Book: Демократия по чёрному



Демократия по чёрному

Алексей Птица

Демократия по чёрному

Глава 1

Течения

Полдень. Экваториальная Африка. Жалкий деревянный помост, сделанный из наскоро брошенных друг на друга брёвен. Толпа людей, стоящих под палящим солнцем, и внимательно прислушивающихся к говорящему с трибуны чернокожему оратору.

– Я приветствую всех, кто сейчас стоит здесь, передо мною, под испепеляющим африканским солнцем, подарившим нам нашу чёрную кожу.

– Вожди, старейшины, воины, все те, кто пришёл сюда. Я призвал вас сюда, дабы положить начало новому союзу. Союзу чёрных племён.

– Сотню лет мы бродим во мраке бессилия и дикости, не замечая, как вокруг нас изменился мир. Сотни лет над нами издеваются, и порабощают, но мы не видим этого, глядя чёрными глазами на то, как у нас отбирают всё. Закрывая их от стыда и беспомощности. Скажите, вожди динка, остался ли у вас скот, который вы выращивали?

– Нет! Его угнали абу-турк. Скажите, вожди макарака! Много ли у вас есть зерна, чтобы прокормить свои семьи? Нет. Оно всё погибло в войнах, и междоусобицах. Сколько матерей потеряло своих сыновей и дочерей, угнанных в рабство? Сколько погибло от голода, сколько убито кровожадными белыми пришельцами на тяжёлых работах?

– Вы все молчите, вам нечего мне сказать! Настало время вспомнить о своём народе. Пробил час великих свершений, на которые зову вас я, князь народа Банда, король Азанде, владетель Дарфура и Бахр-эль-Газаля. Час настал!

– Да, мне известно, что для кого-то из вас, путь сюда лежал сквозь беды и невзгоды. Для кого-то из вас, путь сюда лежал оттуда, где стремление к свободе страдает под градом гонений, и от бурь жестокости. Вы на правильном пути, и нам по пути.

– Назад ступайте в джунгли Конго, назад ступайте в бескрайние саванны Африки, назад ступайте в Дарфур, назад ступайте в порабощённые королевство Буганда, назад ступайте в Буниоро, Анколе и Торо, назад ступайте в жалкие разрушенные селения, зная, что выход есть, и все изменится. Да, не будем лететь мы в бездну отчаянья.

– Сегодня нас скрепляет общая православная вера коптской церкви. Это надежда наша. Это вера, с которой я иду вперёд. С верою этой мы высечем из глыбы отчаянья камень надежды. С верою этой, мы превратим бренчанье разногласий Родины нашей в прекрасную симфонию братства. С верою этой, мы сможем трудиться вместе, молиться вместе, бороться вместе, в неволе томиться вместе, стоять за свободу вместе, зная, что однажды мы будем свободны.

– И если нашему Африканскому племенному союзу суждено стать великой державой, то только через воплощенье слов этих в реальность. Да зазвенит же свобода с вершин изумительных Синих гор. Да зазвенит свобода с плато Дарфура. Да зазвенит свобода с Абиссинского нагорья, что в Эритрее и Сомали. Да зазвенит свобода со всех холмов и кочек, лежащих вдоль великой реки Конго, со всех склонов холмов и вершин всех гор Африки, без исключения. Да зазвенит свобода с берегов великого озера Ньяса.

И мы сможем, сомкнув руки, спеть слова из старого церковного гимна: «Мы свободны, наконец! Свободны, наконец! Благодарим тебя, отец, мы свободны, наконец! Аллилуйя!»

Слушайте, великие вожди своих племён! У меня есть мечта!

– Я хочу, когда-нибудь проснуться, выйдя из своего дома, увидеть бескрайние поля, вплоть до горизонта, засеянные злаками, и всем тем, от чего зависит наша жизнь. Хочу увидеть цветущие банановые сады, способные прокормить несметное количество людей. Стада скота, кормящегося на необозримых просторах саванны. Парки, красивые огромные парки, с редкими животными и птицами, на которые будут приходить смотреть наши дети.

– И никто из нас не будет погибать в шахтах от переутомления, или от голода, наши, с трудом выращенные, продукты, не будут отнимать и уничтожать, обрекая нас на голодную смерть. Исчезнут болезни, а каждый из вас станет уважаемым, любимым женой и детьми, человеком. Люди. Чёрные люди чёрного континента, сплотитесь, отбросьте распри. Нашей Родине грозит участь превратиться в колонию.

– Нас не считают за людей. Каждая мать, рожая своего ребёнка, желает, чтобы он жил лучше неё.

– Зачем мы рождаемся? – Чтобы прожить безрадостную жизнь, полную мучительной боли и разочарований, проклиная своих родителей, за своё появление на свет?

– Что можем мы? – Стать рабами? Жить, как рабы, став рабами за кусок хлеба! Лишенные всего, личного достоинства, веры, даже прав на землю, на которой родились и живём. Я призываю вас встать плечом к плечу. Протянуть руку помощи своим, более несчастным, собратьям. Вступить в военный племенной союз, объединив свои силы. Матери, чёрные матери Африки, лейте слёзы, мы идём умирать за нашу свободу, за горячо любимую Африку.

– Я готов отдать свою жизнь за это, готовы ли вы встать со мной в одном строю и победить, или проиграть?

Рёв голосов был ему ответом.

– Да?!!! Тогда вперёд, и до конца!

И пусть только чёрный пепел, оставшийся от нас, будет развеян в саваннах и джунглях, навсегда растворившись в любимой земле!

* * *

Атаман Ашинов, новый 1891 год встретил уже на земле Абиссинской, в окружении своих единомышленников. Выгрузившись на берег, он с «помпой» дал интервью, остававшимся на борту парохода корреспондентам, громогласно заявив о первом русском отряде, вступившем на землю Африки, в поисках земель экзотических и полезных русскому обществу.

Фоторепортёр ослепил вспышкой их серьёзные, и не очень, лица, потом сделал несколько фотографий с берега парохода, самого парохода с берега, и процесса разгрузки. Закончив с общими планами, он перешёл к отдельным планам, фотографируя имущество путешественников, и, особенно, купленную у турков, мортиру. Ну, и в конце, сфотографировал отдельные группы путешественников, пожелавших остаться в истории.

Дальше начался тяжёлый переход в Экваторию, минуя захваченную французами территорию Джибути, которую они сделали протекторатом, и преодоление Абиссинского нагорья. Николай Иванович, уже было засобирался бросить свой отряд, и с небольшой группой единомышленников рвануть к Менелику II, с, якобы, тайной миссией. Но, один из невзрачных господ, присоединившихся к нему уже при высадке, нашел его раньше, заметив приготовления.

Зайдя в походную палатку к Ашинову, роскошно, между прочим, убранную, он предъявил бумаги отдельного жандармского корпуса, удостоверявшие его полномочия, как личного представителя генерала Шебеко. В них, впрочем, не указывалось, какую миссию он выполняет, и с какой целью, а также не было ни звания, ни фамилии.

Но, внушительные печати, с двуглавым орлом, несколько поубавили пыл Николая Ивановича. Этот крепкий, жилистый, среднего роста человек, с простым, но не крестьянским, лицом, настоятельно порекомендовал Ашинову не лезть не в своё дело, дабы не усугубить своё, и так уже шаткое, положение. А целиком и полностью сосредоточиться на своей миссии, и дойти до князя Мамбы, а там уже действовать по обстоятельствам. Что касается самого негуса Абиссинии, то этим вопросом занимаются другие люди, и не надо им мешать. Сказав всё это, он вежливо улыбнулся, и вышел, откинув быстрым, выверенным движением полог палатки, оставив у Ашинова неприятное послевкусие нарушенных планов.

Плюнув на свои очередные авантюры, Ашинов пригласил своих приятелей, отставного фельдшера Самусева и унтер-офицера в отставке Литвина, и надрался с ними, что называется, в «зюзю». Поход был тяжёлым, не рассчитав время, что, в принципе, и неудивительно, они попали в середине своего пути в сезон дождей.

Реки и речушки взбухли, затрудняя, и так нелёгкую, дорогу. Люди начали болеть. Началось недовольство. Ашинову, который изрядно поиздержался в пути, и зажимал собранные средства с правительства и меценатов, пришлось раскошелиться, выплатив деньги своим соратникам, а также закупив продовольствие там, где его ещё можно было купить за деньги.

В Бахр-эль-Газале он с удивлением узнал, что вся провинция уже перешла под контроль чернокожего вождя. Правда, проблем от этого меньше не стало. Провинция была разорена, а негры, хоть и перешли формально под власть Мамбы, тем не менее, подозрительно и враждебно относились ко всем пришельцам.

А тут и черкесы, в лучших традициях своего народа, стали заниматься своим любимым делом, то есть, грабить всех подряд, пользуясь фактическим безвластием, и отсутствием закона. От увещеваний Ашинова они только отмахивались. Голые чернокожие женщины манили их своей наготой, возбуждая отнюдь не братские чувства.

«Э… слюшай, давай по-братски, дай попользоваться своей женой, сестрой, дочерью», – увещевали они, не понимающих русского языка, либо любого из кавказских языков, негров. Языка-то они не понимали, а вот оттопыренные штаны, в причинном месте, говорили сами за себя.

Никто ничего им давать просто так не собирался, а рабыни кавказцам были не нужны, по крайней мере, сейчас, тем более, зачем отдавать за них вещи, когда можно взять бесплатно. Никакие требования прекратить это непотребство, со стороны Ашинова, и других участников экспедиции, на черкесов, и прочих любителей женского тела, нисколько не действовали. После пары фактов изнасилований, из густых кустарников в них полетели ядовитые стрелы, которых они явно не ожидали.

А потом выяснились и более страшные обстоятельства. Некоторые, излишне горячие, и не обременённые моралью и совестью, мужчины, заболели проказой, и если не погибли от неё ещё в Африке, то были изолированы по приезду на Родину.

Отряд стал терять людей от болезней, ядовитых стрел, укусов змей и насекомых. Несколько человек утонули в реках и болотах, в которые превратились затопленные низины. Да и продовольствие, закупленное ещё в Эфиопии, стало подходить к концу. Спасала только охота. Но отряд продолжал идти вперёд, движимый жаждой приключений и наживы.

Молчаливая группа людей, ведомая штабс-капитаном Герхардом Штоттом, смотрела во все глаза, и слушала во все уши. Они давно уже разобрались, кто что из себя представляет, оценив каждого из участников этой авантюры, и сейчас «наслаждались» природой, и оценкой всего увиденного. Пока это увиденное не радовало, и сулило не перспективы сотрудничества, а перспективы не решаемых проблем.

Тяжёлый климат, враждебно настроенное население. Пусть даже оно будет и не враждебным, но абсолютно дикарским, а взамен, только проблемы с дорогами, точнее, их отсутствие, ненужными и неоправданными расходами, и всё это только ради бананов, и рынков сбыта? Так и в России, рынок ещё способен расти, и требует ещё много чего. А Сибирь? Так она, до сих пор, до конца не исследована, и ждёт своих конкистадоров.

А ведь, ещё есть и Китай, вплотную примыкающий к Российскому Дальнему Востоку. Камчатка, Сахалин, Курилы. Нет, России, положительно, нечего делать в глубинах африканского континента, только лишь на побережье, из-за чего и затевалась вся эта возня с Абиссинией.

Экваториальная Африка интересовала только французов, лучших колонистов, из числа европейских наций, умевших вертеть туземцами во все стороны, и использовать их с выгодой, не хуже англичан, в своей прагматичности перещеголявших других.

Удивительнее всех поступали немцы, наводившие порядок там, где его отродясь не было, и где не было, даже, никаких предпосылок к этому, а также условий для его появления. Но, Германия счастливо игнорировала всё это, и вела свою колониальную политику в такие дебри, от которых страдали не только колонизируемые, но и сами колонизаторы.

В общем, Герхард уже знал, какой представит отчёт начальству, и не сомневался, что его там встретят положительно. Намечался союз с французами, а месье в кровь расшибутся, но не дадут России закрепиться в Африке, и перехватить у них территорию. Но будут «ручкаться» с господами из России, и говорить какие они величайшие союзники. Но что поделать, пурку а па!


Интерлюдия

Весть о разгроме французских колониальных войск достигла, наконец, Франции, вызвав бешеный ажиотаж, и всплеск негодования. Правительство Франции, в угоду общественному мнению, тут же отправило два своих лучших пехотных батальона, для того, чтобы поставить на место зарвавшегося чернокожего вождя, посмевшего нанести поражение колониальным войскам.

Батальоны прибыли на атлантическое побережье Африки, и выгрузившись, форсированным маршем отправились на штурм Браззавиля. Достигнув его, они обнаружили, что он пуст. В нём не было ни жителей, ни чернокожих захватчиков. Дальнейшие перспективы были неясны, и оба батальона через месяц ожидания были отозваны назад. А Браззавиль снова наполнился жителями.

Внимание публики отвлекли от Африки известием о скором подписании союзного договора с Россией, и через месяц все забыли и о чернокожем вожде, и о разбитых десяти батальонах чёрных тиральеров. А потеря двухсот белых солдат, в масштабе всей Франции, прошла незаметно.

* * *

Николай Карлович Гирс прошёл в роскошный кабинет своего французского коллеги, неслышно ступая по алжирскому ковру с длинным ворсом, устилавшему пол кабинета. Осматриваясь, он заметил кадки с экзотическими растениями, стоявшие по углам, и изумительно вырезанные из чёрного и красного дерева статуи африканских женщин, расположенные вдоль стены кабинета.

– Прошу сюда, месье.

Вышедший из-за стола, чтобы встретить его, министр иностранных дел Франции, Александр Рибо, радушно указал на роскошное кресло, специально приготовленное для гостя.

– Я безмерно рад вас видеть, Николя! Ваша империя и наша республика готовы заключить величайший союз всех времён и народов. Нами подготовлены все основополагающие документы. Прошу вас с ними ознакомиться, – и он вежливо положил перед гостем большую толстую папку, грозившую лопнуть от гербовых бумаг, которыми она была просто перенасыщена, – вот извольте!

Николай Карлович взял в руки папку, открыл её, и бегло просмотрел находящиеся в ней бумаги.

– Я думаю, у нас есть ещё достаточно времени, чтобы внимательно их изучить, и прийти к общему мнению.

Стоявший возле входной двери, переводчик Алексей Шаповалов, закончил переводить слова русского министра. Затем, повинуясь знаку министра, подошёл к нему, и бережно положил перед ним на стол, не менее толстую папку, чем у французов, с аналогичными документами, но уже от русской стороны.

Рибо взял папку, и, открыв её, также бегло просмотрел документы, сверяя подписи должностных лиц и гербовые печати. Удостоверившись в подлинности содержимого, он захлопнул папку, и отложил её на край стола, оставив для дальнейшего детального изучения.

Несколько часов шло активное обсуждение различных вопросов, неизбежных при заключении такого судьбоносного договора. Наконец, все основные вопросы были решены, и беседа перешла от официальной части к неофициальной.

Обсудив последние сплетни о коронованных, и не очень, особах, французский министр обмолвился.

– Я слышал, ваш прожженный прохиндей и авантюрист, атаман Ашинов, совершает вторую экспедицию, и на этот раз, у него цель не Абиссиния, а Экваториальная Африка?

– Ашинов? Да, действительно, он совершает экспедицию в частном порядке, без участия в этом нашей империи, и преследует исключительно свои цели.

– Да?! Возможно, возможно. Тогда, тем более, нашему правительству непонятно, зачем его отправлять к чернокожему вождю, по кличке Мамба. А то, что он умеет говорить по-русски, это совпадение, или чей-то злой умысел?

Гирс помолчал, глядя на своего коллегу исключительно честным, но не проницаемым, взглядом, обдумывая свой ответ, на такой исключительно неудобный вопрос.

– Видите ли, дело в том, что я сам не знаю ответ на такой простой вопрос. Вся логика пасует, перед этим необъяснимым фактом. Единственное, что мне известно точно, так это то, что когда атаман Ашинов впервые увидел его, тот уже разговаривал на русском… И тому есть большое число свидетелей, которых вы сможете и сами опросить, будь на то ваше воля, месье.

– Несомненно, несомненно, уважаемый Николя. Мы уже сделали это, и результат нас поразил, и претензий к вам у нас нет. Но, тем не менее, результат его действий нам принёс одни огорчения, а вы ещё и посылаете к нему вторую экспедицию, и это после того, как он убил невинных солдат, выполнявших свой долг, вдали от Родины.

– Да, да. Я скорблю вместе с вами, Александр. Мы не приложили к этому, ровным счётом, никаких усилий, и даже осудили его поступок. Но, вот у нас есть информация, что действия ваших должностных лиц были неправомерны и грубы. И у чернокожего вождя его территория была отнята силой, в результате обмана.

– К тому же, вы же не будете отрицать ваши трения с немецким рейхстагом. У них есть свои интересы в Африке. И ни для кого не секрет, что они идут вразрез с вашими.

Министр Франции откинулся на спинку роскошного кресла, и, уставив прямой взгляд в лицо русскому министру, замолчал.

– Да, у нас есть информация, не только по немцам, но и по англичанам. Некий Эмин-паша, имел контакты с этим вождём, а потом переметнулся к немцам. Тем более, зная политику туманного Альбиона, я не сомневаюсь в том, что они умеют гадить. Наверное, две тонны отборного навоза рассыпаны во всех ключевых местах, где может ступить нога французского солдата, будь то выходец из Гаскони, или алжирский спаг.



– То есть, вы согласны в том, что правительство Российской империи и его величество император Александр III не имеют к этому никакого отношения?

– Да, – нехотя признал французский министр, – положительно, следов вашей деятельности нами не обнаружено. Но, я хотел бы вас предостеречь от подобных поступков, в дальнейшем.

– Несомненно, необходимые распоряжения уже отданы, всем заинтересованным министерствам. Мы не будем направлять ему военную помощь, ни при каких обстоятельствах, но в то же время, Германия признала его князем народов, населяющих соответствующую территорию, которой он обладает.

– Он принял христианство, пусть и одной из малочисленных ветвей, а именно, коптской православной, но всё же… И Россия склонна поддержать Германию в этом, признавая за ним право на эти территории. Тем более, вся эта тёмная история с вашими приобретениями, не очень красива. Как вы на это смотрите, уважаемый Александр?

Александр Рибо помолчал, обдумывая ответ, прокручивая в голове полученные на этот счёт указания главы французского правительства, и лоббируя интересы всего кабинета в целом.

– Хорошо. Я не вижу причин «ломать копья» из-за безвестного чёрного князька. Тем более, он принял христианство. Пусть его территория остаётся за ним. Все бумаги, полученные от его визиря об аренде этих территорий, будут аннулированы, о чём мы уведомим, как вас, так и канцлера Германии. Надеюсь, наш с вами военный и экономический союз будет долгим и плодотворным – и, обменявшись рукопожатиями, они расстались, довольные друг другом.


Интерлюдия

Луиш Амош, прибыв в Бостон, вместе с Марией, на некоторое время впал в прострацию. Он уже отвык от цивилизации, а Мария к ней и не привыкала. Она забилась в угол каюты, и со страхом смотрела через иллюминатор на бурные волны Атлантического океана, а потом, и на огромный город.

Ещё в Дуале, Луиш накупил ей дамской одежды, которую она не умела носить, и не понимала, зачем нужны перчатки, чулки, корсеты, и такое новомодное изобретение женской моды, как панталоны. Так же, как и тесная, хоть и мягкая, обувь.

Аккуратные маленькие коричневые ботиночки плотно обхватывали её ногу. Но она не привыкла ходить в обуви. Её огрубевшие, от хождения босиком, с самого детства, ступни, не смог бы взять никакой пилинг. Со страхом, она смотрела на огромный индустриальный город, который возвышался над портовой бухтой.

Бостон нависал над ней чёрным облаком дыма заводских труб, труб пароходов и паровозов, что развозили многочисленные грузы. Дрожа, она прижималась всем телом к Луишу, испуганно осматриваясь вокруг.

Луиша спасало знание языков, и жизнь авантюриста, всегда готового к неожиданным поворотам судьбы. Рассматривая суматошную жизнь крупного портового города, он увидел негров, работающих на самых чёрных и низкооплачиваемых работах, и живущих совсем недалеко от портовых сооружений, в лачугах, не сильно отличающихся от тех, в которых жили их предки, хоть они и были теперь каменными.

Помаявшись в безвестности, он, наконец, нанял извозчика, и сев в закрытый кабриолет, вместе с Марией, отправился в гостиницу, которую ему посоветовал кэбмен. Хлестнув лошадей, чернокожий извозчик мигом домчал их до нужного дома, и сдал на руки вежливому швейцару. Чернокожий носильщик подхватил их немногочисленные чемоданы, также купленные в Дуале, и отнёс их в номер, выпросив себе на чай серебряный дайм.

Устроившись в номере, и заказав туда обед, Луиш покинул Марию, отправившись по делам. В том, что она никуда не денется из номера, он был уверен на пятьсот процентов. Обильный обед, и рюмочка, а потом и вторая, виски, изрядно разбавленного свежевыжатым соком, помогли ей расслабиться. А водные процедуры, в виде душа, внёсли успокоение и чистоту в её душу. Не выдержав стольких впечатлений, и уровня полученного комфорта, она заснула прямо в кресле, в одном гостиничном халате.

Луиш, аккуратно подхватив её на руки, перенёс безвольное тело, бормотавшее глупости во сне, на большую двуспальную кровать, и, закрыв номер, вышел из гостиницы.

Путь его лежал в ювелирную мастерскую и банк. Все, полученные от Мамбы, драгоценности и золото, следовало обменять там на доллары. Алмазов у него не было. Все алмазы отправил своим американским партнёрам Феликс, у Луиша были только трофеи, захваченные Мамбой.

В ювелирной мастерской его ювелирные украшения, были, несомненно, оценены по достоинству. Это было ясно хотя бы по тому, как отреагировал на них дежурный клерк, сидевший за столом приёмщика.

Торговля затянулась. Его откровенно хотели надуть. Так и не добившись приемлемой цены, за часть драгоценностей (он же не идиот, продать всё и сразу!), Луиш отправился в банк. Там его надуть никто не пытался. Всё имеющееся золото он обменял по фиксированному курсу, получив за это большую сумму банкнотами, и серебряными долларами.

Повеселев, он посетил ещё десяток ювелирных салонов, где предлагал украшения. Кабриолет возил его по всему городу, давая возможность осматривать местность с комфортом, не сбивая в кровь ноги, в новых щегольских штиблетах.

Распродав часть драгоценностей, он зашёл в салон готового мужского платья, где сменил свою, потрёпанную жизнью и невзгодами, одежду, на твидовый костюм, сидевший на нём, как влитой. Десяток рубашек, несколько пар теплых кальсон, подтяжки, двух разных фирм, три галстука, и котелок пополнили его скудный гардероб. Котелок на его голове отлично смотрелся, гармонируя с роскошными усами, и чёрными волосами, украшенными редкими проблесками седины.

Вернувшись в гостиницу, он был атакован проснувшейся Марией, с плачем бросившейся ему на шею. Успокоив её старым, как мир, способом, он заказал в номер ужин. Впереди ждало много дел, которые ему предстояло решить. И первое, это была поездка в Нью-Йорк, к партнёрам Феликса. В Бостоне ему больше делать было нечего.

Утром он купил билеты на американский экспресс, и они, выехав из гостиницы, добрались до железнодорожного вокзала, где сели в поезд, отправившись в Нью-Йорк, предвкушая комфортное путешествие по Америке.

Глава 2

Дальше в лес – больше дров, как и проблем

Ричард Вествуд затачивал острым ножом карандаши, это успокаивало его. Карандаши, один за другим, занимали своё место в глиняном стакане. Вчера пришла писанина, из всех министерств её величества, Сам сэр маркиз Солсбери решил выразить ему своё неудовольствие. НЕУ-ДО-ВОЛЬ-СТВИЕ, он изволил выразить.

А кто, позвольте, их предупреждал? Кто строчил донесения о возможном развитии событий? И что в ответ? Ржавые винтовки, и сломанные револьверы! Вот ответ Великой Британии, на все его письма, и прошения о помощи этому чернозадому дикарю.

Да, этот черномазый царёк, ничего из себя не представляет. Очередная безволосая обезьяна, любитель дикорастущих бананов, и красных зёрен сорго. Но он разбил «дервишей», и вывел из игры Эмин-пашу, этого лицемера-очкарика, который работал и ртом, и ж… на два фронта, да ещё и оглядывался на третий.

А потом? Потом, ему этого оказалось мало, и он набросился, сначала на Экваторию, захватив её почти всю, вплоть до Фашоды, а затем, переключился на лягушатников. «Месье, вы не правы, отдайте взад мои земли, будьте любезны!»

Месье, естественно, не поняли грубого намёка от аборигена, возомнившего о себе невесть что, и проигнорировали его, в общем-то, справедливые требования. А дальше, отряд дикарей вырезал, вчистую, станцию. Породив, теперь уже, справедливое возмущение французов всем этим.

Полковник Долизи, которого Вествуд знал, не понаслышке, спешно начал собирать отряд, а, узнав об уничтожении уже всех станций, вдоль Конго, стал готовиться гораздо серьёзнее. Но всё закончилось, практически не начавшись. Попасть в плен дикарям, это немыслимо, а остаться при этом в живых, двойной подвиг.

Тем не менее, отголоски этих событий долетели до Вествуда бумерангом. Англия оказалась без вины виноватой. Когда это было? А тут ещё временный отказ от территориальных претензий на Южный Судан египетских властей, случившийся так некстати, и в такое время, как специально подобранное, этим самым Мамбой.

А всё почему? Потому, что идеи Дарвина, о расовом превосходстве, сильно застят глаза. А вот Германия, не погнушалась, и воспользовалась этим князем. Даже признала его легитимность, подтвердив то, что он является вождём и повелителем, каких-то там павианов. А все шишки получила Англия.

Французы же, упорно думают о вмешательстве Великобритании во всё это. Хорошо ещё, новость о заключение договора, между Германией и Великобританией, о передаче протектората над султанатом Виту в юрисдикциютуманного Альбиона, пришла, как нельзя вовремя, подсластив горькую пилюлю неудачи. И теперь, вся территорияБританской Восточной Африки не содержала никаких инородных вкраплений.

Успокоившись, он снова внимательно перечитал все письма, доставленные почтовым пароходом, прибывшим на днях в порт Момбасы. Основной смысл текстов был таков.

«Доложить всю информацию о чернокожем вожде, и принудить его к сотрудничеству любыми способами». Вот только, где его искать, этого вождя. Конечно, если тебя уже объявили виновным в сотрудничестве с ним, то надо либо уничтожать сам объект, ставший проблемой, либо, действительно, его курировать, и управлять им, и никак иначе. Се ля ви, как говорят лягушатники.

Подумав, он стал сочинять ответ. Исчёркав черновую бумагу, он схватил с открытой коробки кубинскую сигару, и глубоко затянулся ароматным и крепким дымом. К моменту, когда сигара превратилась в пепел, он смог вторично взять себя в руки.

Схватив перо, с железным наконечником, он положил лист белой бумаги перед собой, и стал писать ответ.

Не оправдываясь (это бесполезно), в письме, он кратко изложил своё видение возникшей проблемы, и пути её решения, присовокупив к этому список требуемого. Это было, в основном, оружие устаревших систем, тесаки и деньги, ну, и всякая мелочевка, вроде комплектов одежды.

Закончив официальное письмо, он запечатал его тремя сургучными печатями, прижав свою личную, и вызвав посыльного, отправил его на почтовый пароход. Уже будучи дома, он принял у себя, бывшего проездом и следующего в Индию, фабриканта, с дворянскими корнями, сэра Мэтью Коллинза.

Обменявшись условными знаками при приветствии и рукопожатии, они уточнились с принадлежностью к определённой организации, и с рангом, занимаемым в ней. Вествуд оказался намного ниже.

– Чем могу быть вам полезен, – спросил полковник у своего гостя, после обмена обязательными любезностями, принятыми в приличном обществе.

– Наш разговор касается того объекта, которым владеет, некий чернокожий субъект, Вам… прекрасно известный.

– Я понял. Не могли бы вы поподробнее осветить вашу мысль, в черноте моего незнания.

– Могу. Ведь мы здесь одни?

– Несомненно. Я не держу белую прислугу. Она у меня вся чёрная, и живёт не в доме, а в пристройках к нему. Сейчас они все удалены из дома. Я вас внимательно слушаю.

– Хорошо. Наш человек был в рядах войска Эмин-паши, и видел, непосредственно, сам объект на поясе вождя дикарей.

– Не могли бы вы выражаться яснее. Я знаю о проекте «Мир Богов».

– Тем проще, – с нескрываемым облегчением произнёс Коллинз.

– Вы знаете, со времён Христа, церковь собирает все реликвии, когда-либо созданные, как в то чудесное время, так и намного позже. Чаша Святого Грааля, плащаница Христа, пояс Девы Марии, терновый венец. Гвозди Креста Господня, копье (власти) Лонгина, пронзившее его тело. Первые экземпляры Библии. Все те предметы, о которых распространяется молва, о чудодейственной силе их, позволяющей владеть и управлять миром, например, Печать Соломона.

– Мы собираем их, и используем в своих ритуалах. И уже добились определённых успехов, но, божественных предметов катастрофически мало, и наши эмиссары добывают любую информацию об этом, а также возможность их получения.

– Что вы можете сказать о кинжале, с рукоятью в виде головы римского орла, которым владеет чернокожий вождь?

– Ничего! Кроме самого факта его наличия.

– Нашему агенту не удалось разглядеть его обнажённым, но и той информации, которую он получил, разглядывая вблизи ножны и форму рукояти кинжала, нам было достаточно. Пока это только догадки. Нам необходимо его получить. В вашем распоряжении наши наличные средства, необходимые, как для подкупа, так и уничтожения его владельца, либо возможной кражи этого предмета. Но сначала, нам нужно убедиться, что это, действительно, тот самый кинжал. Нужен детальный рисунок его клинка. Возможно, что это вовсе не кинжал, а лезвие копья.

– Как только вы сможете это сделать, оповестите меня, любым возможным способом. Пароль, и способы передачи информации, вы знаете. Я буду, с нетерпением, ждать.

Посидев ещё час, и выпив вместе с Ричардом четверть бутылки шотландского виски, сэр Коллинз откланялся. На этом они расстались. Вествуд только хмыкнул про себя, узнав о деле, ради которого его посетил один из представителей верхушки организации, в которую он вступил ещё в молодости.

Всем нужен этот вождь, а мне вот нет. Дойдёт ещё очередь до него, а пока, пришло время отдохнуть, и он ушел в свою комнату, где его давно ожидала чернокожая рабыня, выбранная им для отдыха и развлечений. С ней он и провёл оставшееся до сна время.

Я сидел верхом на верблюде. Да, мне подарили и доставили, перетащив, через все болота, и проведя через горы и джунгли, верблюда. Князь я, или не князь! Этот экземпляр щеголял одним горбом, и жёлтой шкурой. Был он жилист и свиреп. И запросто кусал любого, кто подходил к нему, с какой-либо надобностью. Включая и меня. Верблюду было глубоко наплевать, как в прямом, так и переносном смысле, на мою сущность.

Он был верблюд, выживший в тяжёлом пути, а я, всего лишь негр. У него были четыре ноги, а у меня – две, и он с презрением, первое время, смотрел на меня, жуя свою жвачку из колючих растений. Прикол у него такой, жрать не обычное сено, а обязательно колючки. Привык, видимо, но терпение и труд, всё перетрут, и я добился, всё же, его снисхождения. И теперь, мне не надо было подолгу его уговаривать встать на колени, чтобы я смог на него взгромоздиться. Он делал это сам, по команде, исходящей только от меня.

С вышины его крупа, где я сидел в специальном седле, мне прекрасно была видна картина тренирующихся воинов, атаковавших друг друга, и отрабатывающих приёмы с оружием. Оружия у меня теперь хватало, как и проблем с воинами, ломавшими его постоянно.

Все магазинные итальянские винтовки были складированы, и надёжно закрыты от жадных глаз, кого бы то ни было. А все трофейные и купленные, находились на руках.

Меньше всего у меня было винтовок маузер, а больше всего французских, вот ими-то мы и воевали, а ремингтоны и маузеры лежали, пока, на складах. Сейчас у меня было десять пулемётов Максима, четыре горные пушки, с половиной боезапаса к ним, пятьсот исправных револьверов, и тринадцать тысяч однозарядных винтовок, а к ним, вдобавок, пять тысяч магазинных, с магазином по пять патронов.

А вот воинов, было намного меньше, чем оружия. Две тысячи испытанных воинов, тысяча молодых бойцов, и сотня лучших диверсантов, вооружённых короткоствольными двустволками, называемыми «лупарами», и, вдобавок к ним, револьверами. Револьверов было по два на брата, у тех, кто не имел ружья, и по одному, у тех, у кого было ружьё.

Командовать ими я назначил пигмея Жало, так хорошо зарекомендовавшего себя в партизанской и диверсионной войне. Карьеру он не стремился сделать, так что командир сотни, это его устраивало, мне же и лучше.

Было ещё и пять тысяч пленных негров, бывших французских тиральеров, с которыми я не знал, что делать. В итоге, предложил им перейти на мою сторону, пообещав смерть, или крест… коптский. Я не ошибся в них, все они выбрали принятие христианства, ревностные, блин… адепты веры. Не все из них пожелали остаться воинами, многие оказались умельцами, и перешли в мои мастерские, кому, что было по душе, либо работать на поля.

В сельском хозяйстве, меня радовал прогресс, а также появившаяся возможность хранить в запасе продовольствие, для чего, с помощью русских, были сделаны склады. Это позволяло мне расширять посевы, вокруг всех моих городов и небольших селений, и не бояться, что урожай пропадёт. Ведь лень негров и появлялась из-за того, что у них не было возможности хранить большие запасы зерна. А влажный и жаркий климат не позволял хранить мясо в больших количествах. Вот они, зачастую, и бедствовали, из-за этого, и своего, укоренившегося веками, менталитета.

Благодаря появившимся запасам, даже пришлось наладить небольшой натуральный обмен, устраняя дефицит продуктов, или предметов обихода быта негритянского населения других районов.

За всем этим следил Бедлам, и совет старейшин, в который входили представители всех племён, которые жили на подконтрольной мне территории.



Вернувшись с победой, я стал свидетелем негритянских разборок, проходивших в городе Бырр. Там собралось пять, или шесть, разных племён, с разными верованиями и ритуалами, пришедшими из глубины веков. Не все ещё приняли православие… сволочи.

Дело дошло до обоюдного смертоубийства. Никто не трогал народ банда, ведь вождь, и почти все военачальники, были пока из него, но вот между остальными племенами, волею судьбы согнанными вместе, пошли дикие разногласия.

Оказывается, группа племён банту, не любили племена азанде. А макарака ненавидели бари. Я подоспел уже почти к концу разборок. Первое, что я сделал, это выгнал всех участников и соучастников, вместе с их семьями, из города, в саванну.

Затем, приступил к воспитательному процессу. Воспитательный процесс, это чудо из чудес, а здесь это отсутствовало. В итоге, зачинщики были привязаны к позорным столбам, друг напротив друга, их жёны и дети сидели у их ног, без еды и воды, в то время, как их кормили и поили.

Как они не отказывались от еды и воды, умоляя отдать все своим родственникам, я был глух и неумолим. Тех, у кого не нашлось никого, я просто повесил на баобабах, вниз головой, а потом отдал их тела гиенам.

Жестоко? Безусловно! Только ведь, погибнет намного больше людей, а мне не нужны постоянные разборки, у кого голова более правильной формы, и что правильнее носить – тарелки в губах, или обручи на шее. Идите-ка, вы, все в … опу, со своими проблемами, высосанными из их мужского детородного органа.

Пора было убирать различия, обзывая всех одним названием, и рожать свой единый язык. Рожать его в муках, с кровью, с пеной на губах, и соплями в носу, но рожать, причём, безостановочно. Иначе – гибель всех зачатков государственности, разобщённость, и снова дикость. Какая уж там Империя, карликовое государство, как максимум приложенных усилий.

Но, пока у меня не было специалистов, и я ещё только размышлял, на основе какого языка создать африканский, по примеру «африкаанса». Мысли уже были, по примеру латиницы, назвать мамбицей. Всё равно, другой письменности тут не было.

Убедившись, что всех участников разборок, вроде как проняло, я окрестил их всех скопом, не слушая возражений и причитаний. Недовольных изгонял, агрессивных расстреливал, пока не добился желаемого, и всеобщей покорности своей паствы.

На душе было дюже погано, но принцип малой крови постоянно стоял перед глазами. Отец Кирилл отпустил мои грехи, сделанные во имя веры, «очистив» мою душу. Дальше пошло значительно легче. И конфликт был на время улажен, но ещё многое предстояло сделать в этом направлении.

Ох, много, но дорогу осилит идущий, и я продолжал идти во тьме, подсвечивая себе фингалом, полученным от особо буйного негра, из племени бари, с которым, не удержавшись, пошёл врукопашную. Свиты, способной оградить меня от подобных проявлений неуважения, у меня ещё не было, а кулаки вот были. Но один удар я пропустил, каюсь. Зато, мой прямой справа, надолго отключил… наглеца, и челюсть я ему сломал, но это так, рабочие моменты новоявленного князя.

Понимая, что проблема назрела, я сделал турне по всем своим городам, и наиболее крупным селениям, пользуясь передышкой, и отсутствием необходимости воевать.

В каждом городе, с помощью отца Кирилла, который всюду сопровождал меня с этой, воистину, легендарной миссией, я насильно крестил всех тех, кто увиливал от новой веры. А также объявлял о создании нового народа, «каракеше», который будет жить по новым обычаям, но, не уничтожая старые, а подстраивая их под себя.

Слово было татарским, и обозначало «чёрный человек». На мой взгляд, оно хорошо подходило под африканский менталитет. Выкопал я его из глубин своего мозга, случайно прочитав когда-то, в, не помню какой, книге.

Так что, если ты хочешь жить, и процветать, под моим руководством и моей защитой, называй себя каракешем, не хочешь – свободен, на все четыре стороны. Главное условие, все племенные распри остаются в прошлой жизни, а сейчас, все каракеше, нравится это кому-то, или нет.

Свободных было немного, и я их не преследовал, впоследствии, большинство добровольно вернулись обратно, остальных же, ждала печальная участь изгоев.

Отец Кирилл, вместе с отцом Мефодием, вернувшимся из Абиссинии, привели с собой целую когорту молодых священников, ставших окормлять паству, и строить небольшие часовни, из дерева и глины. До каменных храмов пока было, как до китайской пасхи, но, лиха беда начало. На дворе был уже 1891 год, а мне стукнуло тридцать.

Тридцать лет, тридцать лет, а ума в голове до сих пор нет. Отмечать свой юбилей я не стал, не с кем, и незачем. Выпил двести грамм, настоянного на травах, и небольшой, но очень ядовитой, змее, настойки, съел жареного мяса, вкусно приготовленного моим личным поваром Куком. Поиграл с подросшими дочками, и на боковую.

Процесс обретения государственности шёл, и его было не остановить. На западной границе бдил Момо, вместе со своим отмороженным отрядом, ставший градоначальником Банги. В Бырре командовал рас Аллула, тренируя молодых воинов. В Бараке засел Ярый, со своей тысячей. А я мучился здесь, в своей деревне, ставшей городом, под названием Баграм, тренируя четыре тысячи пленных негров.

Развлекался я, как мог, выявляя степень лояльности бывших пленных, и гоняя их так, чтобы даже ночью, во снах, к ним не приходили женщины. А нечего отлынивать от тягот и лишений негритянской армейской службы. Я тут сам не гам, и другим не дам.

А ещё, я вызвал к себе Бедлама. Тот явился, весь в трудах, весь в заботах, утирая лоб от обильного пота. Конечно, когда у тебя родилась тройня, поневоле вспотеешь, да ещё и куча родственников, которым надо мозги править, будешь крутиться, словно белка в колесе. Ну, да ему полезно, жиреть не станет, а то склонен он к полноте.

– Бедлам, ищи охотников. Ловите жеребят зебр, приручайте их, а потом посмотрим, что можно будет с ними делать! Но это ещё не всё. Ловите слонят, парочки, я думаю, будет достаточно. Ну, и целую свору щенков гиены, будем из них делать служебных животных. Гиеновидную собаку, тоже не забудьте, если поймаете.

Почесав свою лысую башку, от таких неожиданных, для него, задач, Бедлам ушёл. Представляю себе такую картину. Бегут по саванне чернокожие солдаты, а впереди них, заунывно хохоча, и высоко подкидывая зады несуразного туловища, скачут гиены, плотоядно оскалившись. Да, ещё выбрать пострашнее, и размалевать их морды светящимся раствором.

А ведь это идея! Воспитываем щенков, создаём кинологический отряд, назовём его Г-9, мажем морды гиенам фосфором, и посылаем их в бой, в ночной…

У гиен и так ночью глаза светятся, а тут ещё фосфор на мордах, дикое их хохотание. Еще надо их приручить идти с нами в атаку, тут уж, не то, что негр… некромант в штаны наложит, и на кладбище убежит, в могилы прятаться… заживо. Собака Баскервилей, и в подмётки гиенам не годится. Мать-Природа хорошо поработала над ними, гораздо лучше, чем человек может придумать.

Слонята вырастут в слонов, вот тебе и кран, и грузовик, и самосвал, три в одном. Жалко в бой их не пошлёшь, погибнут быстро. Пули, это не стрелы, нельзя разбрасываться таким ресурсом. Приручить тяжело, а потерять легко, пусть в сельском хозяйстве трудятся, и на стройках.

Вот с зебрами, будет проблема, конечно, в принципе, как и с неграми. И те, и другие, дикие, не любят работать, в смысле, ходить под седлом, если зебра. Да и вообще, не одомашнены, и не цивилизованны. Хоть мозги, и понимание, есть и у тех, и у других. Ну да, будем работать в этом направлении, не опуская рук. Проведём скрещивание… зебр с лошадьми, но и против мулатов я ничего иметь не буду.

Глава 3 Мы вас ждали – вы пришли!

Проснувшись рано поутру, я получил нежданную, но давно ожидаемую, весть, о появлении на моей территории большого отряда белых людей, ведомых моим старым знакомым, Ашиновым.

Гонца мне прислал Масса, которого я оставил налаживать торговые контакты в Ладо, и находящимся рядом с ним, небольшом посёлке Гондокоро. В будущем я решил там заложить город. Не мудрствуя лукаво, и не отходя от порочной практики названий городов на букву Б, решил его назвать Битум, можно сказать в тему. Рядом протекает Белый Нил, население чернокожее, а битум, это чёрная смола, нормальные такие ассоциации.

Так вот Масса, сейчас звавшийся Верным, с неизменным кожаным мешочком, где лежал его отрезанный и мумифицированный палец, был поставлен там, чтобы разобраться с местным населением, оказывая им всевозможную помощь, как продовольствием, так и защитой. И он должен был наладить коммерческие связи, с арабскими торговцами.

Вера – верой, разногласия – разногласиями, а торговля – торговлей.

С этой целью, у него было триста воинов, вооружённых винтовками, и он набирал их дальше, пользуясь моей поддержкой, поступающим к нему от меня продовольствием, и предметами обихода, предназначенными для торговли с местными, арабскими, и донколанскими купцами.

Сейчас там наступил голод и болезни, постоянные спутники войны и разрухи. Уже несколько раз, от него ко мне, прибегали гонцы, с паническими настроениями, которые приходилось гасить караванами продуктов, и воинами, а также подготовкой лекарей.

Этих товарищей готовил опять ваш непокорный слуга. Собрав всех, кто мало-мальски имел желание, и предрасположенность к врачеванию. Сюда же я присовокупил шаманов, унганов, и прочую шушеру, обозначив своё отношение к этому. Я унган, и я лечу, а ты унган, и ты… что делаешь? Привлекал к этому даже женщин, но тут возмутились все негры-мужчины. Ё-п-р-с-т, не понравились им тётки, видите ли, не женское, мол, это дело, лечить, их дело роды принимать. Пришлось пойти на попятную, и организовать курсы знахарок, и вроде как сестринские курсы, но желающие учиться всегда могли найти ко мне дорогу, и совет, тут уж я никому не отказывал. Уставал вот только за всеми следить, помогать, и учить.

Но здесь мне на помощь пришла мужеподобная предсказательница Сивилла. Быстро переняв от меня минимальные навыки, она стала учить им остальных женщин, а один из самых вредных и недовольных этим, унганов, получил кулаком в свою маску, отчего та хрустнула, и вмялась в его лицо. С тех пор, он ходил со свёрнутым набок носом, и расплющенными от могучего удара, губами, и шепелявил из-за выбитых, нечаянно, могучей женщиной зубов. После этого случая, количество недовольных женским врачеванием, поубавилось.

Я же, холил и лелеял походный набор хирургических инструментов, время от времени пользуясь им. Но вот, конечно, я так и не смог делать хорошо даже простейшие операции. Не было необходимых знаний, а опыт был достаточно специфический.

Получив радостную весть о прибытии Ашинова, я занялся снова своими солдатами. Что-то они меня не очень радовали. Спасибо, конечно, французам, что научили их стрелять. Я же учил их любить, сначала меня, потом негритянскую армию, в которой они имели честь находиться. Рядом со мной, на полигоне, всегда находились оба моих советника. Голова верховного вождя Уука, и голова сотника Наобума, они всегда с укоризной смотрели на нерадивых негров, плохо понимавших мои приказы.

Но не всегда их укоризненные взгляды помогали мне. Иногда приходилось пускать в ход и мой личный штандарт. И лезвие копья щекотало щёки бездарностям, имевшим неосторожность покушаться на моё священное право сильного ими командовать.

Такие попытки давились на корню, и уничтожались всеми способами, главным образом, моральными. Осмеивание, презрение, всеобщее осуждение – вот, три кита, на которых зиждился воспитательный процесс, это чудо из чудес, и которые периодические взмахивали хвостами, плывя в нужную мне сторону.

Четыре тысячи здоровых негров, уставших бегать по полигону, радовали своей выучкой и умением стрелять. Не радовало то, что они использовали линейную тактику, вбитую им в голову французскими инструкторами. С этим надо было что-то делать.

Пока я размышлял, как отучить их бегать в атаку толпой, и густыми цепями, ко мне в хижину зашёл Бедлам. Зашёл он не просто так, а на огонёк. Вечер был прохладным, и в центре хижины горел очаг, с висевшим на нем котелком, в котором я варил, не помню уже какое, очередное зелье, дабы совершенствовать свои навыки.

Энергии у тридцатилетнего мужчины (у меня, то есть) было хоть отбавляй, а сбросить напряжение с женщиной, я себе не позволял. Как только начинал об этом думать, так сердце начинало ныть, а в голове всплывал образ Нбенге. Не пришло ещё время, не пришло.

Вот по поводу женщин, ко мне и зашёл Бедлам.

– Тут такое дело Мамба, – начал он разговор.

– Какое, Бедлам?

– Непростое!

– Ну-ну, – поощрил я обычно неразговорчивого друга, по простоте душевной называвшего меня не князем, не команданте, а просто Мамбой.

– Воины наши, дюже женщин хотят, а ты запрещаешь и наказываешь, вплоть до казни. Но, против природы не попрёшь! Организмы молодые, размножаться хотят, а жениться им пока нельзя. Что делать будем?

– Как обычно. Все окрестные дупла в их полном распоряжении, главное, чтобы по размеру было, и без птиц, гадов, и насекомых, – пошутил я, чёрный армейский юмор, знаете ли.

Очевидно, Бедлам привык к моему юмору, но сейчас счёл его неуместным, и недовольно скривился.

– Хорошо! Есть ли женщины у тебя на примете Бедлам, готовые за блага, снимать напряжение у воинов, и делать им приятное.

– Есть!

– Гм… и много?

– Много!

Вот же блин, во все времена, и во всех странах, одно и то же. Есть потребность, есть возможности. На каждый товар, свой купец. Хоть на что.

– Ладно, организовывай их, строй им хижины за городом, заселяй, поставь на довольствие, ну и там всем обеспечь, что им нужно. А за услуги пусть берут подарки, и придумай что-нибудь, в качестве оплаты их услуг. Вроде, как жетоны на право воспользоваться услугами жриц любви.

– Да, и зная вашу горячность, изготовь жетоны с цифрой один, два и три, – и я нарисовал на земле эти цифры.

– Смысл такой. Этими жетонами будем поощрять лучших воинов. Стандартный, с цифрой один, то есть приходишь и один раз пользуешь эту любительницу ничего не делать, а только ноги раздвигать.

– С цифрой два, надо уже заслужить, попотеть, так сказать, но не на женщине, а на полигоне, либо проявить другие полезные навыки, или смекалку. Тут уж два раза за раз можно пользовать, и не одну.

– С цифрой три, и так всё понятно, если уж такие сильные найдутся, либо долго жившие в воздержании, больше я думаю не надо. Только, с такими надо поосторожнее. В общем, систему понял? Понял! Дальше сам разберёшься сам.

– И ещё, я тебе рассказывал, про невидимых микробов, вот самые вредные, как раз там у женщин и живут, их проказою зовут. Да и не только они. Ты думаешь, почему женщины такие вредные, во! Всё оттуда, а потом мужчины во всём виноваты!

– Таких надо сразу выявлять и изолировать, и всех мужчин, которые этим отмечены, тоже. Дальше будем думать, что с ними делать.

Бедлам вышел от меня, ещё более озадаченным, чем прежде. А то ж! Думал, так всё легко. Я тебе напридумываю, и не такое. Век… помнить меня будешь, да и не ты один.

Закончив разглагольствовать с Бедламом, я снял котелок, с уже почти остывшим отваром, и осторожно сцедив его в глиняную кружку, отпил из неё. Тёплая волна прохладой прошлась по моему пищеводу. В отваре присутствовал набор трав, по вкусу напоминавших мяту. Приходилось делать и пить его, он помогал снижать потенцию, и в голову не били гормоны, или что там нам бьёт в голову, когда женщин нет.

А так, и организм хорошо себя чувствовал, и голова работала, как надо. Надо бы побольше его наварить, и воинам раздавать, чтобы поменьше о женщинах думали, и больше о службе. Да вот травы, входящие в его состав, больно редкие, и применяются в гораздо нужных сборах. Не выгорит дельце-то, ну что ж, хотя бы себя побалую, и то хорошо.

А ещё, меня посетила идея, помимо, чисто африканских, зебр, использовать монгольских лошадок. Заказать и привезти их сюда, для разведения, и здесь уже вывести новую африканскую породу. Должно было получиться, но вот, денег на это не было, и возможностей это заказать, пока тоже.

Я уже потратил почти всё золото, и найденные алмазы. Остались только те, которые я нашёл в храме мёртвого бога, но они были огромными, а мне такая слава не нужна. Я знал, что на территории Конго, и той, где я сейчас жил, были алмазы, и вроде как, в основном, их находили в речках. С этой целью, я рассылал в разные стороны поисковые партии, показывая им наглядно, несколько оставшихся у меня алмазов, чтобы они знали, что нужно искать. Поиски продолжались, но пока, к сожалению, были безрезультатными.

Пока большой отряд атамана Ашинова, медленно двигался по захваченной мною территории, бывшей провинции Экватория, которую я захватил, тем не менее, не полностью, я продолжал мучиться со своим войском.

Четыре тысячи солдат, это уже бригада, и не усечённая, как сейчас, а полная. А если посчитать тысячу бойцов Ярого, тысячу бойцов раса Куби, почти тысячу Момо, да ещё молодых воинов, набранных расом Куби, и им же тренируемых, да ещё несколько сот воинов, разбросанных по другим селениям, набиралось уже не на дивизию, а почти на целый корпус. Но, всё равно, этого было мало, для осуществления моих планов.

Наконец, мне в голову пришла идея, как наладить обучение рассыпному строю. Я назначил тысячу воинов, которые будут изображать линейный строй и наступать колонной, а потом густым строем. Другие две тысячи должны были обороняться от них. Ну и последняя, четвёртая тысяча, выступала арбитрами, внимательно наблюдая за сражением, и подсчитывая количество попаданий друг в друга.

В этой диспропорции и был заложен весь смысл моего обучения. Каждому воину было дано задание подготовиться, и заготовить себе снаряды, сделанные из комков земли, либо глины. Идея всем понравилась, и негры стали готовиться к военным играм. Уложив в свои походные мешки круглые комки, они разошлись в разные стороны.

Тысячный отряд стал наступать колонной на оборонявшихся. По моей команде, и те, и другие, стали швырять друг в друга свои земляные снаряды. Град снарядов обрушился на колонну, шедшую маршем в сторону обороняющихся. Точнее, просто стоявших толпой в саванне, негров.

Снаряды ливнем хлынули на колонну, быстро заставив разбежаться, шедших в ней негров, в разные стороны. Убедившись, лишний раз, в уязвимости колонн, а также показав это воинам, я дал команду перестроиться.

Ответный огонь, кстати, не причинил ни какого вреда.

Теперь тысячи поменялись местами. Побитая, стала обороняться, рассредоточившись на небольшом промежутке, а остальные, стали нападать, наступая густыми цепями, либо толпой.

Побитые негры, с ожесточением, злостью, и очень быстро, швыряли неизрасходованные снаряды в своих товарищей, ревущею толпою бросавшихся на них. Эффект был предопределён.

Град снарядов попадал в густые ряды, нанося синяки. Ответный огонь был неприцельным. В большинстве своём, снаряды ни в кого и не попадали, а если и попадали, то, в основном, в одного и того же воина, причём, сразу несколько. Это, как правило, был либо высокий негр, либо плохо прятавшийся. Тогда, как в атакующих воинов, летели снаряды, практически избирательно, и каждый из них, находил свою цель, редко попадая в одного и того же.

Третья атака уже шла рассыпчатым строем. И так, как я учил. В неё пошла последняя тысяча, не участвовавшая, до сих пор, в игре. Обстреливали её три другие. И как они не старались, но большинство атакующих смогли добежать до позиций, и вступить в рукопашную, на этом военная игра была закончена, а мне пришлось орать, перекрывая возмущённые голоса, побитых и обиженных друг на друга, воинов.

Ругаясь, и постоянно хватая друг друга за руки, толкая и пиная, они так и шли в свои казармы. Казармы больше были похожи на крытые навесом сеновалы, с рядами длинных деревянных нар, застланных сеном и мягкой, отбитой корой деревьев, и растительными волокнами. Воины ругались там, когда пришли, и когда ели, вплоть, до позднего вечера, пока не заснули, уставшие.

За всеми этими хлопотами, пролетела, сначала, одна, а потом, и вторая неделя. Наступила третья, а вместе с ней и прибыл долгожданный русский отряд. И, если в прошлый раз, в нём было всего сто пятьдесят человек, то на этот раз – уже порядка восьми сотен.

Ашинов, увидев меня, сразу кинулся обниматься. Моя жёсткая кучерявая щетина соприкоснулась с его густой бородой, сейчас коротко остриженной, из-за плохих условий пути. Русским неведома сегрегация, и расовая ненависть. Конечно, временами, ненависть присутствует к определённым нациям, но она носит временный характер. А, уж, по расовому признаку, не возникала никогда.

Вот, Ашинов, и, не сомневаясь, обнял меня, несмотря на то, что я был против такой фамильярности. Но, что поделать, он атаман несуществующего войска, я, команданте, несуществующей ещё страны, и князь, кучки диких, чёрных голодранцев.

Подержав, секунду-другую, друг друга в объятиях, атаман начал выкрикивать распоряжения своим людям. Окинув взглядом его людей, я вычленил взглядом группы больных, и раненых, еле державшихся на ногах.

Отдельной строкой шло около сотни черкесов (черкесами именовали тогда почти всех представителей кавказских народов), были среди них и христиане, армяне и осетины, но мало. Бросая кругом настороженные взгляды, их, изрядно потрёпанная и уменьшившаяся в пути, когорта, жадным взглядом обшаривала всё вокруг, надеясь увидеть статуи из золота, но, увы. Туземных божков, с крупными изумрудами вместо глаз, нигде не наблюдалось, хоть упрись рогами в землю.

Они всё ещё надеялись на что-то ценное, заглядывая в хижины жителей, но, кроме полуголых женщин, не блиставших ничем, кроме чёрной, лоснящейся от пота, кожи, ничего там не обнаружили. Разочарованные в лучших чувствах, а именно, в наживе, они рассматривали моих воинов, стоявших на каждом шагу, и вооружённых с ног до головы, с такими же добрыми, как и у них, лицами.

Такие же жестокие, но ужасно наивные, вот и вся разница.

Остальные участники экспедиции, с откровенным любопытством глазели на всё вокруг. Были среди них и представители, отнюдь не редкой породы людей, умеющих делать деньги из ничего. Они обращали на себя внимание своими характерно-семитскими чертами лица, и своей одеждой.

Все прибывшие, были людьми отчаянными, бедными, и готовыми на всё, в том числе, и на смертельно опасные приключения, это было понятно, как по их поведению, так и по взглядам, которые они бросали на головы моих мёртвых врагов, и атрибуты моей княжеской (пока!) власти.

Копьё пугало своей смертельной простотой, и бурым цветом запёкшейся крови, на шкурках высохших змей, с оскаленными и тонкими, как иглы, зубами. Жезл, он же скипетр, возбуждал в людях нехорошее чувство беззащитности, перед возможной опасностью, исходящей от него. Один даже не выдержал, и спросил: – Она что? Живая? – имея в виду голову змеи, на жезле.

Вдоволь насмотревшись друг на друга, я отправил их размещаться. Бедлам построил за две недели целый город из хижин, на территории полигона, чтобы не смешивать всех в кучу, а именно, чёрных с белыми.

Убедившись в том, что их ждали, и, найдя свою хижину, оставив там вещи, Ашинов снова прискакал ко мне, засыпая меня вопросами.

– А как я тут жил? А что делал? А почему у меня в хижине пусто, и где мой гарем? Почему я только князь, а не царь, или король, ведь у меня территория, как бы не больше, чем у Бельгии?

Много было от него вопросов, очень много. Дальше, он с гордостью стал показывать мне подарки, которые привёз с собою. Их было много, но все бестолковые, в основном. Винтовок, смех, было всего, двести штук, и одна мортира.

Ох уж эти авантюры, и турки, собиратели старья. Мортира стреляла ядрами. ЯДРАМИ, ёрш твою медь. Стрелять было можно хоть чугунными, хоть каменными. Вот только ядер привезти, Ашинов не озаботился, отчего-то! Как так, братан? – озадачил я его вопросом.

– Дружище, ты не прав! Мне чем получается, из мортиры-то стрелять, говном своим? А, ну да, вы же ещё есть! Ну, тогда и вашим, будем пулять, белым, так сказать. Или, оно у вас не белое, а такое же, как и у нас? Несомненно, это достойный выход из тупика, в который мы попали!

Атаман молчал, насупившись.

– Зато, я тебе десять пудов чёрного пороха привёз, – нашёлся он.

– Ну, спасибо Николай Иваныч, уважил ты Ивана Чёрного, – расплылся я в притворной улыбке. Отчего моя, израненная, голова, стала ещё корявей и страшнее.

– А ты, гляжу, ранен был? – перевёл разговор атаман.

– А то ж! Пуля… бандитская, – без всякого сарказма ответил я.

– Возле станции, бывшей ебипетцкой… Ладо. Знаешь… такую?

– Да, да, знатно тебя приложило, пулей-то!

– И не говори. Два месяца в горячке провалялся. На том свете побывал. Свет в конце тоннеля наблюдал. Тебе… не советую туда.

– Свят, свят, – перекрестился Ашинов, – не тороплюсь я в этот тоннель. Я обожду пока, очередь пропущу. Я не гордый, пускай торопятся на тот свет другие, кому жизнь не дорога, а я, пока, и на этом поживу, – и он три раза перекрестился, подняв глаза вверх.

– А что же мы стоим на пороге, – спохватился я, и пропустил гостя в свою хижину. Там на видном месте стояла грубо намалеванная икона, подаренная мне отцом Мефодием. К сожалению, коптская церковь была бедна. И даже мыши, оттуда давно сбежали, перейдя кормиться в другие храмы, более богатых на подношения, религий.

– Ах, ты ж, – увидев чужое творчество на библейскую тему, спохватился Ашинов, и кинулся вон.

Минут через двадцать, когда я готовил глиняный кальян к курению. (недавно совсем вспомнил, и пленный арабо-негр помог с его производством), в хижину, опять вбежал Никола Аш, как я его, про себя, окрестил.

– Вот, подарок тебе привёз! – и он развернул ткань, в которую была завёрнута икона. Икона была красивая, изображавшая деву Марию, склонившую голову к младенцу, протягивавшему к ней свои ручки.

Взяв икону, я повесил её в угол, вместо грубой подделки, висевшей здесь ранее.

– А я новое имя принял себе при крещении. Нарекли меня Иоанном! Теперь я не Иван Чёрный, а Иоанн Тёмный!

– Да ты шо?! Поздравляю, с таким именем, знаковое оно для нас… русских. А у меня, как раз, в отряде и священники есть, святой Синод расщедрился, – проинформировал меня он.

– Ну ты, атаман, даёшь, я же копт, хоть и православный. Православный копт, а не православный русский.

– Ничего, они тебе помогут, а там, глядишь, и сами перейдут в коптскую схиму. Этими станут, как их там, запамятовал. А, во… – монофизитами.

– Ну, и где же они?

– Да заболели оба. Еле дышат. На носилках притащили их, вот ты и не увидел. Отец Пантелеймон, большой такой, кагористый, и отец Клементий, маленький дрыщ, похожий на прыщ, – и он оглушительно расхохотался.

– Какой, – переспросил я, – кагористый?

– Ну да! Кагор дюже любит. А у нас все спиртное уже давно закончилось. Он обычно, в воду добавит спирта, или вина, перекрестит, и выпьет одним махом. А тут всё закончилось, он, по привычке, взял, да и выпил воду с ручья. Думал, как в России, всё чисто и без паразитов, вот и слёг с дизентерией. Похудел бедняга!

– А со вторым-то, что?

– Со вторым не лучше. Видно, попадья не о том молилась богу-то. А, может, как раз, и том. Отец Клементий, большой любитель женского пола. Здесь, правда, все страшные, но видно, невмоготу уже ему было, поститься. Вот он, то одну уговорит, то другую. Все бусы с обоза потаскал… паразит, на подарки…

– А потом заболел, стыдной болезнью. Сначала на одну думали, а потом, фельдшер отставной у меня в отряде есть, Самусеев. Вот он, осмотрел его, и обнаружил проказу. Ужас! Придётся здесь его оставить, догнивать.

– Эх, грехи наши тяжкие. На тебе Боже, шо нам не гоже. Отправили со мной самых «лучших», и мучайся теперь с ними, – посетовал он притворно.

Но, мне прекрасно было видно, что ему глубоко наплевать, как на этого святого отца, так и на других. Да, и на меня, тоже. Ну да, кто я для него. Забавный чёрный человечек, экзотика! Русский, я только для себя. Для них, непонятный чернокожий вождь, неизвестно почему, говорящий по-русски, и более ничего. Ну, может, пригодится чем, а может, нет.

На сегодня мы с ним расстались. Ашинов ушёл к своим людям, которые устало размещались, в наспех построенных для них хижинах, и я остался один. Сезон дождей закончился, на улице тепло, отдыхайте! А лечить, я вас завтра буду.

По словам Ашинова, в начале пути у него в отряде было восемьсот восемьдесят восемь человек, а сейчас, осталось семьсот семьдесят девять. Сто девять человек погибло в пути, от болезней, укусов ядовитых змей и насекомых, пуль, и стрел туземцев.

Но больных было ещё много, никак не меньше двухсот человек. Всё же, для белого человека, здесь не было никаких условий. Непривычные болезни, жаркий и влажный климат, болотистая местность, дикие животные, и множество ядовитых видов пресмыкающихся и насекомых, убивали их, в отличие от негритянского населения, выработавшего иммунитет ко всему этому. И давно уже привыкшего к определённым правилам жизни.

Глава 4

Американские страсти

Луиш, вместе с Марией, благополучно добрались до Нью-Йорка. Если не считать одного досадного происшествия, чуть не стоившего им жизни. Видимо, его заметили возле разных ювелирных салонов, где он распродавал золотые украшения, и выследили.

Ночью в его купе постучали. В одних подштанниках, и ночной рубашке, но, с револьвером в руке, он открыл дверь, и еле успел увернуться от удара рукояткой пистолета по голове.

Удар пришёлся в плечо. Сон как рукой сняло. Завязалась потасовка. Нападавших было двое. Схватившись в рукопашную с одним, он не мог ничего сделать с другим, катаясь в обнимку по полу вагона. Гудел паровоз, громко стучали колёса, поезд несся сквозь ночь, пожирая километры путей. На их возню, никто не соизволил выйти. Подельник грабителя, никак не мог выбрать момент, чтобы ударить его ножом.

Положение спасла просто Мария, выскочив из купе, в чём мать родила, она шокировала своим обнажённым телом грабителя, а потом, коротко замахнувшись, ударила его кривым ножом, который неизвестно где прятала.

Вскрикнув от боли и ужаса, грабитель осел, схватившись за проткнутый африканским ножом живот. Почувствовав поддержку, Луиш удвоил усилия, наконец, справившись с первым грабителем. Держа за руки, он ударил его лбом в лицо, разбив тому нос. Захлёбываясь кровью, из разбитого носа, грабитель завыл дурным голосом.

Прибежал проводник, на крик выскочили пассажиры из других купе, и помогли скрутить обоих раненых грабителей. Мария, не обращая внимания на свою наготу, пинала первого грабителя ногой, тряся своими полушариями, чем изрядно нервировала проводника, а также, повергла в шок всех, вышедших на шум из соседних купе, людей. И не успокаивалась до тех пор, пока не услышала гневный окрик Луиша, указывавшего ей глазами на толпу джентльменов, с интересом разглядывавших её фигуру. Развернувшись, она юркнула, испуганной птицей, обратно в купе, и спряталась под одеялом, сверкая из-под него злыми и чёрными, как ночь, глазами.

На ближайшей станции, в вагон вошла полиция, забрав грабителей. Осмотрев место происшествия, и опросив всех свидетелей, они признали право Луиша на самооборону, обязав явиться в полицейский участок, по прибытии в Нью-Йорк. В том, что их не забрали с собой сразу, сыграло роль то, что все пассажиры вагона, в один голос, заявили, что, кроме попытки ограбления, была и попытка изнасилования, столь юной и привлекательной дамы. И подтвердили свои показания письменно.

Разместившись в гостинице, Луиш посетил сначала в полицейский участок, получив там повестку явиться на суд, и заверения в том, что он будет оправдан, несмотря на смерть одного из грабителей. А потом, отправился по полученному от Феликса адресу. Зайдя в недавно отстроенное здание, он зашёл в кабинет к Мойше Левинсону. На табличке кабинета, правда, значилось, другое имя, а именно: Майкл Левинс. Ну да, не суть.

В кабинете он не задержался, выложив весь запас алмазов, привезённых с собой, и получив, вместо них, вексель на предъявителя, на большую сумму. Может, он и потерял при перепродаже ювелирных украшений и алмазов, но не критично, и полученная сумма позволял ему жить безбедно, очень долго.

Но, он привык к другой жизни, и не хотел здесь долго оставаться. Его ждал Мамба, и он не собирался его покидать. Сейчас в его руках было столько денег, сколько он не мог даже себе представить раньше, и это был не предел, так стоит ли предавать из-за них человека, который поможет ему стать ещё богаче, при этом, не напрягаясь. Не стоило, конечно, ответил он себе. Да и свыкся он уже, с другой жизнью, не похожей на ту, которая окружала его сейчас.

Майкл Левинс направил его к своему торговому агенту, который нашел изобретателя пулемёта Сэмюэля Макклена.

Стив Роджерс встретил Луиша, как говорится, с распростёртыми объятиями, сразу перейдя с ним на короткую ногу. Свой свояка, видит издалека. Узнав, зачем прибыл Луиш, он рассказал ему все об изобретателе, и ещё массу нужной и полезной информации, а также массу, абсолютно, бесполезной.

Узнав о переделке, в которую попал Луиш, и необходимости явиться в полицейский участок, а также о его финансовых возможностях, он, извинившись, исчез на два часа, оставив в своём кабинете Луиша одного. Амош никуда не торопился, он был совершенно свободен. Мария сидела в номере, и не собиралась оттуда сбегать.

Дождавшись Стива, он получил бумагу, в которой указывалось, что все обвинения в убийстве с него сняты, и американское правосудие не имеет к нему претензий, ну и прочая юридическая чушь. Его кошелёк при этом похудел на двести долларов (большая сумма, по тем временам), взамен получив надёжного партнёра, таким образом, подчеркнувшего наличие полезных связей, и готовность решать болезненные, и непростые вопросы, в будущем.

Обсудив много проблем, на своём, не очень хорошем, английском, впрочем, не сильно отличавшемся от американского языка, они расстались, довольные друг другом.

Луиш Амош получил все нужные ему сведения, да и много ещё чего, в том числе, перспективы дальнейшего сотрудничества. А Стив Роджерс, выход на африканцев, в обход своего нанимателя. В перспективе получать больше денег, чем сейчас.

Открыв свой блокнот, он посмотрел на одну из записей, оставленных им после беседы с Амошем. Она гласила: чернокожие изобретатели. Ремесленники, квалифицированные рабочие, успешные фермеры. Задачка была посложнее, чем предыдущая, но решаемая.

Чёрные ищут чёрных! Впрочем, это их право, чем меньше их будет в Америке, тем лучше её белым жителям, а то не продохнуть от их гетто, рассадника лодырей, и нищих.

Целый месяц, Луиш Амош мотался по стране. Он искал изобретателей, инженеров, а также, специалистов в области сельского хозяйства, по представленному Стивом списку. Но действительность оказалась намного жёстче, чем он предполагал. Формально, всё негритянское население САСШ было свободным, но по факту, они были отпущены в свободное плавание. Чернокожих фермеров, вообще не существовало в природе, а были только наёмные работники, работавшие за центы и еду.

О том, что они могли заработать большие деньги на предпринимательстве, и торговле, вообще речи не шло. Практически, не было квалифицированных рабочих, и тем более, инженеров. Абсолютное большинство населения было неграмотным, или малограмотным.

Но, были и исключения из общего правила, вот за такими исключениями, пробившими себе дорогу собственным лбом и характером, и гонялся Луиш, выискивая их из общей массы, люмпенизированного чернокожего населения. Искал он и тех, кто готов был переехать в Африку, набирая из их числа совсем отчаявшихся, и устроив даже для них обучение стрельбе, наняв для этой цели отставных американских военных.

Через полгода невероятных усилий, он подготовил пятьсот человек, в качестве солдат, и ещё чуть больше трёхсот семей, пожелавших вернуться на историческую Родину. Это были не самые лучшие, а просто самые бедные и отчаявшиеся люди, готовые на всё, лишь бы выжить.

Луиш, фактически спас их от голода, обеспечив продуктами и перспективами дальнейшей жизни. Деньги катастрофически таяли, Мария бесилась, но не с жиру, а оттого, что ей не нравилось здесь.

Она была, как кошка, родившаяся на помойке, совсем как та, которую описал в своём рассказе «Королевская Аналостанка» Эрнест Сетон-Томпсон, и как не окружай её комфортом, её всё равно тянуло обратно в Африку (к помойным бакам, где всё было привычное и родное), а не лежащей на золотом подносе, с расчесанной роскошной шерстью.

Всё её раздражало, и вычурная лепнина потолков съёмной квартиры, и тяжёлые бархатные портьеры, которые закрывали яркое солнышко, и импозантные люди, прогуливавшиеся по центральным улицам Вашингтона. Ей хотелось в Африку, бегать под палящим солнцем, ходить, едва прикрытой, и жить простой, но понятной жизнью. Дикарка, что с неё взять.

Решив всё, что можно, и наладив, с помощью оставшихся денег, всевозможные связи и нужные знакомства, Луиш засобирался обратно. Пароход «Индепенденс», издав протяжный гудок, увозил его, вместе с Марией, обратно в Африку.

Мимо парохода проплывали берега американского берега, без сожаления провожая две тысячи человек негритянского населения, и увозя в своих трюмах пятьсот магазинных винчестеров, большое количество боеприпасов к ним, и к пулемётам, на остальное у него уже не хватило денег.

Сэмюэль Макклен сидел в своей мастерской, в округе Вашингтон штата Айова, и усердно корпел над чертежами. Лавры изобретателя станкового пулемёта Хайрема Максима не давали ему покоя, он сможет, он наверняка сможет. Он забыл и про сон, и про еду, и про жену. Ему нравилось изобретать оружие. Как и всякий американец, Сэмюэль был поклонником любого оружия.

Не имея пистолета, он чувствовал себя голым и незащищённым. Похожие чувства испытывали и другие американцы, и не только тогда, но и в наше время. это повальное увлечение всевозможным стреляющим металлом, у них уже было в крови. А лавры других изобретателей не давали Макклену покоя, заставляя беспрерывно сидеть над чертежами, и создавать всё новые и новые конструкции.

Полученные от Стива Роджерса деньги, быстро закончились, позволив ему приступить к разработке пулемёта. Идея захватила его полностью. Днями и ночами, бывший врач, откинув такие мелочи, как еда и сон, и забросив свою врачебную практику, работал над своим оружием, и гораздо больше, чем раньше.

Дверь в его мастерскую широко распахнулась, и голос жены, звонким колокольчиком, пропел: – «Вот он, вторые сутки сидит над своей железякой. Насильно приходится кормить, а деньги уже почти закончились, скоро продукты покупать будет не на что! И дети спрашивают: – „Где папа?“».

Макклен поднял голову, устало протирая глаза. Напротив него стоял невысокого роста господин, с роскошными чёрными усами, одетый в хороший твидовый костюм и щегольский котелок. Он никого не ждал, а этот посетитель не был похож на коренного американца. Непонятно, каким попутным ветром, его занесло в его мастерскую.

– Вы позволите? – спросил незнакомец, приподняв над головой свой головной убор.

– Нет, – отрезал изобретатель, – я занят!

– А я, как раз, по этому самому вопросу, – сказал с иностранным акцентом незнакомый мужчина, – меня направил к вам Стив, который и дал вам это задание, и деньги на его выполнение.

– Хорошо. Проходите.

Дочерна загорелый, как впоследствии оказалось, португалец, прошёл на указанное ему место, и присел на грязную табуретку, смахнув с неё пыль и металлические стружки.

– Стив Роджерс нашёл вас по нашей просьбе.

– Откуда вы обо мне узнали?

– Ну, если я вам это скажу, то вы мне не поверите. Но, мой друг и человек, которому я служу, увидел это… ну, скажем, во сне, и предрёк то, что вы изобретёте ручной пулемёт, – и он вытащил из кармана кусок папирусной бумаги, на котором, по памяти, Мамба нанёс рисунок пулемёта Льюиса.

Макклен протянул, нехотя, руку, и взял предложенный листок. Взглянув на него, он, сначала, начал равнодушно его рассматривать, а потом, поняв, буквально, впился в рисунки взглядом. В голове закрутились все его идеи, трансформируясь, в одному ему понятные, образы. Хоровод в голове прочистил усталые мозги, дав новый толчок его таланту. На минуту, он выпал из реальности.

– Вам надо переехать, мы дадим вам денег. Немного, конечно, но это поначалу, потом будет гораздо больше. И пулемёт, должен быть, не на водяном охлаждении, а на воздушном.

– Что? Что вы сказали? – очнулся он.

– Я говорю, вам необходимо переехать в Россию, мой работодатель живёт там, и собирается строить оружейный завод, а вас он готов взять ведущим конструктором, с перспективой стать главным.

Сэмюэль, в последнее время, жил бедно, все заработанные деньги уходили на разработку изобретений, но никто не хотел запускать их в производство, и не выкупал его патенты. А у него уже была спроектирована и винтовка, и проект револьвера, теперь вот ещё и пулемёт. Но денег не давали, а только указывали на недостатки конструкций его проектов. Это был шанс, скромный, и, возможно, обманчивый, но всё же.

Но нужно было переезжать в Россию. Он был не готов. Ему, потомку шотландских горцев, приехавших в поисках лучшей доли в Америку, опять переезжать, теперь уже в Россию, которая была страшно далеко, ужасно не хотелось. Да и вообще, где это? Память врача услужливо подсказала ему имя Н.И.Пирогов, о котором он слышал на последних курсах. Тогда он заинтересовался, кто это такие русские. Оказалось, что они живут очень далеко, и добраться до них будет нелегко и долго.

Но, семью надо было кормить, и Элеонора категорически не хотела принимать во внимание его трудности. Все сомнения разбились о пятьсот долларов, врученных ему португальцем на нужные расходы, и для переезда. Тысяча рублей его ожидали в Санкт-Петербурге, где, как значилось в визитной карточке, его будет встречать майор в отставке, Феликс фон Штуббе.

С немцами он работал, это не русские, они склонны к организации и продуманности, всего, до мелочей, к тому же, он тоже оружейник, это в корне меняло дело. Подумав, он принял предложение и стал готовиться к отъезду, упаковывая содержимое мастерской, продавая дом, и ненужное ему на новом месте, имущество.

Распродав всё, и не жалея более ни о чём, они сели на пароход, рейсом в Санкт-Петербург, и отправились на новое место, надеясь на лучшую жизнь, как и его предки, сто лет назад.

Бенджамин Брэдли работал и преподавал в городе Мэшпи, штат Массачусетс, проектируя при этом различные паровые машины. Сюда он попал из Род-Айленда, где работал под руководством профессора Смита, в военно-морской академии САСШ, но, не видя дальнейших перспектив, ушёл оттуда и переехал в небольшой городок.

Луиш Амош, внезапно появившийся на пороге его дома, перевернул все его планы на жизнь. Помощь неграм в Африке его не интересовала. Он сам себя выкупил из рабства за тысячу долларов, и сам себе сделал имя. Тогда, как тысячи тысяч других, не хотели бороться за своё будущее, и прозябали в нищете. Но дальше…

Дальше, проклятая сегрегация не давала ему никаких шансов на успех, и он согласился, для начала, переехать в далёкую Россию, о которой ничего не знал, а потом, может и действительно, в Африку, если там, будет развёрнуто производство. Это вдохнуло жизнь в его, уставший от вечной борьбы с расовыми предрассудками, мозг. И он согласился на предложение Луиша.

– Гертруда?! Ты где? Мы собираемся. Этот господин даёт нам шанс жить лучше.

– Но, Бен?

– Дорогая, мы с тобой прожили долгую жизнь вместе, но что мы оставим нашим чернокожим детям, и скажут ли они нам спасибо, наши трое малышей. Я думаю, нет! Собирайся, этот господин нам даёт денег, и возможность устроить свою жизнь на новом месте, в стране, где нет сегрегации, и где ты не будешь стоять, когда другие сидят. Или, есть только там, где едят только чёрные, а не все люди.

– Дорогая, ты же знаешь, что Америка жестокая страна, и мы здесь никому не нужны. «Эй нигер, ты что там копаешься, сломать хочешь? А ну иди отсюда, пока тебя не пристрелили!» Вот что я чаще всего слышу в свой адрес. Белых не переделать, они всегда будут такими. И даже наши дети, а может и внуки, не смогут застать то время, когда сегрегация будет окончательно похоронена!

– Хорошо, Бенджамен! – и Гертруда Брэдли, в девичестве Бордли, ушла готовиться к переезду, и улаживать дела с детьми, морально подготавливая их к новой, и загадочной, пока, жизни. Жизни, в далёкой и холодной России, расположенной где-то на задворках мира, в стране вечного холода и снегов.

Глава 5

Русские

Вчера я отправил партию мануфактуры, сделанной из местных материалов, растительных волокон растений, и коры деревьев, на ткацких станках, уже давно привезённых Феликсом. Ткань была раскрашена в африканские узоры, местными красителями. Выбор красок был небогат, но, зато, привносил местный колорит.

Узнав от Ашинова, что в Европе сейчас мода на всё древнеегипетское, я озадачил мастеров-красильщиков сделать ещё и рисунки, похожие на древнеегипетские. Всех этих птице, и звероголовых людей, сфинксов, папирусных лодок, и прочих узоров. В конце концов, как не мне, потомку древних египетских фараонов, тиражировать древнее искусство.

Пора уже уходить от низменного. Всех этих титулов – князь, герцог, граф, фон барон и прочих… виконтов. Фараон…, не ниже. Царь, просто царь! Ваня – царь! Ивашку – в цари! Нет, не годится. Иоанн! Вот, вроде как, что-то похожее вырисовывается.

Так, князем уже был. Фараоном, не актуально. Султан Дарфура – уже есть, надо только закрепить. Король – всё впереди! На следующий год, или даже раньше, пойду их забирать под свою руку, надавав по загребущим рукам английских аристократов, своими Чёрными ручонками, пока они ещё не оценили свои приобретения.

Захотят воевать со мной. Милости просим, до нашего, малярийно-холерного шалашу. Винтовок-то, у них много, а вот бессмертных людей, не больно-то и наблюдается. Я не собираюсь с ними воевать лоб в лоб, я всё больше люблю сзади, прошу прощения, за негативные ассоциации нынешнего значения этой двусмысленной фразы.

В общем, с тыла, или с флангов, и желательно из засады, посмотрим, на сколько их хватит. А тут ещё Ашинов, по великому секрету, мне шепнул о том, что русские мутят с негусом Менеликом II, а тот в сторону Эритреи неровно дышит.

А вот негусом, мне не бывать, но расом-то стать можно, а где рас-з, там и два-с, и даже три-с. Глядишь, сегодня – князь, завтра – король, а там уже, и царь. Ну, а до титула царь царей, или, по-простому, императора, можно и подождать чуток, чай, мы не гордые. Жадность фраера сгубила! А я не фраер, не самонадеян, как другие. Меня Африка приучила жить по своим возможностям, а не в кредит, как все сейчас.

Так вот, у итальянцев что ещё есть, кроме Эритреи? Правильно, всеми любимое, итальянское Сомали, и довольно большое, со своей столицей в Могадишо. Ох уж, это Могадишо, твою мать. Поймали, и привезли меня туда, в своё время, и съели, не там, правда, но мне что от этого, легче что ли. Пришло время платить по счетам, всем подряд. Я мстю, и мстя моя страшна.

Интересно, смогут они вести войну на два фронта? Вот тут, как раз, и расом стать можно, и военный союз заключить, и винтовочек русских через них прикупить, впрок, так сказать, и пушечек, хоть и старых, но надёжных. Что-то я там слышал, сейчас, вроде как, перевооружение затевается на винтовку Мосина, вместо винтовки системы Бердана.

Мои… то… негритята, ломают винтовки, только в путь, да и хламьё у меня, в основном, за исключением магазинных, итальянских. Но, война – дело затяжное и жутко дорогое, а как только начинается что-то масштабное, так оружие в разы дорожает, как будто бы из золота сделанное, а я беден, как… ну про мышь я уже говорил. Беден, как крестьянин безземельный, или админ бессистемный.

Вот тоже, земли навалом, а никто за неё не платит, надо бы озаботиться поборами. Вслед за мануфактурой, я отправил Феликсу ещё и партию слоновой кости, так ценимой в Европе, и ещё антикварные вещи. Но этого мало, очень мало, для получения денег.

Где вы банкиры, со своими кредитами, всё возьму, ничего не отдам. Хотите, берите натурой, землёй, то есть, не хотите, полезными ископаемыми, когда найдёте. А я отберу, либо сломаю, либо сожгу. Гиена на сене, вот кто я теперь, или жадный хохол, что ни съем, то понадкусываю. Но, не бегут ко мне, не бегут.

Сегодня разговаривал с двумя проходимцами, русско-еврейской национальности. Оба уверяли меня в своей полезности, говоря мне – «Мы гусские, своих не обманываем!»

– Ну да, ну да! А я смотрю на вас и думаю – бгатья! Бгатья мои меньшие!

Евреи в испуге переглянулись, не зная, что сказать дальше. Я бы тоже, на их месте, малость удивился, услышав от негра такие фразы. Ну, а что вы хотели, это же Африка, а не Россия. Здесь наивность не у всех, как в ней. Правда, и условия другие, но это так, частности.

– Что вы от меня хотите, любезные, – совсем не любезно спросил я у них, сморщив кожу на своём черепе, и заставив двигаться свой рваный, небрежно заштопанный, шрам.

После долгой паузы, один из них, представившись Лёней Шнеерзоном, выдал «на гора» целый пласт предложений, подкупающих своей новизной. Предлагал чеканить свою монету, и ввести платёжную систему, для взаимозачетов, на всей моей территории. Ага, пластиковые карточки введём, «Юнион кард» какой-нибудь, из глины и папируса.

– Серебра нет у меня, ни в слитках, ни в шахтах, – отрезал я. В том смысле, что нет серебряных шахт, да и не будет их, насколько я помню.

– Но, я тебе дело найду. И я повёл их к небольшому складу, находившемуся в глиняной хижине, с закрытым дверью входом, возле которой стоял часовой с винтовкой. Войдя туда, я еле вытащил два ящика, со сломанными револьверами, полученными от англичан. Открыв их, поочерёдно, и обведя открывшееся взорам «богатство» рукою, сказал: – Вот тебе задача! Здесь пятьсот штук револьверов, в виде металлолома и запчастей. Соберёшь из них, хотя бы сто пятьдесят, и подберёшь к ним патроны, – и я показал на, куда меньший, ящик, – назначу своим помощником по материальной части. Будешь искать мне, на чём деньги зарабатывать, десять процентов твои, даже двадцать отдам, лишь бы нашёл, на чём зарабатывать.

– А если, начнёшь обманывать, то… Видишь вон тех, – и я показал на мёртвые головы своих личных врагов, – тогда оттуда советы мне будешь давать, по ночам, ха, ха, ха. Если что, то я мёртвых не боюсь, в отличие от живых. Уяснил?

Лёня кивнул. По его лицу, невозможно было понять, то ли он обрадовался, то ли огорчился, но за дело он взялся сразу же, став вытаскивать из ящика ржавые револьверы, и перебирать их.

– Ну а ты кто, юноша еврейский, с взором томным и горящим, аки фонарь во тьме африканской?

Фима поперхнулся словами, но, справившись с собою, и отдернув старый, вонючий от пота и болотной грязи, лапсердак, произнёс: – Ефим Сосновский, финансист, – и, подумав, добавил, – бывший. В бегах я… за растрату, и игру на бирже!

Он и сам не ожидал от себя такого признания, перед каким-то негром, прекрасно говорившим на русском. Но, с необычным акцентом, и употреблявшим незнакомые слова, трудные для восприятия, но только доказывающие, что он не тот человек, за которого себя выдавал, и большой оригинал.

– Честен, уважаю. Игрок, значит, да ещё и честный, адская смесь. Что умеешь… банкир?

Фима оживился, и снова отдёрнув лапсердак, затараторил.

– Векселя, оборотные средства, займы, проценты. Всё умею, всему научен, но вот, как-то вот…

– Женат? – Нет. – Дети есть? – Нет?!!! – Ну, мало ли, может, пищат уже где?

– Нет!!!! – Ну, да ладно, беру, не знаю, правда, кем. Думай головой. Если придумаешь дельное что-нибудь, то сразу ко мне. Идите оба к Бедламу, это негр такой огромный, и скажите ему, что я вас взял на службу, он вас на довольствие поставит, деньги потом, когда они у меня будут.

– И это, что хотел спросить, бабы нужны?

Лёня, от неожиданности, кивнул, а Фима, наоборот, смущённо покраснел, да так, что это было видно даже сквозь загар.

– Ну, нужны будут, к нему же обратитесь, он вам жетончики выдаст, с цифрой один, на большее, пока, не заработали… тунеядцы. Свободны! – отвернувшись от них, я направился по своим вождиным делам. Нет, вожделенным, нет, важным. О, извиняюсь, по своим княжеским делам. Нас ждут великие дела. Да, да, да.

Свои стопы я направил к мастерским, где уже крутилось множество прибывших русских. Посмотрев на них, я убедился, что у меня скоро появятся белые мастера. Там же, моё внимание привлёк, судя по оборванному, но аккуратно заштопанному грубыми мужскими стёжками, мундиру, чиновник. Из этих, проворовавшихся.

Подозвав его, я выслушал сбивчивый рассказ, старой, как наш мир, истории несчастной любви. Он, бедный коллежский асессор, с мизерным жалованьем. И она, дама из высшего света. Из известного, но давно обедневшего рода. Красавица, каких мало, содержанка, одного из сильных мира его, но отвергнутая им впоследствии, когда уже красота поувяла, а молодость прошла стороной, оставив о себе лишь воспоминания.

Здесь-то она и зацепила молодого юношу, очарованного её зрелой красотой, и перезрелыми прелестями. Привыкшая жить на широкую ногу, она, сначала, вытянула, из обезумевшего от любви юноши, все его накопления, а потом, подвигла его и на растрату.

Когда всё вскрылось, она отказалась от него, а он подался в бега, присоединившись к экспедиции, и буквально чудом проскочил сквозь сито полицейских и таможенников, не обращавших пристального внимания на разношёрстный состав экспедиции, по всей видимости, получив на этот счёт специальные указания сверху.

Вот так он и оказался здесь, и сейчас мял в руках глину, взятую в мастерской, не зная, чем занять свои трясущиеся, от едва сдерживаемых рыданий, руки, и от нахлынувшей жалости, к самому себе.

Но я жалеть никого не собирался, а вот к делу пристроить, это самое то. Мне нужно экономику налаживать, и делопроизводство с нуля создавать, а некем. Вот ты-то, родной, и будешь моим первым клерком, офисным, так сказать, планктоном. Мухой це-це, моей административной системы, только с прямо противоположным эффектом.

Кусай, кусай, всех подряд, чтобы они заболели жаждой деятельности, на благо будущего государства и империи. Эх, мечты, мечты! Как сладостны они! Я сплюнул, и пошёл дальше, сказав ему то же, что и предыдущим двоим, и направив его к Бедламу.

Не успев дойти до хижины, я был атакован осетинами, или, кто там они были. Данные товарищи, хвалились своим умением работать кинжалами и саблями, и предлагали себя, в качестве инструкторов. Я вытащил из-за пояса увесистый хопеш, и крикнул ближайшему воину, чтобы он привёл ко мне Жало, и принёс мой щит.

Через полчаса, я стоял со щитом и хопешем, перед излишне наглым кавказцем, а позади уже стояла очередь, из моих воинов, желавших вступить в спарринг с его собратьями. Мой поединщик, благоразумно сдал назад, оценив хопеш и щит, да и вообще, не очень я был удобный партнёр, для спарринга не на жизнь, а на смерть.

Другие решили себя, всё-таки, попробовать в единоборствах, на саблях. Итог: из пяти схваток, четыре выиграли негры, одну – черкес. Шесть трупов украсили импровизированное ристалище. До первой крови, оказалось, не актуально. Когда тебе отхватывают саблей голову, или пробивают грудную клетку, особо не поживёшь. То же касается, когда тебе отрубают руку, или разбивают колено.

Четыре трупа с «русской» стороны, и двое убитых и трое раненых, с моей, вот закономерный итог трений и прений. Здесь же не Россия, где всё можно. Здесь такие же чёрные, не обременённые добротой, и тоже живущие кланами, и родоплеменным строем. Быстро поняв, что к чему, кавказские друзья Ашинова, переобулись, буквально, в воздухе, и предложили себя, в качестве инструкторов по пулевой стрельбе.

Вот это дело! С моего одобрения, они тоже встали на довольствие. В качестве поощрения, я распорядился выдать им жетоны с цифрой три. Надо же статистику набирать! А то, на словах, каждый, царь морской, а на деле? На деле проверим…

Их, так сказать, атаман и главарь Ашинов, мне постоянно мешал. Быстро вызнав все новости, он часами жужжал мне в уши о том, как он был принят в высшем свете, как он уважаем, и как я должен быть ему благодарен за то, что он привёл ко мне своих людей.

Я, конечно, был несказанно рад и благодарен. Особенно тому, как стремительно уменьшались мои запасы «горючего», то бишь, спирта. Я уже отвык от этого. А тут, почти все прибывшие, стали лечиться им, как только об этом узнали.

Этот животворящий продукт, поднял на ноги отца Пантелеймона. Первая моя беседа с ним состоялась через неделю после прибытия. Он был высоким и худым человеком, по которому никак нельзя было догадаться, что когда-то он был толстым. Истрепавшаяся в долгом пути, чёрная ряса висела на нём мешком.

Мои настойки, на разных змеях, и прочей чепухе, вроде разных целебных корней, помогли победить его дизентерию. А может, дело было не в настойке, а в тех отварах, которыми женщины отпаивали больных. Как бы там ни было, а он выздоровел.

– Приветствую тебя, вождь православных негров! Прибыли мы к тебе, с отцом Клементием, от святейшего Синода России, – прогудел он своим басом, никак не вязавшемся с его болезненной худобой.

Отец Клементий, поражённый первой стадией проказы, которую подхватил в самом начале пути, молчал, и только крестился. Болезнь подкосила его. Все его чурались, да он и сам знал, чем это грозит. Недаром, во многих странах Юго-Восточной Азии, устраивались лепрозории, самый крупный из которых, находился на одном из Филиппинских островов, и где даже имела хождение своя монета.

На самом деле, сама болезнь, излишне демонизирована, и протекала намного медленнее, чем тот же сифилис, но заболевшим от этого легче не было. И я это понимал.

– Мы не знаем, как к тебе обращаться, князь, – обратился ко мне отец Пантелеймон.

– Называйте меня Иоанном. Если полностью, то вместе с крещением, я принял имя Иоанн Ван Тёмный. Для англичан, я Ван Блэк, для остальных европейцев Ван Нигер. Есть у меня и египетское имя, но это отдельный разговор.

– Спасибо тебе Иоанн Тёмный. Решили мы остаться у тебя здесь, навсегда, примешь ли?

– Приму, как не принять, люди мне нужны, особенно… чуть было не сказал, соотечественники, но вовремя спохватился … священники.

– Грешны мы. Бог карает нас! Мы готовы браться за любую задачу. Отец Клементий решил принять на себя схиму, и удалиться в скит, вместе со всеми, кто страдает от проказы. Дабы там молиться за спасение всех душ, и прощение грехов. И за успех твоего дела тоже, князь!

– Богоугодное дело, – кивнул я задумчиво головой. Есть на востоке цепь невысоких гор, там можно основать скит. У подножия наиболее удобно, там, где поменьше растительности будет.

– Годится, – опять ответил за отца Клементия отец Пантелеймон, пока тот утирал безудержно лившиеся слёзы, со своего, подурневшего от болезни, лица.

– А продуктами поможешь, пока мы построим скит, и обоснуются там все изгои?

– Помогу, как смогу, и буду помогать, пока вы не сможете самостоятельно жить. Может, и монастырь заложим, поблизости. Вы уж там родник найдите, да сад надо посадить.

– На всё воля божья, – пробасил, закатив вверх глаза, отец Пантелеймон, день и ночь будем молиться за тебя, верь нам.

– С богом! – и я размашисто осенил себя три раза, согнув пальцы крестом, по коптскому обычаю, почти так, как крестятся староверы. На правом плече, у меня была татуировка коптского креста, немного вычурная, но обозначавшая, что я не отвернусь от веры, которую принял душою, и не переметнусь в другую веру. Так это принято у коптов. Они её, правда, делают ещё в детстве, но я уже далеко не ребёнок, вот и сделал её на плече.

Татуировка не страховка, а всего лишь, напоминание о том, что должны быть вещи, остающиеся неизменными всю жизнь.

Осенив себя крестами, они вышли от меня. В течение месяца, отец Клементий собрал всех, удаляющихся вместе с ним в скит, и ушёл туда, нагруженный продовольствием, орудиями труда и оружием. Ещё через месяц, оттуда пришло сообщение, что они нашли место, и обустраиваются.

С этого момента, мои люди помогали им всем, что требовалось, а отец Пантелеймон, периодически, совершал туда вояжи. Он окреп к тому времени, и сменил свою рясу, привлекавшую своим чёрным цветом мух це-це, на хламиду серого цвета, сделанную из местной ткани.

Ходил он везде с оружием. У него была винтовка маузер, которую я выделил ему, и большой пехотный тесак, которым он ловко убивал диких животных, посмевших покушаться на представителя русской церкви на африканской земле. Был у него ещё и револьвер, и щит, на голове же он носил клобук, походя уже, скорее, на воинствующего монаха, кем, наверное, уже и являлся.

Не успел я разобраться с русскими священниками, как ко мне опять пристал Ашинов, засобиравшийся обратно. Всё интересное он уже высмотрел, приключений на свою пятую точку получил, и теперь жаждал подарков, могущих поразить царственных особ, ну и, само собой, денег, и эликсира потенции. Чтоб ему от эликсира не деньги, а проблемы шли, а то привёз мне артиллерию…

Я молча повёл его к подаренной мортире, заряженной шаром из обожженной глины, с навозом пополам, и поднёс фитиль к запальному отверстию. Гулко бахнула пушка, послав глиняный шар вверх. Не успев достичь верхней точки параболы, шар растрескался, и развалился в воздухе, просыпав на землю ливень из осколков и засохшего дерьма.

– Как, Николай Иванович, нравится тебе? Твой же подарок, издалека приволоченный, на государя деньги купленный. Нужен ты мне очень, Николай Иванович, прохвост ты мой дорогой. Потому и одарю тебя я подарками, да знатными историями. Дабы ты их в нужные уши донёс.

– Но, если ты ещё раз придёшь, и одаришь меня подобным дерьмом, я тогда тобою выстрелю из этой пушки. Выживешь… – твоё счастье, не выживешь… горевать буду!

– Три дня, не просыхая, горилку африканскую «жрать» буду, со змеёй заспиртованной, тебя поминая. А уж голова твоя, на самом видном месте торчать будет, со всех сторон видная, всем известная. Так что, и после смерти, слава тебе будет всенародная, и долгая, как моя жизнь! Понял ли ты меня, душа моя? – ласково, и с деланной укоризной, вопросил я его.

– Понял, как не понять, – вслух сказал Ашинов, а про себя добавил, – Ага, ноги моей здесь, значит, больше не будет.

На том разговор и завершился, а Ашинов получил в своё распоряжение целый зверинец, холодное оружие, самых вычурных видов, щиты кожаные, поделки из ценных пород древесины, включая африканские маски, да отрезы холста, нашей мини ткацкой фабрики.

Денег наличных у меня уже не было, поэтому одарил я его россыпью мелких алмазов, остававшихся от прежних сделок. С тем он и ушёл от меня со своими людьми, оставив здесь, чуть меньше половины, не пробыв у меня и полгода. С ними же, ушли и люди с внимательными, но невыразительными взглядами. Никто не ушёл с пустыми руками. Каждый извлёк из этой экспедиции личную выгоду, хоть и не заработал «живых» денег.

В последние недели я принял у себя несколько человек, из числа русских армян, пожелавших стать купцами, пришлось одарить и их товарами. Да, я не был настолько наивен, как вы, наверное, подумали, и считал отданный товар рекламным, не надеясь за него получить хоть что-то.

Но те, кто придёт после них, обязательно будут готовы на серьёзные дела. Так всегда и происходит. Сначала мы вкладываемся в известность, а потом уже пожинаем плоды этой известности, как хорошие, так и плохие. Я надеялся на хорошие, плохие и без них есть.

Ашинов, с сотоварищи, пробыл у меня чуть больше пяти месяцев, оставив заметный след своего пребывания в виде, заложенного им с пафосом, фруктового сада, и построенных русских хат-мазанок, столь популярных на юге России. Хаты построили вместо африканских хижин, сооружённых на скорую руку. Вот, в принципе, и всё его участие.

Нескончаемо длинные истории, о его подвигах и похождениях, изрядно разбавили тягостные африканские вечера, но неожиданно, как для себя самого, так и для меня, он натолкнул меня на мысль, где искать алмазы.

Начитавшись умных книжек, и попав на одном званом вечере в компанию с известным геологом, он, как оказалось, слушал и запоминал, причём, абсолютные ему ненужные вещи. По словам геолога, драгоценные камни могут встречаться не только в горах. Много их находят в небольших речках, ведущих своё начало с гор, а то и на месте пересохших русел рек.

Озвучив вслух информацию, по которой следовало, что моя земля богата на алмазы, и прочие камни, я добился того, что из пришедших, почти семисот пятидесяти человек, у меня остался триста двадцать один. Остальные решили убраться восвояси, вместе с Ашиновым, по разным причинам. Я не допытывался, каким именно.

Изначально, остаться у меня собирались почти сто пятьдесят русских, но, узнав об алмазах, радикально поменяли своё решение ещё семьдесят, планируя стать искателями драгоценных камней, а один, ещё и золота, что только мною приветствовалось. Ашинов ушёл, со своим, вдвое уменьшившимся, отрядом.

Но, заработал не только он на мне, но и я на нём, продав ему треклятый эликсир, ради которого опять пришлось бродить по джунглям, и вылавливать диких аспидов, ради их яда. Ашинов оказался богатеньким буратиной, умевшим бережно тратить деньги, и, в то же время, показывая всем, что он и сам на «мели».

А я оказался богаче на три «колбасы» золотых червонцев, и тяжеленный мешочек талеров Марии-Терезии, бывших в большом ходу на территории арабских стран и Абиссинии. На том мы и расстались, но с собой он увёз несколько писем, клятвенно пообещав передать их нижегородскому генерал-губернатору, Аксису Мехрису, а также, абуну коптской церкви Абиссинии.

Как говорится, с паршивой овцы, хоть шерсти клок! Как там, кстати, с починкой револьверов?

Глава 6

Раббих и другие

Аль-Максум находился в Фашоде, раненый в спину, он жестоко страдал. Нет, не от боли, хотя она и мучила его. Страдал он морально, и тому были причины. Одна из них, крылась в самом характере ранения, он был ранен в спину! Слава Аллаху, не в ягодицу, но спина, это не грудь! И характер ранения яснее ясного указывал, что он сбегал с поля боя, и это от своего кровного врага, посмеявшегося над ним, отдавшего его гарем своим воинам, погнушавшись самому «оприходовать» их.

А его родная сестра сошла с ума, от всего увиденного. В том, что во всём этом был виноват сам, он признаваться не хотел, даже перед самим собой. Во всём виноват этот чёрный урод, и всё!

А ведь, победа была так близка, и он уже видел своего врага на расстоянии выстрела из револьвера. Но, конь пал под ним, а дальше всё пошло кувырком. Падали убиваемые воины, шедшие с ним в атаку. Лучшие из лучших, подобранные для проведения молниеносной атаки, они все остались там, на этом, проклятом Аллахом, холме.

Не иначе, чернокожий вождь продал свою душу шайтану, а то, и не одному. Вот они и хранят его ничтожную жизнь.

– Уууу, – скривился он, от пронзившей спину боли. – Ахмад, верный из верных, погиб первым, приняв в себя, предназначенную для него, пулю. Он остался там, где его застала смерть. Они не смогли его вынести из боя, спасая свои шкуры. Но его вины в том не было.

Пуля Мамбы, убив Ахмада, пронзила и его тело насквозь, ударила в спину, швырнув на землю, и застряла в спине, чуть-чуть не дойдя до лёгкого. Её смог достать целитель, из числа лекарей дервишей, и сделал ему перевязку. Но и враг его не ушёл без отметины. Ахмад, мир его праху, да пускай успокоится его душа на небесах, наслаждаясь с райскими гуриями, и купаясь в золоте, Ахмад успел выстрелить, и пробить лоб Мамбы, но не смог его убить.

Аль-Максум вслух пробормотал молитву, и сделал оберегающий от злых духов знак. Как он не смог убить его! Но всё равно, войско Мамбы ещё долго стояло под Ладо, не в силах двинуться вперёд, и, очевидно, ожидая участи своего командира. Но тот очнулся, и всё снова завертелось, но уже без Эмин-паши, трусливо сбежавшего с поля боя.

Эта пауза и помогла Аль-Максуму выжить. Дальше, снова был бой, но чернокожие воины были неустрашимы, а их полководец, мудр и решителен, в искусстве войны. Дервиши были разбиты, и бежали, а войско раса Аллулы, с раненым Мамбой во главе, не давало им передышки, захватывая одно селение за другим, не давая возможность нигде закрепиться, подтянуть резервы, и дать достойный отпор. Увы, они недооценили врага, а напуганные злым роком, воины не желали воевать насмерть.

Остановились они лишь тогда, когда закончились территории, населённые, исключительно, негритянским населением. Захватив ещё пару селений, со смешанным негритянским и арабским населением, и племенами фур, Мамба остановился, и дальше не пошёл, не дойдя до Фашоды километров пятьдесят. Постояв, и подчинив себе окрестные племена, он повернул обратно, а Аль-Максум остался в Фашоде, выздоравливать, и строить планы мести, скрежеща зубами от бессилия.

Он пытался собрать под своим началом воинов, и уговорить своих вождей возобновить борьбу с чернокожим вождём. Но это никого не интересовало, и он тоже, более никого не интересовал, таков удел проигравших. А он уже успел проиграть, и не единожды.

Так, ничего и не добившись от махдистов, не желавших отбивать обратно негритянские территории провинции Экватории, он решил покинуть их, примкнув к бывшему полководцу, бывшего султана, бывшего султаната Дарфур, Раббиху.

Ещё не успела полностью зажить его рана, а он был в седле, ведя за собой, две сотни лично преданных ему, воинов, вооружённых старыми винтовками, копьями и мечами. Он навсегда распрощался с бывшим домом, и бывшими соратниками. Его ждал Раббих, которому он передал тайное послание, и который милостиво разрешил присоединиться к нему.

Преодолев болотистую местность низменностей Нила, они вступили в царство саванны, совершая длительные дневные переходы, а потом углубились в полупустынную местность, окрестностей озера Чад.

Через месяц изматывающего перехода, Аль-Максум со своими воинами прибыл к Раббиху. Раббих принял своих единоверцев радушно, сразу назначив Аль-Максума одним из своих военачальников, и отдав ему не только его же людей, которых он привёл с собою, но ещё тысячу своих, плохо обученных воинов.

Рана Аль-Максума, как телесная, так и душевная, почти зажила, оставив очередную отметину, на всю жизнь. Ничего, он ещё найдёт черного вождя, чтобы отомстить, а сейчас, он искал утешения в объятиях темнокожих красавиц, из местных племён, подчиняя их, по приказу Раббиха.

Снова буйным цветом здесь расцвела работорговля, а все земли, к югу от озера Чад, были опустошены. Население было, либо уничтожено, и бежало к Мамбе, либо стало рабами, пополнив гаремы и армию бесправных работников и воинов – рабов арабских вождей. Аль-Максум был в своей стихии, и увеличивал войско, надеясь совершить поход в земли Мамбы, и взять реванш.

* * *

Верный, который когда-то был визирем Масса, с грустью смотрел на полусожжённую станцию Ладо. Нет, здесь невозможно было создать что-то, приемлемое для жизни.

Недалеко от бывшей египетской станции, располагался небольшой посёлок Гондокоро, находившийся тоже на берегу белого Нила, но ниже по течению. Там он и решил заложить резиденцию правителя провинции, которую поручил сделать Мамба. Посёлок, планировавший стать городом, был заочно назван Мамбой Битумом.

Каждый раз, когда Верный вспоминал того, кто оставил ему жизнь, он машинально хватался за кожаный мешочек, где лежал его мумифицированный палец, который был ему теперь дороже золота.

Мамба приказал заложить здесь город, чтобы перекрыть караванный путь, из Египта до центральных областей юго-восточной Африки. Здесь пролегал основной путь торговли слоновой костью, и вывоза ценных пород дерева. Река была судоходная, несмотря на наличие порогов, которые преодолевались в сезон дождей, или другими способами.

Даже пароход мог дойти сюда, когда Нил был переполнен водой. Дальше, река соединялась с цепочкой озёр, одним из которых было самоё большое озеро Африки, Виктория, и потом терялась на территории немецкой Танганьики. Трудности начались почти сразу. Местные племена динка, бари, и макарака, не доверяли новым захватчикам, справедливо опасаясь дальнейшего разорения, и уничтожения людей.

Но Верный, наученный вождём и своим горьким опытом, стал налаживать с ними связи, не давая пришедшим воинам безобразничать и грабить местное население. Воины боялись гнева Мамбы, Верный боялся гнева Мамбы, местные жители боялись гнева Мамбы, так что, они все были связаны одного рода страхом.

Начавшийся было голод, был предотвращён, благодаря продовольствию, присланному Мамбой. Немало жизней чернокожих людей оно спасло, оно же укрепило доверие, между местными аборигенами и людьми Мамбы. Снова стали сеяться поля, а частично возвращённый скот, отбитый у дервишей, был передан местным негритянским племенам, и стал пастись на их пастбищах. Жизнь, хоть и с трудом, но стала налаживаться.

Верный ждал коптских миссионеров, и они вскоре прибыли, целым отрядом, и сразу из Абиссинии, и тут же приступили к своей миссионерской деятельности.

Патриарх александрийский, коптской православной церкви, Кирилл V, получал одну за другой радостные вести. Сначала, негус Йоханныс IV, истинный поборник веры и непримиримый борец за неё, значительно увеличил своею волей количество последователей древней церкви, основанной апостолом Марком. И значительно уменьшил количество мусульман в Абиссинии, фактически поставив их вне закона, а также изгнал католиков, пригретых расом Менеликом II.

Но, негус погиб в бою, передав, выпавшее из его мёртвых рук, знамя истинной православной веры Аксису Мехрису, своему верному товарищу, и адепту коптской церкви, который, словно последний солдат, унёс знамя с поля битвы, где осталось всё войско, и передал его новому знаменосцу, с чёрной кожей.

И теперь, этот чернокожий вождь, принявший православную веру коптской церкви, высоко поднял это знамя над головой, запрашивая, через абуна Абиссинии, всё больше и больше священнослужителей, нужных для миссионерской деятельности.

И сейчас, он просил основать монастырь, на своей территории. Богоугодное дело, и монахов можно было послать туда, но вот денег у него не было, и у Каира их тоже не было, как у одной из самых малочисленных церквей, да ещё и постоянно притесняемой мусульманами.

Ситуация развивалась, но была излишне обманчивой и противоречивой, и коптский патриарх решил выждать, когда чаша весов качнётся в нужную сторону. И может быть… может быть… настало время переехать из Каира, в Адис-Абебу, в эту новую столицу Абиссинии, вотчину негуса Менелика II, чтобы быть ближе к своей основной пастве.

Одно расстраивало, не заберёшь с собой ни монастырей, ни древних христианских соборов, помнивших ещё святого апостола Марка…

«Да… время покажет, а жизнь расскажет, о тяготах и трудностях пути. Когда уже невмочь идти, и бурь суровых прах глаза заволочёт, тогда к тебе любовь придёт, и вера путь свой к сердцу, обязательно, найдёт!»

* * *

Феликс фон Штуббе стоял в порту Гамбурга, рассматривая корабли у причалов, и работающие портовые краны. На пути в Санкт-Петербург, он побывал в Германии. Ему надо было решить вопрос с оборудованием, для оружейного завода.

Его американские друзья запросили стоимость вдвое больше, чем в Европе, и были изрядно удивлены отказом, очевидно, думая, что привязали его к себе, крепче канатов. Но, стоимость перевозки из Америки, была несравнимо больше, чем из Германии. А качество не лучше.

Не желая разрывать налаженные связи, он заказал у них оружейной стали, и часть оборудования, для порохового завода, а также, ингредиенты для производства бездымного пороха.

Фирма «Майкл Левинс & компани», отделившись от отцовского синдиката, превратилась в компанию, владеющую полусотней аптек, а также открыла фармацевтическую фабрику. И теперь ей требовалось лекарственное сырьё, в том числе, и из Африки.

Да, бизнес по обработке драгоценных камней, по-прежнему, находился в руках отца главы компании, но не был связан с бизнесом сына напрямую. Уйдя в тень, словно мурена, Авраам Левинсон ожидал развития событий на чёрном континенте, сберегая силы, планируя молниеносный захват территории, для ведения своего бизнеса, желая стать владельцем, или совладельцем алмазных разработок.

Всё, что заказал Феликс у американцев, было сделано не напрямую, а через фирму «Майкл Левинс & компани», выступившей посредником, между ним и сталелитейными компаниями, что изрядно напрягало Феликса, и это было причиной, из-за которой он не хотел больше иметь дел с американскими евреями.

Из-за этого пришлось сделать остановку в Гамбурге. Ему нужен был выход на местных огранщиков алмазов. Зайдя в скромную контору, находившуюся в деловом квартале, но в, отнюдь не скромном, здании, он, попав вовнутрь, почувствовал себя, как будто находился в банке.

Здесь его уже ждали. Предварительный звонок он сделал ещё в порту. Вежливый клерк, спокойным и негромким голосом осведомился о цели его визита. Феликс, только вздохнул, обнаружив некоторое сходство с лицами американских «друзей».

Чему тут удивляться, если испокон веков, лучшими огранщиками драгоценных камней являлись не немцы, или французы, и, уж тем более, не русские, а…, конечно, евреи. Вот один из них, сейчас внимательно смотрел на него, ожидая ответа.

Феликс вытащил из кармана кожаный мешочек, и достал оттуда один из алмазов, остававшихся у него. Зажав двумя пальцами, он положил его на конторку, перед клерком. Алмаз был слегка крупнее средних значений этих камней, редкой, розовой окраски.

Клерк встрепенулся, аккуратно взял, вытащенным из конторки пинцетом, выставленный на обозрение алмаз, и бережно положил его на чистый кусок холста.

Надев на правый глаз увеличительный окуляр, он склонился над алмазом, проворачивая его пинцетом, в разные стороны, под ярким светом настольной лампы. Удовлетворившись осмотром, он спросил – Индия, Цейлон или Азия?

– Африка.

– Оооо! И откуда, если не секрет. Трансвааль?

– Из центра континента.

– Ясно. Сколько вы хотите за камень?

Феликс назвал сумму, вдвое превышающую обычные расчёты с американцами, за похожий по размерам камень.

– Я не уполномочен обсуждать такие суммы, прошу вас проследовать за мной. И он вышел из-за конторки, и повёл Феликса в глубину здания.

Следующий кабинет не был похож на предыдущий, хотя содержал, не меньшую, рабочую холодность места каждодневной работы. Но, был ощутимо богаче, а господин, расположившийся на хорошем дорогом стуле, с вычурной резной спинкой, вполне соответствовал своему кабинету.

Холодные серые глаза уставились на кусок холста, с лежащим на нем, розовым алмазом.

– С почином вас, Герхард. Можете идти!

Клерк вышел из кабинета, закрыв за собой дверь, оставив владельца кабинета наедине с Феликсом.

Господин, который сейчас сидел напротив Феликса, был не похож на еврея, но, очевидно, имел тесные родственные связи, и место, в этом, обязательно родственном, бизнесе.

– Фридрих Шухербаум, – представился он, – вы владелец данного экземпляра? – и он ещё раз стал осматривать алмаз, достав такой же, увеличительный окуляр, который вы могли бы видеть у часовых дел мастеров.

– Да!

– Сколько вы за него хотите?

– Феликс повторил сумму, озвученную ранее клерку.

– Сумма большая, и несколько завышена. Я предлагаю вам, – и он назвал меньшую сумму, но гораздо больше, чем предлагали за камень американцы.

– По рукам! – и камень перекочевал в сейф владельца кабинета. А Феликс получил, из того же сейфа, оговорённую сумму, наличными.

– У вас всё, или есть ещё?

Феликс заколебался. В последней встрече Мамба доверился ему, а может быть, просто проверял его. Феликс, в общении с чернокожим вождём, никогда ничего не знал наверняка. И даже, будучи готовым к различным выходкам, этого, в высшей степени, непредсказуемого субъекта, каждый раз оказывался шокированным, а то и не по одному разу.

Например, тем, что Мамба просил его наладить связи с цесаревичем Николаем, намекая на то, что, в скором времени, это – будущий император, во что Феликс отказывался верить, категорически; в ближайшее время, к тому не было никаких предпосылок.

Затянувшуюся паузу нарушил Фридрих Шухербаум.

– Откуда у вас камни, и сможете ли вы наладить их поставки нам? В какое время, и с кем мы будем иметь дело?

– Камни из Африки, и пока я не могу вам сказать ничего определённого. Их приходится доставлять из самого центра континента, что сопряжено с определёнными трудностями, и я не имею их в том количестве, которое необходимо для постоянных поставок.

Решившись, он снова достал кожаный мешочек, и извлек оттуда камень, отданный Мамбой. Это был, очень больших размеров, изумруд, самый маленький, из найденных Мамбой, в храме мёртвого бога.

Надо сказать, что в девятнадцатом веке больше ценились не алмазы, а другие драгоценные камни. Хотя бриллианты, и тогда, безусловно, являлись одними из самых дорогих драгоценных камней.

Ещё не была развита индустрия выращивания искусственных корундов, а также сапфиров и рубинов. Отчего, природные изумруды, сапфиры, рубины, ценились гораздо дороже алмазов. А особо крупные камни, сразу находили себе место, в коронах различных королей, европейских, азиатских, и арабских государств.

За ними гонялись, их перекупали, воровали, отбирали, расплачивались в качестве контрибуции, за военное поражение, дарили, и совершали с их помощью самые безумные сделки.

Изумруд, лежавший на куске белого холста, перед ювелиром-огранщиком, чуть-чуть не дотягивал до этой категории, но это было и лучше, для его нынешнего владельца, гарантированно сохраняя жизнь. Ювелир застыл, потом медленно опустил окуляр на глаз, и, схватив пинцетом изумруд, внимательно стал его осматривать, поворачивая из стороны в сторону, ища в нём малейший изъян.

«Обижаешь!» – дыхнула, говоря на незнакомом языке, занавеска, дрогнувшая от порыва ветра, донесшегося из полуоткрытой форточки.

Фридрих и Феликс, одновременно услышавшие это слово, недоумённо уставились друг на друга, а потом, снова занялись, каждый своим делом, решив, что им чудится. Феликс стал напряженно ожидать, поглаживая сквозь ткань шерстяного костюма рукоятку, спрятанного в кармане, небольшого револьвера.

А Шухербаум, рассматривать изумруд, великолепной расцветки и чистоты. Так и не найдя в нём ни одного изъяна, он вздохнул, и предложил Феликсу подождать. Вопросы такого уровня он не решал, а стоимость этого редкого камня, просто зашкаливала, и выходила из рамок его компетенции. И он вышел из кабинета.

То же самое можно было сказать и о Феликсе, он не знал даже примерной стоимости этого камня, и уже начинал жалеть о своём поступке, чувствуя себя неуверенно и неуютно, оставшись один в этом кабинете, который стал казаться ему ловушкой.

Как хорошо жить в джунглях и саваннах, ежеминутно ожидая стрелу из-за дерева, или пулю в спину, и быть постоянно готовым защитить свою жизнь, или убить в ответ, отбрасывая всякие условности. А не сидеть здесь, ожидая, незнамо чего!

Через полчаса напряжённого ожидания в кабинете, он был вознаграждён личным посещением владельца местного отделения крупнейшей ювелирной фирмы в Европе, Mellerio dits Meller, головной офис которой находился в Париже, на улице Рю де ла Пэ.

Это был сухонький старичок, неопределённого возраста, заросший, по самые глаза, седой бородой и усами, с живыми карими глазами, в которых, до сих пор, прыгали два чертёнка. Войдя в кабинет, он, с помощью глазного окуляра, осмотрел изумруд, а потом, рассмотрел и Феликса, но уже без оного, убрав его себе на лоб.

– Что ж, герр Феликс, будем знакомы, глава отделения ювелирной фирмы Mellerio dits Meller в Гамбурге, Пьер Меллерио.

Я думаю, вы не будете отпираться, что знаете место, где находят такие прекрасные камни, и я хотел бы иметь долю в этом мероприятии. Наша, старейшая в Европе, ювелирная фирма, готова выкупать все, найденные вами, камни.

– Я думаю, вы не знаете, сколько стоит этот превосходный камень. Более того, этого не знаю и я сам, но предлагаю вам… – и он назвал сумму, превышающую те деньги, которые Феликс выручил за все, проданные до этого, алмазы.

Феликс, не раздумывая, согласился, и стал обладателем счёта в швейцарском банке, на огромную сумму, стал почётным клиентом, подписав и оформив, вместе с Фридрихом, все необходимые бумаги.

А также заключил с Пьером тайное соглашение, о продаже всех найденных камней, только его фирме. Но, это было, пока, на словах, которые требовалось подтвердить наличием камней. И тогда, уже вступала в силу вторая часть соглашения, более серьёзная, с более привлекательными целями, но до этого было ещё далеко.

Выйдя из офиса ювелирной фирмы, Феликс подставил лицо холодному ветру, дувшему с Балтийского моря, чтобы охладить, пылавшее от пережитого азарта, лицо. Успокоившись, он взял извозчика, и укатил на встречу, в фирму по продаже станков для металлообработки, и прочего имущества, необходимого для производства различных видов стрелкового и артиллерийского оружия.

Требовалось ещё найти фирмы, специализировавшиеся на разработке и производстве мортир, горных пушек, чтобы реализовать, подсказанную Мамбой, идею миномётов. Лучше всего, для этого подходила группа компаний фирмы Крупп.

Глава 7

Уганда

Как там дела с револьверами?

Все сроки вышли, за отрядом Ашинова уже и пыль улеглась, а Лёня не казался мне на глаза, скрывался в кустах, и прятался по хижинам, маскируясь под негров, пользуясь тем, что его кожа стала дюже загорелой. Ну, по крайней мере, я так думал, не видя его.

К счастью, я ошибался, и в один из дней, Лёня Шнеерзон нашёл меня, с отчётом о проделанной работе. Я не поверил, и направился с ним, в недавно сделанную русскими переселенцами мастерскую, которая находилась рядом с новой кузней.

На глиняном полу были разложены револьверы, общим числом сто восемьдесят шесть штук. Рядом лежал ящик, с разобранными револьверами, полностью непригодными к использованию.

Я поднял с пола один экземпляр, это был, полностью отремонтированный и вычищенный, бельгийский дамский револьвер, целиком умещавшийся на моей ладони. Револьвер был вычищен с помощью листка фикусоподобного растения, заменявший здесь наждачную бумагу, смазан пальмовым маслом, и готов к использованию.

Отстегнув барабан, я выщелкнул из камор патроны. Все, как один, были, хоть и старыми, но без следов ржавчины. Загрузив патроны обратно в барабан, я защёлкнул его, и, выйдя из мастерской, выстрелил в небо, два раза.

Револьвер отработал два выстрела, щёлкнул, крутнувшись, барабан, и занял исходное положение, поставив очередной патрон под удар бойка. Пистолет отработал без замечаний. Из остальных я стрелять не стал, но потратив два часа, осмотрел каждый из них.

Все были исправными и работали. Шнеерзон полностью выполнил свою работу, и был принят ко мне помощником по материально-техническому обеспечению, став штатным оружейником. Он, правда, усиленно сопротивлялся этому, крича, – «Где я, а где оружие!» и «Я, благородное ремесло фальшивомонетчика, никогда не променяю на прозаическое ремесло оружейника!».

Внимательно выслушав, я объяснил, что он не прав, и я его не заставляю ремонтировать самому оружие, просто он должен найти, и обучить этому людей, будь то белые, из числа авантюристов, или местные аборигены, мне было всё равно.

А если ему что-то не нравится, то саванна большая, есть куда пойти, например, ко львам, они что-то голодают, в последнее время, и с удовольствием примут его, в качестве казначея, или к дервишам, они, как истинные мусульмане, имеют слабость к еврейскому вопросу.

Ну, а если его не устраивают львы и дервиши, и он желает меня обмануть, то специально для него, зарезервирована лучшая пика. Наконечник её, к сожалению, сделан не из серебра, вроде, вампиров тут нет, как нет у меня и свободного серебра. Но, зато, древко сделано из красного дерева, чтобы придать шарм его отрезанной голове.

Кстати, дабы не уподобляться аборигенам, ему нужно отрастить пейсы, и длинную бороду, а не это жалкое подобие эспаньолки. Не знаю, что он подумал, но заткнулся, и пошёл к Бедламу.

Наступило время снова выступать в поход. Прошло полгода, и рас Алула Куби обучил, и имел в своём распоряжении, две тысячи воинов. Момо сообщал о наличии у него тысячи солдат, и предупреждал об угрозе нападения с севера, со стороны султана-самозванца, Раббиха.

К нему на помощь, я отправил Ярого, с двумя тысячами воинов, отдав и одну из четырёх, подготовленных мною, тысяч. С расом Аллулой, мы осуществили обмен, я отдал ему бывших тиральеров, в количестве двух тысяч, а он мне, свою старую тысячу опытных солдат, и подготовленную, вместе с ними, молодую тысячу воинов.

Во главе двух тысяч тиральеров, он отправился в Битум, бывший посёлок Гондокоро, чтобы пресечь попытку атаки, зашевелившихся снова дервишей, и закрепить за собою регион. Ну, и Аксису Мехрису было туда удобнее передавать важную информацию. Следовало держать руку на пульсе.

Местные племена тоже должны были видеть, за кем сила, и не сопротивляться обращению их в коптское христианство, которое там не очень приветствовалось, но было, как вера, по моему мнению, реальной альтернативой исламу.

Со своими двумя тысячами воинов, я собирался совершить экскурсию по местам былой славы английских джентльменов, захвативших, почти без сопротивления, королевства Уганды. Тоже мне, королевства, имеющие только двор и амбиции, а армии не имеющие. Это колхоз, «Завтра было утро», а не королевства.

Я не дама, поэтому на благородство англичан не рассчитывал, но мои территории вплотную подходили к территориям, которые они захватили. Там же было и озеро Альберта, и озеро Виктория. Хотелось, знаете, побаловать своих подчинённых озёрной рыбкой, и солью, которой славилась земля королевства Буганда.

Солёная викторианская рыбка, да под мериссу, в качестве пива. Жаркие танцы черножоп…, отставить, чернокожих красавиц, да звание короля, чем не повод вмешаться в проводимую англичанами колониальную политику. Надеюсь, меня там встретят, как освободителя… чернокожего, от угнетающих белых. Я ведь такой, недаром что ли, по-русски говорю. Русские, завсегда неграм помогали, и деньгами, и оружием, а в ответ что?

А ничего, одно только чернокожее седалище! И ладно, женское бы, а то, исключительно, мужское. Даже бананами не помогали! Видно, самим не хватало! Ничего, засажу всю саванну банановыми деревьями, обожрётесь все, ещё и продавать будем их в Россию, меняя на муку пшеничную, и муку ржаную. Да, ещё и гречку, обязательно закупим. Держитесь… негры, твою мать!

Конечно, неудобно обещания нарушать перед англичанами, они ведь их всегда выполняют. Правда, в основном, только на словах! Но, ведь, обещают! С этим не поспоришь. Вот и я такой же!

Вы мне оружие, денег, чего я у них там ещё просил? Аааа…, женщину, белую с … узкой талией, но это так, поизгаляться, ради прикола. Дадут, не дадут. Как обычно, не дали! Но, это уже стало в привычку входить. Не получать того, чего просил, а брать самому то, чего никто не собирался отдавать.

Дорога моя лежала по привычному пути, следуя вдоль реки Убанги, а потом, по её притоку Уэлле, вплоть до озера Альберта, а здесь, здрасте, вожделенное королевство.

Со мной вместе, двигалась и диверсионная сотня пигмея Жало, вооружённая и луками, и револьверами, и короткоствольными дробовиками, хорошо, в общем, вооружённая. Она же и совершала разведку, пока мои тысячи медленно двигались, навьюченные оружием и имуществом, и вещмешками, с запасом продовольствия.

Соль, кстати, нам была нужна до зарезу, как раз для таких целей, чтобы солить и вялить мясо. А ещё, королевства были расположены в высокогорье, богатом на природные ископаемые, в том числе, и на драгоценные камни, и руды металлов. Не оставлять же это всё англичанам? И мои войска упорно шли вперёд, преодолевая километр за километром.

Мванга – кабака (король) королевства Буганда, сдался командиру экспедиционного отряда англичан, Фредерику Лугарду, попав в почётный плен, правда, таким он был только сначала.

Его воины, не выдержав боя с англичанами, позорно бежали, бросив своего короля и его свиту, на произвол судьбы, чем не преминули воспользоваться победители.

Фредерик Лугард, совершив вояж по королевствам Уганды, покорил их все, дойдя до северных берегов озера Виктория, но там уже простиралась территория под протекторатом Германии. Оттуда он повернул обратно, рассчитывая захватить территории, расположенные севернее озера Альберта.

Но, здесь его ждал сюрприз. Негры, из захваченного селения, сказали, что ими владеет чернокожий вождь, по имени Мамба. Об этом вожде он слышал от Эмин-паши, перебежавшего к немцам, и бродившего южнее озера Виктория, и от своего куратора, Ричарда Вествуда.

И тот, и другой, не советовали заходить на территорию, захваченную этим вождём. Несмотря на то, что Лугард был бесстрашным авантюристом, он склонен был прислушиваться к своим коллегам, и не пошёл вразрез с пожеланиями своего куратора. И повернул в Момбасу.

Я же всего этого не знал, но сведения о том, что мои южные границы в опасности, до меня, всё-таки, дошли. Пришлось идти в поход для того, чтобы посмотреть на захватчиков, и перезахватить захваченное, пока оно не прижилось.

Все эти события происходили полгода назад, и пока я двигался навстречу очередным приключениям, наступил следующий, 1892 год. Многие события происходили в Африке, не во всех участвовал я, но все они касались моих планов, хотел ли я этого, или не хотел.

Насколько быстро Фредерик захватил территорию королевств, настолько же быстро я их принимал под свою руку. Со мной путешествовал проворовавшийся чиновник, Емельян Муравей, превратившийся из белого и худого молодого человека, в сильно загорелого авантюриста, уже не боявшегося змей, негров и крокодилов. И научившегося одинаково хорошо стрелять, как из винтовки, так и из револьвера. Подумав, я решил его сделать своим писарем, и учётчиком владений, описывая всё имущество и земли.

Нужно это было для того, чтобы закрепить соответствующие территории за собой. Писал Муравей на папирусной бумаге, чернилами, которые привёз мне Ашинов, точнее, я у него их отобрал. Ну, а перо мне досталось от полковника Долизи, очень, я вам скажу, запасливый человек, настоящий полковник!

Перо было золотое, ну француз же, да ещё и полковник. Не «паркер», конечно, и не «уотермен», а… не знаю, не разобрал гравировку на французском, да ещё с завитушками этими. Я же валенок русский, тьфу, не валенок, и не русский, а сапог… чёрный. Так вроде, себя можно назвать. Только и делаю, что воюю, настоящий военный вождь, племени банда, переросшего в африканскую нацию, под названием «каракеше».

Союз африканских племён, сокращённо, и в виде аббревиатуры САП. Остается только удивляться прозорливости русского народа, назвавшего постепенное продвижение и захват земли «тихой сапой».

Сидя в бывшем «дворце» кабаки Мванги, я диктовал Муравью опись захваченного, «три портсигара, один магнитофон, куртка кожаная», тьфу… населения столько-то, копий столько-то, винтовок – найн, пистолетов – найн, соли – полторы тонны в сплетённых из травы мешках, ну и так далее. К описи прилагалась примерная карта местности, нарисованная старательным Емельяном. Вот уж, поистине, Муравей, всё пишет и пишет, писака, рисует… рисака, от старания высунув язык.

А в Баграме, меня ждал ещё один грамотей, из ссыльных, из этих, революционэров. Социал-революционэров, если быть точнее, и штаб-квартира у них в Лозанне, улавливаете, откуда рожки кривые растут. По образованию он был лингвист, и сейчас сочинял мне буквицу, названную мною «мамбицей». За основу, он взял буквы из кириллицы, коптского языка и амхара. И вскоре должен был представить мне, сей высоконаучный труд.

А то я не силён в фонемах и междометиях. Про синонимы и антонимы слышал, ну и ладно, считай грамотный. С девчонками, в основном, и общался коротким набором фраз – «Хочешь?», «Будешь?», «Пошли в кафешку», «Вау», «Дашь?», «Няшка», «Котёнок», «Лисёнок», «Зайка», «Рыбка». «Ну, ты и животное!» – ну это не я, а мне. Одним словом, и не совсем по-русски – ЕГЭ!

Постучав своим, уже ставшим знаменитым, копьём по стене высокой двухэтажной хижины, я проверил прочность строительства, подойдёт для наместника, или нет? И кого бы им назначить?

В торжественной обстановке, подкреплённой двумя тысячами солдат, я возложил на себя корону четырёх королевств – Буганды, Торо, и ещё каких-то двух, карликовых. Оставшиеся в живых, придворные принесли мне присягу, и обеспечили меня пополнением солдат, и предоставили женское население, которое я отправил в свои владения, вместе с их семьями, и под охраной их же воинов. Пусть их там уже Бедлам научит, как надо воевать. С ними же ушли и все мужчины, отданные мне в качестве рабов, но предназначенные мною в воины.

Захваченные территории располагались в благодатном климате, и были густо заселены, обеспечив меня притоком воинов. Шедшие с моим войском, трое священников коптской церкви, приступили к миссионерской деятельности, призывая негритянское население поверить в единого бога, и отбросить их старые верования.

Освобождённые от протектората, негры Уганды не сильно горели желанием принимать новую веру, со страхом косясь на меня, и особенно, на мой жезл и копьё. Пришлось толкнуть перед ними речь, распахнув кожаную тужурку, с висящим на груди золотым коптским крестом.

Ораторствуя, с искренним запалом, я не обращал внимания на сгустившиеся сумерки, войдя в раж, и размахивая своим змееголовым жезлом. В свете зажжённых костров, жезл оставлял в воздухе размытые, светящиеся зелёным отблеском следы.

– Люди Буганды, верьте мне! Примите веру господа нашего Иисуса Христа, и да подвергните себя испытаниям, во славу Его. Отбросьте предрассудки, и выйдите из мрака язычества, как это сделал Я! Вскинутый вверх жезл завис в моей руке, нависая над толпою неофитов. Второй рукой я кинул щепотку магния в костёр. В темноте ярким пламенем полыхнул костёр, в ответ на это, полыхнули зелёным глаза каменной змеи, и народ встал в очередь креститься.

Известие о том, что Мамба объявился, в только что захваченных карликовых королевствах, застала полковника Ричарда Вествуда в султанате Виту, перешедшему под протекторат Англии, в котором он как раз и подавлял, вспыхнувшее из-за этого, восстание.

«Откуда его черти принесли», – только и смог он подумать, узнав об этом.

Вторая мысль была, «На ловца, и негр бежит», но сразу угасла, не принеся радости, больно уж зверь был опасным, и непредсказуемым.

Бросив всё в султанате, где волнения были уже подавлены, он отправился в Момбасу, чтобы узнать там подробности. В Момбасе он узнал о захвате всей территории королевств, причём, Мамба почти залез на территорию немцев. А может, и залез, границы-то были весьма условные. Так вот, он залез, и объявил всё своей собственностью.

Весть об этом принесли арабские торговцы, шныряющие везде, и ведущие торговлю там, где жило, хотя бы, сто негров. Мамба торговцев не притеснял, заняв хитрую позицию, не грабить, и не давать грабить другим. Купленный товар не отбирал, но и покупать не давал.

Работорговлю не разрешал, но и не запрещал. Охотно принимал рабов и рабынь, но потом снимал с них этот статус, делая свободными. И так он подчинял себе все захваченные территории, насаждая там свои порядки, и взяв в плен всех, находившихся там, египетских солдат.

Никто не захотел оказать ему сопротивление, узрев две тысячи, вооружённых огнестрельным оружием, воинов, подчинённых железной дисциплине. Отобрав у солдат винтовки, он отправил их восвояси, они же и рассказали об этом, дополнив рассказ арабских торговцев, и нарисовав общую картину, творимого чёрными, беспредела.

Полковник Ричард Вествуд, был «тёртым калачом», но, как сейчас на это реагировать, он не знал. Полученные им инструкции, чётко предписывали наладить сотрудничество с Мамбой, либо уничтожить данный субъект. Недвусмысленная просьба, от тайной организации, подвигла его не тратить время на поиск и налаживание партнёрских отношений с чернокожим вождём, а уничтожить его, завладев интересующим организацию объектом.

В Мамбасе, он собрал тысячу египетских солдат, временно там расквартированных, добавив к ним ещё двести сипаев, и выступил с ними в сторону королевств.

Был и ещё один отряд, который вёл наёмник из Швеции. В его подчинении была сборная солянка, из представителей племён британского Сомали, арабов, местных аборигенов, и таких же, белых наёмников, как и он сам, шлявшихся по Африке, в поисках приключений, жутких развлечений и денег.

Задача у них была простая, убить Мамбу, и принести его голову Вествуду, а также все его личные вещи, особенно, его кинжал, висевший всегда на поясе.

Пока тучи над моею головой сгущались со страшной скоростью, я, как ничего не подозревающий, истинно африканский, вождь, предавался…, нет не чревоугодию, не похоти, с очееень большим гаремом, не каким-либо другим утехам, а переписи населения, и картографии, попутно рассылая мини-экспедиции по окрестностям, для поиска драгоценных камней.

Ни один камень не должен был ускользнуть от моего внимания, иначе, на что я буду воевать? На самом деле, чем и как, я уже решил, а вот на постройку, нужных мне производств и фабрик, нужны были живые деньги. А где их взять?

Вот именно, вот именно… Деньги, буквально, валялись под ногами, надо было их только найти. Для этого, я раздарил целую кучу бус местным красоткам, чтобы они вызнали, видел ли кто-нибудь, что-нибудь, когда-нибудь и как-нибудь, похожее на разноцветные камушки.

И мои поиски, практически, увенчались успехом, как на меня посыпались со всех сторон неприятности. Видимо, они копились в отрогах Синих гор, поджидая своего часа, на их плоских вершинах, и дождавшись удобного момента, напали на меня все скопом.

Прыг, прыг, прыг… скакали они наперегонки ко мне, пока не прискакали… сволочи. Сначала, один из королей, вдруг, решил взбунтоваться, и начал мутить народ, не принимать христианство. Пришлось его воевать. И его голова, украсила собою очередной шест, но покороче, чем у моих личных врагов. Не заслужил он такой чести, королёк мелкого королевства, с пышной, сложной причёской на голове.

Затем, настала очередь более чёрных вестей. Разведчики доложили о приближении двух отрядов, одного крупного, состоящего из египетских солдат, и ещё неизвестных солдат, говоривших на незнакомом для негров языке, и второго, мелкого.

Второй отряд двигался с максимальной скрытностью, и был невелик, всего человек пятьдесят, но, зато, очень хорошо вооружённых. Сердце в груди ёкнуло. Не знаю, но в последнее время, я стал чувствовать неприятности, касающиеся меня лично, шестым чувством. Мои атрибуты власти, вроде жезла и кинжала, настраивали меня на подозрительность ко всему, но не переходящую в паранойю.

Идти эти два отряда, явно, должны были по мою душу. Больше здесь не было другой цели, ради которой надо было собирать такой отряд, к тому же, состоявший из египтян. Я стал готовиться к горячей встрече недосоюзников, и ещё не пойми кого.

Второй, более малочисленный отряд, скрытно подбиравшийся ко мне, я решил просто уничтожить, упреждающим ударом, от греха подальше. Взяв на себя ещё и груз незнания ситуации. Ну, думаю, Сет мне простит его, а коптской церкви не до этого, у нее и своих проблем хватает, как и грехов.

Жало, получив приказ, поднял свою сотню, и скрылся в густом кустарнике и высокой траве высокогорья, отправившись навстречу незнакомцам, продирающимся сквозь заболоченную местность, между большими озёрами.

Глава 8

Бой при озере Альберта

Жало вёл своих бойцов, ловко преодолевая густые заросли, обходя болота, и преодолевая ручейки. Высматривая, идущий встречным курсом, отряд наёмников, немало походивших по Африке.

Наёмники, ни о чём не подозревая, двигались вперёд, думая застать врасплох беспечных и ленивых негров. Но, ленивые негры, под руководством Жало, смогли их обнаружить раньше, ничем не выдав себя. Это произошло через неделю взаимного поиска, и случилось возле безвестного ручейка, берега которого густо заросли высокими деревьями и колючим кустарником. В этом кустарнике, Жало и устроил засаду, взяв группу наёмников в клещи.

Наёмники вышли к ручью, и принялись переходить через него, по два-три человека. Преодолевшие ручей, не торопились идти дальше, поджидая остальных, и представляли из себя прекрасную мишень. Тихо свистнули стрелы, пронзив тела неосторожных наёмников, пять человек упали замертво сразу.

Возникшая паника, была жёстко остановлена шведом, открывшим огонь по зарослям, откуда летели ядовитые стрелы. Но, грянувший оттуда залп короткоствольных дробовиков, смёл его картечью, как и многих солдат.

Как по сигналу, выстрелы стали слышаться со всех сторон. Не выдержав огня, наёмники кинулись, сначала, назад, но и оттуда тоже послышались дубли картечи, и револьверные выстрелы. Тогда, оставшиеся в живых, кинулись врассыпную. И ещё долго по лесу, и окрестным кустам, слышались дикие звуки погони, крики убиваемых наёмников, и кровожадное гоготание жестоких преследователей.

Ещё через неделю, я имел неудовольствие лицезреть очередную голову, очередного врага, насаженную на пику. Вздохнув, я установил её позади своего штандарта. Жало допросил раненых, кое-как их поняв. Они подтвердили, что направлялись за моей головой, но, оставили свои. Ну что ж, так бывает…, не повезло!

Сейчас же, я ожидал неизвестного врага, заняв удобную позицию на холмистом участке местности, раскинув широко в стороны крылья отрядов с воинами, вооружёнными копьями и мечами, и игравшими у меня второстепенную роль, так как, они были набраны из местных племён. Мой отряд насчитывал уже три тысячи человек, и я подготовился ко всем неожиданностям.

Вражеское войско остановилось передо мной, рассматривая меня в подзорные трубы, ну и просто рассматривая, своими бесстыжими глазами, тысячи солдат, отчего я почувствовал себя, как на ринге. Пришлось приосаниться, вскинув гордо голову, и картинно отставив правую ногу, обутую в замызганный кожаный сандалий.

Полковник Ричард Вествуд, приставил к глазам морскую подзорную трубу, помнившую, наверное, ещё Трафальгар, и направил её на небольшой холм, на котором была ставка вождя, так нагло зашедшего на английскую территорию.

Фигура вождя отлично просматривалась в подзорную трубу. Вествуд смог разглядеть и его лицо, и кинжал, действительно, висевший на поясе. Лицо было хара́ктерным, и обезображено страшным шрамом, уродуя, и так не слишком блиставшую красотой, чёрную рожу.

Находившиеся рядом с ним воины, а также, стоявшие у подножия холма, шеренги негритянских солдат, ощетинились копьями и щитами. Враг был слабым, огнестрельного оружия Вествуд насчитал, от силы, штук сто. К тому же, не отличался дисциплиной, что видно было по нетерпеливо бродящим туда-сюда группам воинов.

Неожиданно, его взгляд зацепился за предмет, находившийся за спиной Мамбы.

Покрутив окуляры подзорной трубы, и сильнее настроив резкость, он снова взглянул туда. Так и есть, на пике торчала голова шведа – наёмника, который вел отряд убийц. Значит, его отряд был уничтожен Мамбой. Это изрядно огорчило Вествуда, запасной вариант, к сожалению, не сработал. Придётся переходить к первому. Оставшийся, третий вариант, на примирение, Вествуд решил не задействовать, будучи уверенным в победе.

Перестроив свои колонны, он отдал приказ наступать густыми цепями. Первыми в бой пошли сипаи. Громко крича, они ринулись в атаку, открыв беспорядочный огонь, вслед за ними, кинулись и египтяне, подбадриваемые офицерами англичанами.

Негритянские шеренги, внезапно, залегли, прячась от пуль, чем изрядно озадачили наступающих. Но в бою некогда думать о необъяснимом поведении противника.

Через пару минут, мамбовцы, снова поднялись из травы, только сейчас в их руках были уже не копья, а винтовки. Быстро перестроившись, в шахматный порядок двухшереножного строя, они дали слитный залп, выкосив ряды наступающих сипаев, как серпом. Те бросились бежать.

Египтяне не дрогнули, не понеся серьёзных потерь, они продолжали идти в атаку позади сипаев. Перезарядившись, мамбовцы, дали второй залп, а следом, и третий. Начали стрелять и с флангов. До рукопашной было ещё далеко, а потери уже были ужасными. Солдаты стреляли в ответ, но в горячке боя, тем более, стреляя патронами с дымным порохом, они не видели, какой эффект приносит их ответный огонь. И какие потери несёт противник. Зато, прекрасно видели, как идущие рядом товарищи, один за другим, падали в жёсткую траву ранеными, или убитыми, и поливали землю своей кровью.

И они дрогнули, не успев добежать до вражеских шеренг. Уличив момент, с обоих флангов выскочили, дико размалёванные, отряды воинов, не имевших винтовок, и бросились в рукопашную, вступив с оставшимися египтянами в рукопашный бой.

Мамбовцы, отстрелявшись, стали присоединять к винтовкам, различного рода, штыки, отличавшиеся великим разнообразием, как и сами модели применяемых винтовок.

Присоединив штыки, они, дико надрываясь, крича «Мамба», бросились в штыковую атаку.

Полковник Вествуд, с бессилием наблюдал за разгромом своих войск, уничтожаемых в штыковой атаке. Почти полторы тысячи воинов, прямо перед ним, перемалывались в рукопашной схватке, не оставляя ему никаких шансов на победу. Да, какая тут уж победа, пора было уносить ноги, пока его самого не убили, или не взяли в позорный плен.

Приняв решение, Вествуд, с немногими воинами, покинул поле боя, стремительно уходя прочь, по уже проторенному пути, и, не дожидаясь окончательного разгрома, а только, надеясь на сгущающиеся, предвечерние сумерки, которые должны были укрыть его бегство.

Его расчёт оправдался, главным образом из-за того, что мамбовцы увлеклись сбором трофеев, радуясь одержанной победе, вместе с местными воинами, убедившимися в непобедимости их нового короля.

Мне досталась тысяча винтовок, с большим запасом боеприпасов к ним, и семь человек пленных белых офицеров и капралов. Было ещё тридцать пленных сипаев, да триста египтян. Десяток из которых я отпустил, с предложением к полковнику об их выкупе, и признанием за мной новой территории.

Иначе, я собирался идти к Момбасе, разоряя по пути все английские станции и фактории.

Как не хотелось Вествуду обращаться к третьему варианту, а договариваться с чернокожим вождём всё же пришлось. Соотечественников надо было выкупать, а Мамба держал своё слово, двигаясь с войском к Момбасе, и уничтожая и грабя фактории, как и обещал. Попутно обрастая трофеями, вовсе ему не предназначенными.

Пришлось отправлять одного из египтян, освобождённых ранее, к нему навстречу, с устной просьбой о переговорах, которые и состоялись на полпути к Момбасе. Для начала, Вествуд выкупил у него всех пленных, встав с новым, и уже гораздо меньшим, отрядом в неделе пути от Момбасы, ожидая прибытия подкрепления, вызванного из Каира, в целесообразности которого он уже сомневался. Торговался с Мамбой не он, а специально подосланный арабский купец.

Переговоры шли трудно, Мамба не уступал, и требовал, сначала, за каждого офицера килограмм золота, потом полкило, потом двести грамм, а потом, неожиданно, согласился на оружие. Выкуп пленных обошёлся казне в тысячу винтовок ремингтон, и тысячу патронов боезапаса на каждую. И ещё, встала необходимость личной встречи полковника с вождём.

Попытка убийства Мамбы провалилась. Сражение было проиграно. Арабы отказывались брать деньги за голову Мамбы, отговариваясь всякими пророчествами, и суевериями на его счёт, что не помешало им уничтожить Эмин-пашу, когда он странствовал возле реки Конго. А вот с Мамбой связываться они не хотели.

Встреча произошла в походном шатре, установленном в лагере Мамбы. Вождь давал гарантии его неприкосновенности, прислав две сотни своих безоружных воинов. Вествуд не доверял этому широкому жесту. Что такое для чернокожего вождя две сотни воинов… И был неправ.

Но, полковник не был трусом, да и обстоятельства не подразумевали обман, не выгодный никому. К тому же, ему было очень любопытно, пообщаться с этим, Мамбой.

Войдя в палатку, он сразу обратил внимание на худого европейца, оказавшегося русским подданным, и ведущего все дела Мамбы, а потом уже уткнулся взглядом в глаза вождя, и самоназванного короля Уганды, поразившись уму, который сквозил в них, а также, откровенной насмешке, никак не предполагаемой у дикаря.

– Гуд монинг, кёнэл, – обратился к нему Мамба.

– Гуд дэй, – среагировал он в ответ.

– Плиз, документс!

Гамма самых разнообразных чувств отразилась на лице полковника, но он сдержал себя.

Дальше, беседу с ним вёл Емельян Муравьёв, как представился помощник чернокожего вождя. Коверкая язык, он доводил до полковника требования Мамбы, которые тот озвучивал на чистейшем русском языке.

Вествуду были предъявлены документы, удостоверяющие факт, что земли королевств теперь переходят во владение короля Уганды, Иоанна Тёмного, по прозвищу Мамба. А также, была предоставлена примитивная карта местности, с расчерченной, примерной же, границей королевства, с пояснительными записями на русском, сделанными каллиграфическим почерком.

К такому Вествуд был не готов, как и к тому, чтобы заключать союз, и предлагать помощь. Ему нужны были инструкции от его начальства. Следовало натравить этого вождя на французов, которые, и так уже получили по голове, а теперь Мамба пришёл и к ним. Так что, его следовало, опять, развернуть в другую сторону. Пусть он с ними воюет, пока Великая Британия не может отвлечься на всяких мелких и чёрных поганцев.

Наобещав кучу всего, и одарив вождя, в качестве подарка, тысячью фунтов, в золотых гинеях и соверенах, Вествуд убыл, заключив с Мамбой предварительное соглашение, и договорившись встретиться через полтора месяца, здесь же. На том они и расстались, уйдя, каждый, в свою сторону.

Вествуд умчался в Момбасу, отправлять срочные депеши, а Мамба, дальше закреплять свою власть в королевствах, попутно закрепляясь на Уэлле, и Убанге, и постепенно подбираясь к Бельгийскому Конго. Вот чувствовало его сердце, есть там алмазы, и недалеко, и много. Насчёт кимберлитовых трубок, как в ЮАР, он ничего не слышал, а вот россыпи, в вековых галечных отложениях, наверняка, должны были быть. Об этом рассказывали и по телевизору, в разных передачах, и в новостях мелькала информация об очередном найденном алмазе, то в Конго, то в Сьерра-Леоне, то ещё, прости господи, в каком-нибудь Габоне.

Время у него было, как раз месяц, на то, на сё, а дальше, либо временный союз, либо война, и стратегическое отступление на прежние позиции, севернее озера Альберта. Всё выяснится через два месяца.


Интерлюдия

Маркиз Солсбери, Артур Гаскойн-Сесил, глава Министерства иностранных дел Великобритании, сидел в одном из кабинетов Форин-офиса, и внимательно слушал своего чиновника, а заодно, и офицера Египетской армии, стоявшего у огромной карты мира, закреплённой на одну из стен.

По этой карте, легко было понять все устремления Британского кабинета министров, а также, были ясно обозначены, не только нынешние колонии Англии, но и колонии других европейских стран. Отдельным, чёрным пятном, выделялась территория Либерии, прихваченная САСШ, которые сами, совсем недавно, были колонией Англии.

Чёрное пятно лезло на, обозначенную синим цветом, британскую Сьерра-Леоне, и жёлтым, на французский Слоновый берег. На карте много было ещё мест, закрашенных разными цветами, обозначая колониальные устремления Португалии, Германии, и даже Испании, по всему миру. Их актуальность варьировалась, время от времени, штриховыми линиями. Но сейчас, за все события, происходящие непосредственно в Африке, отвечал МИД Великобритании.

Министерство по делам колоний было реформировано, и теперь целиком и полностью курировало Индию, оставив большой кусок ответственности по Африке, и другим Британским протекторатам, министерству иностранных дел.

Таким образом, маркиз Солсбери, непосредственно, отвечал за всё, что происходило на чёрном континенте, а то, что там происходило, ему категорически не нравилось. Всё началось ещё в прошлом году, с внезапной атаки французов каким-то чёрным царьком, со змеиным прозвищем.

Только после того, как их обвинили в организации нападения, были подняты все бумаги, и найдены донесения, сообщавшие о появившемся, буквально из ниоткуда, чернокожем вожде, начавшим собирать племена в кулак, и захватившим власть, над одним племенем, причём не из самых крупных, с идиотским, как и у всех туземных племён названием, «банда».

Никакой пользы от данного вождя не было, и не предусматривалось. Обычный мелкий вождь, чуть поумнее остальных, с беспринципной наглостью атакующий соседей.

Впоследствии, этот вождь выжил, и даже, значительно усилился, и снова объявился на горизонте британской политики, предложив себя в качестве союзника против дервишей. На тот момент ценность его была весьма сомнительна.

Но и отталкивать чёрную лошадку не стоило. Соответствующие службы, прочитав список имущества, затребованного чернокожим дикарём, через Эмин-пашу, усомнились в его адекватности, и поразились вопиющей наглости, науськанного неизвестно кем из европейцев, дикаря.

Ну и, соответствующе прореагировали, выслав дикарю всё старьё, найденное, где угодно, только не в арсеналах. Да ещё и посмеялись, дав волю своему цинизму, и тяге к пресловутому английскому юмору, выслав дикарям кепки, вместо запрашиваемых ими шлемов и касок.

Впрочем, судя по тому, как он хорошо говорил по-русски, сомнений не было, кто им решил подгадить, пусть и неосознанно. Северные варвары сочувствуют народам, недалеко от них ушедшим, и активно помогают им, причем, зачастую бескорыстно, ну и получают в ответ, естественно, плевки.

Этого маркиз Солсбери, никогда не понимал! Хотя, довольно часто общался с представителями этой нации, и знал, что у них есть пословица – «Не делай людям добра, не получишь в ответ зла!»

Так, какого же овоща, они постоянно наступают на одни и те же грабли, и ещё искренне удивляются, за что! А ведь, во всём мире давно известно… и азиаты и арабы, это очень хорошо чувствуют, что доброта во всём мире воспринимается, как слабость, а не как сила, вот и результат.

Политика же Великой Британии, была подчинена одному только одному правилу. Это правило – выгода! Недаром, девиз Англии всегда был «У Англии нет постоянных союзников, у неё есть постоянные интересы».

И сейчас, маркиз Солсбери напряжённо обдумывал, какой интерес Англии ему предстоит реализовать, разглядывая карту Африки, всю испещрённую цветовыми пятнами.

Ситуация складывалась парадоксальная, и это, не считая махдистов, полностью захвативших Судан, и отбивших нападение англо-египетских войск. С ними Англия ещё разберётся, но чуть позже, и после хорошей подготовки. Гибель генерала Гордона никто не простил, и не забыл, и это было второе правило англичан, всегда, и при любой возможности, мстить.

Британская Восточная Африка, после обмена территориями с Германией, существенно расширилась, поглотив мелкие султанаты, и подчинив себе остров Занзибар. И буквально, два месяца назад, пришло сообщение о захвате мелких королевств Уганды Фредериком Лугардом, этим истинным сыном старой доброй Англии.

Эта территория была помечена пунктиром на карте, и собиралась уже быть окрашенной в синий цвет британских колоний, когда пять дней назад прибыло курьерское судно, со срочной депешей, содержание которой весьма расстроило маркиза.

Ничего шокового там не было, просто территория, захваченная Лугардом, перешла в другие руки, точнее сказать, в чёрные загребущие лапы, чернокожего вождя. Стоило только подивиться прозорливости чернокожего самородка, и его белым советникам, в роли которых оказались русские. Это, с одной стороны, объясняло его действия, с другой стороны, запутывало ситуацию ещё больше.

При чём здесь русские, и чернокожий вождь. Что им надо? Зачем лезть в самый центр Африки? Ведь у них нет ничего, ни у русских, ни у негров. Ещё одна неразгаданная загадка, загадочной русской души, или, как говорит Отто фон Бисмарк, «Не воюйте с русскими, на всякую вашу военную хитрость, они ответят беспросветной глупостью».

Но, что же мы тогда имеем? Ни в коем случае, нельзя давать сближаться России и Франции, но ими уже закреплён союз, и Франция уже лезет везде, вплотную подходя к колониям Англии, окружая их со всех сторон, пользуясь поддержкой России в Европе.

В то же время, с Германией нет сейчас никаких трений, и все вопросы решаются по взаимной выгоде, и без радикальных разногласий. А Германия признала этого чернокожего князька, что косвенно подтверждает его использование в своих интересах.

Он снова попросил проговорить своего чиновника текущее положение дел, и показать уточнённые границы, государственных и полугосударственных образований, на карте Африки.

Картина вырисовывалась следующая. Мамба вторгся в Уганду, став соседом немецкой Танганьики и Британской Восточной Африки. На севере его территория граничила с территорией дервишей, а также территорией, объявившего себя королём королевства Крайх, Раббиха, выходца из Дарфура, к которому уже подбирались французы.

На западе он вплотную подошёл к Германскому Камеруну, с юга же, и юго-запада, с ним граничили Бельгийское и Французское Конго. Оставалось договориться с Германией, о разделе территорий, захваченных дикарём.

Они снабжают дикаря оружием и имуществом с двух сторон, и подзуживают племена, находящиеся на территории колоний Франции, провоцируя восстания.

Потом, приходит освободитель Мамба, выдавливает французов к побережью Атлантического океана. Захватывает Габон и Конго. Ну, а дальше… дальше по обстоятельствам. Если дикарь окажется сговорчивым, то забирает себе территорию, вплоть до Браззавиля, стремительно отступая под натиском немецких колониальных войск, и экспедиционных сил англичан, пришедших на помощь временным союзникам, чтобы покарать зарвавшихся аборигенов. Либо, продаёт им эти земли, о чём подписываются соответствующие бумаги.

Габон достаётся немцам, а англичанам достаётся Того, присоединяясь к Золотому Берегу. Дальше будет ясно. Остаётся ещё лакомым куском Бельгийское Конго, точнее, его юго-восточная часть, примыкающая к Северной Родезии. Ну, и кусочек французской Западной Африки, между Того и Нигерией.

Вот тут, наш чернокожий исполнитель вновь появляется на арене, и берёт бинго. И на этом, скорее всего, его миссия будет закончена, если чья-либо пуля не прервёт её раньше. Если, он уже на первом этапе взбрыкнёт, из-за своей русской непредсказуемости, напополам с негритянской тупостью, то его дни будут сочтены, и его уничтожат.

Если же, его вклад в колонизацию Африки и передел её территорий, будет достойным награды, то дни свои он окончит где-нибудь в Уганде, местным царьком, всеми уважаемым, и защищаемый британским протекторатом. Все стало ясно и понятно, и принесло облегчение в душу министра.

Пазл, в голове маркиза Солсбери, полностью сложился. Решение им было принято, оставались лишь детали, да организация тайной встречи, с его германским коллегой.

– Всё-таки, этот чернокожий выродок, повелитель всяких питонов, напополам с удавами, вовремя подвернулся, – с удовлетворением подумал министр.

Всё ж, не всякая потеря грозит неприятностями, некоторые потери территорий ведут к гораздо большим приобретениям, в будущем. Да и жизнь становится не скучной, есть над чем пораскинуть мозгами. И его лицо перекосила ехидная улыбка. Ну, держитесь, любители лягушачьих ляжек. Держитесь!

Глава 9

Интриги

Канцлер Германской империи, Георг Лео фон Каприви, сменивший на этом посту, в 1890 году, Отто фон Бисмарка, сразу взял курс на разрыв союзных отношений с Россией, и на сближение с Великобританией. Великобритания была недовольна Францией, воспринимая её, как своего главного конкурента в мире.

Франция же, в свою очередь, заключила договор с Россией, желая противостоять Германии, победившей её во франко-прусской войне 1871 года, и жаждавшая реванша.

В 1890 году был заключён Занзибарский договор с Великобританией. Ему также удалось приобрести в Африке, для Германии, так называемую Полосу Каприви, которая соединила колонию Германской Юго-Западной Африки с рекой Замбези, что, правда, не всем понравилось.

В свете всего вышесказанного, пришедшее предложение, от маркиза Солсбери, о проведении переговоров, легло на благодатную почву. Поводом послужили последние события во Французской Экваториальной Африке, о чём докладывал губернатор Камеруна.

Губернаторы Камеруна постоянно менялись, временно исполняя обязанности, играя в извращённую карусель, и постоянно реагируя на пересекающиеся интересы различных групп немецкой элиты, борющуюся за контроль над колониями. Совсем не так было в Германской Восточной Африке, которую контролировал Карл Петерс, но это сейчас не играло своей роли.

Единственный постоянный, и компетентный, губернатор Камеруна, то уходящий с этого поста, то вновь его занимающий, был Йеско фон Путткамер. Вызванный в Берлин, по этому случаю, Путткамер обстоятельно доложил о происходящем.

Разговор проходил в зале для совещаний Германского Генерального штаба, построенного в начале 19 века из красного кирпича, и находившегося напротив рейхстага. Вышколенный штабной майор, водил указкой по большой карте Африки, вывешенной на специальной подставке, в середине зала.

Вокруг неё расположились Йеско фон Путткамер, бывший следующим докладчиком, сам рейхсканцлер Германской империи, Лео фон Каприви, и статс-секретарь имперского ведомства иностранных дел кайзеровской Германии, Адольф Маршал фон Биберштейн.

Докладчик, водя указкой по карте, перечислял, с немецкой педантичностью, реки, количество населения полугосударственных образований, названия племён, вождей, кто кому подчинялся и с какой целью, а также, над кем какой был протекторат.

Названия рек, отдельных холмов и гор, начинали сливаться в одну сплошную какофонию правильных звуков, издаваемых лающим немецким языком, монотонно звучащим из уст бравого генштабиста. «Замыливание» важной информации прервал сам Лео фон Каприви, когда-то сам бывший генералом.

– Я попрошу, господин майор, перейти к возможной конкретике предполагаемых действий чернокожего вождя, и ответных действий наших французских «друзей».

Майор, поначалу стушевался, и посмотрел на фон Путткамера. Тот, взглянув на министров, произнёс: – «Разрешите мне, герр канцлер?»

– Пожалуйста, герр губернатор, просветите нас, и подготовьте к переговорам, с сэром маркизом Солсбери.

– Непременно, герр канцлер! В настоящий момент ситуация такова, герр канцлер.

– Князь племени банда, по прозвищу Мамба, принял православие коптской церкви, и взял себе имя Иоанн Тёмный.

– Так, отсюда поподробнее. Я слышал, он отлично говорит по-русски, это верно?

– Так точно, герр канцлер. Мой агент, непосредственно с ним контактирующий, однозначно сообщал мне об отличном владении этим языком безвестным чернокожим вождём.

– «Неисповедимы пути господни», – сказал вслух канцлер, и с изрядным удивлением вздохнул, – Что-нибудь ещё, в таком же духе, вы изволите нам сообщить, герр губернатор?

– Да, помимо русского, он частично понимает английский, разбирается в немецком и французском, просто по факту знает, на каком языке говорит с ним его собеседник, но не понимает. Так же, может отличить итальянский от испанского, ну и так далее.

– Кроме этого, у него в советниках находится некий Луиш Амош, португалец, выходец из обычного портового города, и бывший до встрече с этим вождём обычным авантюристом, как говорят французы. Встреча с Мамбой изменила его, и теперь он полностью подвержен влиянию негра, и является его другом.

– Прекрасно, мы узнали всю подноготную. Португальцы – наши союзники, и это не может не радовать. Довольно странное сочетание, вы не находите? – обратился фон Каприви к присутствующему здесь Адольфу фон Биберштейну.

– В высшей степени, любопытно, – отозвался тот, заблестев глазами от неподдельного интереса, – русские и португальцы. Это, прошу прощения, такое же сочетание, как свежие огурцы и молоко.

– Действительно, сравнение довольно удачное. Ну и что, когда нам ждать понос у этого негра?

– Прошу прощения, герр канцлер, – отозвался Йеско, – но этот негр грамотен, и технически образован. Как это могло получиться, не знает никто, но это факт!

– Хорошо, перейдём к делу. Какими силами располагает этот негр? Да, и вы сказали, что он принял христианство, и взял имя это…

– Иоанн Тёмный!

– Да, Иоанн Тёмный! У меня в голове крутятся ассоциации, но я никак не пойму, какие.

– Иоанн Грозный, – неожиданно подсказал штабной майор, и смущённо потупился, стыдясь своего порыва.

– Точно! – одновременно воскликнули все трое.

– Так, так, так. Интересные ассоциации! Иоанн Грозный, и Иоанн Тёмный. Я поражаюсь русским. Всё уже уничтожено, и быльем поросло, и вдруг откуда – то зёрнышко прилетает, и всё начинается заново. Причём здесь негр? Вы что-нибудь понимаете, Йеско?

– Выверты сознания, и возможно, воспитания, – философски заметил тот.

– Ясно, какими силами располагает этот Иоанн?

– Порядка пяти тысяч солдат.

– И вы считаете это армией?

– Пять тысяч чёрных солдат, боготворящих своего вождя! И это в Центральной Африке, герр канцлер.

– Вы считаете, есть какая-то разница?

– Существенная, герр канцлер. Можно считать, что у него под началом пятьдесят тысяч солдат, если бы разговор шёл о Европе. Все эти пять тысяч вооружены винтовками, хорошо обучены, и готовы воевать. Ни одна из европейских держав сейчас не способна держать такой воинский контингент там. И мы в том числе.

– Да, наши солдаты нужны нам здесь, – пробормотал про себя канцлер.

– Хорошо! Какие будут предложения? Маркиз Солсбери предложил нам тайный союз, против французов, и обеспечить поддержку этому Мамбе. В том числе, финансовую.

Йеско фон Путткамер попал в свою стихию, и начал брызгать формулами, как слюной, и с пеной у рта доказывать, какие перспективы вырисовываются перед Германией, с использованием этого вождя, расписывая потенциал его войск.

– Короче, герр губернатор. Что нас ждёт?

– Если, поддержанный нашими вооружениями, чернокожий вождь сможет начать повторное наступление на Французское Конго, то он в состоянии захватить его.

– И это всё?

– Скорее всего! Никаких данных о его потенциале, у меня нет. Единственная информация, которая у меня есть, это то, что у него есть порядка пяти тысяч трофейных винтовок, и пять тысяч магазинных итальянских винтовок, поставленных нами ему через посредников, ну, и три пулемёта Максима.

– Да, у него есть ещё одна батарея французских горных пушек. Но думаю, боекомплект к ним уже, практически полностью, израсходован, в ходе предыдущего захвата Браззавиля и Бельгийского Конго.

– Я так полагаю, этого будет явно недостаточно, для успешного наступления на Габон, герр Йеско?

– Я думаю, катастрофически недостаточно, герр канцлер!

– У него есть ещё что-нибудь, помимо старых винтовок, и трёх пулемётов?

– Нет!

– Да, с такими силами ему французов не победить!

– Что мы сможем приобрести, если поддержим его?

– Габон, герр канцлер! А французское Конго отдадим англичанам!

– А вождь?

– А вождя уничтожим, если будут проблемы.

– А какими силами?

– Силами наших колониальных войск. А к горным пушкам предоставим ограниченное количество боеприпасов, чтобы он не смог воевать ими дальше. И пусть стреляет из них, хоть бананами, если сможет!

– А сколько у нас в Камеруне войск?

– Эээ, один батальон.

– И это всё? Да вы сказочник, уважаемый герр губернатор! С такими силами, и победить пять тысяч, прошедших Габон, негров, это невероятно!

– Ну, он будет уже ослаблен потерями, и мы сможем договориться с ним об официальном приобретении захваченной им территории.

– Вот это уже более здравая мысль, достойная воплощения! И сможет ли он захватить Габон?

– В случае предоставления соответствующего вооружения, а в особенности, горных пушек, у чернокожего вождя есть все шансы захватить всю французскую территорию, вплоть до Атлантического побережья, и даже, скинуть французские силы в океан.

– В последующем, объединёнными немецко-английскими силами, он будет отброшен назад, и эта территория отойдёт нам, либо англичанам. В зависимости от развития событий, возможны любые варианты. В том числе, и выкуп этих территорий. Но, все они предполагают проигрыш французов, при любом развитии событий.

– Ясно! Сколько батарей необходимо для успешного наступления?

– Не менее четырёх.

Дальнейший разговор не так важен для читателя, как это бы ему не хотелось. Переговоры министров Англии и Германии состоялись в самое кратчайшее время. На них была определена помощь вождю чернокожих, в размере десяти тысяч итальянских магазинных винтовок (чтобы не привлекать излишнее внимание к Германии), и четырех батарей 75-мм горных пушек, фирмы Крупп, которые были закуплены испанцами, а потом переданы фирме- посреднику.

Кроме этого, было ещё дополнительно приобретено англичанами, в Испании, десять тысяч старых однозарядных ремингтоновских винтовок, с большим количеством боеприпасов к ним. Помимо этого, были запланированы закупки бездымного пороха, и прочего имущества, необходимого для ведения боевых действий.

Грузовой пароход, под названием «Whiterhinoceros», с портом приписки Глазго, и рейсом Ливерпуль – Бомбей, зашёл в ряд европейских портов, начав с испанского Бильбао, и, особенно задержавшись в Салерно, где загрузился под завязку оружием. Горные пушки были уже загружены в Бильбао, и транспорту больше было незачем заходить в другие порты, кроме, как за пополнением воды и продуктов.

Дальше он проследовал, через Средиземное море, Суэцкий канал, по которому прошёл в Красное море, а оттуда уже вышел в Индийский океан, и, пережив короткий шторм, зашёл в порт Момбасы, ровно через три месяца, как вышел из Ливерпуля.

Американский пароход «Индепенденс» благополучно пришвартовался в порту Дуалы, и приступил к разгрузке. С него, нехотя и испуганно, выходило почти две тысячи человек, триста семей, решившихся вернуться в Африку, несмотря на пугающую неизвестность того, что их могло там ожидать.

В Дуале они не задержались. Наняв проводников, закупив продуктов, и вьючных животных, Луиш повёл свой галдящий караван к Банги. Он не боялся нападения, пятьсот, подготовленных американскими инструкторами, американских же, негров, вооружённых магазинными винчестерами, готовы были дать отпор любым нападающим, охраняя свои семьи.

Мария осталась в Дуале, она была на третьем месяце беременности, и Луиш не хотел рисковать своим будущим ребёнком. Мария тоже сознавала это, и не настаивала, собираясь ожидать, как его, так и тех вестей, которые он принесёт от Мамбы, здесь, в уютном домике, принадлежащем Феликсу фон Штуббе.

Феликс отсутствовал, находясь в России, и она осталась у него дома, благо прислуга была нанята на год, и не собиралась разбегаться, терпеливо дожидаясь своего хозяина. Да и куда им было уходить, из этого, всем привычного, мирка, в который так гармонично вошла Мария.

Луиш крепко обнял любимую супругу, на прощание нежно погладив её по округлому животу, в котором стала зарождаться новая жизнь. Поцеловав её долгим, затяжным поцелуем, и не в силах оторваться от её карминовых губ, он, с трудом, нашёл в себе силы разомкнуть уста. И не прощаясь, ушёл, не оглядываясь, к давно ожидавшему его каравану.

Мария, вытерев набежавшие слёзы батистовым платочком, присела на красивую резную скамеечку возле входа в дом, бездумно смотря в ту сторону, в которую ушёл Луиш.

«Стерпится, слюбится» – говорит народная пословица. То же произошло и с ней. Многое пришлось им пережить вдвоём, и она, наконец, полюбила этого бесхитростного португальца, который всегда любил её, той трепетной любовью, о которой слагают саги, во все времена и все народы, прощая всё, и нечего не требуя взамен.

Она же, любила его той холодной рациональной разновидностью любви, когда понимаешь, ради чего, и почему ты хочешь остаться с этим человеком навсегда. И вот он ушёл в дальний поход, уводя с собой триста семей, отчаявшихся чёрных людей, бывших совсем недавно рабами, или потомками рабов, и ещё помнивших это рабство, так и не нашедших себя в новой американской мечте.

Впереди их всех ждала неизвестность. Как её с Луишем, так и эти негритянские семьи, поверившие Луишу. Как было хорошо до этого, своя, хоть и грязная, хижина, привычный, веками установившейся, уклад жизни. А сейчас, всё изменилось до неузнаваемости. И она не знала, как на это реагировать, и, в конце концов, смирилась с этим, отдавшись воле волн, называемых жизнью.

* * *

Александр Рибо, возглавлявший совет министров Франции Третьей республики, был не на шутку встревожен подковёрной борьбой Германии и Англии. Агенты докладывали о развернувшейся борьбе, за африканские колонии, и тайных договорённостях англичан с немцами. Занзибар и султанат Виту уже перешёл под юрисдикцию Англии, в результате Занзибарского договора, а Германия получила от Великобритании, в свою очередь, уступки, касающиеся других территорий.

Не всё было ясно и с чернокожим вождём Мамбой, нанёсшим поражение полковнику Долизи. В то, что это случайность, не очень-то и верилось! Но Африка, это не Европа, в тамошних джунглях могло произойти всё, что угодно. Тем не менее, следовало подстраховаться.

Он уже отправил письмо своему русскому коллеге, Председателю Комитета министров Николаю Христиановичу Бунге, с настоятельной просьбой пресечь всяческую помощь чернокожему вождю. Намекнув при этом, что это изрядно осложнит союзнические отношения.

В ответ, им было получено письмо, со всевозможными заверениями в отказе любой государственной помощи этому вождю, а также ограничении помощи от неправительственных русских организаций.

Это изрядно обрадовало Рибо, но он, всё-таки, выразил свои опасения военному министру. Итогом этого разговора стала отправка трёх канонерских лодок к берегам Габона, в Либревиль, ведущий под конвоем два транспорта, нагруженных стрелковым оружием, пулемётами, и артиллерийскими батареями. Следом, шёл ещё и третий, с боеприпасами, вышедший чуть позже, из Марселя.

Кроме оружия, метрополия расщедрилась на три батальона солдат, дополнительно, к тем остаткам тиральеров, которые находились во французском Конго. Наместники африканских колоний в Сенегале и Габоне получили распоряжение собирать всех желающих и формировать из них чёрные батальоны габонских тиральеров, и сенегальских стрелков.

Кроме этого, спешно набирались солдаты из полудиких племён, в Марокко, Алжире, и Тунисе, в подразделения зуавов. Пока немного, но с заделом на будущую войну в Африке. Времени на сбор и подготовку требовалось очень много, но ведь, война и не завтра будет! А готовиться надо уже сейчас.

* * *

Правитель Судана, Абдалах ибн Саид Мухамед, с тревогой прислушивался к поступающим отовсюду сведениям. Англо-египетские войска сосредотачивались на границе, постепенно накапливая силы, и готовя удар по ним, с целью мести.

Абиссиния тоже не забыла смерть своего негуса от рук махдистов, но была занята Эритреей. Нерадостные вести приходили и из Южного Судана, из бывшей провинции Экватории, которая была захвачена новым чернокожим лидером, неким Мамбой, и который смог частично захватить бывший султанат Дарфур, но не пошёл дальше, опираясь, пока, только на чернокожее население.

Остальные территории Дарфура, были заселены арабоязычными племенами, исповедующими ислам, и не приветствовали очередной захват. Но, Абдаллах не обольщался на этот счёт.

Была бы возможность, Мамба захватил бы весь Южный Судан, начав с Фашоды, перед которой остановился. И где, по слухам, был его кровный враг, Аль-Максум, которого Абдаллах готов был ему выдать, и пойти на военный союз с чернокожим вождём, имеющим довольно сильное войско.

Но, Аль-Максум сбежал к Раббиху, предчувствуя свою участь, и этот козырь слился из карточной колоды, перейдя к другому игроку.

Надо было что-то решать с южными границами, хотелось этого или нет, но нужно, либо воевать, и захватывать обратно весь Южный Судан, либо заключать, на худой конец, мир с Мамбой, оставляя за ним, уже захваченные им территории, или заключать с ним военный союз, надеясь на его помощь с египетскими захватчиками.

Всё это требовало много информации, и походило на игру в русскую рулетку, а не на трезвый расчёт, но ситуация постепенно усугублялась. И Абдаллах чувствовал, что война с английским Египтом не за горами, и уже сейчас стоило начать копить силы, не размениваясь на мелкие войны, отнимавшие у него воинов.

Определившись, он позвал к себе Хуссейна ибн Салеха, известного суданского купца и работорговца, владевшего собственным отрядом воинов и большим количеством, накопленных за годы работорговли, богатств.

– Хуссейн, – обратился он к вошедшему к нему торговцу, – ты не раз меня выручал. Выручи и на этот раз. Мне надо, чтобы ты заключил договор с чернокожим вождём Мамбой.

– Он принял христианство, и взял себе имя Иоанн, о светоч веры и надежда всего Судана, – сообщил ибн Салех.

– Это дело не меняет, копт он, или мусульманин, главное, что не египтянин, и не англичанин. Нам нужен союз, или гарантия не нападения.

– О, мой повелитель. Неужели, у нас нечем повлиять на него, или наши воины недостаточны храбры?

– Наши воины достаточно храбры и многочисленны, но люди чёрного вождя прекрасно вооружены, и хорошо воюют, и нам не нужны бессмысленные потери среди наших храбрых воинов. Англичане спят, и видят во снах, как они мстят нам, и готовятся снова захватить наши территории. Как нам сражаться с ними? Копьями, и ржавыми винтовками?

– Я повторяю тебе, нам нужен с ним союз. Оцени его силы, и подготовку его воинов. Если они стоят того, тогда ты возьмешь из сокровищницы столько золота, сколько запросят, и отдашь его им.

– Иначе, придёт время, и всё золото заберут те, которым оно не предназначено. Пришло время выполнить заветы нашего учителя, великого махди Мухаммада Ахмада, создавшего наше государство и завещавшего его нам.

– Иди, и выполни свой долг перед ним, Хуссейн Ахмад ибн Салех!

Глава 10

1893 – полёт нормальный!

Эти два месяца пролетели в трудах и заботах. Я весь, аж, уработался, шныряя по своим, вновь приобретённым, владениям. Здесь меня ждало много чего интересного. Рядом находилась немецкая Танганьика, усиленно развиваемая Карлом Петерсом.

И Бельгийское Конго, скрывающее в себе мои алмазы, и плантации всевозможных нужных деревьев, в том числе, и гевеи. Уже начала проявляться чудовищная политика короля Бельгии, и однорукие негры становились не такой уже большой редкостью.

Строительство железной дороги к плантациям гевеи тоже происходило без всякой жалости к неграм, оставляя сотни трупов в джунглях, вдоль железнодорожной насыпи, по которой грузовые поезда вывозили к Атлантическому побережью богатства Африки.

Мне не стоило торопиться с прихватизацией Конго. Пусть бельгийские труженики идут лесом, нещадно эксплуатируя местное население, а я приду в нужное для меня время. И, кстати, в помощь мне нужна пресса. Эти, так называемые СМИ, должны мне помочь. А для этого мне нужны преданные и не глупые люди на побережье.

А где их взять? Чёрные… в этом деле не помощники, а где взять белых? Где, где? Меня же в Баграме белоказаки ждут, и слёзы льют, когда я появлюсь, и с ними вместе в стельку напьюсь. А то, вокруг одни чёрные рожи, на голенища кирзовых сапог похожи.

Я, правда, тоже не белый, но душа-то у меня русская. А там ещё и белоевреи есть. Уже, правда, не такие белые, как вначале, природа берёт своё! Но и не чёрные, как окружающие. Пора бы им давать пинка, чтобы денег заработать чутка. А то пришли, понимаешь, все такие красивые, но с уголовным прошлым. Я их приютил, хлебом-матюками накормил, велел придумать, как денег заработать.

А они? А они отговорками отговариваются, и денег зарабатывать не собираются. Не хорошо, мои не хорошие, дядьку Мамбу обманывать, и денег не помогать зарабатывать. Нам ещё вместе банк открывать, и мамботаллеры мировой валютой конвертировать.

Ашинов… как обычно, с три короба наврал, лапши на уши навешал, с чёрными бабами закутил. Потом продрался, за ум взялся, вспомнил о жене, о детях, нахватал подарков, и здрасьте. Умотал к себе обратно, рассказать, как здесь живут прекрасно.

«Бабы ходят нагишом, слоны стадами, а страусы вместо домашней птицы».

Ну-ну, встретят там тебя, как в сказке, ни чешуи, ни ласки. Французы, уж наверняка, нажаловались царю, о беспределе чёрного бедняка. Негр, дескать, ваш ручной, не хороший, очень злой. Беспричинно вдруг напал, всех побил, и всё забрал.

Что за действие такое, почему он всё забрал? Негров наших в плен всех взял. Мы готовили, трудились, и на деньги не скупились, и забрали земли вкруг, нет, теперь он нам не друг.

Чернокожий… обезьяна, не найти нам в нём изъяна, словно вихрь налетел, всех разбил и поимел. Сплошь, науськанный он вами, он по-русски нам сказал, что не правы вы ребята… нападая на меня, никакие не друзья, ироды и супостаты. Таковы его слова.

Помощь ему вы не давайте, а всех его помощников, хватайте. Всех в тюрьму, а желающих – ату. Чтобы в Африку не собирались, с Мамбой злым не задирались. А сидели сплошняком, кто в Сибири, кто в Саратове своём. Мы в союзе с вами, так скажите нам, доколе? Мамбе будете вы помогать! Лучше помогите Менелику – II не хворать, с итальянцами скорее совладать!

Все эти полустишья мелькали в моей голове, как фон. Сегодня я узнал, что поисковые партии нашли золото, и совсем недалеко отсюда. Придётся здесь немного задержаться, и собрать все «сливки» первым.

Сразу же засуетился Муравей, организовывая партии золотоискателей и намывщиков, подключив к этому всех местных аборигенов, кого смог. Ко времени встречи с полковником Вествудом, я уже был обладателем почти сотни килограмм золота, что не могло не радовать моё, жадное до него, сердце.

На встречу с полковником я прибыл со всем своим войском. Но полковник пришёл лишь с небольшим отрядом, и целым караваном носильщиков, тащивших винтовки. Развернув шатёр, мы приступили к переговорам.

– Я приветствую вас, вождь, – начал полковник.

– Гуд дэй, – не отказал я ему в любезности, подарив одну из своих «неотразимых» улыбок, натренированных перед осколком зеркала, в котором я часто разглядывал свою небритую рожу.

– Второй раз, то же самое начало, – невольно подумал Вествуд, – никакой оригинальности от этого вождя не дождёшься, одни тупые туземные издевки. Ну, а чего ещё ожидать от негритянского вождя. Научился квакать пару слов, вот и квакает их, к месту и не к месту.

Дальше текст пошёл через переводчика, в роли которого был русскоподданный Муравей. Емельян два месяца судорожно вспоминал все уроки английского, который изучал, будучи студиозом Казанского университета.

Но, по тому времени, русская знать и чиновничество хорошо изъяснялись по-французски, и по-немецки, английский же преподавался очень редко и некачественно. Но, Муравей полностью оправдывал свою фамилию, тренируясь на кош…, на пленных египтянах, с грехом пополам изъяснявшимся на этом языке.

Полковник Вествуд особо и не нуждался в Емельяне, хоть тот и переводил ему на первой встрече. Полковник прекрасно знал арабский язык, а один из его солдат знал наречие, на котором говорила большая группа племён, в том числе и племя банда.

– Как вам захваченные чёрные королевства, вождь?

– Королевства мелкие, впрочем, ничуть не меньше ваших Великих герцогств Люксембурга и Лихтенштейна, – блеснул я знаниями.

– Народ запуган английскими колонизаторами, и ни в какую не вернётся под руку английской королевы. Ваш Фредерик постарался…

Вествуд про себя пробормотал ругательства, скрыв свои эмоции. Только лишь, зрачки его глаз расширились от удивления, после такой отповеди туземного чернокожего вождя.

Ненароком, его глаза остановились на кинжале, болтавшемся на поясе Мамбы. Действительно, кинжал был довольно необычным, но простые чёрные ножны полностью скрывали клинок, выставляя на всеобщее обозрение только его рукоять, в виде раскинувшего серебряные, почерневшие от времени и окислов, крылья римского имперского орла.

– А у вас интересный клинок, не покажете ли его мне?

– А этот, – небрежно, задвинув клинок себе за спину, – ответил Мамба, – дешёвка! Отобрал у мелкого вождя, сталь понравилась…

– Рукоять нашёл от другого клинка, который сгнил от времени. Ржавый был… до невозможности, вот и пришлось скреплять их вместе. Ну, вы, вроде, как не о клинке пришли расспрашивать?!

– Гхм, команданте, так вы себя называете?

– Нет, команданте, это уже в прошлом, сейчас, можно князь, просто князь! До короля я ещё не дорос, но народ уже подготовлен, к тому же, я намерен защищать все захваченные мною королевства, а следовательно…. Следовательно?

– …???

– Следовательно, я король, пока не коронованный. Надеюсь, вы мне поможете? Ведь я снял с вас груз ответственности, за несчастных негров, проживающих в этих королевствах. И вы теперь можете спать совершенно спокойно!

– Поверьте, я гораздо лучший хозяин, чем Лугард, в чём вы сможете убедиться, когда начнёте со мной торговать. Мой народ просит меня захватывать как можно больше земель, и расселяться на них, уничтожая злых и жестоких людоедов, все эти племена ньям – ньям. Ведь они людоеды, и обожают мясо белых людей, но я не допущу этого. Они злые негры, а мы – добрые! – и я огладил ладонью свою небольшую и кучерявую бороду.

Не успев выйти из образа, я машинально сказал – «Аллах Велик»! Чем вызвал неподдельное изумление и у полковника, и у его переводчика – египтянина, застывших в немом изумлении, словно статуи.

– Вы же копт, – не выдержал переводчик.

– Да, да, да, – опомнился я, – но я с уважением отношусь и к исламу. Нам нечего делить с мусульманами, кроме людей! Я с удовольствием уступлю их души Аллаху, взамен попрошу только самих людей, они, видите ли, мне нужнее.

На этот раз паузу никто не мог долго нарушить. Египтянин сомневался, правильно ли понял мои слова. Полковник не мог понять, это ему снится, или он, действительно, только что слышал религиозный бред безумного вождя.

В конце концов, оба решили, что чернокожий князь оговорился, и им всё послышалось. Разговор явно пошёл не в то русло, и грозил обернуться бессонной ночью, в поисках скрытого смысла в его словах.

– Моё правительство решило заключить с вами договор, и в подтверждении твёрдости их намерений, я передаю вам пятьсот новых винтовок ремингтона, с боеприпасами к ним. И предлагаю вам британский протекторат на пятьдесят лет. Соответствующие бумаги у меня с собой, и я готов вам перевести текст написанного.

– Покорнейше благодарю, – решил я постебаться над серьёзным полковником.

Видно, укусившая меня сегодня муха, явно была не мухой це-це, а, по всей видимости, ре-ре, и меня прямо распирало желание ошарашить собеседника, и вызвать на его постном, сухом лице, проявление хоть каких-нибудь эмоций, кроме приторной и лицемерной вежливости. Эта вежливая медоточивость, опасных в своей обманчивости фраз, замешенная на закаканной мышами патоке, и свежесцеженном яде гюрзы, наэлектризовала атмосферу переговоров.

Я прямо представлял, как он с удовольствием вешает на мою шею верёвку. Затем, затягивает петлю на горле, упираясь мне в живот своим блестящим, тонкой кожи, сапогом. Кхекая, выбивает табуретку у меня из-под ног. И всё это проделывает с самой, что ни на есть, вежливой улыбкой на своём лице.

Видимо, часть этих мыслей отразилась на моём лице, так как полковник что-то почувствовал, и его ошарашенный взгляд сменился на въедливый, который он устремил на меня.

Наваждение ушло, а работа осталась.

– Меня не интересует протекторат. Время ещё не пришло, – решил я поюлить, и изобразить податливость.

– Меня интересуют поставки оружия и промышленных товаров, и возможность вашей поддержки, против махдистов, а также, агрессивно настроенных, по отношению к моему народу, других европейцев. В данном случае, это – французы. Гадкие, картавые чебурашки, сколько крови они попортили своим неизменным «Ви»!

– Да, я слышал о ваших проблемах. В газетах писали… Вы знаете, что такое – газеты?

– Да!

– Ну, так вот, в газетах писали, что вы захватили большие трофеи, в том числе, батарею французских горных пушек. И я не понял, кто такие «че-бу-раш-ки»?

– Да, у меня было много оружия, но мои воины плохо с ним умеют обращаться. И поэтому, у меня осталось одно орудие, и один ящик со снарядами к нему (на самом деле, все четыре орудия были установлены на берегу Убанги, возле города Банги, а вот снарядов к ним, и правда, было, всего лишь, по восемь штук на каждое). А чебурашки, это лопоухие меховые игрушки, любимые «французами», у них ещё и гримляне есть, так те, ещё хуже.

– ???! Не слышал ни о чём подобном, – пробормотал себе под нос Вествуд, – видимо, старею.

– Правительство Великобритании готово заключить с вами договор, о взаимном ненападении, и готово принять вашу помощь в борьбе с «дервишами», с этой целью вам будет передано ещё девять с половиной тысяч винтовок с боеприпасами, но это будет сделано чуть позже, и доставлено в Экваторию, на станцию Ладо. Там, кажется, вы заложили свой город.

Я утвердительно наклонил голову, с интересом рассматривая хитрого и очень умного англичанина.

– Дальнейшие договорённости с вами будут достигнуты с помощью наших германских коллег, ими вам будет передано гораздо больше оружия, в том числе, и артиллерийские батареи.

– Это всё будет сделано на вашей границе с немецким Камеруном, точное время передачи мне пока неизвестно, но, скорее всего, вам доложат о продвижении каравана. Там же, вам будут озвучены и дополнительные условия нашего с вами сотрудничества, и будут предложены для подписи ряд бумаг и договоров, а также озвучены цели дальнейших действий, и возможного военного, но тайного союза. Вы меня понимаете?

Я медленно кивнул. Как не понимать, прекрасно я всё понимал. Толкаете вы меня на опасную авантюру… сэр. Авантюру, с непредсказуемым результатом, но, надеюсь, моя голова останется со мной, а вот ваши… Ну, да посмотрим!

Интересно, что и немцы оказались в этом всём замешаны, а если немцы сговорились с англичанами, то жди беды… для французов. Уж больно было всё очевидно.

– Давайте ваши бумаги!

Полчаса мы с Емельяном корпели над расшифровкой красивых английских каракуль, сдобренных всякими безумными завитушками. Наконец, разобрались, и я подписал: Иоанн Тёмный, правитель народа банда, динго, макарака, адзуми, бонго, банту, и прочих, проживающих на территории Экватории, Убанги, Дарфура, и королевств Уганды. Подписывал я только соглашение на получение винтовок, взамен военных действий против дервишей.

Подпись была на русском, но без всех этих старомодных штучек, о которых возмущённо пищал мне в ухо Емельян, внимательно глядя, как я расписываюсь длинным текстом.

«Пошёл ты вон», – не выдержал я его терзаний.

– Иди лучше, мозги чёрным девкам парь, они всё равно тебя не понимают, пока ты их за задницу не схватишь, – отмахнулся я от него, и, поставив огромную кляксу на договорном пакте о взаимном ненападении, передал документ Вествуду.

Он только огорчённо помотал головой, глядя на кляксу, но так ничего и не сказав, засунул гербовую бумагу в кожаный портфель, и убыл восвояси, завершив частную встречу. А мы… мы тоже, правда, час спустя, и направились обратно, за своим золотом.

Вернувшись в резиденцию короля (кабаки) Буганды, под названием Рубагу, я оказался в положении короля без королевства. Всё собранное золото было расхищено, в результате восстания, а то, что осталось, было жалкой каплей, от доли добытого.

Должен сказать, что в предыдущих главах я слабо отразил захват королевств Буганда, Буниоро, Анколе и Торо. На тот момент это были самые развитые негритянские территории.

Расположенные на высокогорном плато, в Великом Африканском межозёрье, они простирались по высокотравным саваннам, с богатым миром диких животных, ближе к невысоким горам, расположенным там же, с раскинувшимися альпийскими лугами, и имели очень благоприятный климат.

Если, в среднем по Африке, нормальная температура воздуха была 30–40 градусов, то в этих, благословенных африканскими богами местах, 22–28 градусов по Цельсию. Это были, по меркам Африки, сильные королевства, с многочисленными придворными и двором, как таковым. А также, гаремами, у каждого из королей. Было и войско, вызываемое из провинций, являющееся, по сути, ополчением, а не регулярной армией.

Европейцы уже давно проникли сюда, по причине благоприятного климата, и отсутствию многих тропических болезней, и даже, вступили между собою в схватку. Это были французские католики, во главе с отцом Лурделем, и англиканские протестанты, во главе с епископом Хэннигтоном.

Обе миссии получили разрешение вести миссионерскую деятельность, и стали ревностно крестить новую паству, и открывать школы. Естественно, это сказалось и на общем развитии туземных королевств, причём, в лучшую сторону.

Но кабаке Мванги, королю Буганды, а на суахили, на котором говорила вся германская Танзания, и часть кенийцев, Буганда звучит, как Уганда, оружие не продавали. Им были вооружены только гвардейцы, которых было относительно не много, не более пятисот человек. К тому же, у Мванги был вечный соперник, король Буниоро, Кабарега.

В 1892 году, непосредственно перед моим проникновением на территорию всех четырёх королевств, Мванги подписал кабальный договор с Великобританией, в лице её представителя Фредерика Лугарда, и принял протестантство.

О Мванги уже знали во всех крупных европейских державах. Причисляя себя к католикам, он жаловался даже папе римскому: «Я стал как бы рабом в стране своего отца, великого Мтесы. Но, я надеюсь, что мне оставят то, что мое, что мою страну не отдадут мусульманам, и что мою власть не отдадут моим восставшим подданным…»

Мванги был свергнут своими мусульманскими подданными, пришедшими из Экватории, и остатками войска Эмин-бея, поддержанными дядей кабаки, по имени Мбого. И такая чехарда там творилась пару лет. Фредерик Лугард, с двумя пулемётами и тысячью египетских солдат, пользуясь этим, захватил почти всю территорию Уганды.

Не смог он захватить только королевство Буниоро, и покорить его короля Кабареге. Пока Мванги находился в Танганьике, я победным шествием шёл по его землям, раздавая люлей всем подряд, пользуясь тем, что Лугард ушёл за помощью в Момбасу.

В дворцовой резиденции Рубаге, больше похожей на элитный загородный посёлок, в африканском, конечно, его исполнении, я и находился всё это время. Не обращая при этом внимания на Занзибарских торговцев, и прочих арабов, а зря.

Номинально, я прошёл церемонию восшествия на престол, а фактически, был узурпатором. К тому же, Кабарега не признал моей власти. Пока я отсутствовал, в Уганде произошёл переворот, а привезённое в дворцовую резиденцию золото, было похищено, и приватизировано ушлыми занзибарцами.

Против меня собиралась мусульманская армия, во главе с дядей кабаки Мванги, Мбого. Да и Германия, заключив Гельголандский пакт с Англией, с интересом смотрела на происходящее, удерживая у себя, на всякий случай, бывшего короля Мванги.

И это, несмотря на то, что им всем было выгодно моё усиление, и ведение борьбы с французами, за их же интересы. Не иначе, всё это была разведка боем, с их стороны, и подтверждение состоятельности, с моей стороны. Ну что ж, вызов принят, а моё золото похищено, я вам покажу, в каком месте раки зимуют, когда переползают в Африку!

Мои две тысячи шли ускоренным маршем в Будду, игнорируя и резиденцию короля Рубагу, и столицу королевства Энтеббе, где засел ещё один мой доброжелатель и «самаритянин», первый министр, принявший протестантство, по имени Каггва.

Должность его называлась «катикиро». Мне очень понравилось звучание. Что-то среднее между японским, африканским, и не пойми каким.

В будущем, я решил ввести эту должность на всех, захваченных мною территориях – катикиро Дарфура, катикиро Банги, катикиро Уганды. Пусть все катикирят на моё благо, и благо будущей империи!

Как только я разобью мусульман, то сразу примусь за протестантов, а завершу католиками, не нужны мне тут постоянные трения, и пятая, шестая, и седьмая колонна, сам без них разберусь.

Вера и религия у народа должна быть одна, и это будет коптское православие, уж в этом мне Александрийский патриарх поможет, морально хотя бы, и священниками тоже.

А я ему Египет захвачу, если будет хорошо себя вести. Как известно уже давно, чудо привлекает одно лишь гав…, остальных принуждают силой, и чем больше сила, тем сильнее церковь.

А межконфессиональная рознь мне триста лет не улыбалась. Впереди жёсткая схватка, за жемчужину британской колониальной короны, как обозвал Уганду Уинстон Черчилль, а потом, и за всю остальную Африку. Копты мы, и точка. Всех остальных попрошу на выход.

Вон Мадагаскар, стоит в одиночке. И пустыни некому осваивать, и заниматься орошением. А арабам только бы на верблюдах гонять, нефть охранять, да караваны грабить, и рабами торговать. На большее, что-то, местных жителей не хватает. Все Мамбу ждут!

Но Мамба придёт, контуженный бандитской пулей, и… Ну да, не буду загадывать. Врагов много, они сильны, а у меня, пока, только одни проблемы сменяются другими. Да чутьё на неприятности обострилось до предела.

Кажется, я даже стал чувствовать запах яда, как в пище, так и в любой жидкости. Впору наниматься куда-нибудь штатным противоядерщиком, в смысле, противоядовщиком, в смысле, находчиком ядов, тоже нет, тогда, просто сканером ядов. Три в одном, МФУ, так сказать. Яды ищу, по мозгам даю, и всех пропечатываю.

Глава 11

Уганда. Узурпатор

Дорога шла вдоль озера Виктории-Ньяса, чуть дальше от его берега простирались плантации бананов. Напомню читателю, что банан – это гигантская трава, высотой до 10 метров, с огромными продолговатыми листьями. Листья эти служат строительным материалом, посудой, а также используются для других целей.

А вот по употреблению плодов в Буганде их делят на четыре разновидности. Мы знакомы только с одной из них – мейву, сладкими бананами, которые едят сырыми. Из плодов другой разновидности делают пиво, третьи – жарят.

Четвертая разновидность, матоке, бананы для варки и тушения, служат основной пищей в Южной Уганде. Из этих зеленых и жестких плодов, очищенных и завернутых в банановые листья, после долгой варки или тушения, получается мягкое золотистое пюре. Его едят с соусом. В общем, вкуснятина.

Моё войско вышло на холмистую саванну, где неподалёку от города Будда меня ожидало войско Мбого, состоящее из принявших ислам воинов Буганды. Среди них были и остатки египтян, прибывших из Экватории и осевших здесь. Старые друзья решили помериться со мною силами.

Признаться, я недооценил многочисленность и организованность народов, заселявших Буганду. Сейчас против моего двухтысячного войска стояло порядка десяти тысяч, и это были только мусульмане. Одно только играло мне на руку, это моя мрачная слава одержимого злыми духами, способными вернуть меня с того света, а также моя страшная, испещренная шрамами, рожа, и все это, на фоне атлетически сложенной фигуры.

Мои войска, шедшие колоннами, стали разворачиваться в цепи, готовя к бою винтовки. Партизан со мною не было. Местное население не желало присоединяться ко мне. Не хотят, и не надо.

Вместо партизан у меня было три пулемёта, которые я захватил с собой, на всякий партизанский случай. А то иду, практически голый, без соратников и военачальников. Дорога неизвестна, трудна и опасна, вокруг бродят дикими зверями Лугарды с Конвайлами, да ещё и Вествуды, всякие, жаждят меня нае… обмануть, сволочи.

Ишь, как он уставился на мой перочинный ножик. Откуда, мол, у вас такой декоративный кинжальчик, не хотите ли похвастаться им передо мною. Да, щаз, я ещё от алмазов не отошёл. Уж больно нехорошо сверкнули непонятным интересом знаменитые водянисто-голубые глаза отморозков из туманного Альбиона.

Явно, неспроста это жу-жу. Чем-то заинтересовал его этот кинжал, собиратель, блин, антиквариата. Кинжал, и правда, неплохой, немного кривой, с рунами, крестами на лезвии, испещренный всякими надписями, на неизвестном мне языке. Я же Тёмный, не разбираюсь в клиновидной письменности. Химические формулы, и те с трудом осилил, а тут сплошь экзотика, афоризмы древнегреческие, вместе с латинскими.

Латинский мы в фармакадемии изучали, конечно. Ну как изучали, как и всё, что не нравится, на отстань. Вот я на кинжале и смог только прочитать Longinus. Какой-то Логинус, или Логин, или Лонгин, все эти косинусы – синусы, тангенсы – котангенсы. Еврей, наверное, стародавний, из ремесленников.

Сделал клинок, и клеймо поставил своё, чтобы знали, чьё оно, и где сделано. Ну, да мне без разницы, как и почему, кинжал мне нравился, и всё тут. Спокойнее с ним как-то… безмятежно, я бы даже сказал, и думается хорошо. Идеи всякие об объединении в голову лезут, о человечестве, о счастье для всех.

Наверное, я не тот эликсир хлебнул, либо с рецептом ошибся, у недоучившихся фармацевтов это иногда бывает, путают лекарства, от головы и от… другого места, вот и лезет в голову всякая чушь. В двадцать первом веке мы уже всему учены, переучены. Это здесь у всех мозги почти девственны, по крайней мере, у негров.

Приставив подзорную трубу к глазам, я внимательно рассмотрел столпившихся перед нами воинами. Ну что сказать, ну что сказать, только «твою мать» и хочется сказать, глядя на такое, не было печали, пока мусульмане-негры не накачали.

Честно говоря, будущих подданных мне не хотелось убивать, это и без меня готовы англичане делать, но вот бой надо обязательно выигрывать. У меня же был последний довод королей, а у них его не было. Как написал в двадцатом веке англичанин Хиллэр Беллок суровую правду и кровавыми строчками.

На каждый вопрос есть чёткий ответ:

У нас есть «максим», у них его нет.

На каждый ваш вопрос у нас найдётся ответ:

У нас есть пулемёт, а у вас его нет!

На все вопросы ваши такой дадим ответ:

У нас «максимов» много, у вас «максимов» нет.

У меня пулемёты были, и сейчас их выставляли пулемётные расчёты, против толпы воинов. Десять тысяч воинов – это много, но не так уж, чтобы чересчур, против трёх адских молотилок. Глядя, как разворачивают пулемёты пулемётные расчёты, я отчётливо представил себе пулемётные тачанки, это воистину гениальное изобретение Гражданской войны.

Осталось только придумать, кого в них впрячь. Зебры не годились, буйволы тоже, а вот самые крупные антилопы в Африке, под названием канна, будут в самый раз, тем более, кое – где я встречал их одомашненные экземпляры. А ведь они могут развивать скорость до 80 километров в час. Представляю себе такую тачанку, несущуюся со скоростью автомобиля по саванне.

А ещё в голову пришло понимание скоростных миномётных расчётов, передвигающихся на страусах. Пусть и пулемёты будут игрушечными, пятидесяти шести миллиметровые, но никому не будет приятно, когда тебе за пазуху сыплются мелкие гранатные осколки.

Бугандийцы стали волноваться, видя приготовления моих пулемётных расчётов. Их уверенность резко поколебалась, под равнодушными чёрными зрачками трёх пулемётов. И не мудрено, я тоже не сильно хорошо себя чувствую под ливнем пуль, а тут ещё их вооружение.

Винтовками у них были вооружены, отчасти, процентов двадцать, и это в лучшем случае. Я не сомневался в их храбрости, но вот одно дело умирать в отчаянной битве, а другое – гибнуть в мясорубке, когда и до врага не успеешь добежать.

Обдумав всё это, я подозвал к себе все три пулемётных расчёта и кратко, но жёстко проинструктировал их всех. Все глупые вопросы: «А зачем?», «А почему?», «А давайте так?», я пресекал на корню, задумчиво почёсывая свой нос шкуркой одной из змей, свисающих с моего копья, и пристально глядя на неразумных негров.

Вопрос, как правило, застревал у них ещё в глотке, так, что забавно было наблюдать, когда после моих слов они открывали было рот, но, услышав мой начальственный рык, и увидев почёсывание сплюснутого широкого носа о шкурку змеи, резко затыкались, давясь рвущимися из них словами, отчего их, и так расположенные сильно навыкате, глаза, ещё больше вылезали из орбит, и пулемётчики становились похожими на пациентов врача, болевших базедовой болезнью. Ну, а мне какие проблемы?

Сказано! Выполняйте!..

Обматерив дураков, я снова прислонил к глазу подзорную трубу, уловив движение в шеренгах врага. Так и есть, Мбого, или как там его, дядя самых честных правил, кабаги Мванги, собственной персоной, пришёл поддержать своих заколебавшихся воинов.

Такой шанс упускать было нельзя! До него было метров шестьсот – восемьсот. Подозвав к себе «штатного» снайпера, не понимавшего, зачем он таскает длинноствольную винтовку, с громоздким оптическим прицелом на ней, да ещё и постоянно получает от меня, за плохой уход за ней, хоть она и была полностью задрапирована кожаным чехлом, я отобрал у него винтовку.

По моей команде, он бросился искать камень или бревно. По закону подлости, ни того, ни другого поблизости не оказалось, и, пойдя на крайние меры, я уложил его тушку на землю, задействовав в роли бревна.

Уперев в него ствол винтовки, я протёр замызганный прицел куском его ситцевой рубашки, присланной англичанами, и стал целиться. Ствол винтовки стал поворачиваться вслед за Мбого, сопровождая его движения. Стрелять в голову я опасался, боясь промахнуться, а вот в тело шанс попасть был.

Затаив дыхание, и плюнув на поправку ветра, я выставил прицел на отметку 800 метров, и выстрелил. Пуля, преодолев расстояние, пронзила врага в плечо. Получив удар, он пошатнулся, повернув в мою сторону искажённое от боли лицо.

Затвор, откинутый назад, выкинул пустую гильзу. Движение затвором вперёд, и следующий патрон встал на своё место. Мгновенно прицелившись, я, не думая, поймал в прицел его лицо, и, взяв чуть ниже, нажал на спусковой крючок.

Винтовка вздрогнула от второго выстрела. Пуля влетела в лоб Мбого и, пробив череп, выплеснула наружу кровь и мозги. Спустя мгновение, долетел до воинов и грохот выстрела.

Дикий многоголосый крик колыхнул жаркий африканский воздух, а пулемётчики, получив команду, открыли одновременно огонь. Первая очередь прошла высоко над головами вражеских рядов местных аборигенов. Вторая очередь ударила им под ноги, и люди побежали. Порядок, организация, всё было забыто.

Короткая очередь, в самый центр смешавшейся от ужаса и отчаянья толпы, довершила разгром. Войско перестало быть таковым. Все кинулись спасать свои шкуры, а мои воины бросились их ловить. Преследование продолжалось до самого вечера.

Захватив Будду, я не стал её сжигать, а только разграбил, и, прихватив пленных воинов, отправился на экскурсию в резиденцию бывшего кабаки. Там я ещё раз обозрел его хоромы, которые были достаточно интересны.

Величие кабаки должен был подчеркивать дом для приемов, входивший в дворцовый комплекс, обнесенный изгородью, лубири. Дом для приемов представлял собою круглую постройку, высотой до тридцати футов, с конической крышей, под небольшим уклоном спускавшийся до самой земли, и опирающийся на деревья, вместо колонн.

Изнутри дом был отделан белыми стеблями тростника. Пол был покрыт свежим, душистым сеном. Кабака восседал на троне из светлой древесины, покрытом леопардовой шкурой. Его окружали, вооруженные ружьями, гвардейцы и многочисленные придворные.

Междоусобица королей Уганды, и борьба с Лугардом основательно проредили ряды его гвардейцев и придворных. Остановившись в бывшей резиденции кабаки на сутки, я оставил всё награбленное под охраной сотни Жало, и отправился повторно завоёвывать столицу Буганды – Эктеббе.

Там готовился к «горячей» встрече второй товарищ… недовольный моей узурпаторской властью, катикиро Каггва, тот ещё хитрожопый «фрукт», принявший протестантство, и выбравший целиком и полностью сторону англичан. Но в уме и организаторских способностях ему не откажешь. В общем, надо брать его… в плен. Пока он мне тут кинжал из английской стали не выковал, и в спину не вонзил.

Мы двигались налегке, оставив и пленных и трофеи в резиденции. Моя репутация унгана, колдуна, «святого» воителя, и вообще, не пойми кого, работала на меня как бульдозер на стройке, сгребая всё в одну кучу.

Собранное против меня войско, состоящее на этот раз из протестантов, и временно объединившихся с ними католиков, было никак не меньше двадцати тысяч. Что сказать, ставки возрастали! Но со мной на этот раз уже путешествовал «циклоп»!

Прострелянный насквозь, череп мусульманского вождя Мбого, был мумифицирован в масле и отварах и закопчён под испепеляющим солнцем, после чего вывешен на очередной пике, где обозревал мир третьим глазом, в середине лба. Четвёртый враг обрёл покой возле моего копья.

Сотник Наобум, верховный вождь Уука, наглый шаман, и вот теперь Мбого. Компания жаждала пятого компаньона, и теперь только от Каггвы зависело, будет ли он пятым.

Без сомнения, пика с головой Мбого давно была замечена всем противостоящим мне войском, а информация об этом доложена первому советнику, неизвестно кого.

Вот плохо я короновался, без затей и огонька. Надо было обвешать все деревья трупами, отрубая неразумные головы. И вуаля, вы король, а все, кто против, безмолвствуют.

Но добрый я… негр. Я же русский, хоть и негр. Никто меня не любит, пулями бандитскими голубят. Кинжалы норовят воткнуть, яду в кофе плеснуть. Кстати о кофе, и где он? Пока не пробовал, арабы прячут, и пьют сами втихаря. А не арабские ли там друзья, в бурнусах меж шеренг снуют, винтовки неграм раздают?

Войско выстроилось по привычному алгоритму, охватывая нас с флангов, и зажимая в небольшой долине между холмов, на которых засели, вооружённые винтовками, воины катикиро Каггвы. Словно океанская волна, колыхалась перед нами масса вражеских воинов. Поблескивали над их головами лезвия копий, блестели металлом обнажённые сабли и древние мечи.

Вершины холмов окутались белым дымом, после залпа из винтовок. Один из моих штандартов, с изображением красной задницы павиана с торчащим хвостом, пошатнулся. Но штандарт был тут же перехвачен другим, из рук раненого воина.

В ответ, мои стрелки стали палить залпами по холмам, вступая в перестрелку с врагами. Многотысячное войско дрогнуло, и ринулось в атаку, всё больше и больше ускоряя шаги, пока, наконец, не побежало, вводя себя в боевой транс агрессивными выкриками.

Эхо диких криков повисло между холмами. Мамба, Мааамба – орали в ответ мои воины, стреляя и порывистыми движениями передёргивая затворы винтовок, посылая один патрон за другим.

Я взялся за ручки пулемёта, и, содрогаясь от ярости, открыл из него огонь, надавив на гашетки. Пулемёт, словно уловив мою ненависть, затрясся в порыве злости, выплёвывая из себя пули. Второй номер пулемётного расчёта не успевал распаковывать коробки и вставлять в патроноприёмник следующую ленту, другой воин, без устали, подливал кипящую воду в кожух охлаждения.

Я не замечал ничего и никого вокруг, мстительно нажимая на гашетки, и убивая бежавших мне навстречу противников. Боевое безумие длилось недолго. Сначала дрогнули убиваемые шеренги мчавшихся навстречу смерти воинов, а потом, раскалённый ствол пулемёта, из-за жары и стрельбы не успевая охлаждаться, стал попросту плеваться пулями, из расширившегося ствола.

Эффективность стрельбы упала, и я прекратил стрелять, опустошённо наблюдая за улепетывавшими вовсю угандийцами, и трупами убитых и раненых, лежавших в нелепых позах там, где застал их смерть. Раненые кричали и молились всем богам, проклиная меня и своих вождей, пославших их на смерть.

Я отдал приказ атаковать. Пристегнув штыки, мои сотни бросились в штыковую атаку, оглушительно крича «Мамба», чем окончательно сломили сопротивление врагов. Врубившись в их отступающие ряды, они перекололи небольшие кучки ещё сопротивлявшихся, и стали массово брать в плен противников. Сражение завершилось.

Я приказал оказать всем раненым помощь и собрать убитых и оружие, а также, найти и привести ко мне Каггву. Его нашли только на следующий день, уже в столице Буганды Эктеббе.

Заняв столицу, я послал пленных воинов к вождю королевства Буниоро Кабареги, с требованием явиться ко мне, и дать присягу в верности, в противном случае я обещал стереть с лица Африки все его города, и уничтожить само королевство, а всех его людей превратить в рабов.

Угроза не была пустой. О моей дикости и жестокости уже ходили легенды, а посаженный на цепь катикиро был тому молчаливым свидетелем. Чтобы он много не болтал, я приказал ему зашить рот почти полностью, оставив только отверстие для приёма жидкой пищи.

Зашил бы и полностью, и посадил бы на внутривенное питание, но, увы, у меня не было такой возможности. Приходилось довольствоваться малым. Все найденные мною миссионеры были схвачены и высланы в Момбасу, сопровождаемые самыми преданными им людьми, в качестве сопровождающих.

Остальные поданные были поставлены перед фактом, либо переход в коптскую веру, либо выселение без имущества, а для особо тупых и непонятливых, рабство.

Бывшие придворные были все проверены на лояльность. К сожалению, никто из них проверку не прошёл. Проверка была проста. Первое требование, это переход в коптскую веру. Один из трёх молодых коптских священников, шедших с моим войском, отец Марк, в готовности стоял возле моего простого походного кресла, сделанного из папируса.

В его руках были все необходимые атрибуты для крещения. Те, кто рискнул, допускались до второго этапа, и расставались со всем своим имуществом в мою пользу, и без сожаления.

Третий этап наступал, когда они должны были изъявить желание отправиться вместе со своей семьёй туда, куда я их изволил бы послать. Ну, не туда, конечно, не на х… А скажем, в город Битум, или Банги, или ещё куда. Я готов был обеспечить их даже большим, чем они имели здесь, но они-то об этом не знали. Шла игра втёмную, и никто её, к сожалению, не прошёл. Слабаки!

Сейчас они все пополнили касту «молчаливых», дополнив жестокий пейзаж катикиро и составив ему свиту. Так они и просидели, истощённые, целую неделю, пока не явился Кабарего, и не сдался мне, после чего дал клятву не воевать против меня, в знак чего привёл своих воинов в моё войско.

К этому моменту созрели почти все придворные, и приняли коптскую веру, принял её и Каггва, после того, как я ему заново прорезал рот. Испытания родственниками не выдержал никто! Особо упорные в своей вере не смогли видеть, как вешают их детей и матерей.

Я не хотел быть жестоким, но вынужден быть таким. Я хорошо знал историю, и человеческую сущность, и не давал волю своей жалости, наступив на неё тяжёлой ногой, без малейшей гримасы глядя, как вешают родственников придворных бывшего кабаки и катикиро.

Нескольких пришлось действительно повесить, и теперь их трупы покачивались на деревьях, в назидание остальным. Это были старики, молодёжь я оставлял напоследок.

Более не сомневаясь в моих намерениях, они сдавались, один за другим, кроме одного. С выпученными глазами, в приступе религиозного мракобесия, он плевался словами в меня, проклиная и насылая гнев богов на мою голову. Но я и так уже был проклят, и не один раз, и его угрозы меня не испугали.

И оба его родителя своими голыми пятками касались его головы, раскачиваемые его воплями и стенаниями, а в очереди стояли его сёстры, жена и дети. Мне жалко было его детей, но мне нужна была преданность, хоть и основанная на страхе, а не его ненависть.

Поняв, что ничего не добьюсь, я взял копьё и, размахнувшись, ударил его в грудь, пришпилив к дереву. Он не оказался святым, и из его тела не брызнула живительная вода и излечивающая от болезней кровь. Он просто умер, с пеной у рта пытаясь доказать мне свою исключительность.

Его тело было отдано гиенам, и я лично проследил, чтобы оно было разорвано на кусочки и съедено. Пусть его возможные последователи считают гиен, сожравших «пророка», святыми! Это богохульство будет на их совести, а не на моей. А мне надо скреплять будущую империю кровью, и пусть её будет как можно меньше, а жизнь выживших, как можно лучше, и это было в моих силах сейчас, как никогда!

Отец Марк крестил всех скопом, тратя на это день и ночь, он даже крестил когда спал. То же делали и остальные двое священников, а я повторно надел на себя корону Буганды. Корону королевств Буниоро и Торо принёс Кабарега мне добровольно, представители королевства Анколе даже не пытались сопротивляться, потеряв ещё в первой моей узурпации своего вождя.

Оставался Мванги, осевший у немцев. Ему я предложил явиться добровольно и сдаться в плен. Но он не явился, и я послал за ним Жало, чтобы он вежливо пригласил его на посиделки, вина там пальмового попить, пива из мериссы, спирта моего, настоянного на королевском скорпионе, полезная, я вам скажу, штука.

Жало хмыкнул, и, собрав свою диверсионную сотню, «упылил», вернее, уплыл на другую сторону озера, которая принадлежала немцам. Через неделю он вернулся и доставил ко мне захваченного, избитого, но живого вождя.

Мванги, наслушавшись ужасов про меня, и лицезрев всё это воочию, не стал упираться и перешёл, сначала, в коптскую веру, чем несказанно обрадовал меня, а потом, подписал все бумаги, состряпанные на русском Емельяном Муравьём, и также продублированные ещё на французском и английском, местными грамотеями, которых научили соответствующие миссионеры.

После всего этого, Мванги и Кабарега совместно возложили на меня корону, сделанную из слоновой кости, остатков вернувшегося ко мне золота, чёрных алмазов, и множества всяких прочих камней, найденных здесь. Корона была задрапирована корой, лыком, листьями местных деревьев, символизируя не богатство, а принадлежность к Африке и природе.

В неё были вставлены клыки льва и зубы крокодила, а впереди торчала оскаленная челюсть самой крупной чёрной мамбы, которую смогли поймать мои воины, совместно с местными жителями. Неплохая получилась корона Уганды, стильная, с прозрачным таким намёком.

Возложив её на меня, бывшие короли отступили на свои места, а молодой отец Марк торжественно провозгласил меня королём на трёх языках – коптском, суахили, и на моём «родном» языке банда.

Крик: «Мамба!» прорезал воздух и понёсся в разные стороны, в саванну, к озеру, и к далёким горам. Я стал после князя королём, но мне было наплевать на это. Это не было для меня целью, это было, всего лишь, средством управления людьми и созданием чего-то большего, чем королевство. А также, дорогой в будущее, которое не казалось светлым. Скорее, чёрным, но не в прямом, а в переносном смысле этого слова.

Глава 12

Уганда- Баграм-Банги

После всех этих событий, я отправился в обратный путь. Со мной вместе шли бывший катекиро Джагга, и бывший кабака Мванги, оба в качестве почётных пленников. На хозяйстве остался, давший мне вассальную клятву, Кабарега.

В качестве войска у него осталось пять тысяч его воинов, вооружённых трофейными винтовками королевств Уганды, и винтовками, полученными от Вествуда. Общее количество воинов, вооружённых огнестрельным оружием, оказалось около восьмисот человек. Отбиться от врагов хватит, выступить против меня… уже нет.

Дорога была проторена, войско весело и довольно, пленные – безропотны, и готовы жить по-новому. Всего я вёл с собою почти двадцать тысяч человек, если точнее, то восемнадцать тысяч, и это были только воины. Были ещё и их жёны, и дети, и сёстры.

Вырвав их из привычного уклада, я, отбирая, отдавал им. Каждый нёс с собой запас продуктов. И вся эта масса народу протаптывала себе широкую дорогу, облегчая путь их семьям.

Мои мелкие начальники не теряли времени даром, и попутно, в местных деревнях, организовывали станции для слежения и передачи экстренных новостей. А священники, по-прежнему, обращали всех в коптскую веру. Оставить кого-нибудь из них там я не рискнул. Мне не нужны мученики за веру.

А вторично захватить Уганду я смогу, что бы там не делали мои враги. Сейчас англичане с немцами вступили во временный союз, преследуя свои краткосрочные интересы, но при этом, продолжая следить за тем, чтобы никто не смог усилиться за счёт другого.

В каком-то смысле, я был выгоден обеим странам, захватив территорию между их колониями. Германия с Великобританией, пока ещё, не вступили в открытое противостояние, хотя это было делом не очень далёкого будущего. А поэтому, следовало ловить момент, по максимуму высасывая все соки из сложившейся ситуации.

Совершив тяжёлый переход, в ходе которого мы понесли незначительные потери, из числа пленных и переселенцев, мы прибыли в Баграм. Город значительно разросся, и теперь представлял собою небольшую старую часть, в центре которой приютилась моя скромная хижина, и большие пригороды возле неё, находившиеся за глиняной невысокой стеной.

Оборона города становилась проблематичной, из-за чего пришлось строить с нуля, километров в десяти от него, и недалеко от реки, небольшую примитивную глиняную крепость, предназначавшуюся, главным образом, в качестве арсенала и продовольственных складов.

За время моего отсутствия произошло великое множество событий. Во-первых, наступил 1893 год, во-вторых, оставшиеся русские развили бурную деятельность, и заимели себе подруг. Другого слова я не смог подобрать, видя у каждого по две-три жены, и при этом, никто из них не считал их жёнами, безбожники…, и первые мулаты уже имели место быть.

Впрочем, негритянки были довольны и таким положением, которое гарантировало им, по сравнению с их подругами, практически безбедную и более комфортную жизнь.

Отец Клементий и отец Пантелеймон решили перейти в коптскую веру, объяснив своё желание тем, что не собираются возвращаться в Россию, ни при каких обстоятельствах, а копты, это те же православные, только на африканский манер.

Отец Клементий уже умудрился построить крохотный монастырь, благодаря своей больной пастве, которая и не собиралась умирать, отдавая все силы богоугодному делу, принимая настойки и эликсиры из местных целебных трав и частей животных. Там уже начали собираться паломники, из числа местных новообращённых негров.

Всё-таки, китайцы были правы, хоть и частично, в использовании определённых органов животных, для оздоровления тела, а их народной медицине было никак не менее 10000 лет. Местные аборигены тоже владели многими знаниями, которые были уничтожены в процессе колонизации.

А я, получается, их сохранил и обобщил. Фельдшер Самусеев, прибывший вместе с Ашиновым, остался здесь. Бросив пить, он женился на Сивилле, огромной мужеподобной негритянке, обладавшей даром пророчества. В причинах этого мне не хотелось разбираться. Может, это был скрытая тяга к мужчинам, а может, наоборот, тяга к сильным женщинам, но пара оказалась колоритнейшей. Впору было посылать за фотографом.

Фотограф, вместе с журналистом, был мне нужен ещё и по другой причине. Была у меня одна мысль…, но об этом позже. Самусеев, вместе с Сивиллой, развили кипучую деятельность, опираясь на современные знания фельдшера, и на знахарские умения Сивиллы.

Это сказалось очень положительно в деле предотвращения различных болезней. Мои хирургические инструменты были экспроприированы из хижины, и пущены в дело. И теперь Самусеев трясся, как осиновый лист на ветру, со страхом ожидая своей участи, за кражу инструментов.

Сивилла попыталась закрыть его своим могучим телом от меня, но тщедушный фельдшер, бесстрашно оттолкнув её рукой, встал передо мною, побледнев так, что это было заметно сквозь сильный загар. Взгляд, который кинула на своего мужа Сивилла после этого жеста, был преисполнен такой нежности и обожания, что я опешил.

Не в силах ничего сделать ему за это, или каким-либо образом наказать, я молча повернулся и зашёл в хижину, где, покопавшись в сундуке, нашёл красные бусы, бывшие точной копией тех, что носила Нбенге.

Взяв бусы левой рукой, я спрятал их в своей широкой ладони, а правой вытащил древний кинжал, после чего вышел из хижины. Солнце ярко светило, создавая зайчики, которые испускал блестящий клинок. Самусеев рухнул на колени, опустил голову и забормотал.

– Я же ради спасения жизней, ради спасения!

Рядом с ним упала на колени Сивилла, и, схватив мужа в охапку, закрыла его своим телом и заплакала, после чего начала кричать, что готова погибнуть вместе с ним.

Странные, зачем мне нужны их жертвы, мне нужна их любовь, и пусть она сверкает на протяжении всей их жизни. Может, наш мир станет из-за этого хоть чуть-чуть лучше.

Разжав левую руку, я надел на лезвие кинжала ярко-красные бусы, и, вытянув его вперёд, опустил их на шею Сивиллы.

– Люби своего мужа, как любила меня моя Нбенге!

Не в силах сдержать эмоций, я ушёл в сторону старого баобаба. Не скрываясь, по моему лицу скатилась прозрачная слеза, а сердце снова дрогнуло. Ещё один пласт льда рухнул куда-то вниз, провалившись в желудок, и растворившись там без следа. А я снова стоял, как в первый раз, возле старого баобаба.

По моему знаку, ко мне подвели моих пленников, Мванги и Каггва.

– Смотрите, – сказал я им, – это всё, что осталось от моей жены Нбенге. У меня ничего нет, кроме маленьких дочек. Но, это уже другая история. Эта… осталась здесь.

– Клянитесь мне в верности, перед прахом моей любимой, и будете отпущены, и даже, поставлены наместниками других провинций. Не поклянётесь, останетесь в плену. Но, если вы дадите мне клятву и предадите… Боги ужаснутся вашей участи, а души ваши будут прокляты навеки, скитаясь по Африке, и нигде не зная покоя!

– Клянитесь! – и я поднял над головой свой жезл. Голова жабеитовой змеи холодно смотрела на них. Оба были храбрыми, но оба были и умными… неграми. Поклонившись мне, с дрожью в голосе, они принесли свои клятвы верности. Обратно мы уже шли, как «соратники», а не как хозяин и рабы.

Никто им не собирался полностью доверять в будущем. К каждому был представлен человек, с быстродействующим ядом и острым кинжалом. Никто не смел меня предать и остаться безнаказанным, НИКТО!

Прощённые «медики» построили что-то вроде полевого госпиталя на открытом воздухе. Он был постоянно наполнен больными, многие из которых были белыми. Вызванный мною Бедлам, отчитался о проделанной работе. Ну, как смог, так и отчитался.

Пора было отправлять караван с накопленными запасами слоновой кости, яркими африканскими тканями, продуктом местного творчества, и целой батареей пузырьков, с разными эликсирами. Тщательно закупоренные, они имели сопровождающие и пояснительные надписи на русском языке.

У меня уже образовался местный цех по производству лекарств, где молодыми унганами, прибывшими из разных территорий, изготавливались всевозможные эликсиры. Парочка старых унганов делилась своими секретами, за безбедное житьё.

Зайдя в низкую глиняную хижину, где царил полумрак, игравшую здесь роль лаборатории, я внимательно осмотрел подготовленные к отправке эликсиры. Дабы не было ошибки, авторы на себе, и в моём присутствии, показывали их действие.

Ну, и по цвету, вкусу, запаху, я тоже мог определить, какое зелье от чего. Избегал я пробовать только эликсир для потенции. Но здесь на помощь приходили авантюристы, на халяву желавшие почувствовать себя «могучими» жеребцами. «Иго-го» – кричали они после приёма, и скакали за всеми доступными женщинами. Но «ого-го» это было в их понимании, мне всё больше слышалось «меееее».

Закон маркетинга гласит «Красивая, в данном случае, таинственная, упаковка, и стильное название – вот залог успеха!».

Бутылочки были упакованы в ящички из красного и эбенового дерева, с различными рисунками. Уж тут я дал волю фантазии, изгаляясь, как мог, и объясняя это местным чёрным умельцам.

Эликсир для потенции был бесхитростно назван мною «Чёрный богатырь» …, и упакован в коробочку с вырезанной обнажённой женской фигурой, чьи заманчиво округлые формы были выпуклы и приятны на ощупь.

Эликсир для поднятия иммунитета назван «Утренняя заря» и упакован в коробочку с бегущим человеком.

Эликсир против бессонницы был назван без изысков «Морфей», с изображением спокойных речных волн.

Эликсир для роста волос – «Пряди Африки».

Успокаивающий эликсир, на основе лёгкого обезболивающего – «Нега Африки». Были мази от кожных заболеваний, от дерматита, против запаха пота, и прочего. Различные присыпки, заживляющие раны, ну и прочие. Солидный такой багаж образовался.

Караван собирался довольно большой, и охрану к нему я приставил тоже большую. Не меньше пятисот воинов готовились стартовать вместе с ним. Но не только воины были готовы идти с караваном. Предстояло отправить и «моих» «русских», в помощь Феликсу.

Ну, не в помощь, а чтобы они могли более оперативно наладить обмен товарами, и организовать перевалочную базу. Поразмышляв, я взял на себя труд пригласить к себе отца Пантелеймона, собираясь назначить его старшим каравана.

Он пришёл. Высокий, мрачный, суровый и худой. С винчестером за плечом, и револьвером на поясе, в одеянии, с трудом похожем на монашескую рясу, доходившую ему до щиколоток, и кинжалом, висевшем на верёвке, которая опоясала его талию.

– Приветствую тебя, защитник веры и православия на земле африканской!

– Пошто вызвал меня, князь?

– Не князь, король я местный, – подняв вверх указательный палец, назидательно сказал я ему, – а ты вот так вот меня… эх.

– Не смейся, Мамба, знаю я тебя. Зачем звал?

– Отец Пантелеймон, нужно караван довести до Германской Дуалы. Караван важный и богатый, довести обязательно нужно, а ты не один пойдёшь. Ладно, мои чернокожие воины, а то и проходимцы всякие, хоть и русские. Да и два еврея с тобой пойдут, за ними глаз да глаз нужен.

– Это Лёнька-то Шнеерзон, да Фимка Сосновский?

– Ну да, – опешил я.

– Нашёл евреев!

– В смысле?

– В коромысле… князь, прости господи.

– Да ты, поди, страх потерял, Пантелеймон, – полушутливо, полугрозно спросил я его.

– Прости князь, коли осерчал. Мы тебе верны будем завсегда, да только насмотрелся и наслушался я всякого про тебя, не знаю, что и думать!

– А ты думай поменьше, а делай побольше, – не на шутку разозлился я.

– Я здесь в одиночку «зашиваюсь», вытягивая всех из чёрного болота, среди врагов и идиотов, не считая дикарей, а ты удумал совестить меня?! На себя сначала посмотри! Давно в человека обратно вернулся!

Помолчали.

– Твоя правда, князь. Да только не предадут евреи-то тебя, хоть и ушлые больно. Не выгодно это им. А уж они и так грезят. Один этим, как его … банком. А другой, всем уже уши прожжужал, что казначейством будет африканским заведовать.

– Так, падла, и говорит – «Я мол, Лёнька Шнеерзон, всех вас уделаю, я монету свою чеканить буду, из полновесного серебра. Чёрные таллеры, или эти, мамботугрики».

– Даже единицу придумал 1 мамба, 5 мамба, полмамбы, четверть мамбы.

– Эээ… вы это остановитесь там… полмамбы! Вообще, офонарели здесь, пока меня полгода не было. Какие ещё полмамбы?

– Чёрный таллер, хорошее название для новой мировой валюты, утверждаю. А так, можно считать: один чёрт, два черта, три черта, пять чертей, полчерта, четверть черта. Один чёрный таллер – сто пик. А знак чёрного таллера пусть будет изогнутая буквой S змея, проткнутая копьём, чтобы головой вниз, на копье.

– Так зачем чёрта упоминаешь, князь?

– Ну… чёрный таллер, так вроде, сокращённо звучит.

– Тогда, давай лучше мачёта назовём. МА… ЧЁ… ТА.

Пришлось вызывать и Фиму Сосновского, и Лёню Шнеерзона. Оба подтвердили полную свою готовность пойти с караваном, и наладить торговые связи с кем угодно, и заодно, попытаться открыть отделения банка. А с названием денег, решили оставить чёрный таллер. Сокращённо – челлер.

– «Первый Африканский»… с горящими глазами выступил вперёд Фима. И по тому, как он это сказал, как глядел на меня, я понял, клиент поплыл. Всё, первый фанатик созрел. Ему теперь было наплевать на жару и малярию, главное, стать всем известным банкиром. И это, несмотря на то, что его «лапсердак» давно превратился в манишку на голое тело.

Но встречают по одёжке, а провожают по уму!

Специально для Шнеерзона, я нарисовал эскиз чёрного таллера, прямо на земле. На аверсе была изображена плюющаяся кобра, и надпись Иоанн Тёмный на коптском, на другой стороне, африканский слон, с надписью по кругу «Союз Африканских племён».

Получив кучу инструкций, а также, поочерёдно рассмотрев всех змей на моём копье, походив вокруг четырёх мёртвых голов моих врагов, и поглазев, для профилактики, на свободную пику под очередную голову, оба покивали, и предложили с собой взять ещё молдаванина из Бессарабии, по имени Леон Срака.

Блин, ещё цыгана румынского мне не хватало, да ещё с такой фамилией! Чтобы он всех диких страусов угнал в Камеруне, лошадей-то там нет. Или вон, зебр бы приручил, тоже дело. Но меня убедили в его «порядочности» к местным, скромно умолчав о его скрытых талантах, о которых они мне так и не сказали. Вот достали, разводить тут тайны.

О боже, кого я пригрел на своей безволосой груди. Кого?

Это же рассадник всевозможных пороков и страстей. Я сомневался.

Экстренно был вызван пресловутый Леон Срака. Взглянув на его внешность профессионального напёрсточника, я решил присмотреть ему место во рту, для будущего золотого зуба (фиксы). И для профилактики саданул его кулаком в лоб. От удара он отлетел далеко назад, встал, отряхнулся, и сказал: «Спасибо, князь, за науку, век не забуду доброту твою, и верность тебе свою даю!»

– Я тебя из-под земли достану, если нагадишь, – предупредил я уже, как ни в чём не бывало, стоящего передо мною уркагана, – а пока живи на моё благо, негодяй.

– Боже… кого я пригрел за пазухой, – снова патетически воскликнул я, оглаживая хвосты змей на бунчуке.

– Идите с глаз моих долой, но помните. «Со мной на золоте есть будете, без меня – в говне утонете… в своём!» Отец Пантелеймон увёл проинструктированных попутчиков, и стал готовить караван к дальнему переходу.

Дальше я закрутился, как белка в колесе, вызывая всех по очереди, кто отвечал за что-либо. Пойманные, и частично одомашненные, страусы начали размножаться. Молодых птиц стали пытаться объезжать, приспосабливая в качестве почтовых «лошадей» для гонцов.

Слонята, хоть и вяло, но начали приучаться носить и передвигать тяжести. Буйволов и антилоп канна стали приручать вспахивать землю. Но антилопы годились больше вместо лошадей, но пока особых успехов в этом плане не было.

Негры, по-своему, любили животных и заботились о них, по мере возможности приручая. Ну, а мне ещё пришлось планировать сооружение отдельно стоящих складов с продовольствием и оружием, кроме тех, которые были в крепости. Спроектировать и построить небольшой элеватор, коптильню и арсенал помогли оставшиеся у меня русские авантюристы.

Ещё через некоторое время, ко мне стали прибывать небольшими, до зубов вооружёнными группами, белые люди, всевозможных национальностей, из Российской империи. Они же и принесли неутешительные вести об Ашинове. Ашинов сделал своё дело… и теперь он может уходить!

Возвратился в Россию он снова с помпой, вызвав очередной ажиотаж, но потом, сначала во французской и бельгийской прессе, а затем в «Московском листке», в других бульварных, и вполне серьёзных изданиях, стала размываться роль России и перспективы сотрудничества с жестоким и диким вождём. Появились карикатуры из Франции, изображавшие дикаря с отрезанной головой на копье, ползущего на коленях к императору России.

Ашинова не допустили не только на приём к императору, но и к генерал-губернатору Баранову тоже. Привезённые подарки царю и губернатору он был вынужден раздарить и продать своим поклонникам, и любителям экзотики.

Официальная власть его игнорировала, двери светских салонов, в которых любили говорить по-французски, для него закрылись. Зато, неожиданно для него, открылись двери в дома купцов-староверов, искренне ненавидевших самодержца.

В этих домах, слушая вполуха о его приключениях, интересовались возможности торговли с чернокожим вождём и наличии экзотических товаров, а также о другой выгоде.

Многое рассказал он, пользуясь мнимым доверием. Как он ни увиливал и не пытался обмануть, а вся правда была из него вытянута, разложена по полочкам с истинно русской въедливостью, и проанализирована. После чего, он был одарен деньгами, и интерес к нему общества был потерян полностью.

Осознавать это было невмоготу Ашинову. Он ждал славы, почёта, а получил одни только деньги, и всё! Маловато будет! Но вояж по Европам Ашинов остерегался делать. Ни французы, ни англичане, ни, тем более, бельгийцы, совсем не рады были его видеть, и с удовольствием его бы арестовали за авантюрные похождения.

Но жажда деятельности и славы жгла его изнутри, и он исчез с горизонта светской и купеческой жизни, объявившись намного позднее в Астрахани, с ватагой «казаков».

Переплыв Каспийское море, как в стародавние времена, он выгрузился в Иране, имея под своим началом сборную солянку из уроженцев Северного Кавказа, русских «охотников», с не самой чистой совестью, авантюристов всех мастей, и откровенно уголовных элементов, о которых давно плакала верёвка.

Правдами и неправдами он договорился о проходе через земли Ирана и Ирака. Купив верблюдов, он прошёл через пески Аравийского полуострова, и прибыл к берегам Красного моря. Хорошо вооружённая, отчаянно храбрая ватага, не страшащаяся ни Бога, ни чёрта, стал нападать на окрестные племена, пользуясь своей организованностью.

Захватив несколько рыбацких фелук, они стали нападать на проходящие через Аденский залив торговые корабли, став морскими разбойниками. После третьего подобного случая, Англия и Франция направили в этот район две канонерские лодки, чтобы найти Ашинова и его компанию.

Но, получив кучу эмоций и приключений, Ашинов растворился в песках, откуда подался на родину, где его следы, в дальнейшем, затерялись. Где и чем он жил, осталось неизвестным.

А разбойничью ватагу, которая разрослась уже до полутора тысяч человек, пополнившись арабами, персами, потомками чернокожих рабов, и прочими бедуинами, возглавил казак Семён Ворох.

Был он среднего роста, кривоног и жилист. Со слегка раскосыми глазами, выдававшими текущую в его жилах примесь калмыцкой крови (он был балдыром). Ловко орудовал саблей, и стрелял из винтовки. Был хитёр, изворотлив, жесток и мстителен.

Его команда, переплыв Аденский залив, высадилась на берегу Джибути и ушла в пески. Подчинив себе одно из полукочевых племён, они стали нападать на французов, досаждая своими нападениями и практически поставив под угрозу само существование их колонии в Обоке.

Прибывшие канонерки, увидели только пыль удалившихся от берега разбойников. Высадив десант, они стали на якорь, ожидая результата, попутно уничтожив все разбойничьи фелуки. Несколько мелких стычек показали всякую бесперспективность поиска разбойников и пиратов, и десант вернулся обратно на корабли, а ситуация перешла в разряд патовой.

Вот такие вести принесли мне мелкие группы авантюристов, переправленные Аксисом Мехрисом. Ну, да никто от России и не ожидал подвигов.

В свете этих вестей, я снова стал тренировать свои войска. Теперь мне предстояло научить военному делу приведённых с собою восемнадцать тысяч угандцев. Три тысячи я отдал Момо, пять тысяч Ярому, пять тысяч расу Алуле Куби, ну и пять оставил себе.

От немцев вестей пока не было, как не было и горных орудий, с обещанными мне десятью тысячами винтовок. А пока, у меня было почти шесть тысяч моих старых воинов, вперемежку с бывшими французскими тиральерами, а теперь ещё и восемнадцать тысяч пришлых. Всех вместе, почти двадцать пять тысяч.

Винтовок же, было только восемнадцать тысяч, и десять пулемётов. Оружие было нужно, оставалось только ждать, и я ждал.

Глава 13

Палач

Он родился в столице султаната Борно, городе Кукава, в семье одного из приближенных к султану придворных, из племени какури, которое в незапамятные времена мигрировало к озеру Чад. Звали его Кат. Был он небольшого роста подростком. Сухощавым, со светло-коричневой кожей, с приятными, но излишне резкими, чертами лица. Очень подвижный, он хотел стать воином, но по своей комплекции мало подходил для этого.

Тем не менее, он всегда просил отца и старших братьев научить его владеть копьём и саблей. В совершенстве овладел метанием ножей, но пойти дальше этого, мешал возраст и субтильное телосложение.

Семья у него была большая. Помимо отца, у которого было пять жён, было множество братьев и сестер, и почти все гораздо старше его. Он не смог сдружиться ни с кем из них, но зато подолгу возился с маленькой сестрёнкой Ами. Которая любила протягивать к нему свои смуглые ручки и кричать, бгатик, бгатик.

Тогда он подхватывал её на руки и кружил, с наслаждением слушая радостный и звонкий смех. Так продолжалось недолго, ведь детство проходит чересчур быстро, уступая место взрослой жизни, которую никто и не звал. И всегда это происходит, как правило, через неоправданную жестокость. Через три года, когда ему исполнилось уже шестнадцать, а его любимой маленькой сестрёнке 8 лет, на султанат Борно напал Рабих.

Война шла с переменным успехом, и в ней участвовали все мужчины его семьи, кроме него. Наконец, Рабих стал побеждать, разбил войско султана, и напал на столицу султаната город Кукава, где жил Кат.

Весь день и всю ночь бились защитники города, пока не погибли почти все, отдав столицу на разграбление и поругание. С невысоких стен города лилась кровь, гремели выстрелы старых винтовок, слышался звон сабель и ржание немногочисленных коней. Всё это перекрывалось криками людей, сцепившихся между собой.

Рабих взял город, и отдал его на разграбление своим воинам, а после стёр, оставив о нём только воспоминание у немногих выживших. Кат осознал катастрофу, когда до порога дома добрался смертельно раненый отец, и не в силах сказать даже слова, отдал ему жестом отчаяния свою саблю, переходившую от отца к старшему сыну.

Кат весь внутри похолодел. Отец умер, а саблю передал ему, самому слабому и молодому из всех мужчин его семьи. Значит все остальные, мертвы?!

Схватив саблю, он бросился внутрь дома, спасать любимую сестрёнку. Вокруг царила паника и истерика. Женщины метались из комнаты в комнату, спасая вещи, и не понимая, что пора спасать уже души. Обезумев, они не знали, как поступить. Кат знал!

Схватив в охапку плачущую малышку, он побежал прятаться в одну из пристроек, где их и нашли солдаты Рабиха. Сестрёнка в ужасе вскрикнула, услышав шум и крики насилуемых и убиваемых беззащитных женщин. На крик, в пристройку, заваленную всяким старым хламом, ворвался один их воинов и начал искать. Задержав дыхание, они вдвоём сидели в углу, притаившись, словно две маленькие мышки. Это не спасло их.

Удар сабли откинул солому и истлевшие от старости тряпки. Ещё один удар разбил треснувший огромный глиняный кувшин, за которым они прятались. Радостный крик воина был прерван отчаянным ударом сабли Ката. Схватившись за распоротый живот, воин истошно заорал, призывая к себе других. Они бросились бежать. Держа за руку сестрёнку, Кат помчался через весь двор. Со всех сторон на них оборачивались бородатые и смуглые воины Рабиха, были среди них и негры, но не менее кровожадные.

Сестрёнка не успевала перебирать ножками за лёгким и выносливым Катом, а он не мог её долго тащить. Их загнали в угол и стали убивать.

– Аааааа, – дикий крик маленькой девочки, разрывал уши Ката. Вне себя от отчаяния, он бросился в последнюю атаку, защищая сестрёнку. Удар сабли оцарапал руку высокому воину. Ответный удар выбил отцовскую саблю из руки подростка, и уже готов был разрубить голову, когда Кат извернулся нечеловеческим движением, и прыгнул назад, закувыркавшись по земле.

Девочка закричала в страхе за него. Второй воин оскалившись, полоснул её саблей, разрубив тщедушнее детское тельце напополам. Брызнула кровь во все стороны, также брызнуло кровью и сердце Ката, разорвавшись напополам, вместе с телом сестрёнки.

В тот момент, когда умерла она, умер и он. Схватив кинжал, он, что было сил, швырнул его в убийцу сестрёнки. Кинжал, совершив один оборот, ударил в грудь воину, проткнув его насквозь. Тот упал замертво.

Выхватив метательный нож, Кат швырнул его в другого воина, попав ему в плечо, дальнейшего он не осознавал, проткнутый несколько раз саблей, и весь располосованный ею, он, истекая кровью, остался лежать там, где настигли его удары сабли.

Что послужило причиной того, что он остался жить, он не знал и не задумывался никогда. Наверное, его череп оказался слишком крепким, а тело готовое к ранам. А может, боги позаботились о том, чтобы он отомстил. Он потерял много крови, был без сознания, почти не дышал, когда наутро, немногочисленные оставшиеся в живых горожане стаскивали трупы в высохшую от зноя саванну, где выкопали свежие братские могилы.

До него в тот день очередь не дошла. Трупов было много, а могильщиков слишком мало. Он очнулся ночью, от прохлады, накрывшей его росой, выступившей на запекшихся от крови губах. Облизав живительную влагу шершавым от сухости языком, он смог сдвинуть с места своё тело.

Всю ночь он полз, собирая росу со всего, чего только можно. Страшно хотелось есть. Ему повезло, он нашёл порванную и затоптанную в пыль суму одного из защитников города, в которой был кусок высохшего сыра, жёсткая сухая лепёшка, с куском вяленого мяса, и тыквенная бутыль с водой.

Насытившись и напившись, он пополз дальше, и своим телом нащупал закопанный в землю метательный африканский нож, с причудливыми отростками лезвий. Утром он затерялся в сухой жухлой траве саванны, постепенно переходящей в полупустыню, и снова потерял сознание до ночи.

Так он и двигался дальше понемногу, питаясь пойманными мелкими животными, ящерицами и змеями, а также найденными яйцами страуса. На третьи сутки, он смог встать и двигался пешком, пока не добрался до небольшого ручья, чьё русло густо заросло колючим кустарником, ставшим ему надёжным убежищем на многие месяцы.

Через полтора месяца, когда его раны, изуродовавшие всё тело, зарубцевались, он отправился в город, чтобы найти тело сестрёнки и увидеть, что стало с городом.

Его и раньше жилистое тело, стало высохшим, как у отшельника, ведущего полуголодный образ жизни, или как у узника концлагеря. Только бешеный огонь в глазах, больше похожий на блеск глаз сумасшедшего, выдавал в нём живого человека, выжившего там, где все остальные погибли.

Всё о чём он думал, это была месть. Только месть двигала его вперёд, только ради неё он жил, только она служила ему пищей. Его сердце умерло, а тело его не волновало вообще. Только мозг, анализируя полученную информацию, работал в экстренном режиме, направляя тело и волю в нужное русло.

До города он добрался через сутки. Стоя на пепелище, глядя на остатки когда-то высоких стен, стоявших здесь ещё со средних веков, он не плакал. Дикие звери давно уже растащили остатки несчастных, которые не были вовремя захоронены. И его тело, не найденное утром, также посчитали утянутым дикими зверями.

Сестрёнка погибла, так же, как погибли и все его родные, удобрив сухую африканскую землю своею кровью и плотью. Настал и его черёд поливать её… но не своей, а уже чужой кровью. Ему нужна была пища и оружие. С одним ножом, он мог убивать только мелкую дичь, крупная была ему недоступна.

Копаясь в развалинах, он надеялся найти что-нибудь из оружия, думая, что воины Рабиха, и так были нагружены награбленным добром, чтобы тщательно просеивать землю и искать потерянные в битве клинки.

Он был прав. Двое суток он тщательно обыскивал место, бывшее когда-то столицей султаната Борно. Его добычей стало широкое лезвие от копья, два ножа, кинжал и старый бронзовый хопеш, брошенный, вероятно, из-за того, что был никому не нужен, после получения гораздо лучшего оружия.

Забрав все находки, а также, чудом оставшиеся целыми, глиняные чашки и несколько высохших бутылочный тыкв, он засобирался обратно, в свои кустарники. Воевать со змеями и тушканами, и учиться убивать. Так жил он полгода.

Благодаря звериной интуиции, и поистине железному здоровью выжившего вопреки всему, он значительно окреп, и уже не походил на ожившую мумию, сходство с которой придавали ему давно истлевшие на нём тряпки, бывшие когда-то дорогой одеждой.

Его бурнус был потерян ещё в бою, может он и смягчил удар сабли, как и плотный халат из верблюжьей шерсти. Остальная одежда давно развалилась, и он ходил в травяной юбке.

Его чутьё охотника обострилось до невозможности, так, что он даже слышал полёт мухи це-це, готовившейся его ужалить, и шуршание королевского скорпиона, пробиравшегося по земле в поисках своей добычи. А ведь мухи це-це летают, практически, бесшумно, в отличие от обычных домашних мух, которые своим надоедливым жужжанием выводят из себя людей.

Окрепнув, он покинул безлюдное место, мимо которого не проходили люди. Вся окрестная местность обезлюдела, благодаря опустошениям, нанесённым войском Рабиха. И он пошёл в сторону, в которую ушли его кровные враги. Ноги его не знали усталости, а мозг выдумывал кары и казни, которым он был готов подвергнуть своих врагов. Руки делали и сооружали различные ловушки, которые подсказывал ему его изощрённый мозг.

Кат шёл, скрываясь и буквально растворяясь в саванне. За время дикой жизни, он многому научился, а особенно, прятаться. Дойдя до одного из селений, в котором находилась застава воинов Рабиха, он затаился, рассматривая их жизнь, а потом стал нападать.

Нападал он, как правило, ночью. В селении стали пропадать, один за одним, воины. Их находили, но без головы, с отрубленными конечностями, с вырванным сердцем, почками и печенью.

Одному повезло, он остался жив, хоть и был сильно ранен, его просто вовремя спохватились, но рассказать он всё равно ничего не смог. Уходя, Кат отрезал ему язык. Оставшиеся в живых, воины попытались устроить облаву на неизвестного врага.

Их было десять, а он один. Но все они погибли, преследуя его. Кто-то оступился, попал в яму и сломал ногу, и был добит позже. Кто-то поранился о ядовитый дротик, внезапно вылетевший из кустов, кто-то попал в волосяную петлю и погиб, пытаясь сбросить её, поранившись об острые ядовитые шипы, разбросанные рядом. Оставшиеся впали в панику, и были уничтожены, когда бежали в ужасе назад, ударами в спину.

Собрав их оружие и вещи, Кат ушёл. Вскоре, по окрестным деревням, а потом и в близлежащем небольшом городе, стали поговаривать о безвестном мстителе, убивавшем с особой жестокостью воинов Рабиха.

Раббих вызвал к себе Аль-Максума.

– Что творится в моих землях, Максум? Или я больше не хозяин их? Тысячу дней я потратил в бесполезных усилиях по завоеванию этих земель, и теперь безвестный демон, в обличье человека, посмел бросить мне вызов.

– Возьми две сотни воинов и выследи его. Поймай и приведи мне его живым или мёртвым, но только не отрезай его голову, это удовольствие оставь мне. Ты слышал, Аль-Максум?!

– Да, мой господин, я услышал вас. Слушаюсь и повинуюсь. Да продлит Аллах ваши дни! О… повелитель!

Собрав воинов, Аль-Максум отправился на поиски мстителя. Искать его долго не пришлось, и вскоре они уже загоняли человеческую дичь. Шакал долго сопротивлялся, и был уже почти пойман, когда, вдруг скатившись на дно небольшой ложбины, он исчез, как будто, сквозь землю провалился.

Они искали, пока не опустилась ночь, и заночевали недалеко. Продолжив наутро поиски, они смогли найти небольшую, хорошо замаскированную, лёжку, выкопанную в земле, но враг бесследно ушёл, оставив на память двух мёртвых часовых, убитых ножом. Рядом с их телами, лежали аккуратно прислонённые к телу их отрезанные головы.

Порыскав по округе, и неделю пылая от ярости, они ни с чем вернулись обратно.

Дождавшись ночи, Кат покинул заготовленное заранее убежище. Он давно ждал, когда его начнут искать, а дождавшись, ловко ушёл от преследования, и отправился на юг, к Мамбе. Он тоже ненавидел Рабиха, по крайней мере, он так слышал, значит, мог ему помочь в отмщении. Вскоре его следы затерялись между линией горизонта и вечерним африканским небом.

Когда Момо доложили о прибывшем неизвестном воине, он изрядно удивился. Увидев того, кого к нему привели, он был поражён его спокойно- бездушным видом. У этого человека было не затравленно-испуганное выражение лица, как у гонимого охотниками дикого зверя, скорее, это был философски настроенный, по отношению к окружающему миру, монстр, желающий только одной цели. И этой целью была – месть.

Человек, по имени Кат, пришёл в Банги не просить о помощи. Он пришёл предложить свои услуги по уничтожению отрядов Раббиха, круживших вокруг границ территории Банги. Момо со скептицизмом смотрел на одинокого воина, вооружённого старым кавалерийским карабином, неведомыми путями попавшим в руки одного из солдат Рабиха, а потом и в руки Ката.

Копьё свободно лежало на сгибе его левого локтя. На поясе, свитом из переплетённых между собою стеблей лиан, висел, весь в остатках сине-зелёных окислов, бронзовый хопеш, на котором, если присмотреться, можно было заметить пятна запёкшейся крови, и остатки человеческой кожи и волос.

Большой кожаный мешок за его спиной выделялся очертаниями округлых предметов. Кат появился в городе неведомо откуда, и неведомо как. Пройдя незамеченным всеми окрестными патрулями, секретами, и заставами, расставленными во всех направлениях, и несущими круглосуточную службу.

Остановленный уже недалеко от хижины Момо, он был препровождён к нему с определённой опаской, но без ненужной агрессии. Кат, словно излучал вокруг себя спокойствие и уверенность в том, что он не нападёт, если к нему не будет применена сила.

– Кто ты такой, и что ты хочешь, – спросил у него Момо, исказив в гнусной и жестокой ухмылке своё лицо, надеясь напугать пришельца. Это ровным счётом никак не повлияло на выражение лица незнакомца.

Диалект, на котором говорил незнакомец, был другим, и Момо с трудом понимал его, но земли султаната Бонго были соседними, и найти переводчика из местных негров не составило большого труда.

– Я палач. Вы люди чернокожего вождя, по прозвищу Мамба?

– Я его военный вождь. Зачем он тебе?

– Не зачем. Раббих – враг Мамбе. Я – враг Раббиха. Мамба и я – друзья!

Скинув со своей спины мешок, Кат вывалили из неё страшный груз. Подскакивая, по земле покатились отрезанные с особой жестокостью головы солдат Раббиха, умершие кто как. По одним было видно, что их муки при смерти были невыносимы. Другие умерли во сне, а кто-то в битве.

– Это подарок Мамбе! Я знаю, он собирает головы своих врагов и нанизывает их на пики. У меня одно условие, голова Рабиха будет моей. И за это я готов воевать на его стороне до конца.

– У меня есть свой отряд, но у меня мало воинов. А у Раббиха их много. Дайте мне воинов, и я принесу вам тело Раббиха, без головы. Мамба будет доволен, он станет сильнее. Ты будешь доволен, ты станешь сильнее. И я буду доволен, моя месть свершится. Но у меня мало воинов, а у Раббиха их много. Дайте мне воинов, – и он по второму кругу стал выпрашивать себе воинов.

Из дальнейших расспросов Момо выяснил, что у Палача был свой отряд, который состоял из семи оборванцев, вооружённых копьями и мечами. Винтовка же была только у него. Тем не менее, своим небольшим отрядом, Палач и его люди нагоняли страх на все территории, занятые Раббихом, что лежали к северу от Банги, нападая исподтишка, и убивая солдат Раббиха с особой жестокостью.

Момо задумался. Совсем недавно он отправил радостную весть, вернувшемуся из дальнего похода Мамбе, об обнаружении мелких прозрачных камней в речных отложениях многочисленных речек, протекавших к западу и югу от Банги.

Их обнаружили белые пришельцы, рыскавшие в поисках алмазов и золота, вместе с приданными им воинами Момо. Там же были найдены и выходы мелких золотых жил. Жилы были скудные и немногочисленные, но благодаря упорству и большому количеству людей, привлечённых для добычи, могли обеспечить намывку золота больше ста килограмм. Алмазов же было много, особенно часто среди них встречались очень крупные и редкие чёрные алмазы.

Всю добычу Момо отправил с курьером и охраной Мамбе, и теперь ждал его реакции и одобрения. Территории вплотную подходили к немецкому Камеруну, в сторону которого вела уже довольно большая протоптанная тропа, грозившая обернуться в скором времени караванным путём.

Значит, пришло время воевать с Раббихом, и, как учил Мамба, для этого необходимо было напасть первым. Но у Момо было ещё немного воинов, какие-то жалкие полторы тысячи человек, с двумя исправными орудиями и пулемётом. Те три тысячи пленных угандцев, что прислал ему Мамба, были необучены и чурались их, считая пока ещё врагами.

– «Терпение и труд, всё перетрут», – процитировал вслух слова Мамбы Момо, и решился дать людей Палачу, всех, которых тот пожелал отобрать для партизанской и диверсионной войны с Раббихом.

Кат медленно шёл вдоль построенных воинов, время от времени прислоняя свою правую ладонь к груди очередного воина. Он уже отобрал себе солдат из всех людей, которые были в Банги. Оказались в его отряде и угандцы.

Момо сначала думал, что отряд у Палача будет большим. Но Кат отбирал людей по одним, только ему видимым, критериям, и не признавал ничье мнение, кроме своего. Желание воина, самого Момо, или непосредственного начальника человека, которого он отобрал, не имело для Палача никакого значения.

Прикосновение сухой, жёсткой, как кора дерева, ладони к груди, и воин, сам того не желая, делал шаг вперёд, где застывал, глядя испуганными глазами в бездушно-оценивающие зрачки глаз невзрачного заморыша, одним взглядом, ломавшего волю человека, а судя по его повадкам, умевшего и одним ударом убивать свою жертву, не испытывая никаких угрызений совести.

Отряд получился численностью в триста сорок один человек, был вооружён всем доступным оружием, и приступил к тренировкам, которые проводил Палач. Через месяц, отряд ночью сорвался с места ночёвки и растворился в саванне, простиравшейся в сторону озера Чад.

Утром, ни следов людей отряда, ни самого отряда, нигде не было видно, и только слухи, самые чёрные слухи и ужас, стали расползаться по всем жилым местам, вокруг озера Чад, и бывшего султаната Борно.

Глава 14

Артиллерийский завод

Феликс фон Штуббе шёл по Невской набережной и вдыхал давно позабытый холодный и влажный воздух Санкт-Петербурга. Его давно уже ждал в гости брат Герхардт фон Штуббе, чтобы обговорить серьёзные дела и показать своих дочек, которые родились и почти выросли, но так и не видели своего родного дядю.

Герхард фон Штуббе встретил с распростёртыми объятиями и крепко обнял младшего и непутёвого брата, но всё равно, горячо любимого и долгожданного.

Проведя в гостиную, он представил его своей семье: дочкам, никогда и не видевшим родного дядю, и жене, уже изрядно подзабывшей внешний облик деверя. Поприветствовав друг друга, они чинно расселись за большим круглым столом, приступив к негромкому разговору, о прошедших стороной событиях.

Девочки смотрели с открытыми ртами на непривычно загорелого мужчину в гражданском платье, с бесцветными цепкими глазами и гордым хищным профилем, так не похожим на профиль их отца. Человека, хоть и жёсткого, но добродушного, с круглым гладким лицом, и окладистой бородой, переходящей в густые бакенбарды, кустившиеся по щекам рыжим цветом.

Трапеза сначала проходила в торжественной атмосфере, но потом, мужчины пригубив несколько рюмок водки из запотевшего графина, расслабились, и беседа перешла в более интересное для девочек русло.

Опьянев, Феликс начал рассказывать о своих приключениях, заинтересовав рассказом не только девочек, но и дражайшую супругу Герхарда. Теперь все три представительницы прекрасной половины человечества широко открыв рот, внимали его рассказам.

Рассказ прыгал с одной темы на другую, пока вскользь не задел чернокожего вождя Мамбу. Здесь всё семейство оживилось и стало засыпать его вопросами.

– А вот в газетах пишут… А говорят, он людоед! А…

Феликс резко заскучал и, прекратив разговор, замкнулся в себе, не желая продолжать беседу в таком ключе. Брат, заметив это, забрал его наверх, проведя в свой кабинет, который находился на втором этаже небольшого частного особняка, на окраине Санкт-Петербурга.

Кабинет был уютен, и дышал строгой простотой изысканных кресел, стульев, и небольшого кожаного диванчика, предназначенного для редких гостей и знакомых.

Расположившись на нём, рядом друг с другом, они приступили к серьёзному разговору о своём будущем.

– Феликс, ты уверен в этом вожде, и в перспективах сотрудничества с ним?

– Нет, Герхард, не уверен!

– Так какого же …

– Герхард, когда ты живёшь в Африке, ты никогда и ни в чём не уверен. Это Африка, а не Россия, и уж тем более, не Германия. Мне трудно объяснить тебе всё. Просто поверь мне на слово.

– Я разбогател на сотрудничестве с этим вождём, и ни разу не пожалел об этом. Я поверил в него, и разбогател. Поверь и ты в него.

– Хорошо… тебе виднее, Феликс. Где ты хочешь строить завод?

– Завод и фабрику, Герхард. В Астрахани.

– Зачем? Зачем, Феликс?

– Мне посоветовал так вождь.

– Феликс… с какого дерева ты упал, с этого… как его там… африканской акации?

– Возможно.

– Я предлагаю завод построить в Нарве. И море совсем рядом, и рабочих легко найти, и столица недалеко.

– Нет.

– Ну, хорошо, но не в Астрахани. Там очень жарко, и мало европейского населения. А местные, ногайцы и калмыки, просто не приспособлены к труду рабочих. Они неграмотны, и с трудом понимают русский язык. Предлагай другие варианты.

– Что ты предлагаешь? А много ли грамотных среди русских? А рабочих? Те, что есть, уже работают на других заводах и фабриках, а новых тяжело найти, и это такое же безграмотное крестьянство, с нулевым техническим уровнем развития, как и скотоводы калмыки с ногайцами.

– Хорошо, давай тогда вместе подумаем. Если не возле Балтийского моря, и не возле Каспийского. Тогда где?

– А что у нас за река находится между ними. Волга?

– Волга! Если ты, Феликс, настаиваешь на своём предложении. Давай построим артиллерийский завод в Самаре, или Саратове.

– А табачную фабрику?

– А табачную фабрику, как раз, выгоднее построить в Астрахани.

Через две недели, основательно побегав по разным конторам и покорпев над картой железнодорожных путей и водных магистралей Российской империи, они, наконец, определись с городом, в котором решили заложить завод.

Это оказался нынешний город Маркс, тогда называвшийся Баронском, но немецкие колонисты, которые и основали его, называли свой город Екатериненштадт.

Там жили, в основном, поволжские немцы, также, как и в окрестных фольварках и многочисленных посёлках. Рядом находилась судоходная Волга, по которой доставлялось оборудование и стройматериалы для постройки завода. А поволжские немцы были технически грамотны, ответственны, и обладали огромной работоспособностью.

В беседе с Мамбой Феликс узнал о железобетоне, но, естественно, не поверил. При строительстве завода он решил опытным путём проверить предложение Мамбы, и с удивлением понял, что Мамба, в очередной раз, не ошибся.

Строительство пошло гораздо быстрее, а конструкции стен стали надёжнее. Денег, вырученных за изумруд, а также накопленных ранее, хватило и на строительство табачной фабрики. В планах было ещё строительство текстильной фабрики, фабрики по производству пороха и патронов. Но ни денег, ни сил на это пока не было.

Но табачную фабрику они построили не в Астрахани, а опять же, в Баронске. Уже по прибытии в город, они обнаружили там остатки старой табачной фабрики, а в окрестностях города активно выращивали табак, который шёл даже на экспорт.

В постройке табачной фабрики личное участие не понадобилось. Один из купцов первой гильдии, Амуров Тимофей Иванович, заинтересовался её строительством. А узнав про Мамбу, решительно захотел иметь долю в этом предприятии, изыскав возможность прямых поставок табака на фабрику, не только из окрестностей Баронска, но и из-за границы. Это был, кстати, не старовер. Староверы на дух не переносили табак, и не желали связываться с бесовским зельем.

Были найдены местные «кулибины», которым было дано задание на изобретение сигаретного фильтра, по схеме, и из похожих материалов, описанных Мамбой.

Фабрика была построена в кратчайшие сроки, всего за четыре месяца, а через два начала выпускать первые сигареты. Фильтр был изобретён и запатентован, и не только в России, но и в Германии, а дальше сигареты, в особенности тонкие, дамские, стали распространяться по всему миру.

Их было несколько видов:

– Лёгкие, под названием «Ночная Африка», с изображением полуобнажённого силуэта чёрной женщины.

– Дорогие сигареты для джентльменов, различных видов и размеров, с общим названием «Приключение», с изображением одинокой пальмы на фоне океанского берега, на сделанной из плотного глянцевого картона пачке. На экспорт отправлялись сигареты с английским названием «Adventure» и «Independence».

И самые простые, с демократичной ценой, из самого дешёвого табака, либо, из остатков дорогого, назывались просто, «Вождь» и блистали изображением головы негра в перьевом уборе, на чёрно-белой глянцевой пачке.

Также производились и другие виды табачных изделий.

Первый вид, это махорка, выращенная в Воронежской губернии, и обозначенная, как «Дым Отечества», продававшаяся в пачках и нарезкой. А выращиваемый здесь табак, с добавкой кубинского, шёл на папиросы с названием «Чёрный русский».

Поставки кубинского табака наладил, опять же, Феликс, воспользовавшись своими старыми связями, в частности, через Вильнера и американских партнёров. Сигареты приобрели бешеный успех, и за три месяца полностью окупили расходы на строительство табачной фабрики, которую пришлось даже немного расширить.

Полученные доходы позволили достроить завод и принять прибывшего изобретателя Сэмюэля Макклейна с семьёй, и чернокожего изобретателя Бенджамена Брэдли, также прибывшего со всем семейством. Увы, сегрегация между ними, и здесь имела место быть. Но, они и не пересекались друг с другом.

Макклейну был куплен дом, в недалеко расположенном Саратове, здесь же была построена мастерская для его изобретений, с возможностью работать, как на ней, так и на уже построенном заводе.

А Брэдли был готов довольствоваться и малым. Ему всё нравилось: и то, что на него и его чернокожую семью, хоть и обращали внимание, но совсем не так, как это было в САСШ, и то, что здесь никого не интересовал цвет его кожи, и то, что никто не пытался выгнать его из купе поезда, или из каюты теплохода, мотивируя тем, что чёрным здесь не место.

Он никому не уступал места в кафе или на вокзале. Все только дивились цвету его кожи и говорили: «Смотри, арап!» И это не могло его не радовать. Его всё устраивало, кроме погоды. Но, тёплая шуба жене, и овчинный полушубок ему и его детям, спасли положение.

Так что, белые мухи, начинающие летать уже в октябре, нисколько не испугали его. Наоборот, они лишь подтверждали его мысли о правильности сделанного выбора, и он с жаром принялся за любимое дело, изобретение паровых машин и различных механизмов.

В помощь ему было выделено пять мастеровых, и много местных изобретателей, которые временами появлялись у него, пытаясь научиться работе с паровыми машинами, либо научить его чему-либо своему, и стимулировать интерес к своим идеям. Жизнь завертелась волшебным калейдоскопом, а молодость неожиданно опять вернулась к нему.

И изобретения посыпались, одно за другим. Паровые прессы, инструментальные ножницы, резаки, и прочие изобретения стали получать патенты, благодаря протекции Герхарда фон Штуббе, служившего в Михайловской артиллерийской академии, и находя применение на артиллерийском заводе фон Штуббе.

Герхард, по долгу службы, вращался в высоких кругах, и уже готовился стать полковником. В немалой степени этому способствовали и экзотические подарки, привезённые Феликсом.

Завод ещё достраивался, когда Феликса из этой суеты вырвало письмо от Луиша Амоша, пришедшее из Дуалы, с просьбой приехать в Камерун и помочь наладить связи с американцами, а также решить множество появившихся проблем, с Германской колониальной администрацией. Разобраться с грузом пришедшего каравана, и помочь ещё в тысяче мелких вопросов, которые Луиш не мог решить самостоятельно. В письме также содержались намёки на важную информацию, полученную от Мамбы.

Феликс и сам думал, что наступила пора кратковременно вернуться в Дуалу, чтобы передать всё новым людям. Продать дом, попрощаться с губернатором, и узнать все последние новости, а также степень его возможного влияния на них. Противоречивые слухи доходили до него из Африки.

Истерия против Мамбы и его жестокости, поднятая французской прессой, докатилась и до России, и была подхвачена местной прессой. Но, поднятая французами шумиха, быстро сошла на нет.

Простой люд не читал газет, а значит, и не знал ничего об этом. Просвещённая публика любила экзотику, и составила об этом своё собственное впечатление. Дворянство и царская семья придерживалась сходным с французами негодованием, но особо не усердствовала в этом.

В Африке намечались далеко идущие события, происходящие вокруг Итало-Абиссинского конфликта, и все силы и средства были направлены туда.

Шумиха, поднятая прессой, одновременно переключала внимание читающей публики на незначительного африканского вождя, и в то же время, возбуждала интерес к самой Африке, подготавливая почву для поддержки эфиопов.

В этом плане с Россией была солидарна и Франция, которой не нравилось усиление Италии в северной части Африки. И она субсидировала поставки устаревших российских берданок армии Менелика II.

Всё это изрядно настораживало Феликса, и он чувствовал, что ему надо подальше держаться сейчас от Африки, но, в то же время, держать руку на её жарком пульсе.

Пароход увозил его, сначала в Германию, а потом в Дуалу, куда он прибыл через полтора месяца, как вошёл в свою каюту в порту Санкт-Петербурга. Не успел он сойти на берег в Дуале, как его сразу же перехватили люди губернатора Йеско фон Путткамера, и сопроводили прямо в его кабинет, в здании Имперской колониальной администрации.

Луиш, в сопровождении подозрительного вида спутников, только и смог проводить его взглядом, не решаясь «отбить» из рук чиновников колониальной администрации. Проводив до здания, они остались ждать его в большом и прохладном холле на первом этаже.

Йеско фон Путткамер ждал Феликса в своём кабинете.

– Феликс! Как давно я тебя не видел. Ты уже и забыл, наверное, вечно несменяемого губернатора.

– Вы, как всегда, на посту, герр губернатор!

– Феликс… Германия нуждается во мне.

– Герр губернатор, вы, безусловно, занимаете это кресло не просто так, и я всегда вспоминаю вас.

– Не сильно ты меня и вспоминаешь, Феликс… Уехал в Россию, а не в Германию. Ты же германский офицер, хоть и в отставке.

– Герр губернатор. В России легче вести дела, и я теперь стал фабрикантом.

– И чем же ты занимаешься, Феликс?

– Табачная фабрика, герр губернатор.

– Да, это неплохая работа, и прибыльное дело. А что же Африка? Ты решил с ней расстаться?

– Да!

– А как же твой чернокожий вождь, по прозвищу Мамба. Ведь ты разбогател на поставках его товаров.

– Всё когда-нибудь заканчивается. Я решил завязать с кочевой жизнью, и осесть в России. Пора задуматься о семье и детях.

– Феликс, я всегда знал, что ты истинный немец. Наша нация всегда держалась на трёх К. Кирхен, Киндер, Кюхе. Это не может не нравится. Что ж, ты сделал свой выбор.

Губернатор замолчал, глядя на фон Штуббе своими проницательными глазами. Пауза затянулась. Феликс понимал, какой он должен был задать следующий вопрос.

– Герр губернатор… Вы же не просто так послали за мной. Вы хотите дать мне задание, или я каким-нибудь иным образом должен помочь вам?

– Ваша проницательность, Феликс, делает вам честь. У правительства Германии появились планы насчёт вашего чернокожего протеже. И я хотел бы знать ваше мнение о его полезности для нас. Я не могу вам всё рассказать. Да, думаю, вам это и не нужно знать.

– От вас я бы хотел узнать о характере вождя, и его обязательности. Условия соглашения с ним уже обговорены, и мы собираемся поставить ему крупную партию оружия, в обмен на определённые услуги. Выполнит ли он свои обязательства, и есть ли на него рычаги давления?

Феликс задумался. О том, какие отношения связывали Феликса с вождём, губернатор Камеруна либо не знал, либо только догадывался. Тем не менее, надо было дать полный ответ.

– Вождь племени банда, по прозвищу Мамба, является нестандартным дикарём, – начал он описывать Мамбу. Он довольно неплохо умственно развит, и умеет говорить по-русски. Возможно, является потомком одного из русских, неведомым образом занесённых в Африку. Принципиален, не терпим к предательству. Умеет полностью подчинять себе туземцев, либо оказывает на них неизгладимое впечатление.

– Что касается вашего с ним соглашения, то он будет следовать ему до тех пор, пока не поймёт, что его предают, либо начинают использовать, сверх договоренного. Он умён, и его трудно обмануть. Сил у него мало, но, зато, он прекрасно себя чувствует в глубинах черного континента. Я бы старался придерживаться с ним максимальной честности, и выполнения соглашения с ним по всем пунктам, насколько это возможно.

– Я услышал вас, герр Штуббе… Германия, и я лично, благодарим вас за вашу деятельность на её благо. Но я не прощаюсь с вами. Возможно, наши пути ещё пересекутся. Либо они пересекутся с людьми, которые подойдут к вам от моего имени. Вы, наверное, не знаете ещё, но совсем недавно сюда дошёл караван, с товарами от вашего чернокожего знакомого, а с ним и пятьсот отлично вооружённых дикарей.

– Все отлично организованы, и возглавляет их русский священник отец Пантелеймон. Как вы думаете, Мамба может напасть на Камерун?

– Нет, герр губернатор. Первым он никогда не нападёт. У него нет стремления захватить немецкие колонии. Я в этом уверен!

– Ещё раз благодарю вас, Феликс! Честь имею!

Феликс фон Штуббе, по старой привычке, щёлкнул каблуками ботинок, склонив при этом голову к груди. Потом пожал руку вышедшему из-за стола губернатору, и тотчас покинул его кабинет.

В холле его ждала тёплая компания абсолютно разных людей, которых объединял смуглый цвет кожи, и стремление доказать всему миру, что они не зря появились на свет, и попали при этом в Африку.

Верховодил у них Луиш, и то, только потому, что всё здесь знал. Тут же присутствовали два еврея и молдаванин из Бессарабии, что автоматически приравнивало всю компанию к чисто еврейской. Немало не смущаясь, они обступили его, и буквально, потащили на выход.

Придя домой, Феликс обнаружил ещё одну колоритную личность, и это помимо прибавления в семействе Луиша, в виде крохотной малышки, отчаянно сосавшей грудь Марии. Этой личностью был отец Пантелеймон. Монах уже устал ждать хозяина усадьбы, и давно хотел уйти обратно. Остатки каравана, и пятьсот негров-воинов ждали его на окраине Дуалы. Но губернатор задержал их всех вежливой просьбой.

Со дня на день должен был прийти корабль с грузом для Мамбы, и только это останавливало отца Пантелеймона, который уже давно считал свою миссию выполненной. Такой большой отряд вооружённых негров изрядно напрягал колониальную администрацию, не имевшую в своём распоряжении достаточно солдат. Но мамбовцы вели себя мирно, став лагерем за пределами города, и никому не мешали.

Феликс выслушал от Луиша все последние новости, после чего ему была представлена вся троица – Леонид Шнеерзон, Фима Сосновский и молдаванин Леон Срака, прости Господи, за неприятные ассоциации. Все они были случайными людьми в Африке, но уже смогли сжиться с ней. Поэтому все вопросы Феликс с ними утряс в течение недели.

Пока он решал вопросы о налаживании связей с американскими партнёрами, отправлял доставленный товар, вводил в курс дела Шнеерзона и Сосновского, прибыло и транспортное судно с грузом оружия.

Отец Пантелеймон получил обратный груз, и в довесок, представителя губернатора Камеруна. Наняв ещё носильщиков, закупив провизию и вьючных животных, они отправились в обратный путь, не став задерживаться после получения груза, даже на сутки.

Усадьбу, вместе с прислугой, купили Шнеерзон и молдаванин, а Луиш, с супругой, дочкой и Фимой, отправились на попутном корабле в португальскую Кабинду. Пароход снова увозил Феликса, дымя трубами, от зелёных берегов Африки в Атлантический океан. Этот этап его жизни подходил к концу. Его сердце ныло тихой болью, предчувствуя разлуку с прежней жизнью.

В руках он держал целую пачку бумаг, написанных Мамбой, с рисунками и подробными пояснениями, а также, непонятными для него диаграммами.

Всё это было частично упаковано в конверт из папирусной бумаги, замотано толстой верёвкой, и залито древесной смолой, с грубым оттиском печати, на которой была изображена плюющаяся кобра, с царской короной на голове. А частично, лежало отдельными папирусными листами, похоже, написанными уже в спешке.

На конверте было написано крупными чёрными русскими буквами «Вскрыть только по прибытию в Россию!!!». Странный каприз. Феликс был не любопытен. Очевидно, информация, хранившаяся в нём, не имела сиюминутного значения, хотя была важной, а значит, можно и потерпеть.

На словах же Мамба передал следующее:

«Феликс, мне нужен бесстрашный журналист и криминальный фотограф, и тот, и другой, должны быть человеколюбивыми и порядочными, насколько это возможно. Лучше, если это будут американцы или русские, хуже, если любые европейцы. Я надеюсь на тебя. Хорошей охоты! Князь банда и король Уганды, Иоанн Тёмный…»

Глава 15

Полумесяц и коптский крест

Рас Аллула Куби получил в своё распоряжение пять тысяч воинов угандцев, в дополнение к своим двум тысячам, и приступил к их обучению.

Сейчас он находился в Ньяле. И активно готовился к захвату всего Южного Судана. Первой целью была Фашода, не зря ему прислал воинов Мамба, их количества было достаточно для захвата территории. Ему противостояли лишь разрозненные отряды дервишей, которых, от силы, набиралось тысяч пять.

За короткое время, он собрал ещё тысячу добровольцев, которые были не только из Экватории, а отовсюду, стекаясь под его красно-жёлтые штандарты, с изображенной посередине чёрной змеёй.

Аксис Мехрис не забывал его, и сюда стекались его бывшие солдаты, а также те, кто был недоволен негусом Менеликом II. Внебрачный сын предыдущего негуса, рас Мегеша, пребывал в опале, и не мог преодолеть расстояние между местом домашнего ареста в Абиссинии и Экваторией.

Это сделал за него Аксис Мехрис. Коптская церковь, неожиданно для себя приобретавшая все новых адептов её веры, устремила свой взор в центр Африки. Из Абиссинии и Каира двигались небольшими группами монахи и священники. Из Каира по Нилу, а из Адис-Абебы пешком, преодолевая километры пути, они спешили к новой пастве, поддержанные Александрийским патриархом.

Иногда, к ним присоединялись группки европейцев, путь которых лежал, также, к Мамбе. Больше всего таких людей преодолевали путь до Кондогора, ставшего Битумом, а сейчас, переименованного в Бартер.

Аксис Мехрис осматривал войска, имевшиеся в распоряжении раса Аллулы. Перед ним остро вставал вопрос спасения сына Йоханныса IV, но сейчас было не лучшее время для этого. Абиссиния готовилась вступить в схватку один на один с Италией, и он не мог вонзить ей кинжал в спину.

К тому же, семи тысяч воинов, имевшихся в распоряжении раса Аллулы, было явно недостаточно для победы над Менеликом II, у которого было стотысячное войско.

Русские не захотели помочь Мамбе, несмотря на то, что он был в душе больше русским, чем негром. Они отвернулись от него, обратив свой взор на негуса Менелика. Тридцать тысяч винтовок, системы Бердана, было продано ему, да ещё и миллион патронов к ним, и это только по официальным каналам.

В абиссинской армии уже командовали русские офицеры, и было много инструкторов, тренирующих армию. Поручик Леонтьев стал правой рукой Менелика, и он был только вершиной айсберга. Были в эфиопской армии и офицеры Российского генштаба, со всеми вытекающими последствиями для итальянцев.

А что было у чернокожего вождя чернокожих дикарей, медленными шагами выходящих из родоплеменного строя? А ничего! Кучка авантюристов, действовавших на свой страх и риск. Мелкие поставки оружия, за большие деньги. Личные амбиции, желание победить, а также, попытки манипулирования всеми, и всем, чем можно, ради одной поставленной навсегда для себя цели. Да наличие знаний, исторических реалий будущего.

Что-то похожее было и у Аксиса Мехриса, но его цель была ещё дальше, чем у Мамбы. Он был патриотом своей древней свободолюбивой страны, и поэтому не мог пока ничего сделать, не желая начинать братоубийственную войну ради власти. Оставалось помогать Мамбе.

Для этого нужны были деньги и договор с дервишами, о прохождении торговых караванов, что было выгодно обеим сторонам, но соглашения об этом пока не было.

Войско усиленно тренировалось, рас Аллула выжидал, а Аксис Мехрис проводил время в раздумьях и беседах с ним. Положение спас арабский купец, прибывший по Нилу из Омдурмана. Он стремился к Мамбе, но был перехвачен людьми раса Аллулы.

Хуссейн ибн Салех не скрывал цели своего путешествия. Выслушав его, Аксис понял, что это шанс, и взял его с собою, чтобы препроводить к Мамбе. Добравшись до Баграма, они едва успели застать там Мамбу, которому не сиделось на месте, готовившегося уйти в Банги.

– Да будут наполнены вечным счастьем твои дни, великий чернокожий вождь. Да будут вечно петь тебе дивные птицы, услаждая твой слух нежным пением. Да будут мягки и сладостны твои жёны, – разливался соловьём ибн Салех.

На последней фразе, внимательно слушавший перевод Мехриса, Мамба резко переменился в лице. Хуссейн даже не смог продолжить дальше славословить, насколько его поразило лицо Мамбы, которое резко задышало такой лютой ненавистью, и от взгляда на которое становилось не по себе.

– Пойдём араб, я покажу тебе своих жён.

Одна эта фраза повергла в шок купца. Никто и никогда из правителей не показывал никому своих жён по доброй воле. В воздухе запахло смертью. Хуссейн резко побледнел, но покорно поплёлся следом за широко шагавшим вождем. Он уже понял, что сболтнул от незнания обстановки что-то лишнее.

Но уже поздно было что-либо предпринимать и отыгрывать назад, и он приготовился к самому худшему. Не думал он, что встретит здесь последние мгновения своей жизни, но продолжал идти вперёд, как привязанный. Они пришли к высокому старому баобабу, в развилке ствола которого стояла глиняная урна, с вплавленными в крышку красными бусами.

– Вот мои жёны, – не сказал, а зарычал вождь, бешено при этом вращая своими страшными глазами. Его уродливый шрам собрался большой сухой рваной складкой на голове, став похожим на костяной гребень фантастического монстра.

– Кто их убил? – выдавил из себя купец.

– Аль-Максум! Да будет навеки проклято его имя всеми богами.

Хуссейн испытал немыслимое облегчение после этих слов. С его плеч, словно, свалилась глыба, размером с пирамиду Хеопса.

– О, великий вождь. Этот кяфир навеки проклят и нашими вождями. Он бежал от нас, заклеймив своё имя предательством. Да накажет его Аллах!

– Где этот сын шелудивой собаки, гадкая отрыжка гиены, выродок, который не достоин ходить по земле Африки? – сорвавшись на такую же цветастую речь, как и у купца, прокричал Мамба.

– Он бежал к Рабиху, к озеру Чад.

– Ясно, я собираюсь в поход! На этот раз эта падаль не сбежит от меня. Зачем ты пришёл ко мне, купец?

– Наш повелитель и почтенный вождь Абдаллах ибн Саид Мухаммед просил меня передать его просьбу, о заключении с тобой союза, и призвал забыть все обиды, нанесённые тебе. В знак примирения он готов помочь золотом, если ты поддержишь его в борьбе с англичанами.

– Вам будет дорого стоить моя поддержка, и никакого золота у вас не хватит для этого.

– У моего господина достаточно золота, чтобы купить любую помощь, – поклонился в ответ на эти слова купец.

– Не хватит, – не согласился с ним Мамба, – потому что вас разобьют англичане. Я не знаю, где и когда, но вся Африка ляжет под сапоги колонизаторов, и лишь немногие останутся при своих, – совершенно ненормальным голосом, вдруг произнёс Мамба, закатив при этом глаза, отчего его, и так яркие и белые, белки глаз стали, словно, светиться, несмотря на то, что солнце только начало свой бег за горизонт.

Это пророчество испугало Хуссейна ещё сильнее, чем призрак смерти, совсем недавно витавший над ним. Мелькнуло перед его глазами видение битв и сражений. В ушах загремели звуки боя, визг пуль, дробный грохот пулемётов, выстрелы орудий и мортир. Видение мелькнуло и ушло, оставив вместо себя неприятный привкус несчастливого пророчества.

– Но всё можно изменить, если мы приложим определённые усилия, мой неверный товарищ, – неожиданно продолжил Мамба, – я предупреждаю тебя, АРАБ. Я уже много повидал в этой жизни, я вижу будущее, и оно мне не нравится.

– Но всё в руках божьих, и в моих. Если вы примите мою помощь, и склонитесь передо мною, то останетесь свободны. Если нет… то на нет, как говорится, и суда нет. А ваши кости засыплет песком времён, и только враги будут продавать ваши старые латы любителям древностей.

– Но это в будущем. Вы хотите союза и поддержки?

– Да, великий вождь – поклонился в ответ Хуссейн.

– Хорошо, весь Южный Судан мой! И с вас золото! Тогда я не нападу на вас, даже если мне будут предлагать за каждого вашего воина по килограмму золота. Но если вы предадите, хоть раз… не ждите тогда от меня пощады!

– Ты видишь моё войско, и оно будет только увеличиваться. Вся Африка ляжет у моих ног! Но я не тиран, я за союз… добровольный. Принцип простой, в союз вступают те, кто со мной. Все, кто не со мной, те против! А кто против, того не будет. Я всё тебе сказал, араб, теперь ступай к своему повелителю, и передай ему мои слова.

– Я готов с вами торговать слоновой костью и прочим, пока вы не нарушите своего слова. Моё слово верное, оно не ржавеет, и не стирается, и будет таким же твёрдым, как и все мои дела.

Мамба повернулся, и почти ушёл, оставив Хуссейна наедине с Аксисом Мехрисом, который переводил весь разговор. Неожиданно, он остановился, и резко обернувшись, сказал:

– Мехрис! Если они решатся, заключай договор, я подпишу его хоть кровью! – и он выхватил кинжал из-за пояса. Лезвие сверкнуло яркой вспышкой древних рун в свете вечернего солнца.

Хуссейн взглянул на клинок, и всё понял. В его семье передавали из поколения в поколение древнее пророчество. Когда минует десять по десять веков, в пустыню придёт чёрный воин. В руках у него будет древний клинок, с древними рунами, а сам он будет происходить из змеиного рода. Кончится междоусобица, а племена объединятся, дальше пророчество заканчивалось, и было невнятным.

Поклонившись в очередной раз, Хуссейн поднял глаза, но Мамбы уже не было, он пошёл готовить своё войско к войне с Рабихом. Месть ради мести уже давно поселилась в его сердце, а долги принято возвращать, хоть через год, хоть позже, и этот момент настал.

Гораздо позже, после возвращения Хуссейна к вождю дервишей Абдаллаху, союз был заключён, а золото выплачено. Рас Аллула двинул войска и без боя захватил весь Южный Судан, установив единый закон и единый налог со всех власть имущих.

Верный стал катикиро всего Южного Судана, а угандец Каггва стал управлять Экваторией. Но у них была только административная власть. Вся военная была у расы Аллулы.

Аксис Мехрис, пользуясь своими старыми связями, заключил тайное соглашение с администрацией Менелика II, и стал через них закупать оружие у России на золото дервишей, и на деньги, полученные от торговли слоновой костью, экспортируемой через Нил и Абиссинию.

Поток оружия из России, которая избавлялась от устаревших винтовок, заполнивших все склады, захлестнул Экваторию. Затем, это оружие переправлялась дальше, прямиком в Баграм. Оружие продавалось дешево, вместе с огромным запасом патронов к нему.

Абиссиния готовилась к войне, и ни у кого не возникало вопросов, для кого оно предназначалось. Удалось даже купить две батареи старых крепостных мортир, а к ним ещё большой запас снарядов. Всего Аксис Мехрис смог купить и переправить в течение года двадцать тысяч «берданок». На большее просто не хватило денег, хотя оружие для продажи было, как и были пути его доставки. А потом началась война Абиссинии с Италией.

К началу 1894 года рас Аллула имел десять тысяч воинов, вооружённых берданками. Дервиши поддерживали нейтралитет, и не совались дальше Фашоды, отдав Южный Судан и Дарфур в руки Мамбы. Мамба, забрав семь тысяч воинов, отправился в Бирао, где, соединившись с ещё семью тысячами воинов Ярого, двинулся к Банги. Здесь его застала весть об обнаружении алмазов.

Четырнадцать тысяч воинов, из которых только четыре тысячи были старыми и проверенными в боях солдатами. Сборная солянка, из всевозможных племён, говорящих на десятке языков, и спаянная только недавно обретённой верой, страхом перед предводителем, и жаждой побед и свершений. Вот что представляло собой его войско.

Все планы Мамбы по захвату Конго рухнули при получении известия о местонахождении Аль-Максума. Пробыв в пути три недели, его голова проветрилась и стала более трезво мыслить.

Войско ещё не было готово для таких битв, угандцы ещё не поверили в него, и могли дрогнуть и предать, а они составляли сейчас подавляющее большинство, а значит, не стоило и спешить. И он остался в Банги, тренируя свои войска, собирая алмазы, ожидая немецкий караван, и возвращения отца Пантелеймона, с его пятью сотнями воинов.

Смирившись с этим, я гостил у Момо собирая сведения о моё враге Аль-Максуме и его начальнике нубийце Рабихе аз-Зубайре. Но не только о них я узнавал. Мои люди, подчинённые Момо, совершали вылазки в Бельгийское Конго, собирая информацию об этом лакомом куске территории.

Они же и приносили дичайшие сведения о смертности среди местного населения, а также об увечьях, которые наносили каратели бельгийского короля. Оттуда стали массово перебегать беженцы, расселяясь по моей территории.

Угандцы, воочию убедившись в том, что происходит на колонизируемых белыми территориях, изменили своё мнение обо мне, и были готовы воевать уже на совесть. Я же снова сидел в хижине, и задумчиво пожёвывая свои толстые губы, размышлял над уже изрядно затасканной картой. В голову лезли нехорошие мысли, в частности, что делать с мусульманским населением? Насильно крестить в коптскую веру? Изгонять? Или уничтожать?

У каждого, из этих трёх путей, были свои плюсы и минусы. И в дальнейшем, это обязательно скажется, поэтому решать надо было сейчас, не позже. Остановился я на том, что специально изгонять и уничтожать население нельзя.

Надо создавать более выгодные условия для тех, кто перейдёт в коптскую веру, но пусть это будет негласное правило, а религии формально уравнять, но не сразу, а гораздо позже, чтобы не отталкивать от себя как старых, так и своих новых подданных.

Мои размышления прервал Момо, вошедший ко мне в хижину, вместе с Ярым. Как это ни странно, но Момо с Ярым давно уже подружились, и были постоянными соперниками, но не пытались бороться друг с другом всерьёз. Они оба воевали вместе, и не хотели, чтобы что-то становилось между ними, ни деньги, ни власть, ни женщины.

– Мамба, – начал Момо, – к тебе пришёл Палач, и просит, чтобы ты уделил ему своё время для разговора.

Я уже слышал об этом необычном убийце, и неясная пока идея забрезжила в моей голове.

– Раз пришёл, так зови его, что ему надо? Хотя, это и так понятно, голова Рабиха аз-Зубайра. «В каждой избушке, свои игрушки», порой, очень ужасные.

Спустя несколько минут, порог хижины переступил пришедший со своим отрядом Кат, по прозвищу Палач. Взглянув на него, я смог убедиться лично, что описание этого человека, которое дал Момо, полностью соответствовало вошедшему субъекту.

Спокойно-равнодушное тёмно-коричневое лицо бесстрастно смотрело на меня, лишь в глубине, на самом дне его сердца, тлела искорка еле живой души, которая давала ему право на жизнь. Она металась в плену единственной страсти, захватившей его мозг и тело.

Я заглянул ему в зрачки, которые казались чернее самой ночи. Взгляд, словно рентген, пробился сквозь заслоны и преграды, и проник в эту, еле тлевшую, искру. Кат вздрогнул, а его заблудшая в жестокости душа, уловила похожую, застывшую в напряжении и ярости, другую душу, натянутую до звона, струну родственного сердца.

Мы смотрели друг другу в глаза, понимая всё без ненужных слов. Его душа делилась с моей своей болью, беззвучно рыдая и рассказывая о своём горе. Моя, молча слушала и прижимала к себе, успокаивая. Цвет его глаз изменился, деланное равнодушие сменилось отчаянием, затем, дикой болью, потом он закрыл свои тоскливые глаза, и так долго стоял, не говоря ни слова.

Я молчал, к чему слова, ведь мы поняли друг друга и без них. Он пришёл за помощью, я в ответ попросил сам. Мою просьбу он мог выполнить. Его просьбу, я пока… нет. Но это только пока. Мёртвых не вернёшь, и надо жить дальше, как бы тяжело это не было. Но каждый враг должен знать, что расплата неминуема, и однозначна.

– Его зовут Аль-Максум!

– Рабих аз-Зубейра.

– Я услышал тебя Палач, и ты получишь его тело, даже если оно будет на вес золота, но это будет не сейчас. Если тебе нужны ещё люди, то мои воины в твоём распоряжении. Ты волен выбрать себе наиболее достойных. Да вернётся к тебе твоя душа… Кат.

Глава 16

Финансы

Майкл Левинс довольно потирал обе руки. Очередной груз, пришедший из Африки, оказался выше всяких похвал. Алмазов было немного, но все отменного качества! Кроме того, среди них были и очень редкие, чёрного цвета. А эти безумно красивые ткани, сделанные из неведомого материала. Куда там обычной мануфактуре. В этих тканях царил национальный колорит Африки и особо модного сейчас Египта.

Всё было распродано в кратчайшие сроки, и по самым высоким ценам, что несказанно радовало. Полученные эликсиры радовали разнообразием, отменным качеством и огромной востребованностью. Очередь на африканские снадобья была расписана на три месяца, и каждый хотел купить их в первую очередь.

Даже отец, старый Авраам Левинсон, кряхтя поинтересовался, не прислал ли негр что-нибудь для бодрости, здоровья и долголетия. И с удовлетворением воспользовался присланной «Утренней зарёй» и мазью от болезней суставов, сделанной на основе змеиного яда. Ох, уж этот Мамба!

Но, наряду с приятными, были и не очень приятные новости. Вместе с грузом прибыли и двое сопровождающих. И, что особенно неприятно, оба были евреями, точнее, евреем был один, второй… был не лучше.

Из разговора с ними Левинсон понял, что сверхдоходы у него закончились, уступив место тяжёлой нудной работе по зарабатыванию денег.

– Эх, Феликс… как было удобно работать с немцем. Всё чётко, быстро, без суеты, и особо не торгуясь. Этот же… Шнеерзон, и второй с ним, сын цыганки и румына, родивших его под кустом, где-нибудь под Кишинёвом, уже всю душу из него вытянули, требуя повышения закупочной цены.

Шнеерзон «прошвырнулся» по окрестным аптекам и лавкам экзотических товаров, приценился, так сказать. Вернувшись из своего вояжа, он безапелляционно заявил об обмане, и потребовал двадцати процентного повышения оплаты.

Всё это говорилось на идиш, с упоминанием всех богов, и прочих, чисто еврейских, торговых примочек. Мойшу все эти слова нисколько не тронули. А затребованную цену он выплатил только потому, что боялся потерять источник товара, на что ему прозрачно намекнул Шнеерзон.

То, что эти двое разуют и разденут любого, Мойша понял с первого взгляда. А после того, как ему в лицо сунули проект производства… скрепок, он вообще поплыл. Шнеерзон показал изогнутую особым образом, из металлической проволоки, конструкцию, названную им скрепкой, а потом ещё и кнопку, которую смастерили из круглого металлического диска, с приделанным посередине треугольным штырём, направленным вертикально вверх.

И слово в слово передали слова Мамбы, для чего это нужно. После, продемонстрировали всё это наглядно, пришпилив кнопкой к деревянной доске лист бумаги, и скрепив скрепкой множество листов бумаги вместе.

На этом они не успокоились, и выудили откуда-то из недр пиджачного костюма свёрнутый в рулон папирусный лист, на котором была схематично изображена шариковая ручка. Впоследствии оказалось, что похожий патент был уже сделан на имя Джона Лауда в 1888 году, но эта конструкция была совершенней, и в ней были указаны многие нюансы, улучшающие её качество написания, вроде степени густоты чернил, и необходимость добавления в них масляной основы.

Стив Роджерс, вызванный для оценки данных изобретений, быстро оценил их потенциал, и помог двум авантюристам оформить на них патент, взяв за свои скромные услуги энную сумму, и добавив ещё одну причину головной боли Майклу Левинсону, занявшемуся организацией производства этой мелочевки.

Забрав свои деньги и патенты, два Леонида исчезли с поля зрения Майкла. Но он не сомневался, что это было до поры до времени, и оба ещё появятся, и проявятся с самой необычной стороны.

Так и оказалось. Приодевшись в достойный «прикид», они отправились в Луизиану, а там, перебравшись в Новый Орлеан, принялись осваивать все местные подпольные казино. Выбор был достойнейший. Рулетка, бильярд, покер, преферанс, банальные кости, наконец.

Во всём этом оба «товарища» были специалистами самого высокого класса. Шнеерзон, в основном, специализировался на картах и рулетке, а Леон – на бильярде, и игре в кости. Деньги у них были, желание и умение играть тоже. И колесо фортуны закрутилось.

Деньги, женщины, вино, карты, кости, домино. Через две недели откровенного загула и азартных игр, они вернулись обратно, став богаче в три раза, и обретя множество полезных связей, как в игорном бизнесе, так и среди игроков. Многие были им должны, а карточный долг – это святое, в этой специфической среде. Отчаявшиеся в проигрыше женщины готовы были расплатиться с ними своим телом.

Ну, этого добра они уже отведали сполна, и Шнеерзона интересовали связи и знакомства той или иной дамы, а не её зрелые, или не очень, прелести. Его обычно молчаливый спутник был полностью с ним согласен. Через них, и других должников, а также тех, кому они великодушно простили долг, или показательно проиграли, они наладили связи с местными контрабандистами, и откровенно уголовными элементами.

С помощью этих связей была закуплена очередная партия оружия, так необходимого Мамбе. Товар был оформлен как поставки в американскую армию, но кто там будет искать партию новых магазинных винчестеров, которую никто и не ожидал.

Оружейным фирмам нужны деньги, проигравшимся офицерам тоже нужны деньги, Лёне тоже нужны деньги, а Мамбе нужно оружие. Лёня уважал Мамбу, Мамба уважал Лёню, а что ещё нужно бедному еврею, кроме денег, которых ему тоже дал Мамба, правильно, уважение.

Кроме оружия, Шнеерзон со своим другом купили оборудование для штамповки монет, а также несколько сот килограммов серебра. На будущее, новые друзья из Техаса заверили его о контрабандных поставках отличного мексиканского серебра.

Обстряпав ещё пару тёмных делишек, они отчалили на пароходе в Африку. В порту Нового Орлеана новые знакомые заверили Шнеерзона, что скоро у него появится и свой пароход. Не новый, конечно, но ещё крепкий. Бермудский треугольник – такая страшная вещь, тонет там невозможно сколько кораблей, а то и пропадают без вести.

А так, найдёшь пароход, например, в порту Кабинды, с экипажем, но без названия. Название придумал, порт приписки обозначил новый. И вот пароход, под названием «Чёрное солнце Африки», вновь бороздит океанские просторы, не заходя, впрочем, в европейские воды.

Ефим Сосновский с удовлетворением запечатал конверт международной почты, и отправил его с первым судном, зашедшим в порт Кабинды.

Облокотившись на деревянную стойку маленькой конторки, располагавшейся в убогой глиняной хижине, над деревянной дверью которой красовалась надпись на португальском «Banco», он мечтательно обвёл взглядом хлипкую и скудную обстановку.

– Ничего, я докажу вам всем! Я… Фима Сосновский, стану первым банкиром Африки, а вы все будете молить меня о кредитах, – сказал он вслух и погрузился в расчёты, раскрыв на первой странице девственно чистую бухгалтерскую книгу.

«Фима, Фимочка, сыночек», – заливалась слезами над письмом сына его рано постаревшая мать, урождённая Гинзбург, наследница одной из младших ветвей знаменитого рода российских банкиров и баронов.

Неизвестное лицо перевело на счёт Горация Гинзбурга сумму, которую проиграл на бирже Фима, когда в 1892 году рубль резко подешевел и все долговые обязательства повисли на банкирах.

Государство не пришло на помощь Гинзбургам, а Фима, который попал не в ту струю, вынужден был бежать, как оказалось впоследствии, в Африку, чтобы не сесть в тюрьму. А ведь Гинзбурги когда-то дали Российский империи в долг десять миллионов рублей, на ведение Крымской войны, отказавшись от процентов, и получив за это титул баронов.

Но всё течёт, всё меняется, и Александр III не стал помогать баронам. Гинзбурги, потеряв миллионы, усвоили урок, и переключились на золотодобычу. Гораций Гинзбург, получив на свои счета сумму, потраченную Ефимом Сосновским, был изрядно удивлён, если не сказать, ошарашен.

Вместе с тем, его сердце наполнила теплота. Значит, не скурвился дальний родственник, нашёл в себе силы и возможности отдать долг, даже не появляясь на глаза. Такой поступок, непременно, требовал награды. Вызвав его мать, Лидию Сосновскую (Гинзбург), он начал выспрашивать её о Фиме, но изгоревавшаяся мать ничего не знала о сыне.

Плача, теперь уже не от горя, а от радости, она протянула барону Горацию Гинзбургу мятый и заплаканный конверт, в котором находилось письмо от Фимы. Почтовый штемпель ясно указывал адрес отправителя: Африка. Португальское Конго. Порт Кабинда, почтовое отделение № 1. Ефиму Сосновскому.

Подойдя к большому глобусу, стоявшему в углу кабинета, Гораций задумчиво раскрутил его и уставился на маленькое коричневое пятно, между французским Конго и португальской Анголой.

– Ты смотри, паршивец, куда добрался. И прямо, словно вишенка на торте, расположился, между умными и красивыми. Далеко пойдёшь, если раньше времени не умрёшь! Ну да, для того, кто добрался до самой жопы мира, неизвестно где, эта участь будет предназначена не скоро.

– Раз пришло одно письмо, то придёт и другое, – успокоил он рыдающую от переполнявших её эмоций мать.

– Хватит плакать, Лидия, сын жив, и тебе того желает. С долгами он расплатился. Жди от него второго письма, да какой оказии, или я тогда плохо разбираюсь в людях, – пробормотал он уже про себя.

– Как что получишь, сразу ко мне. Наверняка, у него будут интересные предложения. Не только лишь Сибирскими золотыми приисками нам прирастать надобно, и в Африки что-то подобное искать необходимо. Не зря Фима объявился, ох не зря, прям в руку.

И, отпустив мать, он ещё в течении часа рассматривал маленькое коричневое пятнышко на глобусе, находящееся немного выше Анголы и обозначавшее Кабинду. Его личный секретарь, тем временем, готовил все справки по Африке. Какие товары, пути, деньги, сферы влияния, в общём, всё то, без чего никак не получается вести бизнес в любом регионе, и на любом континенте нашей планеты Земля.

Феликс, с истинно немецкой педантичностью, подсчитывал барыши от продажи сигарет, которые уже стали «брендовыми», и были популярны во всей России, от Камчатки до Хельсинки.

Артиллерийский завод был построен, и теперь проходил последнюю доводку станочного оборудования, готовясь принимать заказы на производство пушек. Рядом возводились стены новых цехов для производства снарядов и патронов.

Как не пришлось кривить душой, но Мамбовский посыл про строительство артиллерийского завода в Астрахани пришлось проигнорировать, чтобы он там себе не думал. А вот купец первой гильдии, Амуров, на этом не успокоился. Продав свою долю в табачной фабрике Феликсу, он взялся за постройку небольших кораблей, способных передвигаться по Каспийскому морю. А также начал лоббировать интересы трансафриканского пути, пафосно назвав его «Из Белой России в Чёрную Африку», из варяг в арапы.

Разогретые рассказами Ашинова о Мамбе купцы, хоть и не получили реального подтверждения, но зато увидели появившуюся в сфере интересов правительства Царской России Абиссинию, дружно ратовали за организацию этого чёрного пути.

Получив поддержку от множества купцов первой, и более многочисленной, второй гильдии, Амуров заложил морскую верфь для постройки небольших пароходов в Астрахани, там же была заложена и текстильная фабрика, и мануфактура, для производства плотной ткани из хлопка.

Эта идея была озвучена Феликсом, который прочитал о ней в одном из листков с рисунками и подробными инструкциями, сделанными Мамбой. Там говорилось о хлопчатобумажной ткани, плотной и ноской, основой для которой служил хлопок, и который до этого времени был не популярной культурой, из-за своей дороговизны и трудности обработки.

Бенджамин Брэдли, получив техническое задание на создание небольшой паровой машины, для обработки коробочек хлопка, создал её за три месяца, смастерив двух валочный агрегат. Верхний валик был неподвижный, нижний крутился с помощью рычага машины, приводящегося в действие поршнем, под давлением пара. Хлопок с семенами подавался между валиками, один из которых захватывал волокно, а семена, не в силах пройти между валиками, осыпались на землю.

Производство волокна возросло в разы, а потом увеличилось и изготовление тканей из хлопка. Начали повсеместно появляться плантации хлопка, где можно было его выращивать, в силу климатических требований. В Баку была куплена земля, под керосинную фабрику, и нефтеносный участок, с земляным маслом.

Денег на завод по крекингу пока не было. Но Феликс успел застолбить и землю под него, и несколько перспективных нефтеносных участков, а также строил отдельный причал, вместе с компанией Амурова.

Деньги не успев дойти, сразу разлетались на новые проекты, но их поток не иссякал, а, как будто, приводил с собой ещё новых золотых и серебряных друзей. Но их всё равно не хватало. Неожиданно, проблема с наличкой разрешилась самым неожиданным образом.

Феликса нашло письмо от барона Горация Гинзбурга, с приглашением приехать, по возможности, к нему, и обсудить серьёзные деловые вопросы. По тону письма, а также по его виду и содержанию, Феликсу стало понятно, что им заинтересовались серьёзные денежные магнаты, и не ради любопытства. Отнюдь!

Разобравшись со всеми текущими делами и осмотрев прототип нового пулемёта, собранного Макклейном, а также его макет небольшого миномёта, Феликс отбыл из Баронска, в сторону столицы.

По пути он не преминул заскочить к брату, лоббировавшему для него заказ на производство полевых пушек, образца 1877 года, в частности, её конной модификации, которая была более лёгкой и короткоствольной.

Брат намекал, что это только начало, и в министерстве ищут образец новейшего 76-мм орудия, но всё пока на стадии проектов. Но, у него есть выходы на Великого князя Михаила Александровича, так что всё будет под контролем, и не только на Путиловском заводе.

Пообедав у брата, а также познакомившись там «случайно» с барышней, блиставшей огненно-рыжими волосами и гладкой фарфоровой белой кожей, кокетливо выглядывающей из-за воротника и рукавов глухого платья, он отбыл на деловую встречу.

Барышня была откровенно мила. Редкого фиалкового цвета глаза, милая улыбка, вкупе со слегка вздёрнутым носиком, очаровали его. Стройная фигура молодой девушки была наглухо скрыта красивым, сшитым из отличного серого сукна платьем, но позволяла оценить тонкость талии и хрупкость узких плеч, а также открывала на его обозрение целый каскад густых рыжих волос, завёрнутых в немыслимо модный узел на голове изящной формы.

Встреча была назначена в особняке Гинзбургов. Подъехав к воротам на извозчике, он не пожалел полтину за скорость и удобство путешествия, до сих пор находясь под очарованием незнакомки, скромно представившейся Софьей.

Отпустив извозчика, он тронул железное кольцо на воротах. Послышался кашель, и из глубины двора к воротам направился дворник, в большом фартуке из плотной ткани и с фуражкой на голове. Спросив имя и фамилию, он запустил его во двор. У здания стоял дворецкий в скромной ливрее, дождавшись Феликса, он провёл его вовнутрь здания.

Гораций Гинзбург сидел в своём любимом кресле и курил сигареты «Индепенденс». Попыхивая ароматным дымом, всасываемым через новомодный сигаретный фильтр, он медленно выпускал клубки изо рта, размышляя о деловой встрече, которая должна была состояться прямо сейчас.

Долгожданный визитёр уже входил в здание, провожаемый дворецким. Ещё раз повторив про себя все свои вопросы, а также ответы на возможные встречные вопросы, Гинзбург встал из-за стола и направился прямо к гостю, входящему в кабинет.

Сильно загорелый мужчина, с пронзительно бесцветными глазами, смотрел на него твёрдым взглядом много повидавшего человека. Одет он был добротно, но неброско, а по манере носить гражданский костюм сразу чувствовалась военная косточка.

– Присаживайтесь, – хозяин обвёл широким жестом вокруг стола, где разместились разнокалиберные стулья, на разный вкус и размер. По тому, какой стул выбирал его посетитель, Гинзбург мог определить примерный характер своего будущего делового партнёра. Посторонние люди в его кабинет не допускались.

Фон Штуббе выбрал стул с высокой и строгой резной спинкой и жёстким сиденьем, но задрапированным необычной расцветки тканью. Усевшись на нём, он приготовился внимательно слушать хозяина кабинета, отставив правую ногу далеко вперёд, и положив правую руку на столешницу стола, а сам при этом чуть откинулся назад.

Гораций уселся обратно в своё удобное мягкое кресло, с жёстким профилем, и начал беседу, уже примерно представляя характер собеседника.

– Феликс фон Штуббе? Я Гораций Гинзбург. Но, да вы уже, наверное, заочно со мною познакомились.

Они обменялись ничего не значащими любезностями.

– Вы, наверное, теряетесь в догадках, зачем я вас позвал к себе?

Феликс кивнул.

– Ну что ж, не буду больше пытать вас неизвестностью.

– Вы знаете Фиму Сосновского?

Феликс задумчиво нахмурил свои брови, вспоминая, пока его память не подсказала, кто это.

– Вы имеете в виду беглого банковского работника, оказавшегося в Африке? Лет 20–25, некогда бывшего круглощёким крепышом среднего роста, скорее толстым, чем худым. Но месяцы лишений изрядно потрепали его.

– Да, несомненно, ему двадцать два, и он точно подходит под ваше описание. Где вы его видели?

– В Дуале. Германский Камерун.

– Однако…, куда закинула судьба непутевого племянника, – посетовал Гораций.

– А что, он ещё что-нибудь натворил?

– Нет-нет. Наоборот, он вернул потраченные деньги, да ещё и с процентами. Откуда у него деньги?

– Мамба дал, – философски проговорил Феликс.

– Вот как? А я надеялся, что он их заработал!

– А он их и заработал. Это кредит доверия. Мамба щедр, и не жаден. Он верит людям!

– А если люди его обманывают? – вкрадчиво поинтересовался Гинзбург.

– Тогда они умирают.

– А деньги?

– Деньги по обстоятельствам. Я же говорю, вождь чернокожих Мамба не жадный, он просто злопамятный. Успел сбежать, твоё счастье. Не успел – его. Но, насколько я знаю, никто не успел!

– Так, так, так, это хороший деловой партнёр. Цепкий, так сказать. А много ли у него денег?

– Денег у него, как таковых, нет, но он предоставляет возможность их зарабатывать! И многие этим пользуются.

– И что, много людей этим воспользовались и обманули?

– Воспользовались многие, обманули, пожалуй, я не знаю никого.

– Как так?

– Понимаете, – и Феликс придвинул свой стул поближе к столешнице, на которую положил обе руки.

– Этот вождь, он унган, колдун, по нашему, и…

– Уважаемый…, давайте не будем про мистику. Я знаю, что те, кто побывал в Африке и других дальних странах, излишне мистифицированы, сказывается специфический род занятий и зависимость от удачи, но банкир, это прежде всего трезвый расчёт, и не зашторенный различными предрассудками разум.

– Я с вами полностью согласен. Тогда кратко. Никто не желает обманывать вождя. Потому что это невыгодно. Тот, кто доказал ему свою преданность получит намного больше того, что предложат за предательство. Да и нет ни у кого желания быть перед ним предателем, обстоятельства, так сказать, не позволяют.

И Феликс невольно вспомнил отрезанные головы, развешанные на пиках возле хижины Мамбы, а также его чудовищное, в своём мрачном великолепии, копьё.

– Значит, вы уверены, что ваш чернокожий вождь надёжный и ответственный, мммм, человек.

– Я это не утверждаю… я в этом уверен. И Фима Сосновский уверен в этом тоже.

– Хорошо, чем сейчас занимается мой племянник?

– Он основывает свой банк.

Гинзбургу сначала показалось, что он ослышался. Тогда он переспросил, но ответ Феликса был таким же.

– Вот как. Малыш решил взяться за ум, а чем он будет подкреплять свои векселя?

– Золотом и алмазами, а также, честными обязательствами.

– Ну, давайте будем серьёзными. Какие честные обязательства? И потом, кто всерьёз будет воспринимать чернокожего вождя, с его диким банком, пусть и основанным на земле португальской колонии, и основанный белыми. Это чушь!

– В будущем обстоятельства будут, как никогда, серьёзными. Особенно, когда вокруг бушует война, а по Африке разгуливают тысячи хорошо вооружённых и организованных негров.

– Не знаю, не знаю, но, впрочем, вы меня убедили. А Фима не просил вас попросить у меня помощи?

– Нет, не припоминаю, – ответил Феликс, – расставаясь с ним, я только слышал его невнятное бормотание о том, что он всем докажет и покажет, ну и его сжатые в кулаки руки, и очень целеустремлённый взгляд. Думаю, вы сами выйдете на него, когда узнаете и услышите о нём в газетах.

Гинзберг замолчал, невидяще уставившись в дальний угол кабинета.

– Да, – после паузы продолжил Гораций, – я узнал о ваших проектах, а теперь и убедился лично в ваших тесных связях с африканским континентом, и хотел вам предложить льготный кредит на абсолютно выгодных для вас условиях. Вы ведь приобрели много участков под застройку будущего перегонного завода и фабрики по производству взрывчатых веществ?

– Да, не стал скрывать очевидного Феликс, – и что вы за это хотите?

– Небольшую долю в ваших предприятиях, и ваши связи с Африкой, а также, возможность помогать и руководить моим племянником. Думаю, он должен обрадоваться моей поддержке, а если вы сможете развиваться, то я готов вложить в ваш банк не менее пятидесяти процентов средств для его становления и развития.

– А также, поучаствовать в создании уставного капитала, с не меньшей процентовкой, а то и большей. Но, для этого мне нужна информация о том, что происходит во всей Африке, особенно, подчёркиваю… оперативная информация, а также экономические прогнозы. Ну, вы меня понимаете?

– Я понимаю. Вы всё это получите, с максимальной быстротой и достоверностью.

– Ну вот и договорились, – обрадовался Гинзбург. Прошу завтра пожаловать ко мне в контору, где мы и подпишем все бумаги.

Пожав друг другу руки, они было уже расстались, когда Феликс подавшись секундному порыву произнёс:

– Царь-батюшка Александр III умрёт в этом году… наверное, в конце года.

Ни один мускул не дрогнул на лице Горация, у которого были определённые проблемы с этим человеком.

– Откуда вы знаете?

– Мамба сказал, – пожал плечами Феликс, – и я, почему-то, ему верю. И если это сбудется, будет ещё одна причина для сотрудничества с ним, не прибегая к предательству. Честь имею!

И Феликс ушёл, оставив в недоумении хозяина кабинета.

Глава 17

Подготовка к войне

Я, наконец, дождался прихода каравана с оружием, во главе с отцом Пантелеймоном. Но я даже не мог догадываться, сколько проблем этот караван мне принесёт!

Нет, оружие было отличным, и это были магазинные итальянские винтовки, в количестве десяти тысяч штук. Было и шестнадцать 76-мм орудий, правда, всего по двадцать снарядов на каждое орудие. Вместе с оружием, пришёл и представитель имперской колониальной администрации Камеруна, некто Фриц Колль, но об этом позже.

Проблемы нарисовались с отрядом переселенцев из Северной Америки, о которых не было упомянуто в предыдущих главах. А они, между тем, благополучно доплыли на пароходе вместе с Луишем, и поставили на уши всю колониальную администрацию Камеруна.

С большим трудом, Луиш смог договориться с администрацией, и всю чёрную «свору» отправили во временный лагерь, созданный в пятидесяти километрах от Дуалы. Продукты, купленные в Америке, быстро закончились, и Луишу приходилось тратить последние деньги для покупки всего необходимого, когда пришёл караван от Мамбы.

Всё бы ничего, но среди трёхсот, переплывших океан семей, было ещё пятьсот негров, отлично владевших оружием, и вооружённых многозарядными винчестерами. И это была проблема… для колониальной администрации.

После прихода ещё пятисот воинов, вместе с караваном, это был почти полк. На счастье колониальной администрации, воины отца Пантелеймона и американцы не контактировали друг с другом, находились в разных лагерях, и весьма недолгое время.

Закупив продуктов, караван забрал американцев и ушёл. В пути переселенцы были просто в шоке от своей альма-матер, и не стесняясь, матерились по-английски. Свои национальные языки они давно уже позабыли. Только то, что они были накормлены, и происходили из тех слоёв, где один раз поесть за день было счастьем, удерживало их от откровенного бунта.

Американские негры, вооружённые винчестерами, постоянно вступали в конфликты с мамбовцами, и только вмешательство отца Пантелеймона, а также наличие семей, удерживало обе стороны от взаимного кровопролития.

Ни о каком расовом равенстве не могло быть и речи. Видя и ощущая своей шкурой постоянную сегрегацию со стороны белых, чернокожие американцы сразу же стали совершать подобные ошибки, не успев ступить на африканскую землю, по отношению к своим чернокожим диким «братьям».

Американцы считали себя цивилизованными людьми, стоявшими на ступеньку, а то и две, выше аборигенов. А то, что они все поголовно были неграмотными, и с трудом читали по буквам, это в расчет не бралось.

Да и с религиозной принадлежностью вновь прибывших, не всё было ясно. Половина из них были католиками и протестантами, кроме этого, были и баптисты, и не верующие, и ещё, каждой твари по паре. Тогда как все воины Мамбы были поголовно православными коптской церкви.

Не все выдержали тяготы длинного и изнурительного пути. Многие, особенно женщины и дети, погибли от укусов змей и ядовитых насекомых, а также заболели малярией, и ещё целым калейдоскопом тропических болезней, протекание которых только началось по их прибытии в Банги.

Пришлось мне разворачивать полевой госпиталь и вызывать сюда Сивиллу, с её сёстрами милосердия, и Самусеева, в качестве главного доктора. Я обеспечил их набором лекарственных средств, вроде укрепляющих и улучшающих иммунитет эликсиров, и запасом хинина, доставленного с караваном из Дуалы.

Караван свалился мне на голову, как цыганский табор. Кричащие и плачущие дети, страдающие от высокой температуры, искажённые яростью лица мужчин, считающих, что их обманули, испуганные лица женщин, не ожидавших таких тяжёлых условий, всё это изрядно напрягало меня.

Из почти двух тысяч человек, до Банги добралось тысяча восемьсот два. И было очень много больных, которых пришлось изолировать. Американские воины, набранные Луишем, тоже понесли потери, и теперь их было не пятьсот человек, а четыреста семьдесят пять. Но общее положение дел это не меняло.

Построив свои войска, я любовался их диким разнообразием, тринадцать тысяч угандцев, чуть больше пяти тысяч моих проверенных воинов, многие из которых были бывшими тиральерами, и почти пятьсот человек афроамериканцев. Три в одном!

Кого бояться больше, неизвестно. А тут ещё Колль этот… Фриц… немецкий, жаждет обговорить со мной все детали. «Решала», блин. Пора бы уже заключать союзный договор со всеми племенами, до которых я смогу дотянуться. Конфедерацию, так сказать, организовывать.

В итоге, я всё скинул на отца Пантелеймона и отца Кирилла, они духовная власть, пусть и разбираются. Явив афроамериканцам своё зверолюдное лицо, я заставил плакать детей, креститься женщин, и испуганно хмурить брови мужчин. Думаю, я всем понравился!

Момо нехотя слушал мой приказ о временном размещении всей вновь прибывшей кодлы на окраине города Банги, и, как бы ему не нравились мои новые подданные, а выполнять указания всё же пришлось. Работа закипела. Стали восстанавливаться старые хижины. Но, помимо неприятной работы, я решил озадачить Момо и любимым делом.

А именно, нападать и грабить. Правда, грабить там уже и нечего было, но, у его партизанских отрядов была ещё одна цель – препятствовать вывозу каучука и других ресурсов из Бельгийского Конго. Диверсионные отряды, маленькими группами по пятнадцать-двадцать человек, перебирались через реку и растворялись в густом кустарнике, на противоположном берегу.

Зная коварную и дикую природу негров, я популярно им объяснил, что никого насиловать не надо, в том числе и мужчин, убивать чужих негров тоже. Можно брать в плен, уводить к нам всех желающих, и забирать каучук и слоновую кость.

Убивать можно только карателей из Force Publique, и то, скорее по необходимости, чем специально. Ну и конечно, распространять моё влияние на племена банту в Конго. Формировать мой притягательный образ защитника и объединителя всех племён негров, и работать на мой имидж, справедливого и щедрого вождя, надеюсь они меня поняли.

То, что я уже стал, помимо князя и султана, королём, только добавляло притягательности в мой образ великого и ужасного. Разобравшись в менталитете негров, я уже вовсю эксплуатировал образ сильного и могущественного унгана.

Великий колдун, скандировали язычники во всех уголках Африки, до которых могла дотянуться моя тень. Великий объединитель православной веры и подвижник, проповедовали посреди хижин и площадок, больших и малых селений, коптские священники.

Колоритная личность и стихийный вождь, вынесенный на гребне волны тотальной колонизации Африки из глубин чёрного континента, судачили по обе стороны Атлантического океана. И только Азия и Индия безмолвствовали, не в силах разобраться со своими проблемами.

Фриц Колль терпеливо дожидался вождя в своей хижине. Кроме него, тут находился переводчик с его стороны, и переводчик со стороны вождя. С первой встречи чернокожий вождь внушал к себе почтение и иррациональный страх.

Да, он был негром и дикарём, но от этого знания становилось только хуже, и мистический страх липкой удушливой волной накатывал на Фрица. До этого он не раз сталкивался с унганами. Многие чернокожие туземцы работали как на администрацию, так и на плантациях, но они не внушали и толику того страха, который внушал Мамба.

Вблизи он оказался ещё страшнее и неприятнее, но работа – это основное правило для немца, а Фриц привык хорошо делать свою работу. Разобрав бумаги, он выложил их перед собой. Один экземпляр, напечатанный на русском, он положил перед Мамбой, а другой оставил у себя. Для губернатора Камеруна не было новостью, что вождь умел говорить, читать и писать по-русски.

Этим его знанием они и хотели воспользоваться, немного изменив текст договора, напечатанного на русском языке. Он немного отличался от текста договора на немецком. Но это немного имело просто кардинальное значение.

В «русском» договоре было написано: – «Германская империя, в лице губернатора Камеруна Йеско фон Путткамера, обязуется оказывать материальную помощь оружием, продовольствием и необходимым для ведения военных действий имуществом, по требованию Иоанна Тёмного, признавая нерушимость границ государства Банда и Буганда, под предводительством короля Иоанна Тёмного, по прозвищу Мамба, и не позволять захватывать его территорию третьим государствам».

«В свою очередь, Иоанн Тёмный согласен выполнять союзнические обязательства, с целью поддержки и защиты Германского Камеруна, а также Германской Восточной Африки, от внешних и внутренних врагов. Для чего он обязан оказывать вооружённое сопротивление общим врагам, как своим, так и врагам Германской империи».

В «немецком» же договоре было написано следующем образом: – «Германская империя, в лице губернатора Камеруна Йеско фон Путткамера, обязуется оказывать материальную помощь оружием, продовольствием и необходимым для ведения военных действий имуществом, по требованию Иоанна Тёмного, но по своему усмотрению, и тогда, когда считает это нужным, признавая нерушимость границ государства Банда и Буганда, под предводительством короля Иоанна Тёмного, по прозвищу Мамба».

«В свою очередь, Иоанн Тёмный согласен выполнять союзнические обязательства, с целью поддержки и защиты Германского Камеруна, а также Германской Восточной Африки, от внешних и внутренних врагов. Для чего он обязан оказывать вооружённое сопротивление общим врагам, как своим, так и врагам Германской империи, а также выполнять иные приказы Германской империи, руководствуясь, в первую очередь, её интересами».

Прочитав самолично союзнический договор, написанный на русском языке, я поморщился с досады, но на безрыбье и рак рыба. Лучше с немцами, чем с французами, и уж тем более, чем с англичанами.

Я, я, натюрлих (конечно), как-то правильнее звучит, чем факен зе щит, или шаромыжнические припевы марсельезы. Ну да, это на любителя. Емельян Муравей, внимательно читая оба договора, практически их нюхал, пытаясь найти подвох. Я по глупости… и не думая… подмахнул оба экземпляра на русском языке. И уже почти было решился расписаться в немецких экземплярах, как… Емельян что-то углядел, и громко закричал:

– «Позвольте, позвольте, у меня все ходы записаны!», то есть «тут есть разночтения и обман!» И начал судорожно тыкать, давно хорошо не мытым пальцем, в немецкие бумаги.

Он так разволновался, что стал брызгать слюной и дышать вчерашним перегаром от выпитой не к месту банановой бражки.

«Эх ты, пропойца мой глазастый», – с теплотой подумал я о нём, и взяв прислонённое к стене копьё, направил на немца. Движение копья было неторопливым, и немец успел увернуться и отпрыгнуть от него. Отбежав к дальнему углу хижины, где происходили переговоры, он, сбиваясь на речитатив на своём лающем языке, стал возмущённо кричать и ругаться.

Оба на, а я рэпа на немецком, как-то, и не слышал, всё больше тяжёлый и лёгкий рок. Рамштайн там, Модерн Токинг, Скорпионс, Скутер, да Арабески всякие. А тут, поди ж ты, немец чистоганом рэп выдаёт, да складно-то так, собака, ругается. Чисто пёс лает!

Фриц Колль искренне возмущался подобным отношением и уверял, что у него всё по-честному. Ага, даст ист фантастиш, любезный. Расскажи кому-нибудь другому об этом. Знаем мы ваши концлагеря в будущем, где сидят честные и правдивые немцы, из тех, кто сбежать не успел.

Повозмущаясь ещё пару минут для порядка, немец резко успокоился, и, покопавшись в своём кожаном чемодане, извлёк из него ещё одну папку бумаг, которую и передал нам.

Там, в принципе, оказалась выкинута всего одна фраза из русской версии договора, а именно: «и не позволять захватывать его территорию третьим государствам».

«Вдруг, как в сказке скрипнула дверь, всё мне ясно стало теперь!»

Внимательно перечитав всё до буквы, я подписал все экземпляры договоров, проверенные досконально Муравьём, и до меня уже подписанные губернатором Камеруна, от лица кайзера Вильгельма II.

– Что поделать, нет у меня друзей, и товарищей нет! На выход друзей, на выход подруг, я сам себе отличный друг!

Подписав все бумаги и передав мне всё оружие, немец убыл восвояси, сопровождаемый небольшим вооружённым отрядом, состоявшим, как из белых, так и чёрных.

«Грохнуть его по дороге, что ли», – подумал я. Скажем, что Риббах, собака, лютует. Ладно, хай живе, может, польза от него какая в будущем будет. Эх, жизнь моя, эбеновая чурка!

Остальное все шло своим чередом, в том числе, и развитие письменности, сельского хозяйства, дорог и подготовки войск.

Ко мне, по-прежнему, прибывали мелкими группами русские авантюристы, которых приходилось принимать и пристраивать к делу. Большинство горели золотой лихорадкой, и открытые недавно небольшие залежи алмазов и золота, были как раз кстати.

Вместе с этим, нарисовалась и проблема, как найденное заставить сдавать, а не утаивать. Негры не понимали ценности найденных золотых самородков и крупинок золота, как и ценности найденных разноцветных камней, а вот авантюристы прекрасно были осведомлены об их истинной стоимости.

Кроме тщательных обысков, и «стукачества» негров на белых старателей, мне больше нечего было придумать. Закончилось это тем, что белых старателей в каждой из экспедиций было не больше одного. Одна пара глаз против десяти-пятнадцати, обеспечили нужный результат. И камни с золотом теперь снова обрели истинного хозяина.

Между моими городами, а также Угандой, по моему приказу, пробивались караванные тропы, и организовывались почтовые связи. С «диким» штатом, состоящим из страусовой фермы, для выращивания почтовых страусов, и находящейся при станции небольшой деревушке, в которой селились специально подобранные аборигены, отличавшиеся малым весом, или быстроногостью. Они назначались почтовыми курьерами и гонцами.

На всей территории, и возле каждого селения, строились склады из обожжённой глины. Производство кирпичей пока ещё не удавалось наладить. Местные не отличались любовью к работе, и знаниями, а пришлых белых было ещё очень мало.

Начали открываться церковно-приходские школы, где в роли учителей выступали коптские священнослужители. И, наконец, мне был представлен проект письменности африканского народа каракеше.

Его мне сделал попавший ко мне со второй экспедицией, и так и оставшийся пока у меня, лингвист и филолог Дмитрий Николаевич Кудрявский, бывший член «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Созданный им словарь я назвал мамбицей, а сам язык афрорусуа. Угандцы разговаривали на суахили, другие народы, входящие в моё государство, на языках группы банту, и других, самых разнообразных, вплоть до арабского.

Поэтому, за основу были взяты редкие слова народа банда и суахили, а также элементы русского и коптского языков. На русском были озвучены военные команды, ругательства, а также, основные действия и названия предметов, вроде хлеб, дом, вперёд, мама, папа, сын, дочь, алмаз, золото, ну и так далее.

Я же сидел в Банги, и готовил войну на три фронта. Полученные от немцев, четыре батареи были превосходными, вот только снарядов было совсем немного. Намёк был более, чем прозрачен. С таким запасом снарядов много не навоюешь.

Напоследок, после заключения договора, Фриц Колль потребовал от меня, руководствуясь полученными от Путткамера инструкциями, напасть на территорию Французского Конго, и захватить её, включая и территорию Габона.

Про Бельгийское Конго он ничего не сказал. Не требовал, но и не запрещал. Всё обдумав, я затеял захват противоположного берега реки Убанги, и отправил туда все семьи американских негров. Сопротивления никакого не было.

Какое сопротивление, когда отряды Момо там всё прошерстили, а почти все жители уже сбежали ко мне. Афроамериканцам достались пустующие хижины, и не засаженные ничем поля. И только банановые заросли радовали незрелыми бананами.

Восторгов не было, но каждый сам кузнец своего счастья. На первое время продукты были, вооружённая охрана из почти пятисот «индейцев» тоже была, а в округе пустота.

Бельгийское Конго, Бельгийское Конго, это Конго моё, но вы пока об этом ещё не знаете. Войска усиленно тренировались и готовились к войне, а я, глядя на них, не очень-то и верил, что мы выиграем. Слишком территория была большая, и во второй раз старый трюк бы не удался. Но, в настоящее время, у меня не было другого выхода, и мне не отсидеться здесь никак.

Надеялся я на лучшее, а готовился к худшему. Алула Куби стоял с десятитысячным войском на границе с Суданом, и докладывал мне, что войско хорошо обучено, и он располагает запасом оружия, полученного от русских, и даже имеет батареи старых крепостных мортир.

С этой стороны я был надёжно прикрыт. Наместник Уганды докладывал об армии в пятнадцать тысяч копий и тысячу ружей, и заверял меня в своей преданности, на что я надеялся, но не был уверен до конца. Здесь и сейчас у меня было четырнадцать тысяч воинов, кроме них, был ещё Момо, и его пять тысяч. Но я отказался брать их с собой, оставив в качестве резерва, и защиты от нападения с территории Конго и Риббаха.

Воины, уходящие со мной на войну, имели, в основном, однозарядные винтовки, а магазинные итальянские имели только четыре тысячи моих бойцов. С собой мы взяли три французские горные пушки и Ашиновскую мортиру, а также три пулемёта.

Ещё три пулемёта были у Алулы. Два у Момо, и два оставались в резерве. Почему я не взял горные немецкие орудия и все пулемёты? Потому что, я не дурак, хоть и негр. Я иду не в последний бой, а, по сути, совершаю набег, последствия которого не однозначны.

Что меня там ждало впереди, неизвестно. А этот Габон мне в пень не сдался! Его время ещё не пришло. Мне бы с бельгийцами разобраться, да с Риббахом, да ещё тылы свои укрепить.

Голова пухла от планов. Может, кому-то кажется, что всё это легко было сделать. Хотелось двигать науку вперёд, придумывать лекарства, создавать ядерные ракеты. Но, оглянувшись вокруг, я впадал в уныние, какие лаборатории, какие ракеты? Те эликсиры, которые я смог создать, и так, практически, были чудом. Я записывал на папирусную бумагу все рецепты и описания лекарственных трав и растений, которые смог выудить из голов местных унганов и знахарок, надеясь использовать их в будущем.

Вокруг царила дикость, никто не умел ни считать, ни писать, а те двести человек русскоязычных подданных Российской империи, тоже не были эталоном доброты и добродетели, да и не все из них были грамотными.

Одно радовало, из этой массы выделилась восьмёрка бывших крестьян. Они были в России грабителями и бандитами, из-за чего и оказались в Африке, сбежав из России с помощью экспедиции Ашинова. Здесь же, обилие не паханной саванны и крестьянские корни взяли вверх над чёрной сущностью душегубов.

Да и окружающее население было безалаберным, а уж женщин, так вообще, бери, не хочу. Хоть с тарелочкой в губах, хоть с длинной, унизанной кольцами, шеей, или отвисшими до плеч мочками ушей. Был, в общем, выбор. Вот вся восьмёрка уже и успела обзавестись жёнами, да не по одной.

Их руки помнили ещё соху и плуг, и они подошли ко мне в Банги, преодолев путь из Баграма сюда, с единственной целью, получить разрешение на проведение посадок картофеля, маниока, батата, тыкв и прочих овощей. Эти семена они привезли с собой, что-то купили у торговцев из Судана, которые, пользуясь временным союзом, стали потихоньку просачиваться на мои территории.

Была у них ещё одна просьба, отдать им в пользование только начинающие подрастать фруктовые сады. Мне было, впрочем, всё равно, кто будет ухаживать за садами, и я дал разрешение, а также позволение привлекать для этого местное население.

Еле заметная торжествующая искорка мелькнула в глазах их вожака, заросшего, как медведь, сутулого мужика, с диким взглядом из-под густых чёрных бровей. Уловив этот нехороший блеск, я сделал быстрый шаг вперёд, и ухватив за длинную и густую чёрную бороду, с редкими проблесками седины, притянул к себе его голову.

– А будешь рабов себе искать, и над чёрным народом изгаляться… и я стал медленно наворачивать на свой кулак его бороду, подтягивая к себе всё ближе и ближе.

– А будешь изгаляться над моими людишками! Я тебя, паскуда, на кол посажу, да эликсиры живучести в тебя вливать буду. А чтобы над тобой и черти в аду смеялись, жаря на сковороде, так ещё и усилитель мужской силы в тебя волью!

– Ничего для тебя не пожалею, чтоб ты чувствовал… погань, и страдал, одновременно, от боли, и от желания, и была бы тебе боль желанна, мазохист ты мой, доморощенный. А смерть, как избавление от мук, накрыла бы тебя своей тенью очень нескоро.

– Но мучения твои на этом не будут окончены. Властью своей, и властью духов, которые мне подчиняются, я прокляну тебя, и будет твой дух вечно скитаться по этой земле, пока я не прощу тебя. Понял!!! Смерд…

Не знаю, что там подумали мои «крестьяне», но то, что все немножко побледнели, а виновник «торжества» затрясся, как в лихорадке, это было точно. Да и правда, похолодало как-то. Ветерок холодный дунул, да потянуло чем-то сернистым, не иначе, черти подслушивали.

Ан нет, это «крестьянин» немножко обосрался. Ну да, с кем не бывает! И я грешен, боюсь, когда страшно, а когда не страшно, то и не боюсь.

– Ступайте с Богом, мужики… Но помните… ять, что я – Йоанн Тёмный, а не Василий Тишайший. Ясно…ять вам?

Вся восьмёрка дружно закивала головами, и нервно поглядывая на моё копьё, с шевелящимися под порывами ветра шкурками змей, безвольно свисавшими с него, быстренько ретировалась восвояси, радуясь, что и дело решили, и живы остались. А я уж и забыл о них, не до того сейчас. Думу горькую думать надо, а не с прохиндеями разбираться.

Глава 18

Подготовка к войне (продолжение)

Мои чёрные батальоны тренировались за городом. Об этом ясно указывали клубы пыли, поднятые во время штыковых атак, а также дикий гомон и крик, раздававшийся оттуда.

Каждый десятник считал своим величайшим долгом пнуть кого-нибудь непутёвого, из числа подчинённых ему лично солдат. Многие винтовки уже представляли собою бесполезную палку со штыком. Вдоль полигона стояли ряды сплетённых из жёсткой травы и обмазанных глиной чучел солдат противника.

Все они были жёстко исколоты не одной сотней ударов штыков. Хорошо ещё, что у меня были учебные винтовки, из числа вышедших из строя и подобранных в качестве трофеев. Много такого добра вынесла на берег река Убанги, после прошлогоднего разгрома бельгийских наёмников, которые пока что и не показывались.

Батальоны размещались в казармах. Казармы я приказал построить наподобие огромных, вытянутых хижин. Они располагались прямоугольником, закрывая со всех сторон центр лагеря. В центре лагеря был установлен столб, с укреплённым на нём моим личным штандартом, рядом стоял высокий коптский крест, к которому подходили и молились принявшие православие чёрные воины.

Хижины были сделаны на метровых сваях, с настеленными нарами. Банановые листья покрывали крышу, державшуюся на столбах и поперечных балках. Стены были сплетены из ветвей кустарников, и обмазаны сверху глиной, чтобы горячий зной не проникал вовнутрь. Между стенами и нарами оставались свободные площадки для перемещения.

В лагере оборудовали столовую, помывочную, в виде убогого душа, с закреплённым сверху большим железным котлом, дергая который за верёвку, прикреплённую к ручке, можно было обрушить на себя воду, ну, и отхожее место.

В качестве оного была глубоко выкопанная траншея, сверху которой располагались распиленные поперёк брёвна, со сделанными из крест на крест положенных жердей, колодцами. Эти колодцы и были предназначенными для приёма фекалий отверстиями. Добро пожаловать в туалет, типа «очко». Дальше, человеческое дерьмо попадало в траншею, которая после наполнения до половины глубины, сразу же засыпалась, а туалет переносился в другое место.

Моё сельское хозяйство начало набирать оборот, а благодаря присоединению южного Судана, у меня началось увеличение крупного рогатого скота, да и, бывшего ранее диким, скота тоже. Всё это позволяло без проблем кормить крупные скопления людей, а в особенности, пригнанных из разных мест воинов. Ещё бы тушёнку научиться делать вакуумным способом, но пока нечем и некем.

Это уже стали понимать и Ярый, и Момо, а в особенности, Бедлам, который давно уже превратился в кого-то вроде управляющего моим огромным хозяйством. Но это было, правда, только в Баграме.

Мне уже надо было давно выступать в поход, и гонец, прибывший от немцев, подтвердил это, принеся мне настоятельное требование губернатора Камеруна о наступлении на французов. Вслед за гонцом, как подтверждение его просьбы, был передан запас снарядов к орудиям. Теперь у меня было по пятьдесят выстрелов к каждому из шестнадцати орудий.

Вместе с этим караваном, прибывшим по уже достаточно хорошему караванному пути, пришли и долгожданные журналист и фотограф. Журналиста звали Александр Розен, а фотографа Филипп Мойсов.

Чтобы соответствовать образу чёрного короля, пришлось срочно расширять свою хижину. Плюнув на всё, я приказал сооружать большое помещение, которое с трудом можно было охарактеризовать как дворец туземного короля. На стенах нового жилища было развешено разнообразное оружие, а на полу расстелены разноцветные циновки, ковры, повсюду расставлены глиняные вазы, кувшины и прочие несуразности, хорошо смотревшиеся в большом и пустом помещении. Даже цветам нашлось место.

По случаю был доставлен и трон короля. Он состоял почти целиком из слоновой кости, с резной спинкой, сотворённой из ценных пород древесины, и украшенной головой змеи, как бы нависавшей сверху, над сидевшим на троне.

Змея была чёрной. С филигранной, вырезанной чернокожими умельцами каждой чешуйкой, и выглядевшей, как живая. В её глазницы были вставлены два чёрных, отшлифованных подручными средствами, алмаза. Подлокотники представляли собой два загнутых кверху слоновьих бивня, отполированных до нереального блеска.

На голове у меня возвышался головной убор из железного обруча, с переплетёнными и устремлёнными вверх острыми лезвиями, которые только подчёркивали моё, по-настоящему, жестокое лицо, со зловещим шрамом, бугрившимся справа по выбритой голове. Только небольшая, отросшая, курчавая, и словно состоящая из проволоки, борода и небольшие усы украшали моё лицо.

В правой руке я держал своё копьё, со стильным бунчуком, в левой был зажат жезл, в данном случае, он играл роль скипетра. Под ногами лежала чёрная дорожка, сделанная из пропитанных сажевым раствором циновок, которая располагалась до входа. Я хотел ещё положить черепа врагов под ноги, но потом решил, что это, пожалуй, перебор. Всё хорошо в меру, как завещал нам Джавахарлал Неру.

Вошедшие в мой «дворец» корреспонденты были поражены дикарским великолепием. У моего трона толпились приближённые, а также воины. Вот с дамами была проблема. Нет у меня дам, бада, бада, дам. Зато, много негритянских женщин, любящих себя «безобразить», с точки зрения европейца.

А корреспонденты, помимо основной цели, прибыли сюда и в качестве любителей экзотики, поэтому, экзотику я им обеспечил. И во «дворце» присутствовал весь сонм разнообразной негритянской красоты, от вида которой меня и самого воротило, но что поделать, я сейчас не русский, я сейчас – негр!

Фотокорреспондент засуетился, войдя со своим фотоаппаратом, который еле тащил. А журналист, хоть и был довольно прожжённой сволочью, первые минуты не мог сказать ни слова, очарованный представшим его глазам зрелищем.

Потом он отмер, и собственно, приступил к интервью, которое, естественно… происходило на русском языке, без всяких там ять. Смысл беседы был несущественен. Всё эти ох, и как? Позёрство – моё, и деланная вежливость – его. Время беседы пролетело довольно быстро. Затем несколько тщательно сделанных снимков.

«Я на троне». «Я, стоя перед подданными». «Я на берегу реки Убанги, с гневно поднятым вверх скипетром». «Я, плюющий в реку»… – нет, этот снимок оказался «запоротым». «Моя армия, с учебными винтовками, саблями, и копьями, на фоне одинокой древней турецкой мортиры», «спасибо» Ашинову.

Пусть знают, там в Европах, что у меня, вроде как, и армия есть, но хреновая. То есть, очень плохо вооружённая, и не очень большая. Я страшный, но слабый. Да ещё дикий, до невозможности. А чёрного колобка каждый, из европейских наций, может обидеть, а я вот, и от бабки ушёл, и от волка ушёл, и от лисы ушел, и в Африку пришёл. Будете плохо себя вести, и к вам приду, и колобков своих приведу.

Покончив с торжественной частью, я отпустил всех лишних, а долгожданных гостей повёл в небольшую глиняную хижину, отметить встречу, в, так сказать, узком кругу.

Присутствовал я, отец Пантелеймон, Момо, Ярый, филолог Дима, и два полных литра настоек на всяких гадах. Начали с крокодильей настойки, продолжили спиртом, настоянном на змеиных яйцах, дальше пошло зелье, настоянное на скорпионах. Потом, потом я слабо помню.

Кажется, фотограф стал песни петь, а журналист побулькивать ему в аккомпанемент. Отец Пантелеймон только хмурил брови, пытаясь выковырнуть из яйца заспиртованного змеёныша. Момо с Ярым уже давно вповалку валялись на полу, и были вскоре унесены в свои хижины проветриваться.

А настоящие пацаны только начали праздновать встречу. Дмитрий Кудрявский просил всех называть его по-простому – Димой. И начал всем рассказывать преимущество трудов Маркса над трудами Фридриха Энгельса.

Пока он взахлёб об этом рассказывал потерявшим сознание от переизбытка алкоголя в крови Момо и Ярому, я ещё терпел. Но, когда на дополнительном литре спирта, настоянного на обычных бананах, ликёре, так сказать, он пристал ко мне, я уже не выдержал.

В детстве я с любопытством смотрел на ряды томов Ленина, и на стоявших в сторонке, в гораздо меньшем количестве, труды Сталина. Отец был коммунистом, а я уже не застал ни комсомол, ни партию.

А тут ещё этот проповедник идей угнетённого пролетариата свалился на мою голову. Я понимаю, история – это дело святое, но уж больно много русской крови пролилось тогда. От злости я протрезвел, и шлёпнул филолога своей широкой ладонью по затылку, прервав его монолог. «Лещ» получился знатный, и звон поплыл по всей хижине.

Кудрявский ткнулся с размаху лицом в сторону пола, и свалился на бок, замолчав. Ухватив за шиворот, я вернул его обратно в сидячее положение. Лицо мой языковед не разбил, что радовало.

– Пошто ынтылыгента обижаешь? – прогудел с противоположной стороны нашего стола отец Пантелеймон, с осуждением уставившись на меня грозным взглядом.

– Я не обижаю, я в чувство привожу, – «отмазался» от него я.

– Мы пьём, или про политику разговариваем?

– Так в России, по-другому и нельзя никак, если за чарку обеими руками взялся!

– Так я не обеими, а токмо одной, – и для убедительности я поднял вверх свою пустую левую руку. Правой я держал за шиворот, так до конца и не пришедшего в себя, филолога.

– И вообще, мы не в России, а в Африке, а потому, никаких разговоров о бабах и о политике, попрошуууу не вести, – сказал я, путаясь уже в буквах.

Тут очнулся журналист, вместе с фотографом, прекратившим петь очередную похабщину.

– За что пьём, почему пустые бокалы, то есть кружки. Почему не наливаем, – и он грохнул о новый столик из железного дерева свою кружку. Кружка разлетелась на мелкие осколки.

– Ща как дам больно, – проговорил я.

Дурной пример оказался заразителен, и фотограф повторил «подвиг» журналиста, также грохнув посуду об стол. Это стало последней каплей моего ангельского терпения.

– В моём доме… посуду бить не надо, чай, не казённая.

– Гулять, так гулять, заулыбались оба, пьяных в стельку, корреспондента. Я уже было прицелился дать в лоб этим двум, левой в рыло фотографу, а правой в морду журналиста.

Положение спас отец Пантелеймон, вытащив из-под стола запасные глиняные чашки, которых я и не видел.

– Хрен с вами, а спирт с нами, – проговорил я и плеснул банановой настойки в кружки. Честно говоря, ликёр не получился. Сахара у меня не было. Бананы были не очень сладкими, и лежали в спирте недолго.

Другие настойки были хоть немного разбавлены водой. А про эту я забыл. Так что, чарка оказалась крайней. С трудом проглотив огненное пойло, все выключились окончательно, даже бить не потребовалось.

Поднявшись на ноги и шатаясь из стороны в сторону, я вышел и начал реветь приказы хриплым пропитым голосом, порой забывая их суть, и повторяясь, раз за разом. Где-то на пятый раз, прибежал откуда-то из тьмы мой глава сотни диверсантов пигмей Жало, и чуть не прыгая передо мною, добился того, чтобы я его узнал.

Я его узнал, и спросил: – Ты чего прибежал, малыш, я тебя не звал. А где эти, как их кррр, кррр, корее, горе, корреспэнданты?

– Кто? – не понял Жало.

– Ну, уроды эти, которые с караваном пришли, – счёл я нужным пояснить ему, – белые поборники справедливости… за мои деньги. Вот за эти деньги! – и я вытащил из сумки, висевшей на сучке у хижины, «колбаски» из золотых царских червонцев.

Жало кивнул внутрь хижины, откуда раздавался могучий храп отца Пантелеймона, так и уснувшего за столом, полностью заваленным объедками жареного мяса, каш, лепёшек, и огрызками фруктов и овощей.

– Так, мой юный друг. Слушай приказ, этих всех, – и я показал на лежащих вповалку гостей, – разместить в отдельных хижинах. И каждому подложить под бочок бабу. Найди там пострашнее. Ну, ты понимаешь, – и я покрутил пальцами в воздухе, изображая «крокодилов» в женском обличье.

– Чтобы рот до ушей, и грудь до пупа, но чтобы не старые. Лысые подойдут в самый раз. Вот потеха-то завтра будет, – подумал я про себя.

Просыпаешься с головной болью, а тебе беззубая, чёрная, лысая красотка улыбается. Но не старая, а молодая, никаких ошибок нет, извините, потянуло к доступному чёрному телу. Забирайте с собой, а как настоящий мужчина, то и вообще, жениться должен.

Ну и что, что женат. Была жена белая, стала жена чёрная, а хочешь и не одна, и даже не две, а десять! Крысота! Ну и что, что страшная. Она ж не для любви, а для размножения. Зато здоровая, и тебя почти любит.

А я свидетель, что у вас всё по любви было. Ты даже эликсир для потенции у меня просил. Всё говорил – «она ещё хочет, ещё!» Что ж я, не человек что ли, не понимаю, если женщина хочет, значит надо дать! Вот ты и дал вчера. Мужиккккк… настоящий…, а не какой-нибудь… толерант, понимаешь.

– Да, отца Пантелеймона не трогать, пусть здесь спит, умаялся, бедолага. И женщин ему не подкладывать, а то я тебе тогда дам, – большой чёрный кулак сжался… Жало пожал плечами и пошёл выполнять мои приказы, а я, шатаясь, побрёл к своему дворцу.

Зайдя вовнутрь, я уселся на свой новый трон и, прижав к себе свой скипетр, забылся, заснул, скрючившись на нём в неудобной позе. Огонёк от факелов, охранявших дворец воинов, проник сквозь отодвинутую ветром циновку, закрывавшую собою вход, и отразился в глазах чёрной змеи на троне, и глазах зелёной змеи на скипетре.

Драгоценные камни их глазниц перемигнулись между собой. Сквозь крышу, покрытую широкими листьями пальм, проникла тень, и, сгустившись, медленно вползла в чёрную змею трона. Глаза змеи мигнули потусторонним огнём, на свет которого дёрнулся древний кинжал в ножнах, висевших на поясе у Мамбы.

– Шшшшш, спокойно, штарый враг! Мы шш тобой делаем одно дело. Тебе его сердце, мне его душшша. Давно мне не было так интересно. Здесь зародилось человечество, здесь родились мы, старые боги. А потом пришли вы, новая ипостась Творца.

– А потом… потом все ушли отсюда на другой континент, оставив нас прозябать в дикости. О нас забыли даже чернокожие дикари. Те времена безвозвратно ушли, но я отомщу неверным белым варварам, которые бросили меня в безвестности, и сбежали в другие земли. А не смогу, так просто развлекусь за тысячи лет одиночества. Ты не против?

Кинжал застыл в неподвижности, словно раздумывая, затем согласно дёрнулся, и бессильно повис на поясе у Мамбы. Горевшие чёрным огнём, чёрные алмазы увеличились в размерах, да так и застыли, уперев невидящий взгляд деревянной головы змеи в пространство. Далеко над полоской горизонта заалело появляющееся, как бы нехотя, солнце.

Мамба спал, ему снились нескончаемые битвы, как с неграми, так и с войсками европейских армий. Его предавали, обманывали, пытались убить, плели против него интриги, пытались предать его дела забвению.

Но, каждый раз, он вновь разрывал путы и оковы, сбрасывая их наземь, заставляя своих врагов менять планы, считаясь с непокорным вождём, неведомым образом удерживающим власть над всеми, кто захотел поселиться на чёрном континенте, и над теми, кто жил здесь всегда.

Проснулся я, когда солнце перевалило за полдень. Мои гости встали чуть раньше меня. Дальше всё пошло так, как я и предполагал. Крики, стенание, неверие в происходящее, возмущение, переходящее в нервный срыв.

Понаблюдав за театром двух актёров, я смилостивился, и принял их покаяние, убрав несносных приставалок, с глаз долой. Вот дай волю этим женщинам, ко всем мужчинам будут приставать, и нагло домогаться. Где ж это видано, чтобы к пьяному мужчине в постель прыгать. Не по-людски как-то, нечестно, можно даже сказать.

Пришлось успокоить корреспондентов, и помочь им деньгами. Дальше был мой рассказ о зверствах, чинимых в Бельгийском Конго, а также показ реальных жертв людоедской политики короля Бельгии Леопольда II.

Золотые червонцы помогли, как никогда, сыграв роль увеличительного стекла, разглядеть жертвы хищнической политики бельгийцев, а чтобы не быть голословным, я отправил их вместе с большим отрядом воинов Момо в соседнее Конго, на экскурсию, так сказать. В конце концов, их оставили недалеко от обжитых бельгийцами мест, убедившись, что им ничего не угрожает.

Версию появления я оставил на их совести, вроде не маленькие, сбрехнут что-нибудь, журналисты всё же, врать умеют. А сам пока собирал свои войска в ударный кулак, а потом двигался к Браззавилю, захватывая обратно, оставленную два года назад воинами Момо, территорию.

Эти двое с блеском выполнили свою миссию, нащёлкав множество фотографий, и собрав достоверную информацию о проводимых зверствах наёмников, постоянно натыкаясь на скелеты людей, вдоль караванных путей, по которым им пришлось пройти, и по которым доставлялась слоновая кость и каучук в Леопольдвиль, и дальше к океану.

Спустившись к Атлантическому океану, и собирая дальше информацию, не афишируя при этом истинную цель своего нахождения здесь, журналисты сели на трансатлантический пароход, и уже без приключений приплыли сначала в Лондон, а уже оттуда, в Санкт-Петербург.

Где и разместили статьи, во всех серьёзных газетах, распечатав характерные фотографии, как самого короля Мамбы, так и фотографии зверств бельгийских наёмников.

Это событие совпало по времени с началом моих боевых действий против французов, но об этом я узнал намного позже. Фоторепортаж, приправленный кучей фактов, предоставленных журналистом Александром Розеном, произвёл эффект разорвавшейся бомбы в обществе.

Перепечатки из русских газет обошли всю Европу, и были подхвачены в САСШ, как и всегда, преследовавшей свои, чисто утилитарные, цели. Но внимание российской общественности отвлекла смерть Александра III. А вот в Германии, статью и фотографии оценили по достоинству.

Кайзер Вильгельм II внимательно разглядывал фотографию вождя, застывшего на своём троне, с каменным выражением жестокого лица. Как бы не относились немцы к неграм, но этот чернокожий вождь, застывший на своём грозном троне, явно был не простой личностью, и не зря смог стать самым востребованным в Африке аборигеном.

– Что ж, посмотрим на результат, – задумчиво произнёс вслух кайзер и откинул газету с фотографией негритянского короля в сторону.

– Какая отвратительная рожа, – подумала королева Виктория, сама не отличавшаяся красотой.

– Уничтожить, при первой возможности! – был вердикт верховного лорда английской палаты лордов. Колониальная администрация приняла это к сведению, а соответствующие ведомства учли это распоряжение на будущее. Планы относительно вождя были изменены, и винтики гигантской махины, под названием Великобритания, завертелись в нужную сторону, решая судьбу чернокожего короля.

Чаши весов судьбы черного континента зависли в хрупком равновесии, колеблясь от малейшего изменения ситуации, в ту или иную сторону. А главный виновник шагал вместе с войском, продираясь сквозь джунгли, переходя вброд речки, пересекая участки голой саванны, и не задумываясь, какие процессы он затронул и посмел изменить, вмешавшись в историю Африки.

Глава 19

Победа или поражение?

Аль-Максум жил сейчас в одном из крупных селений, недалеко от озера Чад. Риббах постоянно расширял свою территорию, за счёт одряхлевших рабовладельческих султанатов Северной Африки, в результате чего его интересы пересеклись с интересами Франции, захватившей весь северо-запад Африки.

Но всё это не имело значения в свете данного повествования. Отдыхая в своём, заново построенном здании, в мавританско-негритянском стиле, в обществе многочисленных рабынь-наложниц, Аль-Максум вяло обдумывал полученные новости от своего повелителя.

Раббих требовал собрать войско, и идти к нему в столицу. Аль-Максум мог сейчас собрать в течение недели тысячу стрелков, и восемь тысяч копейщиков, а также до пятисот человек всадников.

Жизнь наладилась. Его любимая наложница Азель отличалась просто бешеным темпераментом, даря ему не минуты, а часы наслаждений своим роскошным телом. Только сожаление о возможностях стареющего мужского организма заставляли его морщиться.

Был, конечно, способ поддержать мужскую силу. Слухи об этом докатились и до Чада. Великий унган, и уже король, Мамба создал такой эликсир, о чудодейственной силе которого ходили легенды.

Но, при воспоминании о Мамбе, начинала чесаться левая лопатка, со шрамом от выпущенной его ружьём пули, и накрывала волна бешенства и дикой злобы. В таком состоянии он убивал первого попавшегося на глаза раба, а своих наложниц брал с особой жестокостью и садизмом. Но это не помогало.

В его усадьбе несла службу охранная сотня, остальные воины войска располагались в разных селениях, готовые прийти на зов в любое время дня и ночи.

Неизвестный мститель исчез с месяц назад, переместившись западнее, и время от времени нападая на местные гарнизоны солдат Раббиха, по всей видимости, пытаясь подобраться вплотную. Уже не оставалось никаких сомнений, что его целью был именно Раббих. Но Раббих и сам это понимал, и поэтому безвылазно сидел в своей столице бывшего султаната Борно, в окружении тысяч воинов.

Так что, Аль-Максум был совершенно спокоен, оглаживая шелковистую нежную кожу любимой наложницы. Пребывая в состоянии неземного блаженства, он не обратил никакого внимания на подозрительные звуки, раздавшиеся с внутреннего двора усадьбы, огороженного высоким дувалом. Раз за разом, он входил сзади в свою временную подругу, заставляя её кричать от наслаждения. И не успел отреагировать на внезапно упавшую, закрывающую вход в комнату, циновку.

Он успел только обернуться, встретив свою смерть лицом. Удар острой сабли отхватил его голову. Глаза в глазных орбитах успели только вытаращиться от испуга и удивления. Струя артериальной крови ударила вверх, заливая потолок, а с него уже и ложе любви, опустившись кровавым дождём на лицо Азель.

– Аааааа, – дикий пронзительный женский крик разорвал тишину томного жаркого вечера, а дробный перестук головы, покатившейся по глиняному полу, устланному жёсткими циновками, дополнил картину внезапной смерти старого кровника Мамбы.

Со всех сторон защёлкали выстрелы, послышались звонкие удары сталкивающихся между собой сабель, мечей и ножей. Охрана, потеряв всю дежурную стражу, отчаянно сопротивлялась, пытаясь спасти своего военачальника, не зная, что возмездие уже свершилось, и он мёртв.

Застигнутые врасплох, они гибли один за другим, уничтожаемые людьми Палача. Никаких шансов спастись не было, и участь их была решена за десяток минут. Развесив по всему дувалу обезглавленные и порубленные тела, отряд Палача, разграбив усадьбу, но, не тронув никого из женщин, покинул её.

Никто им в этом не препятствовал. Вся деревня испуганно застыла в тревожном ожидании. Люди попрятались, где смогли. Бежать было поздно, да и некуда. Все пути были надёжно перекрыты, и парочка добровольных гонцов ползала сейчас по караванным тропам, собирая свои сизые кишки, которые, подобно ядовитым змеям, расползлись по пыли караванных троп.

Подхватив за длинную чёрную бороду голову Аль-Максума, Палач сверился с полученным от Мамбы описанием, и, убедившись в правильности своих действий, сунул её в кожаный мешок.

Азель, прекратив орать от испуга, ногой столкнула с себя обезглавленное тело Аль-Максума. Тело свалилось на пол, а Азель, вытерев биологическую жидкость со своих чресл, отползла в угол, подхватив по пути кривой кинжал, валявшийся недалеко от неё.

Палач поднял на неё глаза. Девушка, выставив перед собой кинжал, дрожала не от ярости, а от страха, готовясь биться за свою жизнь.

– Я не любила его, он мразь, но мне некуда было бежать. Я не дамся, можешь убить меня, всё равно мне не простят его смерть!

Её нежный голос внезапно напомнил Кату переливчатый голосок его убитой сестры.

«Какая бы она была, если осталась бы жива?» – внезапно подумал он. Трагедия его семьи, а потом, фактически, собственная смерть, ожесточили его, превратив в бездушного робота, хоть он и не знал такого слова. Он стал равнодушным убийцей, но это состояние не нравилось и ему самому.

Он не хотел жить, но жить было надо, и его сознание мучительно искало выход из этой ситуации, цепляясь за малейшую возможность, мотивируя его на помощь Мамбе, в котором он почувствовал родственную душу, и которому верил. Пожалуй, Мамба был единственный человек во всём мире, которому он верил больше, чем себе, и благодаря этому жил.

– Ты идёшь со мной, – нехотя разлепились его тонкие губы, выпустив из горла эти слова.

– Я не пойду с тобой!

– Тогда ты умрёшь от рук его воинов, – пожал плечами Кат, и, повернувшись, стал выходить из комнаты.

– Постой! – Азель приняла решение, и стала быстро собирать вещи, наскоро обтерев своё тело и лицо от крови Аль-Максума.

Сборы были недолгими… одежда, пара любимых безделушек. Немного золота и драгоценностей, забранных из укромного места, о котором она знала, и где хранил награбленные и собранные сокровища Аль-Максум. Всё, она была готова следовать за своим новым господином.

Всё это время Палач равнодушно смотрел на неё, не соблазняясь прекрасно вылепленным самой природой телом, и уже жалел о своём сиюминутном поступке. Но он давно уже взял себе за правило никогда не жалеть о принятом решении.

Ночь ещё не успела отступить, когда отряд покинул селение, держа путь на юг, к Банги, надеясь застать там чёрного короля.

* * *

Мой четырнадцатитысячный отряд, разделенный на отдельные батальоны по тысячи стрелков, пробирался сквозь джунгли, протаптывая в девственном лесу новые тропы, вместо старых, поглощённых неукротимыми джунглями.

Меня одолевали сомнения в правильности принятого решения. Я уже в тысячный раз проигрывал в голове все возможные варианты. В итоге получалось, что выигрывая в одном, я проигрывал в другом. Я, словно, шёл по лезвию ножа, балансируя на острой режущей кромке, между европейскими державами, руководствовавшимися своими интересами.

Мои интересы никто и не собирался учитывать, кроме меня. Хорошо, что мне достался ум и любовь к книгам, особенно историческим. Не только же о бабах думать, надо и о высоком, в смысле, интересном.

А уж про компьютерные игры и говорить нечего. Сколько часов было проведено, и официально, и тайком, ещё по малолетству, прячась от родителей, и вешая им лапшу на уши, что всё время, пока они были на работе, я занимался уроками, и только ими.

Естественно, они мне не верили, и блокировали компьютер паролем. Но, пытливый детский мозг, охочий до развлечений и любимых игрушек, иезуитски перебирал все варианты обмана родителей, с целью получения доступа к запретной технике.

Подборка паролей, создание скрытого профиля, с прозаическим названием «гость», и прочие варианты. Но родители не сдавались, и поняв, что их нагло обманывают, пошли на ещё бо́льшие ухищрения, забрав питающий шнур. Пришлось экономить на школьных завтраках, а на сэкономленные средства покупать новый шнур, пряча его под матрасом. Через месяц шнур был случайно, при уборке, обнаружен отцом, и моя попа познала ярость его ремня.

Борьба за компьютерные игры продолжалась ещё долго, с переменным успехом, пока уже мой рост и вес не позволили отцу предъявлять жёсткие ультиматумы, после чего было заключено перемирие, и жизнь стала протекать в более комфортном ключе.

Вот и сейчас, переступив рубеж тридцатипятилетнего возраста, я стал мыслить другими масштабами, и по-другому. А шо делать? Когда кругом одни враги.

Шо делать, шо делать… Рубежи… оборонительные делать. Неожиданная идея пришлась мне по вкусу, и я стал создавать рубежи для отступления, в виде засек, скрытых ям на тропе, самострелов, летающих брёвен, и прочих диверсионных гадостей, помогающих задержать атакующего и мчавшегося по твоим следам врага.

Тот, кто думает, что это огромное подспорье, ошибается. Всё это хорошо против небольших отрядов, а не против армии, но делать всё равно надо было. Вот мои воины, хоть и не понимали смысл подобной перестраховки, но делали.

Их мнением я не интересовался, а Ярый, подумав, согласился со мной. Я не торопился, так как всё равно успею. О нашем продвижении стало уже известно французам, на их негритянских территориях началась паника и повальное бегство всех европейцев.

Воины Момо в это время резвились в Бельгийском Конго, уничтожая карательные отряды, и не давая возможности собрать их в один кулак бельгийской колониальной администрации, породив похожую панику уже и у неё.

К Браззавилю и Леопольдвиллю, на противоположном берегу Конго, я подошёл через две недели, и к этому времени о моём продвижении знала вся Экваториальная Африка.

В Габоне началась поголовная мобилизация, и все, сосредоточенные там части колониальной армии, приведены в готовность к отражению атаки чёрного короля. Браззавиль был сдан мне без боя, а все его боевые части были сосредоточены в форте, который находился ближе к Атлантическому океану. Не задерживаясь в захваченном городе, я двинул свои войска на форт, преграждавший мне путь к Атлантическому океану.

Срочные депеши полетели вместе с курьерскими судами, информируя глав правительств разных стран о нападении чёрного короля, взявшего себе знаковое имя Иоанна Тёмного.

Несмотря на поднятую шумиху газетчиков по поводу издевательств и уничтожения чернокожего населения Конго наёмниками бельгийского короля, никто в правительстве Франции не собирался уступать свои территории.

На этот раз французская армия не собиралась проигрывать, а потом искать чернокожую обезьяну в джунглях, и бить по хвостам. Генерал Пьер Эжен Ларуа жаждал уничтожить дерзкого вождя, посмевшего унизить Францию, и лично полковника Долизи.

И основательно к этому подготовился, набрав в Алжире и Марокко самых диких и жестоких воинов, из горных и пустынных племён, не обременённых цивилизованностью. Это были, в основном, берберы и арабы, очень сильно разбавленные белыми выходцами из числа беднейших слоёв французских колонистов.

Зуавы и тиральеры спешно грузились на корабли, готовясь убыть к берегам французского Габона, где их с нетерпением ждали.

Окружённый со всех сторон, форт не пожелал сдаться, и отстреливался, надеясь на помощь, в тоже время, страшась попасть живыми в мои руки. Его гарнизон состоял из чёрных солдат и белых офицеров и капралов.

Напуганные командирами, чернокожие солдаты боялись мне сдаться. Гарнизон состоял из двух тысяч солдат, двух пулемётов, и четырёх горных пушек, которые сразу открыли огонь по окружающим форт джунглям, пытаясь нанести моим войскам ощутимые потери.

Рассредоточившись в три эшелона, я осматривал форт в подзорную трубу, наблюдая, как они палят в воздух, как в копеечку. Либо у них был большой запас снарядов, либо они расстреливали их, надеясь отпугнуть нас, а заодно, и расстрелять весь свой боезапас, чтобы он не достался мне в качестве трофеев.

В ответ мы зарядили старую мортиру каменным ядром и, гулко бухнув, она послала своё первое послание по миномётной траектории.

– Перелёт, – заорал я русскому пушкарю из числа беглых казаков. Казак бежал за убийство, абсолютно незнакомого ему офицера, посмевшего ударить казачку, правившую возом, плетью, и не успевшую уступить дорогу куда-то спешащему поручику.

– Понял! Через пару минут мортира повторно бухнула, отправив следующее ядро в очередной полёт.

– Недолёт! – прокомментировал я.

– Понял!

Третье ядро смачно впилось в стену форта, сделанную из толстых стволов.

«Брамс», – разлетелись в разные стороны древесные щепки, а каменное ядро, не сумев пробив стену, застряло в ней.

– Бамс, бамс, бамс, – грохала мортира, полностью реализовывая свой потенциал, несмотря на свою древность.

Горные орудия форта пытались нащупать в джунглях место, откуда вёлся огонь из одинокой мортиры. Но тщетно! Скрытая деревьями, одинокая мортира, работающая в качестве миномёта, безнаказанно молотила своими ядрами стены форта, то пробивая их, то разрушая постройки внутри него, то разнося стены в щепки, убивая засевших за его стенами французов и негров.

Два снайпера, найдя подходящие места на деревьях, приготовились вести огонь из ружей по площадкам, с установленными на них пулемётами и орудиями. Третьим снайпером был ваш покорный слуга, Мамба I.

Мортира произвела два последних выстрела, по причине отсутствия ядер. Не так много их и было, но дело своё она сделала. Дикий рёв раздался из джунглей, откуда высыпала орда громко орущих негров. Стрелять на ходу я запретил, только бежать к стенам форта, стараясь максимально быстро сократить расстояние, и не дать шанса французам.

Их товарищи, рассредоточившись по опушке джунглей, палили со всех стволов в сторону форта. Много пользы от этого не было, но противно визжащие пули не давали обороняющимся возможности прицелиться.

Заработали пулемёты, и сразу же замолкли. Их расчёты были расстреляны снайперами. Горные орудия успели сделать два залпа, дальше став бесполезными. Толпа моих воинов, преодолев резким рывком расстояние от джунглей до стен форта, попала в мёртвую зону, и с обезьяньей ловкостью полезла по стенам вверх, где они были ещё целы, и проникая за стены там, где они были пробиты ядрами.

Дальше силы схлестнулись врукопашную, которая была хорошо знакома моим угандцам. Дикий рёв, бившихся насмерть воинов, попавших в ловушку, разнёсся далеко вокруг, распугав всё живое.

Через час судьба французского форта была решена, а его защитники уничтожены, практически поголовно. В живых осталось не больше сотни человек, остальные были убиты.

Мне, в качестве трофеев, достались два пулемёта с запасом патронов, да четыре горных пушки, в дополнение к тем двум, что были у меня. Теперь у меня было шесть орудий, и на каждое по пятьдесят снарядов. Были ещё и винтовки, но старые, системы Гра, да незначительное количество револьверов и новых магазинных винтовок.

Пленные были отправлены с охраной к Момо, а мои войска двинулись дальше, воодушевлённые победой и небольшими потерями с нашей стороны. Дальше сопротивления не было. Все разбегались с моего пути, что мне совсем не нравилось.

Немногочисленные белые и чернокожие солдаты бежали к побережью. Меня мучили самые мрачные предчувствия будущих неприятностей. И они не замедлили себя проявить. Что поделать, не я такой, жизнь такая!

Генерал Пьер Эжен Ларуа с удовлетворением смотрел на выгружающихся с кораблей зуавов. Обшаривающие окрестности своими дикими глазами, они уже сейчас были готовы убивать, грабить и насиловать.

– Но не здесь и не сейчас. Потерпите, мои доблестные дикари, – прошептали губы французского генерала, исказившись в презрительной гримасе.

Четыре тысячи чёрных тиральеров, набранных в Сенегале, и пятнадцать тысяч зуавов, набранных, в основном, из марокканских и алжирских племён, рвались в бой. Здесь к ним присоединилось ещё шесть тысяч солдат, набранных из местных чернокожих аборигенов, и двадцатипятитысячная армия была готова выступить навстречу неразумному вождю.

Им было придано четыре шестипушечные батареи горных орудий и десять пулемётов. Военное министерство пока не осознавало роль пулемётов в будущей войне, а направить большее количество орудий колониальным войскам посчитало излишним, тем более, с освоением стрельбы из них у дикарей наблюдались большие проблемы.

Тем не менее, такое количество колониальных войск позволяло разбить войско чёрного унгана в пух и прах, и плевать на его выдуманные мистиками сверхъестественные способности.

Надо будет, и серебряные пули изготовим. С таким количеством войск генерал собирался дойти до Банги, и захватить, как его, так и всю остальную территорию, принадлежавшую чёрному царьку, вплоть до Уганды, а может, и её тоже, если удастся договориться с англичанами.

Глава 20

Догоняя друг друга

Возле форта я задержался, не зная обстановку и готовясь в любой момент повернуть обратно. Дело в том, что от Леопольдвилля, который находился, практически, напротив Браззавиля, была построена железная дорога. По этой дороге вывозили богатства Бельгийского Конго. Дорога вела в речной порт Матади, куда могли заходить даже океанские суда, глубина реки это позволяла.

Оставлять за спиной стратегическую дорогу, по которой в кратчайший срок могли перебросить войска в мой тыл, было глупо.

Вызвав к себе Жало, я отправил его сотню на разведку, попутно для совершения диверсий, на противоположный берег реки, с ними вместе ушёл и мой лучший пушкарь – Семён Кнут. С собой они взяли бочонок чёрного пороха, и ещё двести стрелков, на всякий партизанский случай.

Войско развернуло лагерь вокруг форта, щедро потребляя, накопленные французами, запасы продовольствия. Небольшие отряды разведчиков отправились в разные стороны, пытаясь найти противника. Я ждал от них вестей, и, проводя насильно мобилизацию, стягивал отовсюду отряды негров.

Семён Кнут, до сих пор никак не мог привыкнуть к тому, что им командовал настоящий негр, отлично разговаривавший на русском языке, да к тому же, знающий больше, чем он. Это никак не укладывалось в его голове, никак…

Объяснялось это только тем, что он был великим унганом. Колдун, часто всплывало в голове Семёна, чернокнижник. Глядя на его страхолюдскую рожу, и на такое же страшное копьё, он начинал верить в это, несмотря на неистовую веру в Бога. Да и Мамба, вроде как, в Бога верил. Как это всё уживалось с большим золотым коптским крестом, висевшим на его шее, было неясно.

Дикарь, он и в Африке дикарь. Православный чёрный дикарь, отлично говоривший по-русски, только как-то не по-русски. Непривычные словечки, резавшие слух, постоянно выскакивали из чернокожего вождя, ставя в тупик всех русских авантюристов.

Выкинув из головы всё это, Семён сосредоточился на закладке порохового заряда под рельсы одинокой узкоколейки, никем не охраняемой и проходящей через джунгли. Переправившись всем отрядом на плотах через реку, они взяли штурмом перевалочную станцию, уничтожив и разогнав находившихся в ней десяток карателей, а заодно, и местных жителей.

Запалив фитиль, Семён отбежал далеко в сторону и рухнул на землю, закрыв голову обеими руками. Но не все последовали его примеру, некоторые из воинов начали любопытно вытягивать шеи, надеясь увидеть незабываемое зрелище взрыва.

Как ни орал Семён, они не реагировали на него, а командир отряда Жало не посчитал нужным потребовать этого от своих подчинённых. Прогремел взрыв, кинув вверх землю, остатки разбитых взрывом шпал, и куски рельсов.

Бешено вращаясь в воздухе, кусок железки прилетел в голову одному из любопытных, начисто её оторвав. А Семён… предупреждал! Но дело было сделано, путь разрушен, что в условиях Африки надолго парализовало всё движение в этом направлении.

Пора было возвращаться, угнав молодых, но истощённых от голода рабочих, которые жили на станции, отряд Жало отправился обратно к реке, таким же образом перебравшись обратно на свой берег.

Сотник Жало явился ко мне, вместе с радостно улыбающимся русским пушкарём. По их довольным рожам всё и так было понятно. Разведка доложила о французах, двигавшихся мне навстречу. На мой вопрос: – Сколько их? Ответ был неопределённым. Много, очень много, пипец, как много, очень знаете информативно…

Раскрыв карты, переданные мне ещё Феликсом, я стал разглядывать местность, пытаясь сообразить, где нахожусь, и куда мне одинокому податься. До Атлантического побережья Африки было ещё очень далеко, около пятисот километров. А надо ли мне туда?

Габун, как тогда называли Габон, был гораздо ближе. У меня какая задача была от немцев с англичанами получена? – Нападать на французские территории! Я напал? – Напал! Хорошего понемножку. Выражение разведчиков «писец, как много» меня изрядно напрягало. Но уходить без прощального «прости» как-то и неудобно даже. Перед собою, скорее, чем перед буржуазными эксплуататорами всех европейских мастей.

Вытащив приобретённую, по случаю, у одного из Ашиновских разгильдяев колоду карт, я раскинул картишки. С обычными картами было легко. Вот король! Вот ферзь! Тьфу ты, валет! Туз бьёт короля, король – даму, ну и так далее, это если мы играем в дурака. Но есть же и другие игры. Значит, надо менять правила игры.

У французского генерала полно тузов и козырей, а у меня? А у меня только десятки, да шестёрки, даже джокеров нет. Да и не умею я в эти игры играть, которые с джокерами. А уж сколько фильмов всяких снято про «джокеров»! Хреновая, короче, карта, не русская, в общем. Семён Кнут, с любопытством расспросив ещё один отряд, вернувшийся с разведки, прибежал ко мне.

– Командир! – обратился он ко мне, – там не только негры идут, а ещё и турки, в красных шароварах и фесках.

Я в это время предавался размышлениям, спокойный ход которых бесцеремонно прервал наглый казак. Сняв с перевязи африканский метательный нож, я без замаха метнул его в посетителя. Кувыркаясь в воздухе, как пропеллер, нож воткнулся в дерево, пролетев мимо головы казака, буквально в паре сантиметров.

Я был очень зол, никто не имеет права обращаться ко мне так по-свойски, не являясь моим приближённым, тем более, в присутствии моих подданных. Семён Кнут, поздно осознавший свою ошибку, резко побледнел, почувствовав движение воздуха от летающей смерти, просвистевшей возле его правого уха.

– Виноват, князь, прости грешного, не подумал. Но падать на колени и молиться не стал. Гордый, да ещё и казак, да ещё и за убийство офицера бежавший сюда.

«Усерусь, но не покорюсь!» Эх, сколько их погибло на полях первой Мировой войны, сколько легло костьми на полях Гражданской. Сколько было потом уничтожено в процессе коллективизации и раскулачивания. Не сосчитать! Множество сбежало за границу, растворившись среди местного населения, на просторах Южной Америки, Австралии, и в иных местах.

Трагична судьба защитников Отечества в эпоху перемен, и первыми платят свою цену те, кто столетиями защищал Родину. Так было в Риме, и в Византии, так было в Древней Руси, так будет и в Российской империи.

Сколько погибло в Великой Отечественной, сколько полегло в Афганистане и Чечне истинных патриотов своей Родины. Слёзы забвения пролиты над их могилами, а кости иных занесены пеплом времени и сокрыты старыми жухлыми листьями, горестно слетающими с деревьев, как слетали слёзы вдов, потерявших своего ненаглядного. Рыданиями матерей, потерявших свою кровиночку, горьким сиротским хлебом, и разбитыми судьбами детей, заплативших за это одиночеством и гибелью в младом возрасте.

Это мелькнуло в моей голове, и я… простил неразумного.

– Чего тебе? – буркнул я.

– Ваше сиятельство, – сбился казак, – пораспрошал я ваших негров кое-как. По одежде опознал, и по мордам. Зуавы это берберские. Жуть, какие злобные, аки кобели бешеные. В битве яростные и жестокие, похлеще негров будут. Подготовиться бы к встрече с ними как…

– Ступай, Семён. Без тебя разберусь!

Да, надо менять правила игры! А не поиграть ли нам в «пьяницу», где всякая шестёрка, однозначно, бьёт туза. Оценив обстановку, я отдал приказ двигаться не к побережью, а в перпендикулярном ему направлении, а именно, на Франшвиль, расположенный, практически, в центре Габуна.

Оставив лагерь, войско двинулось в этом направлении, опустошая селения и набирая в свои ряды как добровольно, так и принудительно, всех воинов, которых смогли найти.

Генерал Пьер Эжен Ларуа был неприятно удивлён, не обнаружив вражеского войска. Разведка доложила, что Мамба резко развернулся на север и отправился в сторону Франшвиля, явно намереваясь его опустошить.

Кипя от ярости, что его надули, и так глупо, Ларуа отдал приказ отправиться за ним вдогонку, отправив гонца с этим сообщением на побережье.

* * *

Франшвиль горел, как бы я не хотел его сжигать, но вот не все мои воины были с этим согласны. Разграбив город, который некому было защищать, я отправился вдоль небольшой реки, на которой он был расположен, в сторону Либревиля.

Губернатор Габуна, узнав о гибели Франшвиля, был в шоке. Войско генерала Ларуа оказалось в позиции догоняющего, и безнадёжно отстало от чернокожего вождя, который изменил одним манёвром все планы по его уничтожению.

У губернатора не было никаких войск. Второй раз на французских территориях началась паника. Наспех организовывались войска, из белых граждан всех национальностей, которые здесь проживали, но их было немного. Набирались чернокожие наёмники, отправлялись срочные депеши в Париж и губернатору Сенегала и Алжира с призывом прислать, и как можно скорее, хоть какие-нибудь войска.

Губернатор Испанской Гвинеи, находившейся практически рядом с Либервиллем, тоже не на шутку встревожился, не зная, чего ожидать от непредсказуемого чёрного вождя, и стал экстренно набирать наёмников, откуда только можно. Только в Германском Камеруне было спокойно. Три тысячи чернокожих бойцов, усиленных немецкими офицерами, стали сосредотачиваться на границе с Габуном, но скорее, для порядка, чем реально воевать.

Чем ближе продвигался к Либервиллю Мамба, тем больше нарастала паника. Ларуа спешил со своим войском изо всех сил, но, не имея лошадей и вьючных животных, катастрофически запаздывал. Его зуавы не имели навыков продвижения по джунглям, и уже изрядно устали, не получая возможности воевать и грабить.

Да и грабить не только не разрешалось на французской территории, но и грабить было нечего. А редкие развлечения с пойманными негритянками, насилуемыми по очереди большой группой, не могли удовлетворить их животные инстинкты полностью.

Ларуа не препятствовал им в этом, страшась бунта. Да и какое ему дело до аборигенов. Выживут, нарожают афроарабов, не выживут, так другие племена придут на освободившуюся от них территорию, и нарожают таких же негров, только с другим оттенком кожи.

Шесть тысяч чернокожих тиральеров тоже не отличались добротой, но всё равно, стали косо смотреть на своих «товарищей». Войско начало испытывать уныние и усталость от тяжелого похода.

В отличие от негров, привычных к джунглям и саваннам, марокканцы и алжирцы были непривычны к местным условиям, и страдали от укусов незнакомых им змей и ядовитых насекомых, и, подверженные незнакомым инфекциям, начали болеть.

Война ещё не началась, а войско французов уже понесло потери. Генерал Ларуа злился, но ничего не мог с этим поделать. Да ещё и участились постоянные конфликты между тиральерами и зуавами, каждую ночь принося одного, двух убитых в тайной междоусобице.

Губернатор Габона с облегчением вздохнул, в порт Либервилля зашли две канонерские лодки и крейсер французского флота. Их орудия были готовы расстрелять любое войско, посмевшее подойти к Либервиллю.

Я смотрел на колонны солдат, целеустремлённо двигавшихся вперёд, нагруженных, как трофеями, так и продуктами. Мои отряды немного увеличились. Теперь со мной шло не четырнадцать тысяч воинов, а уже семнадцать тысяч. Да ещё человек восемьсот откровенного сброда, подобранного по пути.

Жало постоянно докладывал мне, где находится мой враг, генерал Ларуа, со своими зуавами. Я уже прошёл практически весь Габон, и, наконец, стал приближаться к Либервиллю. Зуавы находились в двух дневных переходах, преграждая мне путь назад.

Что ж, в принципе, верно.

Достав подзорную трубу, я стал разглядывать приблизившийся к моим глазам город. Ровные, аккуратные, но немногочисленные, домики колониальной администрации, частных усадеб, домов торговцев и торговых компаний перемежались с жалкими лачугами местных жителей, использовавшихся как обслуживающий персонал.

Меня ждали. Но вот, кроме чадящих на рейде слабыми дымами холостого хода машин трёх военных судов (у канонерок были и паруса и паровая машина), я что-то не увидел много войск. Так, тысячи две, три ополченцев, может, больше.

Игра не стоила свеч, точнее, дневная игра мною не предполагалась, а вот ночная, много свеч и не требовала. Расставив свои шесть орудий и одну мортиру, я открыл из них огонь, как только стемнело. Ядра, вперемешку со снарядами, полетели в сторону города.

Перелёты поднимали фонтаны воды в бухте порта, недолёты поднимали фонтаны земли, попадания взметали вверх куски зданий. Снарядов у меня было мало, и, выпустив из мортиры десять оставшихся ядер, и сделав по десятку выстрелов из каждой пушки, я приказал прекратить огонь и убрать орудия с позиций.

В это время очнулись орудия кораблей, став посылать снаряд за снарядом, ориентируясь на вспышки выстрелов моих орудий, которых уже не было на прежнем месте. А в это время, передовые сотни набранного сброда уже штурмовали город, который начал понемногу гореть. Не ожидавший ночного нападения, город стал отбиваться. Но у него не было даже стен.

Пока сброд сражался, гоняясь за призраком добычи и руководствуясь лишь ненавистью, мои отборные сотни, под руководством Ярого, захватывали здания колониальной администрации, быстро подавляя сопротивление умелым огнём. Они искали деньги и оружие. Насиловать и убивать ни за что ни про что, я запретил. И они знали, что если я узнаю, то тот, кто ослушался моего приказа, умрёт жуткой смертью. Так что рисковать никто не хотел.

Захваченные врасплох, горожане отбивались, что было сил. Команды кораблей, не решаясь стрелять по городу, спустили шлюпки, в которые уселись матросы, во главе с флотскими офицерами, и устремились к причалам. Но Ярый уже успел ограбить город, и его сотни стали отступать. Вслед за ними, стали откатываться и сотни сброда, основательно прорежённые в ночном бою, но всё равно, ужасно довольные боем и полученными в нём трофеями.

Хлынувшим на берег матросам достались лишь небольшие кучки не успевших сбежать негров, да брошенная мною за ненадобностью мортира. Мавр сделал своё дело, мавр может уходить! Развернувшись, я двинулся обратно, навстречу французским колониальным отрядам. Непрерывно двигаясь, мы остановились на отдых на расстоянии одного дневного перехода между нами.

Их войско подошло после обеда, и было уже хорошо различимо, когда остановилось на отдых, не решаясь с ходу атаковать правильные ряды моих воинов, и оценив мою готовность сражаться. Я тоже не собирался их атаковать. Мои воины уже успели отдохнуть, но, увидев, что сражение будет завтра, я решил повременить.

Густая и тёплая, как кисель, африканская ночь опустилась на землю, поглотив всё вокруг. И опять, в бой пошли одни дураки. Три с половиной тысячи набранных местных негров нехотя пошли в ночную атаку.

Естественно, они не хотели воевать ночью. Ночью негров не видно. Ночь – это время злых и жестоких духов, но не только. Ночь – время унганов. А кто командовал ими? Великий унган Мамба! Так вот, великий унган Мамба сказал: – «Атаковать, вашу мать!», а не то, я буду ваши души… пинать, вашу мать, мать, мать!

Рыкнули пушки Семёна Кнута, выставленные на прямую наводку. Его зычные матюки заглушали рёв и грохот орудий. Подаренное ему мною короткое копьё славно гуляло по рёбрам и головам бестолковых пушкарей своим тупым концом.

«Бах, бах, брарарах», – плевались огнём небольшие орудия. Снаряды летели в разные стороны, абсолютно не прицельно, но мне было наплевать. Волна чёрных воинов накрыла собою вражеский лагерь. Генерал Пьер Ларуа не успел лечь, как грохот канонады и близкие разрывы снарядов выбросили его из походной палатки прямо в хаос ночного боя.

Впереди загорались и гасли вспышки орудийных выстрелов, выплёвывая в их сторону клубки огня, прорезавшие темноту африканской ночи. Визжали снаряды, летела во все стороны шрапнель. Спешно разворачивала орудия своих батарей орудийная прислуга. Загрохотали пулемёты, посылая в сторону мамбовцев веер смертоносно жалящих пуль.

«Мааамба», – дикий рёв долетел до первых рядов зуавов, а потом их захлестнула волна звуков от ударов холодного оружия. Это схватились в рукопашную зуавы и мамбовцы.

Первые десять, двадцать минут мамбовцы доминировали, воспользовавшись внезапностью нападения, но потом, численный перевес и обученность французских зуавов начали сказываться. Мамбовцы стали нести большие потери, и, не выдержав численного превосходства, побежали назад, практически невидимые из-за своих голых чёрных тел.

Зуавы кинулись преследовать отступающих, желая отомстить за внезапное ночное нападение, но не успели догнать, как им навстречу потянулись строчки пулемётных выстрелов и дружный ружейный огонь. Теперь пришлось зуавам, в свою очередь, давать деру, спасаясь от убийственного огня.

Остаток ночи прошёл спокойно, если так можно было сказать. Утро встретило готовые ряды моего войска, выстроенные для боя. Да, мы тоже полночи не спали, но у нас был ещё дневной отдых, а вот французы не отдыхали, да ещё и ночью их «поимели».

Я уже понял, что у моего противника было численное преимущество, а также перевес в количестве орудий и пулемётов, и кровожадности воинов. Ну и что!

А у меня были боевые пчёлы и боевые змеи, но, правда, немного. Хранить их проблематично, особенно, диких пчёл. Сидели они в небольших брёвнах, залитых каучуковой смолой, и жужжали. Сильно так жужжали, можно сказать, зло жужжали, но не сдыхали. Зря я им, что ли, щёлочки небольшие просверливал, чтобы они не задохнулись.

Две, сделанные наскоро, примитивные катапульты, с ложковидными пчёлоприёмниками, готовились послать во вражеский лагерь первые подарки. Едва рассвело, как натянутые до звона, переплетённые между собой, лианы были резко ослаблены, и первые дупла счастья тихо взлетели в наполненный утренней прохладой воздух.

Прошелестев по небу, эти сюрпризы свалились на голову проснувшимся. Расколовшись от удара о землю и головы случайно попавшихся воинов, они выпустили из себя диких пчёл, которые, не задумываясь, кто их предал, набросились на первых попавшихся.

Вслед за пчёлками Майя (я, честно говоря, не спрашивал, как их зовут), туда же полетели и духовные родственники великого унгана. Эффект был поменьше. Кожаные мешки, в которых сидели пресмыкающиеся, раскрывались и выбрасывали змей задолго до того момента, как они долетали до вражеского лагеря. Выпавшие из мешков змеи были изрядно ошеломлены неожиданным пребыванием в воздухе и несказанным ощущением полёта.

Упав на землю, они либо погибали, либо не в состоянии были соображать, что дальше делать. Но вот всё-таки неприятно, когда тебе за шиворот сваливается змея, как-то, неприятно очень. Затем мои орудия открыли огонь, накрыв вражеские ряды, только-только начавшиеся строиться в боевые порядки. Через пару минут они открыли ответный огонь, и мы стали терять своих чёрных товарищей.

Назначенный командующим сражения, Ярый направил вперёд колонны угандцев. Выдвинувшись вперёд, они стали быстро разворачиваться цепью, на ходу открывая огонь.

Вражеская артиллерия долго не могла пристреляться, дав соперникам большую фору, и, к тому моменту, когда среди моих боевых порядков стали вздыматься фонтаны земли и разлетаться шрапнель, они успели преодолеть половину расстояния до вражеских рядов.

По моему приказу наши орудия были выдвинуты в наступающий порядок для стрельбы прямой наводкой, всё равно их было меньше, да и снарядов осталось совсем немного. В ответ заговорили вражеские пулемёты, и мои наступающие войска стали нести больше потери.

Ярый отдал приказ наступать редкими цепями и перебежками. Располагавшиеся впереди два снайпера стали отстреливать пулемётную прислугу, вольготно разместившуюся на сёдлах станка. Этого французы не ожидали.

Один из моих отрядов перемещал за собой два пулемёта, двигаясь с ними позади боевых порядков. Как только цепи рассредоточились и стали передвигаться перебежками, пулеметчики остановились и открыли ответный огонь, резко увеличив ряды мёртвых зуавов и тиральеров.

Окутываясь белым дымом от непрерывных выстрелов, отряды пошли врукопашную, пристегнув штыки. Зуавы дрались как бешеные. Чёрные тиральеры не проявляли такой самоотверженности, и стали отступать, оставив неприкрытым левый фланг.

Отборный двухтысячный отряд моих старых воинов бегом выдвинулся туда. Впереди уже вовсю кипел рукопашный бой. Зуавы отбивались саблями и тесаками, а мои угандцы кололи их штыками и широкими африканскими ножами. Никто не собирался уступать.

Генерал Ларуа с досадой дёргал себя за щегольски подкрученный чёрный ус. Всё преимущество в орудиях было потеряно, с пулемётами творилось что-то непонятное. Пулемётчики валились со своих мест, один за другим, а потом они стали совсем бесполезны, когда начался рукопашный бой.

Генерал тоже вовремя заметил свой обнажившийся левый фланг и направил туда последний резервный батальон сенегальских тиральеров. Две тысячи моих стрелков, добежав до левого фланга зуавов, открыли огонь из магазинных итальянских винтовок и из имевшегося одного пулемёта по задним рядам зуавов и тиральеров, заставив тех смешать ряды и сбиться в кучу.

Огибая зуавов, из французского лагеря выбежали тиральеры и бросились в отчаянную атаку на мамбовцев.

Командовавший мамбовцами Ярый, переместившись от основных войск ради этой отчаянной атаки, бросил в бой свой резерв, пятьсот револьверщиков.

Эти воины, расстреляв весь магазин винтовки, забрасывали её назад, вместо большого, отлично сделанного из трёхслойной кожи щита, и, держа его в левой руке, шли врукопашную. В правой руке у них был револьвер, сделав шесть выстрелов, они засовывали его за пояс, доставали второй, открывали уже из него огонь в упор, а потом шли в ход и ножи.

Потери тиральеров были огромные, не выдержав натиска и ярости сражения, они дрогнули и стали отступать, обнажая, теперь уже, не только левый фланг, но и весь тыл. Переместившийся сюда, пулемёт Ярого открыл убийственный огонь в спины сражающихся зуавов.

Пяти минут смертельного огня было достаточно, чтобы зуавы дрогнули, и последующая атака всего отряда Ярого нанесла им существенное поражение.

Все это время я наблюдал за происходящим с помощью своей подзорной трубы, усердно вглядываясь в поле боя, окутанное дымом сгоревшего оружейного пороха. Заметив наметившийся перелом в битве, я послал в атаку свой резерв.

Свежие силы воинов довершили разгром. Бросая оружие и спасая свои жизни, войско французов стало разбегаться, кто куда. Первыми сбежали тиральеры, бросив на произвол судьбы зуавов, даже не пытаясь защитить лагерь.

Почувствовав безысходность своей судьбы, зуавы стали отчаянно рубиться среди брошенных прислугой орудий. Но исход битвы был решён. Окружив со всех сторон, их просто стали расстреливать и колоть штыками. Озверев, негры стали убивать всех, и даже тех, кто просил пощады.

Генерал Пьер Эжен Ларуа и полторы сотни, из его оставшихся в живых белых офицеров, были взяты в плен, как и множество пойманных впоследствии сенегальцев. Зуавов осталось не больше тысячи. Потери французской стороны исчислялись тремя тысячами сенегальских и местных тиральеров, и десятью тысячами убитых зуавов.

Потери с моей стороны тоже были большими. Почти пять тысяч убитыми и семь тысяч ранеными. Всё оружие досталось победителям. Свирепые мусульмане теперь имели возможность лицезреть мою, ещё более жестокую, чем у них, рожу. Дав им полюбоваться на себя любимого, я пока оставил их под стражей, а сам подошёл к пленным французам.

– О, какая встреча, мой генераль! На этом мой французский был исчерпан. Пришлось опять прибегать к услугам переводчика.

– Вы мой пленный, месье генерал.

– Я осознаю это, – гордо ответил Ларуа.

– Ну и хорошо. Что мне с вами делать?

– Это ваше право, как победителя.

– Действительно, я как король и светлейший князь, желаю получить за вас выкуп.

Лицо француза скривилось от презрения ко мне.

– Ну, если вы не хотите, то… Мне принесли голую пику.

– Желаете путешествовать со мною, и стать моим неизменным собеседником? Я не против! – и, отставив копьё, я выхватил кинжал и медленно направился к нему, намереваясь отхватить глупую голову, если она не нужна ни ему, ни его правительству.

В последний момент меня остановил адъютант, бросившись передо мною, он быстро затараторил на французском.

– Переведи, – коротко бросил я переводчику.

– Он говорит, что правительство Франции всех выкупит, и даст хорошую цену за каждого своего офицера.

– Хорошо. Ну, так что, готовить мне мешок для денег, или пики для ваших голов? – обратился я к Ларуа.

Генерал молчал. Потом, нехотя заговорил о готовности его правительства всех выкупить, если к нему обратятся с такой просьбой. Пожав плечами, я снова отправился к зуавам. Там же находились и сенегальцы.

– Есть желающие вступить в ряды моего доблестного войска? – обратился я к ним.

Держа в своих руках копьё, с висящими бунчуком шкурками змей, я производил на них нужное мне ужасающее впечатление. Но мой коптский крест, висящий на шее, удерживал алжирцев от скоропалительного решения. Но, уж как есть. Древний кинжал и хопеш дополняли мой колоритный образ.

Сначала несмело, а потом уже более решительно, из рядов пленных сенегальцев стали выходить желающие и строиться на правом фланге. Я более настойчиво обратился к алжирцам и марокканцам, с помощью переводчика из числа пленных негров.

В ответ послышался категорический отказ, и даже проклятья от нескольких особо нетерпимых зуавов. На их беду, не они были победителями, а я давно уже не испытывал никаких угрызений совести к своим врагам.

– Повесить, – отдал я приказ, указав на кучку оголтелых фанатиков. Их выволокли из толпы и разместили на суку ближайшего дерева. Я не отказал себе в удовольствии посмотреть на их дёргающиеся тела. Мёртвый враг – хороший враг.

– Может, кто-то хочет снова увидеть родные места?

– А что надо сделать для этого? – спросили из толпы пленных.

– Да, сущий пустяк, вступить в мои ряды, и когда я захвачу всю Африку, вы сможете поехать домой.

В толпе рассмеялись. Запомнив смеющихся, я указал на них воинам. Новые страшные «груши» украсили собой другое дерево. Теперь уже все оставшиеся пленные поняли, что я не шучу. Но больше никто из них не вышел, да мне это и не нужно было. Я же всё сделал для того, чтобы у них не появилось желание перейти ко мне на службу.

Несколько человек, правда, всё же вышло, но я не верил в искренность этих поступков и отдал приказ расстрелять их, а потом всех оставшихся в живых зуавов отпустил, отобрав вещи и еду, на все четыре стороны. (Никто из других пленных не видел, как их расстреливают, а я предпочёл, чтобы эти люди числились погибшими, но остались живыми, и начали служить мне).

Они разбежались, а вслед им неслись выстрелы. Просто две минуты форы закончились, а чем меньше их доберётся до побережья, тем меньше будет желания у других наниматься на войну против меня. Жёстко? Зато работает, и долго работает. Восток, дело тонкое, и дело тёмное. Восток признаёт только силу, а понимает и любит малейшие намёки. Специфика менталитета, всё на полутонах.

Собрав трофеи и захоронив всех убитых, я двинулся медленным маршем в сторону Браззавиля. Всё, что было в моих силах, я сделал. И, хотя у меня и оставалось почти десять тысяч воинов, но люди устали, и среди них было очень много раненых и заболевших.

Также пришлось нести многочисленные трофеи, да и французов этих охранять надо. А меня ещё Бельгийское Конго ждёт, не дождётся. Вот только есть ли смысл его сейчас трогать? Не знаю, не знаю. Надо думать и решать. А вдруг форс мажор какой, или просто форс, – подумал я и, видимо, сглазил, но об этом позже.

Глава 21

Удар с востока

Срочная депеша прибыла в министерство по делам колоний Франции, а оттуда, к главе кабинета министров. Содержание телеграммы повергло в шок всех, кто её читал. Губернатор Французской Экваториальной Африки докладывал о разгроме колониальных войск, в сражении при Либервилле, и срочно просил помощи.

Но, свободных колониальных войск не было, как не было и возможности отправить из метрополии в Габон пехотные части французской армии. А тут ещё поднятая за океаном шумиха, которая уже почти стихла в Европе, по поводу человеконенавистнической политики бельгийского короля в Конго. Бедные, несчастные негры, которых надо жалеть, а не нещадно эксплуатировать, и вот они дали по зубам, но почему-то не бельгийцам, а французам.

Полковник Джон Конвейл, глава экспедиционного корпуса, сформированного в Индии, стоял на палубе британского линкора «Девастейшн» и курил трубку, выдыхая в морской воздух клубы вонючего дыма, размышляя при этом о перипетиях судьбы.

В трюмах линкора, на палубе которого он стоял, находились солдаты его экспедиционного корпуса, а в самом низу, почти рядом с угольными ямами, орудия артиллерийских батарей. Два транспорта усиленно дымили трубами, двигаясь колонной за одиноким линкором и двумя легкобронированными крейсерами сопровождения, их трюмы также были заполнены солдатами и оружием.

Через месяц океанского путешествия, порт Момбасы принял суда с экспедиционным корпусом под разгрузку. Личный состав корпуса, проведя месяц морской болтанки в трюмах кораблей, вылезал на свежий воздух и ступал на твёрдую землю с истинным наслаждением и облегчением.

Когда месяц под твоими ногами только шатающаяся палуба бронированного линкора, а от морской болезни помогают лимоны и кислое питьё, которое могут себе позволить лишь офицеры, а все остальные пользуются собственными запасами, либо народными средствами, то твёрдая земля встречается, как новая жизнь.

По сброшенным с бортов кораблей сходням спускались колонны гуркхов и сипаев. Пятнадцатитысячный отряд, набранный в Непале и Британской Индии, готов был воевать за интересы Британской империи, над которой никогда не заходило солнце.

На берегу полковника Джона Конвайла встречал полковник Ричард Вествуд. Они были заочно знакомы, но лично не встречались. Крепко пожав друг другу руки, обменявшись приветствиями, они обговорили вопросы размещения в казармах и большом полевом лагере солдат экспедиционного корпуса, после чего договорились встретиться в особняке Ричарда Вествуда.

Поздно вечером, полковник Конвайл, разобравшись со всеми делами, и уже будучи смертельно усталым, наконец, дошёл до особняка Вествуда. Войдя в особняк, он бросил взгляд на богатое убранство внутренних комнат.

Все эти многочисленные ковры, доставленные как из Персии, так и из других стран, развешанные по стенам африканские маски, вперемешку с оружием, а также множество других, не менее экзотических и ценных предметов, говорили о многом. Характеризуя, прежде всего, чувство вкуса хозяина, любовь к местной экзотике, и обладание большими возможностями по приобретению всего этого.

– Ну вот, вы добрались, наконец, и до меня, – встретил его Вествуд.

– Виски? Ром? Абсент?

– Если можно, джин.

– Конечно.

Дойдя до высокого шкафа из красного дерева, Вествуд открыл крышку встроенного бара и достал оттуда бутылку джина. Налив до половины стограммового стакана, он протянул его гостю, а себе щедро плеснул виски, разбавив его содовой.

Разместив бутылки на столике, заставленном фруктами, нарезанным солёным сыром и оливками, они отхлебнули из стаканов и приступили к неторопливой беседе.

– Полковник, мне поручена огромная честь довести до вас приказ о вашем повышении, – и Вествуд протянул запечатанный сургучом пакет из плотной вощёной бумаги.

Вскрыв пакет, Конвайл обнаружил в нём приказ о присвоении ему звания бригадного генерала.

– Поздравляю! Вы теперь не просто полковник пехоты её величества королевы Виктории, а бригадир колониальных войск Великобритании, и полноценный командир экспедиционного корпуса.

– Я рад, что об этом радостном известии мне сообщили вы, такой же патриот своей родины и человек, одетый в военный мундир войск её величества, – не остался в долгу новоиспечённый генерал Конвайл.

– А теперь, введите меня в курс дела о происходящем здесь. А то у меня есть только официальная информация.

– Что ж, нет ничего проще. Вы же знаете, против кого будете воевать?

– Да. Это новоявленный король Буганды, князь племени банда, а также, приверженец коптской церкви, взявший себе имя Иоанн Тёмный. А, если проще, чернокожий вождь, по прозвищу Мамба.

– Всё верно! От себя хотел бы добавить. Он ещё и колдун, по-местному, унган!

– Ну, судя по тому, как он обустраивает свои дела, это ему только в плюс.

– Согласен. Редкостный мистик и природный вождь, к тому же у него есть способности к управлению другими. И, кроме того, богатый жизненный опыт, ведь у него вся физиономия в шрамах. И он не раз был на краю гибели, из-за чего привык постоянно бороться за свою жизнь и власть.

– А почему его решили уничтожить? Ведь он сотрудничал с нашими людьми.

– Да, я работал с ним, и даже видел его на расстоянии вытянутой руки. Вот прямо как сейчас вас. Очень, скажу вам, примечательная личность. Он явился из ниоткуда, и видимо, исчезнет также, не оставив после себя никаких следов. По крайней мере, мы будем работать в этом направлении.

– Но вы так и не ответили на мой вопрос. Ведь он изрядно ослабил дервишей, и они даже не пытаются с ним воевать, полностью уступив Южный Судан и провинцию Экватория. И это, несомненно, на руку генералу Китченеру, который уже постепенно начал отвоёвывать территории, подконтрольные дервишам.

– Да, а кроме того, сейчас он находится в походе, против французского Габуна. Но вот в чём дело, дорогой коллега. Он стал слишком силён и независим. К тому же, он захватил Буганду и сопредельные ей мелкие королевства, буквально утащив их из-под носа королевы Виктории. А Англия никогда такого не прощает.

– Зачем нам один сильный вождь? Можно отлично управлять множеством мелких племенных вождей, дерущихся из-за ржавых винтовок, и не отличающих пулемёт от пушки. А этот… слишком хорошо разбирается в оружии. Слишком… хорошо…

И Ричард Вествуд откинулся в своём плетёном кресле-качалке, слегка раскачиваясь и баюкая при этом стакан с ароматным десятилетним виски.

– Значит, этот Мамба стал излишне опасен. А если он проиграет французам? Ведь у нас есть договорённость с Германией о разделе территории Габуна, в случае его захвата Мамбой?

– Да, договорённость есть. Но есть ли достаточные силы для этого у данного чернокожего дикаря?

– И?

– Нет. Его войско сырое, и набрано из разных племён. Несомненно, это чёрный уникум, и он смог сделать невозможное, обучив своих воинов воевать строем, да ещё и с помощью огнестрельного оружия. Кроме того, он взял на службу белых авантюристов, преимущественно русских, и принял коптскую веру, сделав её государственной религией.

– Но, именно из-за этого, нашим правительством, и лично верховным лордом, с разрешения королевы, было принято решение о его уничтожении, пока он не стал недосягаемым для нас. Нам не нужны конкуренты и хозяева будущих ресурсов. Нам нужны те, кто будет вечно под каблуком наших солдат. Времена изменятся, а всё останется по-прежнему, только лишь форма каблука поменяется, а суть останется прежней.

– Германия сделала на него ставку, и ей это выгодно. Кайзер понимает, что не сможет на равных бороться с нами и французами. Португальцы и испанцы не в счёт. У португальцев есть давно захваченные территории, которые их полностью устраивают. Больше они всё равно не смогут переварить.

– А испанцы? Времена великой Армады давно уже прошли, и теперь они с трудом удерживают те жалкие клочки побережья, что разбросаны от Сахары до Гвинейского залива. Есть ещё бельгийцы, но… вы сами понимаете.

– Король Леопольд II со своей жадностью к деньгам переиграл сам себя, и, если он не продаст свои, захваченные обманным путём у негров территории, собственно, Бельгии, как государству, его выкинут, как рваное, вонючее бельё, на вонючую помойку истории.

– Но, на Бельгийское Конго есть претенденты и кроме Бельгии. Наша королева готова инвестировать в плантации гевеи, которые приносят Леопольду доход уже в семьсот процентов. Португалия, Германия, Франция также готовы прирасти этими территориями. Так что, этот вопрос остаётся открытым.

– Королеву и наше правительство беспокоит бурный рост Немецкой Восточной Африки, и этот деятель, Карл Петерс, гениальный, конечно, человек, под его руководством, порт Дар-эс-Салам уже обогнал по механизации Момбасу. И с этим надо что-то делать!

– И да, наши интересы лежат не в плоскости приобретения территорий французского Конго и Габуна. А в сталкивании между собой Франции и Германии. Несомненно, это главная наша цель. Вы же знаете древний принцип римлян «разделяй и властвуй»!

Вот и наша цель, отдавая сегодня, забрать всё завтра. Тем более, немцы обещали нам отдать своё Того, а французы – территорию между Того и Нигерией, за помощь в уничтожении чёрного вождя.

– И как вы намереваетесь уничтожить чернокожего вождя?

– Ну, вам не надо задумываться над этим вопросом. Ваша цель – захватить Буганду, с наименьшими потерями. А с вождём разберётся, сосредоточенная в Лагосе, британская пехотная бригада. Каким бы не был смелым и удачливым наш вождь, но против пяти тысяч отборных штыков, двух десятков пулемётов, и пяти артиллерийских батарей, его гений бессилен.

– Кроме этого, есть ещё и бельгийцы, сосредоточившиеся в Боме и своём морском порту Матади. Но у них, неожиданно, появились другие проблемы, помимо поднятой шумихи в американских газетах.

– Из Бомо, столицы бельгийского Конго, непрерывно поступает информация о неизвестных отрядах, терроризирующих все поселения и станции сбора каучука и слоновой кости, размещённые в Конго. Кроме этого, единственный железнодорожный путь, связывавший Леопольдвиль с морским портом Матади, был взорван, и я не удивлюсь, если это дело, опять-таки, нашего знакомого Мамбы.

– Такой энергии стоит только позавидовать!

– Да, он набрал себе в команду отъявленных негодяев, но они преданно ему служат, несмотря на свою ущербность, чувствуя его мистическую энергию.

– Да, да. Вы не могли бы на этом остановиться поподробнее.

– Нет, увы, я знаю слишком мало, а то, что знаю, не уполномочен говорить вслух. Сожалею. Уже слишком поздно. А вы, верно, устали после продолжительной морской прогулки. Вам необходимо отдохнуть. Будете ещё джин?

– Пожалуй, вы правы. Да, я не откажусь, и пойду спать в казарму.

– Если вы не против, то я предоставлю в ваше распоряжение одну из комнат, где вы сможете прекрасно выспаться!

– Не откажусь, и принимаю ваше предложение с удовольствием!

– Вот и прекрасно, – и Вествуд дружески улыбнулся генералу, старательно спрятав свои эмоции глубоко внутри себя.


Интерлюдия

Авраам Левинсон, неожиданно для себя, был приглашён на встречу в высшие финансовые круги САСШ, где он никогда не бывал. В этом закрытом клубе финансовых воротил вращались те, кто владел уставным капиталом не меньше миллиона долларов, и никогда не принимали в свои ряды таких, как он. До недавнего времени.

Чем это было вызвано, он не знал, но догадывался. Старый еврей умел играть по чужим правилам, а за последние три года его дела резко пошли в гору, как и уставной капитал, и благосостояние. До миллиона долларов оставалось совсем чуть-чуть. Но мотив его приглашения состоял не в этом.

Здесь явно дул горячий африканский ветер, перелетевший через Атлантику и принёсший с собою, помимо запаха экзотических растений, и запах будущей прибыли. Вот по этому вопросу его, скорее всего, и приглашали, зная о африканских связях и источнике внезапных доходов.

Левинсон надел белую манишку и облачился в строгий фрак, на голову он водрузил пафосный высокий цилиндр из чёрного атласного шёлка. Вызвав личный экипаж, он прибыл за город, в просторное имение одного из финансовых воротил Америки, в котором решались судьбы не только граждан страны, но и, частично, судьбы всего мира.

Лакей помог ему выбраться из экипажа, и, подняв над его головой зонт, защищая от внезапно хлынувшего ливня, сопроводил до входа в здание, где передал дворецкому, застывшему в величавой позе знающего себе цену и уважающего себя незаменимого персонала.

Действительно, люди, служившие здесь, тщательно подбирались, и были не способны на предательство, а если когда и случался столь прискорбный случай, то они исчезали навсегда, не успев избавиться от сведений, порочащих хозяина.

Войдя внутрь, старый Авраам был радушно встречен хозяином особняка и препровождён в большую комнату, расположенную на втором этаже, где был усажен за длинный прямоугольный стол, по левую руку от хозяина, но ближе к концу стола.

Комната постепенно наполнялась гостями. Здесь были и банкиры, и главы крупных торговых компаний, а также фабриканты и крупнейшие землевладельцы Америки. Наконец, все собрались, и разговор, от чисто развлекательного и носящего характер обмена последними событиями, постепенно, перешёл в сугубо деловой, раскрыв всю подноготную собрания богатейших людей Америки.

Хозяин, который был одним из действующих сенаторов, встал и произнёс:

– Благодарю всех, кто сегодня здесь собрался, а теперь приступим к деловой повестке сегодняшнего вечера.

– Тема его – Африка. Попрошу высказываться на этот счёт всех. И не отмалчиваться. Мнение каждого из вас очень важно… для всего уважаемого собрания. Отдельно попрошу остановиться на нашем проекте, под названием Либерия.

Первым встал один из приглашённых банкиров, зайдя за небольшую переносную кафедру, он долго говорил про разные финансовые потоки, практически не затрагивающие Африку. Вслед за ним поднялся известный фабрикант и долго рассуждал, с приведением многочисленных цифр, о целесообразности создания торгового оборота с чёрным континентом.

Далее, слово взял один из промышленников, и в пух и прах раскритиковал предшественников, объяснив, по его мнению, очевидную выгоду от разведки металлов на континенте, и даже развёртывания там, впоследствии, металлургических производств.

Следующим был владелец верфи, который указал на то, что при увеличении торгового оборота, количество заказов на постройку морских судов, способных преодолевать океан, резко возрастёт, подтолкнув развитие и расширение морских верфей, и приток прибылей. Особенно, если эти суда будут нужны, всего лишь, для преодоления Атлантического океана.

Каждый из присутствующих высказывал своё личное мнение, либо в пользу освоения чёрного континента и включения его в сферу жизненных интересов САСШ, либо высказывался категорически против подобной концепции.

Разговор шёл спокойно, с озвучиванием цифр планируемых затрат и прибылей. Через два часа делового разговора, противоборствующие стороны так и не пришли к общему мнению, приводя контраргументы, которые не могли пересилить их оппоненты. Весы решения вопроса «быть, или не быть» зависли в неустойчивом равновесии.

И тогда сенатор попросил Левинсона пройти к кафедре. Зайдя за неё, и изрядно нервничая, Авраам Левинсон положил вспотевшие и внезапно задрожавшие руки на кафедру, крепко обхватив её ладонями. Весь внутренне сжавшись, он собрал всю свою волю в кулак, и приготовился к неожиданным вопросам, попав под перекрестный огонь нескольких десятков пар внимательных глаз, смотревших на него с разным выражением.

– У вас есть торговые отношения с кем-либо из людей, предлагающих сырьё, поставляемое из Африки? – задал вопрос кто-то из владельцев металлургических заводов.

– Да, есть несколько агентов.

– Что вам оттуда поступает?

– Некорректный вопрос.

– Ответьте в общих чертах.

– Драгоценные камни, аптечное сырьё, слоновая кость и древесина.

– То есть, кроме драгоценных камней, ничего более существенного к вам оттуда не приходит?

– Можно и так сказать, – не стал спорить Авраам.

– А что у вас покупают?

– У меня лично, ничего.

– Хорошо, что покупают у других, на вырученные деньги, эти африканские контрагенты?

– У меня мало сведений, но в основном, оружие.

По комнате прошёлся еле слышный шёпот людей, активно обменявшихся своим мнением. Другим было достаточно и кивка головой, или быстрого обмена понимающими взглядами.

Следующий вопрос задал один из банкиров.

– Есть ли перспективы сотрудничества и вкладывания денег в развитие чёрного континента, и организации там промышленных производств?

– Я думаю, что немного.

– Почему?

– Африка, как вы, наверно, и сами знаете, уважаемые господа, трудна для освоения, дика, и не обладает путями сообщения. Портов мало, и они, в основном, принадлежат Англии и Франции. Обмен товарами затруднён, а самих товаров ужасно мало.

– Потребление фабричных товаров ничтожно, по причине отсутствия денежных единиц, как таковых, так и по причине дикости населения, не способного производить ничего, кроме сырья, вроде каучука, хлопка и прочего, и то, в небольших количествах. Отсюда исходит дилемма: из цепочки товар – деньги – товар, выпадает звено – деньги.

– Ну, а что ещё может предложить чёрный континент, кроме проблем с реализацией продукции наших мануфактур и заводов?

– Я думаю, что пока ничего!

– То есть, вы не вкладываетесь в получаемый товар, в сторону его увеличения?

– Да, моя фирма максимально быстро отслеживает ситуацию, но все перспективы слишком расплывчаты и неоднозначны, и зависят от воли одного чернокожего вождя, поставляющего мне товар, и о котором многие из вас слышали из газет. Его имя – Мамба.

Ещё один шепоток пробежал по залу, но довольно быстро угас, не получив продолжения.

– То есть, вы не надеетесь на продолжение поставок товаров?

– Надеюсь, но в любой момент они могут прерваться, как со стороны вождя, так и со стороны европейских стран, готовых отрезать поставки товаров из центра Африки к ее побережью, для их последующего вывоза в Америку. И это господа, увы, суровая реальность. А вождя могут в любой момент убить или сместить.

Глухой гул возмущения прокатился по залу, в котором проходило это собрание. Но не от возможной смерти чёрного, никому реально не интересного царька, а от того, что европейцы могут установить морскую блокаду товаров, и с этим ничего нельзя было сделать.

Сенатор встал со своего места председателя и произнёс.

– Спасибо, уважаемый Авраам, за полученные от вас ответы.

Левинсон вышел из-за кафедры и снова уселся на своё место, поняв, что дал пищу для размышления всем присутствующим, но скорее, отобрав надежду, чем дав её, о получении больших прибылей.

Сенатор-демократ Эдлай Эвинг Стивенсон задумчиво смотрел вслед Аврааму Левинсону. Ему предстояло подготовить доклад президенту САСШ Стивену Гроверу Кливленду по вопросу Африки, а доклад был всё ещё сырой и противоречивый. Приглашённый Левинсон, имевший очень тесные контакты с одним из чернокожих вождей, ставшим уже известным по обе стороны океана, так и не внёс никакой ясности, ещё больше запутав клубок неразрешимых противоречий.

Одно было ясно, что всё было неясно, и нужно было дожидаться вестей с чёрного континента. Там, по всей видимости, заваривалась страшная каша, расхлёбывать которую ещё было неясно кому. И американцы не хотели быть первыми в этой каше. Но вот воспользоваться её остатками, очень было бы неплохо.

Проект Либерия с громким треском провалился. Бурный рост химического производства в Европе похоронил производство красок растительного происхождения, которые составляли половину экспорта Либерии, а плантации кофе в Бразилии обрушили цены на этот продукт, также выращиваемый на плантациях Либерии. Африканская страна свободных негров погрязла в долгах, и начала ощутимо сдавать позиции, уменьшаясь территориально и перенося старые американские проблемы на новую почву.

По каким-то необъяснимым причинам, американские негры, вырвавшись из рабства, тут же стали реализовывать его на своих расовых «братьях», да ещё и, не хуже белых, эксплуатируя местных, таких же, как и они, чернокожих аборигенов.

Афроамериканцы докатились даже до того, что стали поедать аборигенов в ритуальных целях, демонстрируя своё превосходство над местными неграми. Всё это, естественно, сказалось, мягко говоря, не самым лучшим образом, и Либерия погрузилась в мракобесие и нищету, вяло плывя на разбитом и ржавом корабле, зияющим многочисленными пробоинами по бурному морю, под названием Африка.

И теперь Эдлаю Стивенсону предстояло всё это озвучить президенту САСШ, чтобы он смог принять взвешенное и правильное решение, подкреплённое поддержкой финансовых и промышленных кругов Америки.

Глава 22

Чёрная черта

Луиш Амош, который сейчас находился в роли наблюдателя, бессильно слушал разговоры в порту и в городе о том, что английская бригада покажет чернокожему вождю, почём фунт английской соли. К англичанам были готовы присоединиться и бельгийские наёмники, сосредоточенные в Бомо. Об этом докладывали и Лёня (Леонид) Шнеерзон и Леон (Лёня) Срака, приплывшие к нему из Дуалы и посещавшие все портовые кабаки.

Фима Сосновский скромно молчал, горестно вздыхая и постоянно что-то подсчитывая на деревянных счётах, делая при этом записи красивым мелким почерком в толстых бухгалтерских книгах. Уставной капитал у него был благодаря деньгам, которые привезли с собой Шнеерзон и Срака. Теперь требовалось всё это выгодно вложить и подать бумаги на организацию акционерного коммерческого банка.

На днях он получил долгожданное письмо от матушки, всё в расплывшихся строчках, от пролитых над ним материнских слёз счастья и тревоги. Мама! Только сейчас Фима почувствовал угрызения совести и муки сыновней любви, подкреплённые вложенным в письмо конвертом из плотной серой бумаги.

В конверте оказалось письмо от его дядюшки барона Горация Гинцбурга, выражавшего своё удивление возвратом долга и честностью племянника, а также уверенностью, что Фима сможет продолжить семейное дело. В конце небольшого письма была приписка.

Постскриптум: «А если Вы, любезнейший племянник, нуждаетесь в помощи, для организации финансового дела или создания кредитного акционерного общества, то моё время и возможности будут всегда в вашем распоряжении. Если в вашей честной и умной голове ещё бродят подобные мысли, а также, ваши нынешние покровители готовы предоставить в ваше распоряжение необходимые для этого финансовые средства, то прошу не стесняться, и смело обращаться за помощью ко мне. Барон Гораций Гинцбург.

(Да… „Барон Феликс фон Штуббе также готов стать одним из ваших акционеров…“)»

Шнеерзон бесконечно сокрушался в сто пятидесятый раз о том, что всё оружие привезено в Дуалу, а в Кабинде его нет, и Мамбе его не передать. И вообще, Мамба в кольце огня, со всех сторон враги, а единственные евреи и его друзья, которые уважают Мамбу, далеко от него, и никак помочь ему не смогут.

А здесь порядочному еврею даже и выпить не с кем, кругом одни обманщики, скупердяи, скоты и негры!

Лёня Срака, по большей части, молчал. На возгласы Шнеерзона: «Эй Срака», – не реагировал никак. Иногда, когда Шнеерзон явно перегибал палку, он морщился, и делал неуловимое движение кистью руки с ловкими, гибкими пальцами, как будто бы всаживая в печень врагу короткую и острую спицу. И Шнеерзон сразу переводил разговор на другую тему, преувеличенно начиная хвалить Сраку… за его ловкие руки, и умение делать деньги из ничего.

Это действительно было правдой. Леон Срака стал завсегдатаем всех портовых кабаков и кают-компаний, стоящих в порту Кабинды судов, показывая чудеса выдержки и умение играть. Он никогда не выигрывал по- крупному, ни в кости, ни в карты. Но всегда при этом оказывался в прибыли, причём, в существенной прибыли.

По – крупному он выигрывал только у команды проходящих судов, но потом умудрялся проигрывать им небольшие суммы, чтобы игроки не чувствовали себя голыми и нищими. И даже отделывался от проигравших подарками, которыми снабжал его Шнеерзон.

С местными же портовыми португальскими служащими, чиновниками, рейсовыми командами пароходов, курсировавшими от Кабинды до Португалии, у него были хорошие отношения, если не сказать, что дружеские. На чём они базировались, как для Фимы, так и для Луиша, оставалось загадкой, а Шнеерзон отделывался долгими объяснениями, к концу которых уже ничего не возможно было понять.

Как бы то ни было, но они уже знали о том, что совсем рядом высадился крупный английский отряд, численностью не меньше пяти тысяч штыков, и семь тысяч бельгийских головорезов скопилось в Бомо, высвободив все тюрьмы в Европе, и собрав всех желающих поучаствовать в очередной «войнушке» чернокожих.

Король Бельгии Леопольд II здраво рассудил, что чем гоняться за отрядами Мамбы по всему Конго, лучше одним ударом покончить с ним, обезглавив верхушку. Змея без головы, это всего лишь кожаный шнурок, набитый мясом и костями. А все его приближённые бросятся делить между собой захваченные территории, а то и просто жить, как они жили раньше, и никакого сопротивления очередным захватчикам не окажут.

Ну а если и окажут, то так…, до первого серьёзного боя, несмотря на имеющееся огнестрельное оружие, и даже пулемёты. Никто им уже помогать не будет, и снабжать их тоже, остаётся только нанести несколько серьёзных ударов, и все остатки его войска рассыплются, как карточный домик.

Алула Куби внимал гонцу, принёсшему чёрные вести о движении экспедиционного корпуса англичан в направлении Буганды. Сейчас в его распоряжении было почти двенадцать тысяч человек воинов, и все они были вооружены огнестрельным оружием. Воины были прекрасно обучены и, по африканским меркам, дисциплинированны, а также у него было две батареи старых крепостных мортир и три пулемёта.

Система почтовых станций королевства Мамбы, названная харака, бывшая только в начале пути своего образования, тем не менее, сработала исключительно быстро, и весть о движении колонн оккупантов достигла ушей полководца Мамбы уже через две недели после того, как колонны английских колониальных войск выдвинулись из Момбасы.

Войско бригадира Джона Конвайла маршировало по территории нынешней Кении, попутно обрастая отрядами масаев и других воинственных племён, пожелавших участвовать в набеге. В его составе было пять тысяч гуркхов, десять тысяч индийских сипаев, а также около восемь тысяч воинов местных племён, как масаев, так и самбуру, и камба.

Десять артиллерийских батарей лёгких пушек славно подпрыгивали на ухабах, вслед за мулами, которые обреченно тянули их вперёд. Кроме орудий, были и пулемёты Максима, в количестве пятнадцати штук, бо́льшее количество посчитали нецелесообразным.

Кабареги, получив известия от Алулы Куби, и от собственных информаторов, выставил против захватчиков двадцатитысячное войско, но вот только огнестрельным оружием там было вооружено всего пять тысяч человек, большего количества винтовок ему передать не успели. Собрав воинов, он ожидал спешащего на помощь раса Куби со своим войском.

Момо получал разнообразные сведения о бельгийцах. Его воины практически уничтожили все бельгийские станции и фактории, прекратив добычу местными аборигенами каучука, древесины и слоновой кости, да ещё и захватили в плен кучу белых людей, не успевших сбежать.

Но его тревожило не это. Тревожили его афроамериканцы, которые вели себя в последнее время всё более и более нагло. Конечно, после каменных джунглей попасть сразу в обычные, это – стресс.

Ведь они тоже негры, и предки их были отсюда. Да и, по словам отца Пантелеймона, это были не самые лучшие и богатые представители чернокожей общины из-за океана.

Момо привык, что обо всём думал Мамба. Мамба давал приказы, Мамба карал, Мамба ещё и ДУМАЛ… А Момо любил карать, воевать, любить баб, и чтобы побольше, побольше, ну, и в принципе, всё. Думать он не любил, от тяжёлых дум болела голова, и хотелось баб. А тут… эти чёрнозадые американцы, пляшущие свои танцы и говорящие на чужом языке.

Всё бы ничего, но община чернокожих американцев, живущих сейчас на противоположном берегу Банги, считала себя умнее местных негров, да ещё и была прекрасно вооружена винчестерами и разнообразными пистолетами. Пока они вели себя относительно спокойно, но, сталкиваясь с местными, постоянно пытались не выращивать еду, а получать её. Получив в первый раз запас продуктов от Мамбы, они решили, что их должны снабжать продовольствием на постоянной основе.

Ну и, в конце концов, их требования наткнулись на непонимание таких «наездов» местными неграми, во главе с Момо. О чём он и уведомил старейшину этой общины. А в ответ получил чёрную неблагодарность.

Старейшина Фриблэквиладжа, как назвали своё селение американцы, заявил, что если им не выделят продукты бесплатно, то они возьмут их силой, и четыреста семьдесят пять воинов поддержат его притязания.

Старейшиной был высокий и худой негр среднего возраста, по имени Эберт Фриэсс. Его вытянутое лицо, с лихорадочно блестящими глазами и большими губами, казавшимися чернее самой кожи лица, вызывало отторжение у Момо, испытывавшего желание кинуть во Фриэсса чем – нибудь, потяжелее или поострее.

Везде всё решалось силой, но людям, которым помогли, благодаря только воле Мамбы, грех было роптать. Ни православный коптский Бог, ни местные боги и духи Вуду, не приемлют такого.

Момо, конечно, не мог выражаться такими словами, но его мысли были схожи с написанными здесь, только гораздо злее. С этими афрозасранцами надо было что-то «решать». Момо колебался между тем, чтобы напасть на них ночью, и тем, чтобы обстрелять их из орудий, оставленных Мамбой.

Но за орудия отвечали русские, во главе с отцом Пантелеймоном, а их становилось всё больше и они уже представляли довольно серьёзную силу, благодаря упорству, уму и злости, при этом, подчинялись они только Мамбе, понимая, что иначе их просто сметут. Русскими их, правда, можно было назвать весьма условно, уж больно там было много всяких национальностей, но все они говорили по-русски.

Отец Пантелеймон с тревогой наблюдал за назревающим конфликтом, он искренне не понимал претензий Эберта Фриэсса и его общины. Но вот факт имел место, кормите, или умрите. Почти пятьсот солдат, это серьёзная сила, а Мамба ушёл в поход, и вернётся когда… и вернётся ли вообще, неизвестно.

Назревала бойня и междоусобица. Вся немногочисленная русская община стала дежурить у пушек и пулемётов, предотвращая тем самым внезапную атаку, и одновременно, не давая возможности захватить их людям Момо. Отец Пантелеймон вызывающе топорщил свою бороду и крыл всех трёхэтажными словами, забыв, что он служитель божий, сменив сутану на более удобную на войне одежду.


Интерлюдия

Дмитрий Николаевич Кудрявский, филолог и бывший революционер, с грустью смотрел на двух негритянских девочек, дочерей Мамбы. Старшая, Мирра, была шестилетней «букой», по телосложению обещавшая стать папой в миниатюре. Она была неуклюжим, некрасивым ребёнком, с плотным прямоугольником тела, и торчащими из него маленькими ручками и толстыми ножками. Она всё время хмурилась и любила ловить змей.

Эта ползучая гадость, казалось, обходила стороной хижину, где жили девочки со своей кормилицей Нгани. Но Мирра не обращала на это никакого внимания, и периодически сбегая, каждый раз, неизменно, возвращалась с пойманной змеёй, или змеёнышем.

Дальше следовала игра «попробуй укуси». Несчастная змея пыталась сначала сбежать, потом вывернуться из-под длинной рогульки, с помощью которой Мирра прижимала её к земле. Наконец, змее это удавалось, и она начинала бросаться на Мирру. Обычно хмурая и вечно недовольная, девочка начинала заливисто хохотать и отпрыгивать с траектории атаки змеи.

– «Баба», «баба», «папе» смотри, как я умею, – постоянно восклицала она, ловко уворачиваясь от змеи.

Кудрявский со страхом смотрел на развлечения девочки. Обычно это заканчивалось тем, что девочка отшвыривала змею в заросли, либо давала ей уползти в ужасе, куда глаза глядят.

Иногда это заканчивалось гибелью змеи, особенно, излишне агрессивной. Придавив змею рогулькой вплотную к земле, девочка показывала на неё любому, оказавшемуся поблизости, воину, и требовала, чтобы он отрубил ей голову, что тут же и выполнялось.

Вторую девочку, которая была почти на четыре года младше, звали Славой. Эта девочка, даже в столь нежном возрасте, была женственной, и обещала вырасти высокой, длинноногой и худенькой девушкой. Черты её лица были ещё детскими, и не позволяли определить, какой она будет в самом расцвете своих лет. Но эти черты были тонкими, а кожа тела намного светлее, чем у сестры, и других соплеменниц.

Слава хорошо все понимала как на русском языке, так и санго, и легко училась другим языкам, что весьма радовало Кудрявского. Усадив обеих девочек в своей хижине, он учил их разговаривать на русском, а также разучивал с ними буквы, и учил письму. Сложнее было со счётом и цифрами.

Девочки старались выполнять задания учителя. Слава, мило улыбаясь, повторяла буквы и цифры вслед за учителем, но почти сразу отвлекалась на всё подряд: на вылезшего термита, пролетевшую муху, внезапно пукнувшего воина, стоявшего на страже, и ещё на целую кучу вещей. Всё это изрядно раздражало Кудрявского, но что тут уж поделать.

Мирра же, наоборот, мало внимания уделяла окружающему, и с трудом слушала учителя, когда он выписывал буквы на специально расчищенной площадке, засыпанной для этого мелким песком, на котором он и чертил эти непонятные для неё знаки. Зато, она оживлялась, когда он рассказывал, для чего нужно уметь считать, как считать, и зачем это надо отражать на бумаге, дощечках, или просто на песке.

Здесь девочка замирала, и пристально смотрела на него своими чёрными глазами, отчего, временами, Дмитрию Николаевичу чудилось, что на него смотрит, будто бы, сама змея, щуря вертикальные зрачки. Считать она любила и хотела. Так у него и происходили занятия с будущим Мамбы, и может быть, и всей Африки.

Я спешил со своим войском обратно, стараясь избежать встречного боя с любым противником, надеясь, что никого не встречу, что было недалеко от истины. Если бы я понимал, что англичане, это не те люди, которые выпустят изо рта добычу, пусть и не свою, я бы не почивал на своих лаврах.

Поэтому я немного расслабился, и обленился отправлять разведку. Из-за чего весть о движущемся мне наперерез крупном отряде белых застигла меня врасплох.

Я даже сразу не поверил, что на меня наступает полностью состоящий из белых солдат крупный отряд, эту ошибку я осознал, как только увидел в бинокль стройные ряды пехотинцев, идущих в нашу сторону ротными колоннами.

Издалека я попытался определить, сколько их, но так до конца и не смог разобраться. В любом случае, их численность составляла не меньше бригады, а может быть, даже и больше. Проблемы резко набухли, и прорвались дождём неприятностей.

А тут ещё и Жало подлил масла в огонь, доложив, что с другого направления нас догоняет ещё один крупный отряд, состоящий вперемешку из чёрных и белых солдат, одетых в форму одежды номер восемь, (что нашли, то и носим), и это, явно, были наёмники. А мистер очевидность, в лице моего внутреннего голоса, сообщил мне о явной похожести этих «товарищей» на бельгийских наёмников Конго.

«Что деется, что деется… то!» Большая куча трофеев, пушки, будь они не ладны, почти семь тысяч раненых, которые тормозили продвижение вперёд, и легли тяжёлой обузой на всё войско, всё это изрядно встревожило меня.

Разозлившись, я стал отдавать торопливые и запоздавшие приказы. Мат мне на язык не просился, так всегда происходит, когда понимаешь степень опасности, внезапно постигшей тебя. Да ладно бы тебя, это опасность нависла над всем моим войском, и над тем будущим, во имя которого я действовал, совершая сумасбродные поступки, теряя что-то своё, а взамен приобретая только врагов.

Ко мне подскочил Ярый, заметивший и осознавший, в какую засаду мы попали.

– Мамба, у нас много раненых. Из пушек стрелять умеют немногие, есть ещё и пленные зуавы, которых, мы, вроде как, убили. Угандцы боятся вступать в бой. Надо отступать!

– Я сам знаю, что мне делать!.. – сорвался я на крик.

«Какой же я тупой осёл, расслабился, почувствовал себя супер Мамбой, мачо я бестолковый. Я всё смогу, я всех – „победю“!»

«Ага, тридцать три якоря в пыльную африканскую землю, и чёрный алмаз сверху. Господи, какой же я дебил!!!»

В ярости бегая взад-вперёд, я своими хаотическими действиями стал провоцировать панику, на виду строящихся вдалеке колонн англичан, разворачивающихся в наступательные порядки. Ну, такого шанса атаковать я им не дам, и не просите.

Отхлебнув из тыквенной фляжки настоя из местного фикуса и прочей дряни, хорошо прочищающей мозги, я успокоился.

– Ярый, отступаем. Мы выносливее, даже с ранеными, оторвёмся от них на полдня. Ночью разобьем укреплённый лагерь, установим все пушки на позициях, и ты уйдёшь. Заберёшь с собою всех раненых и нашу чёрную гвардию. Оставишь мне два пулемёта, из самых «ушатанных», и с Богом!

– Я не уйду, Мамба!

– Ярый… уходи… друг! Впервые, с момента гибели Нбенге, моё сердце дало слабину. Не царь я, не король, а так… калик перехожий, да ещё и чернокожий.

– Иоанн Тёмный не может бежать, как крыса с корабля. А Мамба – выживет везде. Мы примем бой, а там посмотрим. Не появился ещё тот змеелов, который сможет поймать меня. Я ещё смогу плюнуть в них ядом. Я вернусь! Ступай, Ярый, готовь трофеи и раненых. Он ушёл, грустно склонив голову.

Моё войско стремительно уходило на северо-восток, в сторону Камеруна, позади оставалось войско англичан, перекрывшее мне путь на восток, в сторону Банги, а с юго-востока и запада его подпирали наёмники бельгийского короля.

Эпилог.

В свете ночных костров я смотрел, как уходили мои воины, сгибаясь под тяжестью носимого груза, в ночь, наполненную неясными звуками и шорохами. Они ушли, и взамен, вдалеке, появилась светлеющая полоска горизонта, указывающая им путь.

Позади меня виднелись огни вражеского лагеря, яркими точками вспыхивая во тьме. Тихо шуршала в траве змея, и бегали скорпионы, охотясь за другими насекомыми. Глухо кричала ночная птица, невдалеке хохотали гиены, предчувствуя обильную добычу в саванне.

Я сидел молча. Пристально глядя в прогоревший костёр, стреляющий искрами горячих углей, я сжимал в руках копьё, мрачно блестевшее своим лезвием под их искрами. Вокруг меня бродили мрачные тени прошлого.

Образ родителей почти стёрся из памяти. Нбенге еле слышно шептала мне что-то в ухо, её слова я уже почти не разбирал, думая о своём. Внезапно, перед моими глазами проплыли две девчоночьи мордашки. Одна вечно угрюмая, оживающая только тогда, когда видела меня. Вторая, маленькая хитрюга, непоседливая и веселая, лепетала, путая слова и буквы.

Наверное, есть, всё-таки, ради чего жить дальше, сражаться дальше, дерзать дальше. Или нет? Где же ответ? Лагерь спал, и некого было спросить. Внезапно, из темноты выплыла невысокая тень, бесшумно опустившись рядом со мною на корточки.

Помолчав для порядка, Жало произнёс.

– Зачем людей отпустил, вождь!

– Так надо, Жало, так надо.

– Мало нас, всего пять тысяч осталось.

– Зато все орудия с нами.

– Зачем эти железки, стреляющие громом и молниями. У врагов их больше, и они умеют сражаться вместе с ними. Мы проиграем!

– Проигрывая одно сражение, мы не проигрываем войну.

– Да, ты это… Если я погибну, или исчезну, всех выживших на полусотни и мелкие отряды разбивай, и отправляй в Банги. Там держите оборону от всех, пока я не вернусь. Пушки бросайте здесь, пулемёты тоже. Воинов сбереги! Не будет армии, не будет и королевства, или чего большего, и вообще, ничего не будет! Сделаешь?

– Сделаю, о Великий унган Мамба. Мы все верим в тебя. Духи Вуду любят тебя, коптский Бог любит тебя. И даже змеи любят тебя, о унган Мамба! Смотри! – и он показал мне под ноги.

Там лежала, свернувшись клубком, большая чёрная змея, привлечённая мягким теплом затухающего костра. Она положила свою треугольную голову мне на сандалию, а я даже не заметил её, отвлечённый своими горестными думами. Что ж, раз и змеи приползли, чтобы поддержать меня, значит, нам надо жить дальше, и бороться до конца (несмотря на свою тупость и неумелость). Се ля ви, такова жизнь.

Жизнь – женского рода, и её стоит поискать, чтобы прижаться к её мягкой сущности.

Первые лучи солнца осветили африканскую саванну, моё войско просыпалось, впереди меня ждал очередной бой за своё «чёрное» будущее, за свою жизнь, за своё новое Отечество. Да свершится предначертанное… вперёд! – и я шагнул навстречу неопределённости.


Конец


home | my bookshelf | | Демократия по чёрному |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу