенадцать. Все они были разного сословия. Славка легко их различала по обуви и одежде, по тому, простоволосые они ходили или с прибранными в косу волосами. Одна была из бояр, одна дочь дружинника, трое из ремесленников и торговцев, остальные – из крестьян да смердов. По характеру девочки тоже разнились. Многие быстро свыклись, обжились и стали веселее, как, например, дочь дружинника, высокая, крупная девочка со странным именем Злоба или красивая дочь сапожника Агния. Обе эти бойкие девочки были старше остальных.

Некоторым привыкнуть к новой жизни было сложно. Хмурая сутулая Щука, дочь смерда, держалась от остальных в стороне. Так же как и дочь боярина, Ада, милая, нежная, очень скромная девочка.

Пленниц переодели. Славке пришлось расстаться с любимыми сапожками, привезенными отцом, с расшитым платьем.

Всем выдали рубахи да сарафаны из грубой холстины, поверх кафтаны, на ноги онучи. Теперь все выглядели одинаково.

Многие новой одежде были рады. Но только не Славка. Казалось, отдав свое платье и сапоги, она потеряла последнюю надежду вернуться домой. А когда девочек, всех до одной, заставили распустить косы, многие сникли со стыда, но подчинились.

Однажды ночью, когда ведьма не появлялась уже несколько дней, шустрая девочка Арсения, дочь торговца, выбралась из сарая и попыталась сбежать, воспользовавшись неприметной дырой в частоколе.

Что случилось дальше, Славка точно не знала. Девочки услышали, как всполошились на дворе служки, как залаяли псы, а потом по двору пронесли разорванное тело Арсении. Точнее, то немногое, что от нее осталось. Тогда Славка поняла, что служки пустили по ее следу злющих псов Рогведы, тех, что сидели на привязи возле терема. И еще поняла, что со двора ведьмы живьем им не выбраться.

Потрясенные новой смертью, пленницы снова поникли, стараясь держаться вместе и согревать друг друга в сарае. На улице холодало с каждым днем, дело шло к зиме.

Теперь уже только одна вечно веселая Злоба не унывала, рассказывая истории про свою мачеху, которую недавно привел отец и которую девочка невзлюбила, хоть та и очень старалась ей понравиться.

Оказалось, странное имя Злоба девочке придумала именно мачеха и велела, чтобы та называла так себя посторонним. Так мачеха хотела показать Злобе свою любовь и заботу, защитить ее от нечисти и злых людей.

С большой гордостью дочь дружинника рассказывала, что вскоре ей дадут новое имя – красивое. Когда проявится ее истинный, взрослый характер.

Славка слушала ее и ухмылялась про себя: «Когда ж еще характер проявится, если не сейчас?»

Но шутливая болтовня Злобы веселила девочку, отвлекая от мрачных мыслей.

Наутро, когда пленницы осмелились выбраться из сарая, чтобы подышать ранним морозным воздухом, Рогведа вернулась. Вначале забрехали псы. Затем Славка услышала, как заржали кони, потом распахнулись ворота, и старые служки разом засуетились возле дома. Въехав во двор, разбойники во главе с Деяном гоготали так громко, обсуждая свои похождения, что девочки со страху сбились в кучку возле сарая, не зная, что делать.

Обогнув терем, разбойники приметили девочек, заулыбались. Особенно долго их взгляды задерживались на румяной грудастой Агнии. Рано округлев, Агния была хороша и статью, и милым личиком с голубыми глазами, широкими бровями да пухлыми губами. Кокетливо опуская ресницы, Агния заливалась румянцем, поглаживая белокурые вьющиеся волосы. К изумлению Славки, она явно была не прочь поворковать с разбойниками. Это так поразило княжескую дочь, что она даже замерла с открытым ртом.

Славка волновалась и гадала, чем может закончиться для них такая близкая встреча с разбойниками, но Деян грубо окликнул мужчин, и они пошли прочь, а вскоре выехали со двора.

Неожиданно, словно соткавшись из воздуха, перед девочками появилась Рогведа. Славка не успела заметить, как ведьма подошла, и потому, вскрикнув, попятилась. Ведьма была не одна. За ней семенила пара безмолвных покорных служек.

Рогведа скривилась и, уперев руки в бока, поглядела на перепуганных пленниц. Ведьма была необычайно довольна, щеки ее разрумянились. На хищном лице играла удовлетворенная улыбка, алели распухшие губы. Одежда на ней была измята.

«Нагулялась», – подумала Славка, прячась за спины остальных, что с ее ростом было не очень сложно.

Осмотрев девочек с презрением, Рогведа повернулась к одной из служек, боязливо переминавшейся с ноги на ногу:

– А что это они бездельничают?

Ее голос вновь поразил Славку, но уже не так резал по ушам, как раньше.

– Устроили здесь приют! Пусть работают! – рассвирепела Рогведа. – Нечего их раскармливать. Разжирели совсем! И… – Ведьма с отвращением принюхалась. – Вымойте их! Вонь стоит, во двор не зайти!

– Истопить баню? – тихо уточнила служка. Ведьма зыркнула на нее так страшно, что баба попятилась.

– Студено же… – начала было служка, но, захлопнув рот, побледнела и закачалась от страха.

Не проронив больше ни слова, ведьма зашагала к терему.


Раздев догола дрожащих от холода девочек, служки выстроили их возле колодца. Проходившие по двору мужики-деревяшки, одинаково ухмыляясь, останавливались и глупо глазели на них. Славка дрожала от холода и стыда, прикрываясь, поджимая окоченевшие синие пальцы на ногах.

«Неужели они, правда, будут поливать нас водой из колодца?» – не могла поверить девочка, глядя, как служки суетливо набирали воду в ведра, разводили в ней какие-то пахучие травы.

Когда очередь дошла до Славки и ледяная вода хлынула ей на затылок, обжигая уши, шею и спину, девочка охнула и едва не бросилась бежать. Служка грубо схватила ее за космы и поглядела на нее пустыми, рыбьими глазами так грозно, что Славка тотчас поняла: бежать не стоит. Эта спустит псов, даже не моргнув.

Рядом со Славкой пронзительно завизжала рыжая лопоухая девочка. Звали ее Елена. Закрывая лицо руками, склоняясь под тяжестью воды, Елена визжала так громко, что служка огрела ее ведром по спине. Упав на землю, девочка задрожала и заплакала, но визжать не прекратила. Тогда старуха стала молотить по ней ведром что есть мочи, целясь по заду, ногам и голове.

Славка испугалась, что та убьет несчастную девочку, но прийти на помощь побоялась. Наконец Елена замолчала, и служка, спокойно вылив на нее следующее ведро, перешла к другой девочке.

Наблюдая за тем, как избивали Елену, Славка не заметила, как над нею самою занесли следующее ведро. Вода показалась девочке такой холодной, что причиняла боль. Тело ее тотчас словно загорелось, а кожа и волосы заблестели и стали пахнуть чем-то очень сладким. Стараясь прогнать странное покалывание, Славка стала растирать себя, понимая, что тупые взгляды мужиков-чурбанов ее больше не смущают.

– Беги, – отпустила ее служка, и Славка, дрожа и неуклюже прикрываясь, бросилась к сараю.

В сарае, кутаясь в одежду, пленницы зарылись в солому, прислоняясь друг к другу мокрыми телами, стараясь хоть как-то согреться вокруг костра. Повсюду витал этот сладкий травяной запах.

Славке даже показалось, что она больше не помнит, ни как пахло дома, ни как пахла мать. Словно этот надоедливый запах из ведра навсегда стер все остальные.

А потом за ними пришли служки. Притащив Елену, они стали поднимать девочек, едва отогревшихся, еще мокрых, подгоняя их деревянными прутьями.

– Чего развалились? А ну, поднимайтесь! – приказала седая служка в синем платке, мало чем отличавшаяся от остальных, разве что тем, что была старше. – Пошли работать! Хватит тут задаром жрать да бока отлеживать!

Пленницы целый день толкли в ступах какой-то едкий порошок, видать нужный ведьме для ее зелий, а в сарай им разрешили вернуться, только когда уже стемнело.

Бессильно упав в сено, Славка не чувствовала ни рук, ни ног от усталости и холода. Ее губы и кожа на руках потрескались до крови. Девочка тут же заснула тяжелым сном.

Наутро, когда за ними пришли служки, чтобы снова поднять их для работы на дворе, дочь торговца, самая младшая из пленниц, слабая и бледная Арина, не смогла встать. Как ни пытались служки поднять ее, Арина лишь вяло шевелилась и тут же снова валилась в сено, поджимая озябшие руки и ноги. Бледное лицо бедной девочки заливал пот.

Три дня Арина пролежала в лихорадке. К ней приходили служки, поили отварами, даже накрыли шкурой. На третий день появилась Рогведа. Брезгливо войдя в сарай и ни на кого не глядя, ведьма подошла к Арине. Поводив рукою над головой девочки, которая уже почти не приходила в себя, с утра до ночи пребывая в горячке, ведьма нахмурилась и произнесла своим скрипучим голосом:

– Уносите.

Служки удивленно поглядели на Рогведу, не понимая, куда нести девочку.

– Чего застыли?! – вспылила ведьма, отряхивая подол яркого сарафана и спеша прочь из сарая. – Закопать там же, где и остальных, – и скрылась в темноте.

Славка едва подавила крик: «Как же это – закопать? Она ведь еще живая!»

Но служки уже потянулись к ослабленной Арине, вытаскивая девочку из шкуры. Пленницы враз завыли, но служки, не обращая на них внимания, проделали все быстро и аккуратно, а потом прикрыли дверь в сарай, дважды проверив засов на всякий случай. И стало девочек десять.

Глава III. Прорубь

Одним морозным утром пленницы потрошили тушки кроликов и бродячих собак для ведьмы. Настроение у Славки было хорошее. Она уже обвыклась и, казалось, меньше скучала по дому.

К Рогведе то и дело приходил да приезжал разный люд. Несли снедь, меха, бочонки с медом. Ведьма была очень могущественной и держала в страхе всю округу. Но если случалась у людей какая-то беда или мор, то шли тоже к ней.

Правда, из разговоров старших девочек Славка поняла, что приходящие к Рогведе за помощью редко уходили с тем, что просили. Уж больно злобная была ведьма.

Сами девочки крепко подружились между собою, разбившись на пары, как это всегда бывает. Славка уже всех знала по именам: Елена, Щука, Злоба, Агния, Варвара, Ада, Доброгнева, Светозара и Третья.

Мать последней даже не стала давать дочери имя, не ожидая, что та переживет первую же зиму. Как говаривала сама Третья, братьев и сестер у нее было столько, что родители не тревожились, ежели кто-то вдруг занедужит.

Ближе всех Славка подружилась, как ни странно, со Щукою, девочкой самого низкого сословия. Подружки всюду были неразлучны, пособляли друг дружке, чем могли. Вот и сейчас Щука держала тяжелую тушку собаки, а Славка неумело потрошила ее, стараясь не израниться.

Злоба, по обыкновению, смешила девочек, рассказывая истории из жизни отца и троих ее братьев. Пленницы радостно хохотали, не прекращая работы. Даже хмурая Щука расплывалась в улыбке, глядя, как Злоба изображает своего неуклюжего тугоумного братца. На бледном, вытянутом лице Щуки, с большими темными кругами под глазами, улыбка выглядела как-то робко и неестественно. Щука улыбалась и словно сама дивилась тому, что улыбается. На сердце у Славки становилось теплее, когда она смотрела на Щуку, и девочка почти переставала тосковать по дому.

Рогведа появилась неожиданно. Пленницы враз стихли, понимая, что чересчур расшумелись и потревожили ведьму. Рогведа задумчиво прошла вдоль стола, на котором они разделывали тушки, заглянув в лицо каждой. Когда очередь дошла до Славки, ее сердце ухнуло и провалилось куда-то вниз. Особенно задержавшись на дрожащей от страха Злобе, которая не успела вернуться на свое место у стола, ведьма скрипуче прошептала: «Чую… – и, склонившись к до смерти перепуганной девочке, зажмурилась, вдохнула жадно и глубоко. – Чую, что пора! Веселы! Созревают…» – и ведьма облизнула губы кончиком розового языка.

Злоба так и застыла, боясь пошевелиться. Когда Рогведа открыла глаза, ее зрачки были расширены. Грудь ведьмы возбужденно вздымалась, а по шее и вискам пошли красные пятна.

Не выдержав, Злоба испуганно попятилась, уронив разделочный нож, а Рогведа залилась смехом, похожим на карканье.


Когда стемнело, за девочками пришли служки. Никто из пленниц не спал, понимая, что этой ночью что-то произойдет. Что-то страшное.

Их уводили по двое. Теплую одежду приказали не брать. Когда пришел черед Славки, с нею пошла скромная и тихая Ада, дочь боярина, с тонкими русыми волосами и благородным лицом.

Ворота во двор Рогведы были открыты. Четверо молчаливых служек провели Славку и Аду под лай псов. Пленницы затрепетали, впервые покидая ведьмин двор и вступая в мрачный заснеженный пролесок.

В руках у двоих служек, что шли впереди, были факелы, освещавшие путь. Еще двое с мрачными лицами следовали за девочками.

Проваливаясь в густой снег, Славка никак не могла поспеть за остальными, пока Ада осторожно не тронула ее за локоть, указав на протоптанную тропку, которую девочка от волнения не замечала.

Выбеленные, согнувшиеся под тяжестью снега деревья роняли страшные тени, похожие на усталых сердитых стариков. Вдалеке виднелась деревня. Славке казалось, что за ними со всех сторон наблюдают неуклюжие, бесформенные чудища, притаившиеся за стволами, за сугробами. Крутя головой во все стороны, девочка подумала, что, похоже, служкам нет до нее дела и, может, стоит попытаться сбежать. Вот только куда бежать? Как далеко ее дом? Славка не понимала.

«Не добегу, поймают, – печально вздохнула она. – Накажут, если собак не спустят… – девочка охнула. – Не леший ли кроется там за деревьями?!»

Замотав головой, Славка отмахнулась от видения. Испугавшись, она обернулась на служек. Кровь застыла у девочки в жилах. Позади нее никого не было видно. Подобрав подол, она побежала вслед за Адой и служками с факелами, надеясь, что те, безмолвные и бесчувственные, не забудут ее в лесу.


Перед замершей белоснежной рекой их ждала Рогведа. Глаза ведьмы были задумчивы, она казалась очень довольной. Босая, она стояла на берегу в одной рубахе. Но что это была за рубаха! Расшитая множеством лент, украшенная деревянными подвесками в форме животных, птиц и людей, длинными металлическими пластинами, дисками разных размеров и даже колокольчиками!

В руках у ведьмы был бубен. Рядом с нею пылал жаром высокий костер. Над костром, облизываемый пламенем, висел чугунный котел. В котле бурлила зловонная зеленая жижа. Позади ведьмы темнела во льду широкая прорубь.

Когда Славка увидела прорубь, она задрожала, вспомнив, какой обжигающей может быть холодная вода.

Склонившись к костру так, что пламя едва не задевало рыжие кудри, ведьма помешивала жижу деревянной ложкой и приговаривала что-то так быстро, что Славка не могла разобрать ни слова. Погрев бубен над костром, Рогведа стала раскачиваться из стороны в сторону. Пластины на ее рубахе задребезжали. Ведьма закатила глаза. На лице проступил дикий оскал. Смотреть на нее было страшно.

Переглянувшись, служки начали медленно раздевать Славку и Аду, припевая что-то сиплыми голосами. Ступив в снег босою ногою, Славка охнула и тут же прикрыла рот рукою.

Ведьма дернулась, перестала петь и взглянула на Славку. Ее глаза загорелись яростью, а бледные руки сжались в кулаки.

Дав Славке подзатыльник, служка прошептала ей в самое ухо:

– Что бы ни случилось сейчас – молчи. Или умрешь.

Дальше все было как в страшном сне. Вскрикнув, ведьма вдруг закружилась перед ними, исполняя странный танец. Браслеты на ее руках позвякивали, амулеты постукивали. Издавая стоны и вопли, Рогведа вертелась волчком вокруг девочек, терлась о них полуголым телом. Пару раз даже лизнула каждую в лицо. Следом за ведьмой вился зеленый туман. Славка не понимала, шел он от Рогведы или от котла, но он обволакивал ее, одурманивал.

Славка почувствовала, как у нее подкосились ноги. Веки стали слипаться, ей было трудно стоять.

Ведьма стонала, поднимая руки к черному небу, усыпанному звездами. Голоса неподвижных служек, замерших печальными истуканами чуть поодаль, напоминали глухой гул. Зеленые языки пламени плясали на их бледных, обескровленных лицах.

Ведьма бросилась к костру. Хватая голой рукою жижу из котла, она стала рисовать круг вокруг Славки и Ады. В неистовстве Рогведа совсем не чувствовала жара огня, и, казалось, тот не мог навредить ведьме. Закрыв круг, ведьма вскочила на ноги и стала водить пальцами себе по лбу и щекам, оставляя разводы от жижи и снега, повторяя монотонно: «Торри – ям. Торри а-а-ам-м».

У Славки закружилась голова. Звуки и запахи пропали. Тело перестало чувствовать холод. Ее руки превратились в длинные крылья, а ноги вросли в землю. Она полетела, поплыла, заскользила над рекою в сладостном бреду. И вдруг вспорхнула выше деревьев…


Когда Славка очнулась, она не могла пошевелиться, не могла раскрыть усталых глаз. Оказалось, она лежала голая на снегу, но это ее нисколько не беспокоило. Ей было тепло и уютно. Она пребывала в сладостной томной неге. Почувствовав, как кто-то осторожно кладет ее на бок, девочка не противилась и даже замурлыкала что-то себе под нос. Холодные пальцы бережно, почти ласково потрогали ее ухо.

Но вдруг ухо пронзила страшная боль. Словно жидкий огонь проник ей в голову, выжигая изнутри все естество Славки.

От ужаса она попыталась открыть глаза, но слипшиеся веки не слушались.

Девочку насильно уложили на другой бок. Когда пальцы снова коснулись ее уха, она попыталась замотать головою, но тело словно окаменело. Жгучая, страшная боль из головы потекла в горло, наполняя нутро Славки. Вздрогнув, она издала страшный крик, но склеенные губы пропустили всего лишь мычание.

Тогда те же холодные руки разлепили ей веки, одно за другим, но она видела все еще плохо. Тонкий палец воткнулся ей в рот, разлепляя кровоточащие застывшие губы.

Набрав воздуха для нового крика, Славка приготовилась заорать, но тут ей в рот полилась обжигающая жижа, запекая раны на губах, и она едва не захлебнулась.

Когда жижа заполнила ее всю, сжигая изнутри, Славку бережно подняли под руки и, торопясь, поволокли к проруби. Она не сопротивлялась – просто не могла. Подведя девочку к краю проруби, служки толкнули ее в воду.

Расслабленное и неуклюжее, Славкино тело медленно погрузилось в темноту. Ни боли, ни холода она не чувствовала. Застыв под водою у самого дна, девочка испытывала облегчение и покой. Ей захотелось уснуть здесь, в этой мутной темноте, остаться навсегда.

Славка не понимала, сколько она пробыла под водой, много или мало. Время словно перестало существовать. Но вдруг в серой мути перед нею возникло застывшее, посиневшее лицо Ады.

Глаза девочки были выпучены, губы белы. Она была неподвижна. Ее тело и волосы слегка покачивались в воде.

Это было так жутко, что Славка наконец осознала, где она. Поняла, что ей срочно нужно выбираться из проруби или она умрет, окоченеет, как Ада. Славка вдруг почувствовала, что коснулась дна и поранила ногу о сучок дерева.

Взглянув наверх, девочка подумала, что река неглубокая, можно выбраться. Но сил, чтобы подняться, оставалось слишком мало. Да и, начав двигаться, она стала вдруг задыхаться.

Схватив Аду за руку, Славка ощутила, что та горячая. Вздрогнув, девочка собралась, оттолкнулась ото дна и потянулась наверх.

Вдруг перед нею вспыхнули гневные глаза Рогведы. Славка отмахнулась от видения и стала медленно и упрямо подниматься к свету. Ей казалось, что она совсем не движется, но вот ее голова вынырнула из воды. Лицо защипало от морозного воздуха.

Подплыв к краю проруби, Славка стала выталкивать скользкое, тяжелое тело Ады. Казалось, это невозможно: ей не хватало сил. Голова Ады, облепленная мокрыми волосами, то выныривала, то снова погружалась под воду. От ее тела шел пар.

Славка стала тонуть.

Наконец на помощь девочке пришли служки. Вытащив нагую Аду, они уложили ее на снег.

Славка к тому времени уже приросла к краю проруби, стуча зубами. Как ее вынимали, девочка почти не помнила. Она запомнила только, что валялась на снегу, что Ада вдруг открыла глаза и ее, скорчившуюся, стало рвать водой. Что Рогведа лежала возле костра, спиною к ним, неподвижная. Ее рыжие волосы разметались брызгами на снегу, а тело посинело.

Служки подняли девочек, но не трогали ведьму, боясь даже глядеть в ее сторону.


Во двор Славку и Аду втащили одновременно и передали мужикам-чурбанам, которые грубо отволокли их в сарай.

Нестерпимо горели уши, горло и глаза. Но холодно не было. Опустив девочек на солому, мужики накрыли их холстиной и молча притворили за собою дверь. Тело ломало. Стараясь дышать осторожно, Славка огляделась.

Ада уже спала. Вокруг мирно посапывали другие девочки.

Славка почувствовала, что ее тело наполнено какой-то незнакомой силой, но тяжелая голова погружается в сон, и противиться этому ей невмоготу. Улыбаясь от приятного внутреннего тепла, от переполняющего ее счастья, Славка задремала. Девочка еще не знала, что эта ночь навсегда изменила их всех.

Глава IV. Снова смерть

Проснулась Славка от странного шепота. Раскрыв глаза, девочка увидела, что вокруг темно, а ее соседки спят, разметав по соломе голые руки и ноги, переплетаясь блестящими гривами волос. Сколько они спали, Славка не понимала. Девочка помнила только, что мужики-чурбаны приволокли их с Адой в сарай, когда начало светать.

«Мы что, проспали весь день?» – Славка схватилась за голову, удивленно озираясь по сторонам.

Внезапно где-то заплакал младенец. Так громко, что Славке резануло уши. Вскрикнув, девочка глубоко задышала и закрыла уши руками. Плачь то прекращался, то снова заполнял ее голову, не давая думать. Сильнее сжав уши, Славка почувствовала, как оттуда вытекает какая-то жидкость. По запаху это была кровь, по виду тоже, но смешанная с чем-то зеленым. Испугавшись, Славка схватилась за глаза, проверила, открывается ли рот. Глаза, уши и горло все еще немного побаливали, но терпимо.

Зажмурившись, Славка вдруг увидела, как по лесу, где-то далеко отсюда, идет старый человек в лохмотьях, с тяжелым коробом за спиною. Силы у человека были на исходе. Издав стон, он вдруг упал и стал ползти, жадно загребая руками землю перед собою. Его тяжелое дыхание словно шевелило волосы Славки. По телу девочки потекла болезненная ломота.

Зажмурившись сильнее, Славка плотнее закрыла уши руками. Видение пропало. Боль стихла. Вздрагивая, она так и промаялась до самого рассвета.


Наутро стало ясно, что с проруби вернулись не все. Пропали Третья, Доброгнева и Светозара. Но это было не единственным потрясением Славки. Оглядевшись, девочка поняла, что ее соседки изменились.

Казалось, за эту ночь девочки повзрослели на несколько зим.

Удивленно озираясь, пленницы с тревогой оглядывали вчерашних приятельниц, не узнавая их. Многие, еще вчера бывшие детьми, сегодня выглядели статными девушками. У многих появился звучный голос, более раскосый разрез глаз. Кожа стала глаже, а волосы – шелковистее. Тело тоже заметно округлилось. Славке показалось, что девочки все больше напоминают Рогведу. Перепуганные и потерянные, они молча одевались и спешили из сарая, чтобы поскорее рассмотреть свои изменения.

Славка выбежала одной из первых и заглянула в лохань с водой: она тоже изменилась. Лицо вытянулось, глаза стали больше, а смуглая кожа – глаже. Волосы мягко спадали по плечам. Отражение нравилось Славке и одновременно пугало ее.

Со стороны терема послышался скрип двери, и к воротам подошла полуголая Рогведа, ведя под руку Деяна. Ведьма стала еще прекраснее, словно помолодела за ночь. Розовый румянец гулял на ее совсем юных щеках. Помятый любовник глядел на Рогведу похотливо, но устало. Крепко поцеловав его в губы, ведьма вывела Деяна за ворота, не обернувшись на Славку и девочек.


Служки, как всегда, приготовили им работу на целый день. Не меньше дюжины пузатых корзин с пахучими травами нужно было перебрать до наступления темноты. И не приведи кого нелегкая перепутать и сложить в один мешок ромашку с шалфеем. Выпорют прутьями так, что на следующий день сесть не сможешь.

А потом служки, словно издеваясь, донесли им еще кроличьих тушек на разделку.

Вздохнув, в полной тишине девочки принялись за работу. Не глядя друг на друга, они расселись вокруг стола, кто взявшись за травы, кто за тушки.

Вид у них был напуганный и растерянный. Осторожно озираясь, Славка гадала, слышат ли остальные девочки странные голоса, так же как и она, но спрашивать боялась. Боялась, что ее могут не понять и осудить. А может, начнут бояться и ненавидеть.

Так и проработали они полдня в тишине, под мирно падающий снег, даже служки за ними, казалось, не присматривали и мужики-чурбаны не выходили на двор. Пока Варвара, высокая крупная девочка, дочка крестьянина, разделывавшая кроличьи тушки, вдруг не начала неистово хохотать неизвестно над чем. Ее голос был таким грубым, что Славка и остальные невольно вздрогнули.

Девочки удивленно оборотились на хохочущую Варвару, а потом уткнулись обратно в работу.

Варвара же злобно оглядела всех, резко бросила тушку в корыто и, припав к ней, стала яростно рвать зубами, откусывая крупные куски мяса вместе с шерстью и, не жуя, глотать их. Кровь заструилась по ее перекошенному, озверевшему лицу.

Испуганно переглянувшись, девочки робко попятились от стола. Забравшись на стол с ногами, Варвара поползла по нему на четвереньках, виляя задом, как дикий зверь, обнюхивая корыта с тушками.

Лопоухая нескладная Елена, замешкавшаяся у корыта и не заметившая ее приближения, задрожала и вскрикнула, уронив тушку. Варвара уставилась на нее угрожающе совершенно дикими глазами. Перепачканное лицо крестьянской девочки было не узнать, так исказились его черты.

Елена словно одеревенела, глядя на медленно подползающую Варвару.

Неожиданно Варвара прыгнула на девочку, повалив в сугроб. Вскрикнув, Елена оттолкнула ее и бросилась было бежать, но Варвара схватила ее за тонкую лодыжку и с размаху вонзила в нее зубы.

Елена завизжала жалобно и пронзительно. К ней на помощь поспешили Злоба и Агния. Осторожно подобравшись к Варваре сзади, они стали оттаскивать обезумевшую девочку за ноги. Варвара отчаянно цеплялась за тело Елены, пытаясь дотянуться до горла, задушить или вонзить зубы в ее бледную шею.

Все это произошло так быстро, что Славка едва опомнилась. Затем, поспешив к дерущимся девочкам вместе с Адой и Щукой, она схватила пустое ведро.

Подобравшись к свалке, Ада, Щука и Славка сначала не очень сильно, стараясь только оглушить и остановить Варвару, а затем все яростнее, все сильнее стали колотить ее ведрами.

Варвара брыкалась, бешено царапаясь и плюя кровью во все стороны.


Когда, обессилев, девочки наконец остановились, расплющенная голова их взбесившейся подруги превратилась в кровавое месиво. Варвара не шевелилась.

В страхе попятившись, девочки только теперь поняли, что натворили. Побросав ведра, Славка и Щука помогли подняться израненным Злобе и Агнии. И стали осторожно вытаскивать из-под Варвариного тела пронзительно визжавшую, до смерти перепуганную Елену.

От терема отделились две немые фигуры. Переглянувшись, безликие служки подошли к изуродованному телу Варвары, молча уставившись на него. На их лицах не отразилось никаких чувств.

Пошептавшись между собою, служки засучили рукава и равнодушно поволокли тело прочь.

Позже одна из них вернулась с горшочком и тряпицей в руках. Разогнав пленниц, которые пытались успокоить все так же ревевшую и сидевшую в сугробе Елену, служка помазала ей рану на ноге какой-то пахучей жижей. Девочка ойкала и закрывала глаза, но служка не обращала на это никакого внимания, грубо, но щедро поливая ее тонкую посиневшую ногу.

Оглядев Злобу и Агнию, служка смазала царапины на их телах. Закончив, она устало поднялась и промолвила, глядя на разбросанные тушки животных:

– Работу надобно закончить до темноты.


Когда двор Рогведы наконец покрыла чернота, усталые и продрогшие пленницы воротились в сарай.

Разливая по чашкам разогретый на костре морс, они молча передавали его друг другу. Елена, которая все еще не перестала дрожать и выглядела совсем слабой и больной, вдруг прошептала:

– Спасибо, что не бросили меня помирать.

Девочки удивленно заулыбались и потянулись к Елене, чтобы подбодрить ее. Они крепко-крепко обнялись, и Славка вместе с ними. Последний лед между пленницами растаял: не враги же они друг другу! И вот, сбившись в кучку, они все уже обнимались, щебеча, как бывало раньше. О том, что случилось с Варварой, говорить никто не хотел.

Славка тоже расслабилась возле костра, по обыкновению разговорившись со Щукой, которая разливала морс. Тени, падающие от них на стены сарая, успокаивали девочку, и она почти забыла про этот тяжелый день и про странные голоса, которые слышала ночью.

Тихая неразговорчивая Ада сидела возле Елены, задумчиво поглаживая ее замотанную тряпицами ногу. Длинные русые волосы девочки блестели от пламени костра. Ада была добрая, но нелюдимая. Лицо у нее было такое милое, такое красивое и благородное, а движения – такие грациозные, что Славка невольно любовалась боярской дочерью.

Неожиданно Ада вздрогнула и нахмурилась. Резко согнувшись, девочка схватилась за живот и поспешила прочь из сарая.

Никто не придал этому значения, решив, что у Ады просто прихватило живот. Девочки продолжили свою усталую, ленивую болтовню.


Когда костер уже догорал, а тени от него становились все бледнее, пленницы стали укладываться по своим лежанкам. В сарай неслышно вошла Ада. Никто, кроме Славки и Елены, все еще сидевшей возле костра, завернувшись в шкуру, не заметил девочку.

Волосы Ады были спутаны, испуганное лицо перепачкано. В руке она сжимала нож для разделки тушек.

Вскочив, Елена завизжала, уронив кружку с морсом. Пленницы всполошились, повскакивали.

Мрачно пройдя мимо них, босоногая Ада прислонилась к стене, возле которой обычно спала, и медленно осела на сено. Поблескивающий в свете костра нож она крепко сжимала обеими руками.

Девочки выжидающе смотрели на нее. Некоторые выбежали из сарая и теперь заглядывали внутрь, готовые бежать без оглядки. Те, кто не смог бы пройти мимо Ады незамеченным, испуганно застыли, стараясь не дышать и не двигаться.

Ада была задумчива и грустна. Поглядев на Елену, которая стояла спиною к костру, зажав рот руками, Ада вяло ухмыльнулась и вдруг подняла нож к лицу. Размахнувшись, она неловко полоснула себя снизу вверх – от угла рта вдоль щеки. Брызнула кровь. Нетвердой рукой она резанула по второй щеке. Ее прекрасное лицо словно расплылось в неестественно широкой, страшной улыбке.

Не выдержав, Елена снова завизжала. Ей вторила Щука из своего угла. Славка и не заметила, как тоже стала кричать от ужаса и отчаяния.

Кровь стекала на рубаху Ады широкими полосами. Снова занеся нож, она воткнула его себе в грудь чуть пониже плеча, и по рубахе стал расползаться красный круг. С трудом вытащив нож, девочка вновь нанесла себе удар.

Со двора послышались крики. Агния и Злоба звали на помощь. Вдруг неподалеку послышался сердитый голос Рогведы, и пленницы притихли. Ведьма приближалась.

Глянув на дверь, окровавленная Ада поднесла дрожащими руками нож к горлу. Медленно перерезав его, она забрызгала кровью солому и упала лицом вниз.

Что было дальше, Славка помнила смутно. Ее рвало, как и многих других. Но вот на пороге появилась растрепанная встревоженная Рогведа в ночной рубахе. Еще никогда Славка не видела ведьму такой.

Подбежав к застывшей Аде, ведьма подняла ее голову, положила ладони девочке на лоб и тотчас отдернула, словно обожглась.

Глянув на нож, который лежал возле Ады, ведьма зачем-то натянула рукав на пальцы, отбросила его в сторону и отшатнулась.

Сорвав с шеи восковую фигурку (всего у ведьмы Славка краем глаза насчитала их шесть), Рогведа прошептала что-то вроде: «Еще одна не выдержала. Слишком опасно. Тело уже не излечить…»

И, сплюнув, бросила в Аду фигуркой. Упав на спину мертвой, воск зашипел и начал плавиться. Руки и ноги Ады задрожали. Тело девочки затряслось.

Ведьма склонилась над Адой, с силой вдавила ей в кожу остатки воска и вдруг начала громко петь. Из спины девочки повалил пар. Рогведа не убирала руку, сотрясаясь вместе с мертвым телом. Служки испуганно застыли в дверях сарая.

Наконец тело Ады замерло. Устало опустив руки, ведьма отошла, едва не рухнув на сено. Палец, которым она держала фигурку, почернел. Подбежав к Рогведе, служки тотчас поймали ее под руки и поволокли прочь, но ведьма остановила их.

– Уведите девочек, – тихо прошептала она. – Ведите их в терем.

Служки кивнули и стали выгонять пленниц – тех, кто еще не выбежал, – в темноту двора.

Перед скрючившейся на соломе Славкой, которую все еще рвало, как бледное пятно, возникло лицо служки.

– Поторапливайся. Вставай!

Славку грубо выволокли на двор.

Утирая рот рукавом, Славка увидела впереди силуэты девочек, боязливо подходящих к терему ведьмы.

Когда она поравнялась с сутулой Щукой, идущей позади всех, та мрачно глянула на нее темными глазами и прошептала:

– Как думаешь, это случится со всеми нами?

– Нет. – Славка еще раз обтерла рот и изобразила на лице уверенность, которой не чувствовала. – Зачем бы тогда Рогведа вела нас в терем? Там ведьма будет всегда рядом. Всегда… – задумчиво повторила она.

– Что она делает с нами? К чему издевается? – вжав голову в плечи, Щука с трудом подавила рыдания.

– Думаю, готовит нас. – Славка приобняла ее за талию.

– К чему? – спросила ее приятельница, но у Славки не было ответа.

– Холодает. – Щука оглядела мрачный двор. – По всем приметам, завтра ударит сильный мороз.

Славка снова промолчала.

– Значит, мы зачем-то нужны ей? – Щука дернула приятельницу за плечо. – Чего застыла?

– Ты знаешь, что нужны, – буркнула Славка.

Дальше девочки пошли молча. Обе они понимали, что Щука наврала про холод. Холода никто из них больше не чувствовал. Никогда.

Вяло перебирая босыми ногами по хрустящему снегу, Славка сердито думала: «Все бы отдала, чтобы убраться отсюда!»

Девочка обвела взглядом бредущих полуголых соседок. Никто не поджимал озябшие ноги, как бывало раньше, хотя подмораживало по всем признакам знатно, Щука была права.

Внезапно на Славку вновь обрушились странные голоса и стоны. Зажав голову руками, Славка побежала к терему, не дожидаясь удивленной приятельницы.

Глава V. Испытание

Стого страшного дня, когда умерли Варвара и Ада, когда девочек осталось всего пятеро, зажили они по-другому. Их переселили в красивый терем Рогведы, отвели им целую комнату, переодели в голубые сарафаны понаряднее и разрешили причесываться так, как они хотят. Вторя Рогведе, большинство из них все равно не заплетали больше косу. Ели пленницы теперь за столом, спали на постелях, и им больше не приходилось тяжело работать.

Теперь девочки должны были прибирать терем да спальню Рогведы, готовить себе и ведьме еду, причесывать и одевать ее. В свободное время они гуляли или наблюдали, как Рогведа варит зелья или сама перебирает травы, выбирая самые лучшие. Было одно главное условие – не злить Рогведу, не путаться у нее под ногами и не шуметь.

Последнее было особенно страшно. Ведьма хоть и стала к ним мягче, но по-прежнему не давала спуску. То и дело кому-то доставалось за громкий смех или болтовню. Или за нерасторопность.

Однажды Щука причесывала сонную, нагулявшуюся с ночи Рогведу в ее спальне и случайно слишком сильно дернула тугие рыжие кудри ведьмы. Вскочив, Рогведа вырвала у девочки из рук гребень. Не сказав ни слова, она вся покраснела и вдруг начала раздуваться.

Прибежав к остальным в слезах, Щука потом жаловалась, что Рогведа все росла и росла, заполняя собою спальню, пока рубашка на ней не затрещала и она не начала от злости притоптывать ногами, намереваясь проглотить забившуюся в углу несчастную девочку.

Говорила ли Щука правду, Славка не знала. Но зачем ее приятельнице было выдумывать такое? Рогведа же при остальных не ругала Щуку и не появлялась в горнице. Славка тогда решила, что Щуке могло и померещиться, но к вечеру ее черные волосы так сильно спутались, что трое служек не смогли ее расчесать. Сколько ни поливали они ей голову маслом, ничего не помогало. Пришлось служкам подстричь рыдающую Щуку, отчего сутулая, угловатая девочка стала еще несуразнее.

Злой был нрав у Рогведы. Пленницы еще раз убедились в этом, когда одним ничем не примечательным зимним днем к ведьме пришла с просьбой молодая женщина.

Рогведа тогда весь день варила зелья за теремом, и по всему двору стоял жуткий кисло-горький запах. Ведьма была чумазая, лохматая, а вокруг котла валялись изрубленные засохшие тушки зайцев. Девочки молча гуляли неподалеку и с любопытством наблюдали за ведьмой, стоявшей босиком на тающем снегу и задумчиво вглядывающейся в котел.

Служки подвели женщину прямо к Рогведе – видно, такой был наказ. Румяная, круглолицая женщина была не из знатных, скорее всего молочница, как решила Славка.

Она боялась ведьму, которая помешивала зелье, глядя на нее сурово и свысока. Передав ведьме в дар крынку молока и кувшин сливок, женщина никак не могла сдержать рыданий, рассказывая о том, как тяжело ранен ее любимый муж. Рогведа хмурилась недобро от ее раздражающих причитаний, но затушила костер и вышла с женщиной за ворота.

Вскоре ведьма вернулась довольная, с новой служкой. К своему ужасу, Славка с трудом узнала в безликой, безропотной служке ту самую молодую женщину, которая приходила утром просить за мужа. Так служек у Рогведы стало девять, а Славка и девочки поняли, что служат они ведьме не по доброй воле. Самым неприятным теперь, когда девочки жили в тереме, было то, что им приходилось чаще видеться с разбойником Деяном, любовником ведьмы, и его шайкой. Белокурый, пылкий Деян мог без всякого стеснения хлопнуть кого-нибудь из пленниц по заду или сказать что-то похабное о них, пока Рогведы не было рядом. Осыпаемые хохотом, девочки боялись разбойников Деяна, но ведьму они боялись еще больше и поэтому молча сносили всё.


Зима медленно отступала. Если бы не странные стоны и голоса в голове, которые Славка все чаще слышала по ночам, девочке было бы даже хорошо в тереме у Рогведы. Рассказать кому-нибудь про голоса Славка по-прежнему боялась. Боялась стать чужой среди девочек, которые очень подружились и наконец смогли хоть немного отогреться душой после всех пережитых смертей и несчастий.

А когда Славке удавалось подсмотреть, как Рогведа варит зелья, отбирает травы для них или делает заговор, девочка забывала обо всех бедах и даже, казалось, переставала скучать по дому.

Пленницы уже понимали, что для чего-то очень нужны ведьме. Они шептались между собою, что Рогведе нужны помощницы, и что она хочет их всех сделать ведьмами. Правда это или нет, Славка не знала. Но теперь она была спокойна, что ведьма не сожрет их, как они думали вначале, когда только попали сюда. По крайней мере не всех. По крайней мере пока что.


Ранней, звенящей весною Рогведа собрала скучающих пленниц в горнице и объявила с хитрой улыбкой:

– Кто из вас, неумехи, вышьет мне ладно сарафан, того ждет награда – поедет со мною на гулянья.

– На Масленицу? – Хорошенькая Агния, стоящая впереди всех, тряхнула светлыми локонами, заулыбалась и захлопала в ладоши от радости.

Рогведа зыркнула так, что девочка потупила голубые глаза, тут же замолкла и проглотила улыбку.

– Какая еще Масленица? – прошипела ведьма угрожающе и затрясла амулетами на запястьях. – Забудьте про эти праздники! К вам они больше не относятся.

Девочки невольно сжались и попятились, толкая друг друга и прижимаясь к бревенчатой стене. Довольная Рогведа продолжила:

– Через пять дней будем славить Морену и пить мертвую воду. С той из вас, кто сейчас не поленится!

Довольная тем, что пленницы испугались, ведьма вышла из горницы, оставив их в растерянности.

Злоба и Агния зашептались в углу. Глядя на них, Щука и Славка скривились и улыбнулись друг другу: девочки явно хотели победить и отправиться на гулянья с ведьмой. Елена, как всегда, держалась в стороне от всех, смущенная и рассеянная.

Славка задумалась: «Хочу ли я победить и пить мертвую воду с Рогведой? А что, если я потом умру? Или стану, как те мужики-чурбаны?! Или как служки… А может, все они уже умерли? – она мысленно ахнула. – А вдруг и я, и все девочки уже умерли? Иначе, отчего я слышу голоса?! Не чувствую холода! – Славка испуганно пригляделась к приятельницам. – Нет, не может быть, чтобы они были мертвыми, вон как смеются! Да и зачем же тогда им есть и спать? – Девочка вздрогнула. – Интересно, а Рогведа спит? А служки?»

Эта мысль так напугала Славку, что она решила перестать думать и начать работать.

Когда служки раздали пленницам ткани да иглы, Славка тотчас принялась за дело: вышивать ее научила мать, и получалось у девочки быстро и аккуратно. А вот Щуке, с ее толстыми пальцами и широкими, чересчур большими для девочки и неловкими ладонями, приходилось нелегко. Игла совсем не слушалась приятельницу Славки, выпадая у нее из рук. Немногим лучше дела были у Злобы – она очень торопилась, чтобы закончить первой, и у нее получались кривые стежки разного размера, нить путалась. У скромной Елены, как обычно забившейся в угол, наоборот, стежки выходили робкими и нескладными. Хуже всех дело спорилось у красавицы Агнии. Хоть она и была дочерью сапожника, рука у нее оказалась тяжелая. Девочка так волновалась, понимая, что справляется хуже остальных, что дергала иглою, ранила себя и заляпала ткань кровью, даже дырок в полотне наделала.

К концу третьего дня, когда у Славки вышел уже аккуратный, ровный узор, стало ясно, что девочкам ее никак не догнать. Приятельницы враз перестали с нею разговаривать и отчего-то погрустнели. Так и сидели они молча за своей работой, изредка только вздыхая да поглядывая друг на друга исподтишка.

К назначенному сроку Славкин сарафан был готов. Она вышила по подолу и рукавам сарафана зимний косой крест – знак богини Морены. Этот знак девочка встречала повсюду в тереме Рогведы и в виде украшения на шее у самой ведьмы и потому наверняка знала, что сарафан понравится ведьме. Остальные тоже почти закончили, но выбрали для вышивки деревья, цветы или животных.

Аккуратно сложив свои работы и оставив их на лавках, как приказали служки, девочки ушли вечерять. Никто не болтал и не улыбался. Славка так волновалась за столом, что ей кусок в горло не лез.

Больше нее волновалась только Агния. Все девочки понимали, что Рогведа сильно осерчает, увидев шитье дочери сапожника. Как Агния ни старалась отмыть кровь – у нее не вышло, и соседки догадывались, что ей здорово достанется.

Агния сердито поглядывала на девочек и вдруг, не доев уху, бросила ложку на стол. Ее прекрасные голубые глаза наполнились слезами. Горделиво отвернувшись и подняв дрожащий подбородок, Агния выскочила из-за стола и убежала в спальню. И вовремя.

Почти сразу дверь в терем скрипнула, и в трапезную вошла румяная Рогведа. На ведьме был роскошный наряд изумрудного цвета. Ее изящные сапожки оставляли лужицы на полу. Волосы Рогведы были прибраны золотыми гребнями, а в ушах горели красные каменья. Ведьма была сама не своя, еле стояла на ногах, и по ее речи Славка поняла, что она снова гуляла с разбойниками Деяна.

– Показывайте! – склонившись над столом, ведьма дыхнула на них чем-то горьким, и девочки тотчас повскакивали с мест, умчавшись в горницу наперегонки.

Там, потолкавшись в дверях и напугав все еще ревущую Агнию, каждая бросилась к своей лавке и принялась бережно разворачивать сарафан перед Рогведой.

Сначала ведьма подошла к еще больше ссутулившейся от переживаний Щуке, державшей сарафан своими здоровенными ручищами. Скривилась. Мимо Злобы и Елены Рогведа прошагала, едва удосужив взглядом.

Когда она подошла к Славке, девочка не помнила себя от страха. Ведьма долго глядела на Славкин сарафан и вдруг нахмурилась пуще прежнего.

Славка удивленно проследила за взглядом Рогведы и чуть не выронила ткань на пол. Сарафан в ее руках пестрел дырками от шитья и бледными пятнами застиранной крови. Славка хотела позвать Агнию, которая, видимо, перепутала их сарафаны, но над ней сердито возвышалась Рогведа.

Развернувшись к стоящей в дверях молчаливой служке, ведьма лениво буркнула, указав на Славку тонким пальцем в перстнях:

– Выпороть как следует.

И вот упиравшуюся Славку уже поволокли из терема. Она яростно вертела головой, стараясь поймать взглядом Агнию, возле которой уже застыла Рогведа, но услышала только довольный низкий голос ведьмы:

– Ты едешь. Собирайся. Помыть ее! Причесать! Выдать новый сарафан!

Обида обожгла сердце Славки: это ее, а не предательницу Агнию должны были помыть, причесать и нарядить!


Молчаливая служка пару раз прошлась Славке по бокам березовым прутом. Без злости, но и без жалости. Славка упала, но служка продолжала пороть девочку. Славка уткнулась в землю лицом: ей хоть и было больно, но еще пуще жгла обида.

На дворе зазвенели бубенцы. Нарядные Рогведа и Агния уселись на подводу да укатили прочь вместе с шайкой Деяна. Славка, ревущая и утирающая лицо грязными руками, навсегда запомнила, как изменилась Агния. Как зарумянилась принарядившаяся девочка оттого, что разбойники Деяна со страстью глядят на нее. И оттого, что она может сидеть подле самой Рогведы. Сжав кулаки, Славка поглядела на закрытые ворота и пообещала себе, что обязательно отомстит.


Когда служка отпустила ее, Славка с опухшим от слез лицом вернулась в терем. Девочка увидела, что расстроенные соседки сидят по лавкам, не поднимая на нее глаз. Только Щука при виде вошедшей охнула и, вздохнув сочувственно, отвернулась к бревенчатой стене.

«Вот и вся дружба!» – невесело ухмыльнулась Славка и повалилась в постель.


Вернулась Агния под утро. Славка так и не уснула из-за видений и страшных голосов, из-за боли в зудящей, израненной спине. Поэтому она сразу услыхала, как залаяли злые псы на дворе, как отворились ворота и как вскоре скрипнула дверь в их спальню. Зажмурившись, Славка притворилась спящей.

Агния пришла не сама. Ее вволокли две служки. Одна из них придерживала свечу. Осторожно подглядывая, Славка в ужасе смотрела на Агнию: ее нежное лицо и тонкие руки теперь были все в синяках. Светлые кудри красавицы были спутаны и грязны, одежда разорвана в клочья, оголяя живот и бледные груди. На ногах и платье Агнии засохли расплывшиеся пятна крови. Ступни и ладони были в грязи.

Служки аккуратно уложили Агнию на ее постель. Дочь сапожника издала протяжный болезненный стон, не открывая глаз. Славка вдруг так разволновалась, что не смогла больше притворяться спящей и, осторожно присев, свесила ноги на пол.

Остальные девочки тоже проснулись и с тревогой смотрели на измученную Агнию.

Служки зажгли еще одну свечу, принесли воды и, аккуратно разорвав, сняли сарафан с девочки. При виде тела Агнии ее соседки не сдержали удивленных возгласов и причитаний: все оно было черно-голубым от страшных синяков.

Смочив тряпицы, служки, которых, казалось, ничто не удивляло и не трогало, стали равнодушно омывать Агнию. Девочка забормотала что-то и вдруг, закрыв лицо руками, вскрикнула:

– Не трогайте! Не трогайте… меня!

Одна служка взяла ее руки, но Агния стала вырываться, рыча как дикий зверь, и та сердито отошла в сторону.

Дождавшись, когда девочка успокоится, служки все же закончили обмывать ее, намазали синяки и ссадины пахучей мазью из банки и насильно влили в рот травяной настой. Агния не сопротивлялась, не билась, но начала громко и протяжно всхлипывать.

Накрыв ее простынею, служки оставили одну свечу зажженной и ушли.

Оставшись одни, девочки испуганно переглянулись между собой и, не сказав ни слова, улеглись обратно. Обсуждать то, что случилось с Агнией, никто не хотел. Славке показалось даже, что каждая из них теперь втайне радовалась, что это не она оказалась на месте изнасилованной, избитой дочери сапожника.

Когда остальные задремали, а Славка так и лежала с открытыми глазами, глядя в окно, как зарождается рассвет, слушая стоны и жалобные мольбы Агнии, сожалея о недавнем желании отомстить, к ним в спальню неожиданно влетела разъяренная Рогведа.

Ведьма опять была навеселе, Славка сразу почуяла. Выглядела она не намного лучше несчастной Агнии, разве что на теле Рогведы не было синяков и пятен крови, да и одежда ее была не так сильно изорвана.

Тряхнув спутанными рыжими кудрями с застрявшей в них листвой и травой, ведьма опустилась перед кроватью Агнии и положила свою белую, усыпанную перстнями руку девочке на лоб.

Бранясь, Рогведа расстроенно осматривала Агнию, хмурилась и вскоре задумчиво вышла вон, хлопнув дверью так, что остальные девочки проснулись и стали испуганно озираться по сторонам.

Всю ночь к Агнии приходили то служки, то мрачная, усталая, хмельная Рогведа, которая так и не стряхнула листья со своего сарафана, не сбила грязь со своих ног. Агния вела себя все тише, и к следующему полудню дочь сапожника окончательно затихла и умерла.

Глава VI. Гнев Рогведы

Вечером того дня, когда девочек осталось у Рогведы всего четверо и они печально ходили по двору, безмолвные и тревожные, отворились ворота и на мышастом коне въехал помятый Деян с разношерстной сворой своих разбойников, которых насчитывалась дюжина. Завидев их, пленницы заспешили прочь от ворот, сиротливо прижимаясь к бревенчатой стене терема и стараясь быть незаметными, почти не дышать.

Услыхав или почувствовав, что приехал Деян, Рогведа внезапно появилась на крыльце.

Ноздри ведьмы разъяренно раздувались, глаза еще издали гневно сверлили Деяна. Рогведа была страшна. Гораздо страшнее, чем обычно.

Оттолкнувшись от перил, ведьма коротко улыбнулась любовнику и начала медленно спускаться.

При виде недоброго взгляда Рогведы Деян даже попятился, а его разбойники, уже слезшие с коней, готовы были тут же запрыгнуть обратно и умчаться прочь.

Когда Рогведе оставалось до них не больше десяти шагов, Деян трусливо оглянулся на ворота, подобрался, широко улыбнулся и заговорил сладким, елейным голосом:

– Ты так красива сегодня, любовь моя!

– Вы убили ее! – Ведьма взмахнула руками, и разбойники, стоявшие перед нею, пригнулись, прикрывая уши, а лошади заржали, попятившись.

– Кого? – Скривился от боли Деян и снова натянуто улыбнулся.

– Девочку! – рявкнула Рогведа, и Деяна внезапно скрючило пополам. – Мою! Агнию! – закричала ведьма так, что даже терем задрожал. – Она умерла! Из-за вас! – Рогведа гневно рассекала воздух руками, и разбойники, складываясь пополам, один за другим падали на землю.

– Пощади, – глотая грязь, корчась, взмолился Деян. – Я ничего не знал!

– О-о-о, ты знал! – Рогведа вынула из-под складок сарафана небольшую деревянную фигурку, сжала ее в кулаке, и Деян зарылся лицом в землю, скуля от боли громче перепуганных лающих собак. – Кто утащил ее в лес?! – неистовствовала ведьма.

– Это… не… я! – задыхаясь, булькал Деян. – Это они! Пощади! Пощади-и-и!

– Пощадить?! – завопила Рогведа, и у Славки зазвенело в ушах от ее крика. Девочки у терема перепуганно обнялись, а разбойники Деяна все как один стали громко блевать.

– Она принадлежала мне! – Лицо Рогведы словно почернело от злости, став совсем некрасивым. – А если она была той, которая мне нужна?! – Ведьма нахмурилась, ссутулилась, брезгливо отбросила фигурку на землю, и Славке на мгновение показалось, что она вовсе и не молода. – Убирайтесь вон!

Деян тут же перестал задыхаться, разбойники прекратили корчиться и блевать. Словно опомнившись, Рогведа заморгала, подняла фигурку, убрала ее под складки сарафана и, взмахнув рыжими кудрями, тяжелой поступью пошла в терем.

Медленно поднимаясь и пятясь назад, мужчины потрясенно отряхивались, поглядывая на крыльцо. Деян, которому досталось больше остальных, стоял на нетвердых ногах, опираясь на лошадь. Кто-то из разбойников начал ругаться злобно, мерзко, но Деян так гаркнул на него, что тот сразу притих.

На полусогнутых ногах перепуганные мужчины покидали двор сначала под робкий, а затем заливистый и ликующий девичий смех. Штаны у разбойников были мокрыми.


С тех пор как умерла Агния, жизнь пленниц в тереме стала сытной, беззаботной и даже радостной. Наступило лето.

– Как ты думаешь, что Рогведе нужно от нас? – лениво лежа на лавке и нежась на солнышке, Щука, сощурившись, поглядела на Славку и закусила сорванную травинку.

– Я не знаю, – Славка, сидя на краю колодца и глядя на темную воду, пожала плечами. – Но она точно не хочет нас убивать.

– Это верно. – Щука нахмурилась и расправила подол нового красивого сарафана. – Зачем бы иначе она наряжала нас да так вкусно кормила? – размышляла девочка и вдруг подскочила. – А вдруг она хочет сделать нас ведьмами?!

Славка задумалась.

– А ты хочешь быть ведьмой? Они же все злые!

– Думаю, не все. – Щука сорвала одуванчик и мечтательно сдула его. – Зато ведьмы почти бессмертные! Я слышала, что они живут сотнями лет. Даже если их плоть изнашивается, любая опытная ведьма горазда переселиться в новое тело!

Славка прищурилась:

– Ой, сомневаюсь! Брешут все! Да и как можно забрать тело, кто его отдаст?!

Щука заговорщически зашептала:

– Как это кто отдаст?! Ведьмы за Кромку ходят! Они сами возьмут, если надобно…

Славка молчала и, улыбаясь, глядела на подругу.

Щука возбужденно замахала руками:

– Да ежели ведьмам всегда прислуживают, как Рогведе, носят еду, деньги и меха, то я тоже так хочу! – Увидев, что Славка смеется, Щука надулась и прибавила: – Это правда, что ты была дочкой воеводы?

Славка нехотя кивнула.

– Везет же! – Щука отбросила одуванчик. – А я была никем, понимаешь? А теперь смогу стать ведьмой. Об этом даже мечтать боязно! – девочка еще раз с любовью оглядела свою одежку. – Да и сарафанов таких у меня сроду не было и такой вкусной еды…

– Знаешь, – ухмыльнувшись, пробормотала Славка, подходя к приятельнице поближе. – Кормилица говорила, что поросят перед тем, как забить, всегда хорошо кормят да моют.

Лицо Щуки вытянулось, она сердито замахала на Славку руками:

– Ну и дура же ты!

Обнявшись, девочки расхохотались.

К ним подбежала босая, растрепанная и совершенно счастливая Злоба:

– Вот вы где! Скорее, Рогведа отпускает нас на речку!


Речка была та самая, в прорубь которой девочек погружали зимою. Летом, не скованная льдом, она совершенно преобразилась.

Служки привели их к речке пролеском и оставили погулять на скрытой за деревьями поляне, как всегда, приглядывая за пленницами с небольшого расстояния.

Пологий бережок, заросший камышом, спускался к речке. Вода была чистейшая, а дно оказалось не слишком илистым.

С замиранием сердца Славка вдыхала запах окружающих их деревьев, слушала звонкоголосое пение птиц, разглядывала цветущие кусты, радуясь, что наконец смогла выйти из заточения.

Цветов и зелени хватало и на дворе у Рогведы, но это было совсем не то. Сбрасывая сарафан, вбегая вслед за визжащими от восторга девочками в прохладную воду, Славка почувствовала себя как будто свободной. Ее приятельницы весело плескались и беззаботно брызгали друг в друга, словно снова стали обычными детьми. Словно они всё те же. Словно все то страшное, что случилось с ними, было всего лишь сном.

Вдруг Злоба как заорет:

– Мать моя! Русалки хватают меня за пятки!

Славка решила, что девочка шутит, но тут сама почувствовала, как кто-то с силой потянул ее за ногу. Сбившись в кучку, девочки стали напуганно озираться на круги на воде. В камышах у берега послышались всплеск и хохот.

К ним тут же поспешила служка, наблюдавшая за ними в тени дерева.

– Выходите. Хватит.

Боязливо пробираясь сквозь камыши, девочки вышли из речки и, не дожидаясь, пока обсохнут, похватали сарафаны. Обернувшись на реку, Славка гадала, были ли это и вправду русалки, или кто-то другой, но неожиданно эти мысли перестали тревожить девочку.

На поляне их поджидала Рогведа, которая появилась словно из ниоткуда. Ведьма стояла в отдалении, у сухой, потемневшей и согнувшейся неизвестно отчего узловатой сосны, которую Славка вначале и не приметила.

Примолкнув, девочки поспешили к Рогведе, на ходу поправляя слипшиеся мокрые волосы.

На ведьме была странная шапка, увешанная разноцветными лентами, на плечах накидка, на груди болтались амулеты, на руках у нее сидел маленький серый кролик в полинявшей шубке. Глаза у зверька были тревожные, но он не шевелился, будто спал.

Поглаживая застывшего кролика, ведьма тихо сказала подошедшим девочкам:

– Оторвите по лоскутку от своих сарафанов и повяжите на ветку. На ту, которая приглянется. Повязывая, представляйте, что вы одеваете дерево, передаете ему свою одежду.

Славка аж затрепетала от такого к ним обращения. Девочка почувствовала, что сейчас произойдет что-то важное. Вблизи сосна выглядела совсем как человек, застывший в разгар сражения или, может, в мучительном, яростном танце. Толстые сухие, кривые ветви дерева были покрыты потемневшими, почти черными иголками.

Удивленно переглянувшись, Славка, Елена, Злоба и Щука сделали всё так, как приказала Рогведа. Повязывая лоскуток, Славка почему-то боялась уколоться о хвою и потому была очень осторожна.

– Теперь уходите, – довольно выдохнула ведьма и, вытащив нож, вдруг заколола кролика, который не успел даже дернуться.

Слизнув капельку крови с ножа, Рогведа бросила его в землю и стала водить раненым кроликом по сосне, оставляя на стволе странные узоры.

Служки тут же подошли к девочкам, хотя ведьма ничего не сказала им, но так было не впервые. Они словно знали без слов, о чем думает ведьма. Или просто хорошо знали ее обряды. Подхватив пленниц под локти, служки поскорее поволокли их прочь от речки.

Обернувшись, Славка успела только увидеть, как Рогведа вытащила из-под накидки бубен и, извиваясь, стала пританцовывать.

Их повели по петляющей тропинке сквозь лесок, обратно к терему. Солнце уже склонялось к горизонту, но продолжало греть, как днем. Ходьба разморила. Не думая больше ни о русалках, ни о странном дереве, ни о ведьме, Славка и Щука весело болтали. Неугомонная Злоба хоть и осталась без приятельницы, была очень довольна купанием и даже затянула шутливую песню. Лопоухая Елена, всегда тихая и болезненная на вид, сейчас зарумянилась и робко вторила Злобе. Голос у Елены оказался неожиданно низкий.

Утомленные прогулкой, девочки поели и быстро улеглись спать. Это был самый лучший день с тех пор, как Рогведа забрала их от родителей. Славка впервые заснула крепким сном, ей не мешали ни голоса, ни сновидения, и девочка с радостью подумала, что навсегда избавилась от них.


Но вскоре ее разбудила встревоженная Щука. Удивленно открыв глаза, Славка вглядывалась в темноту. Ее соседки не спали, а толпились у двери, оттопырив зады и прилипнув к щели, в которую проникал слабый свет.

– Только тихо, – прошептала Славке Щука, склонившись над нею и жарко дыша.

Обернувшись, Злоба тотчас зашипела на них. Славка догадалась, что девочки подслушивали.

Раздался грохот, и совсем рядом прозвучал разгневанный голос Рогведы:

– Шкура! Да как ты осмелился прийти сюда!

Снова послышался грохот. Отстранив Щуку, Славка поспешила к двери. Стараясь не шуметь, пленницы по очереди с любопытством заглядывали в щель.

Раздался громкий голос Деяна, и Славке удалось увидеть его затылок.

– Любовь моя, не серчай! Аж грудь жмет, как я истосковался по тебе! Сил моих больше нет жить без тебя!

– Небось, серебро закончилось! – фыркнула Рогведа, встав посреди горницы лицом к девочкам и сердито уперев руки в боки. – Все равно я не прощу тебя. Уходи.

– Неужто какая-то девка разлучит нас? – взмолился Деян, делая осторожный шаг в сторону ведьмы.

– Это не какая-то девка! – Рогведа отстранилась. – Она могла быть той единственной, которая мне нужна! Вы забрали МОЕ! – Ведьма снова начала злиться, и Славка почувствовала, что у нее от страха задрожали ноги.

– Полно выдумывать, – елейным голосом уговаривал Деян, на всякий случай схватившись за живот. – Для той единственной, которая тебе нужна, она оказалась слишком слаба.

– И то верно. – Ведьма вдруг смягчилась и задумчиво закусила губу. – Ладно, подойди. – Она надменно подала Деяну тонкую руку с перстнями.

Деян тут же страстно и с благодарностью припал к ее руке.

Прищурившись, Рогведа прибавила уже спокойнее:

– Если кто из вас, разбойников, к девочкам хотя бы подойдет – потроха выну, а обратно суну требуху от бешеной собаки.

Деян испуганно кивнул, продолжая лизать ведьме руку.

– Они нужны мне, – веско прибавила Рогведа. – Погляди мне в глаза, чтобы я увидала, что ты расслышал меня.

– Да, моя хозяйка, – покорно повторил Деян и явно успокоился, решив, что ведьма больше не злится. С довольной тупой рожей любовник ведьмы расслабил веревку на штанах. – И чего ты так возишься с этими девками? Кормишь их, одеваешь? Тебе и нужна-то всего одна из них. Оставь ее, а остальных прогони.

– Нужна всего одна, – задумчиво пробормотала Рогведа, похотливо поглядывая на Деяна. – Но кто она, я еще не знаю. И девчонки эти никогда не уйдут с моего двора.

Деян приблизился к ведьме:

– А что ты будешь делать с остальными? С теми, кто тебе не нужен? – прошептал он, целуя белые локти Рогведы и постепенно поднимаясь к ее круглым плечам.

– Не твое дело, – ведьма капризно оттолкнула его, но Деян вдруг грубо повалил ее на пол и, придавив, лег сверху. – Ну, скажи! Что за страшную судьбу ты им уготовила?

Покрываемая жаркими поцелуями, ведьма захихикала:

– Да свиньям отдам. Или парням твоим на утеху!

Деян зарычал, разорвав сарафан на груди ведьмы, и стал стаскивать свои штаны.

Злоба оттолкнула девочек, поспешив прикрыть дверь. Славка больше ничего не успела увидеть. Тихо как мышки пленницы разбрелись по лавкам и, казалось, сразу заснули, так как никто не шевелился.

Славка же все ворочалась, думая о том, что сказала Рогведа Деяну. Слова ведьмы прозвучали для нее страшным приговором.

Глава VII. Останется только одна

После той ночи, когда девочки узнали, что ведьме нужна только одна из них, все изменилось. Проснувшись, Славка увидела, что ее соседки молчаливо сидят по своим лавкам. Кто-то причесывал волосы, кто-то одевался, но все как одна не глядели друг на друга.

«Началось, – подумала Славка, все же поймав встревоженный короткий взгляд Щуки. – Тяжело понимать, что нам отсюда не выбраться…»

Одевшись, девочки молча помогли служкам приготовить заутрок. Молча собрались в трапезной. Когда они рассаживались за высоким деревянным столом, Щука неожиданно склонилась к Славке и прошептала, тихо-тихо:

– Будь осторожна.

Славка даже решила, что ей померещилось: так тихо приятельница говорила и так быстро отошла от нее, сев на другой край стола.

Трапезничали молча. Славка то и дело поглядывала на сосредоточенную Щуку, которая ела медленно и аккуратно, гадая, что же та имела в виду. Но Щука не поднимала глаз от своей плошки с пшеном.

Обычно улыбчивая и болтливая Злоба была хмурой и задумчивой. Лопоухая косоглазая Елена, которая молчала как всегда, казалась особенно напуганной.

Славка, которую тяготило молчание, хотела пошутить или окликнуть девочек, неподвижно застывших над своими плошками, но вдруг она почувствовала боль в языке как от пореза. Выплюнув на стол что-то острое, девочка в оцепенении уставилась на окровавленный осколок глиняного горшка.

Помешав кашу ложкой, Славка разглядела в ней множество других осколков и в ужасе отодвинула плошку.

Заметив кровь на губе Славки, девочки заволновались, заохали и все как одна тут же отодвинули плошки. Не говоря ни слова, Щука выскочила из-за стола и выбежала на двор. За нею поспешили Елена и Злоба.

Дремавшая у двери служка всполошилась и ринулась к столу. Поглядев на лежащий перед плошкой окровавленный осколок, а потом на Славку, служка раскрыла морщинистый рот от удивления и бросилась на третий всход в спальню Рогведы.

Не дожидаясь, пока явится ведьма, Славка поспешила за девочками на двор. Засовывая пальцы как можно глубже в рот, они все блевали в кустах за теремом.


Вскоре к ним вышла разъяренная ведьма в сопровождении сразу четверых служек. Заставив девочек по очереди выпить какое-то отвратительное зелье, похожее по вкусу на прелую свеклу, а то и на что похуже, о чем Славка и думать не хотела, Рогведа сурово поглядела на пленниц и приказала служкам:

– Смотреть за ними. Тенью ходить. Не оставлять одних ни на мгновение.

Хмурые девочки разошлись каждая в свой угол, каждая в сопровождении служки.

Как ни пыталась Славка заговорить со Щукой, встречая приятельницу то в тереме, то гуляющей по двору, та теперь сторонилась ее. В чем была ее вина, Славка не знала. Долго думала она о том, как Щука предупредила ее об опасности, а потом в каше обнаружились осколки. Но что это означает, Славка так и не поняла. Но совет приятельницы не забывала и, чувствуя тревогу, со временем тоже стала оглядываться, как остальные, да поскорее спешить в терем, едва начинало темнеть. Видения и голоса стали приходить к Славке каждую ночь, и становились они все страшнее, все реальнее. Ей мерещились люди, которые корчились от боли и мук. Они громко стонали и звали кого-то в темноте. Кто были эти люди и почему их было так много, Славка не знала. Самое ужасное, что девочке казалось: звали они почему-то именно ее.


Однажды Рогведа вывела девочек со двора и, указав на густые заросли крапивы по другую сторону частокола, сказала:

– Чтобы стать сильнее, чтобы СЛЫШАТЬ и ВИДЕТЬ, а самое главное, чтобы ПОВЕЛЕВАТЬ хотя бы своим телом, вам нужно многому научиться. Каждая из вас сварит зелье, – прибавила ведьма, и девочки впервые удивленно переглянулись между собой. – Возьмете собачьи потроха, багульник, таволгу, их у нас имеется в достатке, – Рогведа лениво прохаживалась туда-сюда вокруг взволнованных пленниц, перебирая свои амулеты. – Но самое главное, что нужно для хорошего зелья, это молодая крапива, сорванная руками того, кто это зелье будет пить.

При этих словах девочки дружно ахнули.

С довольной улыбкой ведьма продолжила:

– Собранная голыми руками, впитавшая боль и ожоги плоти, вымоченная в проточной воде, выбраженная в стоячей воде, просушенная на солнце, вываренная и настоянная семь лун, крапива будет готова. Сварив ее, я получу зелье, которое завершит ваше превращение.

При этих словах Славка вздрогнула, Елена потупила глаза, глядя в землю, а Щука и Злоба решительно переглянулись, готовые начинать рвать крапиву прямо сейчас.

– Ваша ведунская сущность уже проснулась и начала проявляться, – жадно облизывая губы, Рогведа принюхалась к Елене. – Но превращение нужно завершить вовремя. Или вас ждет мучительная смерть через боль и безумие, которые вскоре охватят вас без этого зелья, – ведьма довольно оглядела притихших девочек и тихо прибавила: – Рвите лучшие стебли. Чем гуще отвар – тем больше силы вы получите.


Бойкая крупная Злоба первая ринулась в заросли и тотчас отпрянула, завизжав. На локтях девочки вздувались здоровенные уродливые волдыри. Едва сдержав слезы, Злоба хмуро поглядела на ведьму, на остальных и снова упрямо приблизилась к зарослям. Вытянув дрожащую руку, она неуверенно потянула первый стебель, жмурясь от боли. Стебель не поддался. Злобе пришлось дернуть его обеими руками. Заскулив, она рванула крапиву с корнем. Уложив первый стебель в лукошко, она глубоко вздохнула, сжала зубы и потянулась снова.

Неуклюжая Щука ринулась следом и заголосила, подскакивая на месте, хватаясь за обожжённые ляжки: коварная крапива жалила худые длинные ноги девочки даже через ткань. Миниатюрная Елена, глядя на которую Славка подумала, что та совсем ничего не соберет, робко схватила стебель и вся сжалась. Слезы брызнули из глаз девочки, но она даже не пикнула, упрямо продолжая тянуть стебель. Славка поразилась тому, какая Елена, оказывается, сильная и смелая.

Решив тоже не медлить, Славка схватила первый стебель с краю. Боль была такой жгучей, а волдырь на руке таким громадным, что девочка поначалу испугалась: она не сдвинется больше с места. Глядя на то, как ее соседки отважно сражаются с травой, Славка закрыла глаза, глубоко вздохнула, представила мать, отца, родную кормилицу, лица которых начинали медленно стираться из памяти, и снова потянулась к крапиве. Боль не ушла. Пальцы быстро распухли, покрывшись жуткими волдырями. Срывая очередной стебель, Славка решила, что обязательно станет могущественной ведьмой и, победив Рогведу и отомстив ей за все свои мучения, она наконец вернется к родителям.

Глядя на страдания девочек, Рогведа, которая стояла рядом, не подходя к крапиве слишком близко, закинула голову вверх и звонко расхохоталась. Ее белые зубы блеснули на солнце, а гладкая кожа была так прекрасна, что Славка, едва сдерживая слезы, поняла, что от такой кожи, таких кудрей и зубов она точно не откажется.

Когда ведьме надоело любоваться их страданиями, она повернулась к служкам, которые бездумно таращились на девочек, прислонясь к березе.

– Приглядите за ними. Если удерут, спускайте собак.

И ушла.


Сколько тянулись их мучения, сказать было сложно, но Славке, все тело и лицо которой распухло и зудело от ожогов, казалось, что это длилось бесконечно. Заглянув в лукошко, девочка снова чуть не заплакала: оно не заполнилось и на треть. Остальных Славке было плохо видно, тем более что она замерла, не шевелясь и стараясь не касаться жалящих стеблей, но, судя по стонам и кряхтенью, соседки ее были где-то поблизости.

Служки, пригреваемые солнышком, присели рядом на поляне и задремали.

«Даже если сейчас побежать, – размышляла Славка, – собаки раздерут меня раньше, чем Рогведа узнает, что я пропала. Да и куда бежать… – Девочка с тревогой припомнила свои ночные видения. – Другая теперь у меня судьба! Умирать в страшных муках не хочется!»

Вдруг где-то рядом в зарослях раздался крик. Охая и вздрагивая, Славка осторожно выбралась на тропку и увидела, как несчастная Елена барахтается в крапиве, запутавшись в длинных стеблях, пытаясь подняться. Переполненное лукошко валялось возле ног девочки. Лицо ее распухло, став ярко-красным.

Пленницы повыскакивали на тропинку и беспомощно наблюдали за бьющейся Еленой, не зная, как помочь ей. Проснувшиеся служки бросились к девочке, которая, вдруг перестав барахтаться, замерла. Глядя на неподвижную Елену, Славка жутко перепугалась.

Не раздумывая, служки ринулись в крапиву, при этом ни одна даже не поморщилась. Бережно вытащив Елену из травы, они уложили ее на землю. Девочка тяжело дышала. Лицо у нее распухло, стало бесформенным как квашня. На нее было страшно смотреть.

– Перестаралась, – вздохнула одна служка, приподнимая Елену. Взяв девочку за руки и за ноги, они понесли ее к терему.

– Захвати ее лукошко! – скомандовала другая Славке. – Все на двор!

– Но мы еще не собрали крапиву! – заикнулась было Злоба.

Но служка, которая несла ноги Елены, перебила ее:

– Сейчас все расскажу Рогведе. Достанется тебе, что не слушаешься!


В спальне несчастную Елену уложили на лавку и всю обмазали чем-то вонючим, похожим на масло.

Полночи девочку била страшная лихорадка. Она то стонала, то бормотала что-то похожее на пение Рогведы во время обрядов.

Маленькими ручками Елена мяла и сжимала простыни. Грудь девочки выгибалась колесом, а потом она резко затихала.

Славка, прорыдавшая все это время, подумала, что бедняжка умерла, однако с первыми лучами солнца Елена открыла глаза и, отдохнувшая и румяная, села на лавке.

Глядя на нее, Славка даже рот раскрыла от удивления: волдырей не осталось. «Ай да масло Рогведы, вот это работает!»

Стараясь не разбудить Злобу и Щуку, Славка осторожно подошла к Елене и, не спрашивая разрешения, присела на краешек лавки. Девочка поглядела на нее сердито и с неприязнью: Елене явно не понравилось, что Славка настолько приблизилась к ней.

Славка же отчего-то вся покраснела и прошептала:

– Я рада, что ты проснулась. Боялась, что ты тоже умрешь.

При этих словах нахмуренное лицо Елены немного смягчилось, но она все равно тревожно озиралась вокруг.

Славка поспешила ее успокоить:

– Не переживай. Твое лукошко я донесла и передала Рогведе. Ты собрала больше нас всех.

Елена удивленно глянула на Славку. На ее губах заиграла довольная улыбка. Но всего лишь на мгновение, пока девочка снова не насупилась. Елена, казалось, была такой нескладной, такой слабой и беззащитной, со своими бледно-рыжими волосами, веснушками, торчащими ушами, тоненькой шеей на угловатых плечах и тяжелым носом-картофелиной. Но Славка уже знала, что это только так кажется.

– Как же ты упала? – сочувственно спросила Славка, глядя в ее большие раскосые глаза и твердо решив, что Елена по-своему даже хорошенькая.

– Ты – дочь воеводы? – словно очнувшись ото сна и впервые заметив Славку, прошептала Елена.

Славка смутилась и нехотя кивнула.

– Я вспомнила тебя. – Елена нахмурилась задумчиво. – Представляешь?! Я думала, что все забыла! – громко вскрикнула она, обрадовавшись, и вдруг тихо прибавила прямо на ухо Славке: – Знаешь, я не упала в крапиву. Меня кто-то толкнул! Какая-то гадина… из этих… – Елена со злобой и ненавистью оглядела спальню, где, медленно просыпаясь, зашевелились Злоба и Щука.

Охнув, Славка хотела спросить, зачем кому-то толкать Елену в крапиву? Но, вспомнив осколки глиняного горшка в своей плошке, примолкла.

Резко выпрямившись, Елена встала и, не дожидаясь, пока соседки окончательно проснутся, вышла из спальни.

Глядя Елене вслед, Славка думала о том, какая же она странная. Как непохожа на свою мать – добрую и ласковую кормилицу маленькой Славки. Еще она думала о том, кто же из девочек мог толкнуть Елену или подсыпать осколки в кашу? Неужели одна из них пытается убить остальных? А что, если они все пытаются убить друг друга, а Славка не понимает?!


С этого дня Славка стала бояться спать. И хотя ее пугали и мучили стонущие голоса, жуткие видения окровавленных, умирающих людей или рождающихся в муках больных, уродливых детей, но соседкам она больше не доверяла. Переживая за свою жизнь, девочка старалась отдыхать быстро, урывками.

После нескольких таких бессонных ночей изможденная Славка все же крепко заснула, позабыв про осторожность и страх.


Проснулась она оттого, что задыхается, пытаясь жадно глотнуть воздуха. Чьи-то крепкие руки сдавили ее горло. Барахтаясь, Славка попыталась вскрикнуть, но только таращилась в темноту. Перед глазами поплыли круги, а силы стали покидать ее.

Безжалостные руки на шее Славки сомкнулись сильнее. Девочка перестала что-либо чувствовать, понимая, что это конец.

Вдруг где-то далеко послышался слабый кашель, и руки неожиданно отпустили Славку. Девочка вдохнула, громко, жадно и, сипя, схватилась за шею.

Дверь в спальню распахнулась. На пороге появилась служка со свечой в руках и стала медленно обходить лавки девочек.

Ее морщинистое лицо было мертвенно-бледным. Приблизив свечу к постели Щуки, служка склонилась над девочкой и вдруг, вскрикнув, помчалась прочь. Упав на пол, свеча погасла.

Оставшись в темноте, Славка кое-как уселась на постели, ожидая самого худшего, и стала жадно прислушиваться.

Со всех сторон девочке слышались шорохи и голоса, она беспрестанно озиралась, опасаясь, что кто-то выскочит из темноты и набросится на нее, чтобы наверняка убить.

То щупая шею, то выставляя вперед руки в темноте, Славка приготовилась защищаться, кто бы на нее ни нападал.

В тереме послышались топот и голоса. В спальню ворвались Рогведа со служками. Стало светло. Елена и Злоба сидели на лавках, выставив руки вперед, так же как и Славка, и испуганно озирались по сторонам. Взгляды Рогведы и служек были прикованы к лавке Щуки.

Разметав по простыням черные как вороново крыло волосы, закатив глаза и открыв рот, на лавке лежала задушенная приятельница Славки.

Глава VIII. Предательство

Когда девочек стало трое, снова наступили страшные времена. Пленниц переселили из спальни в маленькие кладовые на втором всходе (или это были комнаты служек?), за каждой из них теперь приглядывали по две служки, которые спали по очереди, не спуская глаз с девочек ни днем, ни ночью.

Пленницы больше не готовили и не прибирали терем. Они ели отдельно друг от друга, мылись отдельно и гуляли тоже отдельно. Всего лишь один раз Славка увидела издали задумчивую хмурую Елену, когда та входила в дом со своей служкой.

Томимая одиночеством и невозможностью с кем-то поговорить, Славка все время думала, кто из девочек, Злоба или Елена, убила Щуку и пыталась задушить ее? А что, если они сделали это вместе, сговорившись? Но зачем им сговариваться, все равно в конце останется только одна? Одна для чего? Что будет с той, которую выберет Рогведа? Хотела ли Славка такой судьбы? Станет ли это для нее лучшим исходом, чем быть скормленной свиньям или изнасилованной и убитой мужиками Деяна?

Днем Славку сводили с ума страшные мысли о своем будущем и о судьбах девочек, а по ночам – видения и голоса. Кроме того, служки вдруг принялись с большим старанием заботиться о ее внешности: причесывали Славку по пять раз в день, мазали тело и лицо пахучими маслами.

Однажды в комнатушку к Славке пришла Рогведа, держа на изящной белой ладони маленький пузырек. Ведьма улыбалась ликующе и торжественно произнесла:

– Пей.

С замиранием сердца Славка глянула на зелье, ради которого она перенесла столько боли и страданий. Которое должно было завершить ее превращение.

– Пей, – повторила Рогведа настойчивее, и Славка выпила, не обращая внимания на вонь от пузырька и на свои страхи.

Горло обдало легким холодом, но ничего особенного не произошло. Схватив Славку за подбородок, ведьма с силой открыла ей рот – проверила, проглотила ли она зелье, и, удовлетворенная, ушла.

До конца дня Славка прислушивалась к себе и своему телу: ничего. Ни сил, ни знаний у нее не прибавилось. Удивленная и разочарованная, девочка легла спать.


Проснувшись утром, Славка почувствовала, что ее тело наполнено силой, а голова на удивление свежая, как если бы она крепко проспала всю ночь или даже несколько дней. Волосы у Славки стали длиннее и гуще.

Охнув, она соскочила с постели и, напугав служку, затопала по лестнице на нижний всход. Ворвавшись в трапезную, Славка схватила серебряный поднос Рогведы и уставилась на свое отражение. Едва поспев за нею, сердитая служка хотела отобрать у нее поднос, но Славка вцепилась в него мертвой хваткой и все глядела на себя, глядела…

Волосы девочки действительно стали гуще. Лицо ладнее. Кожа засветилась, глаза заблестели. Отодвинув поднос, Славка с удивлением обнаружила, что ее груди увеличились, а она сама стала выше и статнее. Теперь ей не требовалось много усилий, чтобы оттолкнуть престарелую служку.

За одну ночь Славка повзрослела на много зим. Даже прошлые изменения после проруби были не столь разительны. Быть взрослой Славке понравилось. Хотя девочка не была уверена, что когда-либо в своей жизни она стала бы такой же красавицей без зелья. Рогведа явно не хотела больше ждать и спешила подготовить их. Но к чему?

Наконец отдав рассерженной служке поднос, Славка потрогала свое возмужавшее плечо: «Славно. Будет легче выжить», – девочка радостно улыбнулась.

Стала ли Славка ведьмой, такой, как Рогведа, она не знала. Попробовав мысленно приказать служке повиноваться, Славка поняла, что, видимо, нет.

Но вскоре девочка убедилась, что она уже не обычный человек. Раны заживали теперь на Славке почти мгновенно. Она редко чувствовала голод и усталость. Всегда оживленная, Славка могла теперь целые дни проводить, наблюдая за тем, как Рогведа варила зелья.


Однажды Славке даже удалось повидаться со Злобой и Еленой. Девочки изменились не меньше нее. Злоба, и раньше выглядевшая взрослой, теперь превратилась в миловидную девицу, а лопоухая Елена похорошела так, что Славка узнала ее с трудом. Во все глаза глядели пленницы друг на друга, не удержавшись от коротких улыбок.

Однажды поутру Рогведа собрала их во дворе у колодца, заставив раздеться догола и натереться мазью из пахучих трав, отчего тела девочек засветились, став еще прекраснее.

Мужики-чурбаны, таскавшие по двору дрова, так и замерли с открытыми ртами, но Славка чувствовала, что ей больше нет до них никакого дела.

Любуясь собою, пленницы понимали, что Рогведа подготавливает их к последнему испытанию. Скоро все разрешится.


Неожиданно во дворе громко залаяли псы, а потом протяжно и жалобно завыли. Рогведа удивленно глянула в сторону терема и, кивнув служкам, зашагала к воротам.

Растерявшись, девочки наспех набросили сарафаны да побежали за ведьмой поглядеть, кто к ним пожаловал. Подвязывая сарафан, Славка радостно гадала, уж не барышник ли приехал? Девочки обожали барышников. Помимо товаров, те привозили интересные истории из ближних сел.

Но во дворе появился вовсе не барышник, а взволнованный Деян. Любовник ведьмы был в изодранной кольчуге, ярко блестевшей на солнце, на поясе у него болтался меч, в руках он держал что-то небольшое, завернутое в яркую льняную ткань. Разбойники, которых в этот раз насчитала Славка не меньше пятнадцати, были вооружены и встревожены, как Деян.

Прошагав прямо к Рогведе, Деян ослепительно улыбнулся.

– Прими подарок, хозяйка, – он развернул льняную ткань и вынул удивительной красоты алый цветок с крупными листьями.

Еще никогда Славка не видала такого цветка. Вручая его, Деян влюбленно смотрел на Рогведу.

– Чай, воевать собрался? – ухмыльнулась Рогведа, разглядывая цветок, но не принимая его. – Я не пускаю.

– Не тревожься, милая. – Деян погладил ведьму по щеке и, снова протянув цветок, поцеловал ее в шею. – Пусти. Заскучали мои мужи…

Приняв подарок, Рогведа капризно улыбнулась и глубоко вдохнула аромат цветка.

Неожиданно в воротах показался седой старик, такой страшный, что девочки вскрикнули. Войдя, он смотрел только на цветок в руках ведьмы.

Лицо старика было серым, голова неровной, скошенной с одной стороны, борода спутанной и грязной, как если бы он жил в лесу, на груди позвякивали амулеты с изображением луны и звезд, а вместо ноги у него была привязана деревяшка.

Проследив за его взглядом, ведьма побледнела, попятилась и хотела отбросить цветок, да не смогла.

Подходя ближе, старик зашептал заговор, кося страшные глаза и сдвигая мохнатые брови, а Рогведа завизжала, упав на землю и извиваясь как змея. Ее руки, словно прилипнув к цветку, бессильно сложились на груди. Ведьма корчилась и стонала, вспахивая почву пятками. Ее красивое лицо исказила мука. На висках выступили вены.

Старик приближался. Вдруг мимо девочек промелькнули белые спины мужиков-чурбанов, не меньше десятка. Они все как один, с дубинами в руках, ринулись на колдуна.

Первых двоих с легкостью разрубил Деян, заслонив собою старика. На остальных тотчас набросились его разбойники. Замелькало железо. Брызнула кровь. Не чувствуя боли и усталости, израненные мужики бросались на оробевших разбойников и наконец оттеснили к воротам всех, кроме Деяна, который ловко размахивал мечом, держась возле колдуна.

Перепуганные служки стали хорониться кто в тереме, кто на дворе. Затаившись рядом со Злобой и Еленой, Славка не могла сдвинуться с места и лишь с тревогой глядела на муки Рогведы.

Ткань под цветком на груди ведьмы шипела. Пальцы Рогведы стали черными. Ведьма истошно визжала, вращая рыжей головой, но была не в силах поднять руки. Земля вокруг Рогведы дрожала, от ее жуткого крика у Славки кружилась голова.

Неожиданно развернувшись, мужики-чурбаны оставили разбойников и двинулись на Деяна. Их резали, кололи в спины, но они продолжали наступать, пока не умирали от меча любовника ведьмы. Не обращая на них внимания, колдун сосредоточился на Рогведе. Он вынул из-под рубахи короткий кривой нож и занес его над Рогведой.

Славка даже не заметила, как все случилось. Мимо нее внезапно проскользнула Злоба. Подкравшись за спину Деяна, девочка подхватила брошенную кем-то дубину с земли и со странным, перекошенным лицом со всей силы огрела колдуна по спине. Зашатавшись на одной ноге, старик выронил нож и едва не повалился на Рогведу.

Подойдя к ведьме, Злоба сбросила цветок дубиной. Дубина задымилась. Выпустив ее, девочка удивленно заморгала, глядя на свои руки. В то же мгновение Деян полоснул ее мечом, целясь в правый бок. Кровь проступила на сарафане.

Славка завизжала. Ей вторила Елена.

Разрубленная Злоба рухнула на траву рядом с Рогведой и колдуном.

Перепрыгнув через девочку, Деян занес меч над ведьмой, но опоздал.

Освободившись от цветка, Рогведа вскинула голову, дыхнула и выставила вперед почерневшую руку. Деян застыл с мечом над головой. Попятившись, разбойники с криками стали удирать за ворота.

Ведьма грациозно поднялась, расправила складки сарафана, поглядела на Злобу, на почерневшую ткань на своей груди, подняла дымящуюся дубину и вдруг решительно пошла на старика, который пятился от нее на четвереньках.

Занеся дубину, Рогведа неожиданно зарычала и с силой проткнула тощую спину колдуна. Враз почернев, старик ссохся, превращаясь в головешку.

Сплюнув с презрением, ведьма развернулась к застывшему на месте Деяну. По-хозяйски положив руку ему на плечо, Рогведа высунула розовый язык, лизнула любовника в щеку и крепко ухватила его за пах:

– Почему?

Немой Деян в ужасе завращал глазами. Ведьма легко коснулась его губ пальчиком.

Деян вздрогнул, отбросил меч и, глубоко вдохнув воздух, взмолился:

– Пощади!

– Почему? – опасно улыбаясь, Рогведа лизнула его в ухо и только крепче сжала руку. – Плохо тебе было служить могущественной ведьме? Кто купил тебя, собака?

– Воевода Богумил! – скрючившись, выпалил Деян. – Пообещал взять в дружину, если вернем его дочь!

Ведьма обернулась на Славку, прижавшуюся к стене терема. Обиженно надув пухлые губы, Рогведа вновь обратилась к любовнику:

– Глупый. А ты мне нравился.

– Н-н-нет! Не-е-ет!!! – заорал Деян.

Рогведа легонько ткнула ему пальцем в лоб. Крик оборвался, Деян закатил глаза и бессильно опал как тряпичная кукла. Обняв его мертвое тело, ведьма устало опустилась на землю.


Потрясенная, Славка оттолкнулась от стены и, перешагивая трупы, медленно приблизилась к Злобе. Склонившись, Славка нежно обхватила голову девочки, взглянула в ее широко раскрытые глаза, в исказившийся рот, вспоминая, как любила Злоба шутить и радоваться жизни. Жгучая боль пронзила грудь Славки. В сердце зародился яростный огонь. Казалось, даже тело в ее руках затрепетало, а густой, душный воздух завращался вокруг них. Но вдруг ее окликнула Елена, которая подошла незаметно:

– Отпусти ее.

Все стихло. Вздрогнув, Славка зарыдала, прижимая к себе Злобу:

– Она хотела спасти Рогведу! Зачем она пошла, зачем?!

– Оставь ее! – холодно приказала Елена, сдавив Славкино плечо. – Пойдем в терем!

– Не оставлю! – перепачкавшись кровью, Славка заливала грудь Злобы слезами. – Она была так добра…

Закинув голову, Елена вдруг громко расхохоталась. Славке показалось, что она сошла с ума. В раскосых глазах Елены мелькнул недобрый огонек.

– Ох и глупая же ты, дочь воеводы! Это ты – добрая… – Елена нахмурилась и с отвращением глянула на Злобу. – Знай: это она положила тебе в кашу осколки. Она толкнула меня в крапиву…

Славка замотала головой, не желая слушать.

– Да! – грустно прибавила Елена. – Это она задушила Щуку! Я… я все видела, но не сказала…

Пряча лицо, девочка устало опустилась на землю рядом со Славкой.

– Помнишь, она любила рассказывать, что мачеха хотела дать ей новое, красивое имя? Более подходящее ей?

Выпустив Злобино тело из рук, Славка слабо и неуверенно кивнула.

– Поздно, – глядя на зарубленную Злобу, Елена покачала головой. – Старое имя уже навсегда изменило ее.

Глава IX. Выбор сделан

Рогведа пропала. Ее не было ни в тереме, ни на дворе. Служки нехотя унесли трупы и совсем не приглядывали ни за хозяйством, ни за девочками. Они не готовили им еду, не ухаживали за ними. Отчего-то враз помолодевшие да осмелевшие, служки больше не бродили безмолвными тенями по двору, незаметно перешептываясь в страхе перед ведьмой. Разговаривали они теперь громко и свободно, но почему-то не уходили.

Без Рогведы двор и терем мгновенно приходили в упадок. В этот раз все было иначе, и девочки ощущали это. Смутная тревога зарождалась в их сердцах. Ворота не отворялись вот уже несколько дней. Только псы на привязи голосили, оставаясь все такими же злющими, тем более что их никто не кормил.

Пожалев собак, Славка с Еленой однажды сунулись к ним с плошкой еды, но псы едва не разорвали девочек, и те, нервно хохоча от испуга, убежали прочь.

Только тогда одна служка, погрозив пленницам пальцем, наконец нехотя покормила несчастных собак. Нет, все же ведьму еще боялись.

Славка с Еленой гадали, не померла ли Рогведа, уж больно изранил ее тот страшный цветок колдуна, но, судя по тому, что на частоколе появилось с десяток новых человеческих черепов, ведьма просто была занята.

Девочки еще больше сдружились. Оказалось, что нелюдимая Елена на самом деле умная и добрая. Гуляя по двору, приятельницы вспоминали детство и тот нарядный терем, где когда-то жила Славка с родителями, а Елена часто бывала там с матерью. Воспоминания Елены были смутными. Девочка очень расстраивалась, что почти все забыла, попав к Рогведе. Славка старалась помочь ей воскресить что-то в памяти. С большой любовью рассказывала она о милой кормилице – матери Елены.

Елена даже припомнила интересный случай, рассказанный кормилицей. Оказывается, при рождении Славка едва не померла. Тогда решено было вызвать ведуна, чтобы спасти дочь воеводы. Тот провел с новорожденной Славкой целые сутки взаперти, обложил младенца оберегами Мокоши да пропал. Девочка быстро пошла на поправку. Слушая эту историю, Славка удивленно охала, ведь она ничего не знала об этом, а мать отчего-то не рассказывала ей.

Обе девочки знали, что теперь их держат у Рогведы не псы и не служки. Что-то такое появилось в них самих, от чего было не убежать и не скрыться в лесу. И им обеим очень хотелось узнать, что это за сила и что будет с ними дальше.

Однажды Славка даже осторожно спросила Елену, не слышит ли та жуткие голоса, не видит ли раненых людей. Елена ничего не ответила, но в ее взгляде Славка прочитала такую боль, что решила больше не расспрашивать и не расстраивать свою новую приятельницу.

Однако вскоре Елена сама заговорила об этом. Однажды она позвала Славку, и девочки спрятались ото всех в чулане. Убедившись, что их никто не может подслушать, Елена осторожно взяла Славку за тонкое запястье и повязала ей сплетенный из ниток браслет, приговаривая:

– Пусть он защитит тебя от всего. И от этих странных голосов тоже.

Славка хотела возразить, но Елена прервала ее, пояснив:

– Этот браслет повязала мне мать, когда я родилась. Она сказала, что он защитит меня от зла. Я носила его всю жизнь, и он вобрал мое тепло и силу. Теперь я хочу, чтобы ты носила его. Чтобы эти видения не мучили тебя. Пусть браслет напоминает о том, как ты была ребенком. Как ты счастливо жила в тереме. Пусть он защитит тебя, что бы ни случилось с нами дальше…

Растроганная Славка крепко обняла Елену, понимая, что вскоре с одной из них случится беда. А может, и с обеими. Не в силах больше мучиться и ждать, Славка даже хотела, чтобы это поскорее случилось.

И наконец этот день настал.


Рогведа появилась так же внезапно, как и пропала. Солнце уже скрывалось за частоколом, когда ведьма отыскала девочек и велела им идти за ней. Выглядела Рогведа скверно. Она была в лохмотьях того самого платья, обожженного цветком, нечесаная и босая, глаза у нее ввалились, а белоснежная кожа на груди покрылась струпьями. На сморщенной шее ведьмы болтались всего две восковые фигурки.

Выйдя за ворота, Рогведа через пролесок привела девочек на ту самую поляну у речки, где росла кривая потемневшая сосна, на которую они привязывали лоскутки. В полумраке дерево выглядело пугающе. Тряпиц на нем больше не было, нижние ветви были срублены, отчего сосна казалась стонущей и израненной.

Разведя костер неподалеку от дерева, ведьма усадила Славку и Елену напротив, скрестила ноги, закрыла глаза и стала раскачиваться из стороны в сторону. Из-под лохмотьев выглянули ее чумазые, тощие коленки. Отблески пламени играли на некрасивом лице ведьмы.

– Повторяйте за мной! – наконец приказала Рогведа сиплым голосом.

Славка зажмурилась и тоже стала раскачиваться. Долго держать глаза закрытыми девочке не удавалось: она боязливо озиралась, ни крадется ли к ним по темному лесу дикий зверь, не приближается ли к ней сама ведьма.

Елена же расслабилась легко, словно и не чувствовала никакой опасности. Если бы она не качалась, то Славка решила бы, что она задремала.

Время от времени ведьма подбрасывала что-то в костер. То Славке почудилось, что она вынула из-под лохмотьев кусок мяса, истекающий кровью, то какие-то травы, то целый кувшин с молоком. Пламя разгоралось все жарче, источая сильный дурманящий аромат.

Когда Славка в очередной раз неловко поежилась и открыла глаза, Рогведа гаркнула на нее, ткнув ее кривой длинной палкой:

– Сосредоточься! Ты! Нечего зыркать по сторонам! Закрой глаза – и ты УВИДИШЬ.

Вздрогнув, Славка мгновенно подчинилась. Стараясь унять дыхание, девочка замерла, хоть ей и было непонятно, чего хочет от нее ведьма и как это можно ВИДЕТЬ с закрытыми глазами.

Покачиваясь, Рогведа затянула тихую песню, да слов было не разобрать. Долго ничего больше не происходило. От непривычки сидеть, скрестив ноги и раскачиваясь, у Славки разболелась спина.

Вдруг ее тело, став легким и невесомым, оторвалось от земли. Славка УВИДЕЛА. Увидела себя, парящую над костром, увидела Рогведу, увидела Елену.

Никаких хищных зверей не было вокруг поляны, зря Славка волновалась. Все живое – волки, лисицы, кролики, змеи, мыши, – чуя их силу, уползало подальше. Даже птицы улетали прочь, собираясь в стаи.

У Славки перехватило дыхание: мерещится ли ей это?

Дальше было еще удивительнее: став одним целым с ведьмой и Еленой, Славка словно слилась с ними, слилась с костром, землей и кривой сосною. Она почувствовала, что ведьма слаба и напугана. Это очень удивило Славку. Тогда как Елена сосредоточена и рассержена. Чем именно рассержена, Славка не понимала. В необъяснимом блаженстве думала она о том, что же исходит от нее самой. Но и эта одинокая мысль, вспорхнув, улетела вслед за птицами. Рассеялись все мысли.

Осталось удовольствие.

Долго сидели они так. Славка смотрела странные миры, города и моря, в реальность которых поверить было сложно. Новые ощущения закручивались тугим клубком у нее в животе. Клубок рос и пульсировал. Связь с Рогведой и Еленой дарила бесконечное наслаждение. И мучение одновременно. Она дурманила, звала, но дотянуться, понять ее Славке никак не удавалось.


Очнулась Славка утром. Прохладный ветерок трепал ее волосы, нежно прошелся по спине. Во рту было сухо. Костер тлел, выпуская последние ядовитые струйки.

Рогведа все так же сидела с закрытыми глазами, скрестив ноги, уложив морщинистые, слабые локти на колени. Елена полусидя повалилась назад в неестественном положении и, раскинув руки, спала. Земля на поляне почернела, словно ее выжгли, да только пепла было не видать.

Славка огляделась: так глубоко она зарыта в землю, ногами не пошевелишь.

Елена вдруг подняла голову, потерла затекшую шею и убрала чумазыми руками слюну со щеки.

Славка охнула: глаза девочки из светло-серых стали темно-карими!

Елена удивленно открыла рот и слабо прошептала:

– Твои глаза… – Она с трудом сглотнула. – Они совсем черные!

Славка схватилась за лицо. Не сговариваясь, девочки разом уставились на Рогведу.

Ведьма шелохнулась. Довольно облизнула языком сухие губы и вдруг глянула на них ликующе.

– Сейчас! – зашипела она хищно и протяжно, и вена на ее лбу вздулась, как в тот день, когда Славка в последний раз видела мать.

За эту ночь Рогведа окончательно превратилась в старуху. Даже ее кудрявые волосы казались уже совсем не огненными. Потускнев, они скорее походили на гнилую солому.

– Вы готовы! – неприятно улыбнулась Рогведа и, взмахнув костлявыми руками, грозно приказала: – Подойдите!

Подскочив, девочки неожиданно легко освободились от земляного плена, сковывающего их ноги, и медленно ступили на черную почву.

– Ближе! – взвизгнула ведьма и от нетерпения жадно высунула длинный белый язык. – Ближе!

Девочки повиновались.

Когда до Рогведы оставалось несколько шагов, ведьма неожиданно потянулась и ловко схватила Славку и Елену за руки. Припадая носом к ладоням девочек, она стала лизать их, задевая браслет на руке Славки.

Славку охватил дикий ужас. Ведьма же завращала задом, как вшивый пес, и заскулила от удовольствия.

– Чую! – хохотала она. – Чу-у-ую!!! Кто же? Кто-о-о же-е-е?

Рогведа скалила потемневшие зубы, пожимала плечами, раздувала громадные ноздри, жмурясь от удовольствия.

Вдруг ведьма замерла возле Славкиной ладони. Грубо оттолкнув Елену, Рогведа подняла на Славку глаза, полные слез:

– Ты…

Всего одно слово, сказанное полушепотом, но Славка почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Пытаясь подняться, Елена тяжело задышала, едва сдерживая то ли крик, то ли тошноту.

Проворно вскочив на ноги, ведьма схватила за ухо Славку, больно-пребольно. Взвизгнув, девочка пригнулась. Потянув ее, второй рукой Рогведа схватила за ухо Елену, но та даже не пикнула.

Побежав по тропинке в сторону терема, ведьма потащила за уши девочек, шлепавших за ней на полусогнутых ногах. Как ни торопилась Славка, ей все равно казалось, что Рогведа растянула ее ухо до самого плеча.

Не успев опомниться, девочки оказались у ворот. Помолодевшие служки бегло глянули на Рогведу, опустили глаза и, одна за другой, поспешили на волю не оборачиваясь.

Сплюнув им вслед, ведьма хмыкнула равнодушно и провела девочек в ворота. Встретив их жалобным лаем, тощие псы отчаянно заскулили, задрожали.

Проносясь мимо собак, Славка даже успела задаться вопросом, как долго их не было на самом деле. И тут же получила пинок, поплатившись за нерасторопность.

Ничего не замечая вокруг, Рогведа прошагала мимо терема, через весь заросший двор, приближаясь к землянке.

Когда Славка поняла, куда тащит их ведьма, она неуклюже задергалась, стараясь вырваться, но хватка Рогведы была сильнее.

Толкнув Славку на землю так, что она разбила колени о камни, ведьма распахнула дверь в землянку. Размахнувшись, она втолкнула внутрь Елену, захлопнула дверь и затворила засов.

Замолотив в дверь, Елена завыла, но ведьма застыла в задумчивости, словно не слышала ее. Отряхнув кровоточащие колени, Славка поднялась на дрожащих ногах и неожиданно для себя крикнула прямо в страшное лицо Рогведы:

– Зачем ты заперла ее?!

Ведьма поглядела на Славку снизу вверх.

– А что с нею еще делать? Не отпускать же ее, недоделанную, на все четыре стороны?! – Рогведа улыбнулась, пританцовывая, и нежно замурлыкала: – Она теперь для всех опасная. – Снова наткнувшись взглядом на Славку, ведьма затопала от ярости. – Что?! Пусть сдохнет в землянке, без еды и воды, в собственных испражнениях!

Из землянки раздался вопль, страшный и отчаянный. У Славки брызнули слезы. Схватившись за бока, Рогведа расхохоталась так, что задрожала дряблая кожа на ее лице.

Бросившись к двери, Славка хотела открыть засов, но ведьма ловко оттолкнула ее локтем. Повиснув на старухе, Славка завизжала:

– Отпусти ее! Отпусти ее, старая карга!

Ведьма хохотала и кружила Славку, будто та ничего не весила. Тогда девочка изловчилась и, вцепившись покрепче, схватила ее за волосы. Глаза Рогведы вспыхнули злобой, щелкнув пальцами, ведьма клацнула зубами.

Неожиданно упав перед нею на колени, Славка так сильно склонила голову, что у нее даже хрустнула шея. Тело перестало ее слушаться. Оно теперь слушалось ведьму.

Отойдя на пару шагов, Рогведа щелкнула пальцами, и Славка, покорная как пес на привязи, засеменила за ней.

Притащив Славку к колодцу, ведьма раздела ее, потом разделась сама. По очереди окатывая себя и Славку водой, Рогведа беспрестанно что-то приговаривала, долго-долго. А перед тем как уйти, смяла и бросила в колодец одну из восковых фигурок с шеи. Вторую же аккуратно поправила на груди.


Умытые и нарядные, Славка и ведьма вышли в ночь со двора. Девочка не могла бежать, не могла кричать, она могла только плакать. Плакать о страшной судьбе Елены. И тревожиться за свою.

Глава X. За Кромкой

Славка уже догадалась, что Рогведа хочет увести ее за Кромку. Для чего, девочка не знала. Может, стать настоящей ведьмой, как Рогведа, можно только за Кромкой? Дикий ужас охватывал Славку при одной только мысли об этом. Умрет ли она? Сможет ли вернуться обратно?

«Если я стану могущественной ведьмой, обязательно убью Рогведу и освобожу Елену! – шагая по бескрайнему лесу, устало подумала Славка и тут же спохватилась: – Только бы проклятая ведьма не догадалась, что я задумала!»

Но Рогведе, казалось, и дела не было до того, что думает девочка. Не дожидаясь Славки, ведьма шла быстро, будто ясно видела дорогу среди мха и деревьев. Два тяжелых на вид мешка и один поменьше болтались у нее на спине.

Долго вела Рогведа Славку тенистыми лесами да глубокими болотами, держа на невидимой привязи. Если Славка вдруг ранила ногу или сильно пачкалась, ведьма останавливалась и бережно, почти ласково омывала ей ноги. Колени у Славки уже зажили, смазанные пахучей мазью Рогведы.

Наконец, когда Славка решила, что они обошли уже всю землю, они добрались до высокого мрачного утеса и начали долго-долго карабкаться на него.

Утес был нехороший. Славка нехотя поднималась на него, то и дело оступаясь и боязливо поглядывая вниз. Ни за что девочка не стала бы забираться так высоко, если бы ведьма не тащила ее силой.

Наконец, оказавшись наверху, увидала Славка черную-пречерную поляну с кострищем посреди и плоским лежачим камнем багрового цвета. Камень был странный, весь испещренный тонкими канавками, будто потемневший от впитанной крови. Сильно не глянулся Славке утес. Глядя на покачивавшиеся внизу деревья, казавшиеся совсем маленькими с такой высоты, Славка подумала: «Сейчас столкнет меня, старая, и поминай как звали, – девочка боязливо обернулась на ведьму, копошащуюся в своих мешках. – Нет, не сбросит. Нужна я ей больно. Вон как глазенки разгорелись…»

Сняв одежду, обнажив опаленные белые груди и тощее тело, Рогведа подвела Славку к самому краю обрыва и щелкнула пальцами. Невидимая удавка на шее девочки исчезла.

– Раздевайся, – приказала Рогведа и хищно улыбнулась.

Раздевшись, Славка хотела было бросить одежду на землю, да Рогведа грубо перехватила ее руку:

– Дай сюда!

С трудом натягивая Славкин сарафан, ведьма ногой подтолкнула ей свою одежду:

– Скорее! Надевай!

Славка удивилась, но перечить не посмела. Одежда ведьмы оказалась ей велика и пахла довольно скверно.

Припав к одному из своих мешков, Рогведа ссутулилась и, вытащив оттуда живого козленка, уложила его на странный камень. Козленок удивленно таращил глаза, но лежал смирно, где положили, что-то пожевывая.

Дрожащими от волнения пальцами ведьма торопливо доставала из мешка поленья, набросала коры и разожгла костер с помощью кремня и кресала, которые вынула из другого мешка.

Ярко вспыхнув, пламя озарило утес. Вытаскивая из мешка все новые и новые поленья, ведьма стала укладывать их в причудливый узор, расширяя костер. Сухие поленья разгорались быстро. Славка даже подумала, что слишком быстро, не простые, видать, были поленья.

Из последнего мешка ведьма вынула свой бубен и бережно пробежала по нему пальцами. А следом за ним – другой бубен, поменьше.

Охнув, Славка приметила на нем ту самую тряпицу, которую она вешала на сухую сосну у реки. С трепетом и волнением девочка поняла, что второй бубен – для нее.

Прогревая бубны над пламенем костра, ведьма зашептала что-то над Славкиным, лязгая зубами и вытягивая губы.

Сунув бубен в руки Славки, Рогведа принялась перешептываться со своим.

Девочка страстно обхватила свой бубен. Он был теплым, красивым, не запятнанным, как ведьмин, и… больше ничего особенного она не почувствовала.

Подавив вздох разочарования, Славка не сразу заметила, что ведьма рукой показывает ей сесть к костру.

Осторожно приблизившись, девочка села спиной к обрыву, лицом к ведьме.

Уставившись Славке в глаза, Рогведа взяла бубен обеими руками и, глубоко вздохнув, произнесла:

Моя богиня и владыка, из-за кого я остаюсь человеком.

Ты меня сотворила!

Ты меня оставила!

Все ты делишь, дай мне тоже.

Перепуганная Славка ничего не поняла и решила на всякий случай повторять за ведьмой. Вращая головой, Рогведа начала слабо ударять в бубен и раскачиваться. Славка тоже. На этот раз это было легко: девочка уже поняла, как входить в нужное состояние, и посторонние мысли ее не отвлекали.

Рогведа запела знакомую Славке песню, которую тихо шептала тогда на поляне. Сейчас ведьма пела громче, и девочка вторила ей осипшим голосом:

Богиня моя, хозяйка, приблизься ко мне.

Мой дух с твоим беседует.

Позови меня!

Позови меня!

Обрадованная, что у нее получается верно и Рогведа совсем ее не ругает, Славка почувствовала внутри тепло и наслаждение. Но вдруг ведьма подпрыгнула и громко взвизгнула, подняв костлявые руки:

Увидь меня! Увидь меня!

Я здесь, у твоих ног, прошу, откройся мне!

Славка вздрогнула, но как зачарованная повторяла за Рогведой чуть тише:

Увидь меня! Увидь меня!

Я здесь, у твоих ног, прошу, откройся мне!

Тогда ведьма вынула из мешка нож, бросилась к козленку, лежавшему на камне, и со всего маху проткнула его шею ножом. Козленок дернулся, Рогведа схватила его за загривок и полоснула по горлу. Мягкая кожа разошлась. Брызнула кровь и стала заливать бурый камень.

Ведьма распарывала брюхо еще подергивающегося в агонии козленка. Приподняв его за шкурку, она стала цедить кровь на камень. Темные струйки побежали по канавкам, и Славка увидела, как кровь с камня затекает в костер. Как костер вспыхивает ярче, мерцая странным зеленым светом.

Вонзив зубы в козленка, Рогведа жадно напилась крови, перепачкав лицо, одежду и волосы. Запустив руку внутрь, ведьма вырвала сердце животного и протянула его Славке:

– Пей!

Дрожащими руками Славка перехватила еще теплое сердце и припала к нему губами. Солоноватый вкус заполнил рот. К горлу подступила дурнота.

– Еще пей! – хохотала ведьма, любуясь Славкой, и пламя плясало на ее лице. – Осуши его!

Славка, с трудом сдерживая тошноту, пила, стараясь удержать сердце, не выпустить его из дрожащих рук.

– Кидай в костер! – истошно завопила ведьма, и Славка с облегчением отбросила сердце. Упав, оно почернело. Огонь вспыхнул еще ярче.

Вытащив из мешка какие-то травы, Рогведа подбросила их в костер, и их окутал сладковатый дурман. Пошатнувшись, Славка закашлялась.

Грубо развернув девочку лицом к обрыву, ведьма всунула ей в руки бубен, а сама встала сзади, постукивая в свой и приговаривая:

Моя богиня и владыка, из-за кого я становлюсь человеком.

Ты меня оставила.

Ты меня оставила.

Все ты делишь, дай мне тоже.

Увидь меня! Увидь меня!

Славка вдруг почувствовала, как ноги ее подкосились. Она больше не видела ни утеса, ни далеких деревьев внизу. Все быстрее она била в бубен. Вдруг бубен задрожал и потянул ее куда-то с невероятной силой.


Перед глазами вдруг все почернело. И вот плывет она по черной реке, сидя в узкой лодке, к носу которой привязана тряпица. Впереди нее, кажется, черный берег. А в лодке рядом с нею – хмурая и мрачная Рогведа.

Плывут лодки сами, а вокруг лишь темень и тишина. Улегшись на дно, Славка смотрит глазами в пустоту: ни неба над ними, ни свода пещеры, ничего.

Изредка вставая, Славка глядит по сторонам то на безмолвную Рогведу, то на черный берег, который не становится ни ближе, ни дальше.

«Вот оно как – за Кромкой, – думает Славка. – Не страшно совсем. И чего ведьма так боится?»

То ли дурман от костра, то ли само это место делают девочку спокойной и безмятежной. Даже мысль о том, что она может не вернуться обратно, не пугает больше Славку. Она знает, что если вернется и станет ведьмою, то убьет Рогведу. Во что бы то ни стало убьет.

Неожиданно лодка останавливается, ударившись обо что-то. Подняв голову, Славка видит, что они по-прежнему находятся посреди реки, а Рогведа идет прямо по черной воде и от голых ног ведьмы расходятся тонкие круги. Ведьма машет Славке рукою, а глаза ее горят жадно-жадно.

И вот уже Славка осторожно касается ногой воды и чувствует прохладу, но страха нет. Не зная, что делать, и не желая нырять в черную муть, девочка замирает в нерешительности. Она еще не ведьма. Тогда Рогведа грозит ей кулаком, и, поспешив, Славка вываливается из лодки, неуклюже падает на воду и больно ударяется об нее, как обо что-то твердое.

Ладони Славки оставляют круги на воде, ее отражение в мутной глади страшно: голова всклокоченная, глаза черные, дикие, руки и шея – тонкие, длинные. Нет, не Славка это теперь! А кто?

И вдруг видит она над собою силуэт женщины. Волосы ее темны и шевелятся, лицо у нее властное и злое, щеки худые, нос длинный. Женщина эта гораздо крупнее Славки и Рогведы. Ниже живота тела ее не видать, словно уходит оно под воду или где-то растворяется.

Рогведа дрожит, таращит глаза, шепчет:

– Морена… молю, прими дар мой! Тело мое умирает! Продли мою жизнь!

Вздрогнув, Славка глядит пристальнее на женщину, и ее наполняет ужас.

Морена, богиня Нави, кривит тонкие темные губы, и в ее костлявых руках Славка видит почерневшее сердце козленка.

Жадно кусая сердце, Морена кивает Рогведе и приближает к Славке огромное лицо.

– Она, – робко шелестит губами Рогведа, и Морена хмурит тонкие брови.

– Да? – раздается страшный голос из ниоткуда и отовсюду, он сбивает Славку с ног, ей хочется прикрыть уши, но она боится.

Рогведа пятится, сгибается пополам, волосы липнут, закрывая глаза ведьмы, но она упрямо твердит:

– Она готова. Она – та, что нам нужна. Возьми ее душу! Дай мне тело!

Думая, что ослышалась, Славка вздрагивает и мотает головой, не отрывая глаз от Морены.

Грозная богиня Нави едва заметно кивает, глотая сердце козленка целиком. Морена приближается к девочке, становится еще больше, руки ее страшно вытягиваются. Она хватает Славку. Славка отчаянно кричит. Страшная боль пронзает ее. Могучая рука сдавливает ее тело, а изнутри оно набухает, как гнойник.

Рядом с ними бессильно падает Рогведа. Ведьма слабо барахтается, истончаясь на глазах.

Вдруг мощный вихрь окутывает Славку. Выпустив ее, разгневанная Морена яростно ревет, раскрывая громадный исказившийся рот:

– Она противится! Обма-а-ан!

Рогведа сквозь вихрь с ужасом глядит на Славку.

По всей черной реке бежит гул, поднимая громадные волны:

– Обману-у-ула меня?! Она-а-а принадлежит Мо-о-о-коши!

Рогведа корчится, прячась под волосами:

– А как же запах? Я чуяла запах! Это она! Она твоя!

Дернувшись в яростном порыве, Морена заносит над Славкой свою жуткую руку. Зажмурившись перед мощью богини, уже смирившись с неизбежной смертью, девочка закрывает лицо и…

Ворвавшись в вихрь, богиня Нави срывает с запястья Славки браслет из ниток. Принюхивается к нему и с досадой роняет на воду:

– Обма-ан…

Вода под Славкой начинает пениться, не принимая ее.

Роняя слезы, не вставая с колен, Рогведа шепчет:

– Ошиблась… я ошиблась…

Издав бешеный крик, Морена исчезает, и всё вокруг них окутывает темнота. Темнота кружит Славку, болтает, беспощадно швыряя из стороны в сторону, сжимая ребра до хруста. Измученная девочка кричит, глотая воздух ртом, и падает, падает… Рука ее нащупывает край лодки.

Она летит, и в голове у нее вертится только одно: «Слишком поздно».

Глава XI. Возвращение

Когда Славка очнулась, над ней шумел густой лес. Полежав немного в мягкой траве, послушав оглушительное пение птиц, девочка с наслаждением потянулась. Ветер всколыхнул ей волосы, защекотал. Славке вдруг показалось, что волосы у нее как будто рыжие. Подняв руку, чтобы отбросить надоевшую прядь, она удивленно заметила, что на коже появились молочно-белые пятна, а ногти стали гладкими и длинными.

Резко поднявшись, Славка села и огляделась. Она лежала, нагая, посреди поляны, заросшей высокой травой. Ее смуглое тело было сплошь покрыто белыми пятнами – Славка видела такие только на телятах, а лес вокруг нее был залит ярким солнечным светом. С силой потерев пятно на коленке, Славка попыталась его отмыть, но пятно не ушло, только кожа покраснела. Хмыкнув, Славка смирилась. Ей было хорошо. А вот кому-то рядом с ней – не очень.

На расстоянии вытянутой руки дрожала и стонала голая Рогведа, бессильно открывая кривой рот. Славка не сразу поняла, что это ведьма: таким тонким и беспомощным стало ее морщинистое тело. Рогведа вздрагивала то ли от холода, то ли от боли и всхлипывала тонко-тонко. Восковая фигурка на шее ведьмы стала алой и бесформенной, навсегда впечатавшись в кожу на груди. Рядом с Рогведой лежал разорванный почерневший бубен.

Заметив свой, целехонький, неподалеку в пряной, пахучей траве, Славка схватила бубен, перед тем как встать, и медленно поднялась. Перевернув его, девочка с удивлением обнаружила, что кривая черная трещина пересекла бубен пополам, но он по-прежнему был годен.

Славка осторожно подошла к ведьме (вернее, к тому, что от нее осталось) и заглянула в ее искаженное мукой лицо.

В глазах у девочки враз потемнело. На нее обрушилась страшная невыносимая боль, как если бы все тело обжигало огнем. Упав на четвереньки, она поползла прочь от ведьмы. Дальше и дальше.

Боль прошла. Снова спокойствие. К Славкиным ладоням со всех сторон ползли по земле крошечные букашки.

Поглядев на них, Славка села и стала думать: «Где мы? Почему я чувствую боль ведьмы как свою? Что с нами случилось? Эта гадина что, вправду хотела отобрать мое тело? Почему у нее не получилось? Что означают странные слова Морены, что я принадлежу Мокоши? Или все это мне померещилось?!»

Славка еще раз взглянула на пятна на руках, на ведьму.

Лишенная своей силы, Рогведа казалась очень слабой. Ее тело было так изранено, что какой-нибудь дикий зверь наверняка прикончит ведьму, если оставить ее здесь.

Но теперь Славка почему-то знала, как можно вылечить тело Рогведы. Здоровой, как раньше, ей уже не стать, но облегчить муки ведьмы, поставив ее на ноги, Славка могла.

Закрыв глаза, девочка УВИДЕЛА, где растет нужная для зелья трава, и даже ПОЧУЯЛА ее запах.

Вот только ей совсем не хотелось помогать ведьме. Медленно поднявшись, она пошла прочь, не оглядываясь на зовущую ее, хнычущую Рогведу.


Идти было легко и приятно. Кажется, даже трава теперь сама расстилалась перед Славкой, указывая путь.

Повстречав в лесу маленькое озерцо, Славка увидела, что ее темно-русые волосы стали виться и порыжели, что не только ее смуглое тело, но и все лицо покрыто теперь крупными молочно-белыми пятнами, а глаза у нее разные – один серый, как раньше, а другой карий.

Долго не могла Славка отойти от озера. Смотрящая из него женщина (уже вовсе не девочка!) была очень красивой, пусть и странной, необычной красотой. Еще эта женщина казалась Славке по-настоящему сильной и опасной.

Всем нутром своим Славка ощутила, что никакая тварь в этом лесу больше не могла навредить ей. А вот Славка могла навредить многим. Но пока не хотела.


В первой же деревне Славка почувствовала всю мощь своего нового обличья. Глядя в глаза оторопевшему мужику-барышнику, который пятился в страхе, осторожно прикрывая уши от ее голоса, Славка получила от него одежду, коня и снедь. Вообще никого в той деревне не удивило, что молодая пришлая женщина с бубном в руках была голой. Люди лишь отводили взгляд, пригибая спины, да улыбались Славке. Они явно боялись ее. Или восхищались ею? Она пока не понимала этого, но ей было все равно.


Погоняя вороного, который так и ластился под нею, словно и он был очарован, вскоре выехала Славка на поляну на берегу реки. Спрыгнув с коня, долго глядела она на согнутую почерневшую сосну, словно застывшую в крике. Отсюда начался Славкин путь за Кромку. Туда, где она не должна была оказаться, но, оказавшись, сумела выжить и даже вернуться.

Тропинку от этой поляны к терему Рогведы Славка знала хорошо.

Войдя в распахнутые покосившиеся ворота, женщина увидала, что мрачный ведьмин двор весь зарос травой, покосился. Никого не было видно. На цепи у ворот валялись дохлые псы. Пахло скверно.

С замиранием сердца Славка прошла к землянке, готовясь увидеть тело мертвой Елены. Отодвинув засов, она осторожно отворила дверь. В лицо ей пахнуло смрадом.

На почерневших, почти истлевших ветках хвои лежала молодая женщина, в которой Славка едва узнала Елену. Все ее тело и лицо покрывали гнойные раны, она была очень слаба, но все еще жива.

Долго волокла Славка Елену в терем. От нее исходил такой жар и такая вонь, что Славке приходилось то и дело опускать приятельницу в траву и останавливаться, чтобы отдышаться.

В тереме Славка бережно уложила Елену в постель Рогведы, разыскала зелья и снадобья ведьмы и начала выхаживать ее.


Однажды утром на Славку вновь нахлынули голоса и стоны. Бесконечные крики боли и ужаса. Пытаясь хоть как-то от них скрыться, Славка выбежала во двор, который заметно преобразился с тех пор, как она тут появилась. Покрытый клевером и одуванчиками, двор радовал глаз. Черепа, висевшие раньше на частоколе, Славка давным-давно выбросила, заменив их на яркие ленты.

Вдруг женщина увидала, что у ворот, которые она позабыла прикрыть, ее ждут перепуганные люди. Примерно полтора десятка человек.

Кланяясь Славке, один за другим, люди медленно и робко входили в ворота, подносили ей снедь, одежду, меха. Величали ее хозяйкой. Сразу две женщины попросились к Славке в служки, умоляя помочь им забеременеть.

Славка вначале удивилась, а потом поняла. Теперь она – могущественная ведьма. Теперь это ее двор, а люди боятся и почитают ее, как когда-то боялись и почитали Рогведу. Вспоминая о ведьме с неприязнью, Славка решила, что у нее все будет по-другому. Горделиво принимала она дары, но обходилась с людьми гораздо добрее.

День изо дня Славкин двор наполнялся, и забот у нее становилось все больше. Но она не забывала ухаживать за медленно поправлявшейся Еленой в благодарность за то, что приятельница спасла ее, чуть не погибнув сама.

И хорошо бы жилось Славке, да только страшные голоса все равно мучили ее.

Однажды пришел к ней за помощью седой умирающий старик. Славка помогла старику поправиться. Потом была женщина с тяжелобольным ребенком, раненый вой…

Славкина мощь и сила росли с каждым днем. Чем больше она помогала людям, тем тише становились голоса у нее в голове. Иногда они и вовсе стихали. Лишь неясная тревога мучила Славку: что же будет с нею дальше? И что все-таки означает то, что она принадлежит Мокоши?


И однажды утром, когда Славка изгоняла лихорадку из одной маленькой златовласой девочки, натирая ее бледное тело мазями, в комнату вошла нагая Елена. Она была так прекрасна, так статна! Ее медные кудри обрамляли румяное веснушчатое лицо. Тяжело дыша после ходьбы, Елена опиралась на деревянную дверь. Похоже, силы еще не вернулись к ней окончательно. Удивленно поглядев на дорогой Славкин наряд, на стонущую и вздрагивающую девочку, которую она выхаживала, Елена слабо улыбнулась и прошептала сухими губами:

– Ты живая? Славно. Отдай ее мне.

Низкий, скрипучий голос Елены резанул Славке уши. Она улыбнулась в ответ, не понимая, чего хочет приятельница, но радуясь, что та наконец-то поправилась.

– Отдай, – попросила Елена настойчивее, обхватив руками свой худой живот и взглянув жадно на ребенка. – Отблагодари за спасение.

Славка перестала мазать девочку, бережно накрыв ее холстиной.

– Зачем она тебе?

Ничего не ответив, Елена сглотнула и вытаращила глаза, переминаясь с ноги на ногу. Славка вдруг увидела, как красивое лицо приятельницы исказилось от злобы и голода. Чем-то недобрым повеяло от Елены. Страшным. Вдруг Славка все поняла. Могущественная ведьма стоит перед нею, гораздо сильнее нее. И Славка жива сейчас только потому, что та еще не оправилась. Внутри у нее похолодело.

Прикрыв девочку собою, Славка поднялась с лавки и, выставив руки вперед, стала медленно приближаться к Елене.

Елена задрожала, прикрыла худое лицо руками, как если бы в глаза ей светило яркое солнце, глухо зарычала и попятилась.

Славка за нею.

Пригибаясь все ниже, Елена опустила голову, медные кудри закрыли ее лицо, она прошептала с ненавистью:

– Мокошева жричка! Я подозревала это с тех пор, как ты попыталась воскресить разрубленную Деяном Злобу! Что, мучают тебя голоса?

Славка потрясенно застыла.

Елена продолжала, язвительно хохоча:

– Все равно ты недоделанная! Чую, чу-у-ю, моя владычица оставила на тебе свой знак! Смотри, еще придет она за тобою!

Снова подняв руки, Славка угрожающе двинулась на ведьму.

Улыбнувшись кровожадно, нагая Елена упала на четвереньки и, как дикий зверь, выскочила за дверь.

Бросившись за нею, Славка увидела, как Елена скользнула тенью по крыльцу и, пробежав через двор, скрылась за воротами.

Догонять ее Славка не стала. Она еще не знала, что, выходив приятельницу, выпустив ее из землянки, она выпустила на свет самое страшное зло, которое вскоре поглотит Русь, принесет раздор, болезни и мор на всю Русскую землю.


Оставшись одна, Славка зажила счастливо, хотя совсем не помнила ни семью, ни родителей, ни где она жила когда-то. Новая судьба ждала Славку: ей предстояло поклониться богине Мокоши, которая спасла ее, наделив силой. И заплатить за эту силу наверняка придется ох как дорого!

Алексей Буцайло. Княжья кровь

Пролог

Священный родник, бивший посредине капища, мелодично журчал. Сеслав задумчиво следил за тем, как солнечный свет играет на струях воды, стекавших в большую каменную чашу, края которой обильно поросли зеленым мхом.

– А не забоишься, княжич? – ведьма смотрела на Сеслава, почти не моргая.

Всю дорогу до капища он пытался представить, как же выглядит эта ведьма, служительница богини Живы. Чаще всего она виделась Сеславу древней старухой с длинными нечесаными волосами и большим горбом. Но она оказалась совсем другой – лет тридцати пяти на вид, тонкой в поясе и с высокой грудью, с глазами изумрудного цвета и толстой темно-русой косой. И одета была не в рубище или лохмотья, как он ожидал, а в чистое платье цвета летней травы, обильно расшитое знаками богини, которой она служила.

– Думаешь, меня что-то еще напугать может? – Сеслав отер рукой лицо, измазанное болотной грязью.

– Другие боятся, – ответила она уклончиво. – Ходить за Кромку – дело опасное.

– Мне не страшно, Стожара, – покачал головой княжич после короткого раздумья. – Мне сила нужна.

– А вот по имени меня не смей называть, – ведьма посмотрела строго. – И за силой тебе не ко мне надо. Ты не моей Хозяйке поклоняешься, не Живе.

– Не ей, – согласился Сеслав. – Дажьбогу кланяюсь. Но до ведуна, который ему служит, я не успею добраться. Да и твоей богине мой бог не чужой. Пусть его за меня попросит.

Стожара молча теребила длинной палкой еловые ветки в костре, отчего дым еще сильнее пах хвоей. Судя по всему, она обдумывала рассказ княжича и взвешивала, какое решение сейчас стоит принять.

– Добро, – кивнула наконец ведьма. – Цену знаешь?

– Знаю, – ответил Сеслав. – Палец? Или глаз?

– А сам как думаешь?

– Пусть будет глаз.

– Ничего не ведаешь, а лезешь, – неодобрительно ответила Стожара. – Хозяйке мертвое тело ни к чему. Живым заплатишь.

– Это как?

– Там поймешь. Так уж и быть, до Кромки я тебя отведу. Но если что, не обессудь. Все только от тебя будет зависеть. И от того, посчитает ли тебя Дажьбог достойным.

– Когда?

– А чего тянуть? Самое время, пока Ярило в зените, – она показала рукой на полуденное солнце. – Раздевайся. А я все приготовлю.

Служительница Живы ненадолго скрылась в своей землянке. Княжич послушно стащил с себя измазанную кровью и болотной тиной кольчугу, распустил завязки пропитанной потом стеганки, скинул и положил ее на землю. Потом стянул через голову нижнюю рубаху, сбросил сапоги и верхние штаны, стоял в одних льняных подштанниках.

– А это зачем оставил? – ухмыльнулась ведьма, вернувшаяся с большим глиняным горшком. – Боишься меня напугать? Так я уже давно подобного не боюсь. Или размера смущаешься?

– Ничего не смущаюсь, – потупился княжич, а потом решительно снял подштанники и отбросил в сторону. – Что теперь?

– Теперь иди кровь смывать. – Стожара указала на священный родник. А сама принялась осторожно опускать в костер круглые камни размером с два кулака, лежавшие неподалеку.

Сеслав зачерпнул из каменной чаши прозрачную воду и удивился, какая она холодная. Разумеется, это его не остановило. Во-первых, не готов был ослушаться ведьму, а во-вторых, после долгой беготни по лесу и шастанья по болоту тело очень просило чистоты. Поэтому он долго и старательно поливал себя студеной водой, словно хотел смыть не только пот и грязь с тела, но и воспоминания последних дней.

– Хватит уже! А то до костей домоешься. – Ведьма подвела к нему белую козу, до этого привязанную к колышку возле ее землянки. Протянула Сеславу медный нож, от времени обильно покрытый зеленой патиной. – Одним взмахом сможешь горло рассечь?

– Смогу.

– Добро! – Стожара распустила шнуровку на груди, стянула платье, а потом и нижнюю рубаху. – Тогда начнем?

– Начнем, – кивнул княжич, который, хоть и старался отвести глаза, не мог перестать любоваться ее подтянутым телом.

– Не о том думаешь, – досадливо махнула рукой ведьма. – Лучше вспомни все, что там случилось. Вспомни как можно ярче!

Глава I. Незваные гости

– Ану, чего затворились? – молодой белобрысый воин со всей дури лупил кулаком в запертые ворота постоялого двора, расположившегося в двух десятках шагов от широкой разъезженной дороги. – Открывай, кому говорят!

Но ему никто не отвечал. Собака заливалась лаем, да время от времени негромко ржали кони, а это означало, что на дворе все-таки кто-то гостит. Но людских голосов слышно не было.

– Э-ге-гей! – закричал кметь еще громче. – Есть кто дома?

– Охолони, Жерех! – воин лет сорока пяти на вид, с длинными варяжскими усами и чубом, спрыгнул с седла, ловко перекинув ногу над головой коня. У него начисто отсутствовал левый глаз, зато правым он цепко осматривал все вокруг. – Если там живые есть, то уже всяко услышали.

– Нет, ну, ты только посмотри, дядька Местята! – возмутился тот, указывая рукой на ворота. – Битый час стучусь, а они…

В это мгновение двери дома в глубине двора заскрипели, собака загавкала еще громче и злее. Но тут же заскулила, словно кто-то походя ударил ее ногой, и замолчала. А после этого смотровое окошко в воротах приоткрылось, через него на приезжих кто-то уставился.

– Чего надо? – грубо прозвучал молодой голос. Да уж, если на постоялом дворе всех так привечали, то вряд ли тут бывало много гостей.

– Открывай ворота, курва! – Жерех, сделав суровое лицо, наклонился поближе к окошку. – Княжич Сеслав Весеславович из Полоцка у тебя остановиться желает.

Кметь показал на русоволосого парня лет семнадцати, сидевшего на вороной кобылице. Княжич Сеслав выглядел слишком худощавым для своего возраста, особенно по сравнению с широкоплечими дружинниками. И смотрел вокруг не с тем легким превосходством во взгляде, как обычно смотрят потомственные воины, а с каким-то искренним любопытством. Если бы не хорошая кольчуга и дорогой меч на поясе, его скорее можно было принять за ученика жреца или волхва, чем за княжьего сына.

– Сам ты курва! – жестко ответил голос изнутри. – Езжайте своей дорогой, гостей не принимаем.

– Вы там что, совсем сказились? – вскипел Жерех окончательно. – Открывай ворота, а то вынесем к едреной матери!

– Ты откуда такой храбрый взялся? – вопрос прозвучал с неприкрытой насмешкой. – Сказано тебе – мимо езжай.

– А ну отворяй! – Кметь ударил ногой в створку ворот так, что та закачалась.

– Добро! – неожиданно согласились изнутри. – Погодь, только собаку привяжу.

– Вот сразу бы так! – с довольным видом посмотрел на спутников Жерех. – Сейчас откроют.

Однако старшие товарищи его радости не разделили.

– Шлемы вздеть! Щиты наручь! Мечи наголо! – скомандовал Местята и сам подал пример – отцепил от седла круглый щит, вытянул из ножен длинный меч.

Двое варягов, сопровождавших княжича, без разговоров выполнили указание старшего. И сам Сеслав, помешкав пару мгновений, тоже спешился, взял щит и присоединился к спутникам.

– А что такое, дядька Местята? – Жерех, вставая рядом с остальными, выглядел крайне озадаченным.

– Сейчас увидишь, – сплюнул в сторону старший варяг.

С той стороны ворот послышались звуки, которые издавали несколько человек, явно старавшихся не шуметь. Потом с ворот тихонько сняли запирающий брус, и они широко распахнулись с гулким скрипом. Приезжие, во главе с княжичем Сеславом (Местята, впрочем, находился за его плечом, чтобы в случае чего сразу прикрыть щитом), шагнули вперед. И тут же выяснилось, что предосторожность одноглазого варяга была совсем не лишней.

С той стороны на них тоже смотрели щиты и копья. Десяток воинов – а, судя по снаряжению, это были именно воины – стояли перед ними в кольчугах и шлемах, с оружием в руках.

– Кто такие и чего тут забыли? – в басовитом голосе обитателя постоялого двора звенел металл.

– Вам же сказано – княжич полоцкий с наставником и гриднями хочет на этом дворе на ночь остановиться, – громко ответил Сеслав, но слова его, как и всегда, звучали не настолько грозно, как ему хотелось.

– А вам сказано: проваливайте и ищите ночлег в другом месте. Коли жить хотите.

Обе группы воинов глядели друг на друга настороженно и оценивающе. Пока никто не делал резких движений, чтобы другая сторона не бросилась в бой. Скорее, старались просчитать, понять, как лучше действовать, чтобы выйти из положения с наименьшими потерями.

– Крыжан, это ты там, что ли, старый дрын? – вдруг приопустил щит одноглазый наставник княжича.

– А ты кто такой? И откель меня знаешь?

– Забыл, кочерыжка, с кем в младшей дружине в строю стоял? По правую руку?

– Местята? – Один из обитателей двора шагнул вперед и снял шлем, обнажив такой же, как и у одноглазого, длинный варяжский чуб на бритой голове. Разве что у этого чуб был белым от седины. – А тебя какой леший в эти края занес?

– Так говорим же, с княжичем ехали по делам его, переночевать сюда завернули. А вы тут какого заперлись да на проезжих бросаетесь с оружием?

– А вот это уже наше дело!

– Нас ваши дела не касаются. Поснедаем, отдохнем да и разъедемся.

Второй варяг задумался, потом медленно кивнул:

– Поснедать есть чем. Только под руку не лезьте.

– Добро, не будем лезть! – Местята вернул меч в ножны и снял шлем, отер лоб тыльной стороной ладони и кивнул княжичу. – Пошли. Здесь нас не тронут.

– Отбой, парни! – рявкнул Крыжан. – Это свои.

Его люди послушно опустили щиты и чуть расступились. Сеслав с любопытством рассматривал чужих воинов – а выглядела эта ватага, надо признать, достаточно пестро. Кроме Крыжана, среди них было еще трое варягов с длинными усами и чубами на лысых головах. Другие двое, судя по светлым бородам, скорее всего, из местных, из кривичей. Еще трое – рыжеволосые нурманы с жадными глазами цвета зимнего неба над северным морем. Всем лет двадцать пять – тридцать, лучший возраст для воина. Кроме самого Крыжана да еще молодого варяга, который был немногим старше Сеслава.

– Ну, здравствуй, что ли, старый пень! – Местята подошел к старому знакомцу, протянул руку.

– И тебе не хворать, чурбан одноглазый! – Крыжан крепко пожал ладонь княжьего наставника, а потом несильно ткнул кулаком в широкую грудь. – Рад, что ты еще жив. Сколько ж лет не виделись?

– Четыре или пять. С того дня на Сивой речке…

– Четыре, да. Помню тот день. Уже думал – все, отвоевал свое. Если бы ты тогда надо мной не сжалился… Эх…

– Я его тоже не забуду, – хмуро буркнул Местята, а потом с улыбкой посмотрел на бывшего соратника. – Прямо тут будем былое ворошить или все-таки за хмельным медом продолжим?

Трапезная внутри гостевого дома мало чем отличалась от подобных комнат на всех постоялых дворах на разных дорогах. Сумрачное помещение, тусклый свет, который проникает через забранные бычьими пузырями окна. Несколько длинных столов, сколоченных из досок, на которых стояли остатки обеда – блюда с хлебом и мясом, запотевшие кувшины. Сильно пахло соломой, рассыпанной по полу, свежим хлебом, дымом от очага и прелыми тряпками.

Впрочем, было тут и кое-что необычное. Нечасто доводилось видеть, чтобы хозяин и двое служек, вместо того чтобы подносить гостям еду и напитки, висели, привязанные за руки к длинным веревкам, перекинутым через потолочные балки. Причем висели они очень неудобно, так, что касаться пола могли только пальцами ног. При этом они только невнятно мычали, потому как во рты им в качестве кляпов затолкали оторванные рукава их же рубах.

– Еду принести некому, – пояснил Крыжан, пожав плечами и указав рукой на дверь в темном углу. – Сами в кладовую ступайте и берите все, что приглянется.

– Жерех, Оскол, сходите, – скомандовал своим Местята, усаживаясь на засаленную лавку перед одним из столов. Не спрашивая разрешения, взял большой глиняный кувшин, поболтал, проверяя, насколько тот полон, налил пахнущий травами мед в две большие кружки. – Не стой, княжич, садись, промочим горло с дороги.

Сеслав настороженно поглядывал на воинов из отряда Крыжана, часть которых разместилась за соседними столами, а часть улеглась на полу с закрытыми глазами. Что было вполне объяснимо – правильный воин отдыхает всегда, когда появляется возможность. Потому что никогда не знаешь, когда получится отдохнуть в следующий раз, да и получится ли вообще. Понимающе кивнув, княжич присел рядом с наставником, взял кружку. Седой варяг, негромко сказавший несколько слов своим, опустился напротив, тоже налил себе.

– Ну, за встречу, что ли, Местята.

– Давай за встречу, – одноглазый варяг опорожнил свою кружку одним длинным залпом. Закусил пером зеленого лука и указал головой на подвешенного хозяина двора, узнать которого можно было по нарядной одежде и кожаному фартуку. – Чем провинились?

– Ты обещал в наши дела не лезть!

– Так я и не лезу. Так, любопытства ради. Не каждый день такое увидишь.

Крыжан закинул в рот кусок жареной говядины, долго жевал. Потом кивнул.

– Тут, в общем, какое дело. Нам нашептали, что хозяин здешний не только за счет приема постояльцев живет. Примечает, какой гость побогаче, да наводит на него лесной люд. Гостей режут, а все их имущество, стал быть, себе забирают.

– Ну, это дело известное, – кивнул Местята. – Такое на многих дорогах случается. А вам до того какая забота? Решили наказать татей за коварство?

– Да больно надо! – захохотал седой. – У нас расчет простой – раз они гостей раздевают, стал быть, успели какой-никакой барыш накопить. Который нам очень даже не помешает.

– Так ты же у светлицкого князя на службе. Десятником вроде как? Он что, серебро своим кметям жалеет?

– Перемысл своих никогда серебром не обделял, – нахмурился Крыжан. – Пока его тверской князь в Ирий не отправил, а землю себе не забрал.

– А вы как такое позволили? – Местята показал на других воинов. – Все из светлицкой дружины, я так понимаю?

Крыжан открыл было рот, чтобы ответить, но в этот миг приступ глухого кашля почти согнул его пополам. Сеслав, решивший, что он поперхнулся, хотел похлопать его по спине, но седой варяг, из глаз которого текли слезы, помахал рукой, показывая, что не нужно его трогать.

– Как позволили, говоришь? – Крыжан, отдышавшись, отпил из кружки. – А как не позволишь, когда у того в войске было по трое на каждого из нас? Попытались… Все, что осталось от дружины Перемысла, – перед тобой.

– Давно? – Местята внимательно смотрел на то, как десятник внимательно осматривает ладонь, которой закрывал рот во время кашля.

– Седмицы с четыре назад.

– Я не про то. Чахоткой давно маешься?

– Да я и не маюсь особенно…

– Так давно?

– С Сивой речки. – Крыжан зло поглядел на Местяту из-под низко опущенных бровей. – Помнишь, как нас после боя в воду загнали и вылезти не давали? Стрелами били любого, кто на берег карабкался? Потом вам надоело, уехали… А через пару дней меня в первый раз и скрючило.

– Прости, старый друг! – Одноглазый варяг потупился. – Я был против. Князь не послушал, приказал вас наказать за строптивость.

– То дело прошлое. – Седой поднял кружку с медом. – Кто старое помянет, тому… Ну, ты знаешь.

– Прошлое, да. – Местята подождал, пока Жерех и Оскол расставят перед ними принесенные корзины с хлебом и крынки с холодной кашей. – И куда вы теперь навострились?

– Да вот Бруни, – Крыжан указал на дремавшего в углу огромного нурмана с длинным носом, смотревшим вправо, – сказал, что в Царьграде кметям платят щедро. И с почетом привечают в дружине тамошнего князя.

– Базилевса, – поправил Сеслав.

– Что? – не понял варяг.

– В Царьграде князя базилевсом называют.

– Да нам без разницы, как его называют, – отмахнулся Крыжан. – В общем, туда и решили податься. А на дорогу серебро потребно, без него в дороге никак.

– Поэтому вы и решили лесных людей разорить? – криво улыбнулся Местята.

– Угу. И ведь правду нам про этого рассказали. – Седой толкнул подвешенного хозяина, отчего тот тоскливо застонал. – Я купцом представился, говорю – на торг едем, золото есть. И только поснедать присели, а он мальчонку куда-то и послал.

– Давно? – насторожился одноглазый.

– Утром еще.

– Добрый план, только в нем есть две больших прорехи.

– Это какие такие прорехи?

– Во-первых, – вмешался в разговор Сеслав, довольный возможностью показать себя, – они с собой награбленное не принесут. Так что если вы тут их положите, то с пустыми руками все равно останетесь.

– Вот курва. – Крыжан потер бритый затылок. – А хотя нет, почему? Нам, главное, хоть одного живым взять, а уж язык мы ему развяжем. Расскажет как миленький, где они добро хранят.

– А во-вторых, – продолжил княжич. – Мальчишка посыльный им обскажет, сколько вас тут. Так что придут они, только будучи уверены, что их больше, чем вас. И что легко побить смогут.

– Соображает, – седой варяг уважительно кивнул на Сеслава.

– Так кто учил, – гордо ухмыльнулся Местята. А потом внимательно посмотрел на Крыжана. – Недодумал, старый кабан?

– Недодумал, – кивнул тот, ощерив рот, в котором не хватало нескольких зубов. – Ладно, посложнее будет, согласен. Но один кметь трех разбойных стоит. А то и пяти. Они же из смердов, выучки нашей нет.

– Княжич, отойдем-ка на пару слов, – одноглазый потер ладони, а потом мотанул головой, показывая в сторону.

Сеслав и наставник недолго вполголоса что-то обсуждали. Местята предлагал, а княжич сперва неуверенно не соглашался, но потом кивнул. Крыжан прислушивался, пытаясь понять, о чем же идет разговор.

– Ну, раз ты нам все так подробно обсказал, то и мы тебе поведаем, как тут оказались, – начал одноглазый, садясь обратно. – Мы за головой ведуна идем.

– Чего? – напрягся Крыжан. – Какого ведуна?

– Да живет тут в лесу один. Чернобогу молится.

– Не оставь, Перун! – седой десятник потеребил пальцами висевший на шее серебряный оберег в виде щита со сложным орнаментом.

– Оборони, отец варягов! – вслед за ним и Местята тронул похожий оберег. Впрочем, такие носили все варяги, чтившие Перуна как своего главного бога.

– Храни, Дажьбог! – Сеслав потер наклонный крест, висевший на бечевке за пазухой. Будучи варягом только наполовину, по отцу, он продолжал поклоняться богу своих предков.

– И зачем вам этот ведун понадобился? – настороженно поинтересовался Крыжан.

– Тут дело такое… – Местята посмотрел на Сеслава, тихонько кивнувшего в ответ. – Княжича отец совсем недавно в род принял. Он из незаконных, мать была вышивальщицей при княгине да понесла.

– А я все гадаю, в кого ты такой беловолосый уродился, – оскалился седой, глядя на княжича. – Батька-то твой, Весеслав, темный, как степняк.

– В мать он, да, – очень быстро кивнул Местята.

– Так, может, я ее знаю?

– Может, и знаешь, – одноглазый махнул рукой. – Только к делу это не относится.

– И тощий какой. Отец у тебя богатырь настоящий, а ты как тростина, можно щелчком переломить. – Крыжан засмеялся и кулаком толкнул Сеслава в плечо, отчего тот слегка покачнулся. – Но это ничего, княжья кровь сильная, она свое возьмет. Говорят, что боги в кровь князей огонь добавляют.

– Сеслава князь хотя и принял в род, но сказал, что назовет законным, только если княжич докажет, что достоин того, – продолжил рассказ Местята. – Дал в помощь трех кметей и велел не возвращаться, пока Сеслав не принесет ему голову ведуна.

– Необычное поручение.

– С княжьей волей не спорят!

– Стал быть, не успокоился Весеслав насчет ведунов? – Седой десятник вдруг посерьезнел. – По-прежнему поквитаться с ними хочет?

– Стал быть.

– Недоговариваешь что-то, Местята!

– Все, что надо, я сказал. – Старый варяг откинулся на лавке назад.

– Добро, будем считать, что все. Только вот ведуна взять на меч – дело непростое. Да ты и сам про то не хуже меня знаешь. С оружием на такого идти – большую смелость надо иметь. И удачу. – Крыжан сложил на груди могучие руки. Глаза его при этом горели интересом. – И какая же помощь вам нужна?

– А с чего ты решил, что мы о помощи будем просить?

– Ну, не просто же так ты мне все это выложил. Не для того, чтобы развлечь занятной сказкой.

– Лады. Прав ты, Крыжан. Тут дело такое – мы знаем, что капище ведуна где-то в этом лесу. Только вот где? Мы годами можем вокруг ходить, а на него не выйдем. Дорогу треба знать. А кто ведает лес лучше, чем его обитатели. Смекаешь, к чему я?

– Проводник нужен, – кивнул седой.

– Именно. Или хотя бы тот, кто дорогу расскажет. Поэтому давай так – мы вам поможем, когда лесные люди вас резать придут. Но пару из них живыми надо будет оставить, чтобы языки развязать.

– Ну что же, вроде дельно говорите. Но мы вот как поступим…

– Дядька Крыжан! – звенящим голосом позвал молодой варяг, перед этим метнувшийся во двор. – Идут, похоже. Копий с тридцать будет.

– Добро! – десятник решительно поднялся на ноги. – Об остальном потом договорим.

* * *

Лесные тати действовали вполне слаженно. Сеслав, смотревший на двор через щель в стене, не мог этого не отметить. Трое ловко перемахнули через ворота – видать, с той стороны подсадили, – огляделись, убедились, что никого на дворе нет, а потом тихонько сняли брус, запирающий ворота.

Остальные, зайдя во двор, тоже сперва замерли у ворот, сторожко осматриваясь. Потом, послушные знакам одного, разбились на три группы. С десяток человек медленно подошли к дверям, держа наготове щиты и копья, разделились, замерли слева и справа. Столько же двинулось в обход дома, чтобы не дать возможным жертвам выбежать через черный ход. А третья часть разбойного отряда приготовилась ворваться внутрь и порубить всех, кто шевелится.

– Вот курвы, – тихонько засмеялся Крыжан. – А ведь и правда считают, что нас здесь мало. И что мы легко сдадимся, как только оружие увидим.

– Но брони надели, – ответил Местята.

– Надели, угу. Пять кольчуг вижу, шлемов чуть больше. Остальные в коже, а она от меча не защитит.

– Дождемся, пока в дом полезут, а уже тут рубить начнем? – предложил было Сеслав. – Так меньше людей потеряем.

– Ты это, княжич, заканчивай! Чтобы кмети – и смердов боялись? – засмеялся десятник и кивнул огромному нурману, замершему у входа. – Бруни, давай!

Огромный нурман кивнул, потом что-то пробормотал на своем языке. Поцеловал медный оберег в виде молота, натянул на рыжие космы клепаный шлем. Поднял бродекс – тяжелую секиру на длинном древке – и кивнул стоявшему рядом земляку, который ударом ноги распахнул дверь.

– Скйо-о-оль! – завопил Бруни старинный нурманский боевой клич и вылетел во двор одним большим прыжком.

Быстро, так, что глаз почти не различал, огромный викинг закрутил над собой бродекс. Опешившие на мгновение лесные ухари откатились от него назад, как волна от берега. Правда, увидев, что противник один, тут же вскинули щиты, встали плечом к плечу в надежде остановить Бруни. Но очень быстро поняли, что ничего не получится, – со всей мочи нурман вмазал ногой в ближайший щит, а его секира с глухим воем опустилась на голову татя, этот щит державшего. И голова эта тут же лопнула, как переспелая репа.

– Угрюм! – выкрикнул Крыжан одному из своих. – Задний вход держать!

Трое варягов из его отряда без слов направились к задней двери и замерли возле нее, чтобы не допустить удара в спину.

– А давненько мы с тобой в бой не хаживали! – седой десятник криво улыбнулся Местяте, потом махнул мечом. – Ну, погнали! Навались, братишки!

Послушные этой команде, все по очереди они повыскакивали на двор, встали плечом к плечу, сомкнув щиты. Бруни, зарубивший к этому времени уже четверых, чуть отогнал татей, поэтому построиться удалось без помех.

– Бруни, в строй! – закричал Крыжан, но нурман, похоже, даже не услышал, полностью поглощенный рубкой. Он продолжал, выкрикивая время от времени свой клич, вскидывать и опускать оружие; правда, тати теперь были к этому готовы, быстро отскакивали в разные стороны, чтобы не оказаться под ударом его бродекса.

Остальные защитники двора шагали вперед, держа одну линию. В середине двигались Местята и Крыжан, как самые опытные. Слева встали варяги Сеслава вместе с ним, справа – двое нурманов и кривичи из отряда десятника. И тати, непривычные биться в строю, сперва откатились к воротам – Сеслав даже на миг подумал, что они сейчас наутек бросятся. Но они все-таки не побежали. Особенно когда их вожак что-то громко закричал. И в этот миг княжичу стало очень страшно – так, что чуть было не задал стрекача. На месте удержало только понимание, что, показав трусость, он никогда уже не сможет на равных встать рядом с Местятой и другими.

– Кругом! Встали кругом! – рявкнул Крыжан. Послушные команде кмети быстро перестроились в кольцо щитами наружу. Успели – им в спину не ударили те, кто собирался ворваться в дом сзади, а сейчас прибежал сюда, чтобы переломить ход боя.

Численный перевес нападавших все-таки дал им преимущество. Пятеро, увернувшись от секиры, кружили с выставленными вперед копьями вокруг Бруни, как гончие вокруг медведя на охоте. Ни один из них не решался приблизиться к великану и нанести удар, но и сам нурман не мог достать никого из них могучим ударом.

Остальные же пытались проломить строй. Кололи копьями сверху и снизу, рубили топорами. К счастью, они готовились к бою в закрытом помещении внутри постоялого двора, поэтому не прихватили с собой луки, а то кметям пришлось бы очень несладко.

– Приготовились! – вновь выкрикнул Крыжан. – Верхом!

Все кмети – и нурманы, и варяги, и кривичи – проходили схожую подготовку, поэтому и приказ старшего они выполнили одинаково. Одновременно все чуть опустили щиты и ударили мечами сверху. Тати, не ожидавшие такой слаженности, не успели закрыться. Точнее, успели, но не все. Трое или четверо повалились на землю, зажимая глубокие раны на головах.

– Низом!

В этот раз все вскинули щиты чуть вверх, рубанули по ногам. Примерно с тем же успехом – еще часть нападавших оказалась на земле, держась за распоротые ноги и животы.

– Щиты!

Необученные люди обычно считают, что щиты можно использовать только для того, чтобы закрываться от ударов врага. Но в умелых руках это еще и дополнительное оружие: если резко выбросить вперед левую руку, можно всерьез ошеломить противника неожиданным ударом кромки щита, обтянутой кожей или оббитой железом. А когда одновременно это делает строй, то вполне может откинуть на шаг назад всех противников.

– Перун! – закричали трое варягов, до этого остававшиеся в доме, и ударили в спину, быстро заработав мечами.

– Скйо-о-о-оль! – заревел Бруни, прыгая вперед на несколько шагов сразу. Тать, к которому он подлетел, ничего не успел сделать. Мощным ударом ноги нурман подбросил его в воздух так, что парень пролетел несколько аршинов и затих, ударившись головой о столб, на котором висела левая створка ворот. А бродекс северянина сразу же обрушился на другого лесного жителя, попытавшегося было рвануть к выходу.

Вскоре все было закончено. Трое северян ходили по двору, добивая тяжело раненных. Кривичи вязали пострадавших полегче, которых чуть позже можно будет разговорить. Впрочем, таких было совсем немного, потому что когда умелый кметь рубит человека, не защищенного хорошим доспехом, очень мала вероятность выжить.

– Ну, вот как-то так. – Крыжан, напившийся из принесенного одним из младших кувшина, довольно осмотрел двор. – Вполне неплохо управились.

– Славно управились, есть такое дело. – Местята взял у десятника кувшин, передал Сеславу. – Не растерял ты навыка, как я погляжу.

– Хорошо научили когда-то, – ухмыльнулся тот. И с улыбкой кивнул: – Да и ты, я смотрю, рубить не разучился. Не отяжелел в княжьих ближниках.

– Ты, дядька Крыжан, чего-то сказать хотел, когда они пришли, – напомнил княжич, напившись.

– Я? – задумался на миг десятник. – А, да! Вот что – мы вместе с вами на ведуна пойдем.

– И зачем оно вам? – насторожился было Сеслав.

– Так знамо, зачем! На капище у ведуна наверняка найдется, чем разжиться. К таким, как он, многие на поклон идут, о помощи просят. И иные не только серебро, но и золотишко несут, а то и каменья. А до Царьграда дорога не ближняя… Только сперва все-таки заклады этих лесных удальцов вскроем. Ульвар!

Один из нурманов – беловолосый и светлоглазый, с постоянной брезгливой ухмылкой на тонких губах – приблизился и посмотрел на десятника.

– Выбери, кто тут будет послабже, да начинай, – распорядился тот, а потом пояснил Сеславу, поглядевшему на Крыжана с интересом: – Нурманы – они большие мастера по таким делам. Совет тебе дам: если надо кому язык развязать, зови нурмана. Там, где мы день провозимся, они за час управятся. А Ульвар в этом деле стоит десяти северян.

* * *

– Все скажу! – привязанный к столбу молодой пленник уже не кричал, а только выл на одной ноте. Чем вызывал презрительные гримасы у стоявших рядом кметей, уверенных, что они на его месте не произнесли бы ни звука. – Все скажу, только больше не надо!

– Ульвар, отдохни-ка чутка! – ухмыльнулся Крыжан, а потом выразительно указал на татя головой, давая знак Сеславу и Местяте. – Теперь он ваш, нам уже все, что надо, рассказал.

Беловолосый нурман скривил губы – он только вошел во вкус. Тем не менее он послушно опустил раскаленные клещи, которые подносил к обнаженному телу татя.

– Ну, сказывай, мил человек. – Местята подошел поближе и посмотрел в глаза истязаемого. – У вас в лесу живет ведун. Знаешь его?

– Знаю, – закивал тот быстро. – Знаю. Есть такой. На капище с железными столбами живет. К людям редко выходит, только когда ему самому надо. Уже с год его вообще никто не видел.

– С железными столбами, говоришь? – Варяг потер веко отсутствующего глаза. – А как это капище найти, знаешь?

Пленник открыл было рот, но тут же судорожно замотал головой из стороны в сторону.

– Не знаешь, значит? – Одноглазый варяг скривился. – Что-то мне сдается, что ты врать задумал, парень. Ульвар, твоя помощь нужна.

– Пожалуйста, не надо! Не надо Ульвара! – завопил тать, а потом затараторил: – Я не могу сказать, он накажет! Он все знает, все видит, он поймет, что это я. Поймет и накажет.

– Так ты что это, его больше нас боишься? – Большим пальцем правой руки Местята нажал на рваную рану на груди пленника, сперва слегка, а потом сильнее и сильнее.

– А-а-а-а-а! – крик татя, казалось, достигнет неба. – Я не могу! Он накажет!

– Да что же ты заладил – накажет да накажет? Думаешь, я тебя не накажу, если не заговоришь?

– Ты только тело убьешь, а он душу забрать может. – По щекам пленника текли слезы.

– Ульвар! – Местята отошел в сторону. – Продолжай!

– Нет, нет, я все скажу! Не надо Ульвара! Ведун на болоте живет. От нашей деревни двинете на север, выйдете к большому оврагу. За ним поле будет большое, а потом болото. Он в середине болота обитает.

– А на болоте как искать? – Сеслав старался запомнить все, что говорит пленный.

– Если будете идти от кочки к кочке, то дойдете до большого острова. Только не сворачивайте, от кочек не уходите. Иначе утопнете, там гибло. А еще лучше у нас в деревне деда найдите – с ним парнишка живет. Этот парнишка – приемыш ведуна. Тот его хотел в ученики взять, но потом передумал. Мальчишка наверняка дорогу знает.

– А не врешь? – Местята выразительно посмотрел на стоявшего рядом Ульвара.

– Клянусь Сварогом, Ярилой и Мокошью – не вру!

– А вот что еще скажи мне. – К ним подошел Крыжан. – Нет ли еще чего интересного в вашем лесу? Может, еще ведуны живут? Или там, клады закопаны?

– Про клады ничего не знаю, – помотал головой тать. – Ведьма есть.

– Какая такая ведьма?

– Стожара зовут, только по имени ее называть не нужно. Она богине Живе служит. Возле озера живет, если отсюда на закат идти.

Старые варяги посмотрели друг на друга молча, словно что-то обдумывая. Потом Местята покачал головой.

– Не, служительницу Живы мы трогать не станем. Негоже тех обижать, кто светлым богам кланяется.

– А я бы потрогал. – Крыжан потеребил пальцами длинный ус. – Если и у нее чего ценного найти можно.

– Совсем ты одичал, – нахмурился одноглазый. – Хватит с нас и ведуна. И с ним, боюсь, повозиться придется.

– Ну, сам смотри, – пожал плечами седой десятник. – Этого избавишь от мучений?

– Неохота меч марать. Пусть из твоих кто-нибудь!

– Пожалуйста, не надо! – закричал пленник, понявший, что его ждет. – Я же все рассказал!

Ульвар, которому кивнул Крыжан, быстро и умело, одним взмахом меча, перерезал парню горло. Кровь, забившая из раны ключом, заливала обнаженные грудь и живот татя. Несколько раз дернувшись в судорогах, он затих навсегда.

– Лады. – Седой варяг вытер руки чистой тряпкой. – Значит, предлагаю так: выдвигаемся прямо сейчас. Потому что деревеньку этих, – он указал на мертвых разбойников, валявшихся на земле, – брать надо, пока они не почуяли неладное. Если поймут, что три десятка их людей вовремя не вернулись, точно разбежаться могут. А потом ищи их по всему лесу.

Большая кукушка бесшумно подлетела со стороны леса, сделала круг над двором и уселась на столб, к которому было привязано тело мертвого татя. Внимательным, даже каким-то очень вдумчивым взглядом посмотрела на кметей снизу. Потом трижды прокуковала, взмахнула крыльями – и умчалась обратно.

Глава II. Ученик ведуна

Деревню татей, с трех сторон окруженную густым лесом, они нашли легко – пытаемый пленник действительно рассказал все без утайки. Подобравшись к небольшому селению, сперва выждали немного, приглядываясь и оценивая, стараясь понять, не грозит ли им там какая опасность, которую они не учли. Но, видимо, местные обитатели были уверены, что никто чужой не найдет их пристанище – даже стражу не выставляли, чтобы следила за дорогой.

Сама деревня была не очень большой – десятка три домов разного размера да еще несколько подсобных строений. Но выглядела вполне зажиточной, что можно было понять и по сытым коровкам, пасшимся на поляне за оградой, и по развешенной на веревках на просушку одежде. В небогатых крестьянских селениях обычно носят белые и серые ткани, а здесь было много крашеной, дорогой. Видать, разбойничий промысел приносил неплохой доход.

– Забой, – Крыжан подтолкнул молодого кметя из своего отряда. – Двигай к Ульвару, скажи, что начинаем.

Кметь кивнул и быстро, но при этом почти неслышно помчался на другой конец деревни – там, где в ожидании засела вторая часть отряда. По замыслу седого десятника, селение решили брать с двух сторон, чтобы помешать местным жителям разбежаться. Сработало. Когда две группы воинов почти одновременно вошли в деревню, там не сразу успели сообразить, что происходит.

Жителей тут оказалось не так много, как ожидал Сеслав. Видимо, бо́льшая часть мужчин ушла на постоялый двор потрошить лжекупца. Поэтому сейчас на улицу выбежали только восемь человек с оружием в руках. Они, впрочем, сразу правильно оценили происходящее. Очень сложно давать отпор одетым в кольчуги и шлемы кметям, когда на тебе только обычная рубаха, не способная защитить от хорошо поставленного удара. Поэтому, повинуясь указанию Крыжана, тати сразу же побросали топоры и копья, покорно отошли в сторону.

Кроме мужчин, тут было еще полтора десятка женщин разного возраста, большинство, кстати, довольно молодых, и стайка мальчишек, которые испуганно замерли с открытыми ртами, впервые увидев воинов.

– Угрюм, в дом всех! – велел Крыжан, указывая мечом на жителей. – Запереть и стражу выставить.

– Так, может, баб отдельно? – ухмыльнулся высокий варяг, который считался вторым после десятника в отряде.

– Всех. Сперва дело, потом будем баб щупать. – Десятник огляделся. – Думается, вон там у них склад.

Он уже повернулся было к большому деревянному строению, крыша которого была покрыта хорошим тесом. Но тут один из пленников не выдержал. Молодой парень, чуть младше Сеслава на вид, без рубашки и босоногий, резко развернулся и большими прыжками понесся в сторону пастбища.

– Не упустить! – рявкнул Крыжан. – Ряха! Сбить!

Один из кривичей, высокий и худющий, с длинными руками, выхватил из колчана тугой степной лук, наложил стрелу, прицелился. Стрела с шуршанием полетела вслед за беглецом, и казалось, что ничто уже его не спасет. Но, словно почуяв недоброе, парень дернулся, не сбавляя прыти, влево – и стрела воткнулась в землю, затрепетала. А молодой тать помчался дальше, но уже не по прямой, а все время рыская из стороны в сторону.

– Ряха, чтоб тебя! Что у тебя с руками сегодня? Уй-дет же!

– Не уйдет, батька! – пробормотал кривич и выстрелил еще раз. Но то ли луком он владел хуже, чем думал сам, то ли парня хранили боги, но и в этот раз молодому разбойнику повезло.

– Дай сюда! – Сеслав вдруг решительно забрал оружие у Ряхи, который от огорчения даже не спорил. Как учили когда-то в младшей дружине, княжич чуть тронул пальцем тетиву, проверяя, насколько сильно она натянута. Приладил стрелу, вскинул и натянул лук так, что оперение пощекотало правую скулу. Ему, как и всегда, даже не пришлось прицеливаться – та сила, которая входила в него каждый раз, когда он брал в руки лук, вновь легонько подтолкнула под локоть, подсказала, куда надо направить наконечник стрелы для хорошего выстрела. Почувствовав, что это именно тот миг, он задержал дыхание после длинного вдоха и отпустил тетиву.

Стрела, казалось, скользила в воздухе очень долго. Сперва резко взмыла вверх, потом пошла чуть по дуге, на долю мгновения замерла в верхней точке. А потом понеслась вниз, догнала беглеца и клюнула чуть ниже затылка – он умер еще до того, как упал лицом в невысокую траву.

– Благодарствую! – Княжич с неловкой улыбкой вернул оружие его хозяину, смотревшему на Сеслава с недоумением и уважением.

– Ого! – седой варяг хлопнул княжича по плечу. – А ты ловок в этом деле, я смотрю. Где так руку набил?

– Не знаю, – пожал плечами Сеслав. – Само всегда получалось. Словно кто-то руку подправляет.

Он не стал пояснять, что на самом деле этой силы боится, как огня. И старается к ней лишний раз не прибегать – не понимает, откуда она берется. Именно поэтому и не брал с собой княжич боевой лук, если не было на то особой необходимости.

– Ряха! Если не научишься вот так стрелы метать, погоню из десятка к едреной бабушке. Пойдешь коз пасти с другими смердами. Уразумел?

– Уразумел, батька, – потупился кривич.

– Вот и славно. Ладно, пошли глянем, чем разбойный люд богат.

Сеслав поначалу не горел желанием участвовать в потрошении разбойничьих запасов. Но любопытство все-таки пересилило, поэтому он направился к складу вместе с остальными. И очень быстро убедился, что там действительно нет ничего, что представляло бы для него хоть какой-то интерес. Сумрачное помещение было забито мешками с зерном и горохом, большими мотками ткани, бочонками с медом и другими припасами.

– Н-да. А золота-серебра тут, оказывается, кот наплакал, – развел руками варяг Блажко.

– Угу, – кивнул Крыжан. – Либо всё на еду сменяли, либо…

– Думаешь, по схоронкам попрятали?

– Ульвар, допросишь каждого по очереди. Блажко, подсобите нурману.

Сеслав, понявший, что сейчас тут начнется, досадливо поморщился. Кивком головы показал Местяте, чтобы тот вышел на улицу.

– Надо деда найти, про которого тать рассказывал. У которого бывший ученик ведуна живет.

Искать долго не пришлось. Уже в третьем доме они наткнулись на стоявшего посреди горницы седого старика с длинной бородой, одетого в темно-серое рубище и опиравшегося на кривой посох. Левая рука у деда отсутствовала, пустой рукав был заправлен за грубую веревку, служившую поясом. Рядом с дедом с очень серьезным лицом стоял черноволосый мальчишка лет десяти, сжимая в руках толстую палку, совершенно бесполезную против обученных кметей. А у их ног примостился, изогнув спину и вытянув длинный хвост, черный кот размером со щенка волкодава. И смотрел на непрошеных гостей большими рыжими глазами.

– Здоровья тебе, отец, – кивнул Местята, входя в дом.

– Ужо тебе, лиходей! – старик нахмурил брови и погрозил посохом. А Сеслав обратил внимание, что лицо деда было очень благообразным, а глаза, несмотря на почтенный возраст, горели совсем молодым огнем.

– Тихо, дед, зла не причиним! – княжич показал пустые ладони.

Первый крик боли разрезал воздух. Судя по всему, Ульвар приступил к своим делам, не мешкая.

– Ужо тебе, лиходей! – повторил дед и добавил: – Все сгниете, помяните мое слово! Никто из нашего леса живым не уйдет.

– А ты не пугай! И не такие пугали, – ухмыльнулся Местята. – Да и не ты нам нужен. Иди вон, на печь забирайся, грей старые кости.

Дед, разумеется, никуда не пошел. Стоял на месте и смотрел на чужаков с бессильной злобой.

– Тебя как звать, хоробр? – княжич присел на корточки возле парнишки.

– Не скажу!

– Отчего же? Меня вот Сеславом кличут.

– Ну и дурень! – очень серьезно заявил мальчишка. – Никому нельзя свое имя называть. Душу забрать могут и себе служить заставят.

– Тебя этому ведун научил? – насторожился княжич.

Парнишка ничего не стал отвечать. Смотрел на Сеслава исподлобья, покусывал нижнюю губу и часто дышал. Старик опустил на голову мальчишки чуть дрожащую ладонь, ласково погладил.

– Ничего не говори им, Стипко!

– Стипко, значит? – улыбнулся княжич. – А хочешь, Стипко, мы тебя в Полоцк с собой заберем? Это город такой большой. Раз в двести больше твоей деревни.

– Зачем?

– Я княжич, могу тебя в свое войско взять. Сперва, знамо дело, в детскую дружину пойдешь, потом подрастешь, подле меня станешь. Будем вместе на врагов ходить, славу и богатство добывать.

– А тебе это зачем?

– Ты меня к ведуну на болото проводишь. Дорогу же помнишь?

– Нет на болоте никакого ведуна, – помотал головой Стипко, бросив на деда быстрый взгляд. Кот у его ног при этом выгнулся и громко зашипел.

– А мне сказали, что есть. И что ты у него жил одно время.

– Не жил, – насупился парнишка.

Послышался еще один крик. И в нем уже сквозила не только боль, но и невероятное отчаяние – такое бывает только у человека, который вот-вот сломается, начнет рассказывать все: и то, что знает, и то, чего не знает. Только чтобы истязатели прекратили его мучить.

– Ты своего деда любишь? – Местята задал вопрос, не особенно ожидая ответа, он был одноглазому варягу не нужен. – Ты же не хочешь, чтобы деда так же, как того, нурманы горячим железом ласкать начали?

Мальчишка сперва молчал, по очереди поглядывая то на деда, то на кметей. Потом вновь мотнул головой.

– Не хочу.

– Вот и славно. Тогда мы так договоримся – если ты нас проводишь, твой дед останется целым и невредимым. А если обманешь или заведешь не туда… Догадываешься, что с дедом сделаем?

Мальчишка кивнул.

– Ну, вот и славно! – Местята махнул рукой кметям, стоявшим в дверях. – Жерех! Глаз не спускать с парнишки. Головой отвечаешь!

– Сделаем, батька! У меня он никуда не денется, мое слово верное!

Лучше бы, конечно, он такого не говорил. Но откуда Жерех мог знать, как оно дальше обернется.

Отправиться в лес они решили на следующее утро. Всю вторую половину дня кмети провели в более приятных занятиях. Сперва из запасов лесных татей выкатили несколько бочонков с хмельным медом. Одновременно с этим принялись изучать добытое из схоронок, которые все-таки выдал один из тех, над кем поработал Ульвар.

– Делить будем потом! – решительно хлопнул ладонью по столу Крыжан. – Когда из лесу вернемся. Все равно в походе на ведуна это нам ни к чему, а там, глядишь, и добра прибавится, которое делить станем.

– А девок тоже потом? – набычился один из кметей. И, судя по лицам остальных, все были с ним согласны.

– Девок сегодня, – кивнул десятник. – День хороший, есть что отметить. Так что сегодня и мед, и женщины. Но чтобы к утру были на ногах и готовые к походу.

Несмотря на это указание десятника, на рассвете не все стояли достаточно твердо, потому что тискать девок и заливаться хмельным медом закончили уже далеко за полночь. Хорошо, что двоим своим варягам Крыжан пообещал двойную долю от взятого сегодня, если они не будут принимать участие в общем разгуле, а то совсем бы остались без защиты, хоть бери всех голыми руками.

Не обошлось, конечно, и без происшествий. Нурман-великан Бруни, осиливший в одиночку не меньше бочонка, ближе к утру, отправившись до ветру, не смог верно оценить высоту дверей и влетел лбом в косяк. И теперь у него на лбу горел огроменный синяк, а двери в дом, где он ночевал, больше не закрывались, так их перекосило. А незадачливого стрелка Ряху ночью попробовала порезать девка, с которой он до этого развлекался на сеновале. Правда, кривич успел вовремя проснуться, словно почуял беду, и скрутить строптивую. А потом, уже связанную, попользовал для своих утех еще раз. Но самая большая беда, оказалось, пришла не оттуда.

– Прости, княжич! – Жерех, стоявший на пороге дома, где ночевали Сеслав и Местята, смотрел на них скорбно и виновато. – Утек мальчишка ночью!

– Чтоб тебя, растетеха! – одноглазый варяг поднял тяжелый кулак и с досады лупанул им по лавке, на которой сидел. – Тебе же сказано было – глаз не спускать!

– Так я и не спускал! Весь вечер и всю ночь смотрел за ними. А под утро ко мне их кот подошел, о ногу потерся. Я наклонился погладить, потом поднимаю глаза – а их и нет. Везде искал, всю деревню осмотрел – нигде ни его, ни деда.

– Да леший с ним, с дедом! – сплюнул Местята и знаком показал двум местным девкам убираться отсюда. – Мальчишка важен. Он теперь к ведуну бросится, предупредит его, что мы идем.

– Сдается мне, что ведун и так уже о нас знает, – покачал головой Сеслав.

– Думаешь, он морок на Жереха напустил?

– Да. Но раз они вместе с дедом сбежали, еще догнать можем! – княжич решительно направился к выходу. – Быстро вдвоем они идти не смогут!

– Дело говоришь, – кивнул наставник. – Жерех, метнись-ка к Крыжану. Сказывай, что пора в дорогу не мешкая.

– Сделаем, батька, – парень стрелой вылетел в двери.

– Княжич, опять меч забыл! – с досадой в голосе крикнул Местята в спину Сеславу, который, хлопнув себя по лбу, тут же вернулся назад и опоясался широким ремнем с привешенными к нему ножнами с клинком, до этого стоявшими у изголовья кровати.

Глава III. Мертвый лес

Не успело солнце подняться над деревьями, как отряд кметей двинул через лес на север – в направлении, указанном плененным татем. Отправились они, разумеется, без коней, которые в лесу будут только помехой. Но, несмотря на то что на себе приходилось нести скарб и оружие с доспехами, шли резво – воинская наука велит каждому уметь шагать быстро, чтобы оказаться вовремя там, где противник совсем не ожидает тебя увидеть.

Сеслав, голова которого, правда, слегка трещала после вчерашнего, чувствовал себя вполне довольным. Конечно, побег Стипко и последствия, к которым это может привести, не очень радовали. Но так приятно было шагать по прохладному лесу, вдыхать запахи хвои, березы, черники и малины, что о плохом думать не хотелось.

– Не нравится мне все это! – ворчанье Местяты вывело княжича из благодушного настроения.

– Что не так, дядька? Вроде спокойно все.

– Всё да не всё. Блазнится мне что-то. Будто кто-то по вискам поглаживает да в уши нашептывает. У тебя такого нет?

– Нет. А у тебя, дядька Крыжан? – княжич повернулся к десятнику, шагавшему следом за ними.

– Не, ничего такого не чувствую. Но теперь настороже буду. Местята как тогда глаз потерял, многое стал видеть гораздо лучше. Помню, как-то раз, лет пятнадцать назад…

– Погодь-ка со сказками. – Местята резко остановился и развернулся, вскинул руку и вскрикнул, чтобы услышали остальные: – Тихо все! И не дышать.

Одноглазый варяг внимательно вслушивался в лесную тишину. Сеслав, стоявший рядом, тоже старательно ловил звуки, но ничего особенного так и не уловил. Впрочем, как и Местята, вскоре мотанувший головой.

– Нет, похоже, опять показалось. Но вот что странно: если старик с мальчишкой туда же идут, то, по уму, мы их уже догнать должны были. Видать, разминулись где-то.

– Или они спрятались, когда мы мимо проходили, – предположил княжич.

– Или так, да, – согласился варяг и повернулся к десятнику. – Крыжан, у тебя есть кто-то, кто по лесу ходить без шума умеет?

– Кривичи. Они из лесных охотников.

– Можешь отправить их вокруг пройтись?

– Сделаем! – Крыжан махнул своим. – Ряха, Брыжан! Сюда!

Седой варяг отвел обоих кривичей чуть в сторону, быстро пояснил, что от них требуется. Кмети, внимательно выслушав, кивнули и двинулись в чащобу походкой лесных котов. Они не издали ни одного звука, ни одна веточка не треснула под ногами – только что были тут, и вот их уже не видно и не слышно, словно растворились.

– Странный лес, ты прав, – вернувшись к Местяте и Сеславу, покачал головой Крыжан. – И зверей не видно, и птицы не поют. Ни белка по дереву не пробежит, ни лисица не порскнет. Как вымерло все.

– Это как раз не странно. Помнишь, кому этот ведун служит?

– Угу, – кивнул десятник и вновь потеребил оберег на груди. – Только не поможет ему это.

– Тогда пошли! – кивнул одноглазый. – Стоя на месте, мы к золоту ведуна не приближаемся.

И небольшой отряд зашагал дальше в полной тишине. Ни у кого не было большого желания разговаривать или шутить – наоборот, все сторожко оглядывались и прислушивались, ожидая сами не зная чего.

– А что тебе голос-то в уши нашептывает, дядька Местята? – вспомнил Сеслав недавние слова наставника.

– Знамо что. Шепчет, что мне надо назад поворачивать. Что не будет мне там добра и все такое.

– Интересно, почему только тебе.

– Может, и не только мне. Только я слышу, а остальные нет, – Местята ненадолго задумался. – Крыжан прав. С тех пор как я без глаза остался, многое стал чувствовать иначе, не так, как раньше.

– И что, хочется прислушаться к этому голосу?

– Еще как хочется, княжич. Только хороший воин никогда не слушает чужие угрозы. Он идет только туда, куда сам считает нужным. И куда его ведет его долг – перед князем, сотоварищами или самим собой.

– А плохой воин?

– А плохой воин долго не живет, поэтому без разницы, к чему он там прислушивается, – засмеялся варяг. – Ладно, не время болтать. Пошли дальше.

Двигаясь по лесу, Сеслав, как и все, внимательно осматривался по сторонам. И в какое-то мгновение увидел два огненно-рыжих глаза, не мигая смотревших на него из-за деревьев шагах в тридцати впереди. Княжич на всякий случай зажмурился и помотал головой, но горящие глаза не исчезли. И такое ощущение, что манили его, становились больше, пульсировали, как живое сердце. Постепенно всё вокруг, кроме них, растворялось, затуманивалось. А небо потемнело, словно во время солнечного затмения.

Княжич, с трудом оторвав взгляд от этих мерцающих рыжих огней, повернулся к Местяте, хотел указать пальцем на странные глаза. Но ни десятника, ни других кметей рядом не было. Он один стоял в окружении молчаливых деревьев. Которые вдруг начали медленно придвигаться к нему, скрипя ветвями на ходу.

– Ах ты ж, курва! – Сеслав побежал, перемахивая через корни и уворачиваясь от веток, тянувшихся к нему, чтобы схватить.

Но нельзя убежать от целого леса. Вскоре княжич почувствовал, что легкие разрывает изнутри, а дышит он так громко, что слышно, должно быть, и в разбойничьей деревне, и на постоялом дворе. К счастью, он как раз выскочил на большую поляну. Безмолвные преследователи хотя и продолжали наступать, но не могли до него дотянуться.

Зато вслед за ним на поляну выскочили три кикиморы. Что это именно кикиморы, Сеслав понял сразу – именно так их описывали немногочисленные очевидцы. Страшные личины, перекошенные и озлобленные. Бесформенные тела, вместо рук и ног – длинные когтистые лапы, сплошь покрытые грязным мехом цвета гнилой листвы. И запах – от них так сильно несло гнилым мясом, что у княжича даже немного закружилась голова.

Выбежав на поляну вслед за Сеславом, кикиморы двинулись по дуге, окружая его. Разгадав их задумку, княжич рванул из ножен меч, завертелся на месте, стараясь угадать, какая из тварей бросится первой. Но они не спешили, а только рычали и махали лапами, – видимо, выжидали удобного мига или выматывали его.

– Сдохни, мразь! Сдохни! – княжич не выдержал и сам бросился на ближайшую кикимору. И даже достал ее в длинном прыжке, только это ничего не дало. Сеслав ожидал, что отчаянный удар мечом разрубит голову твари, но верный клинок отскочил, не нанеся ей видимых повреждений. А она только присела, а потом отскочила назад, потряхивая космами.

И сразу вслед за этим две другие кикиморы, быстро рванув к нему, повисли на его руках. Он пытался вырваться, но они оказались намного сильнее. Еще одно отродье огромного роста, только сейчас показавшееся из леса, навалилось на плечи, давило вниз всем своим весом. Понимая, что ничего не может сделать и взревев от отчаяния, княжич завалился лицом во влажный черничный куст. Ожидал, что они начнут рвать его на части, но вместо этого кикиморы перевернули его на спину, растянули руки в стороны. А та, которую он пытался до этого разрубить, склонилась над ним и принялась хлестать его лапами по лицу.

Сеслав, не понимая, что еще можно сделать, подтянул к груди обе ноги. Уперся пятками в грудь нависшего над ним чудовища, толкнул со всех сил – и кикимора с ревом отлетела в сторону, упала на спину. Но тут же вскочила и еще с одной такой же схватила его за щиколотки, совсем лишив возможности шевелиться. Следом за этим на лицо княжича полилась вода. Много воды. И он почувствовал, что захлебывается. А потом к его лбу приложили что-то очень горячее – то ли уголь, то ли раскаленное железо.

– Княжич, твою же растетеху! – разобрал он голос Местяты, звучавший, как показалось Сеславу, будто из колодца. – Да приди же ты в себя! Княжич!

Кое-как проморгавшись, Сеслав с удивлением обнаружил, что он действительно лежит на черничном кусте. Только за руки и за ноги его держат не кикиморы, а кмети из их небольшого отряда. Дядька Местята стоит над ним с мокрым шлемом, из которого он только что, видимо, и лил воду ему на лицо. А вместо огромной твари плечи княжича к земле прижимает нурман Бруни. Сеслав хотел было потребовать, чтобы его отпустили, но только закашлялся – остатки воды попали в горло.

– Да приди же ты в себя! – Местята со всего размаха вмазал ладонью по щеке воспитанника, потом замахнулся вновь. – Давай, княжич!

– Всё, всё, не надо! – захрипел Сеслав. – Не надо бить больше! Слышу тебя!

– Фух! – шумно выдохнул варяг. – Испугал ты нас. Отпустите его.

Варяги, настороженно глядя то на Местяту, то на Сеслава, медленно отпустили руки и ноги княжича. Крыжан, стоявший рядом, протянул ладонь, помогая подняться, потом похлопал его по груди и спине, словно проверяя, цел ли он.

– Заставил ты нас побегать, парень! – десятник отер пот с лица.

– Что это было? – Сеслав, чувствовавший слабость, подошел к ближайшему дереву и оперся на него, сначала убедившись, что дерево не попытается схватить его ветвями.

– Давай-ка, раз уж такое дело, передохнем чутка, – предложил Местята Крыжану, кивнувшему в ответ. А потом посмотрел на ученика, словно не был до конца уверен, что тот точно пришел в себя. – Ты сперва замер, потом обернулся, посмотрел на нас бешеными глазами. И как заорешь да как помчишь по лесу. Мы за тобой. Ты до поляны добежал, развернулся и меч вытащил. И давай им махать и орать про тварей что-то.

– А потом как прыгнешь на меня, – вмешался в разговор Жерех. – И мечом по голове – бац! Хорошо, что шелом был надет, а то разрубил бы мне кочерыжку как пить дать! Во! – молодой кметь показал шлем, изрядно покореженный ударом. – А рука у тебя хорошая, княжич! Я бы так не сумел вдарить. Шелом, правда, жаль. Почти новый был.

– Вернемся домой, я тебе еще лучше подарю, – угрюмо ответил Сеслав, усаживаясь на траву.

– Ты кого вместо нас видел? – Местята не сводил глаза с ученика. – Какими тварями нас представлял?

– Кикиморами.

– Хм-м. И как, очень страшные были?

– Очень. Что за напасть со мной случилась?

– Кабы я знал. Похоже, глаза тебе кто-то застил, показал то, чего нет на самом деле.

– Ведун?

– Больше вроде некому. Надеюсь.

– А почему вода помогла прогнать морок?

– Вода и не помогла. Это я от отчаяния. А потом увидел у тебя на шее оберег Дажьбожий и к лицу приложил. Не знаю, по какому наитию. Словно подсказал кто-то.

– Так, значит, вот что меня так опалило. – Сеслав потер лоб, на котором, судя по ощущениям, остался большой ожог.

Какое-то время они молчали, обдумывая произошедшее и теребя в пальцах защитные обереги.

– Ладно, чуть в себя придешь, и дальше двинем. Чем быстрее мы до него доберемся, тем меньше вреда нам будет.

* * *

– Замерли все! – вскинул руку Местята, когда они прошагали с полверсты от поляны, на которой останавливались на отдых. А потом указал вперед, туда, где среди деревьев что-то темнело. – Жерех, у тебя глаз поострее. Что это там?

– Человек. Возле дерева стоит. Странный какой-то.

– Почему странный?

– Так не шевелится совсем. Да и стоять так неудобно.

– Понял. Оружие на изготовку. Идем медленно, головами крутим во все стороны. Если что еще необычное увидите, сразу кричите. Пока и вам глаза не застлало.

Они двигались предельно осторожно, поэтому расстояние до непонятного человека преодолевали в два раза дольше, чем могли бы. И когда осталось шагов пятнадцать, стало понятно, и кто это, и почему он так стоит.

– Вот курва! – расстроенно прорычал Крыжан. – Кто же тебя так, Брыжан?

Это действительно был один из двоих кривичей, посланных десятником в дозор. Голова его свесилась вниз, кольчуга на груди была обильно залита кровью, натекшей изо рта. А упасть ему не давал острый кол, вогнанный около сердца с такой силой, что пробил не только кольчугу и грудь насквозь, но и глубоко вошел в ствол дерева. Подойдя, остальные кмети замерли в изумлении.

– Сколько боев прошел с нами, сколько раз в глаза врагам смотрел. А вон как закончил, – с болью в голосе покачал головой Крыжан. – Найду тех, кто с ним такое сделал, – заставлю собственные кишки жрать.

Он хотел добавить что-то еще, но очередной приступ прервал варяга на середине слова. Как и раньше, кашлял он долго и сильно, а затем сплюнул – и, как успел увидеть Сеслав, несколько темно-красных капель полетело на мох. А потом седой вновь зашелся в кашле. А княжич, вдруг понявший, что ему сейчас надо сделать, молча подошел к варягу, положил ему руку на грудь – и почувствовал, как разом нагрелась ладонь и как тепло потекло прямо через кольчугу, гася недуг Крыжана, принося ему облегчение.

– Спасибо, парень! – кивнул тот, глубоко и свободно вдыхая.

А Местята, внимательно осматривающий убитого Брыжана, тихонько поцокал языком.

– Что там? – прохрипел Крыжан.

– Глумились над ним. Сперва мечом по шее рубанули. Потом уже к дереву прибили, полумертвого. Да еще и язык вырвали. Видать, чтобы не кричал.

– Поэтому столько крови изо рта?

– Похоже, – согласился Местята. – Интересно, где второй твой дозорный.

– Думаешь, его тоже?

– Кабы я знал. Вот что – давайте-ка вокруг пройдемся, глянем, нет ли каких следов. Только больше чем на десять шагов друг от друга не отходить.

Других следов они не увидели. То ли те, кто убил Брыжана, очень ловко умели ходить по лесу, то ли вообще были бесплотными, как духи. Ни одна веточка не была сломана, ни с одного куста не сорваны листья, и мох нигде не продавлен ногами.

– Гляньте, что нашел! – Младший варяг из отряда Крыжана держал в руках колчан с луком и стрелами. – Похоже, он ни разу не выстрелил. Даже тетиву натянуть не успел.

– Брыжана или Ряхи? – спросил Местята у десятника.

– Брыжана.

– Значит, есть надежда, что Ряха жив.

– Если жив, то почему так и не объявился до сих пор? – ответил Крыжан, а потом велел молодому варягу: – Забой, отдай-ка лук княжичу. Он, похоже, из нас самый ловкий в стрельбе будет.

Сеслав, не сразу, но принявший у Забоя лук, внимательно его осмотрел. Отметил про себя, что этот похуже будет, чем тот, который у Ряхи, – не степняки делали. Но для боя очень неплох. Клеенный из разных видов дерева, обмотанный поверх лосиной кожей. Тетива, плетенная из жил. Стрелы Брыжан тоже отбирал с тщанием: все ровные, с одинаковым гусиным оперением.

– Не передумал еще за ведуновым золотом-то идти? – тихонько спросил Местята у Крыжана. Так, что, кроме Сеслава, его никто и не слышал.

– Мы теперь не за золотом пойдем. Надо найти того, кто такое с Брыжаном сделал, да наказать как следует.

– Сам смотри. Как бы твои парни не решили, что ты их на верную смерть ведешь вместо богатства, да не задумали себе другого вожака выбрать.

– Мы с ними, Местята, не один день вместе. И я их знаю лучше, чем свои пять пальцев. Поэтому уверен, что во всех княжествах не смогу найти других, которые бы настолько смерти не боялись. Эти не отвернут и не предадут.

Стрела, просвистев, вонзилась в горло молодого варяга Забоя. Схватившись за шею, парень захрипел и повалился на землю, дергаясь и пытаясь остановить кровь. Вторая стрела, выпущенная неизвестным врагом, должна была воткнуться в глаз седого десятника, но он, словно предвидя это, в последнее мгновение пригнулся.

– Всем лежать! – зарычал Крыжан, падая навзничь на мох за ближайшим деревом. – Головы не поднимать!

Кмети послушно укрылись между корней и за стволами деревьев.

– Кто заметил, откуда били? – Местята, стараясь двигаться как можно медленнее, приподнял голову над большим пнем, за которым укрывался.

– Оттуда, кажись, – прошептал Оскол, один из варягов из сопровождения Сеслава, и показал пальцем в ту сторону, куда они шли.

– Не. Оттуда. – Хмель, еще один из его варягов, указал гораздо левее.

– Куда лицом стоял Забой, когда его срезали? – княжич посмотрел на умирающего варяга, прикинул про себя. Получалось, наоборот, правее, чем предполагали эти двое.

– Да нечего гадать! – покачал головой Крыжан, который подполз к ним по-пластунски. – Я вам точно скажу, по второй стреле это верно увидел. Он лупил из вон тех кустов, – десятник показал примерно в том же направлении, что и княжич. – Только если он опытный, то его уже там нет. А судя по тому, как он ловко сбил Забоя, обучен неплохо. Обязательно должен был сместиться куда-то. Я бы так и сделал.

– Угу, я бы тоже, – согласился Местята. – Теперь откуда угодно стрелы жди.

– Думаете, он один? – Оскол попытался привстать, но тяжелая ладонь Крыжана прижала его обратно к земле. – Может, там их несколько?

– Было бы несколько, не две стрелы в нас полетело бы, а поболее, – уверенно заявил седой десятник.

– И что делать теперь? – Оскол надвинул шлем на брови.

– Я могу его снять, – неожиданно для себя самого заявил Сеслав. – Только мне помощники понадобятся. Одному никак.

– Не дури, княжич! – нахмурился Местята. – Что я твоему отцу скажу, если ты вот так под стрелу подставишься?

– Не подставлюсь, – набычился Сеслав, а потом выглянул из-за ствола, стараясь делать это как можно медленнее. Лес вокруг казался совершенно безжизненным, не было заметно никакого движения. Если невидимый стрелок все еще где-то там, то он либо замер, либо перемещается очень осторожно.

– Хмель, Оскол. – Княжич по очереди посмотрел на обоих варягов, потом натянул на лук тетиву, вынул из колчана две стрелы. – Сейчас поползете вон туда. Медленно, сторожко, но так, чтобы он вас приметил. А я попробую увидеть, где он сейчас.

– А может, мы просто шлемы над собой поднимем, как будто выглядываем? – предложил Жерех. – А то вдруг они слишком высунутся, и он попадет?

– На шлемы он не купится, – покачал головой Местята. – Не того уровня стрелок. Так что прав княжич, показаться придется.

– По моему сигналу… – Сеслав поднял руку, потом резко опустил. – Пошли!

Оба кметя послушно заскользили в ту сторону, откуда, по их расчетам, прилетели первые стрелы. Время от времени они чуть приподнимались, чтобы стрелок смог их заметить и захотел воспользоваться этим. А княжич наложил на тетиву одну стрелу, вторую зажал в зубах и, стараясь слиться с деревом, вглядывался в лес. Если враг действительно там, то рано или поздно все-таки не удержится и решит пустить еще одну стрелу. А для этого, хочешь не хочешь, обязательно вынужден будет привстать – метать стрелы лежа, конечно, можно, но вот в цель попасть уже очень непросто.

Княжич продолжал внимательно следить за лесом, от волнения слыша, как в висках гулко стучит кровь. И дождался-таки. Стрелок не выдержал – он оказался гораздо левее и гораздо ближе, чем ожидал Сеслав. Приподнявшись, чужак быстро пустил в варягов три стрелы.

Княжич вскочил всего на один удар сердца позже. Оттянул тетиву до скулы, выстрелил один раз. Тут же выхватил изо рта вторую стрелу, повторил. Почувствовал, что его что-то толкает в левую скулу, дернулся вправо, поэтому ответная стрела чужака только расцарапала щеку до крови, но не впилась в лицо. А вот самому неизвестному стрелку, похоже, не так повезло. С отрывистым криком он повалился на спину. Увидев это, Сеслав, не размышляя, бросился туда, на ходу выхватывая из колчана еще одну стрелу.

– Вперед, парни, хватай нефыря! – рявкнул Крыжан, рванув сразу за княжичем.

Домчали они быстро. А увидев, кто так старался их перебить, замерли в недоумении. На лесном мху, скребя пальцами землю и хрипя от боли – кричать он уже не смог бы, потому что стрела Сеслава пробила насквозь нижнюю челюсть и вышла пониже затылка, – корчился кривич Ряха. При этом глаза его горели одновременно ненавистью и безумным страхом. До тех пор пока не закатились.

– Вот курва! – пробормотал седой десятник, опускаясь на корточки рядом с убитым. – Чего это он? Он что, не видел, что это мы? Зачем стрелял?

– Может, и не видел, – покачал головой Местята, тяжело дыша после короткой отчаянной пробежки. – Если ему, как княжичу тогда, глаза мороком застлало, ему могло что угодно померещиться – что мы кикиморы, упыри или еще кто похлеще.

– Да что ж за день-то! – Крыжан стукнул кулаком по соседнему дереву. – За одно утро трех человек потеряли. Когда такое было-то?

– Четверых, – прохрипел подошедший варяг Оскол. И пояснил в ответ на непонимающие взгляды: – Хмеля он срезал. В шею стрелу вбил. Пока живой, но это ненадолго.

Одноглазый, услышав это, тихо застонал.

– Где он?

То, что варяг Хмель в этом мире уже не задержится, было очевидно каждому. Стрела, запущенная умелой рукой, пробила кметю горло. Кровь, толчками бившая из раны, уносила его жизнь, а боль, судя по побледневшему искореженному лицу, была нестерпимой. Время от времени он открывал рот, словно хотел что-то сказать, но вместо слов мог выдавить только неразборчивый хрип.

Сеслав, с болью смотревший на мучения Хмеля, вдруг, не совсем понимая, что делает, опустился на колени рядом. Положил руки на шею умирающего, закрыл глаза и вновь почувствовал, как от него к варягу течет какая-то неведомая мощь, словно вода перетекает из одной крынки в другую. Видимо, это принесло Хмелю облегчение, потому что тот вдруг разборчиво пробормотал: «Спасибо, княжич!» – и спокойно испустил последний вздох.

– Значит, так, парни. – Крыжан осмотрел замерших вокруг кметей. – Не знаю, как вы, а я теперь тем более пойду до самого конца. И не успокоюсь, пока этому ведуну в задницу меч не засуну. Или не сдохну. Все со мной?

Воины кивнули одновременно, без раздумий. Высокий нурман Бруни, правда, при этом что-то сказал на своем хриплом языке.

– Чего он говорит? – спросил десятник у стоявшего рядом Ульвара.

– Он сказал, что тоже с тобой, – перевел тот. – Но сперва подготовиться хочет. Потому что он не боится вообще ничего, кроме черного колдовства.

– Добро. Готовимся к походу, хороним убитых – и двигаем дальше. Местята, прогуляемся-ка чуть в сторону, пошептаться надо.

– Про что говорить будем, Крыжан? – уточнил одноглазый, когда двое варягов отошли шагов на пятнадцать от остальных.

– Ничего мне рассказать не хочешь? – десятник смотрел на старого товарища из-под низко опущенных бровей. – Про мальчишку своего?

– А что не так с ним? – Местята изобразил непонимание.

– Ты давай не играйся со мной! А то я не вижу, что парень не простой. И не случайно у него именно ты наставником поставлен. Чтобы мечом научить работать, можно и кого попроще, не обязательно видящего приставлять.

– Что-то ты больно мнительный стал… – начал было одноглазый.

– Значит, так! – перебил его Крыжан и уперся тяжелым кулаком в грудь Местяты. – Либо ты мне все говоришь как на духу, либо мы по-другому все выясним.

– Ульвара позовешь?

– Если понадобится.

Местята ненадолго замолчал, глядя на десятника, почти не моргая. Потом потер переносицу и кивнул.

– Ладно, расскажу. Ты про мать его, помнится, спрашивал? Так вот – Огнева его мать.

– Кто? – глаза Крыжана расширились. – Огнева? Ведьма?

– Она.

– Да ты охренел, что ли, нефырь старый? Вместе с твоим князем?

– Князя не трожь, Крыжан! Он все правильно прикинул. В Сеславе две крови – ведьмина и княжья. И если кто и может этого ведуна найти и приговорить, то только он. Хотя и у него в одиночку надежд немного.

– Стоп! А это не тот ли ведун, который?.. – десятник красноречиво провел пальцем по горлу.

– Тот.

– Да ты совсем… – Крыжан задохнулся от возмущения. – А парень знает?

– Не знает, – покачал головой Местята. – И для его же блага лучше, если не узнает до поры до времени.

– Да вы правда сказились совсем! Оба! И ты, и князь твой. Это же… – он не смог сразу найти слов. – И я дурак, что с тобой пошел! На золото купился. А мертвецу золото ни к чему.

– Я тебя с собой не звал, ты сам вызвался, Крыжан.

– Ох, недоброе вы с Весеславом задумали, помяни мое слово! Зачем опять лихо будить? – седой десятник обдумал сказанное одноглазым, а потом решительно заявил. – Ладно, отступать теперь точно поздно. Но знай – я за ним присматриваю. И, если что, меня не остановит, что он княжич. И ты не остановишь!

Глава IV. «Перун, отведи!»

Сеслав, не догадывавшийся, о чем говорят старшие варяги, с огромным интересом смотрел на приготовления Бруни – ничего подобного раньше ему видеть не доводилось. Пока кмети обустраивали могилы для четверых погибших, нурман-великан прошелся вокруг, нашел высокий ясень. Осмотрел его, с досадой покачал головой. Как пояснил Ульвар, сидевший на поваленном стволе рядом с княжичем, Бруни недоволен потому, что нужное ему дерево должно быть еще выше, но делать нечего.

– А почему вы с Раудом, – Сеслав кивком указал на третьего нурмана, который дремал неподалеку, – это не делаете?

– Потому что Бруни ошибается, – не задумываясь ответил Ульвар. – Ему это не поможет. Для того чтобы надежно защититься от колдовства, нужен тис, а не ясень, он больше угоден Одину. Но тис в этом лесу не растет. И он должен быть такой высоты, чтобы его увидел Одноглазый со своего трона в Вальхалле. А еще нужна свежая кровь. Лучше всего, конечно, человеческая. Но подойдет еще конь или лось.

Как и большинство нурманов, долго живших на Руси, Ульвар говорил на языке словен очень складно. Только любому было понятно, что это не его родной язык – что-то чужое, холодное, проскакивало в каждом слове.

– А зачем тогда Бруни это делает?

– Потому что верит, что это поможет.

– А ты не веришь?

– Я – нет, – пожал плечами Ульвар. – Я верю в то, что Одноглазый сам решает, когда и кто должен умереть. И просить его бесполезно. Заслужить его милость можно храбростью в бою и отсутствием жалости к врагам.

Бруни в это время разделся донага. Глядя на его мышцы, перекатывавшиеся под бледной кожей, княжич даже позавидовал. Уж кому боги дали мощь – так это ему. Вот бы самому княжичу быть таким богатырем, тогда он столько подвигов совершит, что отец окончательно убедится: Сеслав достоин занимать место рядом с ним.

Обнаженный нурман положил перед собой бродекс и щит, которым хоть обычно не пользовался, потому что большой секирой сподручнее двумя руками орудовать, но всегда носил на переброшенном за спину ремне. Оглядев, как лежат эти предметы, Бруни, судя по всему, остался доволен. Собрал в небольшую кучку сухие ветки, несколько раз чиркнул кремнем о кресало, раздул костерок. Поднял руки к небу и что-то запел речитативом на своем языке. Сеслав, разумеется, не понимал ни слова, кроме того, что нурман время от времени упоминал Одина и Тора Одинссона – главных богов северян. Может, и других богов называл, но княжич их имен не знал.

Пел он так достаточно долго. Варяги успели выкопать неглубокие ямы для погибших, опустить их туда и закидать ветками. А теперь собрались и вместе с Сеславом и Ульваром с любопытством следили за тем, что делает Бруни. Закончив свою молитву, он вынул из ножен длинный кинжал с резной рукоятью, заточенный с одной стороны, – нурманы называли такие саксами. Одним решительным движением нурман-великан рассек себе ладонь левой руки.

– Похоже, он все-таки нашел, где взять живую кровь, – с легкой улыбкой отметил Сеслав. – Причем человеческую, как и надо.

– Хм-м-м, – Ульвар кивнул. – Необычно. Одноглазому может понравиться.

Своей кровью Бруни обильно оросил поверхность щита, смазал с двух сторон лезвие бродекса. Затем потер ладонь о ладонь – так, что обе стали одинаково красными, – и провел ими по лицу, превращая его в кровавую маску. После чего саксом отмахнул большую ярко-рыжую прядь волос, положил в горевший перед ним костерок и, наклонившись, несколько раз вдохнул дым. Поднял руки к небу и снова запел свою гортанную молитву.

– А волосы зачем? – заинтересовался Сеслав.

– Потому что для разговора с богами нужно часть самого себя сделать мертвой, – пояснил Местята, присев рядом. – Тогда откроется связь между Явью – миром, где мы живем, – и Правью, миром богов. Только волос для этого мало.

– А что нужно?

– Часть тела, которая не отрастет заново. Глаз. Палец. Ухо. Смотря с какой целью к богам обращаешься.

– Так вот ты как глаза лишился, дядька Местята? – заблестели глаза у Жереха. – Богам пожертвовал, да?

– Болтаешь много! – резко одернул молодого одноглазый варяг. – За языком следи!

Бруни пел еще долго. Потом опустил руки – и еще какое-то время, вскинув голову, смотрел на небо. А затем решительно встал и быстро оделся, привычным движением закинул за спину щит, измазанный в крови. Отрезал от подола рубахи длинную полосу ткани, замотал разрезанную левую ладонь.

– Я готов! – Великан повел широкими плечами. – Идем убивать ведуна!

* * *

– Да что же это за напасть? – Крыжан поводил ладонью перед лицом, словно стараясь отогнать наваждение от глаз. – Перун, отведи!

– Перун, отведи! – повторил за ним Местята. – Кругами он нас гоняет, похоже.

Остальные кмети забормотали молитвы своим богам. Потому что в третий раз выйти на одно и то же место – к дереву, возле которого недавно Бруни молился северным богам, – это уже всерьез настораживало. Тем более что все они по лесам ходили не впервой и так вот просто заблудиться точно не могли.

– И что будем с этим делать? – Десятник забросил за ухо седой чуб.

– Мне думается, что надо… – одноглазый замолчал на полуслове. Потом резко повернулся вправо. – Вот там! Есть кто-то. Прячется.

– Взять! – рявкнул Крыжан.

Кмети мигом вскинули щиты, опасаясь новых стрел, обнажили мечи. Быстро, но стараясь держаться рядом, двинулись в указанном Местятой направлении. И вскоре окружили двух испуганных людей, прижимавшихся друг к другу.

– Ну, вот и нашлись твои беглецы, Жерех. – Местята, убирая меч, с довольной улыбкой смотрел на деревенского деда и его воспитанника.

– Да я им сейчас… – Молодой кметь вышел вперед со сжатыми кулаками. – Я же из-за вас… Да я сейчас…

– Остынь, парень! – варяг взмахом ладони остановил Жереха. Потом присел на корточки и не мигая глядел на старика. – Чего-то мне сдается, что они не нас боятся. И не от нас бегают. Я прав, отец?

Старик молча жевал губы. А Стипко, державший его за руку, смотрел на деда со слезами в глазах.

– Он мальчонку сгубит, – проскрипел дед наконец. – Он обещал, что сгубит, если Стипко не станет ему служить. А Стипко сбежал. Мы ему помогли. – Старик поискал глазами Сеслава. – Ты сказал, что можешь увезти отсюда мальчонку. Увези, всеми богами заклинаю!

– Я обещал, что увезу, если он меня к ведуну выведет.

– Не ходи к ведуну, дяденька! – Стипко посмотрел на княжича совсем как взрослый. – Там тебе добра не будет.

Сеслав даже немного опешил от этой серьезности.

– Так, отец, давай-ка мы с тобой обстоятельно поговорим. – Местята встал и протянул старику руку, помогая подняться.

– Говорим, говорим… – пробурчал Крыжан недовольно. – Сколько времени уже на одном месте топчемся. Скоро темнеть начнет, а мы всё тут.

– Иногда лучше на месте потоптаться, чтобы потом быстрее дойти. Вот что, десятник, давай-ка на ночь здесь встанем. Постараемся до утра во всем разобраться.

– Не больно охота в этом лесу ночевать, но другого не остается. – Десятник повернулся к своим. – Угрюм, займись.

– Сделаем, батька! – кивнул кметь. И принялся раздавать указания остальным.

Вскоре на небольшой поляне заплясал веселый костер. Пара воинов отправилась за водой к ручью, который тек неподалеку, остальные бродили вокруг, собирая хворост. Местята строго-настрого наказал всем не отдаляться друг от друга и ни в коем случае не разделяться.

– Ну, сказывай, отец. – Одноглазый варяг присел на поваленный чуть в стороне ствол дерева, указал старику на другой, рядом. Крыжан, Жерех и Сеслав присели неподалеку.

– Что сказывать-то?

– Все. Начни с мальчишки – кто он тебе? И как к ведуну попал?

– Ладно, все скажу, только мальчонку не мучайте. – Дед опустился на ствол, поставил рядом свой посох. – Внучок это мой. Его ведун у родителей выкупил, те в деревне неподалеку жили. Хотел своим учеником сделать. А я, как узнал, к нему пошел просить, чтобы не губил мальчонку, не ломал его. Незачем ему темному богу служить.

– И что, – вмешался в разговор Сеслав, – послушал тебя ведун?

– Да какое там! Погнал так, что я думал – уже живым не вернусь. Волками травил.

– Какими волками?

– Он умеет живыми существами управлять. И людьми, и зверями. Он сильный, ведун этот. Не справиться вам с ним.

– И как ты от волков-то ушел? – заинтересовался Местята.

– Стипко догадался. Когда ведун меня погнал волками, он к ведьме побежал, которая Живе служит. Ведьма защиту обещала – и не обманула. И меня спасла, и за мальчонку встала. Век ей за это благодарен буду.

– Дядька Местята, может, и нам к ведьме сходить стоит? – загорелись глаза Жереха.

– Дурень ты все-таки! Мы, варяги, Перуну служим, он нам и защиту дает. Как мы ее богине кланяться-то станем? – одноглазый покачал головой и повернулся к старику: – И что же ведьма твоя сделала?

– Когда совсем припекло – волки окружили уже со всех сторон, тут она и появилась. И зверюги, когда на меня бросились, будто на стену наткнулись. А потом они оба – и ведун, и ведьма – друг на друга вышли.

– Знатная, поди, битва была? – потер ладони молодой варяг.

– Да не особенно. Стояли друг напротив друга, спорили о чем-то. Долго. Порой даже кричать начинали. А потом ведун посмотрел на меня страшно так и говорит: «Твоя взяла. Забирай внука. Только не думай, что я это тебе забуду». А потом рукой махнул, и к нам кот подошел. И от нас не отходил до той самой ночи, когда вы явились.

– Так вы, стало быть, не нас тогда испугались, да, отец? И не от нас в бега подались?

– Мы как увидели, что у парня вашего, – дед кивнул на Жереха, – глаза засоловели, так сразу поняли, что бежать надо. К ведьме пошли. Только он не пустил.

– Как это не пустил? – насторожился Сеслав.

– А вот так. Дорогу к ведьме я хорошо знаю. И вроде шли правильно, а каждый раз сюда выходили. Словно он нас к себе тянет.

– Вот как! – нахмурился Местята. – Нас не пускает, а вас, стало быть, наоборот, к себе тащит. Интересно. Вот что! Мы вместе к нему пойдем!

– Не ходите, соколики! Не губите нас! – почти заплакал старик. – Идите к ведьме, я дорогу расскажу. Она поможет, она защитит.

– Мы и сами вас защитим! – Крыжан похлопал старика по плечу. – Ведуна положим – не будет он больше мальчишке угрожать.

– Не положите вы его! – Стипко прижался к деду, на кметей глядел волком. – Он сильный! К нему приходили нурманы, хотели обидеть. Он их так скрутил, что они ему все отдали и на коленях отпустить умоляли. Я сам видел.

– Это какие-то не те нурманы были, – скривился десятник. – Наши бы…

– Жерех! – Местята решительно встал. – Если ты их еще раз упустишь, княжич погонит к лешему из дружины. Понял?

– Понял, батька! Не уйдут в этот раз!

– А вы отдыхайте до утра. На рассвете дальше пойдем. И вы нас проведете к вашему ведуну, хотите вы того или нет.

* * *

Укладываясь на мягкий мох, Сеслав думал, что заснет сразу, как только закроет глаза. Но не тут-то было – сон никак не хотел приходить. В голове всё крутились события последних двух дней. А еще он постоянно вспоминал рассказ старика про ведуна и все время не мог отделаться от ощущения, что что-то в этом рассказе не совсем складно. Но никак не мог понять, что именно. Промаявшись так какое-то время – все остальные, судя по дружному сопению и похрапыванию, уже крепко заснули, – княжич встал и подошел к костру, у которого на страже сидел Угрюм.

– Не спится, княжич? – Варяг неторопливо, стараясь не сильно шуметь, водил по лезвию меча точильным камнем.

– Нет, – Сеслав наклонился и погрел ладони над огнем.

– Я бы, думаю, сейчас тоже не смог заснуть. На сердце неспокойно, словно что-то произойти должно. У меня так перед боем обычно.

– Если все пойдет, как мы задумали, бой нам предстоит непростой. – Сеслав повернулся и сделал шаг к деревьям.

– Куда собрался, княжич? – Жерех, сидевший возле старика и внука, чуть приподнялся. – Не стоит одному бродить.

– До ветру схожу. Я недалеко, сейчас вернусь.

– Кричи, если что!

Почему его тянет именно в эту сторону, Сеслав не знал. Просто чувствовал, что именно туда надо сейчас обязательно пойти. Вскоре мерцающий костер остался далеко позади, и вокруг княжича сомкнулась темнота. Ненадолго. Потому что вдруг и деревья вокруг, и траву под ногами залил мягкий зеленый свет, струившийся откуда-то спереди.

Не зная, чего ожидать, и очень боясь, что морок вновь застил ему глаза, Сеслав оглядывался с опаской, готовый, если что, броситься наутек не задумываясь. А когда на дереве над ним вдруг громко закуковала кукушка, он аж подскочил на месте.

– Тьфу на тебя, шальная! – Сеслав посмотрел на птицу, сидевшую на одной из нижних веток. И решил, что все-таки не стоит дальше углубляться в лес одному, а лучше вернуться обратно, к своим. Повернулся – и понял, что понятия не имеет, куда идти.

Волосы на затылке стянуло от страха в тугой узел. Княжич оглядывался, готовый к тому, что деревья, как и в прошлый раз, начнут оживать. Но они стояли на месте, как обычно, даже ветвями не покачивали. И никакие чудовища к нему не приближались.

– Шел бы ты домой, княжич Сеслав! – он не сразу понял, откуда раздается этот голос. А когда сообразил, испугался еще сильнее.

– Я не могу уйти! – прохрипел Сеслав, с трудом разжав зубы.

– Почему? – удивилась говорящая кукушка. – Из-за отца? Ужели так хочется стать княжьим наследником, что готов ради этого и своей жизнью рисковать, и жизнями других?

– Других я с собой идти не заставляю. Они по своей воле.

– Угу. И скольких вы уже потеряли? Пятерых?

– Четверых.

– Уже пятерых, княжич. И если не свернете, будет больше. И это еще не самое страшное. Уходите. – Птица взмахнула крыльями и скрылась среди деревьев. Зеленый свет тут же погас, Сеслав вновь оказался в полной темноте, стал оглядываться в поисках костра – даже не ожидал, что так удалился. Правда, дорогу обратно нашел легко – просто рванул на шум.

– Ах ты ж, курва! Да я ж тебя… – отборная брань Крыжана помогла определить направление без ошибок.

– Что случилось? – в недоумении оглядывался выбежавший на освещенную поляну Сеслав.

– Княжич, чтоб тебя! Ты где был? – Местята подскочил к воспитаннику и ощупал. – Я уже решил было, что и ты тоже… Ну, того…

– Да объясни толком, что случилось?

– Угрюм! – наставник указал на лежавшего без движения возле костра варяга, из левого глаза которого торчала рукоять ножа.

– Твою ж… – сплюнул княжич. – Не соврала кукушка.

– Кто не соврал?

– Не суть. Что стряслось-то?

– Оскол наш, – ответил за Местяту Жерех, руки которого заметно подрагивали. – Ты только в лесу скрылся, а он тут же и проснулся. Встал, посмотрел на меня, улыбнулся. Присел около костра, а потом как всадит Угрюму нож в глаз!

– Хорошо, Жерех завопил, – продолжил Местята. – А то бы он еще дел наворотил. А как мы повскакивали, развернулся – и в лес бросился, как сохатый.

– Вот же курва! – княжич опустился на корточки возле убитого Угрюма. – Ведун, похоже, решил убивать нас одного за другим. Надо догнать Оскола…

– Нурманы за ним погнались, – ответил Крыжан, присаживаясь рядом. – От них не уйдет. Если, конечно, он и им глаза не застит.

– Уходить надо из этого леса. – Сеслав окончательно убедился в правильности этого решения. – Пока не поздно. Добра тут не жди.

– А как же ведун? – нахмурился Местята.

– Мы за день и ночь потеряли пятерых. А вместе с Осколом – шестерых. Не слишком ли большая цена?

– А ты что думаешь, Крыжан? – одноглазый строго посмотрел на старого товарища.

– Я согласен с парнем.

– Никуда вы уже не уйдете! – проскрипел дед, все так же сидевший под деревом в обнимку с внуком. – Всерьез он за вас взялся.

В полной тишине, прерываемой только потрескиванием веток в костре, кмети смотрели друг на друга. Не самые веселые мысли лезли им в голову.

– Ладно, стало быть, так поступим, – решительно кивнул Крыжан. – Ждем возвращения нурманов. Если к рассвету не придут, двигаем за ними. Найдем их – и обратно двигаем.

* * *

Нурманы к рассвету не вернулись. Крыжан все время оглядывался в надежде услышать их шаги, но лес оставался безмолвным.

– Жерех, отвечаешь за них! – Местята, собравшийся-таки идти дальше, указал на старика и Стипко. – Следишь, будто от этого твоя жизнь зависит. Хотя, может, так оно и есть.

– Батька, пожалей, а! – взмолился молодой варяг. – Я же всю ночь глаз не сомкнул.

– Можно подумать, мы тут на пуховых перинах отдыхали! Гридень должен уметь без сна три ночи рубиться. А то и больше, если понадобится.

– Да я помню, батька! – понуро ответил Жерех.

Как именно работало это ведовство, не смог бы, пожалуй, сказать никто из оставшихся в живых кметей. Но сегодня их никто не кружил – это стало окончательно ясно, когда они, прошагав версты две, вышли к неширокому оврагу, который надеялись увидеть еще вчера. Правда, особой радости никто не испытал.

– А вот и Оскол, – как-то слишком спокойно, словно был внутренне к этому готов, сказал Местята. – Отвоевал свое, соколик.

Убитый варяг лежал возле ручья, струившегося по дну оврага. Видимо, он не дался нурманам без боя, в каком бы виде они перед ним ни предстали. Щит его валялся рядом, изрядно посеченный ударами. А свой меч он, даже мертвый, по-прежнему крепко сжимал в руке.

– А ведь он тоже кого-то достал, – отметил Сеслав, когда они спустились вниз. – Лезвие в крови.

– Интересно, кому так не повезло. – Крыжан подергал себя за седой чуб. – И, чтоб их, куда нурманы делись? Они, оказывается, неподалеку рубились. Уж точно могли дорогу назад найти.

– Могли, если на них тоже морок не навели, – поморщился Местята и повернулся к княжичу: – Что там тать тогда пел про дорогу?

– Что после оврага поле, а там болото начнется.

– Ага. Вряд ли нурманы в болото сами сунулись. Так что где-то неподалеку должны быть. Найдем, если ничего не помешает.

Не успели они сделать десяток шагов, как вдруг седой десятник взвыл и повалился на колени. Закричал, схватился за уши, словно не хотел слышать чего-то, причиняющего ему дикую боль.

– Да чтоб тебя! – выматерился Местята, увидев это. – Быстро, сюда! Держите его!

Вместе с Блажко и Жерехом Сеслав навалился на Крыжана. Перевернули его на спину, растянули в стороны руки и ноги, прижали к земле. Десятник бился словно бесноватый, изо рта потекла густая белая пена. Больше всего он был похож сейчас на взбесившегося пса. А лоб покрыла такая обильная испарина, словно он слишком долго засиделся в хорошо протопленной бане.

– Сейчас, друже, сейчас! Потерпи чутка! Не поддавайся! – Одноглазый варяг нащупал на шее десятника Перуний оберег, приложил сперва ко лбу, потом к губам и груди. – Перун, отец воинов, помоги своему вою! Перун! Защити его от морока и дурного глаза!

Ничего не изменилось. Крыжан продолжал биться и рваться, кмети с трудом удерживали старого воина, отнюдь еще не растерявшего силу.

– Перун! Отец воинов! Если кто и заслуживает твоей защиты, так именно он!

Но десятника била такая сильная дрожь, что он даже подскакивал над землей. А когда Жерех, державший старого варяга за левую руку, чуть зазевался, тот откинул его в сторону одним сильным махом. И потянулся к поясу, к рукояти меча.

– Перун! Ты всегда был добр к своим воинам! Помоги нам сейчас!

Словно в ответ на слова Местяты, небо вдруг затянуло тяжелыми тучами. Крупные капли дождя полились сверху, зашумели по траве и листьям, вздули пузыри на поверхности ручья.

– Вот только этого нам не хватало! – расстроенно и даже как-то обиженно протянул Жерех, вновь хватаясь за руку десятника.

– Погоди-ка, – Местята поднял к небу лицо. А когда сверкнула первая вспышка молнии, радостно закричал: – Да! Перун услышал! Отец варягов с нами!

– Перу-у-у-ун! Перу-у-ун! – восторженно заревел Блажко, последний оставшийся варяг из отряда Крыжана.

– Перу-у-у-ун! Перу-у-ун! – присоединился к ним седой. Он больше не дергался и не хрипел, а, не скрывая восторга, смотрел на плачущее небо. А когда вновь ударила молния, захохотал радостно, как мальчишка.

Сеслав с облегчением отпустил руку Крыжана и сел на мокрую траву. Хотя он и молился Дажьбогу, но не мог не радоваться вместе с варягами. Да и как тут было не улыбнуться, когда все трое серьезных кметей, сняв с голов шлемы, умывались под струями дождя, смеялись и подпрыгивали как дети. И Жерех, и даже мальчишка Стипко не смогли сдержать улыбок, глядя на это. Разве что брови деда опустились ниже, чем обычно.

Гроза, побушевав с полчаса, закончилась так же внезапно, как и началась. Теплые лучи солнца полились с ясного неба. Воздух стал свежим и вкусным, ярко зазвучали запахи деревьев и травы.

– Ну, сказывай, что случилось с тобой? – Местята помог подняться старому боевому товарищу.

– Не смогу описать! – пожал плечами Крыжан, выжимая мокрые усы. – Словно внутрь меня залез кто-то чужой, стал приказы телу отдавать. А когда я начал бороться с ним, стал скручивать, как белье после стирки. Меня самого изгонял из моего тела. Еще бы немного… Спасибо тебе, старый дрын, что успел помочь.

– Это не я! Перуну кланяйся за то, что грозу наслал. Гроза всегда темные силы разгоняет, а молниями он всякую злую волю ломает.

* * *

Первого нурмана, молчаливого и вечно задумчивого Рауда, они нашли вскоре – как только поднялись из оврага и прошли сотню шагов. Его трудно было не увидеть: он лежал на земле с закрытыми глазами, а руками, сложенными на животе, сжимал меч. Кольчуга на груди была рассечена, нижняя рубаха потемнела от крови.

– Теперь мы знаем, кого Оскол в бою достал, – вздохнув, ответил за всех Сеслав.

– Просто так Оскол не дался бы, – согласился Местята. – Хорошо был обучен.

– Лучше бы не так хорошо, – покачал головой Крыжан. – Глядишь, на одного бы меньше потеряли.

– Раз Рауд здесь лежит, стал быть, нурманы не стали возвращаться. – Одноглазый варяг огляделся. – Иначе бы он с той стороны оврага лежал.

– Знать бы почему.

– Мне кажется, я знаю, – осенило княжича. – Он нас к себе заманивает. Точнее, не нас, а деда с мальчишкой. Мы как раз, похоже, ему только мешаем.

– Почему ты так думаешь? – прищурил единственный глаз Местята.

– Смотри, пока мы их не встретили, по кругу ходили. Словно он хотел, чтобы мы наткнулись на старика и Стипко и привели их к нему. А то бы они пошли куда угодно, только не в эту сторону. Дальше – если бы нурманы вернулись, мы бы уже пошли назад. И деда с мальчишкой опять же никто не заставлял бы сюда идти.

– И что из этого следует?

– Уходить нам надо – вот что следует. Пока еще можем.

– Кажись, уже не можем. – Крыжан указал рукой назад, на край оврага. – Волки!

Полтора десятка темно-серых приземистых теней двигались к ним в полной тишине. Не было слышно ни воя, ни рычания. Только полные злобы глаза смотрели на людей исподлобья. И, как успел отметить про себя Сеслав, глаза эти были необычного цвета – ярко-желтые, как янтарь.

– Бежим или поборемся? – Крыжан вытянул меч из ножен.

– Бежать, знамо дело, было бы умнее. – Местята встал рядом, поднял щит. – Жерех! Берешь деда и мальца, потихоньку отступаете. А потом, как отдалитесь, – бегом. Мы задержать попробуем.

– Понял, батька!

– Блажко, ты слева. Сеслав, постарайся на подходе хотя бы пару снять.

Княжич молча вынул лук из колчана, передвинул его на живот, чтобы сподручнее было доставать стрелы. Наложил первую, опустился на колено, прицелился. По его расчету, попасть должен был в левый глаз вожака. То ли не учел что-то перед выстрелом, то ли стрела попалась не совсем ровная, но выстрел ушел в сторону. И обычная сила, направляющая руку, в этот раз почему-то не помогла. Зато для волков это прозвучало как приказ. По-прежнему не издавая ни звука, они разом бросились вперед.

– Вязать их боем! – закричал Местята, вскидывая клинок.

Сеслав бил из лука не переставая. Одна стрела взмывала в воздух сразу за предыдущей, почти без пауз. Правда, волки двигались так быстро и так стремительно перетекали с места на место, что хорошо, если один из трех-четырех наконечников врезался в серую шерсть, заставляя хищников взвизгивать от боли.

Колчан опустел как раз к тому времени, когда волки добежали до людей. И первый же – судя по всему, вожак стаи, – прыгнув с разгону, врезался передними лапами и грудью в щит Блажко. Удар был столь силен, что варяг не устоял на ногах и повалился на спину.

Местята и Крыжан устояли, хотя на каждого из них набросилось по несколько зверей. Умело и споро они заработали клинками, и воздух наполнился визгом и ошметками окровавленного серого меха. Сеслав, отбросив бесполезный теперь лук, тоже схватился за меч. Сам не понял, как ему удалось, но первым же ударом рассек морду одного из волков, который, громко скуля, отскочил на несколько шагов назад.

Сколько времени они так рубились, никто не смог бы сказать. Мечи взлетали вверх и опускались, волки отскакивали, чтобы тут же снова броситься на людей. Правда, только трое из четверых участвовали в схватке: как успел разглядеть между ударами княжич, варяг Блажко уже свое отвоевал. Сражаться, когда твое горло разорвано в труху, никто бы не сумел.

Вскоре пятикратный перевес начал сказываться. И хотя почти половина волков уже лежала без движения на залитой кровью траве, кмети настолько измотались, что не могли защищаться и атаковать с той же скоростью, как и раньше. Казалось уже, что надежды на спасение не осталось…

– Чего это они? – удивленно спросил Сеслав, когда уцелевшие волки неожиданно уселись на землю в трех шагах.

– Может, устали просто? – неуверенно предположил Крыжан.

– Сейчас проверим. – Местята осторожно сделал шаг назад.

Волки сидели на месте. А вот когда варяг попробовал двинуться чуть в сторону, серые хищники тут же вскочили, всем видом показывая, что туда идти нельзя.

– Понятно. Назад нас не пустят.

– И что будем делать, дядька Местята?

– Пока подождем, отдышимся. Там посмотрим.

Словно услышав его слова, волки двинулись в сторону кметей, опустив головы и показывая клыки. С утробным рычанием они подступали, явно готовые вот-вот рвануться в бой снова. Трое мужчин, хотя и продолжали держать высоко свое оружие, неосознанно отшагнули назад. Потом еще и еще.

– Батька, вы что это? – послышался за спиной голос Жереха. А затем, вдохнув, Сеслав почувствовал резкий болотный запах за спиной. И окончательно убедился, что ведун по-прежнему ведет их туда, куда ему надо.

Глава V. Ведьмина кровь

– Думайте, парни, думайте! – Крыжан, густо измазанный болотной грязью, понуро смотрел на оставшихся в живых. – Как нам отсюда выбраться?

Они сидели на траве на маленьком островке посреди трясины, в которую их загнали волки.

– Да говорю же, не уйдете вы, – проскрипел дед в очередной раз.

– Да поняли мы уже все, отец, – отмахнулся от старика Местята. – Толку-то от этого?

– Боюсь, теперь у нас только один путь – дальше через топь, на капище. – Крыжан снял сапог и вылил из него бурую жижу… – А там пытаться разобраться с ведуном раз и навсегда.

– То есть сделать то, чего он от нас хочет? – нахмурился Сеслав.

– Предложи иное.

Большой черный ворон, громко хлопая крыльями, опустился на корягу, торчавшую из воды рядом. Внимательно посмотрел по очереди на каждого. Потом переместился так, чтобы оказаться ровно напротив Жереха, уставился на парня, склонив голову набок.

– Да что тут еще предложишь, – понурился княжич. – Тогда выжимаем портянки и штаны – и вперед, на встречу с ведуном?

– Угу. И покажем ему, каковы варяги в ярости.

– Слушайте, а чего мы в ту сторону-то не пойдем? – Молодой кметь вскочил на ноги с горящими глазами. – Вот же тропа. По ней мы спокойно сможем обратно выйти и волков обойти.

– Жерех, ты чего? – княжич посмотрел на парня с изумлением.

– Да вы ослепли, что ли? – Жерех решительно направился в сторону трясины. – Вот же тропа!

– Замри, туес! Куда ты? – закричал Местята, пытаясь схватить парня за штаны. Не успел.

– Да вот же тропа, вот она! – повторял он снова и снова и, словно перед ним действительно была твердая дорога, шел вперед, все больше погружаясь в болото.

– Стой, Жерех! – Сеслав бросился за молодым кметем. – Назад! Это морок! Утопнешь!

– Ты не лезь! – Крыжан, вцепившись в пояс, резко дернул княжича назад. – Тоже сгинешь!

– Ну, что вы там стоите? – с улыбкой посмотрел Жерех на товарищей, когда вода уже дошла ему до шеи. – Догоняйте давайте!

Не останавливаясь, он упрямо шел вперед. Не замедлился, даже когда коричневая вода стала заливаться ему в рот, и когда скрылся нос, и даже когда не видно стало глаз. А когда он почти скрылся в топи, черный ворон, сидевший на коряге, взмыл в воздух, подлетел к Жереху и опустился на его взъерошенную макушку. Посмотрел на людей, коротко каркнул – и вновь взлетел, сделал круг и понесся куда-то в сторону от острова.

– Гад! Голыми руками голову оторву! – прорычал Местята, глядя на большие пузыри, указывавшие место гибели Жереха.

– Ведуну? – зачем-то уточнил Крыжан.

– Ему.

– Ну, тогда нечего рассиживаться. Дальше пошли. – Седой повернулся было и сделал шаг. Но тут еще более сильный, чем обычно, приступ кашля вновь сложил его пополам. И вновь на землю полетели сгустки крови.

– Не надо! – проскрипел десятник между приступами, когда Сеслав бросился к нему, чтобы помочь. А когда подотпустило, пояснил: – Не поможет. А ты силы не трать.

– Ты же понимаешь, что тебя это скоро убьет? – Местята помог старому товарищу разогнуться.

– И что? Я варяг, а не смерд, смерти не боюсь. Мы с ней почти полсотни лет ноздря в ноздрю проходили.

– И ты, зная, что немного осталось, все за золотом гонялся? В Ирий его с собой не заберешь…

– Местята! Уж кто-кто, а ты-то знаешь, что мне на золото всегда плевать было. Я не ради себя, ради парней, они молодые. Были… – Крыжан скривился и махнул рукой. – Ладно, неча переливать в порожнее. Двинулись.

Острова на болоте располагались на расстоянии в полсотни шагов. От одного к другому можно было пройти вполне спокойно, вода не поднималась выше колена. Кое-где, правда, при неверном шаге то один, то другой проваливался и глубже, до пояса. Тогда товарищи помогали выбраться и идти дальше.

Нурмана-великана Бруни они нашли на четвертом островке от того, где погиб Жерех. Сеслав не сразу понял, что это такое, слишком уж странно и страшно это выглядело.

– Кровавый орел, – со знанием дела произнес Крыжан.

– Что это за напасть? – Княжич, которому казалось, что после всего пережитого за эти дни его уже ничто не сможет потрясти, почувствовал, как на лбу выступает холодный пот.

Обе руки Бруни были привязаны льняными веревками к двум большим корягам. Из одежды на нем остались только штаны с сапогами, да оберег в виде молота по-прежнему болтался на груди. Кто-то умело, несколькими тяжелыми ударами, рассек ему мышцы на спине, разрубил ребра и с силой выгнул их наружу. Через получившиеся отверстия из груди у нурмана вынули легкие и, как мешки, положили на плечи.

– Мечом такое не сделаешь, так сильно не рубанешь, – задумчиво потер усы Крыжан.

– Так по нему не мечом и били. – Одноглазый ухватился за топорище, торчавшее из тины, и вытянул из болота бродекс Бруни. – А вот секирой и мышцы, и ребра рассечь не так сложно. Если с двух рук ударить со всей мочи.

– Как же он, должно быть, кричал, когда с ним такое творили, – поежился Сеслав.

– Никак не кричал, – покачал головой Местята. – По их верованиям, в Вальхаллу, к их богам, попадает только тот, кто во время такой пытки не произнесет ни слова. Он бы скорее себе язык откусил, чем хоть звук издал.

– Язык на месте, – уважительно добавил Крыжан, заглянув мертвому в рот. – Интересно, как долго он продержался. Любой другой бы уже после первого удара умер. Но Бруни крепче всех будет, мог и до самого конца вытерпеть.

Мальчишка Стипко, как всегда стоявший рядом со своим дедом, резко согнулся. И судя по тому, что извергал наружу его желудок, в последние дни паренек не ел ничего, кроме лесных ягод.

– Кто же его так? – нахмурился княжич, уже знавший ответ. – Не сам же ведун.

– Не сам. Да и незачем ему, – грустно ответил десятник. – Ульвар по таким делам большой мастак.

– А зачем ведуну это? Если он Чернобогу служит, ему и должен жертвы приносить. А тут, получается, нурмана Одину отдал.

– Мы не знаем, что там ведун Ульвару показал, – задумчиво ответил Местята. – Может, нурман вообще считал, что для Бруни благо делает. Ведун морок на всех по-разному кладет.

– Угу, – согласился Крыжан. – Он, я думаю, и Бруни глаза отвел. А то с чего бы Бруни так просто сдавался и под пытку пошел.

Все трое еще раз молча осмотрели истерзанного великана. Потом одноглазый варяг решительно тряхнул головой, повернулся к старому товарищу.

– Да уж, интересная сказка у нас складывается. Из нашего отряда только мы с княжичем остались. Из твоего – ты и Ульвар, да и тот, похоже, теперь ведуну служит. Дороговато мы за этот поход заплатили.

– Мы еще до конца не дошли. – Крыжан ладонью закрыл Бруни глаза. – Дед, далеко еще осталось?

– Нет, пришли почти. Еще с четыре малых острова минуем, и там должен быть большой, на котором капище ведуна и стоит. Не ошибемся.

– Добро, – десятник внимательно посмотрел на Местяту. – Не хочешь парню правду наконец рассказать? Или мне придется?

– Ты про что, Крыжан? – изумился Сеслав.

– Не меня, вон его спрашивай, наставника своего.

– Получше времени для этого найти не мог? – Местята грозно смотрел единственным глазом на десятника.

– А будет ли у нас оно, это лучшее время? Нам, боюсь, четыре островка до смерти осталось.

Какое-то время оба варяга молча смотрели друг на друга. Потом одноглазый вздохнул. И опустился на землю так тяжело, словно разом ему на плечи легло несколько пудов железа.

– Ладно. Прав ты, Крыжан. Раз уж так сложилось… Княжич, пора тебе про твою мать правду узнать.

– Что узнать? – не понял Сеслав.

– То, что она вышивальщицей была, – это мы с твоим отцом придумали. Чтобы ты лишних вопросов не задавал. И чтобы от напасти тебя спрятать до времени. На самом деле твоя мать ведьмой была, Чернобогу служила. Ведуна, к которому мы идем, лучшая ученица.

– Как-то, давно, пришла она к князю Весеславу, – продолжил Крыжан, когда Местята остановился. – Потребовала, чтобы он позволил ей капище на его земле разбить. А он возьми да и влюбись в нее без памяти. «Все, – говорит, – тебе отдам, только будь моей. И землю, и власть. Все, что хочешь». Красивая она была, Огнева. Шальная, свободная, смелая – такие редко встречаются. В нее всякий влюблялся, кто видел. А Весеслав сильнее других.

– А она что? – переспросил княжич, чувствовавший, будто земля качается под ногами.

– А она и рада. Не каждой удается так князем крутить, чтобы он все ее желания выполнял. Мы, ближники княжьи, тогда очень встревожились. Особенно когда Огнева понесла, а Весеслав сказал, что ее в жены возьмет.

– Только ничего у него не вышло, – вновь тихо заговорил Местята. – Война началась, соседи пришли с большой силой. Мы тогда, почитай, полгода с седел не слезали. А когда вернулись с победой, она уже разродиться успела. Я раньше других о том узнал, Весеслав меня послал вперед с вестью о победе. Только ей это радости не принесло – потому что Огнева, чуть только в себя пришла, сказала, что надо тебя защитить от Чернобога и его ведуна. И что только она это может сделать. Собралась – и скрылась.

– И ты не остановил? – прохрипел княжич.

– Пробовал. И вдогонку бросился, только опоздал. Настиг уже на капище, которое она себе обустроила. Мертвую. Ведун растерзал – мстил, видать, за то, что она от него к князю переметнулась.

– Мы с князем вслед за ними прискакали, – кивнул Крыжан. – Весеслав тогда как умом тронулся. Поднял три десятка кметей – и на ведуна поехал, мстить. Не вышло. Вернулись мы втроем – сам князь, я и Местята. И тот вон глаза лишился. Остальные дурной смертью сгинули, а самого ведуна так и не удалось увидеть. Отец твой тогда к волхвам пошел, что светлым богам служат. Те сказали – тут особая сила нужна. Только тот, в ком кровь достаточно сильная, может победить – и то, если боги захотят. Силен ведун Чернобога.

– Значит, я отцу нужен только?.. – Сеслав невольно поднес ко рту кулак, словно боялся слов, которые мог сейчас произнести.

– Ты ему нужен для мести, – кивком подтвердил Местята. – Он, разумеется, княжье слово сдержит, в род тебя примет, если справишься. Но растил и оберегал тебя все это время только с одной целью. Чтобы ты с ведуном за мать поквитался.

– Только все равно нет у тебя надежды на победу. Как и у нас, – невесело усмехнулся Крыжан. – Даже если она, Огнева, не смогла его победить, куда уж нам. Куда уж тебе, необученному.

Сеслав по очереди смотрел на варягов, не зная, что сказать. Слишком много навалилось на него в последние дни, он не был к подобному готов. И сейчас ему больше всего хотелось повернуться и последовать за Жерехом, чтобы разом закончилось все, без мучений. Но он не мог себе такого позволить, особенно теперь, когда узнал, зачем тут оказался на самом деле.

– Получится или нет, мы вскоре узнаем, – решительно заявил он. А потом, поддавшись какому-то порыву, Сеслав подошел к мертвому Бруни, вынул у того из ножен сакс с резной рукоятью и запихнул за голенище правого сапога. – Обратно-то все равно пути нет.

* * *

Дед оказался почти прав. Разве что маленьких островков было не четыре, а пять. И с последнего отлично просматривался берег, густо заросший ивами. В одном месте деревья чуть расступались – похоже, это был единственный путь к капищу. Беда в том, что проход этот находился под надежной защитой. Нурман Ульвар, глядя на приближающихся к нему как на чужаков, стоял у самой кромки воды с высоко поднятым щитом, положив на плечо блестящий меч.

– Ульвар! – закричал Крыжан, прежде чем шагнуть в болото с последнего островка. – Это мы! Опусти оружие.

Но нурман только осклабился в ответ. Указал мечом на троих оставшихся в живых кметей, а потом провел клинком перед горлом и зарычал. Знак этот вряд ли можно было трактовать как дружелюбный.

– Вот курва! – пробормотал Сеслав. – Надо было хоть одну стрелу сберечь. Сейчас бы пригодилась.

– Да уж, стрела бы не помешала, – мрачно ответил Местята. – Крыжан, как Ульвар с мечом? Хорош?

– Один из лучших, – вздохнул десятник. – А может, и лучший из всех, кого я знаю.

– Угу. И стоит на сухом. А нам придется на него нападать, будучи по колено в воде. И по одному. – Одноглазый варяг прихлопнул назойливого комара на щеке.

– Ладно, хватит толокно толочь! – Крыжан, поплевав на ладони, потянул меч из ножен. – Все равно же туда пойдем.

Он решительно направился вперед. Ульвар при этом радостно осклабился и изготовился к бою.

– А ведь и правда, почти дошли уже, – согласился с десятником Местята. – Давай, княжич, последний рывок. А там – либо с мясом холодец, либо молодцу конец.

Крыжан ударил первым. Когда до нурмана осталось не более пяти шагов, варяг рванул вперед, насколько позволяла болотная жижа под ногами. Махнул щитом, словно старался кромкой попасть в голову Ульвара, а когда тот, как и рассчитывал десятник, отшатнулся, сразу же попробовал достать северянина мечом.

Нурман, как и говорил Крыжан, был очень и очень хорош. Он только сделал вид, что купился на хитрость Крыжана. И когда меч уже почти коснулся груди Ульвара, он резко опустился на одно колено, щитом прикрылся от летящего в него клинка, а своим выстрелил вперед, стараясь рубануть по ногам противника.

Крыжан, впрочем, тоже не первый день как взял оружие. И лезвие нурмана, вместо того чтобы врезаться в живую плоть, только проскрежетало по умбону подставленного в последнее мгновение щита.

– Держись, дядька! – закричал Сеслав. Он решил было зайти чуть слева, чтобы взять нурмана в клещи, но это оказалось неправильным решением – княжич тут же провалился, полетел назад и рухнул в воду с головой.

Когда мутная болотная жижа окружила его со всех сторон, княжич испугался не на шутку. Одно дело – погибнуть в бою, это почетно. А вот так захлебнуться, да еще и в двух шагах от цели… И Сеслав принялся отчаянно барахтаться, стараясь всплыть на поверхность. Кольчуга тянула вниз, болотный ил, за который он попытался ухватиться, скользил в пальцах. Воздух в груди почти сразу кончился, легкие начали гореть. И, понимая головой, что этого делать никак нельзя, княжич непроизвольно попытался вдохнуть – и втянул в себя грязную воду.

Сеслава окончательно охватил ужас. Пожалуй, так страшно ему не было никогда – ни тогда, на поляне, когда его окружали кикиморы и ожившие деревья, ни когда-либо раньше. Он даже не почувствовал, когда сильная рука содрала с него шлем, вцепилась в волосы и с силой дернула вверх. Только когда голова оказалась на поверхности, а в рот ворвался болотный воздух, он понял, что это Местята тащит его, отбросив щит в сторону.

– Куда ты, скаженный? – зарычал одноглазый наставник, видя, что его подопечный с трудом, но нащупал ногами скользкую почву.

Сеслав, проморгавшись, повернулся в сторону Ульвара и Крыжана. У нурмана было преимущество, и он не преминул этим воспользоваться. Щит десятника уже разлетелся на щепки, на лбу кровоточил глубокий разрез. Он снова и снова пытался достать мечом бывшего соратника, очарованного ведуном, но тот всякий раз чуть отшагивал назад, пропуская удары мимо себя, чтобы тут же вернуться назад и рубануть самому.

– Нет, Крыжан! – застонал Местята, когда Ульвар ложно показал, что сейчас ударит слева. Но в последний миг северянин крутанул меч и, вложив в удар всю свою силу и весь свой вес, вмазал справа. Клинок, просвистев, врубился в шею десятника, рассек ее почти наполовину. Ноги седого варяга подломились, и он упал на колени. Нурман же, упершись сапогом в грудь недавнего предводителя, сильным толчком отправил Крыжана в болото.

Сеслав и Местята, крича как безумные, прыгнули вперед. Встав плечом к плечу, они сумели чуть отодвинуть Ульвара от кромки воды. И когда наставник, шагнув в сторону, увлек противника за собой, развернув спиной к княжичу, тот не стал медлить. Упав на колени, чтобы в случае чего оказаться ниже, чем ожидал бы северянин, Сеслав, вцепившись в рукоять двумя руками, вонзил меч нурману в промежность.

Заревев, Ульвар резко развернулся. Сеслав, не удержав в руках клинок, откатился в сторону, больно ударившись спиной о древесный корень. Попытался встать, но ему помешал окровавленный нурман, нависший над ним с занесенным клинком. Стальное острие уже падало вниз, и княжич понял, что это его последний миг, последний вздох. Зажмурившись, он ожидал острой боли, которую принесет удар северянина.

– Сдохни, гад!

Боли все не было, а потом на лицо княжича упало несколько горячих капель. Открыв глаза, Сеслав увидев, что это кровь из раны, нанесенной Местятой. Когда северянин отвлекся на княжича, варяг с размаху вмазал ему по голове около левого уха и с хрустом разрубил череп. Покачавшись с пару ударов сердца на непослушных ногах, нурман с шумом повалился в ивовые заросли.

– Вот так! – наставник, протягивающий руку княжичу, дышал тяжело и устало. – Вставай, Сеслав. Некогда разлеживаться.

* * *

Когда они с Местятой, поддерживая друг друга, вышли на большую поляну в центре острова, то увидели, что вдоль ее краев, на расстоянии в несколько шагов, расставлено полтора десятка столбов темно-бурого цвета, высотой в два человеческих роста. Подойдя поближе и потрогав странные сооружения, Сеслав понял, что молва не врет: они действительно были сплошь железные, правда, не гладкие и блестящие, а неровные и покрытые ржавчиной. И больше всего походили на стрелы, упавшие с небес и вонзившиеся в землю.

Местята же сразу направился в середину круга – к большому круглому камню, который, судя по всему, ведун использовал как алтарь. Потрогал холодные угли, рассыпавшиеся под его пальцами, покачал головой.

– Очень странно! – задумчиво пробормотал варяг, вытирая ладони о штаны.

– Что странно, дядька Местята?

– Алтарь есть, капище есть, а хозяина нет. И, похоже, огонь здесь давно не горел.

– Больше года не горел, да, – подтвердил дед, отставший от кметей во время боя и только сейчас вышедший на поляну вместе со Стипко. – С тех пор, как я отсюда ушел.

– Вот курва! – Одноглазый варяг хлопнул себя по лбу.

– Ну вот, малец, мы наконец и дома, – дед скинул с себя рубище, под которым на нем оказалась длинная черная рубаха. А из второго рукава торчала здоровая рука – разве что на ней не хватало трех пальцев. До сих пор, оказывается, она была привязана к телу, а просторное одеяние позволяло это скрывать.

– Дома, дедко! – радостно улыбнулся мальчишка, а потом уверенно пошел вправо, хозяйским жестом открыл нараспашку дверь невысокого строения с поросшей травой крышей. Вошел внутрь, а через мгновение вернулся с охапкой хвороста, начал раскладывать его на алтаре.

– Ничего не хочешь рассказать, отец? – Местята, рядом с которым встал Сеслав, направил меч на старика.

– А зачем? Ты все равно уже не жилец. – Ведун подошел к самому высокому столбу, приложил к нему ладони, а потом прислонился лбом. – Хотя почему бы и не потешить твое любопытство напоследок? Что услышать хочешь?

– Зачем все это? Почему ты нас сюда привел?

– Ты, Местята, о себе не больно ли много возомнил? – засмеялся ведун. Большой ворон с желтыми глазами, громко хлопая крыльями, опустился ему на плечо. – То, что ты сюда дошел, – это твоя удача. Ты мне не нужен. Только он, – старик указал пальцем на замершего в недоумении Сеслава.

– А он тебе зачем? – Варяг выхватил меч из ножен.

– Закончить то, что когда-то начал. То, что его мать испортила. – Старик опустился на заросший мхом пенек и посмотрел на княжича с жесткой улыбкой. – Они тебе не всё рассказали. Потому что не всё знали. Огнева не просто моей ученицей была, она из рода древних ведунов, которые когда-то всю эту землю под своей пятой держали от имени Чернобога. Никто не смел им перечить. Потом, правда, сюда пришли служители других богов, по одному их перебили. Но одна ветвь осталась – Огнева как раз из нее. Я долго ее искал, а когда нашел маленькой девчушкой несмышленой, взялся обучать.

Мальчишка Стипко несколько раз ударил кресалом о кремень, высекая искры, потом подул на затлевшую хвою, разгоняя огонь.

– И все было бы хорошо, но Огнева внутри оказалась обычной бабой, – скривился ведун. – Увидела батьку твоего – и поплыла. Влюбилась, а потом еще и понесла. Вместо того, чтобы его покорить, сама покорилась. А затем, когда родила, примчалась ко мне и потребовала, чтобы я ее и тебя в покое оставил.

– И ты ее убил за это? – Сеслав смотрел на деда, чувствуя, как до боли сжимаются его кулаки.

– Не за это. А за то, что она тебя от моих глаз спрятала. Когда я понял, что она уже не помощница мне, решил через тебя продолжить – кровь древних через Огневу и тебе передалась. Но она навет наложила, сделала так, что я не мог до тебя дотянуться, не мог подчинить себе тебя. Моим ты можешь стать, только если сам, по своей воле, придешь сюда, на капище. И не раньше чем тебе шестнадцать исполнится. Поэтому и пришлось ее убить – я надеялся, что с ее смертью этот навет спадет. Но он не спал.

– И он сам сюда пришел, – тихонько выдохнул Местята.

– Да. По своей воле. И ты ему помог прийти, варяг, – засмеялся ведун, вставая. – Я больше года ждал в той деревне, с того дня, как ты в нужный возраст вошел. Притворялся простым стариком. Дождался, как видишь. И проводил тебя сюда, проследил, чтобы ты никуда не свернул.

– А зачем ты тогда всех наших поубивал? – Сеслав не отрывал глаз от старика, ожидая от него любой подлости. – Что они тебе сделали?

– Ну, во-первых, они сами друг друга поубивали…

– Не лги! Если бы ты мороки не наводил, они были бы живы!

– Это правда, да. – Ведун погрел ладони над разгоревшимся огнем. – А ты бы не стал защищать свой дом от непрошеных гостей? Не надо было тебе, Местята, их с собой звать. Глядишь, они бы уже ехали в свой Царьград, живые.

– Стой! – вспомнил Сеслав. – Не сходится! Если ты хотел проследить, что мы не отступим, зачем сбежал из деревни?

– Да если честно, не особо хотелось вместе с вами по лесу бродить. Поэтому мы и шли чуть позади, Стипко все время подглядывал. – Ведун погладил двупалой рукой по голове мальчишку, вставшего рядом с ним. – И если бы эта ведьма не попробовала помешать и не повела вас там по кругу…

– Так это не ты, получается, нас кружил?

– Она, ведьма. Несколько раз пыталась мне помешать, да не смогла, – засмеялся дед. – Кстати, золота у меня тут нет, ни к чему оно мне. Так что зря ваши друзья надеялись поживиться.

– И что теперь? Ты же знаешь, что я тебе его не отдам. – Местята шагнул вперед с занесенным над головой мечом.

– Да мне без разницы, что ты там себе мнишь. – Старик смотрел на варяга без страха.

Сеслав, глядя на невозмутимого деда, чувствовал, как в висках застучали боевые барабаны. Перед его глазами мелькали лица погибших товарищей, сложивших головы по воле этого вот ведуна, для которого человеческая жизнь не стоила, судя по всему, ни гроша.

– Я Чернобогу служу, парень! Как и ты вскоре будешь, – со значением в голосе произнес ведун. То ли читал его мысли, то ли Сеслав, не замечая, произнес это вслух. – Знаешь, варяг, что это за бог?

– Бог смерти, – кивнул Местята, покрепче сжимая рукоять меча. – Бог разрушения.

– Не просто разрушения. Он стирает с земли то, что уже отжило свое. То, что стало ненужным.

– Так это значит, Крыжан стал ненужным? – зарычал Сеслав, вскидывая меч. – Жерех? Оскол? Бруни? Устюг?

Княжич бросился вперед, чтобы мечом разрубить ведуна на две части. Чтобы отомстить и добыть голову, за которой сюда пришел. Он уже почти видел, как клинок рассекает пополам тощее тело старика, который даже не шелохнулся. В отличие от его ворона, взмывшего вверх и бросившегося Сеславу в лицо. Черная птица принялась бить его крыльями, клевала в лицо, стараясь попасть в глаза.

– Ах ты ж, курва! – Местята кинулся на подмогу княжичу, тоже попытался ударить ведуна мечом.

– Не глупи, Местята! – вновь засмеялся ведун. – Я же твое имя знаю. И тут, на капище моего бога, я в полной силе.

Одноглазый, сам того не желая, без сил опустился на колени перед стариком, выронил меч из непослушной руки. А ведун, подойдя почти вплотную, поднес обезображенную руку к лицу варяга.

– Ты же должен был видеть то, чего не видят другие, Местята. Но не сумел воспользоваться этим умением, не обернул его, чтобы спасти других. Не смог княжича спрятать от меня. А то, что стало ненужным, должно умереть.

Длинным ногтем указательного пальца ведун надавил на единственный глаз старого воина – сперва слегка, потом сильнее и сильнее. Местята завыл от боли и схватился за лицо. Тогда старик взмахнул рукой – и варяг повалился на землю, зажимая ладонями обе пустые глазницы.

– Теперь ты, парень! – ворон, послушный взмаху хозяина, отлетел в сторону. Сеслав отер кровь со лба, повернулся к врагу с поднятым мечом.

– Зачем ты это с ним сделал? – княжич указал на наставника.

– Поучил немного, – пожал плечами ведун. – Больше не будет считать себя умнее других. Если не будет глупить, останется здесь и тоже будет мне служить. Не захочет – пойдет куда глаза глядят. Ну, то есть куда-то пойдет, не видя куда.

– Я все равно тебя убью! – Сеслав приближался к деду с поднятым оружием. – За всех них! И за мать!

– Ничего ты не сделаешь! Теперь ты полностью мой! – Старик поднял руки перед собой.

И внутренности княжича враз вспыхнули огнем. Казалось, что в живот воткнули раскаленный вертел, начали проворачивать его внутри. От резкой боли Сеслав упал на землю и с криками начал кататься по жесткой траве. И с каждым мгновением эта боль становилась все сильнее.

– Не противься боли, отдайся ей, – посоветовал ему ведун, склонившийся над княжичем. – Это ведьмина кровь в тебе закипает. Рано или поздно, но ты подчинишься ей. Не мучайся, сдайся!

– Никогда! – прорычал Сеслав.

– Не надо зарекаться, мой мальчик! Ты не сможешь это победить в себе. Слишком уж древняя это сила!

«В тебе две крови – ведьмина и княжья, – всплыли откуда-то в голове Сеслава слова Крыжана. – Княжья кровь сильная, она свое возьмет. Говорят, что боги в кровь князей огонь добавляют».

И, как только эта мысль прозвучала, Сеслав почувствовал, что может бороться. С трудом, но разогнулся, встал на одно колено. Вытянул из-за голенища сакс, взятый у Бруни, размахнулся и глубоко рассек себе левую ладонь. Кровью, обильно потекшей из раны, вымазал лезвие ножа с обеих сторон, потом провел рукой по лбу, окрашивая его в алый цвет. Поднялся на подгибающиеся ноги и с ухмылкой отметил про себя, что ведун, широко раскрывший глаза, отшатнулся в сторону, а затем начал быстро пятиться назад.

Двигаться к противнику было невероятно сложно – словно навстречу урагану. Сила, бившая от ведуна, валила с ног, а внутренности еще продолжали гореть огнем. Но Сеслав не сдавался, шаг за шагом неумолимо приближался к отступавшему старику.

– Ты не сможешь! – быстро произнес дед, когда уперся спиной в один из каменных столбов. – Кровь древних ведунов не даст тебе противиться мне! Ты принадлежишь Чернобогу с рождения! Как и она принадлежала! Убьешь меня – навсегда его станешь!

– Во мне не только ее кровь! – Левой рукой Сеслав дотянулся до горла ведуна, сжал его. А правой, широко размахнувшись, по самую рукоять вонзил сакс в живот деда. – Сдохни, тварь!

– Теперь ты полностью во власти Чернобога! Не будет тебе покою! – осклабился тот, несмотря на кровь, потекшую изо рта по бороде. А потом глаза ведуна закатились, и он мешком повалился на траву на своем же капище.

* * *

– Прости меня, парень! – наставник прижался лбом к плечу княжича. – Прости, не смог я тебя защитить!

Уйдя с капища, они, поддерживая друг друга, с трудом добрались до ближайшего островка. И, почувствовав под ногами твердую почву, рухнули почти без сил.

– Это ты прости меня, дядька Местята! Из-за меня ты пострадал! – Сеслав приложил смоченную тряпку к кровоточащей глазнице варяга.

– Я-то ладно. Но вот ты и правда теперь злому богу принадлежишь. Он тебя так просто не оставит, не соврал тут ведун. Что делать-то будем, княжич?

– Сперва тебя в Полоцк отвезем.

– Не надо в Полоцк, Сеслав, – покачал головой Местята. А потом нащупал на поясе кинжал, вынул из ножен и протянул княжичу. – Есть один выход.

– Ты чего это придумал, дядька? – удивленно вскрикнул Сеслав.

– Принеси меня Перуну! Отдай меня отцу варягов, а я его за тебя попрошу. Я – хорошая жертва! Ему понравится!

– Да ты что, Местята! Как ты такое удумать смог?

– Какая от меня теперь польза в этом мире? Я бы и сам, но Перун не привечает самоубийц. А если ты ударишь, я уже сегодня буду с ним в Ирии пировать. Сделай это, княжич! Очень прошу!

Варяг поднялся на колени, вскинул и чуть наклонил в сторону голову, показывая, куда надо бить. Сеслав с болью смотрел на синюю ниточку, пульсировавшую на шее наставника.

– Перун, отец варягов! – зашептал старый воин. – Я иду к тебе!

Большая серо-коричневая кукушка, совершенно не боявшаяся людей, подлетела столь неожиданно, что княжич даже передернулся от испуга. А птица опустилась на голову варяга, сложила крылья и так посмотрела на Сеслава, что тот сразу все понял.

– Погоди-ка, дядька Местята! Кажись, еще рановато тебе в Ирий!

Эпилог

– Ну вот, а потом твоя птица привела нас к тебе! – закончил Сеслав.

– Это не моя птица, она Хозяйке служит, – серьезно ответила ведьма Стожара и протянула княжичу бронзовый нож. – Теперь режь!

Он взял белую козу за бороду, одним быстрым движением задрал ей голову вверх. Махнул ножом – остро отточенное лезвие рассекло горло животного, которое мешком повалилось на траву, заливая ее своей кровью.

– Славно начали. Теперь на колени встань, чтобы мне сподручнее было. – Ведьма присела на корточки возле убитой козы, обмакнула большой палец правой руки в свежую кровь. Повернулась к Сеславу и нарисовала ему на лбу сперва одну линию снизу вверх, потом две косые перекрещенные. «Знак Живы», – догадался княжич, видевший точно такой же знак на обереге, висевшем на ее шее.

– А теперь до самого конца – ни слова! Только там уже говорить будешь! Если, конечно, тебя слушать станут.

Затем ведьма кровью нарисовала длинную красную линию на своем лице – от волос, по носу и губам до подбородка. Наклонилась к принесенному из дома горшку, открыла, подняла перед собой, протягивая небу. Поднесла ко рту Сеслава.

– Пей! – велела она и пояснила, пока он делал несколько жадных глотков. – Вода живая, вода Живы. Сила богини в ней – сила света, сила весны и лета.

Ледяная жидкость без вкуса сперва обожгла холодом рот и горло. А потом княжич почувствовал, как голова пошла кругом, словно он выпил не ведьминого зелья, а хмельного меда, да немало.

– Добро! – Стожара оторвала от его рта горшок, отставила. Опустилась на колени напротив него, вскинула руки и принялась медленно качаться из стороны в сторону. И тихонько запела: – Жива, Жива, матерь Жива, заклинаю, заклинаю, светом белым заклинаю, вольным ветром заклинаю, словом верным заклинаю…

Она все пела и пела, но уже очень скоро княжич перестал различать слова. Голос ведьмы, казалось, обволакивал со всех сторон, кружил его и поднимал вверх. И Сеслав чувствовал себя очень большим, намного выше деревьев, ростом почти до неба. А через мгновение – уже совсем маленьким, ниже травы, и смотрел на все снизу вверх. Сколько времени это продолжалось, Сеслав не смог бы сказать даже примерно – может, час, а может, и месяц.

Потом наваждение пропало. Стожара сидела напротив, склонив без сил голову на грудь. Княжич хотел было с изумлением спросить: «Неужели все закончилось?» И если да, то что это дало? Но только он собрался открыть рот, как ведьма посмотрела на него и красноречиво приложила палец к губам.

– Теперь живая плата нужна! – она встала, подошла почти вплотную и протянула Сеславу руку. А когда он поднялся, прижалась к нему всем телом, положила теплую ладонь на чресла, сжала и стала медленно двигать вверх и вниз. И княжич почувствовал, как туда приливает кровь, заставляя естество принять боевое положение.

– Добро! – тихонько засмеялась ведьма. Потом, убедившись, что он полностью готов, повернулась к Сеславу спиной, наклонилась вперед и оперлась о большой камень руками. – Давай, парень! Не тяни!

Его не пришлось просить дважды. Он вошел в нее до самого конца, почувствовал, как коснулся своими бедрами ее ягодиц. Ведьма, ощутив его в себе, тихонько застонала, начала двигаться вперед и назад, доставляя каждым движением удовольствие и ему, и себе. Сеслав с силой сжал ее талию, раз за разом входил на всю длину. Шумно дыша от возбуждения, он любил ее все быстрее и быстрее.

– Да! – томно стонала ведьма. – Давай, парень! Давай! Еще! Давай!

Наверное, в другой раз он смог бы дольше. Но сказались и усталость последних дней, и потрясения, пережитые на болотах. И, конечно, то, что она была слишком хороша и слишком умела. Поэтому гораздо раньше, чем ожидал, княжич ощутил, как его семя потоком извергается в ее лоно.

– Да! Хозяйка, прими дар жизни! Прими дар, светлая богиня! – Стожара завыла как волчица на луну. – Давай, парень, давай! Все, до последней капли!

Он сделал все, как требовала ведьма. А потом без сил опустился на траву. Стожара же, от раскрасневшегося лица которой сейчас можно было бы запалить лучину, присела рядом с Сеславом, провела пальцами по его лицу.

И в это мгновение все исчезло. Больше не было поляны, не было обнаженной ведьмы, не было леса вокруг. Сеслав стоял в бескрайнем пшеничном поле – оно тянулось до горизонта во все стороны. Оглядев себя, княжич понял, что он уже не голый, на нем были и одежда, и кольчуга, которая ярко блестела на полуденном солнце. Он закрыл глаза и втянул носом душистый хлебный аромат.

– Зачем пришел? – прозвучал позади мелодичный голос.

Сеслав резко обернулся. К нему медленно и очень плавно шла молодая женщина в белом платье. Ветер колыхал ее волосы цвета осенней листвы, убранные под венок из ярких цветов. В руке она сжимала длинный посох, вырезанный, судя по всему, из березового дерева. А на плече ее сидела большая серо-коричневая кукушка.

– Богиня Жива? – догадался княжич. И тут же опустился на одно колено, почтительно склонив голову.

– Я приняла твой дар! – тихонько засмеялась богиня. – Твой и Стожары. Так чего ты хочешь, княжич Сеслав? Ты не мне кланяешься, не мне дары приносишь. Почему пришел просить о помощи именно у меня?

– Я кланяюсь твоему мужу, великому Дажьбогу. Но о заступничестве прошу тебя. Помоги мне сама или научи, как с ним встретиться!

Жива засмеялась, откинув голову назад. И Сеслав, не ожидавший такого, уже собрался было обидеться. А потом вспомнил, что на богов обижаться нельзя. И нельзя их обижать, это слишком опасно.

– Светлая богиня! Хозяйка! Мне очень нужна твоя помощь!

– Чего ты хочешь? Чтобы мы тебя у Чернобога отняли? Хочешь, чтобы ради тебя боги войной друг на друга пошли? Не слишком ли велика цена за одного человека?

Сеслав задумался. Крепко задумался. До сих пор он не сомневался в своей правоте и был уверен, что светлые силы не дадут его в обиду. Но о цене не задумался ни разу.

Жива, глядя на его растерянное лицо, сперва опять рассмеялась, а потом подошла ближе, села прямо на землю.

– Я тебе одну историю расскажу. Когда-то давным-давно не было в мире ни добра, ни зла. А потом Черный Змей, которого вы Чернобогом зовете, решил подчинить этот мир себе. Светлые боги во главе со Сварогом воспротивились, и разразилась большая война, в которой никто не смог победить. Но Сварог и Змей, когда устали ратиться, договорились о том, что в мире вечно будет равновесие.

– Я знаю эту историю. Потом они запрягли корову в плуг и поделили мир. Слева – Навь, туда нельзя светлым богам, справа – Правь, туда нельзя Чернобогу. Только при чем тут я?

– А притом, что в Яви, мире людей, всегда будет поровну добра и зла. И нет ни одного человека, полностью светлого или полностью темного, – всегда наполовину. И только от того, как себя ведет каждый, зависит, какая из половин в нем сильнее.

– То есть, если я не поддамся Чернобогу, он меня не сможет заполучить?

– Тебе это будет сложнее, чем другим. И от тебя потребуется больше, чем от обычных людей. Даже малейшая твоя ошибка может тебя отдать тьме. Но если ты будешь честным и искренним всегда, Змею тебя не поглотить.

– Так просто? – удивился Сеслав. – Всего лишь надо быть честным?

– Это самое сложное, что только может быть. И помни – он следит за каждым твоим шагом, ждет. И постоянно будет тебя подталкивать в пропасть. Очень сложно будет устоять.

– Я смогу устоять! – уверенно ответил княжич.

– Надеюсь. Потому что если ты оступишься, то под его руководством очень скоро станешь угрозой не только для себя, но и для всего окружающего мира. С той-то кровью, что в тебе намешана.

– Я смогу устоять! – упрямо повторил он.

* * *

Солнце неуклонно опускалось к лесу. Местята, глаза которого ведьма, обработав каким-то зельем, обмотала чистой тканью, почувствовал, что воздух становится прохладным, и поднял голову.

– Ты тут, ведьма? – Слепой варяг поводил головой из стороны в сторону, прислушиваясь.

– Тут, тут, – ответила Стожара, которая уже успела одеться и вышивала, сидя на березовом чурбане возле накрытого холстиной Сеслава.

– Как он? – заволновался наставник. – Времени, поди, немало минуло.

– Немало, да. Пора бы ему вернуться. Не стоит за Кромкой так задерживаться.

– Может, беда там случилась?

– Может, и случилась. Разговаривать с богами непросто. А порой и опасно.

Сеслав зашевелился, когда уже почти стемнело, и капище Живы озарял только священный костер. Сперва он глубоко и сильно вздохнул, потом открыл глаза. С удивлением посмотрел на звездное небо, тихонько застонал – и сел, оглядываясь.

– Пей! – ведьма поднесла княжичу кувшин.

Сеслав приник к нему, долго и жадно пил, так, что вода стекала по груди, пил, пока не опорожнил полностью. Потом благодарно кивнул и отер рот.

– Ну как? – коротко спросила Стожара. А Местята, водя руками по сторонам, подошел поближе, присел на корточки, взял ладонь княжича в свои руки. И почувствовал сильное ответное пожатие.

– Я говорил с ними, – глухим голосом произнес княжич.

– И что они сказали?

– Что все зависит от меня самого и от моих поступков. Если я не оступлюсь, Змей меня не получит.

Сеслав медленно встал, натянул штаны с рубахой, а потом помог подняться на ноги Местяте, повел слепого варяга к дому. Ведьма не отрывала от них взгляда до тех пор, пока оба не скрылись внутри. А потом посмотрела на кукушку, сидевшую на камне рядом.

– Я прослежу за ним, Хозяйка! Все, что смогу, сделаю.

Птица еле слышно прокуковала несколько раз. Стожара выслушала ее, склонив голову набок, а потом кивнула с улыбкой и погладила себя ниже пояса.

– Я все сделала так, как ты велела, – княжья кровь теперь не только в нем. Если Сеслав сломается, у нас будет тот, кто его остановит.

Анна Гурова. Море древних

Глава I. Добрый помощник

– Как его зовут-то?

Богша Бобер только плечами пожал.

– А бес его знает. Когда волохи нам помогать отказались, я послал сыновей с дарами к вожанам. Их колдуны из тайной рощи то же сказали: «Мы к вам не пойдем, и не приходите сюда боле! А вот к нам тут нойда забрел, его спросите».

– Нойда? Это имя или что?

Бобер вновь дернул плечом и ничего не ответил.

– Не придут они, ишь, – с презрением повторил Валко, его младший брат. – Струсили! Им бы только бородами трясти, завывать по-звериному да священные березы пивом поливать, а как до дела…

– А ты бы не струсил? Словом, парни мои к этому нойде на поклон пошли.

– И что нойда?

– Дары взял. Сказал, нынче сам будет.

– Он из какого племени?

– Говорят, из лопарей со Змеева моря.

Валко сплюнул.

– Не знаю, где это, и знать не хочу!

– Ну, видно, и там люди живут.

– Это лопари-то люди?! Да они сырое мясо едят, кровью запивают…

– Человечьей? – вытаращив глаза, из-за спины дядьки высунулся младший сынок.

Бобер замахнулся на него.

– А ну кыш отсюда! Ступай в избу и сиди там как мышь, чтоб не видел тебя!

Мальчишка убежал, вновь стало тихо. Родичи молча глядели на скошенное поле, которое постепенно тонуло в наползавшем с реки тумане.

Никто не сумел заметить тот миг, когда мир замедлился и застыл, будто реку враз сковало льдом. Окрестный лес заволокло туманом, укрыло сумраком, и он стал чуждым и враждебным, словно уставился на человеческое жилище, сглатывая голодную слюну. Откуда-то с мутного неба повеяло мертвенным холодом грядущей зимы.

Потом вдруг взвился и опал вихрь – и прямо посреди поля возник, как из земли поднялся, чужеземный колдун.

– Вот он! Идет! – понеслись над двором Богши Бобра заполошные крики. За спинами раздался визг, шум, топот. Потом все стихло – видно, младшие попрятались.

Нойда покуда стоял на месте, оглядывался. Издалека было видно, как медленно поворачивается его голова, казавшаяся огромной в остроконечной шапке. Явился он с самой худшей стороны, северной, – откуда же еще? – со стороны курганов, где лежал пепел дедов. За ним украдкой следили десятки глаз. Хоть сами и пригласили, но жуть пробирает. Чего хорошего ждать от колдуна со Змеева моря? Обидишь его ненароком, он разгневается, глянет исподлобья – а ты и помрешь в корчах.

Нойда, видно, углядев в сумраке очертания изб, пошагал через скошенное поле к распахнутым воротам. Ступал он плавно и легко, несмотря на громоздкую ношу за спиной. Одет был не по людски – ну так на то и колдун – с ног до головы в коже невесть какого зверя. Дух морского обитателя с коротким, гладким и блестящим серым мехом, с которого пришелец ободрал себе шкуру, молчал – видно, кожу сняли как положено. Но древняя старуха, мать Бобра, умевшая порой видеть незримое, побледнела от страха. За невысоким чужаком волоклась черная, невидимая простым глазом туча.

– Зря его позвали! – прошептала она сыну. – Худо будет. Ты сам-то глянь – у него полная котомка нечисти!

– Он эту нечисть напустит на нашего врага, – стараясь говорить уверенно, отозвался Богша.

– Если мы его уговорим, – пробормотал Валко.

Чужак подошел к воротам. Стали уже видны пестрые бусины, которыми была расшита его кожаная рубаха. Высокая ушастая шапка была надвинута низко на глаза, почти скрывая безбородое лицо. Зато на груди у шамана блестела подвеска из бронзы – хищная птица с человечьим ликом раскинула крылья. Таращится яркими, круглыми глазами, будто и впрямь смотрит!

– И у этого, гляди! – проскрипела старуха, хватая жесткими пальцами за руку Радушу, жену Бобра.

Та моргнула – и впрямь ей примерещился черный ворон у чужака над плечом. Мелькнул и исчез, но у Радуши чуть ноги не подогнулись. У того, кто пришел зимой за ее дочерью, тоже была хищная птица…

– В дом звать его не надо бы, – Радуша бросила умоляющий взгляд на большака. – Ведь скверна… Он уйдет, а нам тут жить…

– Из ума выжила? – мрачно ответил Бобер. – Попробуй-ка не пусти его! И в дом надо позвать, и накормить. И сама с ним ляжешь, если он пожелает.

– Что? – Лицо женщины окаменело от ужаса.

Большак подумал и тихо добавил:

– А девки все же пусть нынче у тетки сидят.

Он вздохнул и вышел со двора. Вслед за ним за ворота потянулись старшие мужчины и женщины рода – все, кто может говорить в общинном доме. Прочие вместе с ребятней остались во дворе, из-за ворот пожирая взглядами чужака. Вот старшие низко кланяются, вот приглашают колдуна войти в ворота. Тот проходит мимо, не глядя по сторонам, и бобрята расступаются, пятясь и опуская взгляды, и тут же впиваясь глазами в его спину.

Нойда молча вступил в пахнущую дымом и травами полутьму избы большака. Чтобы войти в услужливо распахнутую дверь, ему даже голову наклонять не понадобилось – он был невысокий, будто отрок.

Бобер за свою жизнь много где побывал и уже видал на торгу лопарей-рыбоедов. Но их колдуна встретил впервые. Однако о лопарских чародеях, говорящих с духами, в словенских землях были наслышаны. Те славились по обе стороны Ильмень-моря, а уж как их на севере боялись…

– Ишь ты, – прошептал позади большака его брат, – я-то думал, зрелый муж придет, а этот совсем малец…

Бобер шикнул на него, а сам подумал в смятении: «Да как бы не девчонка!»

Нойда на первый взгляд и в самом деле был невесть каких лет. У лопарей мужики и бабы одевались одинаково: кожаные рубахи, кожаные штаны, обереги на шее, нож на поясе. Но у этого из-под кожаной шапки вдобавок спускались на грудь две тонкие косицы. Бобер мысленно сплюнул. Бабьи косы, да еще навыпуск, пакость какая!

Ясное дело – у колдуна и должно быть все навыворот. Говорят, иные колдуны и родить могут, как бабы. Лучше даже не спрашивать, кого.

Когда нойда снял шапку, ясности не прибавилось. Длинные волосы низко свисали на лоб, скрывая глаза. Видны были только гладкий подбородок да обведенные черным губы. Скуластое лицо блестело, будто маслом смазанное. Чисто девка! Да только стать у нойды была не девичья. От мелкого лопаря веяло силой и твердостью – казалось, ударь, руку ушибёшь. Бобер, сам в прошлом кметь, про себя отметил, как нойда вошел во двор, как огляделся, войдя в избу… Но при нем не было даже сулицы.

«Конечно, зачем ему! Вот там его оружие, – большак покосился на котомку, в которой угадывалось нечто плоское и круглое. – Ему небось волки сами зайцев приносят…»

Узкие, будто прищуренные, глаза нойды остро поблескивали из-за волос. Да никто ему в лицо особо и не глядел. Нету здесь дурных – смотреть в глаза колдуну.

– Мир вашему дому, вене, да хранят вас благие боги, – проговорил нойда обычное приветствие и завертел головой, будто что-то отыскивая. По-человечески он говорил вполне понятно. «Вене» тоже было слово знакомое – так вожане и лопари называли всех словен, где бы те ни жили.

Как заговорил, тут все убедились – нет, не девица. И не мальчишка даже. Низкий голос, мужской, хриплый. Люди аж вздрогнули от неожиданности. И еще раз убедились – чужак из чужого мира. Бобер подумал было, что его жена была права, и он еще пожалеет, пригласив лопаря в дом. А куда деваться? Колдун делает, что хочет. Кто ему указ?

Нойда нашел взглядом очаг-каменку, поклонился огню, выбрал место рядом с ним, да и уселся прямо на пол, не обращая внимания на лавки вдоль стен и накрытый стол. Сел прямо, как палку проглотил. Одно колено поднял, положил на него локоть. На мягких кожаных сапогах-пимах были вышиты лапы с когтями. Большак помялся, потоптался и сел на лавку, за ним его брат и сыновья. Прочие остались стоять, стараясь быть незаметными.

Домовые духи тоже в страхе и смятении глядели на колдуна из темных углов избы. Не с ума ли сошли хозяева – звать в дом такого гостя?! И того, кто невозмутимо сидит перед очагом, и всех тех, кто явился вместе с ним? Или они не видят, кто сидит у чужака на плече, кто стоит за спиной? А самое страшное – те, кто тихо вздыхает, ворочается в котомке и поглядывает из бубна.

– Угощайся, не побрезгуй, дорогой гость… – набравшись храбрости, начала Радуша.

– Недосуг мне, – отмахнулся нойда и уставился на большака. – Ты, отец, меня призвал. Сказал, такая у вас беда стряслась, что с ней ни человек, ни колдун не могут сладить. Рассказывай.

Бобер вздохнул и запустил пятерню в седую бороду, собираясь с мыслями. Нойда достал что-то из поясной сумки, кинул в рот, принялся жевать. По избе поплыл терпкий травяной запах.

Наконец Богша покосился на жену, откашлялся и произнес:

– Мертвец украл у нас дочку.

Нойда кивнул, будто не услышал ничего особенного. Большак мрачно заговорил:

– Началось все еще той весной. Последние снежные бури прошли, уже появились проталины. Мои сыновья нашли раненого, полузамерзшего воина в овсяном поле, в глубоком снегу. С виду нурман… – Бобер будто бы хотел что добавить, но смешался и продолжал: – Как его занесло на наше поле, одни боги ведают. Старшая дочка, Славуша – она хорошо ходит за больными… Ходила, – поправился он. – Она выхаживала его всю весну…

– От чего он страдал? – спросил нойда. – От болезни или от раны?

– Да мы толком и не знали. Тогда не знали, – вновь поправил себя большак. – Сперва решили, что замерз, потом – что ослаб от голода. Тот нурман был ранен стрелой, но кровь не текла. А я решил, что рана уже затянулась. Старый я дурень! Рана от стрелы его вовсе не беспокоила. И не ел он толком… Все никак поправиться не мог, чахнул…

– Сколько дней он у вас провел?

– Долго тут торчал… До самого травня. Потом мы начали беспокоиться. С ним было что-то неладно. – Богша стиснул кулаки. – Мы уже почти догадались что, да сами себе поверить боялись! Не сбеги он, уж мы бы с ним разобрались!

– Но он ушел и увел Славушу! – воскликнул один из сыновей, жадно слушавших разговор.

– Я все верно понял? – поразмыслив и неторопливо пожевав свои сушеные травки, протянул нойда. – Вы подобрали раненого воина, поставили его на ноги, а он украл девушку?

– Все так, – свирепо сказал Бобер. – Не окажись он мертвецом…

– Ничего не так, – послышался тонкий голосок из угла.

Чужак покосился в сумрак. Там из-за высокой ступы робко выглядывала девочка-подросток.

– Славуша сама с нурманом сбежала! Она без памяти влюбилась в него, пока за ним ходила!

– Замолчи, глупая, уйди прочь! – краснея, цыкнула на нее мать. – Кто тебе говорить позволял?

Углы красивого рта молодого нойды насмешливо изогнулись. Бобра передернуло. Лопарский колдун был отвратительно похож на девушку.

– Почему вы решили, что воин был мертвецом? – помолчав, спросил лопарь.

– Да потому что… – приподнялся с лавки старший сын, уже с темной бородкой.

– Погоди, – отец положил ему руку на плечо, понуждая сесть. – Я сам скажу. Так было или не так, но ушли они. Я послал сыновей догнать и вернуть дочку. Мои сыновья – хорошие охотники. Они шли по их следам до самого моря. И вернулись в ужасе от того, что увидели…

Нойда сидел совсем неподвижно, будто заснул. Сладковатый аромат лопарских трав вплетался в запахи гари и дыма, сушеной полыни и мокрых шкур, сухого дерева и тревоги.

– Вот послушай, говорящий с духами, – наклонившись, вполголоса заговорил Бобер. – Есть одно место на берегу Ильменя, на мысу, там стоит скала. Высокая серая скала… Там даже трава не растет, и все в белом птичьем помете… Под этой скалой есть укромная заветерь…

Нойда задумчиво кивнул и вновь промолчал. Однако кое-кто заметил, что жевать он перестал.

– Это место считается проклятым у ильмян и у вожан, и, верно, у самих богов. Там никто не живет, и никто туда не ходит. Никого там нет, кроме морских птиц. Рыбаки, которых буря заносит в те воды, пропадают без вести.

– Вы там побывали? – в голосе нойды послышалось удивление.

Бобер замахал руками, словно отгоняя нечистых духов.

– Никто из нас даже близко не подойдет к той заветери! Но туда-то и вели следы мертвеца и моей дочери. Мои парни потом ходили к нашим волохам и вожанским колдунам, сулили им много даров, но те отказались помогать. Зато рассказали о тебе и объяснили, где тебя найти.

– Еще бы они не отказались, – буркнул Валко. – Видно, что-то знают о том месте…

Нойда кивнул. Но ничего объяснить и не подумал. Семейство Бобра в молчании ждало его слов.

– С той поры, как это случилось, прошло лето, – сказал наконец нойда. – Ваши сородичи уже собрали урожай. Листья опали. И только теперь вы пошли к колдунам, а потом позвали меня, несмотря на весь ваш страх. Почему сейчас? Вы недоговариваете, вене. Что изменилось с той весны? Что вы сказали, я услышал. О чем молчите?

Родичи переглянулись, большак помрачнел еще больше и приказал:

– Выйдите все.

Оставшись в избе вдвоем с колдуном, он заговорил совсем иначе. Теперь не давил из себя слова – легко выходило из уст давно обдуманное и решенное.

– Если на дереве начинает гнить ветка или начал чернеть отмороженный палец, его отрезают, пока не погибла вся рука или все дерево. Меньшая дочь сказала правду. Славушу никто не крал, она сама с ним убежала. Сыновья ходили на тот мыс и видели издалека с горы – там внизу, в заветери, стоит изба. На самом берегу моря, прямо на камнях, без двора, похожая на дом мертвых. Рядом с той избой они видели мою дочь.

– Она жива?

– Она-то да. Но рядом с ней стоял мертвый нурман. Тот же самый, но уже полуистлевший. А она держала его за руки и улыбалась!

Нойда кивнул с довольным видом, будто услышанное его очень порадовало.

– Она там живет с мертвецом, как с мужем. Как она там, и кто она теперь, лишь боги ведают. Мы боимся…

– Что она вернется, – закончил за него колдун.

Бобер покраснел.

– Ты – ведающий, ты видишь скрытое! Вожанские колдуны сказали – не надо ее возвращать. После солнцеворота она сама к вам придет…

– За следующим, – кивнул нойда. – Так чего ты хочешь, отец?

Лицо Бобра исказилось и покраснело еще сильнее. Он старался глядеть в сторону или под ноги, лишь бы не на собеседника.

– Убей ее. Убей их обоих. Пока они сюда не пришли, когда ляжет снег…

– Знаешь ли ты, что означает слово «нойда»? – спросил вдруг молодой колдун.

– Нет…

– Нойда значит – добрый помощник. Добрый.

– Упокоить нежить – доброе дело, – еле слышно возразил Бобер.

По лицу лопаря было непонятно, услышал он его или нет.

Нойда встал на ноги, вновь поклонился огню и вышел во двор. Сунувшиеся было за ним родичи Бобра увидели, как он снимает с пояса веревку и развязывает узел. Кто не успел спрятаться, тот увидел – ударил с неба ветер, резко качнулись, заскрипели деревья, полегла трава. И нойда исчез, будто его и не было. То ли птицей обернулся, то ли он и был этим ветром.

Глава II. Гадание

Костер прогорел, оставив на месте пляшущего огня горстку багровых мерцающих углей. Лесная поляна почти погрузилась во тьму. Давно остыл обед из перетертого с черникой и жиром сушеного мяса – дорожной еды, которую нойда накидал в берестяной туес, сварил, да и забыл о ней. Сейчас он сидел возле кострища, пристально глядя на разложенные в замысловатом порядке по земле небольшие камни предков с процарапанными на них знаками. То были малые сейды – помощники саамских чародеев. В каждом сидел дух, и с этим духом следовало договориться.

Один из сейдов как раз упрямился – не хотел ни ползти, ни прорицать. Нойда пристально глядел на него, и крылья его носа раздувались от гнева, а из горла доносилось глухое клокотание. В основном он хотел припугнуть сейд, но и в самом деле понемногу начинал злиться. Этот камень давно уже проявлял упрямство и непослушание, и пора было прищучить его.

– Ты! – нойда наклонился и ударил кулаком по земле рядом с дерзким камнем. – Если не станешь отвечать, сделаю с тобой то же, что с твоим братом! Он тоже отказывался меня слушаться, а теперь лежит на дне ручья, разбитый на девять частей!

Он снова взял камень, кинул его в середину выложенного на земле узора, нахмурился.

– Как не мертвец? – пробормотал он. – А кто?

Потом смешал камни и кости, собрал их в кожаный мешочек и задумался.

Когда он уходил из словенской деревни, то был даже слегка разочарован – все оказалось именно так, как он и предполагал. Слишком уж просто. Та тихая заветерь на берегу моря Ильмере, которое здешние словене звали Ильмень, издавна славилась как очень скверное место. Многие годы в тех водах гибли рыболовы и пропадали путешествующие. Вот и еще одна добыча поселившейся там нежити…

Нойда представил себе девушку, которую никогда не видел. Вероятно, она похожа на сестер. Словенские девицы вызывали у молодого шамана двойственные чувства. Высокие, статные, большеглазые, нежно-розовые, как цветы брусники… Саамские девицы совсем другие. «Но почему мы поем о прекраснейшей деве севера, белой и румяной, подобной зимнему утру?» Нойда прикрыл глаза, вспоминая слова песни… Восходит солнце, розовеет снег…

И вдруг, словно туча в ясном небе, надвинулась тень из леса. Мертвый охотник! Как же его влечет эта заря!

Веки нойды крепко сжались. Спина дернулась и выпрямилась, будто натянутая веревка. Пальцы стиснули мешочек с непослушным сейдом и его собратьями. Все существо шамана охватило знакомое чувство, к которому не привыкнуть, приди оно хоть тысячу раз.

Будто кто-то начал бить в бубен. Поплыли плавные, гудящие удары – бумм, бумм, бумм!

А на самом деле – это стучало его сердце.

«Сайво-ворон, сюда!» – губы сами шевельнулись, призывая духа-разведчика.

Бумм, бумм, быстрее, быстрее, лети!

На миг нойда ощутил себя полым, как прогнивший ствол, в котором бьется, не находя выхода, ледяной ветер. И вот он нашел отверстие наверху, вырвался, выкинул его из тела и понес…


Внизу проплывали леса – мохнатая черная шкура, укрывшая спящую землю.

Сердце нойды где-то там, далеко, колотилось страшно быстро. Но дух был совершенно спокоен, разум холоден и внимателен.

Он летал так много раз. Раскинутые черные крылья резали ветер. Он чувствовал приближение чего-то огромного, студеного – туда-то его и несло.

На полночь, к северу.

Лес пропал. Внизу потянулись однообразные белые просторы. По ним извилистыми волнами гуляла поземка. Нойда даже удивился. Неужели он так быстро вернулся домой?

«А, нет, – догадался он, приглядевшись. – Это море… Но почему оно замерзло?»

И все же это было оно, Ильмере – море Ветра.

Ворон-сайво опустился ниже. Теперь он скользил вдоль края моря, над долгими, высоченными, будто ножом отрезанными обрывами. На отвесных склонах снег не держался, и разведчик с удивлением разглядывал невиданные скалы. Когда-то на торгу нойде показали книгу, и он был глубоко поражен увиденным. Эти обрывы казались такой же старинной книгой, разорванной надвое – и поди пойми, что в ней написано. Пожалуй, узоры родились в самом камне! Память древнейших времен; чудовища и боги народов, от которых даже следа не осталось…

Внезапно в каменной стене возник разрыв. Внизу глазами ворона нойда увидел глубоко вдающийся в сушу залив, перед ним – полосу берега, усыпанную галькой. И там, на берегу, стояла старая, потемневшая от времени рыбацкая избушка.

Вот оно!

В тот же миг молодой саами вздрогнул всем телом. Ворон с хриплым криком метнулся в сторону, уходя прочь от моря. Дух вернулся в тело так быстро и болезненно, будто его вколотили туда ударом сапога. Нойда упал лицом вниз, перегнулся пополам и скорчился от боли, ощущая на губах зловещий вкус крови.

Наконец шаман выпрямился и распахнул глаза. Тихо мерцали угли в костре – стало быть, он летал совсем недолго. Вещие камни в мешке шевелились, тихо стуча один о другой. Он схватил мешочек, спрятал в котомку.

– Все! – тяжело выдохнул он, прогоняя жуткое видение огромной сухой когтистой лапы, которая белым призраком потянулась за ним из моря.

«Что это за нечисть?!» Одно он успел понять – что бы ни сидело в той избушке, оно куда сильнее, чем он предполагал.

Нойда огляделся. Где же ворон-сайво, его верные глаза и крылья? Не видать. Спрятался, должно быть. И теперь наверняка еще долго не покажется, как его ни зови.

В сущности, нойда его вполне понимал.

Он сел поудобнее, зевнул, потянулся за туеском с отваром. Приготовился спокойно обдумать то, что видел, и затем лечь отдыхать. Но вдруг замер, не донеся туеска до рта.

– Эй ты, там, – негромко крикнул он, покосившись на кусты у края поляны. – Вылезай.


Кусты зашевелились, и на поляну выбрался невысокий, худой белоголовый парень. Лицо его было бледно с перепугу.

– Ты это… здоров? – осторожно спросил он, не спеша приближаться. – Тебя так корежило, смотреть жутко… Помочь не надо? Может, водицы?

Нойда с досадой отмахнулся.

– Иди сюда. Да не бойся. Как тебя зовут?

– Зуйко кличут…

Парень замялся.

– Я тебя узнал, – сказал шаман. – Ты меньшой сын Бобра. Чего хотел?

Парень подошел к костру, с опаской поглядывая на страшного колдуна.

– Поговорить с тобой хотел, – сказал он, садясь поодаль. – Я при батюшке не стал, он бы меня побил…

Нойда молчал ждал. Зуйко вздохнул.

– Словом, ходили мы туда с братом.

– К избушке под обрывом?

Бобренок моргнул.

– А ты откуда знаешь? А, прости. Конечно, знаешь, ты же вещий.

– Не тяни, рассказывай.

– Проклятое место! – Зуйко, будто что-то вспомнив, содрогнулся. – Батюшка туда ходить не велел. Сказал, до утесов дойдете, не догоните их – сразу назад. Ну, мы тогда не догнали. А недавно старшак говорит – давай сходим поглядим, пока снег не лег. Ну, пошли мы опять на обрыв. Старшак наверху с луком сторожить остался, а я лазаю ловко, чуток спустился…

– Там есть хоть какая-то тропа? – деловито уточнил нойда.

– Да, скверная, но почти до низу, а дальше большие камни, как будто от обвала. А за ними уже бережок и изба. Вот я до первого валуна спустился, выглянул, а там…

Паренек зыркнул блестящими глазами на чужеземного колдуна. Ишь, сидит как деревянный истукан, не шелохнется. Глаза прищурены – поди догадайся, что у него на уме.

– Знаешь, что там видел? Сестрицу и мертвеца!

– Того, воина?

Зуйко кивнул.

– Нурман вылез из моря, – зашептал он. – Прямо из воды вышел – и к сестрице, а она давай с ним обниматься! Весь белый, бр-р, как вспомню… – парня передернуло. – И ходит не как живой, а будто в нем уже жилы сгнили… А Славуша с ним целуется, как с мужем… Глаза б не глядели!

Пальцы нойды сами полезли в поясную суму за пахучим травяным шариком. Эти травяные катыши он научился готовить еще мальчишкой, для своего учителя; они проясняли мысли и помогали быстрее соображать.

– Давно это было?

– Луны две назад. Еще до жатвы.

«Как же замерзшее море?» Нойда посмотрел на парня внимательнее.

– Ну а ты сам? – неожиданно спросил он. – Что с тобой потом было?

– А ты откуда зна… А, ну да.

Зуйко покраснел так, что аж лицо запылало.

– Потом сны снились.

Он стиснул руки.

– Девка… ну… красивая…

Нойда покивал.

– Туда звала? В избушку?

– Ага…

– И сейчас снится?

– Уже нет.

– И как справился? – с любопытством спросил нойда. – К волохам пошел?

– Как ты все угадываешь! – восхитился парень. – Да, сходил на Велесово капище, дарами поклонился, волохи меня горьким зельем напоили, и больше никаких снов!

И тут же выпалил:

– Позволь идти с тобой!

– Нет.

– Ну пожалуйста! Я же за сестрицу… Я выручить… Только тропинку покажу.

Под взглядом нойды Зуйко смешался и опять покраснел.

– Тоже с утопленником обниматься охота? – насмешливо спросил шаман.

Парень вскинул голову – кажется, обиделся.

– А то я не понимаю, что это все морок!

– Да, кажется, не понимаешь…

«Да я и сам уже ничего не понимаю», – признался себе нойда.

«Твоя мать хочет вернуть дочку. Отец считает, что уже поздно и она пропала. Но меня вот позвал…»

Нойда еще раз поглядел на бледного, сжимающего потные ладони Зуйко, который с нетерпением ждал его ответа.

«А пожалуй, из-за тебя и позвал. Небось и сам видит, что с тобой неладно. Боится, что мертвецы и сына вслед за дочерью вот-вот утащат…»

Призрачная костлявая лапа над замерзшим морем…

«Но вы мало боитесь, вене. Вам бы уйти отсюда, да поскорее, да подальше. Бегите из этих мест – только это вас и спасет…»

Он еще раз поглядел на мальчишку.

«А может, уже и поздно».

* * *

– Вот мы и пришли, – прошептал Зуйко, стараясь не приближаться к краю обрыва. – Ты голову-то высоко не держи, схоронись за камушком…

Море мерно шумело внизу, накатывая на берег. Из-за края неба выползала тяжелая сизая туча, грозя ливнем, а то уже и снегом. Но просторы Ильмере переливались нежным перламутром, от синей дымки вдалеке до жемчужно-серой ряби в укромном заливе. На безжизненном каменистом берегу одиноко темнела избушка. Неподалеку от нее лежали деревянные обломки, кажется, некогда бывшие рыбачьей лодкой.

Нойда стоял на краю, глядя вниз, а в его памяти сами собой всплывали слова саамского сказания. На краю земли, далеко на севере, на берегу вечного моря, стоит пустая изба, залитая кровью. Лишь ночью мелькают подле нее тени воинов… Люди говорят, когда воины сражаются, их кровь реками растекается по небу…

Так студеными ночами рождается в небе сияние.

Что это за воины, почему они проливают кровь друг друга? То знает только лунная дева, Нийди – невидимка. Однажды она вошла в эту избу и осталась там хозяйкой. Но кому ж она расскажет правду?

А может, это изба Ябме-акка, старухи в синем. Синий – цвет смерти…

– Тебе потом вон туда. По той расщелине можно спуститься, там осыпь, но слезть можн… О боги! Что это?!

Зуйко замер, глядя куда-то вперед. Нойда тоже поглядел туда, и по спине его пробежал мороз. На самом краю обрыва валялась птичья тушка. Он подошел поближе и наклонился. Это был мертвый ворон – растерзанный, с ободранными перьями, – будто угодил в лапы хищной птицы.

Губы шамана плотно сжались. Он вспомнил своего духа-сайво, который так и не пришел на зов. Скверное предзнаменование!

Он подобрал священную птицу, чтобы честно похоронить ее. Но не успел обернуться, как кто-то со страшной силой толкнул его в спину. Нойда выронил ворона и раскинул руки, стараясь удержаться на краю – однако не сумел. Извернувшись в падении, он еле-еле зацепился, хватаясь за выступающие камни и пучки пожухлой травы. Вскинул взгляд и увидел прямо над собой Зуйко, который заносил ногу, собираясь пнуть его в лицо. Нойда увернулся от пинка, еще немного сполз, так что ноги его повисли в воздухе, потеряв опору. Он покосился вниз и обмер: под ним была глубокая пропасть. Сорвешься – останутся лишь изломанные кости на острых скалах далеко внизу…

Над ним рычал от ярости Бобренок, пытался дотянуться ногой, но уже не доставал. Что-то стукнуло рядом, еще и еще – и по руке ударил увесистый камень. Пясть вмиг онемела, пальцы разжались…

– О Каврай, отец видящих! – выкрикнул нойда, переживая редкий для него миг отчаяния. – О Луот, верный помощник!

Вдруг наверху раздался топот копыт и крик. Потом стало тихо.

Нойда выждал несколько мгновений, сжимая зубы, чтобы не стучали. Затем, преодолевая боль в разбитых пальцах, принялся карабкаться наверх. Только вновь встав на ноги на краю обрыва, он перевел дыхание. Руки дрожали, колени подламывались.

Земля была испещрена следами оленя. Нойда сложил перед собой ладони и склонил голову, шепотом благодаря первейшего из помощников. Сайво-защитник опять выручил. Нойда видел его своими глазами только однажды, когда впервые взял в руки бубен и призвал дух на берегу Змеева моря. Но чудесный олень, пусть не самый сильный из подвластных духов, никогда не оставлял его без помощи.

– Благодарю тебя, о Луот, – прошептал нойда и только тогда поглядел на Зуйко.

Тот лежал, скорчившись поблизости, закрыв лицо руками, и тихо подвывал. Шаман перевернул его, безжалостно поймал взгляд и зашипел на языке словен:

– Ты видишь равка? Ты видишь его железные зубы? Смотри хорошенько, он хочет обглодать твое лицо!

Зуйко взвизгнул, вывернулся у него из руки и не помня себя с криком бросился прочь, в сторону леса.

Нойда ухмыльнулся. Теперь небось будет бежать до самого дома или пока не свалится! Он понимал, что поступил не по-доброму, показав парню видение равка – страшного лопарского упыря. Но таких выходок за спиной ему больше не надо… Шаман вспомнил яростное лицо парня, его бессмысленные глаза, и нахмурился.

Так-так! Все-таки он недостаточно быстро убрался тогда от избушки. Его там уже ждут. И ворон-сайво больше не прилетит…

«Что ж – значит, можно больше не прятаться», – заключил он. И начал неторопливо, открыто спускаться вниз.

Глава III. Славуша

Когда крутая тропа, норовящая осыпаться под ногами, наконец закончилась и нойда вступил на берег, первое, что он почуял, еще не видя избы, был запах рыбной похлебки.

Это было так неожиданно, что молодой саами остановился, принюхиваясь. Уха пахла упоительно. Рот нойды наполнился слюной, в животе заурчало. Он даже утратил бдительность, но лишь на миг. Потом неспешно направился к избе. Вернее – туда, где потрескивал небольшой костер, поднимался пар над большим котлом и, что-то негромко напевая, помешивала варево та, кого он искал.

Никого, кроме нее, на всем берегу видно не было. Котел был большой, на целую ватагу рыболовов, обмазанный глиной и обложенный камнями. При этом полон до краев. Нойда остановился в отдалении и окликнул стряпуху:

– Здравствуй, Славуша!

Девушка оглянулась, ахнула, прикрылась большой деревянной ложкой, словно пытаясь защититься.

– Кто ты, прохожий человек? – спросила она недоверчиво. – Откуда знаешь, как меня звать?

Нойда замешкался с ответом, во все глаза глядя на девушку. По правде сказать, он был изумлен. Он ожидал увидеть изможденное, полубезумное существо. Возможно, еще одного мертвеца. Но перед ним стояла румяная, крепкая, свежая девица с чуть обветренным лицом. Вернее, молодая жена – русые волосы заплетены надвое и убраны под тканую шапочку. Дочь Богши Бобра смотрела на шамана ясным взглядом, в котором угадывалась разве что понятная опаска при виде невесть зачем забредшего к дому чужака.

– Меня послал твой отец, – ответил наконец нойда. – Твоя семья беспокоится за тебя, Славуша.

– А, – с облегчением отозвалась девушка, снова начиная помешивать уху. – Можешь передать батюшке – пусть не тревожится за меня. Мы тут не бедствуем. Муж меня не обижает, холит и лелеет, не знает чем порадовать. А уж какой добытчик!

– А сейчас он где?

– В море, где же еще! Да ты присядь, отдохни с дороги. Видно же, издалека пришел. Уха вот-вот подоспеет.

Славуша прищурилась, разглядывая диковинную остроконечную шапку чужака и глазастую птицу на его груди.

– Ты, никак, шаман?

– Не без того.

– Злых чар наводить не станешь? А то смотри – муж мой тут недалеко! Только тронь, он сразу явится!

– И не думал даже, – уверил ее нойда, окидывая взглядом безмятежную, пустую гладь моря Ильмере. – На лов, говоришь, ушел… А лодка-то его где?

– А вот, – Славуша невозмутимо указала ложкой на кучку гнилых досок у самой воды.

– Гм…

– Он у меня молодец, и без лодки управляется.

Нойда понимающе кивнул.

– Скегги вернется вечером, – продолжала девушка. – Он всегда приходит на закате. Как солнце зайдет – он тут как тут!

– Вот оно что! Ну, подождем заката…

– Ты поешь пока! Не стесняйся, тут на всех хватит…

– На всех? – взгляд нойды снова метнулся в сторону залива. – Так твой муж не один на лов ходит?

– Нет, мы живем тут вдвоем. Но Скегги уж очень поесть любит! Бывало, весь котел за раз уплетает! Сам небось знаешь, промысел дело тяжелое…

Поколебавшись, нойда вытащил из своей котомки берестяную миску и протянул ее хозяйке, которая до краев наполнила ее дымящейся ухой. Потом достал костяную ложку и принялся за еду. Девица уже совсем перестала бояться и теперь с любопытством разглядывала гостя. Она была очень похожа на своих младших сестер, но повыше и крепче с виду.

Тихо плескали небольшие волны. В отдалении на отмели, что-то деля между собой, кричали чайки.

«Стало быть, срок до вечера, – подумал нойда, следя, как солнце клонился к окоему, еле проглядывая сквозь белесые облака. – Немного. Надо распорядиться им с пользой…»

Он не мог надивиться на дочку Бобра. Она будто бы и не прожила полгода с мертвецом. Видно было, что она тут соскучилась в одиночестве – все говорила, не могла наговориться.

– Не тоскливо тебе тут, все одной да одной? – спросил саами, с удовольствием поедая сытную уху.

– О нет! Жене рыбака работы много, иной раз спину разогнуть за день не успеешь. Еды наготовь, печь натопи, приберись, одежду заштопай, сети почини… А ткать, прясть, а рыбу сушить, вялить… Хотя…

Славуша подняла взгляд к вершине утеса, темной громадой нависавшего над заветерью.

– Бывало, летом тяжело ждать заката. День тянется и тянется, уж ночь, а солнце никак не сядет. Муж все не приходит, я затоскую…

Она вздохнула и добавила тихо:

– А еще по матушке скучаю, по сестрицам…

– Так навестила бы их. Не так уж далеко.

– Нельзя! Скегги мой ведь не сватался, вено не платил – тайком со двора свел… Батюшка меня прибьет, если дома появлюсь.

«Это уж точно», – подумал нойда.

– Матушка и сестрицы, конечно, обрадовались бы, – продолжала трещать Славуша. – Братья даже приходили один раз, я Зуйко у того камня видела. Да они испугались и убежали, увидев мужа. Глупые, он бы ничего им не сделал. Взял бы с собой в море, стали бы вместе рыбу ловить…

– И не жалеешь, что сбежала из дому?

– Нет! – гордо вскинула голову Славуша. – Ни единого дня не пожалела!

Нойда доел уху, облизал берестяную миску, убрал ее в котомку. Затем кинул в рот травяной катыш и принялся жевать, внимательно глядя на девицу.

– Твой муж, видно, стоящий человек, если ради него ты отказалась от рода…

– О да! – Славуша, нежно улыбаясь, поглядела в сторону моря.

– Расскажи о нем. Как вы встретились?

– Он пришел вместе с бурей… Уже близился месяц трав, все таяло, даже первые пчелы начали летать на солнцепеке… И тут с севера обрушился такой буран со снегопадом, что даже старики подобного не упомнят! А когда буря кончилась, братья нашли раненого охотника в овсяном поле, и отдали мне выхаживать… Я сразу поняла – вот он! До того видела только деревенских парней, а Скегги – истинный муж и воин…

Слушая похвалы румяной девицы своему мужу, нойда вдруг с удивлением поймал себя на том, что завидует. Им никогда никто не гордился, даже в родном стойбище. Боялись, это да. Говорящий с духами – несчастье в семье. Все равно что стенка родной вежи прорвалась, и в домашний уют из внешней тьмы повалила всяческая нечисть. А если нойда знаменит и силен, так это даже хуже. Чем – а вернее, кем – он платит духам за власть? То-то же…

– …и вот однажды он мне шепчет: хочешь жить со мной, в доме на морском берегу? Тут уж сердечко мое девичье не выдержало…

Громко плеснула вода. Славуша прервалась на полуслове, поглядела на море и радостно вскрикнула.

Шагах в двадцати от берега из воды поднимался мертвец.

Нойда быстро потянулся к котомке с бубном, да так и застыл, неподвижный и напряженный, как зверь в засаде, не сводя глаз с приближающегося утопленника.

Нурман выглядел так, будто потонул и вмерз в лед, да и пролежал там лишь боги ведают сколько лет. Облезлая медвежья шкура на его широких плечах ощетинилась сосульками, будто иглами ежа; длинные волосы и борода смерзлись в ком, а светло-голубые глаза смотрели неподвижно и мертво, будто глаза рыбы.

Мертвец даже не повернулся в сторону чужака. Медленно выбрел на берег, подошел прямо к Славуше, обнял ее.

– Здравствуй, родной! – припала та к его груди. – Устал-то, осунулся… Давай-ка покушай, обед уж стынет…

Мертвец взял деревянный черпак и принялся хлебать прямо из котла. Уха проливалась, стекала мимо его рта, разливалась по гальке. Славуша глядела на мужа с умилением. Она несомненно видела перед собой не обледеневшего утопленника, а грозного воина, которого ее братья нашли полгода назад в заснеженном поле…

Сожрав или пролив всю похлебку, мертвый нурман на миг задержал пустой взгляд на чужаке, что-то буркнул жене и неторопливо удалился обратно в море.

– Пошел на ночной лов, – деловито объяснила Славуша, когда вода сомкнулась над его макушкой. – Говорит, ныне чехонь у берега стаями ходит, нельзя такое время упустить…

Нойда выдохнул и отложил котомку в сторону.

– Скегги сказал, ты можешь остаться в нашем доме на одну ночь, – добавила девушка. – Но завтра уходи!

Молодой саами хмыкнул. Предложение нечисти разойтись миром прозвучало вполне внятно.

– Не боится он оставлять тебя в избе с чужим мужчиной, да еще с шаманом?

– Нет, – спокойно ответила Славуша. И добавила чуть презрительно: – Что ты можешь нам сделать?

* * *

Нойда проснулся от холода – да такого лютого, что у него даже лицо занемело. Хорошо, по привычке устроился спать в меховом мешке на полу, хотя хозяйка с вечера протопила избушку и предлагала ему лечь на лавке. Послушался бы ее – рук и ног бы с утра не нашел. Что такое, откуда мороз?

На миг шамана окатило ужасом – проспал врага! Не уберегся! Но как?! Еще с вечера он обшарил избу, чтобы убедиться в отсутствии чужого колдовства, и призвал всех сайво сторожить его сон. Нойда протянул руку и нашарил зачарованный саамский костяной нож, который с вечера положил у изголовья. Никто к нему за ночь не прикоснулся. Как и ко второму, драгоценному железному ножу, который нойда приберегал против нежити.

Распахнулась дверь, в избу вошла Славуша в подпоясанном кожушке. Вместе с ней в сумрак ворвались ослепительная вспышка солнца и порыв ледяного ветра.

– Просыпайся, гость дорогой! – весело позвала она. – Зима пришла!

– Как зима? – Нойда, ежась, вылез из мешка. – Ведь только листопад прошел…

– А сам погляди!

Выбравшись наружу, нойда тут же прикрыл глаза ладонью. В чистейшем, ни облачка, голубом небе сияло солнце, отражаясь в застывшей воде, как в огромном серебряном зеркале.

– Море встало! – послышался позади голос Славуши. – Ты погляди, как сверкает!

Нойда нахлобучил шапку поглубже на уши. От холода аж зубы сводило.

– Спрятался под лед, – прошипел он, пряча нос в ладонь. – Значит, боишься…


Весь день нойда бродил по заветери. Он облазил все берега, вышел на лед, продолбил лунку. Померил толщину льда и глубину воды на выходе из залива. Изучил расселины в отвесных скалах, годные, чтобы по ним подняться наверх. Долго рассматривал причудливые знаки, густым узором покрывавшие обрывы, да так и не понял, нанесены они людьми, богами или это и вовсе живые существа, которые почему-то вросли в камень в незапамятные времена.

Вернувшись, он плотно поел, разжег в очаге небольшой огонек, уселся рядом с ним на полу и вытащил из котомки бубен. Славуша сидела на лавке по соседству и пряла, поглядывая на шамана с любопытством и опаской.

– Я раз видела, как вожане гадают, – не выдержала она. – У них в деревне был праздник, так мы с сестрицами ходили. Расстилают на земле бычью шкуру, а на ней всякие звери нарисованы. И медведь, и волк, и орел, и щука… Потом берут кость, кидают и глядят, на какой знак попадет. По тому и судьбу толкуют…

– И у нас так делают, – рассеянно кивнул нойда.

Он держал бубен над огнем и медленно поворачивал его, стараясь равномерно прогреть со всех сторон.

– А у тебя там что начертано?

– Три мира, – кратко ответил молодой шаман. И неохотно пояснил в ответ на удивленный взгляд: – В середине – лик солнца. Тут – боги, тут духи, тут предки…

Он повернул бубен внешней стороной к девушке и неожиданно спросил:

– Видишь моих сайво?

– Кого?

– Зверей.

– Вижу.

– Ишь ты. А кого видишь?

– Оленя…

– Угу.

– Зверушку белую, пушистую, вроде лисички…

– Хорошо, – довольно буркнул нойда. – Много видишь! Тебя в ведуньи в детстве не прочили?

– Упаси меня от этого боги!

– Ну, еще смотри.

На этот раз Славуша вглядывалась долго. Морщилась и щурилась. Потом отшатнулась. Губы ее скривились, будто она хотела плюнуть.

– Экое страшилище! Таких и зверей-то не бывает! Тьфу, нечисть, охрани нас предки!

Нойда захихикал.

– Что смеешься? – возмутилась девушка. – Ты глянь, какие у него зубищи – каждый с мою ногу! А сзади-то рыбий хвост! Ну и зверюга! Да здоровый какой! Прогони его скорее, пока нас не сожрал!

– Не бойся. Он тебя не тронет.

– Мне этот зверь не нравится, – упрямо сказала Славуша. – Зачем он тебя сюда послал?

Нойда взглянул на нее пристально.

– Много видишь, – повторил он уже не таким довольным голосом. – Даже чересчур.

Он пошептал над бубном.

– Все, этот зверь ушел. Иди сюда, Славуша. Возьми.

Девушка, приподнявшаяся было с лавки, изумленно взглянула на него:

– Что значит «возьми»?!

Нойда улыбнулся и протянул ей бубен.

– Будешь стучать в него, пока я не вернусь.

– Зачем?!

– Чтобы я вернулся, – сказал он уже без улыбки.

Славуша встала с лавки, подошла, протянула руку к бубну и отдернула ее.

– Я боюсь!

– Нечего бояться. Я заклял духов, они тебя не тронут. Просто держи его и тихонько стучи. Вот так – тук, тук, тук… Сильно не надо, я и так услышу.

Девушка с опаской взяла бубен, повертела в руках. Всякий знает – нельзя трогать вещи чародея. Да еще такие, в которых живут духи! Но если он сам разрешил…

– Куда ты собрался? – спросила она, разглядывая рисунки на туго натянутой звонкой коже.

– На лед.

– Но он только встал! Он же проломится! Не ходи…

– Стучи, – нойда вручил ей колотушку и поднялся. – Пока я не вернусь. Самое главное – не переставай. Поняла?

– Д-да.

– А на зверей моих, если полезут, не обращай внимания.

– Но…

– Тогда и они на тебя не обратят, – обнадежил нойда. – А теперь… Где тут у тебя поленница?

Глава IV. Морская равка

Осеннее солнце медленно догорало в облаках. Нойда шагал по льду, неся перед собой охапку нарубленного плавника. Поверх дров он положил несколько свитков бересты на растопку. Солнце уже ушло за утесы, и хотя небо еще алело на западе, залив был погружен в густую тень.

Лед, так красиво сверкавший поутру, подтаял сверху и стал неровным и скользким. Но серые пимы шамана недаром были украшены узорами в виде медвежьих когтей. Пимы были закляты, чтобы не попасть в трещину или промоину и не оступиться в самый неподходящий миг.

Отойдя от берега шагов на двести, нойда остановился и принялся раскладывать костер. Сложил дрова домиком, ударил кресалом по кремню. Посыпались искры, затлела береста. Нойда сунул ее в дрова, подул, чтобы разгоралось пламя.

Затем достал костяной нож и порезал себе палец. Несколько капель крови упали на лед.

– Ну давай, нечисть, приходи, – пробормотал он сквозь зубы и сел чуть поодаль – ждать.

Солнце уходило в облака. Мир темнел. Зеленоватый лед залива уже казался почти черным. Скоро он должен был совсем слиться с ночным мраком.

Лишь, тихо потрескивая, горел костер.

Вдруг быстро и плавно лед с шипением просел и разошелся, костер потух, дровишки поплыли по воде.

Тихо плеснула вода – раз, другой. Нойда подобрался, не сводя взгляда с полыньи – вернее, с белесого пятна, которое всплывало из глубины. Он был напряжен, как рыболов, в руках которого натянулась и затрепетала леса.

Над краем полыньи появилась голова, затем плечи и грудь. Две гибкие руки мягко легли на край льда. Длинные белые волосы, мертвенно-бледное лицо, плоское и скуластое, светлые-светлые раскосые глаза…

– Замерз, мальчик? – раздался вкрадчивый шепот, звучавший отовсюду и ниоткуда.

– Твоими заботами, красавица, пока не особенно, – бодро отозвался молодой саами.

– Иди сюда. Я тебя согрею…

– Ты – согреешь? – рассмеялся нойда. – Ты сама похожа на ледышку. Представляю, какая ты холодная… Может, это я тебя согрею?

Морская дева подхватила его смех.

– Почему бы и нет? Наклонись, веселый мальчик. Дай мне руку…

Нойда охотно придвинулся поближе и сунул руку в полынью. Тут же будто ледяные силки сомкнулись вокруг его запястья и рванули вниз, ломая края промоины.

– Э нет! – он рванул ее наверх.

Некоторое время они молча пытались перетянуть друг друга к себе. Нойда всякий миг опасался, что под ним треснет лед, но морская упырица зачаровала залив на славу. Если он все сделает быстро, то не даст ей снять чары, и тогда все очень скоро кончится…

Еще рывок, и нойда выволок равку из полыньи по пояс. Как он и думал, нижняя половина тела оказалась тюленьей.

Лицо морской нежити уродливо исказилось, утратив всякое сходство с человеческим. Она оскалилась, обнажив устрашающие треугольные зубы.

– Куда же ты, красавица? А греться?!

Нойда схватил ее за волосы – те остались у него в руке пучком скользких водорослей. Равка, улучив миг, впилась зубами ему в руку. Но саами без затей ударил ее в челюсть и повалил на лед. Прижал коленом, выхватил нож из-за пояса – тот заветный нож из железа, которого пуще огня боятся бродячие мертвецы.

– Не губи меня, колдун… – пролепетала равка, ловя его взгляд.

– Ты и так мертвая! – задыхаясь, прохрипел нойда и ударил ее в грудь ножом.

Голубые глаза морской равки широко распахнулись… Но больше ничего не произошло. Нежить почему-то не орала и не корчилась от боли, как бы ей следовало, и, увы, не распалась в черную пыль. Нойда скрипнул зубами, выдернул нож и увидел, что его лезвие потемнело от крови.

Равка внезапно хихикнула и принялась что-то быстро бормотать. Вокруг раздался треск, стоны и скрипы, будто сама темнота зашипела и застонала на все голоса. В тот же миг нойда понял, что сильно ошибся и эта ошибка его, похоже, сейчас погубит. Еще через миг твердь под ним исчезла, и он с головой провалился в черную, обжигающе холодную воду.

Он вынырнул, отплевываясь и глотая воздух, оглянулся – поверхность залива все так же блестела при луне, но при этом плавно колыхалась.

«Льда больше нет! Залив растаял!»

Где-то, далеко-далеко, горел огонек в Славушиной избушке. И еле слышно, как биение сердца, доносился звук бубна – тук-тук-тук!

Рядом с шаманом всплыл бледный шар – голова водяной равки. Тварь улыбалась.

– Ты мне понравился, – ласково шептала она. – Веселый мальчик, умелый колдун! Останься со мной! Тебе холодно, давай обниму…

– Я бы рад, да меня ждут дома!

Нойда скинул с себя шапку и кожух и изо всех сил, пока еще оставались в теле крохи тепла, поплыл к берегу. Но водяная тварь легко догнала его и обняла с издевательской нежностью, обмотавшись вокруг него, как пучок водорослей вокруг весла.

– Молодое мясо, горячая кровь… – бормотала она в ухо, тошнотворно дыша гнилой рыбой. – Ты станешь моим новым мужем…

– Провались ты в ледяной ад, морская падаль!

Нойда вновь ударил ее ножом, оттолкнул и рванул к берегу, понимая, что надежд на спасение немного. Переплыть залив в ледяной воде не под силу никому, будь ты первейший нойда по обе стороны Змеева моря. Особенно когда по пятам за тобой следует упырь, пытаясь утопить. «Буду тонуть, может, хоть с собой ее заберу…» – успел подумать нойда и тут неожиданно ударился коленом обо что-то твердое. Ноги нащупали дно. Он вскочил, оказалось – воды по пояс.

Молодой шаман расхохотался. Ну конечно! Он вспомнил, как измерял глубину жердиной, как утром высоко торчали из льда дальние камни.

Бедро обожгло болью – тварь подкралась и вновь укусила его. Нойда схватил ее и отшвырнул так, что у той зубы лязгнули, мельком отметив про себя, как легко оказалось это сделать.

– Что, красотка, силенок-то мало осталось?

Та отплыла подальше и зашипела что-то на неизвестном ему языке. Нойда торопливо побрел к берегу. Тихий, ровный стук бубна вел его, тянул, будто от него до самой избушки была протянута спасительная веревка. Равка держалась в отдалении, губы ее шевелились – должно быть, проклинала его. Нойда оскалился торжествующей ухмылкой. Да, ледяная вода быстро высасывала из него тепло, тело немело, но он уже знал, что выберется. Промокнуть насквозь и быть дважды покусанным стоило того, что он узнал о своей врагине.

Ноги то и дело за что-то цеплялись, скользили по неровному дну. Нойда споткнулся раз, другой, выругался, пытаясь отцепить то, в чем застрял пим, – оказалось, чьи-то почерневшие ребра.

«Да тут, похоже, все дно людскими костями завалено! Сколько же рыбаков она здесь утопила? Десятки? Сотни?»

Берег был уже совсем близко, когда позади раздался громкий всплеск. Нойда обернулся и понял, что узнал о равке далеко не все.

Из воды, расправив могучие плечи, поднимался мертвый Скегги, похожий в сумраке на обледеневшее морское чудовище. В руках муж Славуши держал боевую секиру. Она была бурой от ржавчины, но край отточенного лезвия блестел, будто его наточили только вчера. Нурман надвигался безмолвно и грозно, с таким видом, будто единственным смыслом его появления на свет было расправиться с дерзким саами.

– Вернись-развейся! – пятясь, забормотал нойда. – Нет тебя, иди, где лег! Смерть в костях твоих, песок плоть твоя! Ты уже ушел, так уйди снова! О Инари, господин рыб, забери его в море!

Древнее, с детских лет знакомое заклинание, прогоняющее ходячих мертвецов, само прыгнуло ему на язык. Но нурман лишь повел могучим плечом и вскинул для удара боевой топор.

«Его, верно, надо заклинать Одноглазым…» – успел подумал нойда – и тут секира со свистом мелькнула прямо у него перед лицом. Пожалуй, будь муж Славуши так же хорош в бою, как в прежние времена, он легко бы снес противнику полголовы. Но сейчас его движения были медленными, словно под водой.

Нурман опять замахнулся. Нойда отскочил на берег, уклоняясь от удара. Секира мелькнула совсем рядом, но совсем не там, где ожидал саами, едва не вонзившись ему в плечо. Обманный удар! Живо представив, как железо с хрустом разрубает его кости, нойда вновь поспешно шарахнулся назад – и, зацепившись за обломок брошенной у воды полусгнившей лодки, упал навзничь. Прогнившие доски мягко подались под его спиной. Нойда раскинул руки, пытаясь встать. Через миг он увидел над собой оскаленное в хищной ухмылке лицо утопленника, вздымающего над ним секиру.

«Вот и все», – мелькнуло у него в голове. Нурман широко размахнулся, будто желая развалить надвое полено. В этот миг пальцы нойды вцепились во что-то длинное и круглое. Сам толком не понимая что делает, он схватил это и с хриплым выкриком ударил им врага по голове. «Весло», – сообразил он мгновением позднее. Деревянная лопасть пришлась Скегги прямо в висок, и нурман рухнул, выронив топор.

«Надо добить его, иначе он встанет», – мелькнуло в голове у саами. Он перевалился через гнилой проломленный борт, вскочил и склонился над утопленником, выхватывая нож. Но тут же его обожгло – а если нурман жив?

«Быть того не может!» – Шаман досадливо мотнул головой. И зачем только пришла ему на ум эта мысль? Нойда никогда прежде не убивал людей – по крайней мере, оружием.

«Или все же нечисть в человеческом облике?»

Шаман застыл в замешательстве. Так живой или все же нет? Кто знает, какими чарами подняла его морская ведьма…

Он не успел принять решение – тяжеленная как камень лапища нурмана взметнулась и обрушилась ему на загривок. В глазах у нойды все поплыло. Он выронил нож и упал на колени. А левая рука утопленника уже тянулась к его подбородку, чтобы свернуть шею.

– О Луот, о Каврай, – простонал нойда, из последних сил пытаясь вырваться. – О небесный гром, яростный Тиермес!

Мертвые прозрачные глаза нурмана внезапно моргнули. Ледяные пальцы разжались. Скегги отпустил жертву и принялся ощупывать ворот рубахи, стараясь отыскать священный молот. Пустая затея – его там не было.

– Где твои боги? – воскликнул приободрившийся шаман. – Где твой ярл, Скегги?

Скрюченные пальцы утопленника задрожали, будто он шарил по дну и не мог нащупать давным-давно утонувший корабль. Лицо его вдруг исказила гримаса невыносимой боли.

– Выпусти мне кровь, – прохрипел он. – Выпусти всю…

Голос нурмана походил на рычание, он не просил, а требовал. Нойда начал шарить рядом по земле, пока не нащупал рукоять, вырезанную из оленьего рога.

– Быстрее… Бей!

В голове нойды снова зазвучали слова наставника: «Нойда – добрый помощник. Он не убивает людей».

«Не человек желает моей смерти», – подумал шаман и вонзил железное острие сбоку в шею утопленника.

Алая кровь не ударила струей, как ей следовало. Вместо этого из раны хлынула мутная морская вода.

* * *

Когда насквозь мокрый, грязный, взъерошенный и окровавленный нойда ввалился в избу, Славуша выронила бубен и заорала от ужаса.

– Да живой я! – прохрипел шаман, крепко хватая ее за запястье. – Пошли скорее на берег, чего покажу…

Они выбежали на берег, и нойда вытянул руку в сторону моря, показывая ошеломленной девушке тело, простер