Book: Россия против Наполеона



Доминик Ливен

Россия против Наполеона: Борьба за Европу, 1807-1814

Россия - великая держава

Для российского государства XVIII столетие явилось эпохой побед. До правления Петра Великого (1689-1725) представители элиты различных европейских стран смотрели на русских как на варварский, чуждый и не представляющий для них большого интереса народ. Подобно туркам, они рассматривались в качестве аутсайдеров на европейском пространстве. В отличие от них, русские не пользовались даже той малой толикой уважения, которое порождал наводимый турками страх. Однако к моменту смерти Петра Великого отношение стало меняться. В ходе Великой Северной войны (1700 - 1721) Россия разгромила Швецию и пришла ей на смену в качестве наиболее могущественной державы в северо-западной части Европы.

Во время Семилетней войны (1756 - 1763) Россия произвела еще большее впечатление на европейские умы. Ее армия заняла Восточную Пруссию, во многих сражениях одержала победу над войсками Фридриха II и даже на короткое время захватила Берлин. Только смерть императрицы Елизаветы в 1762 г. и решительный поворот политики России при ее преемнике Петре III спасли Пруссию от окончательного поражения. Затем наступила эпоха Екатерины II (1762 - 1796), когда территория, мощь и международный статус России многократно возросли. К России отошли большая часть польских земель, а также огромные территории, которые в настоящее время являются южной и восточной Украиной, но тогда были известны под именем «Новороссия». Превратившись при Петре в ведущую державу на балтийском побережье, Россия теперь стала господствовать и на Черном море, а также отправлять свои флотилии в Средиземноморье. Просторы плодородных украинских земель, присоединенных Екатериной II, начали заполнять поселенцы. Поскольку экономика Новороссии процветала, на пути будущего господства России практически не оказывалось преград. Екатерина и наиболее знаменитый ее фаворит Г. А. Потемкин вынашивали планы восстановления Византийской империи и возведения на трон внука императрицы - великого князя Константина. Это был весьма амбициозный и даже фантастичный замысел, но таковыми же были не только жизнь самой Екатерины, но и небывалый подъем России в XVIII в.

Одним из последствий триумфа России был тот факт, что он сделал российскую элиту привычной к победам, питал ее гордость, самонадеянность и высокомерие. Это имело как свои положительные, так и отрицательные стороны, но в любом случае оказало влияние на характер военных действий России в 1812-1814 гг. Неизбежным следствием было также то, что победы способствовали росту легитимности династии Романовых и самодержавной формы правления.

Россия поддерживала конституционные принципы в Швеции и Польше, осознавая, что они подрывали силы этих держав, являвшихся соседями и противниками России. Знаменательные победы России над Османской империей в период 1768-1792 гг. также во многом были обусловлены неспособностью слабых султанов осуществлять контроль над придворными группировками и сатрапами отдельных провинций. И российские цари, и османские султаны столкнулись с вызовом, связанным с отсталостью их вооруженных сил, которая препятствовала созданию современной армии европейского образца. Полки, состоявшие из стрельцов в России и янычар в Османской империи, представляли тем большую опасность, что располагались в столицах империй и были связаны с консервативно настроенными политическими и религиозными группировками, которые противились осуществлению серии назревших преобразований.

Петр Великий упразднил стрелецкое войско в 1690-е гг. У османского султана только в 1820-е гг. нашлись власть и решимость, необходимые для уничтожения янычар. К тому времени Российская империя была уже гораздо могущественнее турок.

В основе этого могущества лежал политический союз, связавший монархию Романовых с классом крупных и мелких земельных собственников. В этом отношении Россия была похожа на остальные четыре европейские великие державы (Великобританию Францию, Австрию и Пруссию): везде существовал похожий союз между короной и земельной аристократией. В каждом случае этот союз имел ряд отличительных черт. В Великобритании, например, власть монарха была не абсолютна, а аристократия играла роль младшего партнера в коалиции, в состав которой входили также представители финансовой и торговой элиты.

Хотя в теории все четыре континентальные монархии были абсолютными, никто из них не сомневался, что российский император обладал большей полнотой власти, чем глава верховной власти во Франции, Австрии или Пруссии. Он мог издавать законы и облагать свой народ налогом без согласия последнего, и ни один закон не мог защитить даже самых именитых подданных императора от прихотей монаршей воли. Напротив, особенно во Франции и Австрии, аристократические собрания и судебные институты, унаследованные от эпохи средневекового феодализма, ограничивали власть монарха - так же, как это делали нормы, принятые среди высших слоев общества и распространявшиеся порой на самих монархов и членов их семей. Другие факторы также способствовали укреплению власти российского самодержца. Например, в протестантской Европе некогда громадные земельные владения католической церкви в ходе Реформации оказались в руках аристократии. В католической Европе XVIII в. большая часть этих земель все еще принадлежала церкви. В России же монархия к 1760-м гг. секуляризировала несметные богатства православной церкви и в значительной мере определила их в свое пользование. Это явилось одной из основных причин того, что к 1790-м гг. более 40 % всего крепостного населения принадлежало не помещикам, а государству.

Широчайшая и деспотическая власть самодержца была обыденным явлением российской политики и управления. Решающее значение имели проводимая самодержцем политика, а также умение управлять как правительственным аппаратом, так и настроениями родовитой знати. Но российский монарх был одновременно и всемогущим, и сильно ограниченным - в некоторых отношениях - монархом.

Даже европейская часть России по площади значительно превосходила любую другую европейскую великую державу. До 1750-х гг. численность ее населения не превышала количество жителей Франции, но и в правление Александра I плотность населения в России оставалась крайне низкой по европейским стандартам. Система наземного сообщения была развита слабо, а во время весенней и осенней распутицы дороги покрывались непролазной грязью. Правительственная бюрократия была малочисленна, коррумпированна и некомпетентна. В 1763 г. в России было лишь немногим больше чиновников, чем в Пруссии, хотя последняя по размеру составляла одну сотую часть территории европейской России. Прусский монарх имел возможность вести набор чиновников, имевших специальные навыки в области юриспруденции и управления, из выпускников многочисленных германских университетов, некоторые из которых были основаны еще в средние века. Когда Александр I занял российский престол в 1801 г., в России существовал всего один университет, открытый в Москве в 1755 г. После проведенной в 1775 г. губернской реформы государственный аппарат на местах начал расти, однако в большинстве случаев новые чиновники назначались, а нередко избирались из числа поместного дворянства. Очень часто эти люди по нескольку лет служили в армии в офицерском звании, прежде чем вернуться в родную губернию для того, чтобы жениться и наследовать свои небольшие поместья. Расширение местной администрации, следовательно, укрепляло взаимозависимость монархии и землевладельческого сословия.

С одной стороны, Романовы не могли обойтись без дворянства, которое один император назвал вынужденным сборщиком податей и наборщиками рекрутов по деревням. В равной степени государство не могло существовать без службы дворян в бюрократическом аппарате империи, и прежде всего - в качестве офицеров в армии. Однако и дворянство отчаянно нуждалось в государстве. Служба в качестве офицеров или чиновников являлась существенной статьей дополнительных доходов. Государство также обеспечивало безопасность помещиков в случае крестьянского неповиновения или бунта. В 1773 г. восстание казаков и крестьян во главе с Е. И. Пугачевым охватило обширную территорию Приуралья и нижнего течения Волги. Потребовались многие месяцы боевых действий и многотысячная армия для подавления восстания, стоившего дворянам многих жизней и оставившего глубокий след в сознании правящих кругов России.

Для небольшого, но все же значительного числа мелкопоместных дворян служба в армии и даже в бюрократическом аппарате являлась способом пополнить ряды аристократической элиты и тем самым нажить состояние. Непрестанные войны, которые Россия вела в XVIII в., предоставляли молодым людям много возможностей проявить себя.

Помимо Романовых, в числе тех, кто оказался в наибольшем выигрыше от растущего в XVIII в. благосостояния России, была узкая группа семей, занимавших в то время ведущее положение при дворе, в правительстве и армии и являвшихся аристократической элитой империи. Некоторые из этих семей были древнее Романовых, другие возвысились совсем недавно, но ко времени правления Александра I из них сформировался костяк единой аристократической элиты, связанной материальными и семейными узами. Богатство, социальный статус и положение этих семей в правящих кругах давали им огромную власть. Созданные ими отношения патронажа пронизывали правительственный аппарат России и ее армии. Сами Романовы были выходцами из этого аристократического слоя. Впоследствии имперский статус возвысил их над массой аристократии, и монархи взяли за правило сохранять автономное положение и никогда не позволяли себе стать орудием какой бы то ни было аристократической клики.

Тем не менее подобно другим европейским монархам они стали рассматривать аристократических магнатов как своих естественных союзников и партнеров, как оплот естественного порядка и иерархического устройства эффективно управляемого общества. Для сохранения своего влияния аристократия пользовалась целым набором действенных средств. В XVIII в. ее представители с детства записывали своих сыновей в полки лейб-гвардии. Достигнув двадцатилетнего возраста, аристократические отпрыски использовали накопленное за долгие годы «превосходство в ранге» и привилегированное положение гвардейцев для получения звания полковников в линейных полках. Павел I, сын Екатерины Великой, правивший с 1796 по 1801 г., положил конец этой уловке, однако очень многие представители знати, занимавшие в 1812-1814 гг. высокие посты, успели ею воспользоваться. Еще большее значение имело положение знати при императорском дворе. Хотя придворные звания большей частью являлись почетными, они позволяли молодым камер-юнкерам и камергерам занимать более высокие посты на службе по сравнению с гражданскими чинами того же класса.

В контексте европейской истории XVIII в. в этом не было ничего особенно примечательного. Юные английские аристократы с помощью денег прокладывали себе путь наверх в военной иерархии, заседали в парламенте потому, что у их отцов были тугие кошельки, и порой получали звание пэров в весьма нежном возрасте. В отличие от Великобритании, русские аристократы не контролировали правительство через парламент. Однако император, проводивший неумелую политику или вызывавший чрезмерное раздражение столичной элиты, мог быть свергнут и убит. Павел I как-то заметил, что в России нет «важных персон», включая тех, кто имел возможность вести личную беседу с императором, поскольку они находились в таком положении лишь до тех пор, пока император изъявлял желание продолжать разговор. Он был наполовину прав: российские магнаты проявляли большее раболепие и были менее независимы, чем представители знати в Лондоне или Вене. Но Павел оказался наполовину не прав, и в 1801 г. поплатился за свой просчет жизнью, будучи убит группой аристократов во главе с генерал-губернатором графом П. А. Паленом, недовольных его деспотическим правлением.

Крупное и мелкопоместное дворянство составляло основу правящей элиты и офицерского корпуса Российской империи. Но Романовы стояли во главе многонационального государства. Они вступили в союз с проживавшими на территории их империи аристократическими группировками нерусского происхождения и привлекали их к придворной и гражданской службе. Наибольшего успеха удалось достичь немецким помещикам из прибалтийских губерний. Согласно одной скромной оценке, 7 % всех генералов русской армии в 1812 г. были выходцами из немецких дворянских родов прибалтийских губерний. Обитатели балтийского побережья своему успеху были обязаны тем фактом, что благодаря усилиям лютеранской церкви и просвещению, охватившему в XVIII в. европейские страны, они были гораздо лучше образованными по сравнению со среднестатистическим русским провинциальным дворянином.

В то время не было ничего необычного в том, что империей управляла разнообразная и иноплеменная элита. В эпоху расцвета Османской империи ее правящий класс составляли обращенные в мусульманство христианские рабы. Империя Цин и империя Великих Моголов управлялись элитой, пришедшей из-за пределов Китая или Индостана. По этим меркам империя Романовых была очень русской. Даже по европейским стандартам российское государство не было уникальным явлением. Очень многие выдающиеся полководцы и государственные деятели Австрийской империи были выходцами из земель, не принадлежавших Габсбургам. Из трех величайших героев Пруссии 1812-1814 гг. - Блюхер, Шарнхорст и Гнейзенау - ни один не родился прусским подданным и не начинал военную карьеру в прусской армии.

В российской армии, возможно, было больше выходцев из других стран, чем в австрийской или прусской. В Петербурге европейские иммигранты также выделялись более отчетливо на фоне местного общества, чем это было в Берлине или Вене. В XVIII в. многие солдаты и чиновники из Европы поступили на российскую службу в поисках лучшего жалования и из соображений карьерного роста. В годы правления Александра I к ним присоединились лица, бежавшие от французской революции и Наполеона. Главным образом иммигранты из Европы заполняли собой пробел, появившийся в результате медленного развития в России профессионального образования и среднего класса профессиональных работников. Одной из групп, входивших в этот класс, были врачи. Даже в 1812 г. русская армия едва насчитывала 800 докторов, многие из которых по происхождению были немцами. Ощущалась также нехватка военных инженеров.

В XVIII в. русские инженерные войска находились на положении младшего брата артиллерии и действовали под началом артиллерийского ведомства. Хотя при Александре I они получили независимость, квалифицированных офицеров все равно было слишком мало, а круг их обязанностей - слишком широк. По этой причине Россия по-прежнему подыскивала иностранных специалистов, которых можно было бы привлечь к себе на службу. Накануне 1812 г. двумя главными российскими военными инженерами были голландец П. К. Сухтелен и немец К. И. Опперман.

Гораздо больше иностранцев находилось в свите Его Императорского Величества по квартирмейстерской части, выполнявших функции офицеров Главного штаба. Почти что каждый пятый русский штабной офицер в сражении при Бородино даже не был подданным российского императора. Менее половины носили славянские фамилии. Главный штаб частично был сформирован из кадров Картографического депо - очень специализированного ведомства, для работы в котором требовались хорошие математические способности. Это являлось гарантией того, что в Главном штабе должны были преобладать иностранцы и нерусские подданные. По мере роста численности армии и усложнения ее структуры в эпоху наполеоновских войн штаб начинал играть ключевую роль. Тот факт, что столь значительная часть штабных офицеров носила нерусские фамилии, был причиной растущего недовольства многих русских. Кроме того, вторжение Наполеона в 1812 г. вызвало волну ксенофобии в России, которая временами обращалась против «иностранцев» в русской армии, не делая большого различия между истинными иностранцами и теми подданными российского императора, которые не являлись этническими русскими. Однако без штабных офицеров нерусского происхождения Россия никогда не смогла бы одержать победу в кампании 1812-1814 гг.

Более того, большинство этих людей были лояльны по отношению к российскому государству, а их семьи со временем становились частью российского общества. Иностранные инженеры и штабные офицеры также помогали в воспитании нового поколения молодых русских офицеров, которое должно было прийти им на смену. Для российского государства, как и для остальных великих держав, самым серьезным вызовом эпохи наполеоновских войн стала мобилизация ресурсов для ведения войны. Существовало четыре основных элемента, которые можно описать как движущие силы могущества России: люди, лошади, военная промышленность и финансы. Пока не будет получено представление о сильных и слабых сторонах каждого из этих четырех элементов, невозможно будет понять, как именно Россия сражалась в этих войнах или почему она вышлаиз них победительницей.



Людская сила была тогда одним из наиболее очевидных ресурсов любого государства. Сразу после смерти Екатерины II в 1797 г. население Российской империи составляло порядка 40 млн человек. Эта цифра сопоставима с 29 млн французских подданных накануне Великой французской революции и, возможно, с 22 млн обитателей владений Габсбургов в тот же период. В Пруссии даже в 1806 г. проживало всего лишь 10,7 млн человек. Великобритания находилась где-то между Пруссией и более крупными континентальными державами. Ее население вместе с ирландцами насчитывало около 15 млн человек в 1815 г., при том что людские ресурсы Индии только начинали становиться фактором мирового могущества Великобритании. Таким образом, по европейским меркам население России было значительным, но ненамного превосходило численность населения ее каждого отдельно взятого соперника времен старого режима и заметно уступало размерам людских резервов, имевшихся в распоряжении Наполеона. В 1812 г. численность населения Французской империи, иными словами, всех территорий, управляемых непосредственно из Парижа, составляла 43,7 млн человек. Однако Наполеон являлся также королем Италии с населением 6,5 млн человек и протектором Рейнского союза, на территории которого проживало 14 млн человек. В его распоряжении находились и некоторые другие территории: с точки зрения России, наибольшее значение имело Великое герцогство Варшавское с населением 3,8 млн человек, которое внесло непропорционально большой вклад в военную деятельность Наполеона в 1812-1814 гг. Простое перечисление этих цифр кое-что говорит о том вызове, перед которым в рассматриваемые годы оказалась Россия.

С государственной точки зрения, важным аспектом мобилизации населения России являлся тот факт, что не только само население было многочисленно, но и что процесс его постановки в ряды армии обходился недорого. Рядовой в армии Веллингтона едва ли жил королевской жизнью, однако его годовое жалованье было в одиннадцать раз больше, чем у русского солдата - даже в том случае, если последний получал его в серебряных копейках. На деле же жалованье рядовым русской армии в 1812 г. гораздо чаще выплачивалось в бумажных деньгах, действительная стоимость которых равнялась одной четверти номинальной. Сравнение цен и доходов всегда сопряжено с трудностями, поскольку часто не ясно, указывалась ли в источниках стоимость в серебряных или бумажных деньгах, да и в любом случае разница между прожиточным минимумом в России и других странах (прежде всего в Великобритании) была велика. Более показательным является тот факт, что даже в мирное время британский солдат получал не только хлеб, но также рис, мясо, горох и сыр. Русскому рядовому давали только муку и крупу, хотя в военное время рацион пополнялся за счет мяса и водки. Солдаты варили из крупы кашу, являвшуюся их основным продуктом питания.

Полк российской армии иногда вместо готовой военной формы и сапог получал ткань и кожу, из которых собственными силами шили одежду и обувь. Порох, свинец и бумага доставлялись в полки, и уже там из них изготавливались патроны. Государство пользовалось бесплатным трудом не только солдат. Небольшое число рекрутов направлялось не в армию, а определялось для работы в шахтах. Еще важнее было то обстоятельство, что, когда Петр Великий построил чугунолитейные заводы, ставшие основой военной промышленности России, к ним были приписаны целые деревни, которые навечно обязывались снабжать их рабочей силой. То же самое было сделано в отношении ряда текстильных предприятий, созданных для пошива одежды для русской армии. Труд приписных крестьян обходился еще дешевле, поскольку семьи рабочих сохраняли свой земельный надел, с которого они должны были кормиться.

До тех пор пока армии всех европейских стран состояли из профессиональных военных, несших службу на протяжении длительного времени, военная система России составляла им превосходную конкуренцию. Система ежегодного набора рекрутов давала возможность российской армии оставаться крупнейшей и самой дешевой в Европе, не возлагая при этом непосильных тягот на население. Однако в 1793-1815 гг. сначала во Франции, затем в Пруссии начали происходить перемены, которые поставили под вопрос дальнейшую жизнеспособность российской армии. Революционная Франция начала ставить под ружье целые «классы» молодых людей в надежде на то, что с окончанием войны они вернутся к мирной жизни в качестве граждан новой республики. С 1798 г. эта система стала применяться на постоянной основе стараниями Луи Журдена, установившего в качестве обязательного шестилетний срок службы. Государство, на короткий срок призывавшее в ряды своей армии целую возрастную группу, единовременно могло выставить больше людей, чем Россия. Через некоторое время в его распоряжении оказывались подготовленные резервы, состоявшие из сравнительно молодых людей, прошедших военную службу. Если бы Россия попыталась скопировать эту систему, ее армия перестала быть отдельным сословием в государстве, и сама сущность царского режима и общества должна была бы претерпеть изменения. Состоящая из граждан армия едва ли была совместима с обществом, основанном на крепостном праве. Армия стала бы менее надежной силой при подавлении бунта внутри государства. Знатные землевладельцы оказались бы лицом к лицу с массой молодых людей, вернувшихся в свои родные деревни (при сохранении существовавшего законодательства), которые больше не были бы крепостными и имели военную подготовку.

На самом деле вызов в лице Наполеона, с которым столкнулась Россия, появился и миновал слишком быстро для того, чтобы эти угрозы могли в полной мере материализоваться. Для выхода из критического положения оказалось достаточно временных мер. В 1807 г. и снова в 1812-1814 гг. царский режим мобилизовал крупное ополчение, созванное исключительно на время войны, несмотря на то, что некоторые из возглавивших его лиц опасались, что этот шаг был бесполезен с военной точки зрения и мог также обернуться серьезной угрозой для социального порядка империи. Вопрос об ополчении был впервые поставлен на обсуждение зимой 1806-1807 гг. князем И. В. Лопухиным, одним из ближайших советников Александра I. Он предупреждал императора, что «в настоящее время в России ослабление уз, связующих крестьянина с помещиком, опаснее иностранного вторжения». Император изъявил желание пойти на риск, и его решение оказалось верным. Мобилизация живой силы посредством резкого увеличения численности регулярных войск и созыва ополчения оказалась достаточным средством для достижения победы над Наполеоном, не требующим коренных перемен в политическом строе России.

После живой силы следующим по значимости ресурсом были лошади, которых в России было больше, чем в любой другой стране мира. Огромные табуны паслись на степных просторах южной России и Сибири. Эти лошади были сильны, быстры и исключительно хорошо поддавались тренировке. Они также обходились совсем недорого. Один историк, занимающийся проблемами коневодства в России, назвал этих степных лошадей «огромным и неисчерпаемым резервом». Ближе всего к чистокровным степным скакунам были лошади в иррегулярных полках казаков, башкир и калмыков. Кони донских казаков были неказисты, малого роста, быстры и очень послушны. Они могли на протяжении многих дней покрывать большие расстояния в экстремальных погодных условиях, по пересеченной местности и при минимальном фураже, что было не под силу регулярной кавалерии. В домашних условиях казачьи лошади всегда находились на выпасе. В зимнее время они передними копытами выкапывали из-под снега корни и стебли травы. Вступая в ряды действующей армии, казаки приводили своих лошадей, хотя в 1812-1814 гг. государство выделяло средства на покупку лошадей взамен тех, что были потеряны в ходе боевых действий. Превосходные разведчики, способные находить дорогу на любой местности в темное время суток, казаки также освобождали регулярные части российской кавалерии от многих обязанностей, которые истощали силы аналогичных родов войск в армиях других стран. Однако полки российских гусар, улан и конных стрелков также имели в своем распоряжении сильных, хорошо обученных, недорогих и быстрых лошадей со здоровой примесью степной крови.

Традиционно гораздо большей проблемой являлся подбор лошадей для средней (драгуны) и тяжелой (кирасиры) кавалерии. Действительно, к началу Семилетней войны в России не существовало боеспособных полков кирасир, и даже драгунские соединения пребывали в крайне плачевном состоянии. Однако к 1812 г. многое изменилось, прежде всего благодаря интенсивному развитию в России - начиная со второй половины XVIII в. - коневодства. К 1800 г. в России действовало 250 частных конных заводов, и почти все они возникли в течение предшествовавших сорока лет. Они снабжали лошадьми большую часть кирасирских полков и некоторую - драгунских. Британские офицеры, служившие в русской армии в 1812-1814 гг., признавали, что тяжелая кавалерия в России была, по словам сэра Чарльза Стюарта, «несомненно, очень хороша». Сэр Роберт Вильсон писал, что лошади в русских полках тяжелой кавалерии «отличались бесподобным сочетанием роста, силы, энергичности и выносливости; выращенные преимущественно из породы британских ломовых лошадей, они обладают значительной примесью других кровей, что лишает их грубости и делает вдобавок такими покладистыми, что они сами приучаются к выездке и проходят в высшей степени отличную школу дрессировки».

Единственной проблемой, связанной с поступавшими в кирасирские полки лошадьми, являлась их высокая стоимость, по крайней мере в глазах Александра I. Даже официально лошади, предназначенные для тяжелой кавалерии, обходились в два с половиной раза дороже гусарских, а лошади для гвардейских кирасир - кавалергардов и лейб-гвардии Конного полка - стоили гораздо больше. Их прокорм и содержание обходились дороже по сравнению с лошадьми кавалерии, и, как это обычно бывает с более крупными лошадьми, они обладали меньшей выносливостью и стойкостью. Поскольку поступали они с конных заводов, их замена также была сопряжена с трудностями. Возможно, по перечисленным причинам русские кирасиры в 1813-1814 гг. часто использовались в качестве резервных войск и мало участвовали в сражениях. Александр пришел в неистовство, когда однажды австрийский генерал использовал их для несения сторожевой охраны и допустил невынужденные потери среди лошадей.

Военная промышленность России, как правило, могла, за рядом исключений, полагаться на отечественное сырье. Значительный объем селитры приходилось ввозить из-за границы; то же самое касалось свинца, что обернулось его удорожанием и опасным образом ослабило армию в 1807-1812 гг., когда континентальная блокада наложила ограничения на российскую внешнюю торговлю. Производство шерсти для военного обмундирования также было сопряжено с трудностями, поскольку Россия изготовляла только 4/5 требовавшегося ей объема. Ощущался недостаток шерстоткацких предприятий, связанный со стремительным увеличением численности армии после 1807 г. Однако самым необходимым сырьем являлись железо, медь и дерево, которых в России было в избытке. В начале царствования Александра I Россия все еще являлась мировым лидером по выплавке чугуна, а по производству меди уступала только Великобритании.

Петр Великий основал первый крупный железоделательный завод в России для разработки огромных залежей железной руды и дерева в районе Урала - на границе Европы и Сибири. Хотя технология выплавки металла в России уже начинала заметно отставать от английской, в 1807-1814 гг. она все еще находилась на должном уровне, требовавшемся для удовлетворения военных потребностей. Уральский регион был значительно удален от основных оружейных заводов Петербурга и Тулы, расположенной в 194 км к югу от Москвы, но эффективная система водного сообщения связывала три региона воедино. Тем не менее доставка любого вида вооружения или амуниции, изготовленных на Урале, в расположение войск, находившихся на западных рубежах Российской империи, занимала более года. Производилось два основных вида вооружения: артиллерия и огнестрельное оружие. Большинство русских железных пушек изготовлялось на Александровском пушечном заводе в Петрозаводске - небольшом городе в Олонецкой губернии к северо-востоку от Петербурга. Эти орудия предназначались прежде всего для оснащения русских крепостей и комплектования осадной артиллерии. Большая часть полевых орудий поступала из Петербургского арсенала: за 1803-1818 гг. там было изготовлено 1255 новых пушек. Технология производства на обоих заводах находилось на современном уровне. В Петербургском арсенале в 1811 г. был установлен паровой двигатель, приводивший в движение все токарные и сверлильные станки.

Меньшее количество орудий изготовлялось и ремонтировалось в крупных складах и мастерских в Брянске - городе, находившемся недалеко от границы современной России и Белоруссии. После реформы в области артиллерийского дела, завершенной А. А. Аракчеевым в 1805 г., российские орудия и лафеты стали соответствовать самым высоким международным стандартам. Число типов орудий было уменьшено, отдельные части стандартизированы и облегчены, большое внимание уделялось также тому, чтобы орудия и снаряжение были сообразны тем тактическим задачам, которые они должны были выполнять. Единственным слабым звеном оставались российские гаубицы, которые так и не удалось доработать до уровня французских моделей, вследствие чего российские орудия во время дуэлей с французскими не всегда могли достичь цели. С другой стороны, благодаря облегченной конструкции лафетов и силе тягловых лошадей русская артиллерия на полях сражений 1812-1814 гг. являлась самой мобильной и маневренной.

Что касается ручного огнестрельного оружия, то дела здесь обстояли гораздо менее благоприятным образом. Ружья производились на трех заводах. Ижевский оружейный завод в Вятской губернии (недалеко от Урала) в 1812-1814 гг. производил около 10 % всего огнестрельного оружия. Гораздо меньшее его количество изготовлялось на Сестрорецком оружейном заводе, что в 35 км от Петербурга, хотя здесь ремонтировалось большее количество бывшего в употреблении оружия. Поэтому наиболее крупным производителем ружей в 1812- 1814 гг. являлась Тула.

Тульский казенный оружейный завод был заложен Петром Великим в 1712 г., но заказы распределялись между ним и частными заводами. В 1812 г., несмотря на то что казенный завод изготовлял большую часть новых ружей, значительное их количество производилось силами шести частных предпринимателей. Однако последние не являлись хозяевами заводов. Они выполняли государственные заказы, отчасти полагаясь на собственные небольшие мастерские, но в основном передавая полученные заказы многочисленным искусным мастерам и ремесленникам, работавшим на дому. Военное министерство сетовало на то, что выполнение его заказов подобным образом вызывало перерасход времени, средств на транспортировку и топливо. Сам казенный завод представлял собой собранные на одной территории небольшие мастерские, в которых нередко использовался ручной труд. Все производство подразделялось на пять ремесленных процессов, в результате каждого из которых изготовлялся определенный тип продукции: ружейные стволы, деревянные части, ударный механизм, элементы холодного оружия и прочие принадлежности для ружей. Производство стволов являлось наиболее сложным процессом, именно с ним была связана большая часть задержек в выполнении заказов - отчасти потому, что ощущалась нехватка квалифицированного труда.

Как на казенном заводе, так и в частных мастерских самой серьезной проблемой являлась устаревшая технология и не отвечавший современным требованиям парк станков. Паровые машины стали применяться только в самом конце наполеоновских войн, к тому же опыт их применения оказался неудачным в том числе и потому, что машины требовали дерева в качестве топлива, покупка которого в Тульской губернии обходилась чрезвычайно дорого. Традиционным источником движущей силы являлась вода: в 1813 г. была произведена установка гораздо более эффективных машин, что позволило значительно сократить потребление воды и организовать равномерный производственный процесс с использованием механической тяги. Однако даже с появлением подобного оборудования, нехватка воды в весеннее время означала, что на несколько недель в году все машины на заводе прекращали работу. В 1813 г. также были установлены механические станки для высверливания ружейных стволов. Ранее эту работу выполняли вручную пятьсот человек, что серьезным образом тормозило производство. Один россиянин, посетивший аналогичный завод в Англии, отмечал, что там на каждой стадии производства использовались соответствующие механические станки. На тульском же заводе, напротив, отсутствовали многие типы специальных станков, особенно молоты и дрели; в частности, не было возможности приобрести качественные стальные механические станки. Порой русским ремесленникам приходилось орудовать лишь рубанком и стамеской.



Учитывая трудности, с которыми столкнулась российская военная промышленность, можно сказать, что в эпоху наполеоновских войн она творила чудеса. Несмотря на громадный рост вооруженных сил, происходивший в эти годы, и потерю значительной части вооружения в 1812-1814 гг., большинство русских солдат все-таки получили ружья, большая часть которых была изготовлена на Тульском заводе. Эти ружья стоили в четыре раза дешевле английских аналогов. С другой стороны, без 101 тыс. ружей, ввезенных из Великобритании в 1812-1813 гг., Россия не смогла бы вооружить свои резервные подразделения, которые она использовала для усиления действующей армии в 1813 г. Кроме того, недостатки в работе русских механических станков и острая необходимость наращивания темпов производства и объемов выпускаемой продукции неизбежно приводили к тому, что некоторая часть изготовленных ружей не отвечала необходимым требованиям. Например, в 1808 г. один английский источник весьма критично отзывался о качестве тульских ружей. С другой стороны, проведенные французами испытания ударных механизмов продемонстрировали большую надежность русских образцов по сравнению с французскими, хотя они и уступали, причем значительно, английским и австрийским ружьям в надежности. Следует иметь в виду, что ненадежность и несовершенство конструкции являлись отличительными чертами всех ружей того времени. При этом русские образцы были, несомненно, хуже английских и, возможно, часто уступали по качеству ружьям, имевшимся на вооружении у армий других европейских государств. Кроме того, несмотря на громадные объемы производства в 1812-1814 гг., российская военная промышленность постоянно оказывалась не в состоянии поставлять такое количество ружей нового образца, чтобы обеспечить всех солдат в батальоне огнестрельным оружием одинакового типа и калибра, хотя следует еще раз отметить тот факт, что в России проблемы, свойственные армиям всех континентальных держав, проявились наиболее остро. Вероятно, качество стрелкового оружия сказалось на тактике российской армии. Оптимистом был бы русский генерал, полагавший, что вооруженные подобными ружьями люди могли действовать так же, как пехотинцы Веллингтона, которые выстраивались в два ряда и огнем своих ружей сдерживали наступавшие колонны противника.

Недостатки российского огнестрельного оружия, возможно, явились дополнительной причиной того, что российская пехота сражалась плотным строем при мощной поддержке артиллерии, количество которой в расчете на одного пехотинца превышало показатели любой европейской армии. Однако, хотя дефекты русских ружей, возможно, и оказывали влияние на тактику российской армии, они точно не сказывались на ее боеспособности на поле сражения. Эпоха наполеоновских войн сильно отличалась от периода Крымской войны, к началу которой промышленная революция обусловила кардинальные изменения в области вооружений, а превосходство английских и французских нарезных ружей над русским гладкоствольным оружием сделало жизнь русского пехотинца невыносимой.

Государственные доходы являлись четвертым - фискальным - элементом, питавшим силы России. Статус великой державы в Европе XVIII в. был сопряжен с очень крупными расходами, которые многократно увеличивались в военное время. Военные расходы могли спровоцировать не только финансовый, но и политический кризис в государстве. Самым известным примером подобного рода является падение режима Бурбонов во Франции в 1789 г., ставшего следствием банкротства государства, в свою очередь, вызванного чрезмерными расходами на участие Франции в войне за независимость США. Финансовый кризис подрывал позиции также других великих держав. Например, в середине Семилетней войны он заставил Габсбургов значительно сократить размер своей армии.

Влияние состояния финансов на дипломатию и военную политику сохранялось и в эпоху наполеоновских войн. В 1805-1806 гг. политика Пруссии была подорвана нехваткой денежных средств, которые позволяли содержать мобилизованную армию, представлявшую постоянную угрозу для Наполеона. Аналогичным образом Австрия в 1809 г. оказалась перед выбором: немедленно начать военные действия против Наполеона или сократить численность своей армии, поскольку государство было не в состоянии поддерживать существовавший на тот момент уровень военных расходов. Австрийцы решили драться, потерпели поражение и были обложены контрибуцией, на долгие годы ослабившей военный потенциал Австрии. Еще более тяжкая контрибуция была наложена в 1807 г. на Пруссию.

В 1789 г. Россия имела больший размер внешней задолженности, чем Австрия или Пруссия. Войны 1798-1814 гг. с неизбежностью привели к значительному увеличению российских долговых обязательств. В отличие от Австрии или Пруссии, России в 1807 г. не пришлось выплачивать контрибуций, которыми были обложены поверженные Наполеоном государства. Однако проиграй она в 1812 г., история пошла бы по совсем иному сценарию.

Даже не выплачивая военную контрибуцию в 1807-1814 гг., Россия находилась в состоянии финансового кризиса. Начиная с первой войны, проведенной Екатериной II против Османской империи (1768-1774), расходная статья государственного бюджета постоянно оказывалась выше доходной. Изначально Россия частично покрыла возникший дефицит за счет займа, взятого у голландских банкиров. К концу XVIII в. получение денег подобным образом стало невозможным: проценты по займу тяжелым бременем ложились на российское казначейство. В любом случае Нидерланды были захвачены французами, а финансовые рынки страны закрыты для иностранных держав. Вплоть до 1800 г. в России большая часть бюджетного дефицита покрывалась за счет выпуска бумажных ассигнаций. К 1796 г. ценность бумажного рубля составляла две трети его серебряного эквивалента. Непрестанные военные действия после 1805 г. вызвали стремительный рост государственных расходов. Единственным способом их покрытия становился выпуск все новых и новых ассигнаций. К 1812 г. стоимость бумажных денег Российской империи составляла лишь четверть от их «реальной» (в серебряном эквиваленте) ценности. Инфляция спровоцировала резкое увеличение государственных расходов, которые далеко не в последнюю очередь коснулись вооружения, материальной части и продовольственного снабжения армии. Добиться увеличения доходов, достаточных для покрытия расходной части бюджета, не представлялось возможным.

Тем временем министерство финансов жило в постоянном страхе перед безудержной инфляцией и полной потерей доверия населения к бумажной валюте. Даже если бы этого не произошло, зависимость российской армии от обесценивающейся бумажной валюты ставила под вопрос возможность ведения военных действий за рубежом. Часть провизии и другие необходимые вещи должны были приобретаться в непосредственной близости от театра военных действий, прежде всего во время пребывания армии на территории союзников, однако ни один иностранец не был бы готов предоставить товары и услуги в обмен на бумажные рубли.

На момент смерти Екатерины II в 1796 г. годовой доход Российской империи составлял 73 млн руб., или 11,7 млн ф. ст.; за вычетом процентов по займам он равнялся 8,93 млн ф. ст., а в действительности был еще ниже, если учесть падение курса бумажного рубля. Приблизительно того же порядка была доходная часть бюджетов Австрии или Пруссии: например, в 1800 г. суммарные поступления в бюджет Пруссии составили 8,65 млн ф. ст.; в 1788 г. аналогичный показатель для Австрии равнялся 8,75 млн ф. ст. Даже в 1789 г., несмотря на кризисное состояние финансов, годовой доход французской короны был намного выше, составляя 475 млн франков, или 19 млн ф. ст. Вне конкуренции вновь оказалась Великобритания: благодаря новым налогам, введенным в 1797-1799 гг., объем годовых поступлений возрос с 23 до 35 млн ф. ст.25 Тем не менее Россия оставалась великой державой с огромной территорией, и объяснение этому следует искать в том, что сравнение европейских стран по уровню валового дохода имеет множество недостатков. Кроме того, как было показано в настоящей главе, стоимость основных ресурсов, необходимых для ведения войны, в России была гораздо ниже, чем, например, в Великобритании. Даже в мирное время российское государство едва ли оплачивало стоимость некоторых видов работ и товаров. Властям удалось переложить на плечи крестьянства часть расходов по содержанию армии, которая на протяжении большей части года квартировала по деревням. В 1812 г. этот принцип был доведен до крайности, следствием чего стали массовые реквизиции и еще большие добровольные пожертвования. Одна из ключевых причин, по которой в XVIII в. победы давались России малой кровью, заключалась в том, что все свои войны она вела на территории противника и в значительной мере за счет других держав. То же самое произошло в 1813-1814 гг.

В 1812-1814 гг. Россия одержала победу над Наполеоном лишь с небольшим перевесом и ценой неимоверного напряжения всех сил. Но даже при всем этом Россия никогда не смогла бы сокрушить Наполеона собственными силами. Для этого потребовались усилия крупной коалиции европейских держав. Создание, сохранение и в определенной степени руководство действиями этой коалиции явились величайшим достижением Александра I. На этом пути Александру пришлось столкнуться с многочисленными препятствиями. Понимание того, почему эти препятствия возникали и как они преодолевались, требует некоторого знания международных отношений того времени.

Во второй половине XVIII в. в Европе насчитывалось пять великих держав. Две из них - Великобритания и Франция - являлись заклятыми врагами; то же самое касалось Австрии и Пруссии. Россия была единственной из пяти великих держав, не имевшей ненавистного противника, и это обстоятельство существенным образом играло в ее пользу. В целом Россия приняла сторону Великобритании в конфликте последней с Францией. Так случилось прежде всего потому, что Франция традиционно оказывала покровительство шведам, полякам и туркам, которые являлись ближайшими соседями и противниками России. Великобритания также представляла собой крупнейший рынок для сбыта российских товаров. Тем не менее отношения между двумя державами порой бывали натянутыми. Как и другие европейские страны, Россию возмущало своеволие Великобритании в вопросах нейтральной торговли в военное время. В годы американской войны за независимость, когда английский морской флот был сильно ослаблен, Россия оказалась во главе коалиции прибалтийских государств, вставшей на защиту права нейтральной торговли. В 1787-1791 гг. внутренний кризис французского государства, казалось, подорвал силы страны, что дало английский дипломатии больший простор для маневра. Приблизительно в это самое время русская армия теснила турок и продвигалась в глубь Балканского полуострова. На горизонте замаячила первая тень «большой игры», которая в викторианскую эпоху велась между Великобританией и Россией за господство в Азии. Премьер-министр Великобритании Уильям Питт взял на себя миссию спасителя Турции от России, тщетно пытаясь вынудить Екатерину II отказаться от части российских завоеваний. Вскоре французская экспансия отодвинула эти заботы на второй план, и на протяжении жизни целого поколения европейских дипломатов они оставались на периферии внимания. Однако действия Питта не были забыты в Петербурге.

Еще большую пользу Россия могла извлечь из австро-прусского соперничества. Урок, вынесенный Габсбургами и Гогенцоллернами из событий Семилетней войны, состоял в том, что их безопасность, не говоря уже о будущей экспансии, зависели от доброй воли России. Екатерина II умело провела своеобразный аукцион на получение поддержки России. К 1770-м гг. она пришла к правильному выводу о том, что наибольшие территориальные приращения ожидали Россию на южном направлении - в борьбе против Османской империи. С этой точки зрения Австрия представляла для России гораздо больший интерес, чем Пруссия. Тогда императрица милостиво позволила Вене выиграть аукцион на получение поддержки России. В обмен на нее австрийцам пришлось заплатить высокую цену. В 1788 г. они оказались втянутыми в дорогостоящую войну против Османской империи, которая отвечала русским, а не австрийским интересам.

Уже к началу наполеоновских войн многие спорные вопросы, изза которых Австрия пошла войной против России в 1914 г., стали причиной возникновения разногласий между двумя империями. Прежде остальных следует назвать страх Австрии перед неуклонно растущей мощью России. К 1790-м гг., например, российский флот не просто господствовал на Черном море: мощная его группировка действовала в Адриатическом море, т. е. на задворках империи Габсбургов. В ходе трех войн России против Османской империи в период 1768-1812 гг. российская армия временно занимала территорию нынешней Румынии. Присоединение этих земель к России являлось весьма реальной перспективой, представлявшей серьезную угрозу для австрийских интересов. Мощь России и ее победы над турецкими султанами способствовали появлению многочисленных сторонников России среди христианского населения Балкан. К тому же эти христиане были православными, как и сами русские. В 1804-1812 гг. сербы подняли восстание против османских правителей и с надеждой смотрели в сторону России, ожидая поддержки. В той манере, которая хорошо известна историкам, изучающим внешнюю политику России накануне 1914 г., российские дипломаты колебались между желанием заполучить сербов в качестве лояльного сателлита и опасением, что их честолюбивые замыслы втянут Россию в разрушительный конфликт с империей Габсбургов. С австрийской точки зрения, хуже было то, что Россия получала все новых сторонников в рядах православного населения Австрийской империи, которое во второй половине XVIII в. тысячами эмигрировало в степные районы юга России и на Украину.

Изначально Французская революция и последующая экспансия Франции заботили Россию меньше, чем любое другое европейское государство. Екатерина отрицательно относилась к революции и заключила под стражу ряд российских деятелей, придерживавшихся иных взглядов. Она сокрушила «якобинство» в Польше, использовав его в качестве благовидного предлога для уничтожения остатков польской государственности. Однако ни один здравомыслящий человек не стал бы опасаться революции в России по французскому сценарию. В России не было «третьего сословия». В той форме, в какой оно существовало, оно представляло собой средний класс профессиональных работников, большая часть которых имела иностранное происхождение и находилась на государственной службе. Русские купцы и ремесленники, за редким исключением, были глубоко традиционны, являясь православными по мировоззрению и преданными монархии людьми. Передовое общественное мнение, по-прежнему представленное почти исключительно выходцами из дворян, рассматривало монархию как наиболее просвещенную силу в России и видело в ней источник модернизации и европеизации империи. В стране, пережившей Пугачевское восстание, идея массовой революции являлась анафемой для любого образованного или имевшего земельную собственность российского подданного.

Что касается территориальной экспансии Франции, то поначалу Россия имела возможность спокойно наблюдать за ней со стороны. Франция находилась на другом конце Европы. Ей было необходимо расширить свои границы, прежде чем она могла бросить вызов интересам России. Напротив, любое продвижение французских войск означало бы их вступление на территорию Рейнланда и Бельгии и затрагивало коренные интересы монархии Габсбургов и Великобритании. Поскольку на другом конце Европе переплетались интересы Великобритании, Франции, Австрии и, вероятно, даже Пруссии, Россия могла не опасаться за свою безопасность и продолжать уверенно отстаивать свои собственные интересы, в сферу которых не в последнюю очередь входила Польша

К концу 1790-х гг. Россия более не могла позволить себе столь же спокойно взирать на происходящее. Действительно, захват Францией Рейнланда, Швейцарии, Нидерландов и части Италии означал усиление французской мощи, которое начинало вызывать беспокойство. По мере того как направление экспансии французского императора смещалось в сторону восточного Средиземноморья и даже Египта, принадлежавшего Османской империи, у Павла I появлялись основания для присоединения ко Второй коалиции. Однако то, каким образом он это сделал, свидетельствовало о том, что он рассматривал Россию как вспомогательную силу в войне, на переднем крае которой находились Австрия и Великобритания. Более того, в тот самый год, когда российская армия вступила в войну, Павел I рассорился со своими союзниками. К последнему году своего правления Павел полностью изменил свою позицию. Россия вышла из коалиции, прервала торговые отношения с Великобританией, встала во главе нового союза государств в защиту морских прав нейтральных государств и даже отправила казачий корпус в невообразимую экспедицию в направлении Индии. К моменту убийства Павла I в марте 1801 г. Россия по большинству своих целей и замыслов стала союзником Франции в войне последней против Великобритании.

Новый российский император Александр I немедленно возобновил добрые отношения с Англией, однако его основным приоритетом с самого начала было стремление держаться в стороне от затруднительных ситуаций, возникающих в сфере международных отношений, и посвятить себя внутренним преобразованиям. Только в 1804 г. русско-французские отношения начали сползать к войне. Главная причина этого заключалась в том, что геополитические соображения, сподвигшие Россию примкнуть ко Второй коалиции, вновь стали актуальными, только в еще более острой форме. Франция заметно усилилась по сравнению с 1798 г. Под давлением Франции Священная Римская империя начала разрушаться, а границы Германии перекраивались без учета интересов России. Провозгласив себя королем Италии в 1804 г., Наполеон не просто утверждал свое господство на Аппенинском полуострове: он также закладывал основы французской экспансии в направлении восточного Средиземноморья, Балкан и Константинополя. Эти существенные соображения дополнялись реакцией, вызванной аморальным поступком Наполеона, когда тот арестовал, а затем приказал расстрелять герцога Энгиенского - младшего члена находившейся в изгнании королевской семьи, которого Наполеон выкрал с территории, принадлежавшей тестю Александра I.

Многие французские роялисты, бежавшие из страны, проживали в Петербурге, и российская знать в убийстве герцога Энгиенского увидела подтверждение того, что Наполеон являлся прямым продолжателем якобинского террора. Сам Александр в гораздо меньшей степени разделял взгляды легитимистов, чем это было свойственно высшему свету Петербурга, однако случай с герцогом Энгиенским был отнюдь не единственным примером, демонстрировавшим презрение главы французского государства к международным соглашениям и нормам.

Все эти факторы способствовали вступлению России в войну в 1805 г. На сей раз Россия приняла более деятельное участие в событиях, чем это было в 1798 г. Тем не менее Александр I рассматривал Австрию, Великобританию и Пруссию как своих соперников, которые находились на передовой, и которым Россия оказывала бескорыстную помощь, хотя ее собственные интересы непосредственно затронуты не были. Раздражение, вызванное нежеланием Пруссии исполнить свои обязательства, подтолкнуло Александра к мысли

разработать план, нацеленный на то, чтобы вынудить Берлин примкнуть к коалиции. Хотя Александр тщательно следил за тем, чтобы соблюдались интересы России, в его голове также роились грандиозные замыслы по установлению на длительный срок мира и безопасности в Европе. Дитя эпохи Просвещения, он любил говорить об этом и видеть себя в подобном свете. Однако свойственная ему временами манера в духе Вудро Вильсона провозглашать основополагающие принципы мирового порядка также коренилась в ощущении, столь же характерном для американцев, согласно которому Россия как страна, обладающая огромной мощью и руководствующаяся соображениями геополитической безопасности, могла позволить себе возвыситься над массой других государств и установить правила для общего блага.

Война 1805-1807 гг. окончилась для России катастрофой. Вместо того чтобы ждать подхода русских войск во главе с М. И. Кутузовым, часть австрийской армии в начале кампании 1805 г. повела наступление в Баварии, была отрезана и вынуждена капитулировать. Кутузов вывел свою армию из потенциальной западни и очень умело отступил на восток в направлении Моравии. Русские войска проявляли свои обычные дисциплину и выдержку и смогли сдержать французов в ходе нескольких тяжелых арьергардных сражений. Самым выдающимся был бой при Шёнграбене 16 ноября 1805 г., увековеченный Л. Н. Толстым в романе «Война и мир». В этом сражении русские находились под командованием пылкого и харизматичного П. И. Багратиона. К началу декабря перевес в кампании оказался на стороне союзных сил. Коммуникации Наполеона были очень растянуты, а Пруссия, казалось, должна была вот-вот примкнуть к Австрии и России. Однако Александр I пренебрег советом Кутузова и бросил союзную армию в наступление, которое закончилось катастрофой при Аустерлице 2 декабря. В результате Австрия подписала мирное соглашение, а российская армия вернулась домой. В течение практически всего следующего года наблюдался странный перерыв, во время которого русские и французы не заключали мира, но и не вели боевых действий друг против друга. Конец этому был положен в октябре 1806 г., когда между Наполеоном и Пруссией вспыхнула война. В предшествующее десятилетие Пруссия пыталась обезопасить себя и расширить свою территорию, сохраняя нейтралитет и балансируя между Францией и ее противниками. Однако к осени 1805 г. ситуация, создавшаяся в результате господства Франции в Германии, стала подталкивать Пруссию в направлении союзников.

Однако берлинский кабинет слишком долго придерживался политики лавирования, и после победы Наполеона при Аустерлице Пруссия оказалась в его власти. В последующие месяцы она узнала, сколь унизительна была роль сателлита французского императора. Осенью 1806 г. Пруссия вступила в войну с целью возвратить утраченные позиции гордой и независимой великой державы. Но вместо того чтобы держать оборону на реке Эльба и ожидать помощи русских, прусская армия пошла в наступление и была разбита в сражениях при Йене и Ауэрштедте 14 октября 1806 г.

В течение оставшихся восьми месяцев войны русские обнаружили, что борются против Наполеона в Польше и Восточной Пруссии практически в одиночку, поскольку к тому моменту удалось уцелеть лишь небольшой части прусской армии. В эти месяцы российская армия хорошо воевала, и французы понесли тяжелые потери, особенно в закончившейся вничью битве при Прёйсиш-Эйлау в феврале 1807 г. Русские сражались под командованием генерала Л. Л. Беннигсена, способного стратега и умелого тактика, который оставил родной Ганновер, будучи молодым офицером, и перешел на службу к российскому императору. Однако, как всегда, перевес сил был не в пользу русских. Под контролем Наполеона находилась большая часть Западной Европы, Германия и Польша. Коалиция, опиравшаяся на ресурсы одной России и небольшой части Восточной Пруссии, была обречена на поражение. В любом случае Россия не собиралась и не была готова собственными силами вести борьбу не на жизнь, а на смерть против Наполеона. Ресурсы империи были мобилизованы далеко не полностью.

Зимой 1806-1807 гг. многие тысячи русских солдат заболели или дезертировали по причине нехватки продовольствия. Российское интендантское ведомство было печально известно своей медлительностью и продажностью. Беннигсен лучше разбирался в тактике, чем в логистике. Он чрезмерно полагался на местные подрядные организации в Пруссии и не справился с задачей создания транспортного сообщения, коммуникаций и баз снабжения в тылу армии. Однако в оправдание Беннигсена можно сказать, что русские были втянуты в зимнюю кампанию без всякого предупреждения. Литва и Белоруссия - территории, лежавшие в непосредственном тылу российской армии, были гораздо более бедными землями с низкой плотностью населения по сравнению с центральными губерниями или богатыми земледельческими губерниями юга России и Украины, не говоря уже о Германии, Богемии или Франции. Плохие урожаи были частым явлением и делали продовольственное обеспечение людей и лошадей вдвойне трудной задачей. Доставка еды и фуража из России была делом сложным и обходилась дорого из-за плохой системы коммуникаций. Кроме того, возникала проблема с валютой.

В самой России бумажный рубль имел хождение практически на всей ее территории. В западных пограничных областях империи операций с бумажным рублем или вовсе избегали, или принимали его по гораздо более низкому курсу по сравнению с серебряным рублем. Поэтому содержание армии в этих областях обходилось чрезвычайно дорого.

Причины триумфа Наполеона в 1805-1807 гг. надо искать прежде всего в области политики и географии. Три великие державы на востоке не заключили против него союз: в 1805 г. нейтралитет сохраняла Пруссия, в 1806 г. - Австрия. В действительности на протяжении всего периода против Наполеона не выдвигались объединенные силы даже двух держав, находившихся к востоку от Франции. К тому моменту, когда войска России прибыли на театр военных действий, армии союзников уже были разгромлены. В какой-то мере это явилось следствием непродуманной стратегии Австрии и Пруссии, однако плохую услугу оказала союзникам география местности. В 1805 г. ни с финансовой точки зрения, ни с точки зрения материально-технического обеспечения войск, не представлялось возможным сконцентрировать силы французской армии в окрестностях Булони и использовать эти территории в качестве военной базы в ходе предстоявшего конфликта с Австрией. По той же причине было немыслимо на протяжении нескольких недель, не говоря уже о месяцах, держать наготове российскую армию где-либо рядом с австрийской или прусской границей. Даже если бы такая возможность и представилась, это, вероятно, мало что могло бы изменить. Расстояние от Ла-Манша до баварско-австрийской границы было гораздо короче, чем от пограничных территорий России. Более того, французы имели возможность пройти маршем по плодородной местности, по пути реквизируя все необходимое для нужд армии. Армия, попытавшаяся двигаться с той же скоростью в приграничных районах России и Австрии, страдала бы от недостатка провизии и надлежащего взаимодействия между отдельными частями. Австрийцы и русские смогли сделать так, что войска Кутузова в 1805 г. действовали очень оперативно; несмотря на это, отчасти благодаря Маку, они прибыли слишком поздно.

В 1806 г. затруднительное, с точки зрения географии, положение, в котором оказались союзники, усгубилось, поскольку в распоряжении Наполеона оказался ряд опорных пунктов и союзников в западной и южной Германии. По сравнению с русскими войска французского императора находились гораздо ближе к Берлину и центральным районам Пруссии. Возможно, прусская армия и могла сдерживать Наполеона на Эльбе какое-то время до прибытия русских, однако это далеко не факт. Если бы этого не произошло, наследникам Фридриха II едва ли удалось бы избежать решающего сражения: им пришлось бы оставить большую часть Пруссии и отступить к Одеру в ожидании подкрепления из России. Основной урок событий 1805-1807 гг. заключался не в том, что три восточноевропейские монархии должны были действовать сообща, а в том, что к началу военных действий российская армия должна была находиться в Центральной Европе. Это наконец произошло в 1813 г., но при столь исключительных обстоятельствах, которые никто не мог предвидеть.

Политика и география явились более важными причинами катастрофы 1805-1807 гг., чем любые провалы в действиях российской армии. Даже в 1805 г. она во многих отношениях представляла собой грозную силу. Прежде всего потому, что в совсем недавнем прошлом она славилась легендарной храбростью, стойкостью и лояльностью своего рядового состава. Чувство этнической сплоченности служило источником ее силы. Большинство солдат были русскими, хотя белорусы и украинцы и составляли весомое меньшинство. Особенно часто украинцы встречались в кавалерии, что было весьма логично, поскольку среднестатистический украинец с гораздо большей долей вероятности знал, как обращаться с лошадью, чем крестьянин из северных или центральных губерний России. В ту эпоху, однако, первостепенную роль играли сословное положение и религия. Поэтому действительно важным было то, что эти люди являлись крестьянами и православными. В любом случае в этнолингвистическом отношении русские, украинца и белорусы были, пожалуй, ближе, чем солдаты одного и того же французского полка, набранные из провинций Бретань, Лоррэнь и Аквитания.

Условия несения военной службы являлись самым важным фактором сплоченности войск. Военные историки подчеркивают, что на войне наибольшее значение имеет не верность стране или идеологии, а та преданность, которая возникает у солдат из чувства привязанности к своим товарищам и воинским подразделениям. Для армии Александра I этот тип преданности был характерен в наибольшей степени. В течение десяти лет, предшествовавших 1812 г., средний возраст рекрутов составлял менее 22 лет, а солдаты несли службу на протяжении 25 лет. Учитывая уровень смертности населения даже в мирное время, следует сказать, что для многих солдат служба в армии являлась пожизненным приговором. Лишь немногие новобранцы владели грамотой и могли поддерживать связь с домом посредством переписки. Формулярные списки полков свидетельствуют о том, что большинство унтер-офицеров никогда не брали отпуск для поездок домой. Большинство солдат не возвращались в родные деревни даже после увольнения из армии. Их родителей к тому моменту уже не было в живых, а родные братья и сестры, вполне вероятно, не слишком бы обрадовались появлению в семье лишнего рта. Особенно в помещичьих имениях рекрутчина порой использовалась как средство избавления общины от неугомонных молодых крестьян и часто проводилась несправедливо. Ни помещик, ни крестьянская община не горели желанием снова увидеть пожилого человека, вероятно, не способного заниматься сельскохозяйственными работами и, возможно, затаившего обиду на тех, кто много лет назад изгнал его, определив в рекруты. Помещик имел право запретить вышедшему в отставку солдату вернуться в его родную деревню.

Тем временем, как только новобранец поступал на военную службу, его полк мог стать для него новым домом. Однополчане в какой-то мере заменяли ему семью. Если солдат умирал, его имущество переходило к его товарищам. У каждой роты солдат имелась своя собственная артель, куда каждый солдат отдавал часть своего жалования, половину всех заработков на стороне и большую часть денег, полученных в качестве награды за исправную службу. Общий фонд полковой артели мог составлять не одну тысячу рублей, что было особенно характерно для гвардейских полков. Эти деньги использовались солдатами для приобретения «предметов роскоши», способных дополнить их скудный паек, состоявший из хлеба и каши, а также шли на оптовую закупку еды, котелков, средств передвижения и других предметов, что делалось из соображений экономии. В идеале солдат служил в одном и том же полку на протяжении всей своей жизни, и во многих случаях это было именно так. Даже когда солдата переводили в другой полк, он обычно перемещался вместе со всей ротой, так что во многом чувство верности коллективу и сплоченность сохранялись.

Герцог Евгений Вюртембергский, двоюродный брат императора Александра I, в российской армии командовал в 1807-1814 гг. сначала бригадой, затем дивизией и, наконец, корпусом. Он восхищался своими солдатами и был известен не только тем, что храбро вел их в бой, но и тем, что «братался» с солдатами, забывая о своем титуле. Его мемуары представляют, возможно, наибольшую ценность среди всех произведений, написанных русскими генералами эпохи наполеоновских войн. Он вспоминал, что «молодой рекрут, как правило, имел хорошую выдержку, охотно учился и смирялся с выпавшим ему жребием более охотно, чем военнослужащие других стран, призванные по системе всеобщей воинской обязанности. Со временем полк становится его новым домом, и чтобы понять ту привязанность, которую русский солдат питает к этому дому, вы должны увидеть это собственными глазами. Не удивительно поэтому, что, исполненный подобного чувства, русский солдат так хорошо сражается».

Александр I осознавал силу полкового единства и стремился сохранить его, стараясь сделать так, чтобы офицеры до получения нового звания по возможности оставались в одном и том же полку. Подобные попытки порой оканчивались неудачей, поскольку офицер мог иметь сильную личную мотивацию для перевода в другой полк. Родственники любили служить вместе. Старший брат или дядя в полку мог оказать солдату немаловажное покровительство.

Особенно в условиях военного времени служебная необходимость порой требовала перевода офицеров на вакантные должности в других полках. К тому же подвигало и значительное увеличение численности армии в годы правления Александра I. Только в 1801-1807 гг. были основаны семнадцать новых полков, для их комплектации требовались опытные офицеры. В подобных условиях удивительным представляется тот факт, что более половины всех офицеров в звании от прапорщика до капитана, а также многие офицеры старше по званию на протяжении всей службы не меняли полка. Особенно в старых полках - таких как Лейб-гренадерский, Брянский или Курский пехотные полки, или Псковский драгунский - число офицеров вплоть до чина майора, всю жизнь прослуживших в своем полку, было особенно велико. Как и следовало полагать, Преображенский лейб-гвардии полк, один из старейших в российской армии, представлял собой исключительное явление, поскольку почти все его офицеры продвигались по службе внутри данного полка. Прибавим к этому, что подавляющее большинство русских офицеров не были женаты, и сила их привязанности к своим полкам станет очевидной.

Однако истинными носителями духа полкового единства и полковых традиций были унтер-офицеры. В полках, появившихся в правление Александра I, старшие унтер-офицеры несли службу с момента образования этих полков и до своего выхода в отставку. В старых полках имелись сильные унтер-офицерские кадры, прослужившие на одном и том же месте свыше двадцати лет. В ряде исключительных случаев, как это было в Брянском пехотном и Нарвском драгунском полках, служба каждого фельдфебеля (вахмистра), старшего и младшего унтер-офицера проходила в одном и том же полку.

В российской армии проводилась четкая грань между унтер-офицерами дворянского происхождения (фельдфебелями в пехоте и вахмистрами в кавалерии) - с одной стороны, и в десятки раз более многочисленными старшими и младшими унтер-офицерами - с другой. Старшие и младшие унтер-офицеры были преимущественно выходцами из нижних сословий. Они получали унтер-офицерский чин как ветераны, зарекомендовавшие себя надежными, непьющими и умелыми служаками в мирное время и выказавшие отвагу на полях сражений. Как и основная масса рекрутов, большинство их были неграмотными. Фельдфебели и вахмистры, напротив, в большинстве случаев владели грамотой, хотя иногда, особенно в военное время, некоторые неграмотные унтер-офицеры, проявившие отвагу и командирские способности, могли быть повышены до звания фельдфебеля или вахмистра. Многие из них были детьми священников, прежде всего дьяконов и других низших слоев церковнослужителей, выполнявших вспомогательные функции при совершении православной службы. Большая часть поповских детей владела грамотой, а поскольку в церковной иерархии не было места для каждого из них, именно они заполняли собой основную брешь в кадровом составе российской армии, становясь унтер-офицерами. Однако крупнейшим источником формирования унтер-офицерского корпуса были солдатские дети, считавшиеся наследственными членами военного сословия. В государстве для этих мальчиков имелись специальные школы, посещение которых являлось обязательным: в 1800 г. в них обучалось почти 17 тыс. воспитанников. Только в 1805 г. на службу в армию поступило 1893 солдатских сына. В школах давалось лишь начальное образование и поддерживалась суровая дисциплина, но именно здесь для армии готовились многочисленные кадры барабанщиков и других музыкантов, а также некоторое количество полковых писарей. Кроме того, школы выпускали грамотных старших унтер-офицеров, с малолетства усвоивших военную дисциплину и соответствующую систему ценностей.

Как и подобает старшему унтер-офицеру старейшего полка российской армии, Федор Карнеев, в 1807 г. бывший старшим унтер-офицером Преображенского полка, являлся образцовым профессиональным солдатом: солдатский сын с 24-летним стажем службы в полку, незапятнанным послужным списком и георгиевским крестом за отвагу, проявленную на поле боя

Хотя основополагающие элементы российской армии были чрезвычайно прочны, ее слабым звеном были недочеты, допущенные при проведении тактической и прочей подготовки войск в 1805 г. За исключением легкой кавалерии, по всем остальным параметрам российская армия в целом уступала французской. Основная причина этого заключалась в том, что французская армия в 1792-1805 гг. вела практически непрерывные боевые действия против вооруженных сил других великих держав. За исключением индийского и швейцарского походов 1799-1800 гг., в которых была задействована лишь малая часть ее полков, российская армия не имела сколько-нибудь сопоставимого боевого опыта. В его отсутствие военная муштра на плацу преобладала над настоящей военной подготовкой, а педантизм и безудержное рвение порой достигали абсурдных размеров. Отчасти поэтому ружья и навык ведения перестрелки у русских были хуже, чем у французов. Применение тактики массовой штыковой атаки с целью обращения в бегство французских стрелков в цепи стоило российской армии больших потерь и было неэффективным. В 1805— 1806 гг. батареи российской артиллерии часто оказывались плохо прикрытыми от ружейного огня неприятельских стрелков.

Самые больные вопросы российской армии были связаны с координацией действий на уровне выше полкового. В 1805 г. полк являлся самой крупной тактической единицей. При Аустерлице собранные вместе в последний момент колонны российской и австрийской ар- мий действовали гораздо менее эффективно, чем постоянные дивизии французской армии. В 1806 г. русские сформировали собственные дивизии, но согласованность их действий на поле боя все еще оставалась слабым звеном. Пришлось бы приложить очень много усилий, чтобы российская кавалерия сработала так же, как кавалерия Мюрата во время своего массированного наступления при Прёйсиш-Эйлау. И уж конечно, российская артиллерия не могла концентрироваться и маневрировать так же хорошо, как это делали батареи французского генерала А. А. Сенармона в битве под Фридландом.

Однако самое большое значение имела слабость верховного командования армии, прежде всего высшего генералитета и верховных главнокомандующих. В этом русские неизбежно уступали французам. Никто не мог сравниться с императором, одновременно являвшимся военным гением. Правда, надо отметить, что хотя успехам российской армии мешало соперничество между отдельными ее генералами, французские маршалы в отсутствие Наполеона также действовали не лучшим образом. Когда накануне Аустерлица Александр I взял из рук Кутузова бразды эффективного управления армией, это окончилось катастрофой. Жестоко поплатившись за свою инициативу, Александр в 1806-1807 гг. держался в стороне от военных действий. Это решило одну проблему, но породило другую.

 В отсутствие монарха верховный главнокомандующий должен был являться фигурой, способной добиваться повиновения как своим личным авторитетом, так и положением в армейской иерархии, в которой он должен был стоять определенно выше любого другого генерала. К концу 1806 г., однако, все великие полководцы екатерининской эпохи отошли в мир иной. М. И. Кутузов был лучшим из тех, кто на тот момент оставался в живых, но со времени Аустерлица он находился в немилости. Поэтому Александр назначил верховным главнокомандующим генерал-фельдмаршала М. Ф. Каменского, полагаясь на его высокий чин, опыт и относительно неплохой послужной список. Оказавшись в армии, Каменский вскоре ужаснул подчиненных своими сбивающими с толку и просто-напросто старческими выходками. Один молодой генерал, граф И. А. Ливен, накануне первых крупных сражений с французами как-то спросил: «Неужели этот сумасшедший поведет нас против Наполеона?»

Каменский вскоре покинул армию и удалился в тыл. Он получил от Александра I приказ выйти в отставку и отправиться в свое поместье, где некоторое время спустя был убит собственными крестьянами. В отсутствие Каменского Л. Л. Беннигсен, более молодой из двух командиров корпуса, в большей или меньшей степени добился контроля над армией, укрепив свои позиции тем, что в донесениях императору преувеличил успехи российских войск в арьергардных боях при Голымине и Пултуске. Друзья Беннигсена в Петербурге нашептывали Александру о его способностях и достижениях. В ответ Александр, невзирая на участие Беннигсена в убийстве его венценосного отца, назначил его на пост главнокомандующего, наградил орденами и пожаловал некоторую сумму денег. В оправдание Беннигсена следует сказать, что он, несомненно, являлся лучшей заменой Каменскому, к тому же кто-то должен был быстро взять ситуацию под контроль. Доверие также вызывали его действия, направленные на вывод армии из затруднительного положения, в котором она оказалась в начале кампании. Но и это не привело к прекращению интриг в среде высшего генералитета. Другой командир корпуса, И. Ф. Буксгевден, ненавидел Беннигсена, отказывался сотрудничать с ним и вызывал его на дуэль. Сам Александр послал генерала Б. Ф. Кнорринга присматривать за своим главнокомандующим.

Особенно острые противоречия возникли в начале весенней кампании 1807 г. между Беннигсеном и его старшим командиром дивизии, генерал-лейтенантом бароном Ф. В. Остен-Сакеном - еще одним прибалтийским немцем. Борьба, развернувшаяся между этими двумя людьми, достойна внимания не только потому, что являлась симптомом серьезной и имевшей давнюю историю болезни высшего армейского командования, но и потому, что упомянутым лицам суждено было сыграть ключевую роль в событиях 1812-1814 гг.

Подобно многим высокопоставленным военачальникам российской армии, Остен-Сакен был жестким, завистливым, упрямым, честолюбивым и гордым человеком. Обаятельный и остроумный в обществе, он мог быть совсем иным в обращении с офицерами и солдатами, находившимися под его командованием. Возможно, на его личность повлияли чувства несправедливости и горечи, окончательно покинувшие его только тогда, когда он стяжал славу и всеобщее признание в 1813-1814 гг. В 1740 г. его отец Вильгельм был адъютан-


том генерал-фельдмаршала Б. X. Миниха - ключевой фигуры в правящих кругах и армии России во времена царствования императрицы Анны Иоанновны. Если бы императрице и ее племяннику Иоанну VI удалось удержаться у власти, Вильгельм мог бы рассчитывать на блестящую карьеру. Его сын Фабиан был бы с рождения записан в полк лейб-гвардии и к моменту своего двадцатипятилетия получил бы чин полковника и стал адъютантом императора. Однако Иоанн VI был свергнут, Миних отправлен в ссылку, а Вильгельм Остен-Сакен выслан в один из гарнизонных полков, где прослужил последние годы своей долгой карьеры, так и не получив повышения. Его сын Фабиан провел детство в бедности и продвигался по военной службе с большим трудом, начав карьеру в рядах линейной пехоты и добиваясь каждого нового повышения собственным мужеством и трудолюбием. Его карьера пошла в гору, когда он был произведен в чин прапорщика (первый обер-офицерский чин) за храбрость, проявленную в военных действиях против турок в 1769 г.

Остен-Сакен питал отвращение к Беннигсену. Его дневники за 1806-1807 гг. представляют собой список жалоб на своего командира, которого он обвинял в неправильном управлении медицинской и интендантской частями армии, в том, что тот упустил шансы на победу в сражении при Прёйсиш-Эйлау, а также в том (вероятно, это обвинение было самым серьезным), что Беннигсен всякий раз пренебрегал возможностью консультаций со своим заместителем, т. е. с Остен-Сакеном, на предмет того, как следовало вести кампанию. В начале кампании 1807 г. Беннигсен планировал провести неожиданный маневр и посредством согласованных ударов российских дивизий, шедших с разных направлений, загнать в ловушку отдельный корпус маршал Нея. Остен-Сакен продвигался медленно, и Нею удалось вырваться из западни. Беннигсен обвинил Остен-Сакена в намеренном саботировании своих планов с целью его дискредитации и получения контроля над армией. Остен-Сакен заявил, что приказы имели противоречивый характер. Первоначальное расследование не дало результатов: как и следовало ожидать, Беннигсена и Остен-Сакена поддерживали группировки их «друзей». Затем процесс растянулся на месяцы, и только в 1808 г. трибунал вынес решение не в пользу Остен-Сакена. К тому моменту война давно закончилась. 14 июня 1807 г. Наполеон нанес русским поражение в сражении под Фридландом и отбросил их обратно к границам Российской империи. Поражение было тяжелым: первоначальные подсчеты, выполненные российской стороной, дали цифру в 20 тыс. убитых и раненых. Тем не менее это не было разгромом, подобным Аустерлицу, не говоря уже о катастрофе при Йене - Ауэрштедте. Большая часть российской армии благополучно и в относительно стройном порядке переправилась обратно через р. Неман. Отделенные от Наполеона рекой, российские полки быстро восстановили традиционные дисциплину и присутствие духа. На помощь им вскоре прибыли две новые дивизии из России под командованием Д. И. Лобанова-Ростовского и А. И. Горчакова.

В России на тот момент прошли подготовку двести тысяч ополченцев, которые в любое время могли пополнить ряды действующей армии. Происходило формирование новых регулярных полков, а новые наборы рекрутов свидетельствовали о том, что людские ресурсы России далеки от истощения. До того момента Наполеон даже ни разу не пересекал границу Российской империи. Ему все еще оставалось проделать очень долгий путь, чтобы стать угрозой для центров военной, политической и экономической мощи России, расположенных в районе Москвы и Санкт-Петербурга. Если бы у России была необходимость продолжать войну после Фридланда, нет никаких сомнений в том, что она была на это способна.

Тем не менее у России имелись веские причины искать мира. Государственная казна, арсеналы и склады армии были пусты, а обучение, вооружение и обмундирование новых рекрутов, равно как и подготовка офицерских кадров, требовали много времени. За истекшие шесть месяцев десятки тысяч солдат и многие генералы выбыли из строя вследствие ранений и по болезни. Александр более не возлагал надежд на Беннигсена, но не находил подходящей для него замены в лице других генералов. Если бы война тогда на самом деле продолжилась, России пришлось бы биться в одиночку. Вооруженные силы Пруссии были уничтожены, а Великобритания не только не имела воинских формирований на континенте, но не желала предоставить России ни субсидий, ни даже займов. Тем временем Лондон по-прежнему был в состоянии направить военные экспедиции для покорения мыса Кейп-Код и частей Испанской Америки. К тому моменту Наполеон контролировал большую часть Западной и Центральной Европы и мог мобилизовать огромные ресурсы для войны против России. Несомненно, вторжение в центральные районы России заняло бы у него несколько месяцев, но советники Александра I не слишком об этом беспокоились. Что действительно вызывало их сильное беспокойство, так это то, что Наполеон оказался у границ губерний - их большая часть находилась на территории нынешних Украины и Белоруссии, - доставшихся России в результате раздела Польши несколькими десятилетиями ранее. В этих землях по-прежнему господствовали польские землевладельцы и чиновники. У России были все основания опасаться, что в случае вторжения Наполеона в западные пределы империи поляки встанут на его сторону.

Получив донесения из Фридланда, Александр откликнулся на призыв Беннигсена относительно перемирия и направил генерал-лейтенанта князя Д. И. Лобанова-Ростовского для ведения мирных переговоров с французами. В инструкциях, данных Лобанову императором, содержалась рекомендация, согласно которой «сам он не должен был вносить предложение о начале мирных переговоров, но если французы первыми выразят желание положить конец войне, тогда и он должен был ответить, что император Александр также желает мира».

В определенном смысле странным представляется тот факт, что именно Лобанов был выбран для этой полудипломатической миссии. У него не было опыта на дипломатическом поприще, он не выглядел и не вел себя так, как подобает дипломату. Напротив, он был довольно бесцеремонен, нетерпелив, слегка неловок и совсем не годился на роль человека, способного сглаживать недопонимания лестью и вежливым обхождением. Внешности Лобанова, который был среднего роста и имел слегка восточный разрез глаз, не добавляло привлекательности то обстоятельство, что во время русско-турецкой войны 1788-1792 гг. он был дважды серьезно ранен, причем один раз в голову. Однако тот факт, что он был храбрым солдатом, возможно, мог положительно сказаться на уважении к нему со стороны французских генералов, с которыми ему предстояло вести переговоры. У Лобанова также имелись и другие сильные стороны. Только что прибыв из России со своей дивизией, он был полностью независим от Беннигсена и других генералов армии, разрываемой интересами отдельных фракций. Лобанов был также предан императору и зависел от него. В отличие от генералов и сановников, он был той фигурой, которой Александр мог поручить дословное исполнение своих распоряжений.

Лобанов вскоре обнаружил, что Наполеон хотел не просто мира, но также союза с Россией. С российской стороны детальные переговоры как о мире, так и возможности заключения союза велись Лобановым и князем А. Б. Куракиным. В июне 1807 г. Куракин являлся государственным деятелем и дипломатом самого высокого ранга в ставке Александра I. На определенном отрезке царствования Павла I он отвечал за внешнюю политику России. Теперь же он готовился заступить на новый пост в качестве посла в Вене. Куракин был помешан на мелочах, подчеркивающих ранг, статус и особенности внешности. Он мог быть педантичным. Но он был умнее, проницательнее и опытнее, чем утверждали его критики. Он принадлежал к числу тех лиц, стоявших у кормила власти, которые всегда рассматривали англо-французское соперничество за мировое господство в качестве основной причины войн, обрушившихся на Европу после 1793 г. Куракин полагал, что Россия по возможности должна занимать в этом конфликте нейтральную позицию, используя англо-французское противостояние в своих интересах. Хотя после Аустерлица он стал рассматривать наполеоновскую Францию как угрозу безопасности России, но считал, что наилучшим способом защитить Россию было вступление в соглашение с Наполеоном о разделе французской и российской сфер влияния в Европе.

Лобанов и Куракин были двоюродными братьями. Оба были потомками древних аристократических фамилий. Если Куракины были богаты, то ветвь рода Лобановых-Ростовских, к которой принадлежал Дмитрий, к 1800 г., напротив, заметно обеднела. Причина этого, помимо всего прочего, заключалась в том, что в XVIII в. Куракины занимали высшие государственные посты, и происходило это в то время, когда политическая власть обычно приносила значительное богатство. Брачные союзы ввели их в круг высшего света России. У Куракиных также было не более двух сыновей в каждом поколении, поэтому богатство семьи не расточалось. Князь Лобанов, напротив, давным-давно уже не играл ключевых ролей в военной или политической жизни, а состоятельный прадед Д. И. Лобанова после трех браков оставил 29 детей. Когда Л. Н. Толстому в романе «Война и мир» потребовалась вымышленная семья, являвшаяся воплощением императорского двора и высшего света Петербурга, он дал им фамилию Курагиных, хотя настоящие Куракины были людьми гораздо более интересными и разносторонними, чем нарисованная Толстым пародия на циничного придворного-аристократа, князя Василия Курагина и его малопривлекательных отпрысков. Как и вымышленный персонаж Толстого князь Борис Друбецкой, Д. И. Лобанов был воспитан и получил образование в семье своих богатых кузенов - в данном случае Куракиных.

Хотя Куракин и Лобанов обсуждали детали с Талейраном и маршалом Бертье, реальным переговорщиком со стороны России выступал Александр I, который провел многие часы в личных беседах с Наполеоном. Первая встреча двух монархов произошла на знаменитом церемониальном плоту в центре реки Неман 25 июня 1807 г. Река разделяли силы двух армий: российской, стоявшей на восточном берегу, и французской - на западном.

Из шести человек - все они были генералами, - сопровождавших Александра во время этой встречи с Наполеоном, старшим по званию был младший брат императора - великий князь Константин. Императору посчастливилось быть похожим на свою высокую и привлекательную мать вместо того, чтобы походить на отца — невысокого роста, некрасивого и курносого. Константину повезло меньше, и он напоминал отца не только внешним видом, но и чертами характера.

Оба они были помешаны на мелочном соблюдении всех деталей строевой подготовки и воинского мундира. Важнее было то, что оба были взбалмошны и непоследовательны, а их настроения и взгляды менялись столь стремительно, что обескураживали окружающих. Кроме того, оба были подвержены ужасающим приступам гнева, во время которых поток угроз и оскорблений обрушивался на всякого, кто попадался им под руку. Как ни странно, оба были способны проявлять большую щедрость и доброту, но для гордой знати, остро воспринимавшей публичное бесчестье, оскорбления Павла I были так же неприемлемы, как и его своенравная политика или попытки препятствовать продвижению по службе отдельных представителей знатных семей.

В 1807-1814 гг. Константин не просто являлся наследником престола, но помимо Александра являлся единственным совершеннолетним представителем мужского пола в семье Романовых. В России того времени свержение монархии или замена Романовых другим претендентом на престол было немыслимо. Память об анархии, охватившей страну двумя столетиями ранее, в период Смутного времени, когда пресечение правящей династии привело к гражданской войне, иностранной интервенции и разложению государства, не способствовала популярности подобных идей. Однако как бы ни была российская знать разочарована Александром, очень немногие желали бы видеть на троне Константина. Как бы то ни было, следует отдать должное и великому князю, который чтил своего брата и едва ли поддержал бы заговор против него. Если это и укрепляло позиции императора у себя дома, тот факт, что Константин находился в шаге от трона, неизбежно вызывало беспокойство государственных деятелей других стран. Как отец Константина, так и его дед Петр III были печально знамениты тем, что могли неожиданно и резко менять свой внешнеполитический курс. Непредсказуемость в сфере внешней политики, присущая самодержавной форме правления, сама по себе являлась достаточным основанием для опасений на предмет того, в какой мере можно было полагаться на Россию, даже если бы не существовала возможность выхода на авансцену такой фигуры как Константин.

Самым младшим по возрасту генералом в окружении Александра был генерал-майор граф X. А. Ливен. Уравновешенный, тактичный, скромный и трудолюбивый Ливен занимал неприметный на первый взгляд пост начальника личной походной канцелярии императора. На самом же деле эта должность давала очень широкие полномочия. Павел I ввел в России прусскую систему военной администрации, в которой главнокомандующим являлся сам император, управлявший армией через своего генерал-адъютанта, который в принципе был не более чем секретарем. Собственно военный министр находился в Берлине, изредка встречался с королем и отвечал за то, чтобы обмундирование армии было в надлежащем виде. Даже в Пруссии королевский генерал-адъютант неизбежно сосредоточивал в своих руках большую власть. В России ни Павел, ни Александр и близко не стояли к Фридриху по части осведомленности во всех деталях военной службы. А это неизбежно вело к возрастанию роли генерал-адъютанта Ливена, которого один историк справедливо назвал «первым заместителем императора по военным делам». Хотя со времен средневековья предки Ливена были выходцами скорее из Ливонии, чем Германии, его самого лучше всего охарактеризовать как представителя знати прибалтийских немцев. Как и в случае со многими генералами и старшими офицерами, также происходившими из прибалтийских немцев, самоидентификация Ливена была делом сложным, однако его лояльность не вызывала сомнений. Тот факт, что он был немцем, означал прежде всего то, что он был убежденным лютеранином, со всей свойственной данному религиозному течению приверженностью долгу, трудолюбию и послушанию. Родившись в Киеве, где его отец был военным губернатором, Ливен получил образование в Петербурге и всю свою сознательную жизнь провел при императорском дворе, а также в качестве посла. Не удивительно, что языками, которым он отдавал предпочтение, были французский, являвшийся лингва-франка для высших слоев общества всех стран, и русский - язык армии. Его политические симпатии были всецело на стороне России; к этому добавлялась сильная личная преданность Александру I и династии Романовых, которая была у него более ярко выражена, чем у большинства выходцев из прибалтийских провинций.

Подобной личной привязанностью X. А. Ливен был отчасти обязан службе в качестве офицера лейб-гвардии Семеновского полка, шефом которого являлся Александр с момента своего совершеннолетия. Будучи основан Петром Великим в 1683 г. вместе со своим полком-побратимом Преображенским, Семеновский полк воспитал многих ближайших помощников Александра I, включая П. М. Волконского, ранее исполнявшего обязанности Ливена. В системе правления, состоявшей из множества сетей и «семей», семеновцы были в числе личных приверженцев императора. Именно этот полк нес караул вокруг дворца в ночь, когда был свергнут Павел I. Однако прежде всего положение и лояльность Ливена определялись тем обстоятельством, что его мать была ближайшей подругой вдовствующей императрицы Марии Федоровны, матери Александра; она была ее главной фрейлиной и воспитательницей детей императорской фамилии, которые и во взрослой жизни продолжали питать нежные чувства к Шарлоте Ливен. Одна из ее бывших подопечных, великая княгиня Анна (впоследствии ставшая королевой Нидерландов), писала: «Разве не было ее исключительной привилегией право бранить членов императорской фамилии - право, которое не дается ни императорским указом, ни наследственным титулом?» Столь прочные связи с императорской фамилией ценились на вес золота.

Титулы, имения и всяческого рода покровительство буквально обрушились на головы Шарлоты и ее детей. Старший брат Ливена - К. А. Ливен стал генералом, а впоследствии служил в качестве министра народного просвещения. Его младший брат, И. А. Ливен отличился в 1807 г. и был ранен в сражении при Прёйсиш-Эйлау.

Повествование романа Л. Н. Толстого начинается описанием светского вечера в доме Анны Шерер, верной наперсницы императрицы Марии. В реальной жизни лицом, наиболее подходившим под описание Анны Шерер, являлась Шарлота Ливен.

Во время своей первой встречи 25 июня Александр и Наполеон имели почти двухчасовую беседу тет-а-тет. Оба были мастерами по части лести и обольщения, и каждый намеревался завоевать симпатии и расположение другого. Несомненно, ими были высказаны многие мысли, которые ни один из правителей не решился бы зафиксировать на бумаге, не говоря уже о том, чтобы внести их в текст договора. В ранних работах как российских, так и французских авторов порой высказывается идея о том, что Наполеону удалось привести Александра в замешательство, и что именно это отчасти объясняет условия русско-французского договора. Однако вряд ли следует принимать восхищение Александра Наполеоном за чистую монету, особенно в те моменты, когда он вел переговоры с французскими дипломатами. Секретные инструкции, которые он дал Куракину и Лобанову после серии бесед с французским императором, основывались на хладнокровном и реалистичном понимании интересов, а также слабых и сильных сторон России и Наполеона.

В конечном счете по условиям Тильзитского мира Александр получил большую часть того, что хотел. Прежде всего он добился мира, значившего больше, чем временное перемирие, избежав традиционной для побежденной стороны территориальных уступок и военных репараций. Помимо этого важнейшей его задачей было спасение Пруссии, к которому российского императора подвигало как чувство лояльности по отношению к королю и королеве Пруссии, так и те соображения, что Россия желала иметь Пруссию в качестве союзника против будущей французской экспансии в восточном направлении. Достижение этой цели далось Александру большой ценой. Французы на тот момент оккупировали территорию всей Пруссии, а у российской армии не было возможности ее отвоевать. Наполеон предпочел бы разделить Пруссию, оставив восточные ее регионы - преимущественно польские земли - Александру и распределив остальную часть королевства между своими германскими сателлитами. Сохранение Пруссии как единого государства, следовательно, явилось победой российской дипломатии, хотя и не вполне определенной. Пруссия теряла часть территории и населения. Ее польские провинции получали статус нового небольшого государства - так называемого герцогства Варшавского. Его правителем предстояло стать королю Саксонии, чьи предки на протяжении большей части XVIII в. являлись королями Польши. Новое герцогство было полностью покорно воле Наполеона и потенциально представляло большую опасность для России - и как плацдарм для будущего вторжения в западные пределы Российской империи, и как источник вдохновения для всех поляков, мечтавших о реставрации польского государства в его прежних границах. Вынужденное сократить численность своей армии и выплатить крупные военные репарации, перекроенное прусское государство было слишком уязвимо для сил Наполеона и не могло служить защитным барьером для России, что стало очевидно в 1811-1812 гг. Тем не менее настойчивость Александра в вопросе сохранения государственности Пруссии принесла плоды в 1813 г., когда прусская армия сыграла одну из ключевых ролей в поражении Наполеона.

Основной ценой, заплаченной Россией за выживание Пруссии, стало согласие выступить на стороне Наполеона в его войне против Великобритании. Прежде всего это означало присоединение к континентальной блокаде Наполеона и, следовательно, закрытие портов России для английских судов и товаров. По условиям Тильзитского мира Россия также была обязана распространить континентальную блокаду на Швецию, а в случае необходимости объявить ей войну.

В июне 1807 г. Александр был недоволен тем, что Великобритания не смогла поддержать военные усилия России, но он точно не желал вступать в конфликт с Лондоном и осознавал ущерб, который этот конфликт нанесет экономике и финансам государства. Однако он полагал, что на тот момент Россия не имела возможности лавировать между Великобританией и Францией, и что подчинение экономических интересов России главной задаче Наполеона - блокаде британской торговли - являлось единственным способом обеспечить приемлемые условия мира. Российский император тешил себя надеждой на то, что, если англичане полностью утратят возможность торговли с континентом, и при этом выдвинутые Наполеоном условия будут умеренными, Лондон, возможно, пойдет на заключение мира. Компромиссный мир, ограничивающий как британскую экспансию за пределами Европы, так и продвижение французов на континенте, конечно, идеально соответствовал бы интересам России. Радужные надежды Александра выглядели реалистичными и потому, что Тильзитский мир не обязывал Россию участвовать в военных действиях против Великобритании, а успешная война против Швеции могла окончиться присоединением Финляндии и тем самым обезопасить Петербург от будущих атак со стороны Швеции.

Единственной сферой, где Александр, возможно, пошел на чрез-мерные уступки в пользу Наполеона, были отношения России с Османской империей. Спровоцированные Францией турки вели войну с Россией с 1806 г., надеясь воспользоваться поражением России при Аустерлице и вернуть себе территории, утраченные на протяжении последнего тридцатилетия. Во время переговоров в Тильзите Франция вызвалась быть посредником между Россией и Османской империей и собиралась поддержать нового союзника в случае, если бы турки проявили непреклонность. Александр надеялся, что Наполеон благосклонно воспримет приоритет российских интересов в Османской империи, и что тем самым удастся создать противовес господству Франции в Западной и Центральной Европе. На самом же деле, несмотря на все разговоры Наполеона о русско-французском сотрудничестве на Востоке и грядущей гибели Османской империи, основная линия его политики была нацелена на сдерживание российской экспансии. Нет сомнений в том, что он все равно стал бы проводить эту политику исподволь, независимо от условий Тильзитского договора. Выступая в качестве посредника, он всего лишь получал больше возможностей для достижения своей цели.

Стремясь упростить процедуру переговоров, Александр вместе со своими советниками прибыл в Тильзит, на западный берег Немана, где находилась ставка Наполеона. Императоры провели вместе много часов и разговаривали на самые разные темы, которые касались отнюдь не только мирных переговоров и смотра войск Наполеона. Половина Тильзита была передана в распоряжение русских, там разместился первый батальон Преображенского полка - для охраны российского императора. Однако все взгляды были прикованы к французской армии. Столь заинтересованный в военных делах правитель как Александр, не мог упустить шанса внимательно присмотреться к людям, завоевавшим всю Европу, и услышать, как один из величайших за всю историю полководцев раскрывает секреты своего успеха. В любом случае ситуация подходила для реализации замысла российского императора, согласно которому он должен был выступить в качестве почтительного ученика Наполеона и тем самым польстить его самолюбию. Но и французскому императору следовало бы обратить пристальное внимание на преображенцев, поскольку своим будущим окончательным падением он был во многом обязан действиям старых полков российской армии.

Почти во всех отношениях Преображенский являлся типичным полком российской армии, вернее сказать, идеальным воплощением того, каким должен был быть российский полк. Разумеется, обер-офицеры и ветераны из числа унтер-офицеров питали чувство глубокой привязанности к своему прославленному полку. Как и все российские полки, Преображенский во многом был замкнутым мирком. Солдаты по совместительству являлись портными, сапожниками и строителями. В дополнение к этому в российском полку имелись полноценные оружейники, кузнецы, плотники, столяры, мастера по ремонту повозок, ковочные кузнецы, а также ремесленники прочих профессий. Относительно новым явлением было наличие докторов: в Преображенском полку их было четверо, что было вовсе не характерно для армии в целом. Гораздо более традиционным являлось присутствие практически в каждом полку священников и младших церковнослужителей. Православные литургии служились по воскресеньям и основным праздникам. Священники обращались к войскам с проповедью о необходимости верной службы царю, являвшемуся защитником православных веры и государства. Другой популярной темой было хорошее обращение с военнопленными и гражданским населением. Во время сражений некоторые священники находились непосредственно на линии огня. Обычно они были вместе с докторами, успокаивая раненых и - что было очень важно - отпевали умерших.

Офицеры Преображенского полка представляли собой наименее типичное явление в российской армии. Хотя большая часть офицеров русской армии принадлежала к дворянскому сословию, 6 % были выходцами из низших сословий, крестьян или, что случалось чаще всего, солдат. В любом случае большинство дворян довольствовались небольшим доходом, и то же самое можно сказать о большей части офицерского состава. Лишь у четверти из них в 1812 г. имелись в собственности имения, или же они являлись их наследниками, и большинство этих имений были небольшими. Офицер линейного полка, семья которого владела более чем сотней душ крепостных, встречался крайне редко. В России времен правления Александра I практически любое образование являлось платным. Офицеры артиллерии обычно получали образование в кадетских корпусах (военных училищах, предназначенных для обучения мальчиков офицерскому делу), большая их часть обладала необходимыми математическими знаниями и владела иностранными языками. Однако большинство офицеров линейных пехотных и кавалерийских полков читали и писали по-русски, а также могли знать начала арифметики, но этим их образование и ограничивалось.

Офицеры Преображенского полка сильно отличались от описанных стандартов. Хотя формулярные списки неполно отражают материальное положение офицеров, даже они свидетельствуют о том, что две трети офицеров этого полка были выходцами из семей, владевших сотней душ крепостных и более. Более четверти являлись владельцами тысячи душ, а командир первого батальона граф М. С. Воронцов должен был унаследовать 24 тыс. крепостных. Богатство являлось залогом образования и культуры. Подавляющее большинство офицеров говорило на двух и более языках, а почти половина - на трех и более. В воспоминаниях и дневниках офицеров лейб-гвардии встречаются рассуждения о литературе, истории и философии. В большинстве случаев образование делало из них скорее хорошо воспитанных и порядочных людей и интересных собеседников, чем профессиональных офицеров в узком смысле этого слова. Они принадлежали к российской и европейской аристократии, воспитанной на французской литературе и римской истории.

Отношения между Александром и офицерами его лейб-гвардии были до странности противоречивыми. С одной стороны, император очень гордился своими гвардейцами и чувствовал себя как дома в обществе образованных офицеров благородного происхождения. Однако по интересному стечению обстоятельств офицеры-аристократы лейб-гвардии представляли собой анклав республиканизма в самом сердце российской абсолютной монархии. Один офицер вспоминал, что «в служебных делах существовала строгая субординация, но во всем остальном все офицеры были равны». Если это и было преувеличением, правдой является то, что отношения между офицерами разного возраста и звания имели на удивление неформальный характер. Этому способствовало то обстоятельство, что семьи многих офицеров находились между собой в родственных отношениях или просто были близко знакомы на протяжении жизни нескольких поколений. В глазах монарха республиканские порядки внутри лейб-гвардии могли являться поводом для беспокойства. Когда во главе гвардейского подразделения с целью наведения дисциплины ставился посторонний человек, позволявший себе грубое обращение с офицерами, он чаще всего сталкивался с тем, что по своему содержанию было близко к забастовке. В подсознании императора также должны были храниться воспоминания о многочисленных восстаниях, поднятых гвардейцами в XVIII в., последнее из которых произошло всего за шесть лет до Тильзита. Действительно, последней крупной попытке государственного переворота, организованной гвардейцами, суждено было состояться в 1825 г., сразу после смерти Александра I. Целью восстания было свержение самодержавного строя и установление конституционной монархии или даже республики.

9 июля, после ратификации Тильзитского договора, оба императора присутствовали на салюте, организованном в ходе парада французской и российской гвардии. После парада Наполеон в виде театрального жеста, так кстати завершавшего спектакль, разыгрываемый двумя императорами на протяжении двух недель, попросил разрешения Александра наградить орденом Почетного легиона самых храбрых солдат Преображенского полка. Михаил Козловский, командир полка, был сильно поражен популистским жестом Наполеона и просто-напросто приказал выйти вперед гренадеру батальона Алексею Лазареву, стоявшему правее остальных. Смущенный Лазарев, солдатский сын, внезапно оказался в объятьях Наполеона, стал офицером Почетного легиона и начал получать пенсию в размере 1200 франков в год.

Однако Россия времен Александра I в целом и Преображенский лейб-гвардии полк в частности не лучшим образом подходили для проявлений «социальной мобильности» французского типа. Два года спустя Лазарева выгнали из полка за дерзость, проявленную по отношению к офицеру. В 1819 г., после возвращения в батальон инвалидов (т. е.ветеранов), в звании прапорщика он был арестован за нападение на двух гражданских лиц. Возможно, у Лазарева просто был трудный характер. Однако солдатские дети, дослужившиеся до офицерского звания, порой сталкивались с предвзятым к себе отношением и были вынуждены пройти непростой период адаптации к своему новому статусу.

После войны даже в линейных полках часть их была уволена со службы или получила выговоры, а их личные дела содержат записи о пьянстве, некомпетентности и других недостатках. Если офицеры, выслужившиеся из числа рядовых солдат, сталкивались с трудностями при несении службы в линейных полках, весьма вероятно, что Лазареву даже в качестве полуотставного прапорщика Преображенского полка приходилось вести непрестанную борьбу с сослуживцами. Он совершил самоубийство до того, как было вынесено решение по его делу.

После ратификации договора и завершения парадов Александр покинул Тильзит и направился в Петербург. Он ни с кем не поделился сокровенными мыслями о недавних событиях. Невозможно сказать, какие надежды он возлагал на вновь установившиеся отношения с Францией или насколько был уверен в их прочности. Несомненно, он полагал, что каков бы ни был исход русско-французских отношений, по крайней мере он выиграл время для своей империи и спас ее от большей опасности. Возможно, наиболее точно ход мыслей Александра отражает фраза, сказанная, как считается, им прусской венценосной чете о Наполеоне: «Он свернет себе шею. Несмотря на всю мою игру и внешние жесты, я являюсь вашим другом и надеюсь доказать вам это своими действиями».

Ни современники, ни историки не считали Александра личностью легкой для понимания. Великолепный актер, действовавший под маской личного обаяния и лести, он оставался скрытным, непроницаемым, недоверчивым и уклончивым человеком. Многим наблюдателям Александр как при жизни, так и после смерти казался исполненным противоречий. С одной стороны, он был поборником принципов эпохи Просвещения и либеральных ценностей, но с другой, сделал очень мало для улучшения доставшейся ему по наследству самодержавной формы правления или крепостнической системы, на которую опиралось самодержавие. Подобно своей бабке Екатерине II, он говорил о либеральных реформах, но действовал, как отец, Павел I, будучи одержим заботой об идеальном построении и внешнем виде своих солдат на плацу. В международных делах он ратовал за возвышенные идеи всеобщего мира и порядка и в то же время следовал в русле «реальной политики». Все это утвердило ряд критиков во мнении, что Александр был просто непоследовательным и лицемерным человеком.

Император и правда сочетал в себе очень противоречивые интересы и пристрастия, унаследованные от бабки и отца. Он также работал на европейскую публику, как некогда делала Екатерина II, стремясь показать себя истинно просвещенным европейцем и монархом. Выросший благодаря усилиям своего воспитателя, швейцарца по происхождению, на идеях европейского Просвещения, а затем вынужденный действовать в условиях российской действительности, Александр полагал, что Россия его недостойна. Одним из следствий подобного отношения явилась склонность императора в большей мере полагаться на военных советников из числа иностранцев, чем на своих собственных генералов. В характере Александра было нечто, что заставляло его обольщать каждого, кто встречался ему на пути. Если это и касалось прежде всего женщин, он применял приемы обольщения, свою чувствительность и личное обаяние также и в отношении мужчин. Александр был чувствительным и нервозным человеком. Он избегал конфронтации, ему не нравилось ранить чувства других людей, а для достижения своих целей он использовал непрямые средства. Эти черты личности Александра оказывали серьезное влияние на его способы управления государством и армией. В сфере внешней политики он порой получал информацию и действовал через частные каналы, не известные его министру иностранных дел и послам. В армии он использовал личные связи с подчиненными как средство, с помощью которого он мог присматривать за своими генералами. Излишняя чувствительность, а отчасти даже моральная трусость, не позволяли ему урезать военную структуру командования, чтобы избавиться от части лишних генералов. Он также был весьма склонен избегать непосредственной ответственности за сложные решения, действуя за спинами своих генералов для достижения поставленных целей и дистанцируясь от них в случае неудачи.

Личность Александра сыграла решающую роль в том, как Россия ответила на вызов, брошенный ей Наполеоном в 1807-1814 гг. Тем не менее его действия и ход мыслей остаются за гранью понимания до тех пор, пока мы не получим представление об обстановке и сдерживающих факторах, с учетом которых действовал российский император. Не только отец Александра, но и его дед Петр III был свергнут с престола и убит. С самого детства Александр находился в окружении придворных и политических группировок и организованных ими интриг. Как император он являлся эталоном благородства, богатства и социального положения. Большая часть людей, с которыми он вел беседы, хотела использовать его для достижения собственных интересов или проведения своей политики. Они стремились ограничить его независимость и действовали через сети, основанные на патронажноклиентарном принципе, скрывали от императора правду.

 Эти сети пронизывали императорский двор, правительство и армию, которые все еще составляли единое целое. Высокомерные, честолюбивые и завистливые люди, из которых состояли упомянутые сети, с трудом поддавались управлению. Но императору приходилось ими управлять, если он хотел сохранить свою жизнь и добиться эффективной работы армии и бюрократии. Учитывая, что императору приходилось иметь дело с подобного рода высшим светом Петербурга, ему можно простить значительную степень подозрительности, непостоянства и лживости. По прошествии многих лет отчаяние, вызванное испорченностью человеческой природы и лишавшее императора вкуса жизни, должно было только усилиться. Как однажды заметил один из приближенных Александра, «в вашем положении и ангел стал бы подозрительной личностью».

В эти годы наиболее проницательным иностранным наблюдателем в Петербурге был Жозеф де Местр, посол короля Сардинии, большая часть владений которого была аннексирована Наполеоном. Он писал, что «в характере Александра и в его образе правления лежал принцип, согласно которому высшие сановники действовали только в пределах своей ограниченной сферы. Он охотно и без отвращения держит на службе одновременно двух заклятых врагов, не позволяя им сожрать друг друга». За счет этого шансы организации заговора уменьшались. Главное, что император мог быть лучше осведомлен о том, что действительно таилось под маской почтительности и покорности, которую всегда носили его министры. Железный кулак всегда был наготове и порой пускался в ход, но в целом Александр предпочитал более тонкие методы. В какой-то мере скрытность стала его второй натурой, почти что самоцелью. В оправдание Александра, правда, стоит сказать, что для монарха управление посредством манипуляций, обольщения и взяточничества являлось не только более безопасным, но и более эффективным. Вполне естественным было также, что император временами искал советников среди тех, кто не был частью петербургского бомонда и всецело от него зависел. Очевидно, иностранцы являлись той средой, из которой могли быть набраны подобного рода советники.

Когда Александр смотрел поверх представителей высшего света Петербурга, он видел огромные территории России, управляемые недостаточным количеством государственных чиновников. В деревне, где проживало свыше 90 % подданных российского императора, общественный порядок, налоги и набор рекрутов всецело зависели от сговорчивости помещиков. Александр отрицательно относился к крепостничеству, но не мог разрушить фундамент, на котором покоилась вся система управления государством, по крайней мере в тот момент, когда он столкнулся с необходимостью мобилизации всех ресурсов империи в борьбе против Наполеона. В любом случае разве не привело бы ослабление позиций землевладельческого сословия скорее к анархии, чем к прогрессу, учитывая тогдашний уровень развития российской власти и общества? Александр действительно начал процесс урезания системы крепостничества, облегчив условия добровольного выхода из крепостных и прежде всего положив конец политике «пожалования» тысяч государственных крестьян частным владельцам, которая проводилась его предшественниками.

Существует множество причин полагать, что в принципе Александр благоволил представительным институтам, но российские реалии являлись мощным препятствием на пути реформ. Принимая во внимание слабость государственной бюрократии и силу петербургских патронажно-клиентарных связей, логично задаться вопросом, действительно ли император желал укрепления этих связей, если бы дал их носителям парламент, через который они могли бы оказывать дополнительное влияние на процесс принятия законов, утверждения налогов и на правительство? Любые представительные институты в России оказывались во власти помещиков: ни одна другая группа не могла и близко сравниться с ними по своему богатству, образованию или социальному положению. В таком случае не явились бы подобные институты препятствием на пути модернизации России и отмены крепостного права? Не имело бы больший смысл совершенствование бюрократии с тем, чтобы она могла стать носителем просвещенных реформ в консервативном обществе? В еще меньшей степени российский император заслуживает порицания за подход, практиковавшийся им во внешней политике. В своем стремлении к такому мировому порядку, в котором склонность к мирному сосуществованию и сотрудничеству имела большую ценность, при одновременном преследовании интересов своей страны, Александр проявлял не больше лицемерия, чем лидеры союзных стран, одержавших победу в первой и второй мировых войнах XX столетия.

Хотя, с ретроспективной точки зрения, эти аргументы могут свидетельствовать в пользу Александра I, в то время многие считали, что он действовал из лучших побуждений, но при этом был натурой женственной и слабой. В 1812 г. это мнение имело большое значение. Австрийский министр иностранных дел, граф К. В. Л. Меттерних в своих письмах, адресованных большинству дипломатов иностранных держав и многим представителям правящих кругов России, сообщал, что не рассчитывал ни на «крупицу стойкости со стороны императора Александра» по мере того, как французская армия продвигалась вглубь территории России и наконец овладела Москвой.

Стратегия Наполеона кажется бессмысленной, если не брать в расчет эти соображения. Однако на самом деле Александр в 1812 г. не утратил присутствия духа. У него оказалось достаточно смелости, чтобы взять на себя огромный риск и справиться с трудностями, связанными с вторжением в Центральную Европу в 1813 г., созданием международной коалиции держав и шествием в ее главе к Парижу.

Еще в сентябре 1810 г., когда франко-русские отношения начали сползать к войне, французский посол в Петербурге пытался донести до сведения своего правительства, что Александр на самом деле гораздо жестче, чем казался. Люди полагали, что он был слаб, но они ошибались. Несомненно, он мог мириться со многими неудачами и скрывать свою досаду, но делал это потому, что имел перед собой конечную цель - мир в Европе, которой он надеялся достичь, минуя серьезный кризис. Но податливость, свойственная его натуре, имела свой предел, дальше которого он не шел: этот предел был установлен раз и навсегда и никогда впредь не нарушался. По характеру Александр был человеком, исполненным благих намерений, искренним и преданным, его чувства и принципы были возвышенными, но под всем этим скрывались лицемерие, приобретаемое со временем всеми царственными особами, и упрямая настойчивость, которую ничто не могло сломить.

Русско-французский союз

После ратификации мирного договора и заключения союза с Францией Александр I покинул Тильзит и направился обратно в Петербург, куда он прибыл 16 июля 1807 г. За день до этого в столице отгремел салют, данный из двадцати одного орудия, а в Казанском соборе было совершено праздничное богослужение в честь заключения мира. Подобные празднования прошли и в Москве, где архиепископ московский Августин представил события в выгодном свете, поведав своей пастве о том, что храбрость русских войск произвела на Наполеона столь сильное впечатление, что он решил наладить с Россией дружеские отношения. Отношение православной Церкви отчасти может быть объяснено тем, что по указанию правительства она уже на протяжении многих месяцев выступала с амвона с обличительной проповедью против Наполеон-антихриста. Очевидно, поэтому в русских деревнях распространилась легенда о том, что царь-батюшка встретился с Наполеоном на середине реки для того, чтобы смыть грехи последнего.

На тот момент Александр мог себе позволить игнорировать возникшее среди крестьян замешательство по поводу своей неожиданной дружбы с бывшим Антихристом. Однако он не мог оставаться столь же невозмутимым относительно мнения московской и петербургской знати, а также генералитета и гвардейских офицеров, которые представляли собою цвет российской знати. Осенью 1807 г. граф Н. П. Румянцев занял пост министра иностранных дел. Впоследствии он сообщал французскому послу, маркизу де Коленкуру, следующее:

«...император Наполеон, да и кто бы то ни было во Франции заблуждаются по поводу этой страны. Они не знают ее достаточно хорошо и полагают, что император правит как деспот, одного чьего указа довольно для того, чтобы изменить общественное мнение или по крайней мере определить все дальнейшие решения <...> [это] не так. В силу своих доброты и мягкости, которыми он славится, император Александр, вероятно, навязывает свои взгляды общественности более чем кто-либо из его предшественников. Императрица Екатерина, бывшая вне всякого сомнения самой властной из женщин и самым абсолютным монархом в истории, преуспела в этом гораздо менее него. Можете быть в этом уверены. Равным образом не приходилось ей оказываться в столь затруднительном положении, в котором сейчас пребывает Александр. Екатерина так хорошо знала эту страну, что сумела расположить к себе все грани общественного мнения. Как она сама мне однажды призналась, она с вниманием относилась к оппозиционным настроениям даже среди нескольких пожилых дам».

На самом деле Румянцев зря тратил силы, поскольку французское посольство в Петербурге с большим подозрением относилось к общественному мнению. Было весьма популярно суждение, что государственные перевороты, положившие конец правлению отца и деда Александра, отчасти были вызваны неприятием их внешней политики, хотя сам Коленкур делал акцент на том, что упомянутые монархи нарушали сферу личных интересов ключевых фигур в среде петербургской знати. В своих донесениях он сообщал Наполеону, что память о судьбе императора Павла и неприязнь по отношению к великому князю Константину являлись своего рода гарантией против попытки свержения Александра I. Во время поездки российского монарха в Эрфурт для встречи с Наполеоном в сентябре 1808 г. Коленкур заметил, что в силу абсолютной зависимости от Александра Д. И. Лобанова-Ростовского, исполнявшего обязанности военного губернатора Петербурга, и лояльности по отношению к царю Ф. П. Уварова, командовавшего гвардейцами, в Петербурге не наблюдалось признаков того, что в отсутствие императора может случиться нечто неожиданное. Впоследствии, однако, посол отмечал, что покровительство националистически настроенным кругам российской знати, оказываемое сестрой императора великой княгиней Екатериной, представляло потенциальную угрозу престолу. Не считая ряда кратких эпизодов, имевших место прежде всего в 1809 г., Коленкур подчеркивал, что, хотя немногие русские желали войны, поддержка Александром и Румянцевым идеи союза с Францией вела к их изоляции и непопулярности в среде петербургской знати.

Враждебное отношение к Франции в какой-то мере было вызвано чувством ущемленной гордости. В XVIII в. Россия выходила из войн победительницей, поэтому Аустерлиц и Фридланд стали для нее сильным потрясением. Нет нужды говорить о том, что подобное публичное унижение явилось тем более тяжким бременем для гордой знати, привыкшей обостренно воспринимать все, что имело отношение к ее чести и репутации. Князь С. Г. Волконский вспоминал, что он и другие юные офицеры - его товарищи по Кавалергардскому полку горели желанием отомстить за Аустерлиц и продемонстрировали свое негодование тем, что разбили окна французского посольства, после чего ускакали верхом прежде, чем кто-либо успел их задержать.

Похожие настроения царили в среде высшего генералитета. Первым послом Александра в Париже после заключения Тильзитского мира был генерал-лейтенант граф П. А. Толстой. На самом деле Толстой был не дипломатом, а боевым генералом и всеми силами стремился вырваться из российского посольства в Париже, где он, по его мнению, зря тратил время на дурацкие поручения. Он неустанно повторял своему начальству в Петербурге, что Наполеон (которого он в большинстве случаев подчеркнуто продолжал называть Бонапартом) тяготел к идее французской гегемонии в Европе и хотел «сделать из нас азиатскую державу, загнать нас в наши прежние границы». Будучи оскорблен заносчивостью и тщеславием французов, которые вызывали у него отвращение, Толстой чуть было не был вызван на дуэль Мишелем Неем после того, как чересчур громко, по мнению француза, пел дифирамбы российской армии и заявил, что своей победе в 1807 г. французы были обязаны удаче и своему численному превосходству.

Подобные чувства разделяли и члены императорской фамилии. Даже когда Александр I вел переговоры в Тильзите, его сестра, великая княжна Екатерина, писала ему, что Наполеон сочетает в себе качества «хитрости, личного честолюбия и вероломства» и что он должен был принять за честь сам факт того, что ему было дозволено общаться с российским самодержцем. Она добавляла: «Хотела бы я видеть, что ее [Россию] уважают не на словах, а на деле, ибо я вижу, что у нее действительно имеются все средства и права, чтобы на это рассчитывать». Мать Екатерины вдовствующая императрица Мария Федоровна стала центром оппозиции союзу с Францией, которая возникла в среде петербургской знати. Большинство представителей высшего света Петербурга отказались принимать у себя Коленкура после его прибытия в российскую столицу, а некоторые из них так ни разу и не приняли французского посла, несмотря на раздражение Александра.

Многие эмигрировавшие из Франции роялисты жили в Петербурге или служили в рядах российской армии. Их манеры, образование и образ жизни обеспечили им симпатии значительной части высшего света Петербурга и способствовали формированию внутри него враждебного отношения к Наполеону. В числе наиболее видных эмигрантов был герцог де Ришелье, ставший генерал-губернатором Новороссии, но после реставрации Людовика XVIII возвратившийся во Францию, где получил пост премьер-министра. Видными фигурами также являлись маркиз де Траверсе, служивший в качестве морского министра с 1811 г., и двое сыновей графа де Сен-При, до 1789 г. занимавшего пост французского посла в Османской империи. Но самым известным из всех был Жозеф де Местр, который вместе с Эдмундом Бурке являлся самым знаменитым политическим мыслителем европейской контрреволюции: в описываемое время он служил в Петербурге послом находившегося в изгнании короля Сардинского королевства.

Однако сочувственное отношение к «легитимистам» в гостиных Петербурга являлось не просто следствием снобизма и ностальгии по старорежимной Франции. Оно коренилось также в чувстве, согласно которому действия Наполеона являлись вызовом религиозным и историческим принципам, лежавшим в основе государства и общества, частью которого была петербургская знать, а также стабильности системы межгосударственных отношений в Европе. Барон Г. А. Строганов, например, на протяжении многих лет являлся послом России при испанском дворе. Когда Александр I попросил его продолжить службу в том же качестве при дворе Жозефа Бонапарта, Строганов отказался. Он писал императору, что устранение от власти династии Бурбонов, которое осуществил Наполеон, являлось нарушением «самых священных прав» - тех самых прав, на основании которых правил сам Александр. Похитив и отстранив от власти своих испанских союзников, Наполеон грубейшим образом нарушил «святость и неприкосновенность договоров». Если бы Строганов продолжил представлять интересы России в Мадриде, он был бы лично опозорен перед испанским народом, и, как он писал, «из всех жертв, которые я готов принести во имя славы и служения Вашему Императорскому Величеству, я не в праве жертвовать лишь своей честью».

Эти настроения дополнялись ярко выраженной склонностью к англофильству, которое было распространенным явлением в петербургском обществе. Великобритания рассматривалась не только как очень могущественная, но и как самая свободная среди европейских держав. В отличие от других стран, свободы, имевшиеся в английском государстве, казалось, способствовали лишь укреплению его мощи, позволяя казне поддерживать высокий уровень государственного долга не слишком дорогой ценой. Богатство, прочно укоренившиеся права и ценности английской аристократии виделись как ключ к свободе и мощи Великобритании и заметно выигрывали при сравнении с бюрократическим деспотизмом Наполеона. Воронцовы и Строгановы были самыми выдающимися семействами с английскими симпатиями, но и ряд ближайших друзей Александра из числа ровесников императора также принадлежали к этому лагерю.

Кроме того, большой популярностью в России пользовались работы Адама Смита, а экономика Великобритании вызывала восхищение у многих лиц, определявших направление экономической и финансовой политики России. Н. С. Мордвинов, государственный деятель старшего поколения, ведавший экономической политикой России, был, например, выдающимся последователем Смита и Рикардо. Министр финансов Д. А. Гурьев называл английскую систему государственных финансов «одним из наиболее выдающихся изобретений человеческого разума». Восхищение Англией имело отнюдь не абстрактный характер. Эти люди верили в то, что интересы России тесно переплетались с интересами Британской империи. Великобритания являлась для России основным рынком сбыта, а большая часть российского экспорта вывозилась на английских судах.

В 1808-1812 гг. Мордвинов особенно опасался того, что в случае, если Россия продолжила бы свое участие в экономической блокаде Наполеона, направленной против Великобритании, российские экспортные рынки были бы навеки утрачены. По его мнению, взаимовыгодные торговые отношения с Великобританией ни в коей мере не противоречили принципу выборочного покровительства, оказываемого молодой российской промышленности. Тем временем не только упомянутая группа англофилов, но почти все ключевые фигуры российской дипломатии в 1808-1812 гг. соглашались в том, что стремление Наполеона к гегемонии в Европе представляло основную угрозу интересам России, и что перед лицом этой угрозы Великобритания оказывалась ее естественным союзником. Если, в отличие от П. А. Толстого, они и не засыпали Петербург подобного рода сообщениями, то лишь из желания сохранить служебное положение, а нередко потому, что отчасти разделяли взгляды самого Александра I, считавшего, что в интересах России было откладывать неизбежный конфликт с Францией до тех пор, пока это было возможно.

Бумаги генерала Л. Л. Беннигсена, в 1807 г. занимавшего пост главнокомандующего, отражают особенности геополитического мышления в России того времени. Как и большая часть находившихся у власти представителей знати, Беннигсен в 1807 г. поддержал идею заключения мира, но не союза с Францией. Столь же распространенным являлся разделяемое им мнение относительно морской мощи Великобритании, которая порой использовалась таким образом, что подрывала престиж России, господство Франции на европейском континенте представляет более серьезную угрозу жизненно важным интересам России. В частности, Наполеон обладал достаточными возможностями для воссоздания на границе с Россией польского государства с 15-миллионным населением, что явилось бы серьезной угрозой безопасности России. Беннигсен также полагал, что если позволить Наполеону в дальнейшем стеснять внешнюю торговлю России, то российская экономика окажется не в состоянии генерировать средства для содержания армии и поддержания европейской культуры в среде российского правящего класса. Страна вновь обретет свой полуазиатский облик, характерный для допетровского времени. Беннигсен полагал, что позиции Великобритании в мировом масштабе очень сильны, поэтому Наполеону было бы чрезвычайно трудно поколебать их, даже если на достижение этой цели оказались брошены силы всей континентальной Европы. Решающим фактором международной мощи Великобритании являлся захват ею Индии, и ни одна держава, считал Беннигсен, не может рассчитывать на то, что ей удастся заполучить подобный козырь. Он утверждал, что англичане создали в Индии военную систему европейского образца, которая содержалась за счет местных налогоплательщиков. Эта армия, «основанная на тех же принципах, что и наши европейские полки, возглавляемая английскими офицерами и прекрасно экипированная, совершает маневры столь же четко, как и наши гренадеры». В прошлом конные отряды азиатских кочевников вторглись в Индию через ее северо-западную границу и покорили весь субконтинент, но против англо-индийской пехоты и артиллерии у них не было шансов. Тем временем армия ни одной враждебной европейской державы не могла достичь полуострова Индостан, поскольку англичане контролировали морские пути, а логистические проблемы, связанные с переброской армии европейского образца через территорию Персии или Афганистана, представляли непреодолимую трудность. Имея опыт боевых действий в северной части Персии, Беннигсен мог авторитетно рассуждать на эту тему. Вывод, который он делал из своего анализа, состоял в том, что для России союз с Францией против Великобритании был самоубийством. Прежде всего победа Франции над Великобританией очевидным образом противоречила интересам России. Во-вторых, российские финансы и экономика пришли бы в расстройство задолго до успешного окончания экономического противостояния с Великобританией.

В Петербурге идея союза с Наполеоном всегда имела больше потенциальных противников, чем сторонников. Тем не менее существовали силы, готовые ее поддержать. Любой разумный государственный деятель, беспокоящийся о внутренних делах империи, знал, что внутри России существовало множество проблем, а возможности для их решения были ограничены. С этой точки зрения требующая больших затрат внешняя политика и войны имели катастрофические последствия. В 1808-1812 гг. ключевой фигурой во внутренней политике России являлся M. M. Сперанский, которого Толстой, во многом писавший роман с позиций провинциального аристократа, в своем романе «Война и мир» несправедливо выставил в карикатурном виде. Сперанский не был типичным представителем высших эшелонов российской бюрократии. Сын бедного провинциального священника, он за свои выдающиеся способности был отправлен на обучение в Петербург, в главную духовную академию России. После ее окончания он мог бы стать епископом или обер-прокурором Синода. Однако судьба его круто изменилась благодаря брату А. Б. Куракина, который сделал Сперанского своим личным секретарем, а затем ввел в число государственной бюрократии, чтобы ему было легче справляться с должностными обязанностями.

Необычайный ум Сперанского, его способности к составлению законопроектов и докладных записок, а также поразительная работоспособность вызвали восхищение сначала ряда высших государственных чиновников, а затем и самого Александра I. Хотя нет причин сомневаться в энтузиазме Александра по отношению к Сперанскому, император вскоре осознал, что его главный советник, не имевший связей в среде петербургской знати, не представлял угрозы и в случае необходимости мог с легкостью быть брошен на съедение волкам. В 1808-1812 гг. Сперанский действительно являлся главным советником императора по финансовым вопросам, проблемам переустройства центрального аппарата управления и делам недавно присоединенной Финляндии. В 1809-1812 гг., когда Александр начал за спиной Румянцева контролировать некоторые аспекты дипломатической и шпионской деятельности, он использовал Сперанского для передачи докладов, предназначенных исключительно для императора. Александр также секретно обсуждал со Сперанским планы коренного переустройства российского общества и правительства, включая вопросы освобождения крепостных крестьян и введения представительных органов на центральном и региональном уровнях.

Любая фигура, пользовавшаяся столь большим расположением императора, вызвала бы сильную зависть и многочисленные нападки в петербургском обществе. Тот факт, что Сперанский был парвеню и не имел достаточного количества времени и способностей для обзаведения полезными связями, делало его еще более уязвимым. Ходили слухи о планах Сперанского относительно освобождения крестьян. Некоторые из его преобразований, нацеленных на повышение эффективности управленческого аппарата, ущемляли интересы представителей знати. Значительная часть аристократии смотрела на Сперанского как на «якобинца» и полагала, что он восхищается Наполеоном Бонапартом, этим наследником революции. Подобные взгляды были малоосновательны. Сперанский действительно восхищался некоторыми административными и судебными преобразованиями Наполеона, но его проекты представительских институтов были ближе к английской модели, чем к бюрократическому деспотизму Наполеона. Более того, хотя Сперанскому очень хотелось бы иметь возможность заняться проведением внутренней реформы в отсутствие внешнеполитических осложнений, он не питал иллюзий относительно того, что Наполеон позволит России спокойно сделать это.

В какой-то мере более реальным «бонапартистом» являлся морской министр адмирал П. В. Чичагов. Он был гораздо более типичной фигурой в российском правительстве времен Александра I. Хотя Чичагов происходил из обычной дворянской семьи, он получил хорошее образование и к тому же был сыном выдающегося адмирала. Французский посол полагал, что Чичагов является одним из наиболее приверженных сторонников франко-русского союза, причем аналогичного мнения придерживались многие русские. В сентябре 1807 г., например, адмирал написал Александру письмо, в котором осуждал тиранию Великобритании на море и превозносил гений Наполеона.

Будучи только сорока лет от роду, что являлось относительно молодым возрастом для министра, адмирал был способным и энергичным человеком и обладал живым умом. Находились и те, кто поговаривал, что слова его впечатляют больше, чем дела, но и Коленкур, и Жозеф де Местр рассматривали Чичагова как одного из самых умных и интересных людей Петербурга. К числу недостатков адмирала может быть отнесена склонность идти на поводу у собственного остроумия и заходить в разговоре слишком далеко. Как и большинство российских дворян, он мог очень быстро оскорбиться, если считал, что его честь была публично задета. Это делало его плохим подчиненным и властным командиром. Еще хуже было то, что Чичагов в целом презрительно относился к отсталости России и имел склонность неодобрительно отзываться о собственной стране при сравнении ее с другими государствами, прежде всего с наполеоновской Францией.

Когда во время своего длительного пребывания в Париже он стал делать это в чересчур неделикатной форме, российским дипломатам это очень не понравилось. Они пристально следили за тем, чтобы он не выболтал секреты России. Как ни странно, Александр разделял многие взгляды Чичагова, восхищался им и прощал ему его выходки. Но к 1812 г. многие в Петербурге давно имели на него зуб и только выжидали момент, чтобы нанести ему удар в спину.

Однако если бы Наполеон стремился сохранить союз с Россией, ему следовало в первую очередь направить силы на обработку группы лиц в Петербурге, которую Коленкур называл «староруссами» и которую справедливо было бы назвать русскими изоляционистами. Будучи почти во всех случаях русскими по крови и часто принадлежа к старшему поколению, эти люди не понимали, почему Россия должна вмешиваться в европейские дела из-за (как они любили нашептывать) безрассудной страсти Александра к королеве Пруссии Луизе или из-за его же фантазий на тему всеобщего мира и братства. В ряде случаев желание избежать дипломатического и военного участия России в европейских событиях сочеталось с неприязнью к французским манерам и системе ценностей, которые вторгались в российское общество и «разрушали» его традиции. Многие из числа знатных изоляционистов, однако, были высококультурными людьми, столь же легко изъяснявшимися на французском языке, что и на русском. Часто у изоляционизма была собственная агрессивная стратегия. Его сторонники рассматривали экспансию в южном направлении против Османской империи в качестве истинно национального интереса и задачи России, оглядываясь на победоносные войны Екатерины II как на модель будущей основной стратегической линии России. Изоляционисты также напоминали, что великие полководцы, стоявшие во главе южной экспансии времен Екатерины: генерал-фельдмаршал П. А. Румянцев, Г. А. Потемкин и А. В. Суворов - были по крови русскими, в отличие от столь многих военачальников, командовавших армией Александра I в эпоху наполеоновских войн.

Можно провести параллель между риторикой русских изоляционистов и теми дебатами, которые развернулись в XVIII в. в Великобритании относительно ее главной стратегической линии. Многие английские политики требовали проведения истинно «национальной» политики колониальной и морской экспансии и обличали учатие в делах континентальной Европы как пособничество Ганноверской династии. Суждения, которые в Великобритании можно было прокричать с крыши любого дома, в России могли быть произнесены только шепотом. Не то чтобы Романовы были такими же иностранцами в России, что и представители Ганноверской династии в Англии. Но когда в 1730 г. мужская линия правящей династии пресеклась, престолонаследие осуществлялось по женской линии, а после смерти дочери Петра I Елизаветы в 1761 г. ей наследовал племянник Петр III, представитель Гольштейн-Готторпской династии. Почтение Петра III и его сына Павла I по отношению к «Фридриху Великому» и его прусской армии давало ряду «староруссов» основания полагать, что в кровь Романовых попал определенно немецкий и потому ядовитый элемент. В августе 1809 г. князь А. А. Прозоровский, глубоко разочарованный внешней политикой Александра, писал князю С. М. Голицыну, своему приятелю из числа «старорусских» аристократов и ветерану екатерининских войн, что если Наполеон по-прежнему будет дурачить Россию и ослаблять ее, то Прозоровские и Голицыны, несомненно, так или иначе сохранят свои имения, но «дом Гольштейнов» больше не будет восседать на российском престоле. Дебаты в России и Великобритании по поводу выбора стратегии являлись отражением одной и той же геополитической реальности. Англия и Россия представляли собой две великие державы на периферии Европы. Как той, так и другой было выгоднее распространять свое влияние за пределы Европы, где любые приобретения давались легче, и куда их европейские соперники находили практически невозможным вмешаться. В центральных районах Европы было куда как сложнее добиться новых приобретений и удержать их. Хотя и Великобритания, и Россия могли извлечь выгоду из своего периферийного положения, к 1800 г., однако, основные преимущества были на стороне Великобритании. Если говорить о безопасности внутренних районов каждой из империй, водные пространства представлялись лучшей защитой, чем равнинные территории Польши и Белоруссии. В какой-то мере Польша являлась для России тем же, что и Ирландия для англичан: уязвимый участок пограничной территории, населенный враждебным народом, являвшимся таковым в силу своей религиозной принадлежности и исторического прошлого. Однако англичане, конфисковав имущество практически всей национальной элиты, были уверены в том, что для ирландцев путь в Великобританию заказан до тех пор, пока в страну не вторгнется многочисленная французская армия. Мощь королевского флота практически наверняка исключала подобный сценарий. Ни один российский государственный деятель не мог питать подобную уверенность в отношении Польши.

Англичане также находились в гораздо более выгодном положении в том, что касалось новых приобретений на периферии. Когда в результате экспансии России в южном направлении в зоне ее досягаемости оказался Константинополь, а российский флот был даже отправлен в восточную часть Средиземного моря, русские вплотную подошли к территориям, в которых были кровно заинтересованы другие великие державы, и куда последние могли с успехом вторгнуться, чтобы перекрыть путь русским. Более того, хотя продвижение на юг принесло России имевшие важное значение территориальные приобретения в «Украине» и на побережье Черного моря, эти достижения не шли ни в какое сравнение с гигантским ростом британского могущества в 1793-1815 гг. В силу того, что французский, испанский и голландский флот был в большей или меньшей степени уничтожен, англичанам удалось прибрать к рукам большую часть южноамериканской торговли, расправиться со своими главными противниками в Индии, начать использование индийского экспорта для проникновения на китайский рынок и усилить свое присутствие на военных базах, простиравшихся по всему земному шару и позволявших гораздо лучше контролировать международную торговлю.

Основные геополитические реалии наполеоновского времени указывали на грядущее мировое господство Великобритании, особенно после того, как геополитическое положение последней усилилось с появлением признаков английской промышленной революции. Все это должно было вызывать беспокойство в России. С другой стороны, первостепенный геополитический постулат того времени заключался в том, что безопасность как России, так и Великобритании окажется под угрозой при условии господства в континентальной Европе какой-либо третьей державы

Самым выдающимся представителем фракции «староруссов» в 1807-1812 гг. являлся граф Н. П. Румянцев, в указанный период занимавший пост министра иностранных дел. До эпохи Петра Великого род Румянцевых представлял собой служилых людей средней руки, по своему статусу стоявших гораздо ниже князей Волконских, Лобановых и Голицыных, но дед Николая, А. И. Румянцев, с раннего детства Петра I и на протяжении всего его правления был близким соратником царя. К моменту своей смерти он стал полным генералом, графом и состоятельным человеком. Петр I позаботился о том, чтобы А. И. Румянцев женился на представительнице старомосковской знати. В результате у его внука Николая были прекрасные связи: например, он приходился кузеном А. Б. Куракину. Однако действительно важную роль в жизни Николая сыграл тот факт, что он был сыном генерал-фельдмаршала графа П. А. Румянцева, великого героя екатерининской эпохи. Как министр иностранных дел однажды сказал Коленкуру, «только надежда на то, что он сумеет принести большую пользу своей стране, может вдохновлять сына фельдмаршала Румянцева» на то, чтобы оставаться на государственной службе. Постоянно помня о своих корнях, Н. П. Румянцев являлся истовым патриотом России, убежденным в том, что его страна во всем должна быть первой. Одним из проявлений его патриотизма был неимоверный интерес к старым русским летописям и другим памятникам материальной культуры. Он не только выделял средства на собирание, издание и публичную демонстрацию этих ценностей, но также с энтузиазмом принимал личное участие в поездках по территории России в поисках этих ценностей. Многие величайшие коллекции старорусской и славянской письменности, хранящиеся в современных российских библиотеках и музеях, своим происхождением обязаны этому выдающемуся человеку, который в конце жизни завещал свои сокровища государству.

Во времена юности Румянцева Россия не только продвигалась на юг под командованием его отца, но также являлась крупнейшим производителем чугуна в Европе. Однако, как это было хорошо известно Румянцеву, к 1807 г. страна постепенно сдавала свои экономические позиции. В период пребывания Румянцева на посту министра иностранных дел Россия установила первые дипломатические отношения с США. Первым американским послом в России был Джон Куинси Адамс, сын американского президента, которому самому было суждено возглавить США в 1820-х гг. Румянцев как-то по секрету сообщил Адамсу, что «негоже великой империи радоваться тому, что лучшими продуктами ее экспорта являются пенька, сало, пчелиный воск и чугун». Интерес Румянцева к экономическим вопросам отчасти объяснялся тем, что сам он был чрезвычайно богатым землевладельцем, прекрасно осведомленным о новых методах, применявшихся в сельском хозяйстве Западной Европы. К тому же в прошлом в его ведении находились каналы и другие водные пути сообщения империи, а с 1802 г. Румянцев занимал пост министра торговли. Для российского министра иностранных дел это был необычайный послужной список.

Для Румянцева Наполеон, с одной стороны, имел второстепенное значение, а с другой - являлся благоприятной возможностью. Что действительно его беспокоило, так это усиление и без того доминирующей роли Великобритании в мировой экономике. Российский министр иностранных дел приветствовал организованную Наполеоном континентальную блокаду Великобритании: «Пусть лучше вся мировая торговля прекратится на десятилетие, чем навсегда окажется под контролем Англии». Он говорил Адамсу, что Россия не пойдет по пути Индии. Находясь на посту министра торговли, он предложил новые законы, гарантирующие внутреннюю торговлю и производство России от захвата их иностранцами. Тем временем контроль англичан над внешней торговлей России грозил превратить последнюю в «доминион, похожий на тот, что у них имелся в Индии», а это «было недопустимо». Румянцев примерял США на роль как альтернативного посредника в российской внешней торговле, так и потенциального козыря в игре против мирового экономического господства Англии. Он постоянно занимался поиском новых рынков сбыта для русских товаров на американском континенте и в Китае.

Однако перед Румянцевым стояла трудная задача. Даже учитывая, что проводимый Наполеоном курс на удушение европейской торговли невольно помогал ряду зарождавшихся отраслей российской промышленности (например, сахарному производству), были ли российские общество или экономика в состоянии воспользоваться этими преимуществами? Конечно, Коленкур приветствовал идеи Румянцева, но даже он полагал, что отсутствие среднего класса и большого числа умелых ремесленников должно было серьезно снизить экономический потенциал России. Во многом успех промышленной революции зависел от возможности одновременного использования каменного угля и железной руды, но в России установление транспортного сообщения между богатыми месторождениям страны произошло только с наступлением эры железных дорог. Довольно скоро Румянцев разочаровался в континентальной блокаде Наполеона, представлявшей собой общеевропейский бойкот британской торговли, с помощью которой французский император надеялся поставить своего главного противника на колени. По мнению Румянцева, в действительности эта блокада наносила вред конкурентам Великобритании и отдавала международную торговлю на откуп англичанам.

С точки зрения политики, успех стратегии Румянцева был в руках Наполеона. Изоляционизм представлялся приемлемой стратегией только в том случае, если Наполеон переставал угрожать безопасности России. По мнению Румянцева, это прежде всего означало прекращение потворства полякам со стороны Франции. Вновь образованное польское государство непременно потребовало бы восстановления его в тех границах, в которых оно существовало до раздела Польши, а это лишило бы Россию значительной части территорий Украины и Белоруссии. Хотя собственный политический капитал Румянцева был инвестирован в союз с Францией, он говорил Коленкуру следующее: «Я буду первым, кто посоветует императору пожертвовать всем, чем только возможно, лишь бы только не согласиться с восстановлением польского государства или принятием каких-либо мер, могущих хотя бы косвенно способствовать его восстановлению или утверждению самой мысли о том, что это возможно».

Если сам Александр I и покидал Тильзит, питая некие иллюзии относительно союза с Францией, то они быстро развеялись. Первые разногласия возникли по поводу Молдавии и Валахии - османских провинций, занятых русскими войсками в ходе текущей кампании. Россия желала присоединить эти территории в качестве компенсации за военные расходы, понесенные ею в результате войны, начатой турками в 1806 г. Весьма вероятно, что вхождение Н. П. Румянцева в должность министра иностранных дел подогрело аппетиты России касательно расширения территории государства за счет турецких владений. Поскольку данные территориальные приобретения не оговаривались в тексте Тильзитского договора, французы, в свою очередь, потребовали компенсации в обмен на присоединение указанных провинций к России. Александр полагал, что Наполеон в ходе тильзитского свидания с одобрением отнесся к планам российского императора присоединить турецкие провинции, поэтому требование французов застало его врасплох. Однако, что действительно шокировало его, так это требование французов отдать им в качестве компенсации Силезию. Последняя не только представляла гораздо большую ценность, чем обе турецкие провинции, но и являлась самой богатой областью, находившейся под контролем Пруссии. Ее отторжение одновременно навлекло бы позор на Александра в глазах Фридриха-Вильгельма и понизило бы статус Пруссии до уровня мелкого княжества, совершенно не способного прикрыть западные рубежи Российской империи. Кроме того, Силезия располагалась между Саксонией и Великим герцогством Варшавским, которые находились под управлением саксонского короля. Саксонско-польская монархия являлась аванпостом и государством-сателлитом Наполеона в Восточной Европе. Если бы (что было весьма вероятно) Наполеон добился присоединения Силезии, в которой был велик процент польского населения, к саксонскопольской монархии, опасения России насчет новой польской угрозы возросли бы многократно.

Спор по поводу османских «княжеств» разворачивался на фоне начатых франко-русских переговоров относительно будущего самой Османской империи. Переговоры выявили как притязания Румянцева на территорию Турции, так и полное нежелание французов предоставить в распоряжение России Константинополь и выход к Средиземному морю. Эти прения вскоре померкли на фоне кризиса, вызванного попытками Франции и России добиться выполнения условий Тильзитского договора, предполагавших установление континентальной блокады на территории всей Европы. Задача России заключалась в том, чтобы распространить континентальную систему на Швецию: она была достигнута (по крайней мере на бумаге) в результате поражения, нанесенного шведам в ходе войны 1808-1809 гг.

С точки зрения России, основным оправданием этой дорогостоящей военной кампании служило присоединение Финляндии, что ставило Петербург в гораздо более безопасное положение на случай возможной будущей экспансии Швеции. Мирный договор был подписан во Фридрихсгаме в сентябре 1809 г. Александр выразил свое удовлетворение тем, что даровал Румянцеву звание государственного канцлера (высший гражданский чин в России того времени) и предоставил финнам значительную автономию.

Тем временем попытка французов распространить континентальную блокаду на Пиренейский полуостров имела самые печальные последствия. Португальское правительство и королевская семья бежали в Бразилию под эскортом британского флота. Попав в полную зависимость от англичан, они немедленно открыли границы всей португальской империи для английской торговли. Еще худшими последствиями обернулись проведенные Наполеоном отстранение от власти Бурбонов и попытка государственного переворота в Испании. Эти события вызвали в петербургском обществе еще большую критику в адрес Александра I и Румянцева, которые поддерживали Наполеона.

Теперь не только Испания, но и испанская империя была открыта для английской торговли, что расширяло и без того огромную брешь в континентальной блокаде. Испанский мятеж также убедил австрийцев в том, что, возможно, настал их последний шанс нанести удар, по- ка Наполеон был занят другими событиями, и пока их финансы все еще позволяли содержать подобающую великой державе армию.

Александр так объяснял Фридриху-Вильгельму свое положительное отношение к континентальной блокаде: «Я имею основания надеяться, что это послужит хорошим средством для скорейшего наступления всеобщего мира, в котором так остро нуждается Европа. Пока продолжается война между Францией и Англией, всем прочим державам на континенте не будет покоя». Некоторые советники постоянно предупреждали его, сколь странно воображать, будто даже объединенное франко-русское давление заставит Англию приступить к переговорам. Теперь сам Александр был вынужден признать, что политика Наполеона сделала мир, в котором так нуждалась Россия, как никогда далеким. Неразумная агрессия Франции в Испании дала Великобритании «огромные преимущества» и подтолкнула Австрию начать военные приготовления, которые могли развязать новую войну на европейском континенте.

Именно в такой напряженной международной обстановке Александр I отправился в сентябре 1808 г. в г. Эрфурт, расположенный в центральной части Германии, чтобы принять участие в долгожданном продолжении тильзитской встречи. Несмотря на пышные торжества и бесчисленные публичные демонстрации восхищения друг другом, отношения двух монархов по сравнению с предшествующим годом заметно остыли. В какой-то мере это объяснялось относительным улучшением позиций России, в силу чего у нее появилось больше возможностей для ведения переговоров при меньшей необходимости выказывать безграничное почтение Наполеону. К тому моменту Россия уже давно оправилась от поражения при Фридланде.

Французские войска больше не были опасным образом размещены у ее границ. Вместо этого они участвовали в боях на территории Испании или находились в ожидании возможной новой войны с Австрией. Франции была нужна поддержка России, и поэтому она отбросила возражения по поводу присоединения к России Молдавии и Валахии. В обмен на это Александр пообещал выступить на стороне Наполеона в случае нападения Австрии, но поскольку это условие и так было включено в текст Тильзитского договора, Россия не делала никакой реальной уступки

Гораздо больший интерес, чем довольно бесцельные переговоры в Эрфурте и достигнутые там же договоренности представляет переписка между Александром I и членами императорской фамилии на предмет встречи с Наполеоном, поскольку эти документы вскрывают самые потаенные мысли российского монарха. За неделю до отъезда императора мать написала ему пространное письмо, в котором умоляла его не ехать. В свете похищения членов испанского императорского дома вдовствующая императрица Мария беспокоилась о безопасности своего сына, который должен был находиться в иностранном государстве в городе, охраняемом французским гарнизоном и находящемся во власти человека, не ведавшего ни угрызений совести, ни каких бы то ни было границ. Признавая, что заключенный в Тильзите мир был необходим, она разъясняла опасные последствия союза с Францией. Посредством манипуляций Наполеон заставил Россию ввязаться в дорогостоящую и небезупречную с моральной точки зрения войну против Швеции, одновременно препятствуя заключению мира России с Портой и даже пытаясь влиять на русско-персидские отношениях. Ситуация усугублялась наличием проблем внутри страны, вызванных пагубным разрывом отношений с Великобританией и присоединением к континентальной блокаде. Торговля замерла, подскочили цены на предметы первой необходимости, что уменьшило реальный размер жалований вдвое и заставляло чиновников заниматься воровством, чтобы прокормить свои семьи. Падение государственного дохода, моральное разложение и рост


коррупции в рядах правительственных чиновников грозили возникновением кризиса. Однако затруднения, с которыми Наполеон столкнулся в Испании, и перевооружение Австрии давали России шанс объединиться с противниками Франции и положить конец ее господству в Европе. В такой момент, утверждала императрица, визит российского императора к Наполеону и укрепление франко-русского союза были бы гибельны для репутации Александра и интересов России.

Доводы, приводимые императрицей Марией, были не новы. Многие из дипломатов Александра высказывали аналогичные мысли: например, граф П. А. Толстой неоднократно делал это в своих донесениях из Парижа. Однако Александру было гораздо легче игнорировать донесения официальных лиц, чем письмо собственной матери. Хотя он нередко сердился на императрицу Марию, в глубине души он был не просто послушным и вежливым, но и нежно любившим ее сыном. Поэтому накануне своего отъезда в Эрфурт Александр изложил и объяснил свою политику в пространном письме к матери. Он начал с заявления о том, что в деле столь большой важности следует руководствоваться исключительно интересами России и соображениями ее благополучия, чему и посвящены все его усилия. Было бы преступлением позволить себе руководствоваться невежественным, ограниченным и непостоянным общественным мнением. Вместо этого он должен опираться на доводы собственного рассудка и совести, прямо смотря на реальное положение дел и не давая воли ложным надеждам и эмоциям. Неоспоримым фактом на тот момент являлась огромная мощь Франции, которая была сильнее и находилась в более выгодном положении, чем даже Россия и Австрия вместе взятые. Если даже республиканская Франция в 1790-е гг., ослабленная в результате плохого управления и гражданской войны, смогла одержать победу над объединенными силами всей Европы, то что говорить о французской империи, во главе которой стоит властный правитель, военный гений, командующий армией ветеранов, закаленной пятнадцатилетними боями? Наивно было бы полагать, что неудачи в Испании могли серьезно поколебать его власть.

На тот момент спасение России заключалось в том, чтобы избежать конфликта с Наполеоном, что могло быть достигнуто лишь в том случае, если бы удалось убедить его в том, что Россия имела общие с ним интересы. «К этому-то результату должны были клониться все наши усилия, чтобы таким образом иметь возможность некоторое время дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства, наши силы. Но мы должны работать над этим среди глубочайшей тишины, а не разглашая на площадях о наших вооружениях, наших приготовлениях и не гремя публично против того, к кому мы питаем недоверие». Отказ явиться на встречу с Наполеоном, которая так долго планировалась, возбудил бы его подозрения и мог бы оказаться роковым в ситуации международной напряженности, которая была налицо. Если бы Австрия начала войну тогда, она сделала бы это наперекор собственным интересам и своей недостаточно окрепшей мощи. Все должно было быть сделано для того, чтобы спасти Австрию от столь безрассудного поступка и сохранить ее ресурсы до того момента, когда они могли быть использованы для общего блага. Но такой момент еще не настал и, если бы результатом поездки в Эрфурт стало «предотвращение столь прискорбной трагедии» как поражение и уничтожение Австрии, это с лихвой окупило бы все неприятные стороны встречи с Наполеоном.

Есть все основания полагать, что в этом письме к матери Александр говорил от чистого сердца. Однако, зная ее отвращение к Наполеону, вероятно, Александр преувеличивал свои неприязнь и недоверие к французскому монарху. У него не было причин притворяться, когда он писал своей сестре Екатерине, бывшей, возможно, тем человеком, которому император доверял как никому другому. После отъезда из Эрфурта и наилучших пожеланий, оставленных Наполеону, Александр писал Екатерине: «Бонапарт думает, что я не более чем идиот. "Хорошо смеется тот, кто смеется последним!" Всем сердцем я уповаю на Господа»

 На протяжении шести месяцев после встречи в Эрфурте основной целью российской внешней политики было не допустить начала франко-австрийской войны. Александр и Румянцев были убеждены в том, что в случае войны надежды Австрии на действенную помощь со стороны повстанцев Германии или на высадку английских войск не оправдаются. Армия Габсбургов, несомненно, была бы разбита, и Австрия либо понесла бы полное поражение, либо была бы ослаблена до такой степени, что оказалась перед необходимостью стать сателлитом Франции. В этом случае Россия оставалась бы единственной независимой великой державой, вынужденной противостоять владычеству Наполеона над всем европейским континентом. Российский император оставался верным союзу с Францией с единственной целью: выиграть для России время. Если бы Петербург открыто выступил на стороне Австрии, Наполеон не только бы уничтожил армию Габсбургов до подхода русских сил, но затем обратил бы всю свою мощь против России, которая все еще была совсем не готова для борьбы не на жизнь, а на смерть.

Александр не принял требования Наполеона выступить с объединенными франко-русскими предупреждениями в Вене: отчасти потому, что не хотел оскорблять австрийцев, а отчасти из опасения, что чересчур сильная поддержка России может подтолкнуть Наполеона к началу военных действий, направленных на уничтожение монархии Габсбургов или же просто на опустошение австрийской сокровищницы, средства которой должны были пойти на содержание непомерно раздутой французской армии. Тем не менее Александр предупредил австрийцев, что в случае их нападения на Наполеона обязательства России по Тильзитскому договору заставят ее выступить на стороне Франции. С другой стороны, поскольку он полагал, что военные приготовления в Австрии могли объясняться исключительно страхом перед французской агрессией, он обещал, что при условии частичного разоружения Австрии Россия выступит с публичными гарантиями прийти ей на помощь в случае нападения Франции. Вплоть до начала войны 10 апреля 1809 г. Александр считал практически невозможным поверить, что Австрия примет на себя смертельный риск, связанный с нападением на Наполеона. Когда же это произошло, российский император обвинил правительство Габсбургов в том, что оно позволило себе пойти на поводу у общественного мнения и собственных эмоций.

Нападение Австрии на Наполеона не оставило Александру другого выбора, кроме как объявить ей войну. Если бы он отказался от своих договорных обязательств, русско-французскому союзу пришел бы конец, а Россия и Франция, возможно, оказались бы в состоянии войны уже через несколько недель. Являясь теоретически противником Австрии, Россия в ходе военных действий преследовала основную цель, состоявшую в том, чтобы как можно меньше ослабить Австрийскую империю. Россия стремилась нанести минимальный ущерб австрийской армии, поскольку сохранение последней являлось главным залогом того, что Наполеон не сможет навязать Габсбургам непосильные условия мира. Кроме того, Россия выступала категорически против расширения территории герцогства Варшавского. Поэтому российская армия, вторгшаяся в пределы австрийской части Галиции, приложила немалые усилия к тому, чтобы избежать столкновения с силами Габсбургов и замедлить продвижение польской армии герцогства Варшавского, которая предположительно являлась российским союзником. Разумеется, скрывать подобного рода тактику не представлялось возможным, особенно когда перехваченная поляками российская корреспонденция раскрыла намерения военного командования России. Наполеон был в ярости и никогда больше не верил в то, что союз с Россией был действительно полезен.

Как и ожидалось, война закончилась поражением Австрии. По условиям Шёнбруннского мирного договора, подписанного в октябре 1809 г., Наполеон расквитался с Александром, отдав большой кусок Галиции полякам.

Война между Австрией и Францией стала началом конца русско-французского союза, но два эпизода, имевшие место зимой 1809-1810 гг., на некоторое время затормозили этот процесс. Наполеон согласился с тем, что его послу в России Арману де Коленкуру следовало разработать проект франко-русской конвенции, которая должна положить конец страхам России относительно возможной реставрации польского государства. Примерно в то же время Наполеон развелся со своей женой Жозефиной и искал руки сестры Александра I. Некоторое время ходили слухи о том, что Наполеон добивался женитьбы на великой княгине. В марте 1808 г. крайне обеспокоенная императрица Мария попросила русского посла в Париже выяснить, действительно ли существует такая угроза. В то время очевидным объектом притязаний французского императора могла быть великая княжна Екатерина. Брачный союз этой чрезвычайно отважной и волевой молодой женщины с Наполеоном мог стать интересным и захватывающим событием. Однако, несмотря на все свое честолюбие, Екатерина не могла смириться с мыслью о том, что ей придется стать женой корсиканского бандита. Вероятно, чтобы избежать такой возможности, она в 1809 г. вышла замуж за своего дальнего родственника, герцога Г. П. Ольденбургского. После этого единственно возможной кандидатурой оставалась великая княжна Анна, которой на момент поступления предложения от Наполеона едва исполнилось 16 лет

Просьба руки Анны, высказанная Наполеоном, была очень некстати для Александра. Он не желал выдавать свою сестру замуж за Бонапарта и равным образом не хотел оскорбить французского императора своим отказом. В своем завещании Павел I устанавливал принцип, согласно которому решение о замужестве его дочерей находилось в компетенции их матери, и в каком-то смысле для Александра это служило великолепным оправданием для того, чтобы уклониться от решения этого вопроса, хотя, ссылаясь на неспособность подчинить своей воле женщину, он подтверждал все опасения Наполеона относительно своей слабости. Александр скорее боялся вызвать раздражение своей матери, но на самом деле оба одинаково смотрели на данный вопрос, и это являлось лишь одним из признаков растущего согласия между ними по политическим вопросам. Конечно, императрицу ужасала мысль о подобной женитьбе, но она отдавала себе полный отчет в том, сколь опасно было вызывать раздражение Наполеона. Она писала своей дочери Екатерине, что Александр поведал ей о том, что западная граница империи очень уязвима, а на предполагаемых путях вторжения противника нет ни одной крепости: «Император сообщил мне, что если бы Господь даровал ему пять лет мира, он построил бы десять крепостей и привел бы финансы в порядок». Императрица признавала тот факт, что долгом императорской фамилии было самопожертвование на благо государства, но она не могла смириться с мыслью о том, что ей придется отдать в руки Наполеона свою дочь, еще совсем ребенка. То обстоятельство, что две старшие сестры Анны были выданы замуж в юном возрасте и обе умерли при родах, усиливали противодействие императрицы. В конце концов великая княжна Екатерина нашла компромисс: Наполеон не получит прямой отказ, но ему будет сказано, что, потеряв двух дочерей, императрица приняла твердое решение, что ее последняя дочь не должна выходить замуж до своего восемнадцатилетия.

К тому моменту, когда полуотказ российской стороны достиг Наполеона в феврале 1810 г., он уже давно отдал предпочтение другому варианту - женитьбе на дочери австрийского императора, эрцгерцогине Марии-Луизе. Александр подавил как свое негодование по поводу того, что Наполеон одновременно вел переговоры сразу с двумя императорскими дворами, так и свой потаенный страх относительно того, что женитьба Наполеона на представительнице австрийского двора будет способствовать крушению франко-русского союза и изоляции России. Практически тогда же он испытал потрясение, узнав об отказе Наполеона ратифицировать конвенцию, делавшую невозможной реставрацию Польши. Наполеон заверял Россию в том, что не собирался восстанавливать польское королевство, но не мог подписать конвенцию, обязывающую Францию преградить путь комулибо, включая самих поляков, кто желал бы это сделать. В каком-то смысле споры о конкретном содержании конвенции были бессмысленны: никто не мог заставить Наполеона выполнить условия подписанного им соглашения, да и его верность договорным обязательствам оставляла желать лучшего. Однако нежелание Наполеона даже сделать вид, что он идет навстречу российской стороне касательно Польши, в глазах России выглядело еще более подозрительно. С этого момента франко-русские отношения начали стремительно ухудшаться и сохранили этот вектор вплоть до начала войны в июне 1812 г. Не случайно новый военный министр России М. Б. Барклай де Толли в начале марта 1810 г. представил служебную записку, в которой рассматривались меры по защите западной границы Российской империи от нападения французов.

Тем временем континентальная блокада начала причинять России серьезные неудобства. Александр всегда признавал, что участие России в экономической блокаде Англии являлось «основой нашего союза» с Францией. Восстановление отношений с Великобританией пробивало брешь в условиях Тильзитского договора и делало войну с Наполеоном неизбежной. По этой причине он воздерживался от этого шага вплоть до того момента, когда французские войска пересекли границу российских владений в июне 1812 г. Однако уже к 1810 г. стало ясно, что требовалось сделать нечто для того, чтобы снизить урон, нанесённый России континентальной блокадой

Одной из крупнейших частных проблем было стремительное падение ценности бумажного рубля, который к 1811 г. являлся практически единственной валютой, имевшей хождение внутри России. В июне 1804 г. стоимость бумажного рубля составляла три четверти его серебряного эквивалента; к июню 1811 г. она равнялась одной четверти. На то было две основные причины. Во-первых, единственным способом для государства покрыть огромные военные расходы в период 1805-1810 гг. являлся выпуск все новых и новых бумажных денег. Во-вторых, континентальная блокада в сочетании с экономической и политической неопределенностью вызвала кризис доверия в деловых кругах. Даже серебряный рубль в 1807-1812 гг. потерял одну пятую своей стоимости против фунта стерлингов. Стоимость бумажного рубля на иностранных биржах стремительно падала. Это серьезным образом отражалось на стоимости содержания русских войск, участвовавших в сражениях на территории Финляндии, Молдавии, Кавказа и Польши: Коленкур вспоминал, что шведская кампания стоила Александру в переводе на французские деньги пятнадцать серебряных франков на человека в день, отмечая при этом, что «шведская война разоряет Россию». К 1809 г. доход казны составлял менее половины государственных расходов - на горизонте замаячил кризис. Реальная стоимость налоговых поступлений в этот год составила 73 % от того, что было собрано пятью годами ранее. В то самое время, когда России предстояла подготовка к войне против Наполеона, подобная ситуация была равносильна катастрофе. Государство принимало различные антикризисные меры. Был издан специальный бюллетень, в котором говорилось, что бумажная валюта рассматривается как государственный долг, который будет возвращен. Вводился запрет на печатание новых бумажных денег. Предполагалось уменьшение всех лишних расходов при одновременном повышении налогового обложения. Кроме того, импорт всех предметов роскоши, а также тех, что не относились к разряду необходимых, должен был быть запрещен или обложен запретительными пошлинами. В то же время планировалось введение поощрительных и покровительственных мер в отношении нейтральных судов, находившихся в российских портах и занимавшихся перевозкой русских экспортных товаров. Чрезвычайные налоги не дали солидных поступлений и, когда разразилась война 1812 г., об обете, данном по поводу выпуска новых бумажных денег, пришлось забыть. Однако запрет по ряду статей импорта и поощрение нейтрального судоходства сразу же положительным образом сказались на торговле и финансах России.

К несчастью, эти меры также оказали сильное влияние на Наполеона. Он заявил, что на самом деле было неправдой, будто целью России являлся французский импорт. Более правдивым было заявление Наполеона о том, что суда нейтральных государств используются в качестве прикрытия для торговли с Великобританией. Поскольку сам он в то время осуществлял присоединение большей части северной Германии с целью усиления контроля над торговлей, политика России и Франции оказывалась диаметрально противоположной. Александр, однако, отказался уступить протестам французской стороны. Он заявил, что изменения вызваны необходимостью, и что он как суверенный правитель обладает правом устанавливать торговые тарифы и правила в случае, если они не противоречат договорным обязательствам России.

Упорство Александра проистекало из условий сурового финансового кризиса и соображений престижа российского государства. Как император, так и Румянцев были бы более склонны к компромиссу, не приди они к правильному заключению о том, что континентальная блокада претерпела серьезную трансформацию, превратившись из средства ведения экономической войны против Великобритании в политику, при помощи которой Франция выкачивала средства из всей Европы с целью поощрения собственной торговли и повышения доходов французского государства. Требуя фактического упразднения внешней торговли России, Наполеон выдавал все больше торговых свидетельств, дающих французским купцам право ведения торговли с Великобританией. Как соль на рану для России был тот факт, что экипаж одного французского судна, имевший при себе упомянутые торговые свидетельства, даже пытался продать английские товары в России. Как Коленкур сообщал Наполеону, едва ли следует ожидать, что русские примут на себя расходы по ведению экономической войны Франции, когда сама она все более слагала с себя эти расходы. Результаты присоединения к континентальной блокаде уже давно вызывали критику многих российских государственных деятелей. Однако к началу 1812 г. даже Румянцев признавал, что политика Наполеона страдает отсутствием искренности и целостности, и в разговоре с Джоном Куинси Адамсом заявлял, что «система торговых свидетельств основана на обмане и непорядочности».

К тому моменту, однако, ключевой проблемой давно уже являлись не конкретные причины разногласий между Францией и Россией, а явные признаки того, что Наполеон готовил массированное вторжение на территорию Российской империи. В начале января 1812 г. военный министр Франции кичился тем, что наполеоновская армия еще никогда не была столь хорошо экипирована, обучена и снабжена всем необходимым для предстоящей войны: «Мы делали приготовления на протяжении более пятнадцати месяцев». При той уверенности в своих силах, которая имелась у французов до 1812 г., не удивительно, что эти слова были услышаны русским шпионом. Русским действительно были исключительно хорошо известны намерения и приготовления французов. Уже летом 1810 г. группа молодых и хорошо подготовленных офицеров была направлена в качестве атташе в российские миссии, располагавшиеся при княжеских дворах на территории всей Германии. Их задача состояла в сборе разведданных.

Внутри Германии главным источником разведывательной информации являлась российская миссия в Берлине, с января 1810 г. возглавляемая X. А. Ливеном. Большая часть подразделений наполеоновской армии, готовившихся к вторжению в Россию, либо дислоцировались в Пруссии, либо должны были быть переброшены через ее территорию. Поскольку пруссаки питали неприязнь к французам, сбор исчерпывающих сведений о самих подразделениях и их перемещениях не представлялся сложной задачей. Однако гораздо более важным источником разведданных служили дипломатические и военные представители России в Париже.

П. А. Толстой был отозван в октябре 1808 г., а вместо него послом к Наполеону был назначен А. Б. Куракин. К 1810 г., однако, Куракин был практически выведен из игры усилиями не только Наполеона, но также Александра и Румянцева. Произошло это отчасти потому, что и без того страдавший от подагры российский посол получил сильные ожоги во время пожара в австрийском посольстве, который случился в начале 1810 г. во время бала, данного по случаю женитьбы Наполеона на эрцгерцогине Марии-Луизе. Другая причина состояла в том, что Куракин был оттеснен на второй план двумя более молодыми и исключительно талантливыми российскими дипломатами в Париже.

Одним из них был граф К. В. Нессельроде, служивший в качестве заместителя главы российской миссии сначала при Толстом, а затем при Куракине. На самом деле Нессельроде через M. M. Сперанского секретным образом общался напрямую с Александром I. Вторым из упомянутых дипломатов был А. И. Чернышев, являвшийся собственно не дипломатом, а офицером Кавалергардского полка, флигель-адъютантом Александра I и бывшим императорским пажом. В момент назначения заместителем главы русской дипломатической миссии в Париже Нессельроде было 27 лет. Когда Чернышев впервые был послан Александром с личным посланием к Наполеону, ему было всего 22 года. Во многом благодаря своим безукоризненным действиям в Париже в столь решающий момент оба сделали выдающиеся карьеры. Нессельроде в конечном итоге стал министром иностранных дел, а Чернышев на протяжении нескольких десятилетий занимал пост военного министра. Эти два молодых человека сильно отличались друг от друга.

К. В. Нессельроде был родом из знатной семьи, проживавшей на территории Рейнланда. Карьера его отца на службе электора Палатина закончилась драматическим образом, когда электор не разделил страстного увлечения своей жены молодым графом Вильгельмом. По окончании службы у королей Франции и Пруссии Вильгельм фон Нессельроде служил российским посланником в Португалии, где и родился его сын Карл, крещенный в англиканской церкви английской дипломатической миссии в Лиссабоне. До своего совершеннолетия К. В. Нессельроде ни разу подолгу не жил в России, но его последующая женитьба на дочери министра финансов Д. А. Гурьева укрепила его положение в петербургском обществе. Нессельроде был спокойным, тактичным человеком, временами даже имел обыкновение держаться в тени. Эти его качества не позволили некоторым наблюдателям заметить его выдающийся ум, утонченность и решительность.

Никто и никогда не называл А. И. Чернышева скромным. Напротив, он умел гениально себя подать. Чернышев был выходцем из русской знати. Его дядя А. Д. Ланской был одним из любовников Екатерины II. А. И. Чернышев впервые привлек к себе внимание императора Александра на балу, который был дан князем А. Б. Куракиным в честь коронации царя в 1801 г. Самообладание, остроумие и самоуверенность 15-летнего Чернышева тотчас поразили императора и стали причиной того, что он был избран в число императорских пажей. Это было хорошим стартом для карьеры элегантного и привлекательного молодого человека, блиставшего в обществе и всегда любившего быть в центре внимания. Чернышев как-то писал своему приятелю-офицеру, что «он был полон того благородного честолюбия, обязывающего всякого, кто его ощущает, сделать так, чтобы о нем услышали». Это, безусловно, являлось чертами его автопортрета. Однако честолюбие и светский лоск были отнюдь не единственными качествами, присущими Чернышеву: он был человеком выдающегося ума, храбрости и твердости. Хотя он являлся великолепным солдатом, его мировоззрение, как и у многих других образованных офицеров, происходивших из знатных семей, не ограничивалось узкими рамками военного мира. Подобно Нессельроде, который в своих докладах порой затрагивал проблемы большой стратегии, Чернышев также был прекрасно осведомлен о политической составляющей наполеоновских войн.

Вместе эти двое молодых людей руководили шпионской сетью в Париже. Им помогало то, что они сходились во взглядах относительно намерений французов и крепко сдружились. В целом, как и следовало ожидать, источники Нессельроде находились в дипломатической среде, а Чернышева - в военной, однако нередко их пути пересекались. Нессельроде, например, раздобыл сведения о военных ресурсах герцогства Варшавского. Он потратил немалую сумму на приобретение секретных документов, заплатив за некоторые из них по 3-4 тыс. франков. Как выяснилось, сведения эти поставляли действовавший французский министр полиции Жозеф Фуше и бывший министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран, однако Нессельроде - весьма благоразумно - в своих донесениях не упоминает об участии в этом каких-либо иных лиц и о порядке передачи денег в обмен на документы.

Информация, которую он получал за деньги или иными способами, касалась самых различных тем. В одном донесении, например, речь шла об эксцентричности Наполеона, его привычном режиме питания и усиливавшейся забывчивости в период его пребывания во дворце Рамбуйе. Учитывая то, в какой мере сохранение империи Наполеона и судьба Европы зависели от жизни и здоровья одного человека, эти доклады представляли определенную ценность. Нессельроде умолял Сперанского следить за тем, чтобы эти материалы попадали исключительно к нему и Александру, а упоминание о них не выходило за пределы этого круга. Подобные детали о поведении Наполеона носили столь личный характер, что любая утечка информации привела бы к тому, что ее источник был бы немедленно раскрыт. Нессельроде обратился с аналогичной просьбой соблюдать полнейшую секретность в отношении другого приобретенного им документа, в котором раскрывались детали разведывательной деятельности противника на западных рубежах Российской империи и назывались имена многих агентов. Он добавлял, что источник, из которого он получил данный документ, представляет чрезвычайную важность и при условии соблюдения мер безопасности может и в будущем поставлять подобного рода сведения. Ключевым моментом здесь было то, что российская контрразведка должна была вести наблюдение за упомянутыми лицами, но арест их должен был произведен таким образом, чтобы ни в коем случае не раскрыть источник информации.

Возможно, самым важным документом, который удалось приобрести Нессельроде, была совершенно секретная записка о будущей политике Франции, подготовленная 16 марта 1810 г. французским министром иностранных дел Шампаньи для Наполеона по просьбе самого императора. Это был тот самый переломный момент, когда план женитьбы на российской княжне окончился провалом, Наполеон отказался ратифицировать конвенцию по польскому вопросу, а Барклай де Толли составлял свой первый доклад, касавшийся обороны западной границы России. Шампаньи писал о том, что геополитические и торговые соображения делают Великобританию естественным союзником России и что следовало ожидать сближения между двумя этими странами. Франции было необходимо вернуться к своей традиционной политике, направленной на поддержку Турции, Польши и Швеции. Она должна была, например, удостовериться в том, что турки готовы выступить в качестве союзников Франции в предстоящей войне с Россией. В действительности французские агенты в Османской империи уже вели подспудную работу для достижения этой цели. Что касается Польши, то даже более скромный сценарий, подготовленный Шампаньи, должен был укрепить власть саксонского короля, являвшегося по совместительству великим герцогом Варшавским, в результате передачи под его контроль Силезии. Другой сценарий, который Шампаньи называл «более грандиозным и решительным и, вероятно, более достойным гения Вашего Величества», предполагал полномасштабную реставрацию Польши, которая должна была состояться после победоносной войны против России. В результате граница России отодвигалась за Днепр, австрийские владения расширялись в восточном направлении за счет бывших территорий России, что компенсировалось присоединением части австрийских земель в Иллирии к территории вновь образованного польского королевства. При любых обстоятельствах Пруссия подлежала уничтожению, поскольку она являлась аванпостом влияния России в Европе. В течение нескольких недель записка оказалась на столе у Александра I. При имевшихся обстоятельствах ее содержание едва не произвело эффект разорвавшейся бомбы.

В распоряжении А. И. Чернышева также имелось определенное число постоянных платных агентов. Один из них работал в государственном совете, почти в самом сердце правительства Наполеона, другой занимал должность в военной администрации, третий служил в ключевом департаменте военного министерства. Возможно, имелись и другие агенты, особенно такие, к услугам которых прибегали время от времени. Опубликованные документы дают более детальное представление о содержании составленных ими записок, чем в случае с большинством документов, приобретенных Нессельроде. Из этих документов можно узнать обо всем, начиная с внутриполитической обстановки во Франции и положении дел в Испании и заканчивая детальными сведениями о переводе артиллерии под начало пехотных батальонов, организации транспортного и тылового снабжения войск для предстоящих кампаний и докладами о новом вооружении и снаряжении французской армии.

В некоторых документах подробно рассматриваются вопросы, связанные с предстоящей войной с Россией. Чернышев докладывал, что Наполеон стремительно наращивает силу своей кавалерии, что свидетельствовало о том, «насколько он опасается преимущества нашей кавалерии». Для действий в суровых российских условиях были построены новые повозки - большие по размеру и более прочные по сравнению с предыдущими образцами. Сам Чернышев, замаскировавшись, проник в одну из мастерских, где сооружались эти повозки, и составил их чертежи. Он докладывал, что согласно одному из источников, Наполеон намеревался нанести решающий удар своей центральной колонной, которая должна была продвигаться в направлении Вильно под командованием самого императора. Наполеон рассчитывал, что ему удастся завербовать большой контингент польских солдат на западных рубежах Российской империи. Возможно, самым ценным агентом А. И. Чернышева был офицер внутри французского военного министерства: он и раньше работал на русских, но в максимальном объеме его услугами стал пользоваться именно Чернышев. Каждый месяц министерство печатало секретную брошюру, в которой приводились сведения о численности, перемещениях и дислокации каждого полка французской армии. Всегда копия издания доставлялась Чернышеву и копировалась им в течение ночи. У русских имелась возможность детально следить за движением армии Наполеона в восточном направлении. По замечанию самого Чернышева, принимая во внимание масштаб и стоимость этой операции, с трудом верилось в то, что она могла иметь какой-либо иной исход кроме войны.

Как А. И. Чернышев, так и К. В. Нессельроде занимались отнюдь не только покупкой секретных документов. Они вращались в парижском обществе, получая таким образом большое количество информации. Часть этой информации, но отнюдь не вся, поступала от французов, негативно относившихся к режиму Наполеона. В частности, Чернышев был вхож в семью французского императора и его ближний круг. Король Фридрих-Вильгельм писал Александру, что прусские дипломаты докладывали, что «отношения Чернышева со многими лицами дают ему средства и возможности, которых нет ни у кого другого». Поскольку К. В. Нессельроде и А. И. Чернышев прекрасно разбирались в разведывательной и политической сферах, они могли обрабатывать огромные массивы получаемой информации и резюмировать ее в форме близких к истине выводов, которые они отсылали в Петербург. Например, оба они прилагали все усилия к тому, чтобы вывести Александра из заблуждения относительно того, что Наполеон не будет или окажется не в состоянии напасть на Россию, пока продолжалась война в Испании. Они обращали внимание не только на громадные ресурсы, имевшиеся в его распоряжении, но также и на последствия внутриполитических событий во Франции, подталкивавших Наполеона к войне с Россией. Нессельроде и Чернышев докладывали, что чем дольше будет тянуться война и чем больше Наполеон будет увязать во внутренних регионах России, тем отчаяннее окажется его положение.

Последний доклад, отправленный А. И. Чернышевым М. Б. Барклаю де Толли из Парижа, позволяет составить общее впечатление о его взглядах и методах, а также почувствовать самоуверенность аристократа, с которой молодой полковник писал министру, бывшему гораздо старше его по возрасту и званию. Он писал: «Я часто имею беседы с офицерами, обладающими большими заслугами и обширными познаниями, которые не питают привязанности к главе французского правительства. Я спрашивал их о том, какая стратегия была бы наилучшей в грядущей войне, принимая во внимание театр военных действий, силу и характер нашего противника». Эти французы в один голос твердили Чернышеву, что Наполеон будет стремиться к большим сражениям и быстрым победам, поэтому русским следовало не давать ему желаемого, а вместо этого изводить его действиями легких частей российской армии. Французские офицеры говорили ему: «...в этой войне мы должны следовать системе, лучшие образцы которой явили Фабиус и, конечно, лорд Веллингтон. Правда, перед нами будет стоять более сложная задача, поскольку театр военных действий большей частью представляет собой открытую местность».

Отчасти по этой причине важно было иметь крупный резерв в глубоком тылу, чтобы не проиграть войну в результате одного единственного сражения. Но если русская армия сможет «продолжать войну на протяжении трех кампаний, тогда победа точно будет на нашей стороне, даже если мы не выиграем крупных сражений, и Европа будет освобождена от своего притеснителя». Чернышев добавлял, что во многом это является его собственным мнением. Для ведения длительной войны Россия должна была мобилизовать все свои ресурсы, включая религиозные и патриотические чувства. «Все стремления и надежды Наполеона направлены к тому, чтобы сосредоточить достаточные силы для нанесения серии сокрушительных ударов и тем самым решить исход войны в течение одной кампании. Он чувствует, что не может покидать Париж более чем на год и что потерпит поражение, если война продлится два или три года».

С лета 1810 г. Александру и большинству его ближайших советников стало ясно, что война неизбежна и начнется скорее раньше, чем позже. В лучшем случае ее начало можно было отсрочить на год или около того. При таких обстоятельствах основная задача заключалась в том, чтобы подготовиться к грядущей войне наилучшим образом. Подготовительные мероприятия велись по трем различным направлениям. Одно из них включало разработку сугубо военных планов и прочих мер военного характера (которые будут рассмотрены в следующей главе). Другое направление подразумевало проведение дипломатической подготовки, в результате которой у России должно было оказаться как можно больше союзников и как можно меньше противников. Последним по счету, но не по важности направлением являлись усилия правительства, направленные на создание максимально возможного единства и согласия внутри страны, которые были необходимы России для того, чтобы пережить крайне тяжелые потрясения, связанные с вторжением Наполеона. В принципе не зависимые друг от друга военная, дипломатическая и внутриполитическая сферы на самом деле тесно переплетались. Например, будет Пруссия сражаться на стороне России или Франции, во многом зависело от того, примет ли Александр наступательную или оборонительную стратегию.

Неизбежным был и тот факт, что с появлением на горизонте перспективы войны возрастало влияние армии и прежде всего М. Б. Барклая де Толли. Военный министр вторгался в дипломатическую сферу, например, настаивая на необходимости немедленного окончания войны с Турцией. Он также подчеркивал значимость укрепления морального духа и патриотического настроя среди населения. В одном важном письме, отправленном Александру I в начале февраля 1812 г., Барклай отмечал, что помимо собственно военных приготовлений требовалось поднять мораль и дух русского народа, усилить его заинтересованность в войне, от исхода которой будут зависеть спасение и само существование России: «Осмелюсь заметить здесь, что вот уже двадцать лет у нас пытаются подавить все национальное, а великая нация, внезапно меняющая нравы и обычаи, быстро придет к упадку, если правительство не остановит этот процесс и не примет мер к ее возрождению. А может ли что-либо лучше помочь этому, чем любовь к своему государю и к своей родине, чувство гордости при мысли о том, что ты русский и душой и сердцем, а эти чувства можно воспитать лишь в том случае, если этим будет руководить правительство».

М. Б. Барклай де Толли, конечно, не был этническим русским. Ведя свое происхождение из Шотландии, его семья в середине XVII в. осела в прибалтийских землях. Для большинства русских Барклай был всего лишь очередным балтийским немцем. Во время войны 1812 г. это обстоятельство навлекло на него яростные нападки и клевету со стороны многих русских. Но совет Барклая, данный Александру I в феврале 1812 г., явился дословным воспроизведением того, что на протяжении многих лет твердили патриотически настроенные лица из числа «староруссов» и «изоляционистов». Самым известными общественными деятелями в лагере «староруссов» были адмирал А. С. Шишков в Петербурге и граф Ф. В. Ростопчин в Москве. Выдающийся русский историк H. M. Карамзин и издатель патриотического журнала С. Н. Глинка находились в близких отношениях с Ф. В. Ростопчиным. Карамзин был ученым и «национальным мыслителем», не имевшим личных политических амбиций. Будучи адмиралом, А. С. Шишков не служил на флоте с 1797 г. и действовал больше как общественный деятель, чем военный офицер. Будучи добрым и щедрым человеком в своих личных отношениях с людьми, он становился подобен льву, когда отстаивал дело, которому посвятил большую часть своей жизни и которое заключалось в защите национальной чистоты русского языка и его древних славянских корней от засорения заимствованными с Запада иностранными словами и понятиями.

Граф Ф. В. Ростопчин разделял приверженность Карамзина и Шишкова делу защиты русской культуры и ценностей от иностранного влияния. Опубликованные им в период 1807-1812 гг. памфлеты были посвящены этой цели и произвели сильный эффект. Его вымышленный герой Сила Богатырев был строгим помещиком, который отстаивал традиционные русские ценности и с глубоким недоверием относился ко всему иностранному. По его мнению, французские наставники развращали русскую молодежь. В то же время российское государство искусно использовалась англичанами в своих целях, а французы обманом заставили его жертвовать русской кровью и деньгами во имя французских интересов. В отличие от Карамзина и Шишкова, Ростопчин был крайне честолюбив и являлся политиканом до мозга костей. Любимчик Павла I, он был отстранен от службы после смерти последнего. Александр питал недоверие к русским патриотам и не разделял их идей. Особенно неприятен ему был Ростопчин. Действительно, во многих отношениях граф был жестоким и неприятным человеком. Являясь патриотом, он не имел свойственного Карамзину или Глинке радушного и теплого чувства по отношению к простому русскому человеку. Напротив, по мнению Ростопчина, «черни» никогда нельзя доверять, а править ею необходимо посредством наказаний и манипуляций.

Ф. В. Ростопчин был проницательным и интересным собеседником. Он мог быть опрометчив. По слухам, он однажды заметил, что Аустерлиц был божьей карой, обрушившейся на Александра за участие в свержении собственного отца. Александр очень переживал чувство собственной неполноценности и плохо относился к озорным замечаниям на свой счет. Убийство отца и личный вклад, который он внес в катастрофу, случившуюся при Аустерлице, были самыми горькими воспоминаниями его жизни. Но Александр также являлся тонким политиком. Он знал, что ему придется полагаться даже на тех людей, которые ему не нравились, особенно в момент столь острого кризиса, каковым являлась неминуемая война с Наполеоном. Какую бы неприязнь он ни питал к Ростопчину и какое бы недоверие ни испытывал к его идеям, Александр знал, что граф был эффективным и решительным руководителем и умелым политиком. Кроме того, он являлся хорошим пропагандистом, всецело преданным самодержавию, но при этом умеющим управлять настроениями толпы, чье поведение в случае ведения войны на русской земле должно было иметь большое значение. В 1810 г. Ростопчин получил высокую должность при дворе, хотя ему и дали понять, что его слишком частое появление при дворе нежелательно. Он должен был быть готов явиться в случае необходимости.

Человеком, возобновившим общение между Александром и Ростопчиным, была великая княгиня Екатерина. После женитьбы супруг Екатерины в 1809 г. был назначен генерал-губернатором трех центральных российских губерний. Вместе с женой он поселился в Твери, располагавшейся близко к Москве. Салон Екатерины в Твери привлекал многих умных и честолюбивых посетителей, включая Ростопчина и Карамзина. Ее репутация «самого русского» члена императорской фамилии была хорошо известна. Именно она поручила Карамзину написать «Записку о древней и новой России», ставшую самым влиятельным и знаменитым выражением взглядов «староруссов». Влияние «Записки» не имело ничего общего с воздействием на общественное мнение. Работа предназначалась исключительно для Александра I. Учитывая тот факт, что в «Записке» содержалась острая

критика правительственной политики, она не могла быть опубликована в то время и на протяжении многих десятилетий оставалась известна лишь очень узкому кругу лиц. Карамзин представил записку Екатерине в феврале 1811 г. В следующем месяце, когда Александр вместе с сестрой остановился в Твери, Екатерина вызвала Карамзина для встречи с императором с тем, чтобы тот мог зачитать Александру отрывки из своей «Записки» и обсудить свои идеи с монархом.

Карамзин резко критиковал внешнюю политику Александра I. По его мнению, Российская империя оказалась втянута в передряги, которые были не ее заботой, и часто теряла из виду собственные интересы. Изобретательные англичане всегда были готовы ухватиться за возможность переложить на другие страны тяготы застарелого противостояния Великобритании с Францией. Что касалось французов и австрийцев, то какая бы из двух империй ни обрела преобладающего положения в европейских делах, она стала бы подвергать Россию осмеянию и называть ее «азиатской страной». Отметив упомянутые выше опасения и обиды, глубоко укоренившиеся в русском сознании, Карамзин также выступил с критикой конкретных эпизодов. Зимой 1806-1807 гг. необходимо было либо в массовом порядке усиливать армию Беннигсена, либо заключать мир с Наполеоном. Подписанный в конечном итоге Тильзитский мир оказался катастрофой. Главный интерес России заключался в том, чтобы не допустить возрождения польской государственности. То, что Россия позволила создать герцогство Варшавское, было ошибкой. Чтобы этого избежать, следовало без всяких сомнений оставить Силезию Наполеону и бросить Пруссию на произвол судьбы. Союз с Францией был глобальным промахом России:

«Обманем ли Наполеона? Сила вещей неодолима. Он знает, что мы внутренно ненавидим его, ибо его боимся; он видел усердие в последней войне австрийской, более нежели сомнительное. Сия двоякость была необходимым следствием того положения, в которое мы поставили себя Тильзитским миром, и не есть новая ошибка. Легко ли исполняется обещание услуживать врагу естественному и придавать ему силы!»

Пожалуй, еще более критический разбор получила внутренняя политика Александра. Император держал Екатерину в курсе своих бесед со Сперанским, и кое-что из этого дошло до Карамзина. Основным содержанием его «Записки» являлась защита самодержавия как единственно возможной формы правления, способной спасти Российскую империю от распада и гарантировать ее поступательное развитие. Для Карамзина, однако, самодержавие не означало деспотизма. Самодержец был обязан править в согласии с аристократией и поместным дворянством, как это делала Екатерина II. Государство и общество не должны быть в разладе, а государство не должно было буквально навязывать обществу свою волю. Карамзин признавал, что Павел I действительно правил деспотически, но после его свержения Александру следовало бы вернуться к принципам, лежавшим в основе правления Екатерины II. Вместо этого он допустил введение принятой на Западе бюрократической модели, которая в случае своего развития превратила бы в Россию в подобие бюрократического деспотизма Наполеона. Российская социальная иерархия заменялась посредственной бюрократией, которая не была органично связана с обществом. Более того, в случае освобождения крестьян последовала бы анархия, поскольку бюрократия была слишком слаба для того, чтобы управлять деревней. Аргументы Карамзина были весьма разумны. Екатерина II правила в согласии с «политическим народом», иными словами, с элитой. В последующие десятилетия была

 создана бюрократическая монархия, не имевшая глубоких корней не только в обществе, но даже в среде потомственной знати. Этому фактору в гораздо более длительной перспективе предстояло сыграть существенную роль в изоляции и конечном падении имперского режима. С другой стороны, критика Карамзина в адрес Сперанского по большей части была несправедлива. Россия была печально известна своей плохо развитой системой управления. Если Россия стремилась к процветанию, ей требовалась гораздо более многочисленная и лучше профессионально подготовленная бюрократия. Общество было более не в состоянии контролировать разраставшийся бюрократический аппарат такими старыми методами как перемещение представителей знати с позиций при дворе на высшие должности в гражданской администрации. Только главенство закона и представительные институты могли способствовать достижению этой цели, и Сперанский, которого Карамзин, возможно, и не знал, как раз собирался заняться их водворением. Однако даже если бы Карамзин знал обо всех планах Сперанского, он, вероятно, все равно оказался бы их противником. Принимая во внимание культурный уровень провинциального дворянства, он вполне обоснованно мог считать введение представительных собраний преждевременным шагом. Несомненно, он заявил бы, что было бы безумием в канун большой войны с Наполеоном погружать Россию в хаос полномасштабной конституционной реформы. В отличие от большинства противников Сперанского, Карамзин не был движим личной неприязнью или честолюбием. Тем не менее он, возможно, указал бы Александру на то, что большая часть российского дворянства считала Сперанского якобинцем, поклонником Наполеона и предателем, и что такое положение дел очень опасно накануне войны, в которой национальное единение имело решающее значение, а военные успехи в громадной степени зависели от добровольного участия знати и поместного дворянства.

На самом деле император был слишком хорошим политиком, чтобы этого не понимать. В марте 1812 г. Сперанский был уволен со службы и отправлен в ссылку. В последние недели перед войной Александр был по горло загружен работой и находился под сильным давлением. Он терпеть не мог конфронтации, как, например, та, что имела место в ходе длительной личной встречи со Сперанским, предшествовавшей отставке последнего. Император также был вне себя от донесений, согласно которым Сперанский отпускал ехидные комментарии по поводу нерешительности Александра и которые были доведены до сведения его величества через петербургские каналы передачи информации. В результате с императором случился истерический припадок, в разгар которого Александр грозился было отдать распоряжение о расстреле Сперанского. Поскольку Александр порой устраивал театральные представления, а на сей раз зрителем оказался достаточно глупый и впечатлительный немецкий профессор, можно рассматривать истерику императора как игру блестящего актера, выпускавшего пар. Действия Александра после опалы Сперанского выдают холодный рассудок политика. В какой-то мере Сперанского заменил А. С. Шишков, который в последующие месяцы был назначен на должность статс-секретаря, а в годы войны много работал над составлением громких патриотических призывов к русскому народу. В мае 1812 г. Ф. В. Ростопчин был назначен военным губернатором Москвы; его работа состояла в том, чтобы поднять и укрепить высокий моральный дух жителей города, которому отводилась роль не только основной базы в тылу российской армии, но и важного центра по поддержанию общественного энтузиазма по отношению к войне во внутренних районах Российской империи.

Что касается дипломатической подготовки к войне, Александр наводил мосты с Великобританией довольно вяло. Это отчасти отражало его желание по возможности отсрочить начало войны и не дать Наполеону законного основания для вторжения в Россию. Александр также знал, что, как только начнется война, Англия сразу же окажется в числе его союзников, поэтому приготовления были необязательны. В любом случае Великобритания могла лишь в ограниченном объеме оказать прямую поддержку в войне, которая должна была развернуться на просторах России, хотя 101 тыс. ружей, привезенных из Англии зимой 1812-1813 гг., оказались весьма полезны.

С точки зрения косвенной помощи, однако, англичане делали в Испании гораздо больше, чем это когда-либо им удавалось до 1808 г. Действия А. У. Веллингтона и находившихся под его командованием войск не просто изменили представления об английской армии и ее военачальниках. В 1810 г. англичане продемонстрировали, как стратегическое отступление, применение тактики выжженной земли и сооружение полевых укреплений могут измотать и в конечном итоге уничтожить имевшую численное превосходство французскую армию. В 1812 г. крупная победа Веллингтона при Саламанке не только укрепила моральный дух противников Наполеона, но также явилась залогом того, что многотысячные войска французов оказались запертыми на Пиренейском полуострове.

Основным вопросом до 1812 г., однако, было то, каким путем пойдут Австрия и Пруссия, и здесь российской дипломатии пришлось вести непростую борьбу. Правда, Румянцев, а возможно, и Александр не способствовали успешному ведению дел в силу упорного нежелания отдавать Молдавию и Валахию. В Вене находились влиятельные лица, рассматривавшие Россию как большую угрозу по сравнению с Францией, поскольку империя Наполеона в будущем могла оказаться вполне эфемерным образованием, тогда как Россия никуда не исчезла бы. Вполне возможно, однако, было и то, что Австрия примкнула бы к лагерю Наполеона, несмотря на любые маневры России.

Франца I смущала необходимость сохранения франко-австрийской военной конвенции, направленной против России; он чувствовал себя тем более неловко, что положения этой конвенции были ранее раскрыты русскими шпионами в Париже. Однако в разговоре с российским послом, графом Штакельбергом, он упоминал, что был вынужден подписать эту конвенцию, исходя из «насущной необходимости» сохранения Австрийской империи. Франц добавлял, что та же самая необходимость заставила его принести собственную дочь в жертву Наполеону. Суть заключалась в том, что Австрия в 1810 г. приняла решение, похожее на то, что было принято Россией в Тильзите. Конфронтация с Наполеоном была слишком опасна. Еще одно поражение положило бы конец династии Габсбургов и их империи. Разворачиваясь в сторону Наполеона, Австрия обеспечивала свое существование до лучших времен. Продолжи французская империя свой век, ее судьбу разделила бы и Австрия, являвшаяся ее главным сателлитом. Если бы империя Наполеона, напротив, развалилась, тогда Австрия, восстановив силы, оказалась бы в выгодном положении, чтобы вернуть утраченные территории. Основная разница между Россией в 1809 г. и Австрией в 1812 г. заключалась в том, что Габсбурги находились в гораздо более слабом и уязвимом положении. По этой причине военная помощь, оказанная Австрией Наполеону в 1812 г., была гораздо более обстоятельной, чем та, что он получил в ходе кампании России против Австрии в 1809 г. Тем не менее обе империи втайне поддерживали дипломатические отношения на протяжении всего 1812 г., а австрийцы оставались верны данному накануне войны обещанию ограничить численность своего вспомогательного корпуса 30 тыс. солдат и двинуть свою армию против России через территорию герцогства Варшавского, сохраняя нейтральной русско-австрийскую границу в Галиции.

Ситуация с Пруссией была еще яснее. Король Фридрих-Вильгельм не выносил Наполеона и боялся его. При прочих равных он предпочел бы заключить союз с Россией. Но прочие равными не были. Пруссия находилась в окружении французских войск, которые могли вторгнуться на территорию страны задолго до того, как с другого берега Немана подоспеет помощь из России. По мнению прусского короля, единственный вариант, при котором Пруссия могла войти в союз с Россией, мог реализоваться лишь в том случае, если бы российская армия нанесла Наполеону неожиданный предупредительный удар, вторгшись на территорию герцогства Варшавского. Успех мог быть достигнут при поддержке Австрии и согласии поляков. С этой целью Фридрих-Вильгельм убеждал Александра поддержать восстановление независимого польского королевства под управлением польского монарха.

Россия вполне могла бы на это пойти, будь она разбита Наполеоном, но она вряд согласилась бы на это до начала войны. Российский император действительно обсуждал вопрос восстановления Польши со своим старым другом и главным советником по польским делам А. Е. Чарторыйским. По-видимому, если бы его попытки установить контакт с поляками встретили радушный отклик, он мог бы обдумать возможность упредительного удара с целью захвата герцогства Варшавского и получения поддержки со стороны Пруссии, однако в российских дипломатических и военных архивах не сохранилось свидетельств подготовки наступательной операции в 1810 и 1811 г. Как бы то ни было, Александр был убежден в том, что для безопасности России и в глазах ее общественного мнения существенным являлся тот факт, что, в каком бы виде ни была восстановлена Польша, ее королем должен быть российский император. В 1811-1812 гг. эта идея не была способна вызвать в сердцах поляков такой же отклик, как надежда на реставрацию Польши в ее прежних границах, которая гарантировалась всепобеждающим Наполеоном. Союз российской и польской корон был неприемлем также для Австрии.

К лету 1811 г. Александр сделал выбор в пользу оборонительной стратегии. Он дал об этом понять как Австрии, так и Пруссии, тем самым устранив слабые надежды на то, что одна из этих стран сможет заключить с ним союз для нападения на Наполеона. В августе 1811 г. император сообщил австрийскому министру графу Йозефу Сен-Жюльену, что хотя он и в курсе доводов в пользу наступательной стратегии, в настоящих условиях имела смысл только оборонительная стратегия. В случае нападения французов он будет отступать во внутренние районы своей империи, превращая оставленные территории в пустыню. При всех трагических последствиях, которые это будет иметь для гражданского населения, у Александра не оставалось иного выбора. Он занимался созданием эшелонов баз снабжения и новых резервных сил, в направлении которых могла отступить полевая армия. Французы вынуждены будут сражаться вдали от своих баз, находясь на еще большем расстоянии от родного дома.

Александр заявлял, что только если противник будет готов в случае необходимости вести войну на протяжении десяти лет, он сможет истощить людские и материальные ресурсы России. Сен-Жюльен доложил обо всем этом в Вену, правда с тем существенным добавлением, что лично он сомневался, что у Александра хватит выдержки, и он сможет следовать намеченной стратегии в момент реального вторжения неприятеля.

В общении с Фридрихом-Вильгельмом Александр высказывался еще более определенно. В мае 1811 г. он писал королю: «Мы вынуждены принять стратегию, которая имеет наибольшие шансы на успех. Мне кажется, что эта стратегия должна состоять в том, чтобы осторожно избегать крупных сражений и создавать очень протяженные линии оперативной связи, способные обеспечить отступление, конечной целью которого будут являться укрепленные биваки, где особенности естественного рельефа местности и предварительные инженерные работы помогут нам укрепить силы, которые мы противопоставим мастерству противника. Это тот самый план, который принес победу Веллингтону, сумевшему измотать французскую армию, и именно ему я принял решение следовать».

Александр предлагал Фридриху-Вильгельму основывать собственные укрепленные биваки, часть которых следовало разместить на побережье, где они могли быть поддержаны с моря британским флотом. Совсем не удивительно, что подобная перспектива не прельщала Фридриха-Вильгельма, чья страна должна была быть сначала оставлена российскими войсками, а затем захвачена и разграблена французами как вражеская территория. В своем последнем письме, отправленном Александру до войны, Фридрих-Вильгельм объяснял, что не видит другой возможности кроме как поддаться давлению со стороны Наполеона и примкнуть к союзу во главе с Францией.

«Оставаясь верными своей стратегии и не начиная наступления, Ваше Величество лишили меня какой-либо надежды на скорую и реальную помощь и поставили меня в положение, при котором разорение Пруссии предшествовало бы войне против России».

Хотя российской дипломатии не удалось добиться успеха в отношении Австрии и Пруссии, она преуспела в достижении других ключевых целей, завершив войну с Турцией и нейтрализовав угрозу, исходившую от Швеции.

Османская империя объявила войну России в 1806 г., вслед за Аустерлицем. Момент казался удачным для отвоевания части территорий и ликвидации уступок, которые были сделаны турками России за последние сорок лет. Вместо этого русские вскоре овладели провинциями Молдавия и Валахия и сделали их окончательное присоединение главной целью России в текущей войне. Несомненно, что Н. П. Румянцев, находившийся под слишком большим впечатлением от успехов собственного отца, был особенно одержим идеей присоединения провинций и придерживался чересчур оптимистичного взгляда относительно того, как легко будет заставить турок уступить их. По мере приближения войны с Наполеоном и растущего желания большинства российских дипломатов и генералов поскорее положить конец второстепенным событиям на Балканах, упрямство Румянцева нажило ему множество врагов, но на самом деле немногое указывает на то, что Александр был готов уступить более, чем его министр иностранных дел.

Одна из причин, объяснявшая упорство турок, заключалась в том, что сначала англичане, а затем французы убеждали их противиться требованиям российской стороны. Поскольку османы прекрасно знали о том, что в ближайшем будущем между Наполеоном и Россией намечалась война, у них были все основания держаться до последнего и выжидать момент, пока русские отчаются до того, что смирятся с утратой провинций и переместят войска в северном направлении против французов.

Существовали также причины военного характера, в силу которых война затягивалась. На поле боя у турецкой армии не было шансов. В ту эпоху для того, чтобы одерживать победы, требовалось наличие пехоты, которая была обучена быстро давать ружейные залпы и перемещаться по полю боя в строевом порядке. Отряды должны были уметь перестраиваться в колонны, линии и каре в соответствии с обстановкой и делать это быстро и слаженно. Пехоте требовалась поддержка передвижной артиллерии и кавалерии, обученной совершать стремительные броски в массовом построении с тем, чтобы использовать любую нерешительность противника. Хотя все это звучит просто, среди ужасов, творившихся на поле боя, это было совсем нелегко. Чтобы достичь такого результата, армии требовалась хорошая подготовка, крепкий ветеранский и опытный старший и младший офицерский составы. Армии также требовались поддержка государства и общества, способных снабдить ее надежными офицерскими кадрами и предоставить крупные суммы, которые были необходимы для выплаты солдатского жалования, закупки оружия, продовольствия и снаряжения. Добиться всего этого удалось армиям ведущих европейских держав, равно как и англичанам в Индии. Турки же этого сделать не смогли по многим причинам, среди которых, возможно, важнейшей являлось отсутствие адекватных финансовых ресурсов.

К 1770-м гг. плохо обученные и мало дисциплинированные новобранцы Османской империи редко могли оказать реальное сопротивление русским в открытом бою. Однако турки попрежнему были грозны в осадных баталиях. Наполеон обнаружил это в ходе своего египетского похода. Без труда рассеяв армию мусульман на поле боя, он не смог взять крепость Акра.

Основным театром военных действий для османов являлись Балканы. Расположенные здесь крепости были гораздо мощнее, чем Акра. Они имели укрепления со всех сторон, которые часто вели от дома к дому, а их защитники действовали не только умело, но и с очень большим упорством. Возможно, единственным похожим эпизодом времен наполеоновских войн была осада Сарагосы, которой французы овладели, пролив море крови и сломив упорное сопротивление. Характер местности на Балканах помогает понять, почему на данном театре военных действий преобладающей являлась осадная война. В отличие от Западной Европы, здесь было мало хороших дорог, а плотность населения невысока. Мощная крепость могла стать непреодолимой преградой на единственно возможном пути вторжения в определенный район. Османы также являлись мастерами по части опустошения прилегавших территорий, организации внезапных нападений и засад. Армии противника, намеревавшейся осадить крепость, пришлось бы столкнуться с тем, что ее колонны снабжения стали бы подвергаться постоянным набегам, а отрядам фуражиров пришлось бы рассеяться по обширной территории. В 1806-1812 гг. российская армия испытала на себе все эти трудности.

Под давлением Александра I, стремившегося поскорее завершить войну, российские военачальники иногда начинали штурм крепостей, плохо подготовившись, и несли тяжелые потери. Например, при неудачной попытке штурма крепости Рущук в 1810 г. из отряда численностью 20 тыс. человек 8 тыс. было потеряно убитыми и ранеными.

Наконец, зимой 1811-1812 гг. М. И. Кутузов, искусный новый главнокомандующий российской армии, отрезал основные силы турок, когда те пытались провести против него маневр, и заставил их капитулировать. Тем самым он внес один из своих самых выдающихся вкладов в войну 1812 г. еще до того, как она успела начаться. Потеряв основные силы, имея пустую казну и постоянные интриги в Константинополе, султан согласился на мир, который был подписан в июне 1812 г. Мир последовал слишком поздно, и Дунайская армия не успела переместиться в северном направлении с тем, чтобы встретить войска Наполеона, однако у нее было достаточно времени, чтобы к осени достичь Белоруссии и стать серьезной угрозой для коммуникаций Наполеона и его отступавшей армии.

На другой, северной, окраине России очевидная опасность заключалась в том, что на фоне нараставшей мощи Франции Швеция начнет играть свою традиционную роль французского сателлита. Когда в августе 1810 г. маршал Жан Батист Бернадот был избран наследником шведского престола, эта опасность начала обретать реальные очертания. Шурин Жозефа Бонапарта, маршал Наполеона Бернадот на первый взгляд, казалось, должен был быть в числе надежных союзников Франции. На самом же деле у него накопилось сильное недовольство Наполеоном, и он поспешил заверить Александра I в своих мирных намерениях относительно России. Большое значение имел тот факт, что А. И. Чернышев установил тесные отношения с Бернадотом еще до возникновения вопроса о шведском престоле и получил возможность действовать в качестве доверенного посредника между ним и Александром как в Париже сразу после выборов Бернадота, так и в ходе своего специального визита в Стокгольм, который он посетил зимой 1810 г. Еще до избрания Бернадота в качестве наследного принца Швеции, Чернышев мог заверить Петербург в том, что успел близко узнать маршала, что Бернадот был настроен благосклонно по отношению к России и что он, несомненно, не принадлежал к числу обожателей Наполеона.

Хотя личный фактор играл свою роль, действиями Бернадота, де факто являвшегося правителем Швеции, управлял холодный расчет. Он сознавал, что, если бы он примкнул к Наполеону и помог ему разгромить Россию, для Европы и Швеции это означало бы необходимость «слепого подчинения приказам из Тюильри». Лучшей гарантией независимого положения Швеции являлась победа России, и Бернадот без всякого отчаяния оценивал шансы Александра, учитывая «необъятные ресурсы этого правителя и имеющиеся в его распоряжении средства для оказания тщательно спланированного сопротивления». Более того, даже если бы Швеции и удалось отвоевать обратно у России Финляндию, история на этом бы не закончилась. Россия по-прежнему была бы сильнее Швеции и всегда стремилась бы заполучить обратно Финляндию для усиления безопасности Петербурга. Поэтому для Швеции гораздо лучшей компенсацией в обмен на потерянную Финляндию мог бы стать захват Норвегии, которая принадлежала Дании.

Великобритания также должна была занимать важное место в размышлениях Бернадота. В случае нападения Наполеона на Россию Англия и Россия становились союзниками. Поскольку существенная часть внешней торговли Швеции находилась во власти Великобритании, участие Швеции на стороне Наполеона в войне против России могло обернуться катастрофой. Напротив, ни Лондон, ни Петербург не стали бы чрезмерно возражать против того, чтобы Швеция лишила норвежских владений верного союзника Наполеона, каковым являлся датский престол. Исходя из этих соображений, в апреле 1812 г. был заключен русско-шведский союз. Он обещал возникновение некоторых проблем в будущем, поскольку Бернадоту было обещано участие вспомогательного корпуса российской армии, задача которого состояла в разгроме датчан, а также потому, что эта задача была признана приоритетной по сравнению с высадкой объединенных русско-шведских сил в тылу Наполеона в Германии. Однако весной 1812 г. предметом основных забот русских было отсутствие необходимости оборонять Финляндию или Петербург от шведского вторжения. С какой точки зрения ни взглянуть на годы, отделявшие Тильзит от вторжения Наполеона в Россию, неизменно напрашивается вывод о том, что крах русско-французского союза и приближение войны не были чем-то удивительным. Наполеон намеревался создать империю на территории Европы или по крайней мере добиться такого преобладания, которое отказывало в праве на существование независимым великим державам, не подчинившимся французским порядкам. В то время Российская империя была слишком могущественной, а ее правящее сословие слишком гордым, чтобы без упорной борьбы принять господство Франции. Результатом этого стала война 1812 года.

В какой-то мере главная трудность в понимании событий тех лет заключалась в том, что Наполеон «шел к империи ощупью». Другими словами, он не всегда правильно расставлял приоритеты и соотносил конечные цели с используемыми средствами, нередко прибегая к тактике запугивания и устрашения, вредившей его собственным планам. По знаменитому выражению американского историка Пола Шредера, Наполеон никогда не видел слабого места, если только специально к этому не стремился. Кроме того, его взгляды на экономику часто были незрелыми, а понимание военно-морских вопросов ограниченным.

Хотя такой взгляд и справедлив, но все же только отчасти. Империя Наполеона прежде всего являлась результатом резкого роста могущества Франции в годы революции 1789 г. Этот рост явился для всех неожиданностью. Кроме того, французская экспансия была движима как стремлением к военным трофеям, распространенным в рядах армии, так и желанием французского правительства переложить расходы по содержанию этой армии на плечи других государств. Большую роль играла и личность Наполеона. Однако стратегию Франции следует оценивать в контексте политики других великих держав, учитывая прежде всего ее многовековую борьбу с Великобританией. После 1793 г. превосходство Англии на море более или менее ограничило французский империализм пределами европейского континента. Огромные территориальные приобретения вне Европы, сделанные англичанами после 1793 г., не говоря уже об их растущей экономической мощи, означали, что до тех пор, пока Наполеон не придаст некую форму Французской империи внутри Европы, борьба с Великобританией будет проиграна. Справедливо и то, что Наполеон мешал самому себе тем, что никогда не разрабатывал целостного и реалистического плана создания и сохранения такой империи. С другой стороны, век Наполеона был столь недолог, что это вовсе не удивительно.

Главные соперники Наполеона - Британская и Российская империи - не были миролюбивыми демократиями, заботящимися о том, чтобы сидеть дома и заниматься своим садом. Они представляли собой склонные к экспансии и грабежу державы. Многое из той критики, которая раздавалась в адрес Наполеона, могло быть отнесено, например, на счет британской экспансии в Индии, осуществлявшейся в то самое время. Это касалось, например, вывоза индийских богатств в Великобританию, который производился наместниками английской короны на субконтиненте, и того влияния на отрасли индийской обрабатывающей промышленности, которое было вызвано включением их в экономическую систему Британской империи на условиях, продиктованных Лондоном. Наряду с этим в 1793-1815 гг. основным двигателем английской территориальной экспансии в Индии служило наличие превосходной, но очень дорогостоящей армии европейского образца, которой требовалось завоевывать новые земли для того, чтобы оправдывать свое существование и покрывать расходы, шедшие на ее содержание, и которая буквально питалась грабежом. Особенно при Ричарде Уэлсли английская территориальная экспансия велась с одержимостью, достойной Наполеона, и отчасти оправдывалась ссылкой на необходимость сохранения позиций Англии в Индии перед лицом французской угрозы.

Суть заключалась в том, что создать империю внутри Европы было гораздо сложнее, чем за морем. Одной из причин этого являлась идеология. В Европе Французская революция возвеличила принципы главенства нации и народного суверенитета, которые в общем-то являлись антитезисом империи. Опыт наполеоновских войн - в области экономики, равно как и военного дела - не дал ничего для того, чтобы оправдать идею империи внутри Европы в глазах европейцев. В то же время общественное мнение в Европе в целом более, чем ранее склонялось в пользу идеи цивилизаторской миссии Европы и присущего ей культурного превосходства над всем остальным миром. Французы, имея на то некоторые основания, видели себя в качестве авангарда европейской цивилизации и особенно малоцивилизованными считали восточные окраины европейского континента. Но даже они едва ли применяли к европейцам тот подход, которого придерживался один из высокопоставленных сановников Великобритании и который акцентировал внимание на «извращенности и порочности коренных обитателей Индии в целом». Хотя если бы они это и сделали, немногие европейцы им бы поверили.

На тот момент более значимым был тот факт, что англичане в Индии выступали в качестве наследников моголов. Империя едва ли была новостью в Индии, а режимы, свергнутые англичанами, в большинстве случаев не были древними и не успели пустить глубокие корни. Несмотря на утверждения, высказанные задним числом мифотворцами националистического толка, Наполеону в Европе обычно не приходилось сталкиваться с нациями в полном современном значении этого слова. Однако многие режимы, с которыми он имел дело, были глубоко укоренены в обществах, находившихся под их управлением. Правителя с подданными связывали история и древние мифы, общая религиозная принадлежность и местная высокая культура.

Но важнее всего было то, что в Европе сложилась иная геополитическая ситуация. Замечания генерала Л. Л. Беннигсена вскрывают суть геополитической неуязвимости Великобритании в Индии. Перед претендентом на роль общеевропейского императора стояла куда более трудная задача. Любая попытка установить господство на континенте навлекла бы на голову того, кто рискнул ее предпринять, афронт коалиции великих держав, общий интерес участников которой заключался в сохранении независимости каждого из них, и на вооружении которой стояли военные машины, чьи механизмы были отточены многовековыми баталиями с использованием самых передовых технологий и форм организации. Если бы даже, как это было в случае с Наполеоном, предполагаемый император сумел завоевать внутренние районы Европы, ему по-прежнему противостояли бы два полюса силы в лице Англии и России. Его положение усугублялось бы тем, что покорение периферии требовало от захватчика одновременной мобилизации двух типов силы.

Применительно к Великобритании это означало мобилизацию военно-морских сил, в случае же с Россией речь шла о задействовании военно-логистического ресурса, которого хватило бы для проникновения в пределы России и успешного движения до Урала. Этот вызов, с которым в XX столетии столкнутся немцы, был настоящим испытанием.

Все империи в процессе своего становления проходят через три стадии, хотя нередко одна стадия накладывается на другую. Сначала следуют территориальные завоевания и устранение внешней угрозы. Как правило, это вопрос военной мощи, дипломатического искусства и особенностей геополитической ситуации. Однако для выживания империи требуются институты: в противном случае после смерти основателя и исчезновения его харизмы его детище распадается на составные элементы. Создание этих институтов представляет собой второй этап в становлении империи и часто является более трудным по сравнению с первым, особенно в тех случаях, когда масштабные завоевания были совершены за короткий промежуток времени. Третий этап предполагает укрепление лояльности и идентичности среди покоренных народов, а в более ранние периоды истории - прежде всего среди национальных элит.

Наполеон добился значительного прогресса на первой стадии имперского строительства, несколько продвинулся по части создания имперских институтов, но все еще был очень далек от легитимации своей власти. Оправданием ему может служить тот факт, что перед ним стояла задача, способная кого угодно привести в уныние. Тысячелетие спустя после смерти Карла Великого слишком поздно было грезить о воссоздании империи в Европе. По прошествии трехсот лет после издания Библии на разговорном языке навязывание французского в качестве панъевропейского имперского языка было немыслимо. Имперский проект, подкрепленный универсалистской, тоталитарной идеологией, возможно, и мог привести к возникновению империи в Европе на какое-то время. Но Наполеон ни в коей мере не являлся тоталитарным правителем, равно как и его империя лишь в малой степени управлялась при помощи идеологии. Напротив, он обуздал французскую революцию и сделал все от него зависящее для того, чтобы изгнать идеологию из политической жизни Франции. Даже искоренение местных элит в покоренных частях Европы шло помимо желания Наполеона или его власти. В 1812 г. его империя все еще сильно зависела от его личной харизмы.

Многие европейские государственные деятели понимали это и действовали соответственно. Накануне своего отъезда на американский континент граф Ф. П. Пален, первый посол России в США, писал: «Несмотря на триумфы Франции и ее нынешнее преобладание, не пройдет и полвека, как у нее останется лишь тщеславное сознание того, что она потрясала Европу и угнетала ее, но не извлекала из этого никакой реальной выгоды, ибо истощение ее людских и денежных ресурсов скажется сразу же, как только она будет не в состоянии получать контрибуцию с соседей. Колоссальное влияние, приобретенное этой нацией, зависит лишь от одного человека; его выдающиеся таланты, удивительная активность, неудержимая натура никогда не позволят ему поставить предел своему честолюбию, поэтому умрет ли он сегодня или через тридцать лет, все равно он оставит дела в таком же неустойчивом положении, в каком они находятся сейчас». В то же время, добавлял Пален, по мере продолжения новой Тридцатилетней войны в Европе, сила Америки несказанно возрастет. Среди европейских держав только Великобритания окажется в состоянии извлечь из этого выгоду.

Вывод, который можно сделать из этого замечания, состоит в том, что в исторической перспективе великие победы и сокрушительные поражения эпохи Наполеона найдут отражение в общеизвестных сюжетах, полных шума и ярости и рассказанных (как хочется надеяться) не идиотом, но и не сообщающих много нового. Это отчасти справедливо.

Различные стороны наполеоновской легенды были скорее захватывающим зрелищем, чем имели важное значение. Тем не менее было бы неправильно не уделять должного внимания страхам и усилиям государственных деятелей в Европе тех лет.

Как и всем политическим лидерам, российским правителям приходилось противостоять современным им реалиям. Они не могли жить надеждами на отдаленное будущее. Они вполне могли разделять долгосрочные прогнозы Ф. П. Палена и верить в то, что если бы им удалось выиграть время и отсрочить столкновение с Наполеоном, то оно могло их вовсе миновать. Французский император мог умереть или утратить свой пыл. В конце концов именно это является разумным объяснением того усердия, с которым шпионы К. В. Нессельроде докладывали своему патрону, хорошо ли Наполеон питался по утрам. Пока, однако, в дело не вмешивалась удача, лицам, стоявшим у кормила власти в России, с середины 1810 г. приходилось смотреть в лицо реальности, в которой Наполеон готовился к вторжению в их империю. Нет сомнения в том, что если бы они уступили его требованиям, на какое-то время войны удалось бы избежать. Однако примкнуть к континентальной блокаде в том виде, в каком она существовала на тот момент, означало подорвать финансовые и экономические позиции России как независимой державы. А это по определению открывало Наполеону возможность создания мощного и подвластного ему польского государства, которое отгородило бы Россию от Европы.

Вероятно, шансы Наполеона на создание империи в Европе, способной просуществовать длительное время, были невелики, однако в 1812 г. это было далеко не так очевидно. Его режим действительно был способен пустить глубокие корни к востоку от Рейна и в северной Италии. В его власти также было претворить в жизнь стратегию, представленную в 1810 г. в записке Шампаньи, которая была добыта для Александра I усилиями русской разведки. В 1812 г. имелись все основания опасаться, что Наполеон нанесет поражение российской армии и навяжет Александру I свои условия мира. Это привело бы к созданию мощного польского королевства, зависимого от Франции и имевшего собственные интересы на Украине и в Белоруссии. Австрия легко могла бы стать верным союзником Наполеона после 1812 г., как она стала главным помощником Пруссии после 1866 г. Вынашивая честолюбивые замыслы в отношении Балкан и против России, Австрия была бы полезным помощником французской империи по части противодействия любым угрозам, исходящим с востока. На территории Германии Наполеон мог одним росчерком пера положить конец существованию Пруссии и компенсировать саксонскому королю потерю его в значительной мере теоретической власти над Польшей. Тем временем сочетание французской мощи и местного вассалитета держали бы Рейнский союз под контролем Парижа на протяжении жизни по меньшей мере одного поколения. Россия постоянно находилась бы под угрозой и во власти Европы, основанной на указанных выше началах. Помимо всего прочего последствиями поражения вполне вероятно могли бы стать обременительная контрибуция и прочие жертвы, которых мог потребовать от России одержавший победу Наполеон для продолжения войны против англичан. В 1812 г. российскому государству было за что бороться.

Подготовка к войне

25 января 1808 г. генерал А. А. Аракчеев был назначен военным министром. Жозеф де Местр заметил по этому поводу, что «против назначения Аракчеева выступали только обе императрицы, граф Ливен, генерал Уваров, все императорские адъютанты, семья Толстых - словом, все, кто имел вес в обществе». Более того, назначив А. А. Аракчеева, император нарушил установленное им самим же первое правило управления, которое состояло в том, чтобы не допускать безраздельного господства какого-либо одного из своих советников в ключевых сферах государственной жизни. Ранее противовесом военному министру служила фигура могущественного начальника военно-походной канцелярии императора. Следствием назначения А. А. Аракчеева на пост военного министра стало установление его безоговорочного контроля над армией и, следовательно, ослабление канцелярии. X. А. Ливен был переведен на дипломатическое поприще. Его помощник, князь П. М. Волконский ранее был отправлен в Париж для изучения устройства французского генерального штаба. По мнению Жозефа де Местра, посланника королевства Сардиния в Петербурге, Александр I действовал подобным образом вследствие обнаружившегося в 1806-1807 гг. «ужасного беспорядка» в интендантском ведомстве и других учреждениях, ответственных за снабжение армии. Кроме того, учитывая существование оппозиционных настроений в рядах петербургской знати, во главе армии должен был стоять человек «с железной хваткой», искренне преданный императору.

На момент назначения А. А. Аракчееву исполнилось 38 лет. Он был выше среднего роста, сутулый и длинношеий; один из его многочисленных врагов из числа петербургской знати вспоминал, что Аракчеев напоминал необычайно крупную обезьяну в мундире. Картину довершали его землистого цвета лицо, большие мясистые уши и впалые щеки. Возможно, все было бы не так плохо, если бы он хоть иногда улыбался или шутил, но делал он это крайне редко. Вместо этого он приветствовал тех, кому доводилось с ним встречаться, холодным, угрюмым сардоническим взглядом. На фоне экстравагантного, любящего увеселения петербургского общества и пышных торжеств, проходивших при императорском дворе, он выглядел странно.

Вставая каждое утро в четыре утра, он сначала разбирался со своими личными и хозяйственными делами, а к шести приступал к делам государственным. Иногда он играл в карты на деньги со своими немногочисленными друзьями, но никогда не ходил в театр и не посещал балы, а также был очень умерен в еде и питье.

Аскетичное поведение А. А. Аракчеева в какой-то мере объяснялось его происхождением. Подобно большинству выходцев из обычных дворянских семей в то время, молодой Аракчеев получил начальное образование под руководством сельского пономаря в небольшом поместье своего отца, который владел всего двадцатью душами крепостных крестьян, и ему пришлось затянуть пояс, чтобы оплатить поступление своего сына в кадетский корпус, хотя место Алексея и оплачивалось из государственных средств. Строгая, аскетичная и очень решительная мать сформировала характер и взрастила честолюбивые замыслы своего старшего сына. Сразу же опередив многих своих сверстников, Аракчеев быстро приобрел известность во 2-м Кадетском корпусе благодаря своему превосходному уму, поразительной работоспособности, честолюбию, строгой дисциплине и умению исполнять приказания. Эти качества завоевывали Аракчееву расположение ряда покровителей, вплоть до великого князя, а впоследствии императора Павла.

А. А. Аракчеев во многом являл собой тип идеального, по представлениям Павла I, подданного. Он слепо подчинялся вышестоящим чинам, прекрасно знал свое дело, был дотошным до педантизма и безжалостным в отношении своенравных младших по званию, невзирая на их социальное происхождение и связи в среде знати. Сам Аракчеев никогда не принадлежал ни к одной из петербургских группировок, всецело завися от милости и поддержки императора. Разумеется, эта мысль также тешила российского самодержца. Хотя обучение Аракчеева в кадетском корпусе дало ему знание французского и немецкого языков, он не разделял культурные и интеллектуальные интересы высших слоев петербургского общества и не обладал свойственным его представителям умением вести остроумную беседу. Увлекаясь математикой и техническими науками, он обладал сугубо практическим складом ума. Используя современный жаргон, можно сказать, что он был «решателем проблем» и человеком действия. В глазах императора, пытавшегося править Россией посредством малочисленной, плохо оплачиваемой и коррумпированной бюрократии, такой человек как А. А. Аракчеев, мог представлять большую ценность. Жозеф де Местр писал: «...я почитаю его злым и даже очень злым <...> Впрочем, <...> даже более чем вероятно, что сейчас порядок может быть установлен лишь таким человеком».

Аракчеев по специальности был офицером артиллерии и в 1803 г. был восстановлен в должности инспектора российской артиллерии. По крайней мере в ретроспективе даже враги Аракчеева обычно признавали успехи, достигнутые им в этой должности. В 1800 г. российская артиллерия располагала плохими пушками и снаряжением, имела продажную администрацию и неясные доктрины, плохо организованные тягловые расчеты (состоявшие, как правило, из гражданских лиц) и обозы. Благодаря прежде всего Аракчееву к 1813 г. ей удалось справиться со всеми этими проблемами и обеспечить себе превосходство над австрийской и прусской артиллерией. Еще до того как стать министром, Аракчеев успел осуществить коренное преобразование в области артиллерийского вооружения и снаряжения, значительно улучшить состояние и содержание лошадей, а также провести военную подготовку среди членов тягловых расчетов и подвод с боеприпасами. Он внимательно изучил отчеты о кампаниях 1805-1807 гг., чтобы понять, что именно обеспечивает эффективность артиллерии на поле боя в период наполеоновских войн. Хотя ключевым аспектам реформирования российской артиллерии уделялось внимание еще до 1807 г., ряд важных улучшений по части орудий и амуниции был проведен в годы министерства Аракчеева.

В должности военного министра А. А. Аракчеев поощрял издание «Артиллерийского журнала», цель которого состояла в том, чтобы дискуссия в обществе могла внести свой вклад в дело модернизации российской артиллерии и повышения образовательного уровня артиллерийских офицеров. Он ввел систему строгих экзаменов для офицеров, намеревавшихся пополнить ряды гвардейских артиллеристов, а затем использовал гвардейские части в качестве тренировочного полигона и примера для подражания для всех артиллерийских офицеров. Ежегодно Аракчеев определял шестьдесят кадетов для обучения в гвардейских артиллерийских батареях, часто специально выделяя на это государственные средства, а также на короткие промежутки времени менял местами офицеров и рядовых гвардейской и армейской артиллерии с тем, чтобы последние приобрели лучшую практику. Накануне 1812 г. генерал А. В. А. Гнейзенау, прусский военный реформатор, направил Александру I записку, в которой содержалась разносторонняя критика российской армии. Однако даже Гнейзенау признавал, что «русская артиллерия находится в прекрасном состоянии <...> нигде в Европе не найти таких упряжек лошадей».

После своего назначения военным министром Аракчеев направил в министерство распоряжение о том, что на следующий день он будет на рабочем месте в 4 часа утра, ожидая, что к тому времени все чиновники будут готовы встретить его в министерстве в исправных мундирах. Так был задан тон для последующих двух лет его работы. Лозунгом стало строгое подчинение приказам. Все контакты с императором должны были осуществляться через министра. Военачальники обязаны были заносить все промахи своих подчиненных в послужные списки последних. Были введены жесткие условия относительно своевременного и надлежащего снабжения армии обмундированием и снаряжением: отстававшим грозили штрафы и увольнение. Аракчеев гордился тем, что за два года ему удалось сделать так, что пустовавшие до его назначения министром арсеналы смогли вооружить всех новобранцев, и при этом на складах осталось еще 162 тыс. ружей. Шла работа по устранению узких мест, возникавших в процессе производства на Тульском оружейном заводе. Министр настаивал на том, что чиновники должны выделять средства из заранее согласованного бюджета, а не просто ждать момента, когда можно будет направить деньги, периодически получаемые из министерства финансов, на решение самых неотложных задач.

Ружья нового образца, поставленные на вооружение Аракчеевым, были легче и не так топорно сделаны, как прежде. Он верил, что со временем данный тип ружья может стать стандартным видом стрелкового оружия во всех пехотных полках. Один из очевидных уроков кампании 1805-1807 гг. состоял в том, что русские ружья значительно уступали французским образцам. Предполагалось, что новые ружья отчасти решат данную проблему, но в дополнение к этому Аракчеев систематически издавал приказы о необходимости обучения войск правильному прицеливанию и стрельбе. Он также издал весьма полезную брошюру, в которой описывалось устройство ружей и давались инструкции по уходу за стрелковым оружием и его чистке.

В то же время были приняты энергичные меры, направленные на повышение объемов производства пороха для армии и ткани для обмундирования солдат. К моменту своего ухода с занимаемого поста Аракчеев был в праве заявить, что в будущем спрос на военное обмундирование может быть удовлетворен силами российского производства без введения экстренного запрещения на продажу ткани гражданским лицам - меры, на которую ему пришлось пойти, едва став военным министром.

Стиль управления Аракчеева, несомненно, способствовал улучшению положения дел. Его преемник на посту министра, генерал М. Б. Барклай де Толли также проявлял крайнюю строгость, когда дело касалось изъянов в военной администрации. Однако вскоре после своего назначения Барклай отметил, что комиссариат работал очень эффективно и что все было в «наилучшем порядке».

Склады начали пополняться всевозможными запасами и обмундированием. Накануне ухода А. А. Аракчеева с поста военного министра французский посланник отмечал, что «до настоящего времени в делах военного управления не было такого порядка, что прежде всего касается департаментов артиллерии и продовольственного снабжения. В целом военное управление находилось в превосходном состоянии».

Тем не менее оставалось еще много нерешенных проблем, хотя это и не являлось виной Аракчеева. На самом деле текстильная промышленность России все еще с большим трудом могла выполнять военные заказы. Новые мануфактуры и овцеводческие фермы не могли быть основаны в одночасье, а не имевшее необходимых средств государство не могло предоставить субсидии для стимулирования этого процесса. Аракчеев отчасти «решил» проблему нехватки обмундирования, продлив срок, в течение которого им можно было пользоваться. Помимо этого спрос удалось снизить, например, за счет того, что органы местного управления обязывались снабжать рекрутов так называемым «рекрутским обмундированием», которое они должны были носить на протяжении своего первого года пребывания в рядах армии. Обычно серого цвета и всегда изготовленное из «крестьянской ткани» худшего качества, это обмундирование было гораздо более неприглядным и менее прочным, чем темно-зеленые мундиры регулярной пехоты. Военное министерство прикладывало большие усилия к тому, чтобы в 1809-1812 гг. обеспечить необходимой одеждой разраставшуюся армию. Оно не имело возможности создать крупные запасы на случай военного времени, хотя Александр I и пытался этому способствовать. С началом войны в 1812 г. в распоряжении интендантского ведомства имелись свободное обмундирование и снаряжение лишь для одной четверти действовавшей на тот момент армии. Так называемое «рекрутское обмундирование» в военных условиях быстро приходило в негодность.

Те же трудности сказывались на состоянии российского стрелкового оружия. Ружье нового образца представляло собой улучшенный образец старого, но на точность стрельбы по-прежнему влияла различная толщина бумаги, используемой в русских патронах. Чтобы можно было применять пыжи, требовался более крупный калибр, чем предполагалось изначально. Хотя русские ружья нового образца были хорошо сконструированы, условия труда и качество оборудования на российских предприятиях не позволяли организовать массовое производство высококачественных взаимозаменяемых деталей. Оболочки некоторых патронов разрывались еще в бочонках. Кроме того, в эти годы в России было мало свинца, и стоил он очень дорого. Частично свинец тайно и по высокой цене ввозился из Англии. В результате на одного российского пехотинца приходилось шесть боевых патронов в год, и ему приходилось тренироваться, используя глиняные пули. Обыкновенный английский пехотинец получал тридцать патронов, а легкий пехотинец - пятьдесят. Возможно, самым важным было то, что усилия, направленные на значительное расширение производства ружей, не увенчались успехом, прежде всего из-за нехватки квалифицированных работников. Именно это обстоятельство стало препятствием на пути к ускорению производства в новых военных мастерских, основанных Аракчеевым в 1807 г. недалеко от Ижевска на Урале. Привлечение квалифицированного иностранного труда в регион, граничивший с Сибирью, было трудным и дорогостоящим мероприятием. В то же время нехватка рабочих рук и механических станков в сочетании с недостатком воды, приводившей в движение машины, в значительной мере подорвали усилия, направленные на ускорение производства в Туле. Хотя военное министерство много работало над тем, чтобы установить на Тульском заводе подходящие паровые машины, к началу войны Россия располагала явно недостаточным запасом оружия для вооружения новых воинских подразделений и восполнения потерь в уже существующих. Возможно, самая радикальная перемена, произведенная в годы министерства Аракчеева, касалась обращения с рекрутами. При старой системе свежие рекруты доставлялись непосредственно в полки, где им предстояло нести службу, и где они проходили всю военную подготовку. Это представляло особенно большие трудности во время войны, но даже в мирное время крестьянские рекруты, внезапно погружавшиеся в полковую жизнь, могли испытывать слишком сильное потрясение. Результатом были высокие показатели тяжелых заболеваний и смертности. Для решения этой проблемы в октябре 1808 г. была создана система рекрутских депо, где рекруты на протяжении девяти месяцев проходили начальную военную подготовку. Темп подготовки был довольно медленным, дисциплина относительно мягкой, а кадры, отвечавшие за подготовку рекрутов, были всецело заняты этим делом, вместо того чтобы отвлекаться на прочие нужды полковой службы. А. А. Аракчеев выражал надежду на то, что это в какой-то мере ослабит неизбежный психологический стресс, связанный, как он объяснял, с тем, что крестьянин отрывался от привычной жизни в деревне и подвергался воздействию совершенно иного общества и армейской дисциплины.

В январе 1810 г. в самом сердце российской государственной машины было создано очень важное учреждение. Вновь образованный Государственный совет был детищем M. M. Сперанского. Идея Совета состояла в том, чтобы обсуждать все законодательные и бюджетные вопросы и давать советы императору, а также следить за деятельностью министерств. Сперанский рассматривал Государственный совет как первый шаг на пути коренного преобразования системы центрального управления, что, впрочем, так никогда и не произошло, но в эти годы были привнесены важные изменения в структуру и сферу компетенции министерств. В подобных условиях было сложно предсказать, в каких учреждениях будет сосредоточена действительная власть. Александр I предложил А. А. Аракчееву выбор: либо остаться на посту военного министра, либо сделаться председателем военного комитета вновь образованного Государственного совета. Аракчеев выбрал второй вариант, заметив, что предпочитает скорее наблюдать, чем находиться под присмотром.

Поскольку новый военный министр Барклай де Толли был младше Аракчеева по званию и в какой-то мере был обязан последнему своим возвышением, возможно, Аракчеев считал, что он сохранит какую-то часть непрямого контроля над деятельностью министерства. В действительности же Барклай вскоре продемонстрировал свою независимость и быстро стал главным военным советником Александра I, тем самым обретя противника в лице Аракчеева, ревниво относившегося ко всякому, кто соперничал с ним в борьбе за расположение императора.

Хотя семья М. Б. Барклая де Толли вела свое происхождение из Шотландии, сам он был представителем средней прослойки немецкого общества. Его предки поселились в балтийских провинциях, но сам он вырос в семье родственников, принадлежавших к немецкой диаспоре Петербурга. Преобладающими лютеранскими ценностями в доме, где прошло его детство, являлись послушание, долг, совестливость и трудолюбие. Он развил эти качества и одновременно укрепил свои позиции в немецкой диаспоре России, женившись на своей кузине, что в те времена было частым явлением. В возрасте 15 лет Барклай де Толли начал службу в российской армии в унтер-офицерском звании, будучи произведен в офицерское звание два года спустя. Имея лучшее образование, чем обычный офицер из числа российского дворянства, он продвигался по службе за счет личных заслуг и не слишком быстро. Ему потребовался двадцать один год, чтобы дослужиться от корнета до генерал-майора. Его умения и проявленная храбрость помогли ему получить чин генерал-лейтенанта, привлекли к нему внимание Александра I и обеспечили ему ключевую роль в войне со Швецией. Подталкиваемый Аракчеевым, Барклай в марте 1809 г., пройдя из Финляндии по льду Ботнического залива, вторгся в пределы Швеции, тем самым оказав существенную помощь в подавлении шведского сопротивления. Благодарный император наградил Барклая де Толли чином генерала от инфантерии и назначил его главнокомандующим войсками в Финляндии и финляндским генерал-губернатором.Высокий, с хорошей фигурой и осанкой, имевший внешний вид настоящего командира, новый главнокомандующий выглядел соответственно занимаемому положению. Легкая хромота и негнущаяся правая рука - следствия полученных ранений - только усиливали почтительное отношение к нему. Однако в завистливом мире Петербурга М. Б. Барклай своим быстрым продвижением в чин генерала и назначением на министерский пост нажил себе много врагов. По складу характера, обстоятельствам биографии и приобретенному опыту он не лучшим образом вписывался в высший свет Петербурга и окружение

императорского двора: военный министр пренебрегал светскими условностями, и это сослужило ему плохую службу. При дворе он пользовался уважением, но чувствовал себя неловко и неуверенно. Искренний, гордый и чувствительный Барклай знал, что ему недо- ставало культуры, остроумия и широкого кругозора, чтобы добиться настоящего уважения в придворном мире. Петербургская знать, многие представители которой занимали высшие посты в военной администрации, смотрели на него свысока как на мрачного, скучного немца и выскочку. Барклай нелегко заводил дружбу, хотя его сослуживцы со временем начинали испытывать глубокое восхищение его личностью. Как и у всех старших генеральских чинов и министров в России, за время службы у него появились собственные протеже, многие из которых были немцами. Это обстоятельство не добавляло ему популярности. Однако что бы Барклай ни предпринял, в том мире зависти и придирчивого отношения, в котором он находился, критика была неизбежна: когда впоследствии он назначил начальником главного штаба И. В. Сабанеева, он подвергся критике за то, что якобы отдал предпочтение своему старому полковому товарищу в ущерб другим, более способным (и в этом случае речь шла о балтийских немцах) штаб-офицерам.

М. Б. Барклай де Толли обладал добродетелями А. А. Аракчеева, не имея его пороков. Он являлся эффективным, неподкупным, трудолюбивым и дотошным управленцем, но никогда не был педантом. Он также мог быть предельно жестким, даже безжалостным, когда это было необходимо - учитывая манеру ведения дел, свойственную российскому интендантству, без этого было не обойтись. Однако в отличие от Аракчеева, Барклай никогда не позволял себе излишней жестокости, грубости или мстительности. Он также управлял эффективнее и придерживался более строгой дисциплины, чем Л. Л. Беннигсен, при котором в 1806-1807 гг. голод, отсутствие дисциплины и бандитизм в рядах армии приобрели повальный характер. В качестве министра и главнокомандующего Барклай сделал все возможное, чтобы положить конец некорректному обращению офицеров со своими подчиненными. Его циркуляры осуждали офицеров, использовавших страх как средство подготовки войск и водворения в них дисциплины: «Русский солдат обладал всеми высшими воинскими добродетелями: он храбр, усерден, послушен, предан и не своенравен; поэтому, несомненно, есть способы подготовить его и поддерживать дисциплину, не прибегая к жестокости».

Учитывая способность императора к манипулированию, вполне возможно, что Александр подтолкнул Аракчеева к тому, чтобы тот оставил министерский пост и вошел в состав Государственного совета в январе 1810 г. В 1808 г. требовался военный министр, способный восстановить порядок в военной администрации, используя устрашение там, где это было необходимо. Никто не справился бы с этой задачей лучше Аракчеева. К 1810 г., однако, требования изменились.

По-прежнему был нужен эффективный и трудолюбивый администратор, но одного это было уже недостаточно. Поскольку на горизонте забрезжила война с Наполеоном, армии требовался предводитель, который был способен подготовиться к войне и наметить план боевых действий. Аракчеев никогда не служил в действующей армии и едва ли был достаточно компетентен, чтобы обсуждать стратегию или военные планы. Барклай де Толли, напротив, являлся солдатом, неоднократно бывавшим на передовой, в чьем послужном списке имелись записи о выдающихся боевых заслугах. Если Барклаю и недоставало смелости воображения, свойственного великим главнокомандующим, он тем не менее хорошо разбирался в тактике и умел быстро определять благоприятные возможности и опасности, возникавшие на поле боя. Еще важнее было то, что он обладал не только реалистичным видением стратегии, но также патриотизмом, решительностью и моральным мужеством, необходимым для того, чтобы отстаивать выбранную стратегию перед лицом многочисленных препятствий и яростной критики. Барклай с редкостной последовательностью ставил «благо службы» превыше личных интересов и жажды мщения. В 1812 г. Россия оказалась многим обязана этим его качествам.На протяжении двух с половиной лет, прошедших с момента назначения М. Б. Барклая на пост военного министра до вторжения Наполеона, он развернул бурную деятельность. В законодательной сфере наибольшее значение имел новый закон «Учреждение для управления Большой действующей армией». Он был составлен очень детально и впечатлял своим небывалым объемом: в Полном собрании законов занимал 121 страницу текста, каждая из которых была разделена на два столбца. Известный как «желтая книга» из-за цвета своей обложки, закон касался всех подразделений, их функций и ключевых постов действующей армии, определяя полномочия и обязанности занимавших их лиц. Однако значение этого закона было гораздо шире, поскольку он использовался офицерами как настольная книга, в которой содержались указания относительно того, как им следовало выполнять возложенные на них задачи.

Конечно, в столь обширном и сложном законодательном акте имелись некоторые ошибки. Проблему представляло двойное подчинение начальников штабов своим генералам и одновременно начальникам штабов следующего уровня. Прусские наблюдатели отмечали, что их собственная модель, в которой боевые подразделения имели доступ к вышестоящим генералам только через своих начальников штабов, уменьшали прения, возникавшие между отдельными подразделениями, что освобождало высшее командование от необходимости беспокоиться по пустякам. Разделение ответственности за лазареты между интендантством (снабжение и управление) и медицинскими частями (доктора и первая помощь) вызвало массу неудобств в 1812 - 1814 гг. Неизбежным было также то, что инструкции порой приходилось приспосабливать к реалиям военного времени. Например, закон предусматривал ситуацию, при которой главнокомандующий в отсутствие императора и в случае боевых действий на территории противника брал на себя руководство российской армией. На самом же деле в 1812-1814 гг. этого так и не произошло: армия либо сражалась на территории России, либо действовала за рубежом в присутствии Александра, хотя часто под командованием иностранных генералов. Однако все это не имело большого значения. Впервые были выработаны четкие правила относительно того, как должно осуществляться руководство армией в период военных действий. Большинство установленных М. Б. Барклаем принципов хорошо сработали в 1812-1814 гг. Там, где это требовалось, правила могли быть легко изменены сообразно реальным условиям. Например, в начале 1812 г., шесть недель спустя после издания закона об армии стало очевидно, что предстоящая война с самого начала будет вестись внутри России.

Что касается продовольственного и прочих видов снабжения, сразу же была опубликована поправка, гласившая, что закон вступал в силу на территории любой губернии, которая будет объявлена императором на военном положении. Тем самым все губернское чиновничество оказывалось в подчинении у генерал-интенданта армии, имевшего право по своему усмотрению проводить реквизиции продовольствия, фуража и транспортных средств в обмен на расписки. Таким образом, закон проясняет, как российское казначейство сумело вести кампанию 1812 г. при столь малых официальных расходах - по крайней мере на начальном этапе боевых действий.

Проводившееся в законе четкое разграничение полномочий и должностных обязанностей между военными и гражданскими лицами также заложило основу для плодотворного в целом сотрудничества армии и губернской администрации в 1812 г.

Другим важным законодательным актом, принятым накануне войны, вносились изменения в организацию российской Внутренней стражи. В какой-то мере новое положение о Внутренней страже, изданное в июле 1811 г., являлось побочным результатом усилий, направленных на привлечение максимального числа военнослужащих из тыловых частей в ряды действующей армии. Прежде всего это означало отбор людей, годных к действительной службе, из так называемых гарнизонных полков, которые были крайне неравномерно расквартированы по городам и крепостям империи. Тем самым численность полевой армии пополнилась на 40 тыс. человек, из которых было сформировано тринадцать новых полков, причем для этого не потребовалось проводить дополнительный набор рекрутов. Большая часть солдат, прибывших из гарнизонных подразделений, в целом были хорошо обучены. Однако, что касается большинства офицеров, ситуация была обратной, поскольку приписка к гарнизонным полкам (за исключением тех, которые находились в расположенных на первой линии крепостях прибалтийского побережья) означала, что офицер либо был физически не годен к строевой службе, либо имел плохой послужной список.

Около 17 тыс. человек из гарнизонных полков были признаны не годными к службе в полевой армии. Им предстояло стать ядром вновь образованной Внутренней стражи: в каждом губернском центре империи предполагалось разместить по полбатальона (две роты) таких войск. Они объединялись с небольшими полицейскими подразделениями, которые уже существовали в губерниях на тот момент, и с более многочисленными, но менее подвижными ротами ветеранов (инвалидные роты), обычно расквартированными в менее крупных губернских городах. Все эти подразделения отныне становились единой структурой, действовавшей на территории всей европейской части России. Возможно, было бы логично передать подразделения Внутренней стражи под начало А. Д. Балашова, который, как глава полицейского ведомства, был главным ответственным за поддержание общественного порядка внутри России. Но Александр I относился с недоверием к усилению власти своего шефа полиции и не желал расширять влияние последнего за счет присоединения к ней Внутренней стражи. Поэтому он придал ей статус независимого формирования, находившегося под командованием его личного генераладъютанта графа Е. Ф. Комаровского, который рапортовал напрямую императору.

Внутренняя стража несла охрану общественных зданий, а также помогала приводить в исполнение судебные решения и поддерживать общественный порядок, хотя в случае широкомасштабных волнений им потребовалось бы поддержка регулярных частей армии. Однако действительно важным в 1812-1814 гг. было то, что именно эти подразделения отвечали за охрану военнопленных и, что еще важнее, за подготовку рекрутов и эскортирование их до лагерей, где формировались резервы армии. Как и следовало ожидать, многие офицеры Внутренней стражи, командовавшие этими эскортами, отличались плохой подготовкой. Князь Д. И. Лобанов-Ростовский, командовавший Резервной армией в 1813-1814 гг., непрестанно на них жаловался, и нет сомнений в том, что многие рекруты страдали от их действий. Однако с точки зрения мобилизации военного потенциала России, вновь образованная Внутренняя стража была настоящей находкой. До 1811 г. полкам предписывалось командировать офицеров и рядовых в губернии с целью набора и эскортирования новых рекрутов. Даже в мирное время это отвлекало много сил. В 1812-1814 гг., учитывая наличие значительно более крупной армии, действовавшей вдали от внутренних районов империи, рассредоточение сил было бы губительно.

Влияние нового законодательства на состояние полевой армии и Внутренней стражи оценить относительно легко. Сложнее сделать однозначные выводы о результатах предпринятых М. Б. Барклаем усилий по улучшению военной подготовки личного состава армии. На удалении сотен, а порой и тысяч километров от Петербурга даже самые разумные и благонамеренные циркуляры могли оказаться неэффективными. Правда, в 1808-1812 гг. молодые и талантливые армейские офицеры командировались в тренировочные лагеря лейбгвардии, находившиеся за пределами Петербурга: ожидалось, что впоследствии они начнут применять полученные тактические навыки в собственных полках и смогут обучить им своих солдат. Большинство дивизионных генералов в те годы также делали все возможное, чтобы должным образом обучить своих солдат. Однако в течение большей части года даже пехотная дивизия, не уже говоря о кавалерийской, была расквартирована на обширной территории. Поэтому многое зависело от полковых командиров. Некоторые военачальники были жестоки и педантичны. Изредка они подвергались наказанию за свою жестокость, если вышестоящие чины считали, что она ставила под угрозу боеспособность армии. Командир Кексгольмского пехотного полка, например, был действительно отдан под военный суд и уволен со службы в 1810 г. за столь плохое обращение с солдатами, что чуть было не вызвало мятеж.

Большая часть командиров, однако, вовсе не была жестокой, а некоторые из них были просто превосходны. Граф М. С. Воронцов, например, в это время возглавлял Нарвский пехотный полк. Подобно Барклаю он также выступал против телесных наказаний в целях обучения войск и укрепления среди них дисциплины. М. С. Воронцов как-то заметил, что дисциплина была гораздо лучше в Нарвском полку, чем в находившемся по соседству 6-м егерском, командир которого полковник А. С. Глебов полагал, что русские войска можно держать в повиновении только розгами. Как и ряд других полковых командиров, Воронцов издавал инструкции для своих офицеров, в которых намечал в общих чертах, как тем следовало действовать на поле боя. П. И. Багратион считал эти инструкции образцовыми и переиздал их для всей армии.

М. С. Воронцов особенно подчеркивал то обстоятельство, что офицер должен был быть образцом для подражания. В некоторых полках, говорил он, есть офицеры, которые строги и требовательны в мирное время, а на войне оказываются слабыми и нерешительными: «Нет ничего хуже таких офицеров». Образцовое выступление на парадах было бесполезно. Значение имели только действия на поле боя. Офицеры, своим достойным поведением добивавшиеся доверия подчиненных в мирное время, могли воспользоваться им в пылу сражения. Умелое руководство являлось основой всего. В Нарвском полку не было место офицеру, который дал хотя бы малейший повод усомниться в своей храбрости. Во время наступления полка командиры рот должны были идти впереди своих людей, подавая пример. Но офицер должен был сочетать храбрость с невозмутимостью и верным расчетом. Когда враг во время атаки полка обращался в бегство - это было ожидаемо, поскольку, по словам Воронцова, русские всегда были и всегда будут гораздо храбрее своего неприятеля - следовало сохранять спокойствие и собирать войска вокруг себя. Для преследования отступавшего противника выделялась лишь часть третьей шеренги. Командуя стрелками в цепи, офицер должен был попытаться использовать рельеф местности для прикрытия своих солдат, но сам он при этом должен был непрестанно показываться на линии стрельбы, подбадривая солдат и осматривая местность на предмет непредвиденной опасности.

Под огнем артиллерии полк должен был стоять на ногах. Любая попытка пригнуться была бы сразу замечена противником и вселила в него уверенность. Если в непосредственной близости имелось лучшее укрытие, разрешалось туда переместиться, но ни при каких обстоятельствах полк не должен был отступать. Перед началом сражения у каждого солдата должно иметься в исправном виде два запасных кремня и шестьдесят патронов. Здоровому солдату не следовало сопровождать раненного товарища до пункта оказания помощи в тылу. Если полк атаковал противника, занявшего оборону в деревне или на пересеченной местности, ключом к успеху являлась штыковая атака, поскольку при перестрелке все преимущества были бы на стороне обороняющихся. Ведя огонь по противнику, солдат должен был тщательно прицеливаться, памятуя о том, как их учили правильно выбирать дистанцию и не стрелять поверх выбранной цели.

В 1806-1807 гг. боевой строй войск нередко нарушался под влиянием панических криков, что противник атакует во фланг или в тыл. Теперь же подобные действия должны были сурово караться. Видя попытки противника обойти полк с фланга, офицер должен был спокойно доложить об этом полковому военачальнику, помня о том, что для такого хорошо подготовленного боевого подразделения как Нарвский полк не представляло трудности перестроиться в направлении фланга или тыла. Наконец, офицеры обязаны были подбадривать солдат, отмечая их подвиги, докладывая о них полковому военачальнику и представляя их к повышению - вплоть до офицерского звания там, где это было уместно. «Офицерский корпус всегда выигрывает, заполучив в свои ряды поистине храброго человека, независимо от его рода и звания».

Еще одним выдающимся командиром являлся Д. П. Неверовский. В ноябре 1807 г. он был назначен командиром знаменитого Павловского гренадерского полка. Неверовский являл собой тип генерала, горячо любимого в русской армии. Его биография типична для офицера. Отец его владел тридцатью крепостными и был губернским чиновником средней руки, выбранным на эту должность местными дворянами. Поскольку в доме приходилось заботиться ни много ни мало, как о четырнадцати детях, условия жизни были спартанскими.

Хотя Неверовский был выходцем из современной Полтавы в Украине, в 1812 г. его воспринимали как русского (что в его случае было справедливо). Подобно многим обитателям украинских просторов, он был хорошим наездником. К тому же он был сравнительно лучше образован, чем среднестатистический представитель провинциального дворянства, и наряду с умением читать и писать обладал познаниями в области латыни и математики. Возможно, этим он был обязан помощи со стороны местного вельможи, П. В. Завадовского, который симпатизировал отцу Д. П. Неверовского, взял его сына на воспитание в свой дом и помогал ему на первых порах его карьеры. Тем не менее молодому Неверовскому суждено было пережить буйную, вольную и полную приключений юность губернского дворянина. Его громкий голос, прямая осанка и уверенность внушали уважение к нему как к военачальнику. То же самое можно сказать и о его внешности: под два метра ростом, он был выше большей части своих гренадеров. Кроме того, Д. П. Неверовский был честным, прямым, щедрым и гостеприимным человеком. Он также был очень храбр. Все перечисленное было именно теми качествами, которыми в представлении солдат должен был обладать настоящий русский полковой командир.

Неверовский пристально следил за питанием и состоянием здоровья своих солдат. Приняв командование полком, он обнаружил, что в двух ротах полка было много дезертиров. Как и многие другие старшие офицеры, он верил, что если русский солдат дезертировал, это почти наверняка означало, что стоявший над ним офицер был некомпетентен, жесток и продажен. Командиры обеих рот вскоре были вынуждены уйти в отставку. Тем временем Д. П. Неверовский основал полковую школу для подготовки унтер-офицеров и обучению их чтению и письму; существенное место отводилось также искусству стрельбы: Неверовский лично проверял состояние ружей и участвовал в стрельбах наравне со своими людьми.

Если умение хорошо стрелять было важно для тяжелой пехоты, к числу которой относились и Павловские гренадеры, еще важнее оно было для легкой пехоты (егерей), чья задача состояла в том, чтобы точным огнем уничтожать офицеров и артиллеристов противника.

Здесь, однако, следует быть осторожным. История легкой пехоты эпохи наполеоновских войн в определенной степени обросла мифами и приобрела идеологический налет. Принимая во внимание несовершенство применявшегося в то время оружия, следует отметить, что в большинстве случаев все-таки только тесно сомкнутые ряды достаточно многочисленной пехоты могли создать огневую мощь и нанести удар, способный обеспечить победу на поле боя. К тому же не всякий егерь был свободолюбивым вооруженным гражданином.

Легкая пехота существовала еще до появления революционных армий во Франции и Америке. В 1812-1814 гг., вероятно, лучшей легкой пехотой в Европе являлись стойкие профессиональные бойцы легкой дивизии Веллингтона, которые были настолько далеки от образа вооруженного гражданина, насколько это вообще возможно себе представить.

Генерал Георг Каткарт сражался вместе с российской армией и обладал необходимым опытом для того, чтобы проводить международные параллели. Его замечания, касающиеся егерей российской армии, взвешены и реалистичны. По мнению Каткарта, применительно к легкой пехоте «...главным требованием являются личные умственные способности; и французы, бесспорно, по природе своей являются самыми умными легкими пехотинцами в мире... Русские, как и англичане, превосходят остальные народы в позиционной борьбе; однако сложно быть лучшим во всем, и прочность их строя, которая в конце концов является весьма ценной характеристикой, наряду с усвоенными ими ранее у себя дома привычками делают ихменее пригодными, чем другие, более подвижные народы для выполнения задач, стоящих перед легкой пехотой: хотя отдельные корпуса, должным образом обученные именно в этом ключе, уже доказали, что способны в результате тренировок стать вровень с любым противником».

Русские егерские полки вели свою историю со времен Семилетней войны. К 1786 г. в российской армии насчитывалось почти 30 тыс. егерей. М. И. Кутузов командовал егерскими полками и фактически составил общие правила егерской службы. В инструкции по подготовке егерей 1789 г. подчеркивалась необходимость выработки навыков меткой стрельбы, подвижности, применения хитрости и умелого использования особенностей рельефа в целях маскировки. Например, егерь должен был уметь перезаряжать оружие лежа на спине, стрелять из-за препятствий и при необходимости падать на землю. Он должен был обманывать противника, притворяясь мертвым или используя собственный кивер в качестве мишени. С какого-то момента егеря стали ассоциироваться с Г. А. Потемкиным и войнами России против Османской империи. Потемкин ввел удобную и практичную униформу, соответствовавшую климатическим условиям южных степных районов России и Балкан и боевым задачам, стоявшим перед российской армией в этих районах. В инструкциях для егерей указывалось, что солдаты не должны были тратить время на чистку ружей.

Ничто из вышеперечисленного не усилило привлекательность егерей в глазах Павла I: численность легкой пехоты при нем сократилась на две трети. Хотя и следует с подозрением относиться к выпадам российской патриотической историографии в адрес немецкого педантизма, в этом случае русские историки справедливо полагали, что одержимость Павла I сложной муштрой на плацу вредила российской армии в целом и егерям в частности. Георг Каткарт справедливо полагал, что крепостное право служило не лучшей предпосылкой для развития легкой пехоты. То же самое можно сказать и о дисциплине, которой должен был подчиниться рекрут, чтобы превратиться из крестьянина в солдата. После 1807 г. необходимость увеличения количества егерей и проведения их переподготовки получила признание в среде высшего армейского руководства. Как и М. Б. Барклаю де Толли, П. И. Багратиону также приходилось командовать егерскими полками. Однако некоторые старшие офицеры сомневались в том, что из русских крестьян можно сформировать хорошую легкую пехоту. Подобные доводы, несомненно, могли быть использованы в качестве оправдания их собственных неудач по части разумной подготовки личного состава. Как отмечал Гнейзенау весной 1812 г., подготовка российских егерей часто была излишне суровой, сложной и формальной.

Тем не менее не стоит и преувеличивать недостатки, свойственные российским егерским полкам. В целом егеря хорошо проявили себя в арьергардных боях во время отступления к Москве и при Бородино. Главная причина этого заключалась в том, что к 1812 г. в российской армии действовало более пятидесяти егерских полков, вместе насчитывавших более 100 тыс. человек. Различия в уровне подготовки отдельных полков были неизбежны. В октябре 1810 г. четырнадцать полков тяжелой пехоты были переформированы в легкую пехоту, и, как и следовало ожидать, поначалу стреляли они плохо: все источники свидетельствуют о том, что в российской армии настоящие егерские подразделения по отдельности действовали гораздо лучше, чем отряды тяжелой пехоты. С другой стороны, вполне вероятно, что лучшими среди всех егерских полков являлись те, что участвовали в боях в Финляндии, на Кавказе или против Османской империи в 1807-1812 гг.

В условиях реальных боевых действий егеря имели перед собой многочисленные мишени и не были ограничены в использовании боевых патронов. Историк 2-го егерского полка писал, что кампания в лесах Финляндии стала прекрасной тренировочной площадкой для легкой пехоты, которая могла практиковаться в стрельбе, использовании рельефа местности и ведении мелкомасштабных военных операций. Генерал А. Ф. Ланжерон вспоминал, что 12-й и 22-й егерские полки были лучшими стрелками в его корпусе, поскольку у них имелся многолетний опыт службы в рядах снайперов на Кавказе.

По мнению историка 10-го егерского полка, то же самое можно было сказать о войнах с Турцией, в ходе которых полк порой был вынужден преодолевать более 130 км за пять дней, ведя свою «маленькую войну», состоявшую из перестрелок и засад в предгорьях Балкан. Совершавшие набеги турки часто имели лучшие ружья и стреляли лучше русских егерей, по крайней мере до тех пор, пока те опытным путем не обрели необходимые навыки.

Разница в уровне подготовки между отдельными российскими полками в 1812 г. часто не могла укрыться от глаз противника. Первыми стрелковыми подразделениями русских, с которыми столкнулась саксонская армия после вторжения в Россию, были неопытные войска из корпуса генерала Ф. Ф. Эртеля. Офицер саксонской армии сделал запись о том, что «русская армия была еще не та, какой она стала в 1813 г. <...> они не понимали, как вести огонь в открытом порядке». Несколько недель спустя саксонцы испытали настоящее потрясение, впервые столкнувшись с егерями-ветеранами Дунайской армии, которые находились в прекрасной форме после многочисленных балканских кампаний. Это были «превосходные русские егеря из корпуса Сакена. Они одинаково умело перемещались и хорошо стреляли и нанесли нам серьезный урон, используя гораздо лучшие ружья, которые били в два раза дальше наших».

Особенности подготовки и применения легкой пехоты являлись одной из тем, обсуждавшейся на страницах «Военного журнала», который впервые начал публиковаться в 1810-1812 гг. Его редактором был высокообразованный полковник П. А. Рахманов. Журнал задумывался как издание, призванное побуждать офицеров к размышлениям о своей профессии. Некоторые статьи представляли собой переводы зарубежных классиков. Они знакомили русских офицеров с идеями таких ведущих иностранных теоретиков как А. А. Жомини, Ф. В. Бюлов и Генри Ллойд. Прочие материалы касались военной истории или представляли собой анекдоты о недавних войнах с участием России. Многие статьи, однако, затрагивали ключевые проблемы того времени и были написаны состоявшими на службе офицерами, которые часто не подписывались. Конечно, в журнале не могли открыто обсуждаться различные стороны предстоящей войны с Францией, но между строками в некоторых статьях легко можно было прочитать о таких вопросах, как роль фортификаций и относительные преимущества наступательной и оборонительной войны. В журнале также находили освещение такие проблемы как правильное расположение артиллерии на поле боя, роль генерального штаба, а также то, какие ценности и навыки военное образование должно было прививать офицерскому корпусу. Список подписчиков на журнал был внушителен. Некоторые полковые командиры покупали несколько копий для своих офицеров. Помимо этого у журнала было множество индивидуальных подписчиков, прежде всего из числа тех, кого можно описать как нарождавшуюся военную интеллигенцию.

Центром притяжения этой интеллигенции стал Главный штаб, который в те годы увеличился численно и стал работать гораздо эффективнее. Справедливо будет сказать, что именно в период 1807— 1812 гг. в России впервые появился настоящий Главный штаб. Потребность в подобной структуре стала очевидной в ходе дискуссий, развернувшихся в 1805-1807 гг. В 1805 г. российская армия отправилась на войну, располагая слишком малым числом штабных офицеров, которые к тому же были недостаточно образованными для выполнения своей задачи. Главным штабным офицером российской армии при М. И. Кутузове был хороший обученный гидрограф немецкого происхождения, практически не имевший боевого опыта.

Фактически во всех отношениях генерал-майор Л. И. Герард являлся типичным офицером российского штаба того времени, лучшие представители которого были картографами, инженерами и даже астрономами, но очень редко солдатами в полном смысле этого слова. Даже те штабные офицеры, у которых имелся боевой опыт, принимали участие только в войнах с Османской империи. Война против турок не могла подготовить их к выполнению ряда ключевых задач, которые стояли перед офицерами, имевшими дело с Наполеоном в 1805— 1814 гг., включая правильный выбор мест для сражения, где российские войска смогли бы противостоять тактической подвижности, артиллерии, сконцентрированной на отдельных участках, и искусным стрелкам лучшей европейской армии.

Двумя самыми образованными штабными офицерами в окружении М. И. Кутузова были П. М. Волконский и К. Ф. Толь. Оба они хорошо усвоили уроки 1805 г. и сыграли ключевую роль в организации эффективной работы Главного штаба в последующие годы.

П. М. Волконский был коренастым человеком небольшого роста и, будучи офицером Семеновского полка, знал Александра I с юности. Несмотря на это, он испытывал некое благоговение перед монархом, которому он был всецело предан и чью волю никогда не оспаривал. Добрый по характеру, тактичный и скромный Волконский получил неплохое образование и обладал исключительной работоспособностью. Он хорошо управлялся с делами, быстро вникая в самую суть проблемы. Его спокойные хорошие манеры и умение проявлять терпение, помогли ему выступить в роли ценного дипломата в ставке коалиции в 1813-1814 гг., когда разногласия, вызванные соперничеством самолюбий и государственных интересов, грозили выйти из-под контроля. Никто и никогда не говорил, что Волконский обладает выдающимся умом, а уж тем более, что он был великим стратегом. Но у него были первоклассные помощники, прежде всего К. Ф. Толь и И. И. Дибич, и он умел доверять им и поддерживать их суждения. Без напряженной работы Волконского, его политических дарований и связей Главный штаб российской армии занимал бы гораздо более слабые позиции и действовал бы гораздо менее эффективно в 1812— 1814 гг. Но даже несмотря на все усилия, предпринятые Волконским, к началу войны в 1812 г. в российской армии было слишком мало штабных офицеров, а многие из тех, кто находился в строю, были молоды и неопытны.

Вернувшись из Парижа, где он изучал устройство французского штаба, П. М. Волконский установил хорошие профессиональные отношения с М. Б. Барклаем де Толли, которые сохранялись между ними и в дальнейшем. За два года, предшествовавшие вторжению Наполеона, Волконский поставил свиту Е. И. В. по квартирмейстерской части на ноги. Действуя в качестве помощника П. М. Волконского, К. Ф. Толь составил и распространил инструкцию для штабных офицеров. Согласно инструкции, в их компетенции находились все вопросы, связанные с развертыванием армии, ее передвижениями и выбором мест для проведения сражений. Параллельно с этим А. И. Хатов вел подготовку все большего числа подававших надежды молодых кадетов, которые должны были стать младшими штабными офицерами, а сам П. М. Волконский работал над переводом в Главный штаб наиболее способных офицеров, среди которых самым известным суждено было стать И. И. Дибичу - еще одному офицеру Семеновского полка. Введение в состав штаба ряда офицеров, имевших опыт боевых действий на передовой, и некоторого числа российской знати помогло сократить разрыв между Главным штабом и генералами, командовавшими корпусами и дивизиями, а также уменьшить их подозрения по отношению к этой структуре. Этому способствовал и боевой опыт, приобретенный штабными офицерами в 1805-1812 гг.

Тем не менее определенное недоверие сохранялось. Ключевым моментом стал 1810 г., когда Александр I постановил, что отныне все должности штабных офицеров в штабах должны были занимать специально подготовленные офицеры Главного штаба. Традиционно начальник штаба управлял своим штабом через дежурного генерала и нескольких адъютантов, многие из которых приходились ему родственниками, друзьями и подчиненными. Отчасти - и это было типично для российской армии и бюрократии - штабы напоминали расширенный вариант домашнего хозяйства. Теперь же некоторый дисбаланс в столь удобное и имевшее длительную историю положение вещей начинали вносить профессиональные качества офицеров.

Стоявшим во главе штаба генералам было непросто с этим смириться. Их также терзал вопрос, насколько компетентными окажутся присланные к ним никому не известные молодые офицеры, часто нерусского происхождения, в условиях настоящей войны, сильно отличавшихся от тех, в которых прокладывались маршруты движения войск и составлялись карты. Кроме того, большое преимущество генеральских друзей и подчиненных, которыми традиционно был укомплектован штаб, заключалось в том, что они были лояльны по отношению к своему покровителю. Мог ли последний быть уверен в том, что так же будут вести себя не известные ему штабные офицеры, предположительно получившие назначение вследствие своих профессиональных качеств и не состоявшие с ним в личных отношениях? В своей инструкции для штабных офицеров К. Ф. Толь отводил первостепенную роль лояльности по отношению к своим начальникам штабов. Это не помешало Александру I отдать распоряжение начальникам штабов армий М. Б. Барклая и П. И. Багратиона писать напрямую императору обо всех делах, находившихся в их ведении. Не удивительно, что структуре российского командования в 1812-1813 гг. потребовалось некоторое время, чтобы приспособиться к новым обстоятельствам. Историк Главного штаба высказывал предположение, что Третьей Обсервационной армии А. П. Тормасова удалось сделать это быстрее, чем Первой Западной армии М. Б. Барклая или Второй Западной армии П. И. Багратиона потому, что сам А. П. Тормасов и ключевые офицеры его штаба ранее работали в похожей структуре, созданной генералфельдмаршалом князем Н. В. Репниным.

Как было показано выше, если в некоторых отношениях российская армия в 1807-1812 гг. обновилась, то в других сферах попрежнему господствовали старые привычки и имелись нерешенные проблемы. В целом российская армия в июне 1812 г. не просто численно превосходила ту, что выступила против Наполеона в 1805 г., но и была качественно лучше. Помимо специальных преобразований, проведенных в 1807-1812 гг., позиции российской армии укрепились благодаря тому, что теперь у нее было гораздо больше боевого опыта, полученного на полях сражений в Европе, чем семь лет назад. Прежде всего это касалось лейб-гвардии. Павел I начал процесс превращения лейб-гвардии из украшения императорского двора в военную элиту, но когда полки лейб-гвардии приняли участие в кампании 1805 г., их боевой опыт был минимален. Например, среди преображенцев ни один офицер званием ниже полковника до этого не участвовал в сражении; среди старших унтер-офицеров это удалось сделать очень немногим. Понеся первые потери в 1805-1807 гг. и пополнив свои ряды за счет ветеранов, переведенных к ним из полков тяжелой пехоты, гвардейцы стали гораздо больше похожи на элитные резервные войска, чье участие могло решить исход сражения.

Тем не менее основные сильные и слабые стороны армии после 1805 г. так и остались без изменения. К числу первых могли быть отнесены численность и хорошая подготовка легкой кавалерии, а также невероятная храбрость, дисциплина и выносливость пехоты. Слабой стороной являлось высшее командование российской армии. А это означало прежде всего наличие соперничества между генералами и трудности, связанные с подбором компетентного и авторитетного главнокомандующего.

Попытка разобраться в деталях размещения российской армии для отражения внешней угрозы неизбежно оказывается трудной для понимания. По этой причине полезно представить силы российской армии разделенными на три линии обороны. Переднюю линию образовывали лейб-гвардия, гренадеры и большинство армейских частей армии. Изначально все войска распределялись между 1-й Западной армией Барклая де Толли и 2-й Западной армией Багратиона. Когда в мае 1812 г. в Петербурге стало известно о франко-австрийском союзе, была образована 3-я Обсервационная армия под командованием генерала А. П. Тормасова, оборонявшая возможные пути вторжения противника в северной Украине. Всего в трех армиях, включая казачьи полки, насчитывалось только 242 тыс. человек, что составляло едва половину численности первой волны сил Наполеона. Если бы они были уничтожены, война бы закончилась. Не располагая подобными кадрами, было бы невозможно воссоздать армию, способную противостоять Наполеону в ходе войны.

Поскольку, по имеющимся данным, численность российской армии в июне 1812 г. по реестрам составляла 600 тыс. человек, удивительным представляется тот факт, что она могла выдвинуть против Наполеона на передовую менее половины своих сил. В какой-то мере эта ситуация отражала традиционный для российской армии разрыв между числившимися по реестру рекрутами и действительным числом солдат, находившихся на службе. Всегда велико было число солдат, которые были либо больны, либо командированы для выполнения другого рода обязанностей, либо даже мертвы и не вычеркнуты из реестров. Помимо этого, однако, многие войска располагались вдоль других границ. Сюда входили 42 тыс. человек на Кавказе, многие из которых участвовали в продолжавшейся на тот момент войне с Персией. Основную часть составляли 31 тыс. солдат в Финляндии, 17,5 тыс. - в Крыму и южной Украине, и почти 60 тыс. солдат Дунайской армии, возможность использования которых появилась совсем незадолго до начала войны - после подписания мирного договора с Османской империей. Эти войска были не просто многочисленными, но состояли из закаленных в боях ветеранов. Они находились слишком далеко, чтобы принять участие в боях лета 1812 г., однако если бы удалось придать войне затяжной характер, их вклад мог бы оказаться решающим.

Вторая линия обороны была укомплектована резервными подразделениями. Часть этих войск состояла из резервных пехотных батальонов и кавалерийских эскадронов армейских полков. В этот период российский пехотный полк состоял из трех батальонов численностью около 750 человек каждый. С началом войны первый и третий батальоны отправлялись для участия в кампании, тогда как второму батальону отводилась роль «запасного», и он оставался в тылу. Кирасирские и драгунские полки включали пять эскадронов, один из которых являлся запасным. Два из десяти эскадронов полков легкой кавалерии назывались «запасными» и оставлялись в тылу. Задача этих резервных подразделений состояла в том, чтобы пополнять полки, находившиеся на передовой, нести охрану полковых складов, заниматься подготовкой рекрутов, а также (в случае с кавалерией) подбирать ремонтных лошадей и тренировать их.

К сожалению, реальное положение дел было сложнее, чем рисует предложенная схема. Как это часто случалось, лейб-гвардия была исключением из правил. Гвардейские пехотные полки шли в бой всеми тремя батальонами. Помимо этого все русские пехотные батальоны - будь то гвардейские, тяжелой или легкой пехоты - состояли из четырех рот. Из них лучшая носила название «гренадерской», а три остальные - обычно «мушкетерских». Хотя второй батальон линейной пехоты оставался в резерве, его гренадерские роты командировались для строевой службы. Эти роты соединялись в так называемые «сводно-гренадерские» батальоны, полки, бригады и дивизии. Две такие дивизии были распределены между 1-й и 2-й Западными армиями, и обе они сражались при Бородино.

В 1812 г. шел активный обмен мнениями между Д. И. Лобановым-Ростовским и И. Н. Эссеном, последовательно исполнявшими должность рижского военного губернатора, и штабами российской армии по вопросам подготовленности запасных батальонов, из которых состоял гарнизон Риги. Не только оба губернатора, но также и старший военный инженер армии, генерал К. И. Опперман, жаловались на то, что запасные батальоны по природе своей обладают неполной численностью и часто были плохо обучены. Александр I отрицал это, утверждая, что у хороших полков - хорошие резервы и наоборот. Здравый смысл подсказывает, что Лобанов, Эссен и Опперман были правы, по крайней мере отчасти. Весьма

 вероятно, что любой здравомыслящий командир, отправлявшийся со своим полком на войну, стремился перевести менее подготовленную часть личного состава в запасной батальон, предназначавшийся для несения службы в тылу. Батальон, лишавшийся своей элитной гренадерской роты, по определению становился количественно и качественно слабее. Тем не менее Александр I был прав, настаивая на том, что многие резервные батальоны, служившие под командованием П. И. Багратиона или присоединенные к 1-му корпусу графа П. X. Витгенштейна в 1812 г. дрались отменно.

Другая половина «второй линии» русских состояла из батальонов, подготовленных в запасных рекрутских депо, которые изначально были созданы А. А. Аракчеевым в 1808 г. с целью облегчить крестьянам переход к военной службе. В 1811 г., ввиду приближения войны было решено формировать резервные батальоны из рекрутов, почти прошедших подготовку в так называемых депо «первой линии». Эти батальоны стали официально именоваться четвертыми батальонами соответствующего полка. Их кадровый костяк состоял из оберофицеров, унтер-офицеров и рядовых старослужащих, откомандированных из своих полков для подготовки рекрутов в депо. Четвертые батальоны затем объединялись в резервные бригады и дивизии.

В марте 1812 г. вынашивались замыслы по соединению всех резервных подразделений «второй линии» в три резервных армии. Со временем эти резервные армии могли бы усилить позиции М. Б. Барклая, П. И. Багратиона и А. П. Тормасова. В случае, если бы действующие армии были разбиты или вынуждены отступить, у них появлялась бы возможность для отхода под прикрытием армий резервных.

Этому плану не суждено было сбыться, и в реальности резервные армии в 1812 г. так и не были созданы. Одна из причин заключалась в том, что Наполеон продвигался быстрее, чем ожидалось, и российским резервам пришлось покинуть лагери раньше, чем из них успели сформировать армии. Еще более важным обстоятельством являлось то, что в 1812 г. многие резервные батальоны пришлось передислоцировать для передовых оборонительных рубежей. В мае 1812 г., когда в ответ на новую угрозу, исходившую со стороны Австрии, была создана Третья армия Тормасова, в ее состав вошли многие резервные (т. е. вторые) батальоны.

Резервные батальоны также включали большую часть 18,5-тысячного гарнизона Риги, равно как и менее крупные воинские контингенты, в задачу которых входила оборона крепостей Бобруйска, Киева и Динабурга. После оставления Динабурга его гарнизон вошел в состав корпуса П. X. Витгенштейна и защищал подступы к Петербургу.

Между тем из восьмидесяти семи четвертых батальонов, подготовленных в рекрутских депо, двенадцать присоединились к Рижскому гарнизону, шесть сражались под командованием П. X. Витгенштейна, остальные же вошли в состав отступавших 1-й и 2-й Западных армий. Генерал М. А. Милорадович присоединился к войскам М. И. Кутузова накануне Бородинского сражения, имея при себе большую часть остававшихся в строю батальонов общей численностью 13,5 тыс. солдат. Четвертые батальоны были распущены, а их личный состав пополнил ряды полков М. И. Кутузова. Это был разумный шаг. Рекруты из четвертых батальонов никогда не видели своих полков, частью которых они являлись, и практически не имели чувства полковой солидарности. Кроме того, в сражении нельзя было полагаться на батальоны, укомплектованные людьми, ни разу не нюхавшими пороху. Однако все они имели начальную военную подготовку и, будучи распределены среди ветеранских подразделений М. И. Кутузова, могли послужить для них надежным и ценным пополнением. Кроме того, это позволяло распределить обер- и унтер-офицеров таким образом, чтобы они смогли подготовить всю ту огромную массу рекрутов, которые оказались в армии в результате рекрутских наборов военного времени.

Третьей линией обороны России в принципе являлось все годное к военной службе мужское население империи. За время Отечественной войны в вооруженные силы были призваны более миллиона человек, не считая тех нескольких сотен тысяч солдат, которые уже были в строю к началу кампании. Очень немногие из этого миллиона, однако, приняли участие в реальных боевых действиях в 1812 г., и может показаться странным, что, имея в своем распоряжении подобные ресурсы, Александр I позволил себе откладывать их мобилизацию и тем самым дал возможность Наполеону добиться серьезного численного перевеса накануне войны.

На этот счет существует ряд правдоподобных объяснений. Истинный размер наполеоновской армии, готовившейся к вторжению в Россию, стал известен только в начале 1812 г. Александр также не желал провоцировать Наполеона, открыто наращивая численность российской армии. Возможно, еще большее значение имели кадровые и финансовые проблемы. Не было никакого смысла проводить мобилизацию многотысячной массы рекрутов и кормить их за государственный счет до тех пор, пока не было достаточного количества обер- и унтер-офицеров, которые могли бы обучить их и повести в бой.

Государство в 1807-1812 гг. сделало все возможное для подготовки эффективных военных кадров. Полковое начальство получило инструкции по выучке младших унтер-офицеров. Были сформированы три так называемых гренадерских подготовительных батальона, которые должны были готовить кадры для замещения должностей фельдфебелей и унтер-офицеров. Существовали различные стимулы для получения офицерского звания. Например, вдовы офицеров, погибших в сражении, получали их жалование в полном размере в качестве пенсии. Еще важнее было то, что военное министерство учредило приписанный ко Второму кадетскому корпусу так называемый Дворянский полк, предлагавший желающим пройти бесплатно и по сокращенной программе курс офицерской подготовки. С 1807 и до конца 1812 г. более 3 тыс. молодых людей прошли через этот полк и получили офицерское звание; большинство продолжило службу в армейской пехоте. Тем не менее как до, так и во время войны найти надежных обер- и унтер-офицеров всегда было сложнее, чем произвести набор рекрутов.

Действия и слова Александра I накануне наполеоновского вторжения, позволяют понять, в каком направлении работала его мысль. В августе 1812 г. он сказал официальному лицу из Финляндии, что единственный способ сплотить российское общество, несмотря на огромные жертвы, которые потребуется принести для победы над Наполеоном, сделать так, чтобы французский император воспринимался как агрессор, чтобы он вторгся на территорию России. Александр I отчетливо ощущал, что в случае войны на русской земле он мог обратиться с призывом принять «добровольное» участие в военных приготовлениях, что было невозможно в том случае, если бы он выступил инициатором войны или начал ее за пределами отечества, как это было во время всех войн предшествующего столетия. Он начал обращаться с подобными призывами еще до наполеоновского вторжения. Таким образом, политическая и финансовая логика переживающего бюджетный дефицит государства заключалась в том, чтобы не начинать полномасштабную мобилизацию до того момента, когда война стала бы неизбежной, и можно было бы рассчитывать на добровольное участие общества. Эта политика проводилась в течение всего 1812 г.

Военные планы стали составляться с начала 1810 г. В марте того же года М. Б. Барклай де Толли подал Александру I записку под названием «О защите западных пределов России». Документ важен как тем, что в нем было сказано, так и тем, о чем предпочли умолчать. Большая часть изложенных в нем идей послужила основой для всех будущих планов, разработанных Барклаем и Александром I. Именно они в конечном итоге являлись единственными людьми, чье мнение имело реальный вес, когда речь заходила о планировании военных действий.

М. Б. Барклай подчеркивал, что из всех российских границ западная является наиболее уязвимой. Она была чрезвычайно протяженной и плохо защищенной вследствие равнинного рельефа местности и малочисленности российских войск, сосредоточенных вдоль нее. В отличие от большей части рубежей Российской империи, на западной границе угроза вторжения не возникала со времен поражения Карла XII под Полтавой столетием ранее. Это объясняло ее слабую укрепленность. Военный министр утверждал, что в случае вторжения сильно превосходящих сил противника на земли, отторгнутые от Польши после 1772 г., их защита не представлялась возможной.

Удержать эти территории можно было только посредством возведения системы крепостей, но это стоило баснословно дорого и требовало по крайней мере двадцати пяти лет. В этих обстоятельствах российская армия должна была с боями отходить с территории всей Белоруссии и Литвы. Она должна была использовать, забрать с собой или уничтожить все запасы пищи и фуража в этой местности, поставив противника перед необходимостью находить себе пропитание в опустошенных районах.

Основная задача заключалась в создании сильной защитной линии вдоль Двины и Днепра, где русским предстояло держать оборону. Для укрепления этой линии требовалось возвести ряд крепостей и укрепленных лагерей. Барклай полагал, что вероятнее всего противник нанесет основной удар на юго-востоке в направлении Киева, хотя продвижение на северо-западе в сторону Курляндии и Ливонии было также возможно. В любом случае российская армия, которой предстояло встретить этот удар, попыталась бы замедлить движение противника, отступая с боями, но при этом избегая генерального сражения. По мере того как находившиеся под ударом войска отступали в направлении укрепленного лагеря, российская армия на противоположной стороне должна была попытаться зайти противнику в тыл. М. Б. Барклай добавлял, что «нельзя ожидать, чтобы противник осмелился наступать по центру», иными словами, в направлении Минска и Смоленска, но если бы он все же пошел на это, тогда располагавшаяся там небольшая «резервная армия» должна была заманить французов вперед, а две главные русские армии - ударить неприятелю во фланги и в тыл.

М. Б. Барклай утверждал, что из двадцати трех дивизий действующей армии восемь потребовалось бы оставить для обороны территорий в Финляндии, на Кавказе и на турецкой границе. Это обстоятельство требовало проведения некоторых фортификационных работ в Финляндии, мира с турками и невмешательства Австрии в Валахии и Молдавии. Даже в случае реализации столь оптимистичного сценария только пятнадцать дивизий (едва насчитывавших 200 тыс. человек) смогли бы действовать на западном фронте. Семь из них следовало разместить на юге, т. е. на левом фланге российской линии фронта. Они преградили бы противнику путь на Киев. Четыре дивизии планировалось сосредоточить на правом фланге - в Курляндии.

На огромном пространство, отделявшем одну армию от другой, размещалось всего четыре дивизии, которые располагались между Вильно и Минском. По каким-то причинам М. Б. Барклай ничего не сказал о том, что может произойти в случае прорыва оборонительной линии между Двиной и Днепром. Не высказал он и мнения по поводу того, достаточно ли было 200 тыс. человек. Заступив на новый пост всего за несколько недель до составления данной записки, Барклай, возможно, чувствовал, что для своего первого обсуждения стратегии с императором он и так уже достаточно рискнул, предложив оставить территорию всей Белоруссии и Литвы.

На протяжении двух лет, последовавших с момента появления записки М. Б. Барклая, русские генералы обсуждали вопрос о необходимости выбора между оборонительной и наступательной стратегией перед лицом угрозы наполеоновского вторжения. Учитывая тот факт, что именно оборонительная стратегия, изначально предложенная Барклаем в марте 1810 г., была в конце концов принята и в результате доказала свою эффективность, может показаться само собой разумеющимся, что это было правильным решением. На самом деле в то время это было совсем не так очевидно. Видные генералы высказывали разумные доводы в пользу наступательной стратегии. Стоит отметить, что на протяжении большей части времени, прошедшего между мартом 1810 г. и апрелем 1812 г., как Барклай де Толли, так и А. И. Чернышев выступали в поддержку по крайней мере ограниченного наступления в Пруссии и герцогстве Варшавском, которое следовало предпринять в начале войны. Главным адептом чисто оборонительной стратегии являлся генерал-лейтенант К. Л. Фуль, ранее служивший старшим штабным офицером в Пруссии и поступивший на российскую службу в декабре 1806 г. Главным помощником Фуля был подполковник Людвиг фон Вольцоген, ответственный за выбор местоположения знаменитого укрепленного лагеря в Дриссе, на основе которого строилась вся оборонительная стратегия Фуля. Но в октябре 1811 г. даже Вольцоген утверждал, что наступательная стратегия была более оправданна.

Причины тому были отчасти политического характера. Всем было очевидно, что если российская армия не пойдет в наступление в начале войны, Россия лишится возможности заполучить Пруссию в качестве союзника. Вплоть до зимы 1811-1812 гг. этот вопрос не был решен определенным образом: подписанная Россией конвенция, по которой та обязывалась действовать наступательно, так никогда и не была ратифицирована прусской стороной. Еще одной животрепещущей политической проблемой было сохранение лояльности польского населения по отношению к России. По утверждению Л. Л. Беннигсена, сделанному в феврале 1811 г., наступление русских в герцогстве Варшавском не позволило бы Наполеону заручиться поддержкой поляков, проживавших в западных пограничных районах России. Моральный подъем, вызванный наступлением России в сочетании с привлекательными в глазах поляков уступками мог привести к тому, что значительные части польской армии встали бы на сторону России.

К наступлению подталкивали и весомые военные соображения. Вторжение в пределы герцогства Варшавского означало, что основные тяготы войны затронули бы Польшу, а не Россию. Еще важнее было то, что в случае вторжения Наполеона в Россию, его основными плацдармами были бы герцогство Варшавское и Восточная Пруссия. Для обеспечения армии французам требовалось заблаговременно подготовить крупные запасы продовольствия и амуниции. Во время движения этой армии через Европу к позициям, расположенным на границе с Россией, тот факт, что ее арсеналы и запасы провианта и фуража находились в герцогстве Варшавском, делали ее уязвимой для упреждающего удара русских. Здравомыслящий захватчик понимал, что период, в течение которого было возможно вести кампанию в России, был очень непродолжителен. Было безумием начинать вторжение до начала июня, так как только тогда поля покрывались травой, достаточной для прокорма лошадей. С этого момента до ноября, когда выпадет снег, в распоряжении неприятеля будет пять месяцев. В худшем случае упреждающий удар российской армии мог сорвать план наступления Наполеона и дать России еще год для проведения оборонительных мероприятий.

Помимо всего прочего, русские генералы выступали в пользу наступления потому, что понимали, с каким риском и трудностями была сопряжена чисто оборонительная стратегия. Западная граница имела очень большую протяженность. Если бы Россия продолжила войну против турок, французские или австрийские войска могли вторгнуться в Бессарабию и поставить под угрозу позиции России на северном побережье Черного моря, тогда как основные силы наполеоновской армии связали бы большую часть российской армии в Белоруссии и Литве. Конец этим опасениям был положен весной 1812 г., когда с турками был заключен мир, а Австрия обещала не начинать вторжения в Россию. Тем не менее граница с Восточной Пруссией и Варшавским герцогством сама по себе была очень протяженной. Русским приходилось защищать подступы и к Петербургу, и к Москве. Угроза для последней могла исходить напрямую из Смоленска на западе или из Калуги на юго-западе. В число приоритетных задач входила также оборона Киева и Украины. Поэтому русские армии были растянуты в узкую линию. Во время маршей на огромной территории в районе Припяти коммуникации были крайне плохи. Русская южная армия, защищавшая Украину, была предоставлена самой себе. Наполеон мог перекрыть одну из двух основных дорог, по которым маршировали русские войска, и обратить большую часть французской армии против одной из двух половин оборонительной линии русских.

Суть оборонительной стратегии заключалась в том, что она отдавала инициативу противнику. Учитывая географические условия западных приграничных районов России, Наполеон имел все возможности для того, чтобы прорвать линию фронта, разбить российскую армию на части и методично их уничтожить. Двигаясь через центр позиций русских, он получал преимущество, так как оказывался между ними и мог воспользоваться внутренними коммуникациями. П. И. Багратион, П. М. Волконский и дядя императора герцог Александр Вюртембергский в первые месяцы 1812 г. делали акцент на этой угрозе.

Положение ухудшалось тем, что в бедных с хозяйственной точки зрения западных приграничных районах России было очень трудно содержать на постое крупную армию в течение нескольких недель кряду, за исключением разве что тех нескольких недель, которые следовали непосредственно за сбором урожая. Скученность войск вызывала резкий рост заболеваний. Кроме того, можно было гораздо эффективнее уничтожить запасы продовольствия, не позволив французам завладеть ими. Для этого нужно было расквартировать армию на обширной территории и реквизировать провиант в счет налогов. Пограничные губернии были объявлены на военном положении в конце апреля: это облегчило получение реквизиций, но армейские штабы были противниками преждевременной концентрации войск. Во всяком случае, как только Наполеон выехал из Парижа, один из источников информации для российской разведки иссяк. Сам Наполеон надеялся на то, что Россия сама начнет наступление, и до самого последнего момента не имел окончательного плана вторжения. Затем он, конечно, сделал все возможное для того, чтобы скрыть направление своего главного удара. Только к концу мая у русских начала складываться ясная картина того, откуда следовало ждать основной удар неприятеля.

В своей записке, составленной в марте 1810 г., М. Б. Барклай утверждал, что пограничные области России на западе плохо защищены в силу недостаточного количества войск и особенностей рельефа местности. Многие другие офицеры развили эту тему в своих рапортах, написанных с марта по июнь 1812 г. В ту эпоху в России было слишком мало военных инженеров. В 1807-1811 гг. небольшие инженерные команды были развернуты в морских крепостях на Балтийском побережье и предназначались для отражения возможных атак англичан. То же самое было сделано на Кавказе и на Балканах с целью обезопасить отвоеванные у турок опорные пункты. С марта 1810 г. перед инженерными войсками была поставлена тяжелейшая задача в рекордно короткие сроки укрепить западные границы. Как указывалось в ряде записок, крепости, остававшиеся под контролем русских в тылу у Наполеона, представляли бы серьезную угрозу для его слабых коммуникаций. Это могло бы замедлить его продвижение. Еще важнее было то, что отступавшей армии, не имевшей крепостей у себя в тылу, было негде размещать различного рода припасы и обозы, в силу чего возникала необходимость постоянно их охранять. В этой ситуации армия должна была отступать быстро, так как только соблюдение дистанции с противником обеспечивало ее безопасность.

Но сколь острой ни была потребность в крепостях, на ровном месте они не могли быть возведены за два года. На своем южном фланге русские успели подготовить к осаде оборонительные сооружения Киева и возвели мощную крепость в Бобруйске. На северном фланге была укреплена Рига, хотя начальник инженерного корпуса генерал К. И. Опперман сомневался, что город сможет продержаться длительное время в случае серьезной осады без существенного увеличения численности его гарнизона. Сразу после окончания работ по строительству новой крепости Динабург на Двине Опперман собирался перевезти сюда все военные припасы и продовольствие из Риги, поскольку опасался, что в случае ее захвата французами под угрозой окажется материально-техническое обеспечение основных сил российской армии. Однако строительство Динабурга не могло быть завершено к лету 1812 г. Это означало, что весь центральный сектор российской обороны оставался открытым. Как указывал Л. Л. Беннигсен, этот сектор давал противнику доступ к центральным районам Российской империи, включая вероятные базы снабжения российской армии в Москве и Смоленске. Положение усугублялось тем, что в обширном центральном секторе на пути противника не было серьезных естественных преград. Вольцоген повиновался приказу и избрал берег Двины в качестве оборонительного рубежа с укрепленным лагерем в Дриссе. Тем не менее он предупреждал, что две трети русла Двины выше по течению мелководны и в летнее время легко преодолеваются вброд. Более того, почти везде ее западный берег выше восточного, что ставило оборонявшиеся войска в очень невыгодное положение.

М. Б. Барклай получил аналогичный совет из уст еще более авторитетного человека, генерала К. И. Оппермана, в августе 1811 г. сообщившего, что Двину не удастся удержать в случае массированного наступления противника, «как бы которая-либо частная позиция выгодна ни была». Причина этого заключалась в том, что «в летнее время переход через оную реку мало затруднителен, что ближние к ее берегам места открыты и везде почти проходимы, и что от того всякая позиция на берегах сей реки или близ оных обойдена быть может».

Между Ригой на Балтийском побережье и Бобруйском, находившимся далеко к югу от нее, единственным значительным защитным сооружением в июне 1812 г. являлся укрепленный лагерь в Дриссе. Он располагался выше по течению реки ближе к Витебску и начал отстраиваться весной 1812 г. В своем плане генерал К. Л. Фуль, неофициальный советник Александра I, избрал Дрисский лагерь ключевым звеном в обороне внутренних районов империи. Фуль ожидал, что к моменту подхода сил Наполеона к Дриссе они будут измотаны, а их численность уменьшится после перехода через опустошенные территории Белоруссии и Литвы. Если бы французы предприняли штурм укрепленного лагеря, в котором укрывалась большая часть Первой армии, то оказались бы в очень невыгодном с тактической точки зрения положении. Если бы они попытались обогнуть Дриссу, Первая армия могла бы ударить им во фланг. Тем временем силы П. И. Багратиона и М. И. Платова должны были осуществлять глубокие вылазки в тыл Наполеона.

В принципе план К. Л. Фуля имел много общего с предложениями М. Б. Барклая, озвученными в марте 1810 г. Он также делал ставку на стратегическое отступление и разорение оставляемой территории; на укрепленные лагери как средство усиления оборонявшейся армии, когда та окажется в безвыходном положении; на участие прочих сил российской армии в нанесении ударов Наполеону во фланги и тыл. Однако в отличие от М. Б. Барклая, Фуль считал наиболее вероятным местом нанесения главного удара наполеоновской армии не фланги, где Барклаю видел наибольшую угрозу, а центр российской линии фронта. По мнению Барклая, укрепленные лагери должны были опираться на поддержку крепостей - Риги на севере и Бобруйска на юге. Без поддержки из Динабурга Дриссе предстояло держаться в одиночку. Кроме того, в 1810 г. Барклай не мог предвидеть, что Россия подвергнется вторжению армии численностью порядка полумиллиона человек.

Даже в 1812 г. К. Л. Фуль, вероятно, не до конца отдавал себе отчет в размере готовившейся к вторжению армии Наполеона. Доступ к материалам русской разведслужбы был ограничен очень узким кругом лиц. К марту 1812 г. Александр I, M. Б. Барклай и их фактически главный офицер разведки П. А. Чуйкевич знали о том, что даже первая волна наполеоновской армии будет насчитывать 450 тыс. человек. Столь значительные силы могли, не подвергаясь опасности, обогнуть Дриссу и обеспечить себе прикрытие. Они могли также без проблем отразить любую атаку, организованную П. И. Багратионом и М. И. Платовым. Если бы Первая армия попыталась укрыться в Дриссе, она могла быть окружена и захвачена в плен так же легко, как это произошло с войсками Мака при Ульме в начале кампании 1805 г. Тем не менее разработанный Александром I план кампании 1812 г., по крайней мере на первый взгляд, строился вокруг укрепленного лагеря в Дриссе. В самом начале войны российская армия должна была совершить стратегическое отступление к Дриссе и затем попытаться удержать французов на линии, проходившей по течению реки Двины. Возможно, Александр искренне верил в план Фуля. Он всегда имел склонность ставить мнение солдат чужих армий выше мнения собственных генералов, в чьи способности он обычно слабо верил. Кроме того, «научные» прогнозы К. Л. Фуля относительно точного момента, к которому ресурсы Наполеона должны были подойти к концу, могли вызвать симпатии Александра, питавшего любовь к чистым и абстрактным идеям. Несомненно, император полагал, что план Фуля основан на тех же представлениях, что и предложения, внесенные ранее Барклаем. Он также помнил, что в 1806-1807 гг. Л. Л. Беннигсен в течение шести месяцев держал загнанным в угол противника, вдвое превосходившего по численности его армию. Тем не менее все же остается место для некоторого цинизма. Александр не хотел, чтобы Наполеон добрался до внутренних районов России, хотя и опасался, что это могло произойти. Любое открытое признание того факта, что Наполеон уже в начале своей кампании мог достичь Великороссии, не говоря уже об обсуждении планов, основанных на данном предположении, подорвало бы доверие к императору. Если же ставилась задача остановить Наполеона недалеко от границы Великороссии, то план Фуля казался единственным имевшимся на тот момент вариантом. В случае его провала Александр знал, что Фуль идеально подходит на роль козла отпущения. Не имевший протекции иностранец, он вызывал презрение у русских генералов, которые видели в нем средоточие всех качеств немецкого педантичного штабного офицера, ничего не смыслившего в войне.

Хотя Александр I, возможно, сохранял веру в план Фуля даже в июне 1812 г., с трудом верится, что опытный М. Б. Барклай мог позволить подобному плану существенно повлиять на свои представления о том, как следует вести войну, учитывая совет, полученный военным министром от главного армейского инженера. Однако с точки зрения Барклая, лагерь в Дриссе не приносил вреда. Он практически не потребовал ресурсов военного ведомства, поскольку был построен с привлечением местных работников. Он также представлял собой ценный перевалочный пункт при отступлении армии и являлся практически уникальным местом, где запасы оружия и провизии для отступавшей армии могли храниться в относительной безопасности. В любом случае окончательный выбор стратегии России оставался не за М. Б. Барклаем, а за императором. Однако, как представляется, лучшим ключом к образу мыслей Барклая непосредственно накануне войны является записка П. А. Чуйкевича, составленная в апреле 1812 г. В ней ничего не говорилось об укрепленных лагерях в целом или о Дрисском лагере в частности. Анализ П. А. Чуйкевича был близок к идеям, высказанным ранее А. И. Чернышевым. Он утверждал, что вся военная система Наполеона зависит от крупных сражений и быстрых побед. Для русских условием победы было «предпринимать и делать совершенно противное тому, чего неприятель желает». Им следовало отступать, внезапно нападать на коммуникации противника значительно превосходившими силами легкой кавалерии и изматывать силы Наполеона: «Нам должно избегать генеральных сражений до базиса наших продовольствий». В ходе предыдущих войн Наполеон, когда расстраивались его планы, допускал серьезные ошибки, но его враги ими не пользовались. Россия не должна упустить свой шанс. Ее кавалерия могла представлять смертельную опасность, преследуя поверженного врага. Решимость не начинать переговоры и продолжать военные действия до победного конца была жизненно необходима, но столь же необходима была осторожность; Фабий, - римский генерал, чей отказ от сражения сильно разочаровал Ганнибала, - должен был служить для них примером. Ту же цель должно было преследовать стратегическое отступление Веллингтона на Пиренейском полуострове.

«Сколь ни сходствен с духом Российского народа предполагаемый образ войны, основанный на осторожности: но вспомнить надобно, что мы не имеем позади себя других готовых ополчений, а совершенное разбитие 1-й и 2-й Западных армий может навлечь пагубные для всего Отечества последствия. Потеря нескольких областей не должна нас устрашать, ибо целостность Государства состоит в целости его армий». Чуйкевич также предлагал ряд способов, с помощью которых можно было подтолкнуть европейские страны начать действия в тылу Наполеона. Хотя эти способы были далеки от реальности, они служат полезным напоминанием о том, что для Чуйкевича, Барклая и Александра кампания 1812 г. в России была всего лишь первым этапом более продолжительной войны, нацеленной на то, чтобы покончить с господством Наполеона в Европе.

В записке П. А. Чуйкевича не рассматривались детали. Ничего не говорилось о том, где именно могло быть остановлено наступление Наполеона. В отличие от К. Л. Фуля, П. А. Чуйкевич был настоящим солдатом и понимал, что на войне отнюдь не все идет по заранее намеченному плану. Однако никто из читавших его записку не мог быть уверен в том, что наступление Наполеона будет остановлено в западных губерниях. Велика была опасность что война дойдет до центральных районов России. На самом деле М. Б. Барклай и Александр I всегда осознавали возможность такого сценария. Любой человек, стоявший у кормила власти в России, знал, что Карл XII продвинулся вглубь империи и был разгромлен Петром Великим. Параллель была достаточно очевидной. Совсем незадолго до вторжения Наполеона граф Ф. В. Ростопчин писал Александру I: «Если бы несчастные обстоятельства вынудили нас решиться на отступление перед победоносным врагом, и в этом случае император России всегда будет грозен в Москве, страшен в Казани и непобедим в Тобольске».

В 1807 г. сам Барклай, оправляясь от полученных ранений, по-видимому, обстоятельно говорил о том, что нужно будет разгромить Наполеона, заманив его вглубь России и устроив ему новую Полтаву. До 1812 г. Александр I и его сестра Екатерина в частных беседах обсуждали возможность захвата Наполеоном в случае войны как Москвы, так и Петербурга. В начале 1812 г. император сделал негласные распоряжения в случае необходимости вывезти свою любовницу и ребенка на Волгу.

Все это было далеко от конкретных планов по заманиванию Наполеона вглубь страны и по подготовке к его разгрому на территории России. На самом деле подобных планов не существовало, а приготовления не велись. Это было разумно. Брат М. Б. Барклая был полковником в Главном штабе, в 1811 г. он писал, что бессмысленно составлять планы военных действий, простиравшиеся дальше начального этапа любой войны - столь изменчивы были обстоятельства любой кампании. Это было тем более вероятно в 1812 г., что Россия, применяя оборонительную стратегию, отдавала инициативу в руки Наполеона. Если бы Наполеон переправился через Двину, он мог направиться к Москве. С другой стороны, он мог двинуться в сторону Петербурга или даже направить основной удар южнее, в направлении Украины, за что ратовали польские советники. Более вероятно, что он мог завершить кампанию завоеванием Белоруссии и сосредоточить свои усилия на восстановлении польского королевства и создание базы снабжения для ведения новой кампании в 1813 г., целью которой стали бы центральные районы России. Еще до начала войны Наполеон сообщал Клеменсу Меттерниху, министру иностранных дел Австрии, что именно это он и намеревался сделать, и по крайней мере один старший офицер российского Главного штаба полагал, что, если бы Наполеон остановился на этом варианте, это имело бы для России пагубные последствия.

Для власть предержащих в России предметом крупных забот и опасений было то, как их подданные отреагируют на французское вторжение. Прежде всего это касалось поляков, не в последнюю очередь потому, что именно они преобладали в регионе, который, согласно стратегии России, планировалось отдать захватчикам. До начала войны между русскими генералами и государственными деятелями развернулась оживленная полемика о том, как поляки отзовутся на вторжение французов. По общему ощущению, многие крупные землевладельцы должны были отдать предпочтение власти российского императора, поскольку они отрицательно относились к отмене крепостного права в герцогстве Варшавском и опасались дальнейших радикальных мер. Что касается местных крестьян, то они могли начать громить поместья и возмущать общественный порядок, однако правящие круги России были уверены в том, что польские крестьяне не понимали националистических или якобинских идей и не проявляли к ним интереса. Большую опасность представляла масса польского дворянства. Большинство генералов были согласны в том, что в случае вторжения Наполеона в Россию и провозглашения им восстановления Польши большая часть образованных поляков в Литве и Белоруссии выступят в его поддержку - отчасти на волне националистического подъема, отчасти веря в то, что он одержит победу. Конечно, эти соображения усиливали нежелание генералов отступать из пограничных районов, поскольку они не в последнюю очередь исходили из опасений, что Наполеон превратит эти территории в базу для дальнейших операций, целью которых были центральные районы России. Александр I и М. Б. Барклай де Толли не могли не учитывать такую возможность. Но они полагали, что численное превосходство армии Наполеона не позволяло им избрать иную стратегию. Они знали, что восстановление польского королевства не может произойти в одночасье, и рассчитывали на темперамент Наполеона, равно как и на природу его политического режима и военной системы, которые в совокупности делали маловероятной возможность применения французским императором стратегии, требовавшей много терпения.

Что касается российских подданных, то самым важным «электоратом» среди них была сама армия. Для любой армии поддержание дисциплины и морали в ходе длительного отступления является чрезвычайно трудной задачей. Прусская армия распалась после Йены - Ауэрштадта, и французская едва ли была лучше во время отступления от Москвы в 1812 г. и от Лейпцига в 1813 г. Дисциплине английской армии настал конец в ходе отступления к Корунне в 1808 г.; снова это случилось во время возвращения из Бургоса в Португалию в 1812 г.

Как отмечал один историк Пиренейской войны, «отступления не были сильной стороной английской армии». Хотя российская армия славилась своей дисциплиной, отступление через территорию не только всей Белоруссии и Литвы, но и вглубь России неизбежно становилось испытанием для морального духа и порядка в полках. Совсем незадолго до начала войны князь П. И. Багратион, подчеркивая влияние отступления на моральное состояние своих войск, преследовал собственные корыстные цели, поскольку сама идея отступления перед лицом противника была для него проклятием. Тем не менее его опасения были отнюдь не беспочвенны.

Для военных историков трюизмом является то, что армия может участвовать в войнах, только имея собственную «военную доктрину», разработанную в предвоенные годы. В начале XIX в. формализованная военная доктрина в ее современном понимании не существовала ни в одной стране. Для этого требовались военные училища и все прочие атрибуты современного военного образования и подготовки. Однако неофициально у российской армии в 1812 г. действительно имелась «доктрина», и она всецело была связана с наступательной стратегией и тактикой. С первых дней жизни в полку в молодых офицерах поощрялось развитие мужественности, бесстрашия, уверенности и напористости. Ожидалось, что каждый офицер верит в то, что один русский стоит пяти французов. В «игре», цель которой состояла в том, чтобы захватить трофеи (например, знамена) или заставить противника отступить с поля боя, на кону стояло мужское самолюбие. Многие русские генералы в 1812 г. придерживались подобного образа мыслей. Отступить перед противником было почти столь же сильным потрясением, что и неудачная попытка отстоять собственную честь на дуэли. Кроме того, на протяжении всего предыдущего столетия армия знала только победы. Величайшие победы над Фридрихом II и турками были одержаны в результате наступательных действий на территории противника. Величайшие русские полководцы XVIII в. А. В. Суворов и П. А. Румянцев делали ставку на скорость, решительность, неожиданность и ошеломление противника. Армия, воспитанная в духе подобных идей и традиций, неизбежно должна было возроптать, получив приказ об отступлении на сотни километров вглубь страны, в основе которого лежали соображения материально-технического обеспечения войск и подсчеты, выполненные штабными офицерами из числа «немцев».

Было также трудно предугадать реакцию гражданского населения России в случае, если бы Наполеон дошел до великорусских губерний. В конце концов от армии великой державы ждали, что она будет защищать имущество своих соотечественников, а не отступать на сотни километров без боя, отдавая центр страны на откуп неприятелю. Прежде всего представителям правящего класса приходилось беспокоиться о том, как их крепостные воспримут Наполеона, особенно если бы он пообещал их освободить. В военных документах, вышедших до начала войны, этой теме уделялось очень мало внимания. В одном интересном (хотя и уникальном) документе военного министерства высказывались дурные предчувствия относительно возможных волнений в крестьянской среде и утверждалось, что опыт Пугачевского восстания показал, что дворовые люди и крестьяне, работавшие на мануфактурах, являются наименее надежными элементами.

Эти опасения неизбежно усилились в июле 1812 г., когда Наполеон приблизился к границе России. H. M. Лонгинов, статс-секретарь супруги Александра I императрицы Елизаветы Алексеевны, писал в июле того же года: «...хотя я убежден в том, что наш народ не примет свободу, дарованную таким чудовищем, невозможно не испытывать беспокойства». В декабре 1812 г., когда опасность уже миновала, Джон Куинси Адамс отмечал, что среди правящих кругов Петербурга чувствуется большое облегчение, вызванное тем, что «крестьяне не продемонстрировали ни малейшей склонности воспользоваться случаем обрести свободу <...> Я вижу, что именно это глубоко трогает всех русских, с которыми я обсуждал этот предмет. Именно на этот счет они питали наибольшие опасения, и поэтому они испытывают большую радость, видя, что опасность миновала». Однако не следует преувеличивать влияние подобных страхов на составление планов боевых действий накануне войны. Имя Пугачева могло вызывать дрожь в светских салонах Петербурга, но опасения относительно крестьянского восстания почти не фигурировали в переписке Александра I, М. Б. Барклая или М. И. Кутузова.

В начале апреля 1812 г., когда подготовка армий к отражению вторжения шла полным ходом, у русских генералов имелись более неотложные дела, чем заботы о возможном крестьянском бунте. В то время Барклай все еще надеялся нанести упреждающий удар на территории герцогства Варшавского и Восточной Пруссии, хотя он и сознавал, что на тот момент он мог быть осуществлен исключительно в форме быстрой и ограниченной по своему воздействию операции, задачей которой будет сорвать планы противника. Он с нетерпением ожидал прибытия императора в ставку и разрешения начать атаку. В действительности, однако, император задержался в пути, и разрешение так никогда и не было получено. Император всегда предпочитал ждать нападения и придерживаться оборонительной стратегии. Его решимость следовать намеченной линии подкреплялась новостями о заключении франко-австрийского союза. Если бы российская армия вошла в пределы герцогства Варшавского, вполне вероятно, что Австрия была бы вынуждена, согласно условиям подписанного соглашения, мобилизовать все свои военные силы и выдвинуться из Галиции в тыл наступавшей русской армии.

Упустив все шансы нанести успешный упреждающий удар и вынужденные считаться с наличием австрийской армии, русские оказались перед необходимостью быстрой переброски своих войск. Как писал П. М. Волконский 11 мая 1812 г., в тот момент более 800 км отделяли ставку располагавшегося на краю правого фланга М. Б. Барклая в Шавли, от ставки П. И. Багратиона в Луцке. Армии были развернуты для наступления в направлении герцогства Варшавского. Прежде всего они находились в выгодной позиции с точки зрения снабжения себя провиантом, доставляемым из сельской округи. Но они были крайне плохо готовы к отражению нападения. П. М. Волконский признавал, что упреждающий удар был бы наилучшим вариантом, но отныне он был невозможен даже с чисто военной точки зрения, поскольку Наполеон успел разместить арсеналы в крепостях, а 220-тысячная армия противника уже разворачивалась вдоль границы. Для обороны подходов к Украине была сформирована новая, Третья армия под командованием А. П. Тормасова. Багратион должен был направить часть Второй армии для укрепления позиций Тормасова, а оставшиеся под его командованием войска должны были двинуться в северном направлении с целью соединения с силами Барклая. Волконский полагал, что солдатам Багратиона для выхода на новые позиции пришлось бы в течение двух недель непрерывно двигаться маршем.

Даже Первая и Вторая армии вместе взятые могли удерживать фронт шириной менее 200 км. К 6 июня армия Багратиона, на тот момент не превосходившая по размеру крупный корпус, располагалась в районе Пружан. Русские вывозили из приграничных районов наличные деньги, еду, средства передвижения и архивы. Они также пытались «вывезти» местных польских чиновников, которые могли бы оказаться полезными для противника. Дойдя до Пружан, Багратион вскоре получил приказ двигаться дальше на север, поскольку русская разведка теперь справедливо исходила из того, что главный удар сил Наполеона придется севернее, чем это предполагалось ранее - из Восточной Пруссии и через центр расположения Первой армии в направлении Вильно. Этот приказ был отправлен 18 июня, всего за шесть дней до того, как Наполеон пересек границу России.

Настроение Багратиона заметно ухудшалось. Его армия отходила все дальше и дальше от людей Тормасова. Он писал Барклаю, что Волынь является лакомым куском для французов, поскольку на ее территории находится большое количество провианта и лошадей, а проживавшие там польские дворяне вне всякого сомнения стали бы сотрудничать с Наполеоном, если бы им представилась такая возможность. Так как Вторая и Третья армии теперь были не в состоянии поддерживать друг друга, противнику открывался путь к богатейшим малороссийским губерниям. В то же время в попытке приблизиться к Первой армии, значительно уменьшившиеся силы Багратиона растягивались вдоль района шириной более 100 км. Равным образом не было возможности выполнять его приказы по уничтожению или изъятию местных продовольственных запасов. Большая часть местных повозок была реквизирована армией, а если бы он приказал погрузить провиант на местных лошадей и скот и отправить их в тыл, они опустошили бы пастбища, в которых нуждались армейские лошади.

Цель всех этих жалоб, несомненно, отчасти состояла в том, чтобы оттянуть время. Багратион испытывал отвращение при мысли о том, что придется отступить без боя и 18 июня обратился к Александру за разрешением нанести упреждающий удар. В пылком письме он изложил все неудобства, связанные с отступлением. В оправдание Багратиона может быть приведено то соображение, что правильному пониманию реальной ситуации не способствовал тот факт, что Александр не передал ему сведений русской разведки о численности наполеоновской армии. Равно как не имел Багратион и ясного представления о расположении сил Наполеона по ту сторону границы. Еще до того, как он смог получить ответ от императора, Наполеон 24 июня пересек границу. Война началась.

Отступление

В марте 1812 г. М. Б. Барклай де Толли был назначен командующим 1-й Западной армией, Главная квартира которой находилась в Вильно - крупнейшем городе Литвы. Хотя он по-прежнему именовался военным министром, Барклай передал текущее руководство министерством князю А. И. Горчакову, который остался в Петербурге после того, как Барклай и другие наиболее способные офицеры покинули столицу и отбыли в расположение ставки.

Первая армия насчитывала около 136 тыс. человек. Она была крупнее 2-й Западной армии князя П. И. Багратиона (около 57 тыс. человек) и Третьей Обсервационной армии генерала А. П. Тормасова (около 48 тыс. человек) вместе взятых. Все вместе эти три армии охраняли западную границу России от вторжения Наполеона.

М. Б. Барклай ни в коей мере не являлся верховным главнокомандующим всех трех армий. На самом деле он был младше по званию, чем П. И. Багратион и А. П. Тормасов, что имело большое значение в системе строго иерархических отношений, установившихся в среде имперской знати. Единственным верховным главнокомандующим был сам Александр I, прибывший в Вильно в апреле.

Основной костяк Первой армии составляли пять пехотных корпусов, которые к июню 1812 г. выстроились вдоль границы с Восточной Пруссией и северной границы герцогства Варшавского. В состав каждого корпуса входило две пехотных дивизии, в свою очередь, состоявших из трех бригад. Две из этих бригад были сформированы из полков тяжелой пехоты, один - из егерских. Как было указано ранее, русский пехотный полк участвовал в кампании силами первого и третьего батальонов, сражавшихся бок о бок. Пехотная бригада поэтому обычно имела в своем составе два полка, состоявшие из четырех батальонов. Полностью укомплектованная бригада в начале войны должна была в принципе насчитывать 3 тыс. человек. Тогда российская пехотная дивизия должна была состоять из 6 тыс. тяжелых и 3 тыс. легких пехотинцев, хотя в действительности из-за болезни и отсутствия в строю многих солдат ни одна из них не достигала таких размеров. В состав российской дивизии также обычно входили три 12-пушечных артиллерийских батареи. Две из этих трех батарей именовались «легкими», и были укомплектованы по преимуществу шестифунтовыми орудиями. Третья представляла собой тяжелую батарею с двенадцатифунтовыми пушками. Как легкие, так и тяжелая батареи имели в своем составе гаубичный расчет, предназначавшийся для стрельбы под большим углом.

К пехотным корпусам были приписаны небольшие полки казаков и регулярной легкой кавалерии. Большая часть легкой кавалерии, однако, была сформирована в отдельные конные отряды. С толку сбивает то, что они получили название «резервных кавалерийских корпусов», хотя фактически не были ни резервами, ни корпусами. Каждый из трех так называемых «резервных кавалерийских корпусов» Первой армии насчитывал порядка 3 тыс. боевых единиц и включал в себя от четырех до шести полков драгун, гусаров или улан, а также одну батарею конной артиллерии. 1-м из этих корпусов командовал Ф. П. Уваров. 2-й кавалерийский корпус находился под командованием барона Ф. К. Корфа, а 3-й - генерал-майора графа П. П. Палена, сына и тезки человека, стоявшего во главе заговора, который привел к свержению и убийству отца Александра I в 1801 г. Родственные связи, казалось, не сильно навредили карьере юного Палена, которому в 1812-1814 гг. суждено было проявить себя в качестве исключительно способного кавалерийского командира.

Фактически резервы Первой армии стояли позади первой линии близ Вильно. Они состояли из 5-го корпуса великого князя Константина Павловича и включали девятнадцать батальонов лейб-гвардии и семь гренадерских батальонов. К ним были прикреплены четыре полка тяжелой кавалерии 1-й кирасирской дивизии, состоявшие из кавалергардов и конной лейб-гвардии. Великий князь Константин Павлович также командовал пятью артиллерийскими батареями, и кроме того, три тяжелые батареи образовывали общеармейский резерв.

Когда в июне 1812 г. началась война, люди и лошади Первой армии, за редким исключением, находились в прекрасной форме. В течение многих недель они хорошо питались и имели комфортные условия для проживания - в отличие от солдат наполеоновской армии, которые к тому моменту часто страдали от голода и усталости, поскольку прошли маршем через всю Европу и с трудом могли себя прокормить, так как в казармы, располагавшиеся в приграничных районах Пруссии и Польши, прибывали все новые и новые воинские контингенты.

Как и следовало ожидать, основные проблемы российской армии касались не солдат и их полков, а штаб-офицеров и верховного командования. Начальником главного штаба М. Б. Барклая был генераллейтенант Н. И. Лавров. Главным генерал-квартирмейстером при нем состоял генерал-майор С. А. Мухин. Их несоответствие высшим штабным должностям выявилось совсем скоро после начала войны. Мухин участвовал в кампании в течение семнадцати дней, Лавров - всего девяти. Последнего на посту сменил генерал-лейтенант маркиз Ф. О. Паулуччи, который находился в свите Александра I и чью кандидатуру император в ультимативной форме предложил М. Б. Барклаю. Паулуччи ранее служил в пьемонтской, австрийской и французской армиях. Он был из числа тех, кто поступил на русскую службу вследствие кампаний, проводимых Россией на побережье Адриатического и Средиземного морей в 1798-1807 гг. В своем письме к Александру I Ф. О. Паулуччи описывал себя как обладателя «живой и страстной» натуры, которую нельзя ограничивать, поскольку она сгорала от нетерпения служить на благо императора. Без сомнения, Паулуччи являлся обладателем весьма живого эгоизма и неприятной манеры внушать исподволь, что любой, кто с ним не соглашался, был либо дураком, либо предателем. При всем уме и энергичности Паулуччи, в России было вполне достаточно генералов подобного склада, чтобы еще прибегать к услугам пьемонтского enfant terrible. M. Б. Барклай не верил ни в подготовленность Паулуччи, ни в его лояльность и с самого начала задвинул его на вторые роли. Паулуччи сразу подал в отставку. В начале июля полковник К. Ф. Толь стал действующим генералом-квартирмейстером Первой армии. На место Паулуччи в качестве начальника главного штаба был назначен генерал-майор А. П. Ермолов. Теперь правильные люди заняли соответствовавшие им должности. И К. Ф. Толь, и А. П. Ермолов были отменными солдатами, которым суждено было сыграть решающие роли в кампании 1812-1814 гг.

Хотя семья К. Ф. Толя вела свое происхождение из Дании, к тому времени ее члены уже давно проживали в Эстляндии и стали мелкопоместными дворянами среди балтийских немцев. Оба родителя Толя были немцами, а сам он в течение всей жизни оставался лютеранином. В 1814 г. он женился на девушке из семьи балтийских немцев. Хотя это обстоятельство, казалось, должно было укрепить его балтийскую идентичность, на самом деле все было сложнее. В юности Толь много лет провел в стенах Кадетского корпуса в Петербурге. Главным директором этого учебного заведения в то время был М. И. Кутузов, впоследствии генерал-фельдмаршал, который всегда относился к К. Ф. Толю не только как к блестящему офицеру, но и почти как к приемному сыну. По окончании Кадетского корпуса Толь на протяжении всей своей карьеры служил в свите по квартирмейстерской части, иными словами - в главном штабе. Здесь он обрел могущественного покровителя в лице П. М. Волконского. Офицер, которому благоволили знатнейшие представители русской аристократии, по определению имел все основания рассматриваться в качестве достойного русского человека. По воспоминаниям одного современника, К. Ф. Толь тщательно работал над созданием именно такого образа, всегда по возможности говоря по-русски, хотя это не мешало ему подыскивать места для своих немецких родственников. Тем самым он следовал общепринятым обычаям своего времени, согласно которым подобное поведение рассматривалось не как кумовство, а как достойная похвалы преданность по отношению к членам семьи и друзьям, конечно, до тех пор пока покровитель не оказывался немцем, а место не являлось объектом притязаний других лиц.

Циник мог бы заметить, что с такими могущественными покровителями как Кутузов и Волконский Толь едва ли мог потерпеть неудачу, но это было бы несправедливо. Он добился покровительства в силу своего ума, деловитости и трудолюбия, равно как и в силу проявленной преданности. Главной его проблемой был горделивый, нетерпеливый и страстный характер. Его нрав пользовался печальной известностью, а сам Толь находил очень трудным терпеть противодействие и критику, включая те, что исходили от старших по званию офицеров. В ряде случаев на протяжении 1812 г. это едва не стоило ему карьеры. В августе после яростного спора с П. И. Багратионом, обладавшим не менее взрывным темпераментом, Толь был понижен в должности и спасен только потому, что главнокомандующим стал его старый покровитель М. И. Кутузов. Хотя Толь мог быть несносным сослуживцем, не говоря уже о подчиненном, он не был ни мелочным, ни мстительным человеком. Он был глубоко предан российской армии и делу достижения победы России над Наполеоном. Взрывы ярости и нетерпения обычно вызывались у него не личными амбициями и неуважением к оппоненту, а были обращены против всего, что, как он считал, мешало эффективному ведению войны.

Поскольку Толь занимал пост генерал-квартирмейстера 1-й армии, его непосредственным начальником являлся А. П. Ермолов. Чрезвычайно храбрый командир, умевший вдохновлять солдат, Ермолов не имел свойственной штабным офицерам профессиональной привычки тщательно и подробно записывать все отдаваемые приказы. В 1812 г. временами это создавало проблемы. Имевший подготовку артиллерийского офицера, Ермолов блестяще проявил себя в ходе кампании 1807 г. в Восточной Пруссии. Вместе с некоторыми другими молодыми артиллеристами, среди которых самыми известными были граф А. И. Кутайсов, князь Л. М. Яшвиль и И. О. Сухозанет, он сделал многое для того, чтобы восстановить честь русской артиллерии после унижения, которое она испытала при Аустерлице. Впоследствии, однако, Ермолов способствовал углублению раскола в рядах артиллерийских офицеров. По мнению его величайшего поклонника и бывшего адъютанта П. X. Граббе, А. П. Ермолов не только люто ненавидел А. А. Аракчеева и Л. М. Яшвиля, но заражал своим черно-белым видением окружающих, что отрицательно сказывалось как на эффективном управлении артиллерийскими войсками, так и на карьере подчиненных Ермолова.

А. П. Ермолов был не только очень умелым и профессиональным артиллеристом, но и исключительно способным и решительным командиром. Прежде всего он обладал мощной харизмой. Этому способствовала его внешность. Будучи крупным человеком с большой головой, широкими плечами и пышной гривой волос, он при первой встрече поразил одного молодого офицера, показавшись тому «настоящим Геркулесом». Первое впечатление усиливалось дружелюбной и неофициальной манерой, в которой он общался с подчиненными. Ермолов умел сказать и сделать так, что это надолго запечатлевалось в памяти. Когда его кобыла ожеребилась накануне 1812 г., он приготовил новорожденное животное и скормил его своим молодым офицерам в знак предупреждения о том, с чем им придется столкнуться в ходе грядущей кампании. Ни один другой русский генерал, кроме, возможно; М. И. Кутузова, так не владел умами молодых офицеров в то время и столь часто не оказывался объектом патриотических мифов впоследствии.

Своей привлекательностью А. П. Ермолов был обязан не только собственной харизме, но и своим убеждениям. Будучи выходцем из состоятельной семьи провинциального дворянина и получив хорошее образование в Москве, он никогда не был тесно связан с Петербургом или императорским двором. Он разделял свойственное большей части представителей его сословия мнение, что русским солдатам лучше под началом людей благородного звания, и что производство в офицеры рядовых было в лучшем случае нежелательной необходимостью военного времени. Однако во времена Ермолова гораздо более серьезными соперниками для российских дворян являлись немцы, а не выбившиеся из солдатской среды офицеры, и Ермолов славился отпускаемыми по их адресу остротами. Это делало его плохим компаньоном для М. Б. Барклая де Толли и яростным противником помощников Барклая из числа немцев. Двое из них - Людвиг фон Вольцоген и В. И. Левенштерн - оставили мемуары, в которых описали направленные против них безжалостные интриги А. П. Ермолова.

Еще важнее было то, что Ермолов в июле и августе 1812 г. был в числе основных противников стратегии Барклая де Толли. Александр I попросил начальников штабов П. И. Багратиона и М. Б. Барклая писать напрямую императору. Хотя вследствие этого Багратион поначалу с большим подозрением относился к начальнику своего штаба, на самом деле Эммануэль де Сен-При в своих письмах императору решительно поддерживал своего командира. А. П. Ермолов, напротив, использовал возможность прямых контактов с Александром I, чтобы подорвать его доверие к Барклаю. В оправдание Ермолова следует сказать, что действовал он подобным образом, исходя из искреннего - хотя и неверного - убеждения, разделяемого почти всем высшим генералитетом, что стратегия Барклая представляла угрозу для армии и государства.

Хотя в течение некоторого времени Александр I пользовался услугами Ермолова, высоко оценивая его военные дарования, маловероятно, чтобы он когда-либо ему доверял. Про Ермолова император говаривал: «Мрачен как черт, но столь же проворен». Со своей харизмой, доверием, которым он пользовался в патриотических кругах, и многочисленными почитателями в офицерской среде Ермолов являлся идеальным выразителем чувств, питаемых дворянством по отношению к императорскому двору. 30 июля 1812 г., когда негодование по поводу Барклая достигло своей высшей точки, Ермолов писал Багратиону, что командным чинам армии придется отчитываться в своих действиях не только перед императором, но и перед отечеством. С точки зрения самодержца, каковым являлся представитель династии Романовых, подобная фразеология таила в себе большую опасность. Не случайно широко была распространена точка зрения, согласно которой Ермолов, когда молодые русские офицеры в декабре 1825 г. попытались свергнуть самодержавие, послужил для них источником вдохновения и даже рассматривался в качестве возможного будущего главы государства.

Менее заметной, но не менее значительной фигурной в главном штабе являлся генерал-интендант Первой армии Е. Ф. Канкрин. Достигнув к началу войны 38-летнего возраста, Канкрин был уроженцем небольшого города Ганау в земле Гессен. Служба в России привлекла его отца отчасти высоким жалованием, предложенным ему как эксперту в области технических наук и минирования, а отчасти потому, что его острый язык закрыл для него перспективы карьерного роста в Германии. Проведя юные годы в Германии, где он обучался в первоклассном университете и писал романтические повести, молодой Канкрин с трудом приспосабливался к жизни в России. Несколько лет он бездействовал, не имея денег даже на то, чтобы купить табак, и в целях экономии собственноручно ремонтируя свою обувь. В конечном счете его работы о военном управлении привлекли к нему внимание М. Б. Барклая де Толли и обеспечили ему видное место в интендантстве Военного министерства, где он добился больших успехов. В итоге Барклай, получив назначение на пост командующего Первой армией, взял Канкрина с собой. На протяжении последующих двух лет Канкрин справился с крайне непростой задачей продовольственного обеспечения и снабжения российской армии во время ее движения сначала по территории Российской империи, затем - Германии и Франции. Он проявил себя как чрезвычайно способный и трудолюбивый, а также честный и умный человек. В силу своих успехов, достигнутых в 1812-1814 гг., он впоследствии на протяжении двадцати одного года занимал пост министра финансов.

С 26 апреля, когда император прибыл в Вильно, по 19 июля, когда он выехал в Москву, Александр I проживал поблизости от М. Б. Барклая де Толли, недалеко от главного штаба Первой армии. Стратегия России, а в какой-то мере и ее тактика в это время направлялись усилиями любопытного дуумвирата. В некотором смысле это было на руку М. Б. Барклаю. Он и император придерживались общего мнения, что стратегическое отступление было необходимо, но эту идею нельзя было продвигать слишком открыто из опасения подорвать моральный дух и вызвать негативную реакцию общественного мнения. Они полагали, что русские - как в армии, так и вне ее - привыкли к легким победам над заведомо более слабым противником и не до конца себе представляли, что означало столкновение с громадноймощью наполеоновской армии. Через Александра I Барклай мог в некоторой степени контролировать А. П. Тормасова и П. И. Багратиона. Поскольку император находился в расположении Первой армии, естественно, что он был склонен смотреть на военные операции именно с этой точки зрения. Кроме того, хотя Александр был невысокого мнения о любом из своих ведущих генералов, он верил в стратегическое чутье и военные способности Барклая гораздо больше, чем в аналогичные качества Тормасова, не говоря уже о Багратионе.

Есть все основания полагать, что П. И. Багратион состоял в любовной связи с сестрой Александра I - великой княгиней Екатериной Павловной. В 1812 г. в одном из писем к ней император писал, что, когда речь заходила о стратегии, Багратион всегда обнаруживал полное отсутствие способностей или настоящего плана.

Если присутствие Александра давало М. Б. Барклаю определенные рычаги воздействия на 2-ю Западную и 3-ю Обсервационную армии, ценой этому было вмешательство императора в дела его собственной Первой армии. Корпусные командиры Первой армии отправляли рапорты в двух экземплярах - Александру I и М. Б. Барклаю. В начале кампании они также порой получали приказы и от того, и от другого. Восемь дней спустя после начала войны командир 2-м пехотного корпуса генерал-лейтенант К. Ф. Багговут, отличавшийся богатырской статью и веселым нравом, писал Барклаю: «...давеча получил Ваш приказ от 18 июня: поелику он противоречит приказам Его Величества, что прикажете делать?» 30 июня Барклай писал императору, что оказался не в состоянии дать инструкции графу П. X. Витгенштейну, который командовал 1-м корпусом, находившимся на правом, уязвимом, фланге армии: «...я не знаю, какой план развертывания Ваше Императорское Величество имеет предложить в будущем».

Когда генерал-лейтенант граф П. А. Шувалов, командир 4-го корпуса, внезапно заболел, Александр 1 июля поставил вместо него графа А. И. Остермана-Толстого, заявив, что на совещания с Барклаем по поводу этого назначения не было времени.

Подобная неразбериха представляла очевидную опасность, и Александр впоследствии начал воздерживаться от вмешательства в отношения М. Б. Барклая с подчиненными. Тот факт, что император и Барклай были едины во мнении относительно изначального отступления в направлении Дриссы, также способствовал большему взаимопониманию. Тем не менее напряженность сохранялась, не в последнюю очередь потому, что Александра по пути в Вильно сопровождала толпа оставшихся не у дел генералов, придворных и родственников, пытавшихся навязать императору и М. Б. Барклаю свои собственные идеи относительно того, как наилучшим образом бороться с Наполеоном.

Среди этой толпы самым компетентным был Л. Л. Беннигсен, но, возможно, именно он в конечном итоге причинил больше всего вреда. После Тильзита Беннигсен вышел в отставку и, пребывая в полуопальном положении, проживал в своем имении в Закренте, близ Вильно. По прибытии в Вильно в апреле 1812 г. Александр I пригласил генерала обратно к себе в свиту. В некотором роде возвращение Л. Л. Беннигсена к активной службе имело смысл и являлось частью политики Александра, направленной на мобилизацию всех ресурсов и талантов страны в момент наивысшей опасности.

Л. Л. Беннигсен, несомненно, был талантливым солдатом. В глазах некоторых наблюдателей он являлся поистине наиболее умелым тактиком среди всех российских генералов. С другой стороны, он был прирожденным интриганом и весьма гордым человеком с большими амбициями. Сам он признавался в своих мемуарах в наличии у себя «честолюбия и определенной гордости, которая не может, да и не должна отсутствовать у солдата». Он также признавал, что эта гордость заставляла его «чувствовать отвращение при мысли о необходимости служить в подчинении, некогда быв главнокомандующим в войне против Наполеона». Он не забыл о том, что Барклай когда-то был не более чем генерал-майором в его армии. Он также очень любил напоминать всем о том, что в 1806-1807 гг. он удерживал позиции под натиском Наполеона в течение шести месяцев, хотя на стороне противника был двойной численный перевес. На ранних этапах войны Л. Л. Беннигсен был просто надоедливым занудой. Со временем, однако, ему суждено было внести весомый вклад в углубление противоречий и разжигание ревности, которые разрушали российское верховное командование.

Когда 24 июня до Вильно дошли новости о том, что передовой отряд Наполеона ранее в тот же день пересек границу России, Александр был на балу, который давался в загородном доме Л. Л. Беннигсена в Закренте. Накануне обрушилась крыша временного бального зала, который был сооружен специально по этому случаю, и гости танцевали под звездами. Император не испытал удивления ни относительно времени начала вторжения, ни места, которое Наполеон выбрал для переправы через Неман и вхождения в пределы Российской империи. Российская разведка и французские дезертиры в течение двух предыдущих дней дали достаточные предупреждения о готовившемся нападении. В распоряжении российской разведки также имелось точное представление о численности противника. Александр I и Барклай к тому моменту давно согласились с необходимостью стратегического отступления к Дриссе перед лицом превосходящих сил противника. Тотчас же русским командирам были разосланы приказы с целью приведения данного плана в действие.

Манифесты были отпечатаны заранее для того, чтобы подготовить армию и подданных Александра к предстоящей борьбе. В течение двух недель, прошедших с вторжения французов до прибытия Первой армии в Дриссу, большая часть подразделений Барклая отступала в стройном порядке и не несла серьезных потерь.

С точки зрения верховного командования, события в основном разворачивались согласно плану. Как это всегда бывает на войне, дела выглядели не столь упорядоченно и не так легко поддавались контролю в глазах обычных офицеров и рядовых. Хотя большая часть запасов была перевезена или предана огню, часть их неминуемо попадала в руки противника, хотя отнюдь не в том объеме, чтобы удовлетворить громадные потребности людей и лошадей наполеоновской армии. Реквизиция повозок для подвижного армейского магазина армии Барклая не была проведена в срок из-за проволочек местных чиновников, особенно польских, поэтому многие из этих повозок достались Наполеону. Для войск, многие недели находившихся в казармах, возникшая неожиданно необходимость движения форсированными маршами, могла быть довольно сильным потрясением. Даже гвардейцы, которым предстояло пройти гораздо более короткое расстояние, с самого начала испытывали лишения. 30 июня капитан лейб-гвардии Семеновского полка Павел Пущин сделал запись в своем дневнике о том, что они разбили лагерь и в течение одиннадцати часов двигались маршем под проливным дождем. В результате сорок гвардейцев заболели, и один умер. Дальнейшие длинные марш-броски осуществлялись в условиях сменявших друг друга ливней и периодов сильной жары. К великому негодованию Пущина трое солдат-поляков его роты дезертировали. Еще выше процент дезертиров был в уланских полках, в основном набиравшихся из поляков. Ключевой момент, однако, состоял в том, что по сравнению с огромными потерями среди людей и лошадей наполеоновской армии, имевшими место в те дни, потери с русской стороны были незначительными.

Из всех войск Барклая наибольшему риску в течение двух первых недель подвергались находившиеся на левом фланге: опасность заключалась в том, что наступление Наполеона могло отрезать их от остальных частей Первой армии. Крупнейший просчет российского верховного командования в первые дни войны состоял в том, что 4-му корпусу не удалось вовремя предупредить свой передовой отряд, стоявший вблизи Немана, что французы переправились через реку к северу от них. В результате 4 тыс. человек под командованием генерал- майора И. С. Дорохова оказались на волосок от поражения и едва смогли ретироваться, совершив марш-бросок в южном направлении, закончившийся воссоединением со Второй армией П. И. Багратиона.

Отряд И. С. Дорохова состоял из одного гусарского, двух казачьих и двух егерских полков, в том числе великолепного 1-го егерского полка. Офицер этого полка M. M. Петров писал в своих мемуарах, что 1-й егерский спасся только тем, что днями и ночами совершал форсированные марши, вследствие которых часть его состава погибла, а остальные были близки к тому, чтобы лишиться чувств от истощения. Петров вспоминал, что офицеры спешивались, перекладывали солдатскую поклажу на лошадей и помогали солдатам нести ружья. В первый, но далеко не в последний раз за кампании 1812— 1814 гг. русская пехота проявила невиданную выносливость, не отставая на маршах от легкой кавалерии и конной артиллерии как в составе авангардов, так и арьергардов.

6-й корпус генерал-лейтенанта Д. С. Дохтурова был гораздо крупнее отряда И. С. Дорохова и, следовательно, имел гораздо большие шансы на успех. Тем не менее Дохтуров хорошо справился со своей задачей: он не просто вырвался из тисков Наполеона, но прорвался сквозь отряды наступавшей французской армии и воссоединился с Первой армией, не доходя до Дриссы. В числе офицеров, находившихся под командованием Дохтурова, был молодой Н. Е. Митаревский, служивший в звании подпоручика 12-й легкой артиллерийской роты. Он вспоминал, что накануне войны никому из офицеров не приходило на ум, что они будут отступать. Следуя освященной веками традиции, все ожидали наступления, чтобы встретить захватчика лицом к лицу, а когда этого не произошло, сразу же поползли слухи о неотвратимой силе наполеоновской армии.

Рота H. E. Митаревского в течение длительного времени находилась в тылу российской армии, и ее офицерам и солдатам потребовалось некоторое время, чтобы научиться выживать в условиях войны. Поначалу, когда рота лишилась транспортных повозок, они страдали от голода, но быстро научились перевозить достаточное количество еды для питания людей и лошадей, прикрепив груз к орудиям и зарядным ящикам. Хотя некоторое время в ходе двухнедельного отступления лошадям приходилось питаться травой, это не доставляло особенных хлопот, поскольку в начале кампании лошади находились в хорошей форме, а среди артиллерийского инвентаря имелись серпы для срезания высокой травы. Большая часть населения ушла в леса, но 6-й корпус без проблем добывал достаточное количество провианта в форме реквизиций и следил за тем, чтобы ничего не оставалось французам. Ходили многочисленные слухи, что неприятель уже рядом; ближе всего к боевым условиям рота H. E. Митаревского оказалась в тот момент, когда крупное стадо скота в лесу было ошибочно принято за отряд французской кавалерии. Самая серьезная атака на колонну произошла, когда поляки взяли в плен двух отбившихся от своего отряда полковых священников, связали их за бороды, накормили рвотным средством и вернули разъяренным солдатам Д. С. Дохтурова, в понимании которых православие и подозрительное отношение к полякам являлись важными характеристиками русскости. 6-й корпус избежал столкновения с французами отчасти благодаря напряженным марш-броскам. Помимо этого, однако, он был хорошо прикрыт кавалерией П. П. Палена и находился под его присмотром.

При отступлении подобного рода сильная поддержка кавалерии была необходима. Позиции М. Б. Барклая были ослаблены тем, что наступление Наполеона отрезало от Первой армии отдельный казачий отряд генерала М. И. Платова, который был вынужден двинуться южнее для соединения с силами П. И. Багратиона. Отряд Платова состоял из девяти казачьих полков, из которых все, за исключением двух, пришли из Войска Донского. В отряд входили также четыре «местных» полка иррегулярной кавалерии, два из которых были набраны из крымских татар, один - из калмыков и один - из башкир. Ни у кого не было нужды беспокоиться о сохранности полков Платова. Вся наполеоновская армия могла преследовать этих казаков целый год без малейшего шанса догнать их. Однако временная потеря практически всей иррегулярной кавалерии ставило полки регулярной кавалерии М. Б. Барклая в затруднительное положение.

Ф. П. Уваров докладывал, что в отсутствие казаков он вынужден использовать полки тяжелой и даже гвардейской кавалерии в качестве сторожевых отрядов. Это не только изнуряло лошадей, но также привлекало эти части к выполнению задач, которым они были не вполне обучены. Одним из последствий этого было то, что Уваров оказался не в состоянии изнурять противника набегами кавалерии и мог захватить строго определенное число пленных - в основном тех, кто мог сообщить данные о численности и перемещениях неприятельской армии.

Однако даже без участия казаков русская кавалерия обычно выходила победителем из стычек с французами. Французская кавалерия практически безуспешно пыталась задержать людей М. Б. Барклая или стеснить их действия в ходе заранее спланированного отступления к Дриссе. В прочих отношениях у российского командования также был повод испытывать удовлетворение. Наполеон жаждал, чтобы решающая битва состоялась уже в первые дни войны. Основной его стратегической задачей был не захват территории, а уничтожение российской армии. Он справедливо полагал, что, если ему удастся истребить армии М. Б. Барклая и П. И. Багратиона во втором Аустерлице, у Александра не останется другого выбора, кроме как подписать мир на условиях французской стороны. Русские подпитывали надежды Наполеона на решающее сражение в начале войны, завербовав главного французского агента в Литве и вбрасывая через него дезинформацию о том, что они собирались сражаться за Вильно. Коленкур вспоминал, что «Наполеон был поражен тем, что они сдали Вильну без боя, и приняли это решение заранее, чтобы сбежать от него. Для него явилось настоящим ударом то, что приходилось оставить все надежды на крупное сражение до Вильно».

Русское высшее командование также быстро усвоило, что наполеоновская армия дорого платила за решимость своего главнокомандующего теснить отступавшего противника и навязывать ему сражение. Многие люди в армии Наполеона - и, что еще важнее, лошади - на протяжении последних недель перед вторжением плохо питались. При любых обстоятельствах огромная французская армия, собранная в одном месте в предвкушении быстрого решающего сражения, оказалась бы не в состоянии полностью удовлетворить потребность в провианте на территории разоренной Литвы. Устремившись вперед в попытке заставить М. Б. Барклая дать бой на просторах, опустошенных и выжженных русскими, Наполеон оказывался в еще худшем положении. Унылая картина дополнялась проливными дождями. После всего двух недель войны Наполеон писал в Париж своему военному министру, что попытки создания новых кавалерийских полков были обречены на провал, поскольку всех лошадей на территории Франции и Германии едва хватит на то, чтобы пополнить действующие кавалерийские отряды и компенсировать те огромные потери, которые он уже понес в России. Дезертиры и военные преступники сообщали русским о голоде и болезнях в рядах французской армии, но более всего о массовом падеже лошадей. О том же свидетельствовали офицеры военной разведки, которые под белым флагом были отправлены во французскую штаб-квартиру с якобы дипломатическими миссиями.

Самой известной миссией был визит генерала А. Д. Балашова в штаб Наполеона сразу после начала войны с целью передачи французскому императору письма от Александра I. Балашов выехал из Вильно 26 июня, незадолго до того, как город покинула российская армия, а через четыре дня вновь оказался в Вильно, теперь уже занятом французами. 31 июня он встретился с Наполеоном в той самой комнате, в которой Александр давал ему инструкции пятью днями ранее. Одна из целей миссии заключалась в том, чтобы выставить французов с неприглядной стороны в глазах европейского общественного мнения, продемонстрировав мирные намерения Александра I, несмотря на агрессию Наполеона. Менее известен тот факт, что А. Д. Балашова сопровождал молодой офицер разведки М. Ф. Орлов, который все время, проведенное в стане французов, смотрел в оба и держал ухо востро. Когда Орлов возвратился в расположение русской ставки, Александр провел с ним наедине целый час и остался столь доволен полученными сведениями о передвижении и потерях противника, что сразу повысил М. Ф. Орлова в звании и сделал своим флигель-адъютантом. Не каждый поручик, мягко говоря, мог рассчитывать на подобное внимание со стороны императора, что свидетельствует о том, сколь большое значение придавал Александр сведениям, добытым М. Ф. Орловым.

П. X. Граббе, ранее служивший в качестве русского военного атташе в Мюнхене, был отправлен с похожей миссией, являвшейся якобы ответом на запрос маршала Бертье относительно местонахождения генерала Лористона, посланника Наполеона при Александре I.Зайдя вглубь позиций французов, Граббе смог подтвердить сведения о «беспечности» и «беспорядке», царивших в рядах французской кавалерии, и докладывал, что «изнуренные» лошади были оставлены без всякого ухода. Основываясь отчасти на личных наблюдениях и отчасти на сведениях, почерпнутых из бесед с другими людьми, он смог также сообщить Барклаю о том, что французы не собирались атаковать лагерь в Дриссе и на самом деле обходили его с юга.

Собранные П. X. Граббе сведения подтвердили все сомнения насчет стратегической ценности Дрисского лагеря. Еще 7 июля он писал Александру I, что армия отступала в направлении Дриссы слишком быстро и что в этом не было необходимости. Это плохо сказывалось на боевом духе войск и заставляло их думать, что ситуация гораздо опаснее, чем это было на самом деле. Два дня спустя, когда первые части Первой армии начали прибывать в лагерь, М. Б. Барклай докладывал Александру, что информация, полученная от П. X. Граббе, явно свидетельствовала о том, что основные силы Наполеона двигались намного южнее Дриссы, заполняя территорию между 1-й и 2-й Западными армиями и устремляясь к центральным районам России: «Мне кажется ясным, что враг не предпримет атаки против нас в нашем лагере в Дриссе и нам придется самим его искать».

Когда Александр с генералами прибыл в Дриссу, бесполезность лагеря быстро стала очевидной. Если бы Первая армия осталась в Дриссе, Наполеон мог бы повернуть почти всю свою армию против П. И. Багратиона и если не полностью разгромить, то по крайней мере сильно оттеснить его в южном направлении, держа на расстоянии от основного театра военных действий. Тогда путь к Москве оказался бы открытым, поскольку Первая армия находилась далеко к северо-западу. Еще хуже было то, что Наполеон мог сам двинуться на север в тыл Дриссы, обрезать тем самым коммуникации русских, окружить лагерь и фактически закончить войну, вынудив Первую армию сдаться.

Помимо перечисленных опасностей стратегического характера, как выяснилось, лагерь имел множество недостатков с тактической точки зрения. Александр I, M. Б. Барклай и даже К. Л. Фуль видели Дриссу впервые. Даже Л. Вольцоген, выбравший это место, провел в Дриссе всего полтора дня. Как вскоре стало очевидно, ни один из офицеров русского инженерного корпуса не участвовал ни в выборе места для лагеря, ни в проектировании и сооружении укреплений. Все они были слишком заняты подготовкой к войне крепостей в Риге, Динабурге, Бобруйске и Киеве.

Столкнувшись с бурей протестов, исходивших практически от всех главных военных советников, Александр I согласился с тем, что армия должна покинуть Дриссу и отступить на восток с тем, чтобы добраться до Витебска раньше Наполеона. До нас не дошли письменные свидетельства, которые отражали бы сокровенные мысли российского императора в момент принятия решения. Каковы бы ни были его сомнения по поводу лагеря, он, несомненно, был очень расстроен тем, что приходилось оставлять всю линию обороны вдоль Двины уже через три недели после начала войны, подвергая угрозе все усилия по своевременной организации резервных армий и созданию второй линии обороны в тылу.

17 июля Первая армия покинула Дриссу и отступила в направлении Витебска, надеясь добраться до города раньше Наполеона. Два дня спустя Александр отбыл в Москву. Император пошел на этот шаг под впечатлением от письма, подписанного его тремя главными советниками - А. А. Аракчеевым, А. Д. Балашовым и А. С. Шишковым. Прежде всего они утверждали, что присутствие Александра в обеих столицах было необходимо для воодушевления российского общества и мобилизации всех его ресурсов для нужд войны. Перед тем как покинуть армию, Александр имел часовую беседу с М. Б. Барклаем де Толли. Его последние слова, обращенные к главнокомандующему перед отъездом, нечаянно услышал В. И. Левенштерн, адъютант Барклая: «Я вверяю вам свою армию. Не забывайте о том, что это единственная армия, имеющаяся в моем распоряжении. Помните об этом всегда». Двумя днями ранее Александр писал П. И. Багратиону в том же духе: «Не забывайте, что до сих пор везде мы имеем против себя превосходство сил неприятельских, и для сего необходимо должно действовать с осмотрительностью и для одного дня не отнять у себя способов к продолжению деятельной кампании. Вся цель наша к тому должна клониться, чтобы выиграть время и вести войну сколь можно продолжительную. Один сей способ может нам дать возможность преодолеть столь сильного неприятеля, влекущего за собой воинство всей Европы».

П. И. Багратион гораздо более чем М. Б. Барклай нуждался в подобном совете. Его военная система была хорошо изложена в ряде писем и циркуляров лета 1812 г. Он писал, что русские не должны отступать; «хуже пруссаков мы стали». Он призывал офицеров утверждать в солдатах мысль о том, что неприятельские войска «не более чем отбросы, собранные со всего света, тогда как мы - русские и единоверные люди. Они не знают, что значит храбро сражаться и больше всего боятся наших штыков. Поэтому мы должны их атаковать». Разумеется, это был пропагандистский ход, рассчитанный на поднятие боевого духа, но даже в частных беседах Багратион подчеркивал значение атакующих действий, морального превосходства и наступательного духа. В начале войны он упрашивал Александра позволить ему использовать вверенную ему армию для диверсионной вылазки в направлении Варшавы, которая, по мнению П. И. Багратиона, могла бы наилучшим образом оттянуть французские войска от Первой армии. Он соглашался с тем, что в конечном счете собранные против него превосходящие силы противника вынудят его отступить, и планировал после этого двинуться на юг для соединения с Третьей армией Тормасова и обороны подступов к Волыни.

Александр I справедливо отверг это предложение, которое явилось бы для Наполеона прекрасной возможностью окружить и уничтожить Вторую армию и которое даже при самом удачном ходе событий привело к тому, что силы Багратиона отошли бы далеко на юг и оказались вне ключевого театра военных действий. Вместо этого император предложил Багратиону собственную стратегию: в то время как Первая армия отступала перед превосходящими силами противника, Вторая армия и казаки М. И. Платова должны были изводить армию Наполеона атаками по флангам и в тыл.

Продвигая данную стратегию, Александр придерживался основных принципов, которые определяли ход мыслей М. Б. Барклая де Толли с начала 1810 г. и которым было суждено обеспечить победу в 1812 г. Какой бы из русских армий ни угрожала опасность со стороны основных сил Наполеона, она должна была отступать и не принимать сражения, тогда как остальные русские армии должны были атаковать растягивавшиеся фланги противника и его тыл. Однако эта стратегия была применена в полной мере с осени 1812 г., когда силы Наполеона уже сильно истощились, а их чрезвычайно растянутые фланги были уязвимы для атак российских войск, подтянутых из Финляндии и с Балкан. Отправка армии Багратиона для нанесения удара во фланг основных сил Наполеона в июне 1812 г. должна была столь же очевидно закончиться провалом, что и разрешение ему провести диверсию на территории герцогства Варшавского.

Со временем возобладал здравый смысл, и Багратиону было приказано отступать и попытаться соединиться с Первой армией. К тому моменту, однако, ценное время было упущено, и наступавшие колонны Даву отрезали Багратиону путь к войскам Барклая. В первые недели войны Первая армия Барклая де Толли выполнила запланированное и для большинства подразделений безопасное отступление к Дриссе. Напротив, передвижения Второй армии Багратиона приходилось осуществлять без подготовки, что делало их более рискованными. На протяжении последующих шести недель основная цель России состояла в том, чтобы соединить силы двух основных армий. Главная задача Наполеона заключалась в том, чтобы этого не допустить, оттеснить П. И. Багратиона к югу и по возможности зажать Вторую армию между корпусом Л. Н. Даву, двигавшимся севернее, и силами Жерома Бонапарта, наступавшими с запада. В конечном итоге русские выиграли это соревнование. Войска Жерома, состоявшие преимущественно из вестфальцев, держались позади первого эшелона Наполеона - отчасти в надежде на то, что Багратион решится их атаковать и его головной корпус окажется в западне. Даже после того как Багратион промедлил несколько дней с отступлением, у Жерома все равно был повод подумать, следует ли ему этим воспользоваться. Русские войска в целом превосходили вестфальцев Жерома и были быстрее их на марше. Они шли по неразграбленной местности в направлении своих собственных складов с припасами. Напротив, солдаты Жерома отдалялись от своих складов и входили в регион, который уже был опустошен русскими. Помимо этого Жерому противостояла прекрасная кавалерия из арьергарда Багратиона. Когда наступление Наполеона заставило Платова отойти на юго-восток, он соединился со Второй армией. Три дня подряд с 8 по 10 июля неподалеку от деревни Мир Платов устраивал засады на наступавшую кавалерию Жерома и обращал ее в беспорядочное бегство. Крупнейшая победа была одержана в последний день, когда шесть полков польских уланов были разбиты при участии казаков Платова и регулярной кавалерии генерал-майора И. В. Васильчикова. Именно тогда французы впервые столкнулись с совместными действиями регулярных и иррегулярных частей российской легкой кавалерии. Тогда же они впервые имели дело с Васильчиковым - одним из лучших русских генералов, командовавших легкой кавалерией. Превосходству русской легкой кавалерии, установившемуся с начала кампании 1812 г., в последующие два года войны суждено было стать еще более явным. Победа русских под Миром явилась залогом того, что отныне передовые отряды Жерома стали держаться на безопасном расстоянии позади отступавшей армии Багратиона.

Корпуса Даву оказались более крепким орешком. Они не дали Багратиону прорваться к Первой армии через Минск, заставив его сделать большой крюк к юго-востоку. В бою под Салтановкой 23 июля солдаты Даву предотвратили другую попытку Багратиона соединиться с Барклаем, на этот раз через Могилев. Только 3 августа, переправившись через Днепр, Вторая армия наконец соединилась с Первой близ Смоленска. На протяжении всего июля как Барклай, так и Багратион пытались объединить свои армии в одно целое. Каждый обвинял другого в том, что это не удавалось. В ретроспективе, однако, можно видеть, что неудачные попытки объединения армий не только не являлись виной одного из двух генералов, но также сыграли России на руку.

Отчасти так случилось потому, что попытка отрезать Багратиона измотала и истощила наполеоновскую армию в большей степени, чем отступавших русских. Уже к тому моменту, когда Даву достиг Могилева, спешное продвижение по опустошенной местности с целью догнать Багратиона стоило ему потери 30 из 100 тыс. человек, с которыми он пересек Неман. После Могилева он оставил попытки преследования Второй армии из опасения нанести непоправимые потери собственным войскам. К тому же тот факт, что российская армия была разделена на части, служил для Барклая прекрасным аргументом в пользу того, чтобы отступать и не брать на себя риск выступить против Наполеона в решающем сражении. Если бы две армии составляли единое целое, и Багратион, пользовавшийся большой популярностью в войсках, возглавил партию сторонников генерального сражения, реализовать подобный сценарий было бы гораздо сложнее. Если бы две русские армии встретились с Наполеоном на поле боя в начале июля, более чем двукратный перевес был бы не на их стороне. К началу августа это соотношение было бы ближе к трем против двух. В этом смысле стратегия Барклая и Александра I, нацеленная на изматывание войск Наполеона, увенчалась триумфальным успехом. Но в том, что им в действительности удалось на протяжении столь длительного времени следовать этой стратегии, была немалая доля удачи.

Покинув Дриссу и пожелав всего наилучшего Александру I, М. Б. Барклай де Толли на самом деле собирался оказать противнику сопротивление на подступах к Витебску. Отчасти это было задумано с целью укрепить моральный дух его войск. Когда российская армия добралась до Дриссы, солдатам было торжественно объявлено, что время отступления подошло к концу, и что храбрость русских похоронит Наполеона и его армию на берегах Двины. Когда несколько дней спустя отступление возобновилось, это вызвало закономерный ропот. И. Ф. Радожицкий, молодой артиллерийский офицер 4-го корпуса, нечаянно услышал ворчание солдат своего расчета о «неслыханном» отступлении русских войск и оставлении огромных просторов империи без боя. «Видно у него [т. е. Наполеона] большая сила, проклятого; смотри, пожалуй, сколько отдали даром, почти всю старую Польшу».

Основной резон, которым руководствовался Барклай, рискуя дать сражение под Витебском, однако, состоял в том, чтобы отвлечь внимание Наполеона и позволить Багратиону двинуться через Могилев и соединиться с Первой армией. Войска Барклая прибыли в Витебск 23 июля. Чтобы они смогли перевести дух, а Багратион успел прибыть на место, Барклай отправил 4-й корпус графа Остермана-Толстого обратно по главной дороге, подходившей к Витебску с запада, с целью замедлить продвижение колонн Наполеона. 25 июля под селом Островно, расположенном приблизительно в 20 км от Витебска, произошла первая крупная стычка между силами Наполеона и Первой армии.

А. И. Остерман-Толстой был сказочно богат и отличался рядом странностей, свойственных представителям высшей русской знати того времени. Несмотря на свою фамилию, он был русским до мозга костей: прибавив фамилию «Остерман» к своей и без того знатной фамилии, он сделал невольную уступку своим богатым холостым дядьям, оставившим ему свои огромные состояния. Остерман-Толстой имел привлекательную наружность, слегка осунувшееся лицо и орлиный нос. Он напоминал задумчивого романтического героя. В своем имении в Калужской губернии А. И. Толстой держал дрессированного медведя, наряженного в причудливую одежду. Ведя более скромный образ жизни во время военной кампании, он тем не менее любил при всяком удобном случае пребывать в обществе своего ручного орла и белой вороны. В некоторых отношениях А. И. Остерман-Толстой был достоин восхищения. Он был большим патриотом, который не мог смириться с тем, что он рассматривал как унижение России в Тильзите. Хорошо образованный, в совершенстве владевший французским и немецким языками и любивший русскую литературу, он обладал беззаветной храбростью - даже по очень высоким меркам российской армии. Он трепетно относился также к здоровью своих людей, их продовольственному и материальному снабжению; разделял их любовь к гречневой каше и физически был столь же вынослив, что и его самые выносливые бывалые гренадеры. На самом деле А. И. Остерман-Толстой был прекрасным полковым и неплохим дивизионным командиром до тех пор, пока он действовал под началом старших по званию генералов. Но он не был тем человеком, которому со спокойным сердцем можно было доверить командование более крупным военным подразделением.

4-й корпус дрался под Островно в манере, которая в какой-то мере отражала характер Остермана-Толстого, хотя, признаться, эта манера отражала также неопытность его войск и стремление русских солдат наконец схватиться с врагом. М. Б. Барклай направил своего адъютанта В. И. Левенштерна для наблюдения за действиями Остермана-Толстого. Впоследствии Левенштерн вспоминал, что корпусной командир проявил необычайную храбрость, но в то же время его войска понесли неоправданные потери.

Аналогичного мнения придерживался Г. П. Мешетич, молодой артиллерийский офицер, служивший во 2-й тяжелой батарее 4-го корпуса. Согласно Мешетичу, А. И. Остерман-Толстой не смог принять должных мер предосторожности, несмотря на полученное предупреждение о близости французов. В результате его авангард попал в засаду и потерял шесть орудий. Затем он не воспользовался прикрытием, имевшимся по обе стороны главной дороги, и не укрыл пехоту от артиллерийского огня неприятеля. Он также попытался оттеснить французских стрелков массированный штыковой атакой: эта тактика широко применялась русскими в 1805 г. и в целом показала свою затратность и неэффективность. Однако в вину Остерману-Толстому не может быть поставлена небольшая стычка на левом фланге, где оставленный в лесу Ингерманландский драгунский полк должен был следить за перемещениями французов. Наконец-то дорвавшись до противника, русские драгуны выскочили из леса, смяли ближайший к ним кавалерийский отряд неприятеля и затем были разбиты превосходившими их по численности силами французов, потеряв при этом треть личного состава. Одним из следствий понесенных потерь был тот факт, что полк практически до конца 1812 г. находился вдали от линии фронта и выполнял обязанности воинской полиции. Для восполнения части офицерского состава, потерянной под Островно, пятеро унтер-офицеров недворянского звания получили повышение по службе, что явилось одним из первых примеров практики, которой на протяжении 1812-1814 гг. суждено было стать общепринятой.

Однако было бы неправильно заострять внимание исключительно на провалах российской армии под Островно. 4-й корпус выполнил свою задачу, задержав французов, которые понесли тяжелые потери, несмотря на их численное превосходство. Не обладая особенными дарованиями, А. И. Остерман-Толстой тем не менее был командиром, способным вдохновить своих подчиненных на подвиги.

Бой под Островно был первым сражением для молодого И. Ф. Радожицкого, равно как и для очень многих солдат 4-го корпуса. Он вспоминал сцены растущего отчаяния, грозившего перерасти в панику по мере того, как противник усиливал свой натиск и на поле боя появлялись выпотрошенные тела товарищей и конечности, оторванные ядрами французских пушек. Под шквальным огнем Остерман-Толстой сидел на лошади, не двигаясь и нюхая табак. Роковым посланцам, просившим у него разрешения начать отступление или с тревогой сообщавшим о том, что все больше и больше русских орудий выходили из боя, Остерман-Толстой отвечал тем, что демонстрировал личное присутствие духа или отдавал приказы «стоять и умирать!» Радожицкий писал: «Такое непоколебимое присутствие духа в начальнике, в то время как всех бьют вокруг него, было истинно по характеру русского, ожесточенного бедствием отечества. Смотря на него, все скрепились сердцем и разъехались по местам, умирать».

В тот же вечер 4-й корпус отступил на 7 км в направлении Какувячино, где ответственность за сдерживание французов была возложена на генерал-лейтенанта П. П. Коновницына, командира 3-й пехотной дивизии. Коновницын отличался не меньшей храбростью, чем Остерман-Толстой, но в то же время был гораздо более умелым арьергардным командиром. Его люди отчаянно защищались от атак французов в течение большей части 26 июля.

Однако в ночь того же дня в штаб М. Б. Барклая прибыл адъютант П. И. Багратиона князь А. С. Меншиков с новостями, которые кардинально меняли расстановку сил. 23 июля в бою под Салтановкой Л. Н. Даву воспрепятствовал попыткам П. И. Багратиона двинуться маршем в северном направлении через Могилев для соединения с силами М. Б. Барклая. В результате Вторая армия была вынуждена двинуться дальше на восток, и в ближайшем будущем объединение двух армий не представлялось возможным.

Даже после получения этой новости M Б. Барклай все еще хотел сражаться под Витебском, но его разубедили в этом А. П. Ермолов и другие генералы. Как впоследствии признавал Барклай, Ермолов дал правильный совет. Позиция под Витебском имела ряд слабых мест, а соотношение сил было бы два к одному не в пользу русских. Более того, даже если бы им удалось отбить атаки Наполеона в течение одного дня, в этом не было бы никакого смысла. На самом деле расстояние между 1-й и 2-й Западными армиями за это время только бы увеличилось, что позволило бы Наполеону вклиниться между ними и взять Смоленск. Поэтому Первой армии был дан приказ об отступлении. Однако ускользнуть невредимыми от практически всей армии Наполеона, находившейся под носом у русских, представлялось совсем непростой задачей.

Отступление Первой армии началось в полдень 27 июля. В течение всего дня арьергард русской армии под командованием П. П. Палена отчаянно отбивал атаки французов, умело маневрируя и организованно отступая в случае необходимости, при этом проведя серию острых контратак, не позволивших противнику чрезмерно усилить свой натиск. М. Б. Барклай де Толли никогда не имел обыкновения излишне нахваливать своих подчиненных, но в своих рапортах Александру I он особенно выделил крупные заслуги П. П. Палена, сумевшего обеспечить отрыв Первой армии от Наполеона и прикрыть пути ее отхода во время отступления из Витебска к Смоленску.

Французские источники более склонны утверждать, что 27 июля Наполеон упустил прекрасный шанс, посчитав, что русские останутся на позициях и продолжат бой на следующий день, и по этой причине не слишком сильно напирая на Палена. В ту ночь казаки оставили зажженными все костры в русских бивуаках, что убедило французов в том, что М. Б. Барклай все еще находится на позиции и ждет сражения. Когда, проснувшись на следующее утро, французы обнаружили, что русские ушли, они испытали немалое беспокойство, которое усиливалось тем обстоятельством, что П. П. Пален столь умело замел следы отступления армии Барклая, что на протяжении некоторого времени Наполеон не имел понятия о том, в каком направлении отступил противник.

Герцог Фезенсак, служивший в качестве адъютанта маршала Л. А. Бертье, в своих мемуарах вспоминал о том, что более мудрым и опытным французским офицерам под Витебском стало не по себе: «Они были поражены тем, сколь стройным порядком отступала русская армия, находясь под постоянным прикрытием многочисленных казаков и не оставляя ни единой пушки, повозки или больного человека». Граф де Сегюр входил в состав штаба Наполеона и вспоминал эпизод осмотра лагеря М. Б. Барклая на следующий день после ухода русских: «...ничего не было оставлено, ни одного орудия, ни чего-либо ценного; за пределами лагеря не было ни следов, ни иных признаков этого внезапного ночного марша, обнаруживавших направление, в котором двинулись русские; казалось, в их поражении было больше порядка, чем в нашей победе!»

Оставив Витебск, армия М. Б. Барклая устремилась к Смоленску. Поначалу имелись опасения, что французы могут добраться туда раньше, и отряд Н. И. Депрерадовича, состоявший из гвардейской кавалерии и егерей, за 38 часов преодолел расстояние в 80 км, чтобы их опередить. На самом деле это оказалось чем-то вроде ложной тревоги, поскольку войска Наполеона были истощены, и им требовался отдых. 2 августа М. Б. Барклай и П. И. Багратион встретились в Смоленске, две основные армии русских наконец-то объединились.

Оба генерала сделали все возможное для того, чтобы оставить обиды в прошлом и действовать сообща. М. Б. Барклай - при полном параде и держа свой головной убор в руках - для встречи с П. И. Багратионом покинул свой штаб. Он взял Багратиона с собой на смотр полков Первой армии, показывая его солдатам и всеми силами демонстрируя единство и дружбу, установившиеся между двумя командирами. Между тем Багратион уступал верховное командование Барклаю. Поскольку он был немного выше последнего по званию, являлся выходцем из древнего грузинского царского рода и был женат на представительнице высшей русской знати, по меркам того времени он шел на большие жертвы. Но единство и подчинение всегда были условными. В конечном счете - и это хорошо понимал Барклай - Багратион, если он так решит, будет действовать только в соответствии с собственным планом.

Однако, несмотря на готовность обеих сторон, единство не могло продлиться долго. Взрывной грузин и холодный и рассудительный «немец» просто-напросто слишком отличались по темпераменту, и это обстоятельство непосредственно влияло на то, что каждый из них придерживался противоположных взглядов относительно выбора стратегии. П. И. Багратион, поддерживаемый практически всеми генералами, ратовал за немедленное и решительное наступление. Помимо соображений военного характера, побуждавших их выступать в пользу именно этой стратегии, из воспоминаний многих офицеров становится очевидно, что, как только армия достигла Смоленска, все отчетливо осознали, что теперь они защищают исконно русские земли.

Л. А. Симанский, например, был поручиком лейб-гвардии Измайловского полка. Его дневниковые записи первых недель войны содержат мало эмоций и в основном представляют собой фиксацию ежедневных разговоров, а также незначительных радостей и разочарований. Только когда Симанский оказывается в русском городе Смоленске, видит чудотворной образ Смоленской Божьей Матери и пишет о ее спасительной благодати, являвшейся ранее в те моменты русской истории, когда отечеству грозила опасность, на страницы дневника выплескиваются сильные эмоции.

И. Ф. Паскевичу, командиру 26-й пехотной дивизии армии П. И. Багратиона, скорее природа, чем какое-либо из творений рук человеческих, служила главным напоминанием о том, что это была «отечественная» война: «... мы дрались в старой России, которую напоминала нам всякая береза, у дороги стоявшая».

Во многих отношениях наиболее убедительное оправдание линии П. И. Багратиона было изложено в письме А. П. Ермолова к Александру I. Он утверждал, что армиям будет непросто длительное время без движения стоять под Смоленском. Поскольку по плану концентрация войск в этом месте никогда не предусматривалась, запасы продовольствия были ограниченными, и армии пришлось бы приложить немалые усилия, чтобы прокормиться. В любом случае Смоленск не являлся прочной оборонительной позицией. Малейшая угроза армейским коммуникациям на пути к Москве понуждала бы к дальнейшему отступлению. Время для нанесения удара было благоприятным, поскольку армия Наполеона была рассредоточена на обширной территории. Низкая активность противника должна была объясняться слабостью его позиций, вызванной необходимостью выделения многих воинских подразделений для прикрытия от угроз со стороны П. X. Витгенштейна и А. П. Тормасова на северном и южном флангах.

Ермолов заявлял, что главным препятствием на пути к наступлению был Барклай: «Главнокомандующий <...> по возможности будет избегать крупного сражения и не даст согласия на таковое до тех пор, пока оно не будет абсолютно и неизбежно необходимо». К тому моменту Александр I знал из многих источников о том, сколь непопулярна была стратегия Барклая как среди генералов, так и среди солдат. Умея мастерски снимать с себя ответственность за проведение непопулярной политики, император не мог испытывать удовлетворения, прочтя замечание А. П. Ермолова о том, что М. Б. Барклай «не скрывает от меня волю Вашего Величества относительно этого дела». Но к моменту соединения двух армий под Смоленском позиция Александра I кардинальным образом изменилась, и он сам оказывал сильное давление на М. Б. Барклая, чтобы тот выступил против Наполеона. Возможно, император был искренен, заявляя, что он никогда не ожидал, что отступление может продолжиться до Смоленска без попытки сразиться с врагом, однако он также понимал, какой политический риск мог возникнуть в том случае, если бы Барклай продолжил отступать без боя. 9 августа он написал главнокомандующему: «...теперь я надеюсь на то, что с Божьей помощью вы сможете повести наступление и остановить набег на наши провинции. Я доверил вам безопасность России, генерал, и хотел бы надеяться на то, что вы оправдаете все возложенные мною на вас надежды». Два дня спустя Александр повторил свой призыв к атаке, добавив безо всякого оттенка иронии: «...вы вольны действовать без всяких помех и вмешательства с чужой стороны». Находясь под сильным давлением со стороны собственных генералов и П. И. Багратиона, М. Б. Барклай был не в том положении, чтобы игнорировать мнение своего императора. В любом случае он являлся заложником своего же, данного Александру I обещания о том, что он атакует, как только произойдет соединение армий.

Таким образом, М. Б. Барклай был вынужден согласиться с тем, что перейдет в наступление, но из его слов и действий становится ясно, что у него имелись сильные сомнения в правильности принятого решения. Отчасти они проистекали из опасения, что Наполеон воспользуется возможностью обойти наступавшие русские войска с флангов и отрежет их от коммуникаций на пути к Москве. Русская кавалерия упустила из виду силы французов, и Барклаю пришлось бы наступать, не имея четкого представления о местоположении противника и достоверных сведений о его численности. Помимо этого он испытывал беспокойство по поводу качества подготовки российской армии в сравнении с войсками противника. Он писал Александру, что «простой солдат армии Вашего Императорского Величества, несомненно, является лучшим в мире», но с офицерами дело обстоит иначе. В частности, унтер-офицеры слишком молоды и неопытны.

Это было не совсем так, поскольку любой критике в адрес унтер-офицеров российской армии можно противопоставить их выдающуюся храбрость, верность по отношению к своим товарищам и полку и желание немедля схватиться с французами. Гораздо более обоснованными представлялись сомнения относительно высшего командного состава российской армии. Кроме того, М. Б. Барклай не был бы человеком, если бы не испытывал некоторого страха от перспективы столкновения с величайшим полководцем той эпохи.

Более того, существовало одно соображение в пользу занятия прочной оборонительной позиции и предоставления Наполеону возможности атаковать самому, как это успешно проделал Л. Л. Беннигсен в битве при Прёйсиш-Эйлау и эрцгерцог Карл при Асперне, и как это предстояло проделать А. У. Веллингтону при Ватерлоо. Совсем иным делом было пойти в наступление, управляя войсками искуснее Наполеона, и тем самым одержать над ним верх. Личное присутствие Наполеона делало весьма вероятным такой сценарий, при котором его власть над командирами, сила его репутации и военная интуиция могли принести победу французам. Его корпуса должны были двигаться более слаженно, лучше замечать предоставлявшиеся возможности и более эффективно пользоваться полученным преимуществом. Если так происходило всегда, то тем более это должно было случиться тогда, когда крупный численный перевес был не на стороне русских, а им самим приходилось действовать силами двух независимых армий, чьи командиры обладали различными видением ситуации и склонностями.

Прежде всего М. Б. Барклай оставался верен стратегии, которой он и Александр I решили следовать еще до начала войны. Ему было проще честно признаться в этом посторонним лицам, чем своим собственным генералам, чьи враждебность и разочарование росли день ото дня. 11 августа он написал адмиралу П. В. Чичагову, Дунайская армия которого двигалась в северном направлении в тыл Наполеону, что «желание неприятеля есть кончить войну решительными сражениями, а мы напротив того должны стараться избегнуть генеральных и решительных сражений всею массою, потому что у нас армии в резерве никакой нет, которая бы в случае неудачи могла нас подкрепить, но главнейшая наша цель ныне в том заключается, чтобы сколь можно более выиграть времени, дабы внутреннее ополчение и войска, формирующиеся внутри России, могли быть приведены в устройство и порядок». Пока же этого не произошло, Первая и Вторая армии не должны были подвергать себя риску, которой мог привести к их уничтожению.

Впоследствии М. Б. Барклай в очень похожих выражениях будет доказывать правильность своей стратегии М. И. Кутузову, заявив, что он старался избегать решающих сражений потому, что в случае уничтожения Первой и Второй армий в тылу на тот момент еще не были сформированы силы для продолжения войны. Вместо этого он с немалым успехом «старался только частными сражениями приостановить быстрое наступление неприятеля, от чего силы его ежедневно более и более ослабевали». В конце августа Барклай писал Александру I: «Будь я ведом безрассудным и слепым честолюбием, Ваше Императорское Величество, возможно, получили бы множество сообщений о проведенных сражениях, но противник тем не менее был бы у стен Москвы, которая не нашла бы достаточных сил для сопротивления». Как впоследствии было официально признано в российской историографии, хотя Барклаю в то время приходилось отстаивать свою точку зрения практически в одиночку, прав был именно он, а его противники ошибались. Помимо всего прочего они сильно недооценивали мощь наполеоновской армии и преувеличивали степень ее рассредоточения. Но «наступление» Барклая, ущерб которому был нанесен уже одними его сомнениями, в то время лишь сделало его объектом насмешек. Даже его верный адъютант Левенштерн писал, что «впервые я был не вполне доволен его действиями».

7 августа, как это было согласовано на военном совете с П. И. Багратионом за день до этого, М. Б. Барклай выдвинулся в сторону северного течения Днепра, в направлении Рудни и Витебска. Но с условием, что изначально он отойдет на расстояние не больше трех дней марша от Смоленска. С подобными уловками и неопределенностью никакое серьезное наступление было невозможно. Когда Барклай ночью 8 августа получил донесение, что крупные силы противника обнаружены к северу от него в районе деревни Поречье, он тотчас же решил, что это тот самый обход его позиций с фланга, которого он опасался. В результате он переместил направление движения войск к северу, чтобы встретить угрозу, но обнаружил, что «крупные силы противника» были не более чем вымыслом его дозорных. П. И. Багратион сетовал, что «одни слухи не должны служить основанием к перемене операции». Ропот в рядах офицеров и солдат усиливался вместе с нарастанием неопределенности, а войска совершали марши и контрмарши.

Двигаясь впереди войск М. Б. Барклая по дороге к Рудне, М. И. Платов наголову разбил крупный отряд французской кавалерии при Молевом болоте, захватив штаб-квартиру генерала О. Ф. Б. Себастиани и большую часть его корреспонденции. Когда из этих документов стало ясно, что произошла утечка информации, и французы знали о готовившемся наступлении, в русской армии распространилась безобразная волна ксенофобии и шпиономании. Часть штабных офицеров, которые не были этническими русскими, включая офицеров (как, например, В. И. Левенштерн), которые являлись подданными российского императора, были отправлены в тыл по подозрению в измене. П. И. Багратион писал А. А. Аракчееву: «Я никак вместе с министром [Барклаем.] не могу. Ради Бога, пошлите меня куда угодно, хотя полком командовать в Молдавию, или на Кавказ, а здесь быть не могу; и вся главная квартира немцами наполнена так, что русскому жить невозможно и толку никакого нет».

Пока русские колебались и спорили, Наполеон ударил первым. Он сконцентрировал армию у Расасны в южном течении Днепра и 14 августа двинулся на Смоленск через Красный. Единственными силами русских на его пути был отряд из 7200 человек под командованием Д. П. Неверовского, ядро которого составляли полки его собственной 27-й пехотной дивизии. Эти полки были сформированы незадолго до начала войны большей частью из новых рекрутов и солдат распущенных гарнизонных полков. Со временем и в результате эффективной подготовки, большинство рекрутов и гарнизонных солдат могли стать хорошими бойцами. Серьезная проблема состояла в том, чтобы найти хороших офицеров, которые могли бы их готовить, а затем повести в бой. Большая часть офицеров была набрана из бывших гарнизонных полков, но очень скоро они доказали свою бесполезность. В Одесском полку, например, по прошествии нескольких недель только один из двадцати двух бывших гарнизонных офицеров был признан годным к строевой службе. Чтобы найти офицеров, порой требовались отчаянные меры. Д. В. Душенкевич, например, был направлен в звании прапорщика во вновь сформированный Симбирский пехотный полк в возрасте всего 15 лет, после прохождения ускоренного курса обучения в Дворянском полку.

Отряд Д. П. Неверовского был усилен двумя опытными полками тяжелой пехоты и имел в своем составе драгунский полк, некоторое количество казаков и четырнадцать пушек. Этому отряду суждено было стать легкой добычей для гораздо более многочисленного неприятельского авангарда под командованием маршала И. Мюрата, с которым он столкнулся 14 августа. Неверовский потерял несколько орудий и, вероятно, около 1400 человек, но основной части его отряда удалось уйти, несмотря на атаки кавалерии Мюрата, количество которых колебалось от тридцати до сорока.

Кабинет-секретарь Наполеона барон Фэн писал о сражении под Красным следующее: «...наша кавалерия устремляется вперед, она атакует позиции русских более сорока раз: много раз наши эскадроны оказываются внутри каре; <...> но именно неопытность русских крестьян, составляющих основную массу этого формирования, дает им силу инерции, которая приходит на смену сопротивлению. Кавалерийский натиск вязнет в этой толпе людей, жмущихся один к другому и закрывающих собой все проходы. В конечном счете самая неудержимая отвага оказывается на исходе после ударов по компактной массе противника, которую мы рубим, но не можем разбить».

Французы, для многих из которых просторы, на которых они сражались, казались полудикой окраиной Европы, оставили описания кампании 1812 г., проникнутые чувством превосходства своей культуры, что чаще встречалось при описании европейцами колониальных войн. Не удивительно, что описания сражения под Красным с русской стороны довольно сильно отличаются от оценки Фэна.

Д. В. Душенкевич впервые оказался на поле боя, когда ему еще не исполнилось шестнадцати лет. В своих воспоминаниях он писал:

«Кто на своем веку попал для первого раза в жаркий, шумный и опасный бой, тот может представить чувства воина моих лет; мне все казалось каким-то непонятным явлением, чувствовал, что я жив, видел все вокруг меня происходящее, но не постигал, как, когда и чем вся ужасная, неизъяснимая эта кутерьма кончится? Мне и теперь живо представляется Неверовский, объезжающий вокруг каре с обнаженною шпагою и при самом приближении несущейся атакою кавалерии, повторяющего голосом уверенного в своих подчиненных начальника: "Ребята! Помните же, чему вас учили в Москве, поступайте так, и никакая кавалерия не победит вас, не торопитесь в пальбе, стреляйте метко во фронт неприятеля; третья шеренга - передавая ружья как следует, и никто не смей начинать без моей команды ""тревога""».

После двадцатикилометрового отступления отряда Неверовского под сильным натиском противника на подмогу ему пришла 26-я пехотная дивизия генерал-майора И. Ф. Паскевича, высланная им навстречу П. И. Багратионом. Паскевич писал, что «в этот день наша пехота покрыла себя славой». Он также признавал прекрасное руководство Д. П. Неверовского. Однако он указывал и на то, что, если бы И. Мюрат выказал минимальные профессиональные качества, русские никогда не смогли бы уйти. Правда, двойной ряд деревьев по обеим сторонам дороги, по которой отступал Неверовский, затруднял атаки французов. Однако ничем нельзя было оправдать их полную неспособность координировать кавалерийские атаки и воспользоваться подавляющим численным превосходством с тем, чтобы замедлить продвижение русских. Элементарные тактические соображения предполагали, что кавалерии, нападавшей на обученную пехоту, выстроенную в каре, требовалась поддержка конной артиллерии. «К стыду же французов надо сказать, что при 15-тысячной кавалерии и дивизии пехоты была у них одна только батарея». Паскевич мог только догадываться, было ли это упущение следствием полнейшей некомпетентности или того, что Мюрат хотел, чтобы вся слава досталась его всадникам.

Быть может, И. Ф. Паскевич слегка лукавил. Французские источники свидетельствуют, что их артиллерия встретила на своем пути преграду в виде разрушенного моста. К тому же сражение под Красным само по себе было не так уж значимо. Судьба 7 тыс. людей Неверовского едва ли могла тем или иным образом решить исход кампании. Действия Неверовского даже не сильно замедлили продвижение французов. Но то, что произошло под Красным, было симптоматично. В течение августа 1812 г. в Смоленске и его окрестностях в распоряжении Наполеона имелся ряд возможностей серьезным образом ослабить российскую армию, а, возможно, даже решить исход кампании. Эти возможности были упущены из-за провалов, имевших место при реализации планов Наполеона, прежде всего в результате действий ведущих французских генералов.

Когда П. И. Багратион услышал о затруднительном положении, в котором оказался Д. П. Неверовский, и об угрозе Смоленску, он приказал корпусу H. H. Раевского (в состав которого входила дивизия Паскевича) как можно скорее возвращаться в город. К концу дня 15 августа, когда армия Наполеона подошла к Смоленску, войска Раевского и Неверовского находились за его стенами. Однако даже вместе эти силы насчитывали всего 15 тыс. человек, и если бы Наполеон повел решительную атаку на рассвете 16 августа, вполне вероятно, что Смоленск бы пал. Вместо этого он откладывал наступление на протяжении всего дня, дав возможность подойти армиям как П. И. Багратиона, так и М. Б. Барклая.

В ту ночь Первая армия взяла на себя задачу по обороне Смоленска, а Вторая вышла из города для защиты левого фланга и дороги на Москву от возможных фланговых маневров французов. К утру 17 августа 30 тыс. человек из армии М. Б. Барклая заняли прочные позиции за стенами Смоленска и на прилегавшей к городу местности. Если бы Наполеон решил выбить их с позиций малой кровью, в его власти было сделать это за счет флангового маневра, поскольку у него имелся серьезный численный перевес над русскими. Через Днепр можно было переправиться во многих местах, а любая серьезная угроза коммуникациям на пути к Москве заставила бы М. Б. Барклая оставить город. Вместо этого Наполеон сделал выбор в пользу лобовой атаки, понеся в ходе нее тяжелые потери. Начиная с 1812 г. историки задавались вопросом, почему Наполеон действовал подобным образом. Наиболее правдоподобное объяснение заключалось в том, что он не хотел выбивать русских с позиции, а скорее намеревался уничтожить город. Возможно, Наполеон полагал, что если бы он предоставил русским возможность сражаться за Смоленск, то они не осмелились бы просто так оставить прославленный русский город. Если это верно, то расчеты французского императора не оправдались, так как после одного дня ожесточенных боев 17 августа, М. Б. Барклай вновь отдал своей армии приказ об отступлении. Не стоит, однако, забывать, что Барклай сделал это вопреки сильному противодействию со стороны П. И. Багратиона и всех высших генеральских чинов Первой армии. Ему пришлось услышать в свой адрес яростные обвинения в некомпетентности и даже предательстве. Как и ожидалось, громче и истеричнее других звучал голос великого князя Константина Павловича, кричавшего так, что его могли слышать нижние офицерские чины, будто «в жилах тех, кто нами командует, течет нерусская кровь». М. Б. Барклай де Толли знал о том, что его решение об отступлении вызовет также гнев Александра I и, возможно, уронит его репутацию в глазах императора. Для того чтобы действовать таким образом, как это делал он, требовались большая решимость, самопожертвование и нравственная сила. Возможно, Наполеона нельзя винить в том, что он не смог этого предвидеть.

Среди русских генералов было много противников идеи оставить Смоленск еше и потому, что русские войска в течение всего дня 17 августа успешно обороняли город от превосходящих сил противника, неся при этом тяжелые потери. В битве за Смоленск 11 тыс. русских погибли или были ранены. Тем не менее французам не удалось прорваться сквозь стены внутрь города. Хотя укрепления Смоленска были возведены еще во времена средневековья, они порой оказывались действительно хорошим прикрытием для русских пушек и стрелков. В ряде случаев наступавшие колонны французов попадали в зону поражения русских батарей, обстрелявших их с другого берега Днепра.

Российская пехота сражалась очень храбро и с мрачной решимостью. И. П. Липранди был старшим офицером в 6-м пехотном корпусе Д. С. Дохтурова. Его оценки кампании 1812 г. принадлежат к числу наиболее содержательных и точных сообщений с русской стороны. Он вспоминал, что в Смоленске офицерам было трудно удержать своих подчиненных от того, чтобы те при всяком удобном случае не тратили зря силы в контратаках против французов. Добровольцы для выполнения опасных заданий имелись в изобилии. Многие солдаты отказывались от отправки в тыл для осмотра полученных ранений. Вид охваченного пламенем города и жалких остатков гражданского населения служили дополнительным стимулом для того, чтобы сражаться до смерти. К тому же подталкивало и чувство, впитанное с молоком матери, согласно которому Смоленск с древности являлся оплотом православной Руси против нашествий «латинского» запада. В минувшие столетия город нередко выступал трофеем, за который боролись русские и поляки. Один офицер вспоминал, что хотя солдаты порой брали французов в плен, 17 августа они неизменно предавали смерти поляков.

Русские войска, засевшие в городе, находились под командованием Д. С. Дохтурова, который в ночь на 18 августа очень неохотно подчинился приказу М. Б. Барклая покинуть город и отойти за Днепр - в район, прилегавший к городу с севера. В тот день Барклай позволил своим обессилевшим людям отдохнуть. В ночь с 18 на 19 августа он отдал приказ об отступлении в направлении главной дороги, которая вела обратно к Соловьевой переправе и Дорогобужу, в центральные районы Великороссии и в конечном счете к Москве.

На своих начальных этапах это отступление было сопряжено с серьезными трудностями. На выходе из Смоленска главная дорога на Москву проходила вдоль восточного берега Днепра на виду и в зоне досягаемости французской артиллерии, располагавшейся на западном берегу. К тому же в летнее время через реку можно было легко переправиться в нескольких местах. Барклай не хотел, чтобы его отступавшая колонна, растянутая, как это должно было произойти, на многие километры, стала прекрасной мишенью для французов, которые могли атаковать ее на марше. Поэтому он решил двинуть своих людей в ночь с 18 на 19 августа по боковым дорогам, что должно было вывести их на главную дорогу к Москве на безопасном расстоянии от Смоленска и французов. Первая армия должна была разделиться на две части. Д. С. Дохтуров повел меньшую часть армии в обход, занявший у него ночь и весь следующий день, прежде чем ему удалось наконец-то выйти на главную дорогу к Москве недалеко от Соловьево. Эта часть операции прошла без сучка и задоринки, но это же означало, что, когда 19 августа опасность нависла над второй половиной Первой армии, Дохтуров находился далеко и не мог прийти на выручку.

Другой колонне под командованием генерал-лейтенанта Н. А. Тучкова предстояло сделать меньший крюк и выйти на московскую дорогу ближе к Смоленску, чуть западнее деревни Лубино. Еще больший сумбур и в без того запутанную историю вносит то обстоятельство, что авангардом колонны Тучкова командовал его младший брат - генерал-майор П. А. Тучков. Младший Тучков получил задание вести свои войска маршем по боковым путям к Лубино и московской дороге, где он должен был соединиться с войсками генераллейтенанта князя А. И. Горчакова, входившими в состав Второй армии П. И. Багратиона. Ранее было решено, что Горчаков и Вторая армия будут охранять московскую дорогу до тех пор, пока колонна Первой армии не окажется в безопасности, двигаясь по боковым и основной дорогам неподалеку от Лубино.

Все пошло не так, отчасти из-за плохого взаимодействия Первой и Второй армий, отчасти из-за сложностей, связанных с перемещениями по сельской местности в ночное время. В принципе офицеры штаба должны были заранее произвести рекогносцировку этих дорог и затем задать колоннам правильное направление движения. Ответственность за продвижение армии лежала именно на офицерах штаба. Любые перемещения крупного контингента людей в ночное время требуют тщательной подготовки, особенно если уставшим войскам предстояло идти маршем через лес и сельскую местность.

Согласно не кажущемуся столь уж невероятным утверждению историка, занимавшегося изучением свиты Е. И. В. по квартирмейстерской части, штабные офицеры имелись в количестве, недостаточном для выполнения всех задач, вставших на повестку дня сразу после ухода из Смоленска. Некоторые из них были посланы на поиски места для ночлега на следующую ночь, другие получили задание определить места для возможных сражений по дороге к Москве, где армия могла бы занять позиции. Из мемуаров штабных офицеров становится ясно, что в первую половину кампании 1812 г. они были перегружены работой, причем весьма ответственные поручения порой давались младшим и неопытным офицерам. Несомненно, такова была цена создания генерального штаба в столь короткие сроки в годы, непосредственно предшествовавшие началу войны.

Каковы бы ни были причины, результатом стала неразбериха. Только треть колонны Н. А. Тучкова, преимущественно состоявшая из его собственного 3-го корпуса, выдвинулась в нужное время и направилась по правильной дороге. Даже они столкнулись с многочисленными препятствиям в попытках организовать движение артиллерии и многотысячных кавалерийских отрядов по узким дорогам и мостам, предназначенным для крестьянских телег. Следующим должен был выдвигаться 4-й корпус А. И. Остермана-Толстого, но он замешкался, потерял след колонн Н. А. Тучкова и двигался, совершенно не разбирая пути, разделившись на отдельные группы и блуждая в ночи по сельским просторам. Это привело в замешательство последнюю треть колонны - 2-й корпус К. Ф. Багговута. Шедшие в хвосте подразделения 2-го корпуса под командованием принца Евгения Вюртембергского смогли выступить с сильным опозданием лишь в час дня 19 августа. Поскольку 2-й корпус следовал за Остерманом-Толстым, они, естественно, также заблудились и ходили кругами. Около шести утра 19 августа Е. Вюртембергский и его солдаты обнаружили, что находятся у деревни Гедеоново, менее чем в двух километрах от окрестностей Смоленска, на виду у корпуса маршала М. Нея, и могли слышать, как оркестр играет воодушевляющую музыку, чтобы разбудить людей, спавших в бивуаках. В воздухе запахло бедой. Корпус Нея по численности значительно превосходил три пехотных полка, а также горстку кавалерии и орудий, находившихся под командованием Е. Вюртембергского. Большая часть 4-го и 2-го корпусов по-прежнему блуждали в лесах и могли быть наголову разбиты и отрезаны от Москвы, сумей Ней продвинуться и оттеснить Вюртембергского. К счастью, в критический момент - по чистой случайности - поблизости оказался сам Барклай, который начал делать соответствующие приготовления для того, чтобы не допустить продвижения Нея.

Главнокомандующий не слишком обрадовался, обнаружив, что судьба его армии находится в руках самых молодых и наименее опытных дивизионных командиров. 24-летний Евгений Вюртембергский занимал столь высокий пост потому, что был любимым племянником императрицы Марии Федоровны и кузеном Александра I. M. Б. Барклай не любил дилетантов из числа знати и с подозрением относился к родственникам Е. Вюртембергского и его друзьям при дворе. Несомненно, сдержанный и достаточно серьезный Барклай смотрел на жизнерадостного молодого герцога, который в числе прочего забавлялся тем, что писал пьесы и оперы, как на ужасного дилетанта. Однако на самом деле в 1812-1814 гг. Е. Вюртембергскому суждено было доказать, что он являлся одним из лучших русских генералов того времени. Он получил разностороннее военное образование, принимал непродолжительное участие в войнах 1807 г. против французов и турок, и проявил себя в качестве храброго, решительного и способного командира в кампаниях 1812-1814 гг. Сражение под Смоленском 19 августа должно было стать его первым настоящим экзаменом, и сдал он его хорошо.

К счастью для принца Вюртембергского, Ней был столь же удивлен, увидев русских, как и они сами при виде него. Ему потребовалось три часа, чтобы начать атаку. Но даже после этого, по воспоминаниям Е. Вюртембергского, значительные силы французов так и не покинули лагерь. За эти три часа герцог сумел выбрать для своих трех полков хорошие позиции, расположив их за брустверами и среди лесного кустарника. Русская тяжелая пехота не всегда удачно действовала в роли легкой пехоты, но 19 августа Тобольский, Вильманстрандский и Белозерский пехотные полки сражались героически, отражая повторявшиеся атаки французов достаточно долго для того, чтобы подоспело подкрепление, шедшее через лес на звуки орудий. Когда М. Б. Барклай наконец отдал приказ об отступлении, Е. Вюртембергский смог собрать арьергардный отряд, сдерживавший французов, пока 2-й и 4-й корпуса по лесным тропам отходили к дороге на Москву. Однако замешательство, возникшее совсем неподалеку на московской дороге, позволило французам добраться до Лубино, перекрыть лесные тропы и свести на нет то, что было достигнуто принцом Вюртембергским и его людьми. Барклай сделал все, что было в его силах, чтобы избавить Евгения от грозившей тому опасности, когда получил известие, что Вторая армия отступила на восток по Московской дороге, не дожидаясь Первой армии и оставив французам важное перепутье рядом с деревней Лубино. В момент донесения рядом с Барклаем находился только Фридрих фон Шуберт, и он вспоминал, что главнокомандующий, обычно сдержанный и спокойный в критические моменты, громко произнес: «Все пропало». Следует простить М. Б. Барклаю временную потерю самообладания, поскольку для русских это было один из самых опасных эпизодов в кампании 1812 г.

Ситуацию отчасти удалось выправить П. А. Тучкову. После затяжного и изматывающего ночного марша через лес он вышел на московскую дорогу недалеко от Лубино около восьми утра. Тучков был поражен, не обнаружив там никого из числа Второй армии за исключением нескольких казаков. Еще хуже было то, что, по сообщениям казаков, вестфальский корпус Ж. А. Жюно готовился к переправе через Днепр в районе Прудищево, что позволило бы ему при минимальном сопротивлении выйти на дорогу с южной стороны.

П. А. Тучков не пал духом и проявил похвальную инициативу. Игнорируя полученные приказы, он развернул свой 3-тысячный отряд не налево, а направо на Московской дороге и занял хорошую оборонительную позицию за рекой Колодой - настолько к западу от Лубино, насколько это было возможно. Здесь его люди сдерживали все более усиливавшийся натиск французов в течение пяти часов, получив подкрепление двух хорошо обученных полков лейб-гвардии, которые устремились на выручку П. А. Тучкову во главе с его старшим братом. К полудню П. А. Тучков отошел на новые позиции за рекой Строгань, которые были последним оборонительным рубежом в том случае, если ставилась задача сохранить пути отхода армии через лес к московской дороге. Яростные бои продолжались до вечера, но Тучков выстоял, при поддержке все новых подкреплений, высланных А. П. Ермоловым.

Как и в бою под Красным, русские генералы сохраняли спокойствие, а русская пехота в критической ситуации продемонстрировала большую стойкость и храбрость. В отличие от сражения под Красным, свой вклад в победу внесли также русская кавалерия и артиллерия. В частности, кавалерийский отряд графа В. В. Орлова-Денисова прикрыл уязвимый левый фланг П. А. Тучкова от натиска французской кавалерии и пехоты, превосходно используя особенности местности и идеально выбирая время для контратак. Однако никакие выучка и храбрость русских не спасли бы П. А. Тучкова, если бы французы с умом использовали все войска, имевшиеся в их распоряжении. Перейдя Днепр вброд недалеко от Прудищево, корпус генерала Ж. А. Жюно в течение большей части дня оставался без движения, хотя был развернут в сторону фланга и тыла русских, и Тучков тем самым находился во власти противника. Французские источники впоследствии объясняли этот промах умственным расстройством, начавшим развиваться у Жюно, но он также в полной мере свидетельствовал о том, что французская армия, прославившаяся своим умением быстро и решительно использовать благоприятную ситуацию на поле боя, была способна на это только при участии Наполеона. Однако французский император не рассчитывал на серьезное сражение 19 августа и поэтому остался в Смоленске. Его отсутствие спасло русских от несчастья, и это хорошо понимали русские военачальники. А. П. Ермолов писал Александру I: «...мы должны были сгинуть». М. Б. Барклай говорил Л. Л. Беннигсену, что шанс на спасение Первой армии был один из ста.

Пока русские армии отступали на восток, инициатива оставалась у Наполеона. Он мог либо продолжить преследование, либо завершить свою кампанию в Смоленске и направить усилия на превращение Литвы и Белоруссии в обширный плацдарм, с которого мог нанести второй, решающий удар в 1813 г. Как в то время, так и впоследствии обсуждение преимуществ и недостатков обоих вариантов вызывало серьезные прения.

В пользу того, чтобы остановиться в Смоленске, говорили опасности, связанные с дальнейшим растяжением французских коммуникаций в восточном направлении. Линии коммуникаций и без того были слишком сильно вытянуты: к середине августа угроза для нихвозникла на обоих флангах, особенно на юге, где огромная армия адмирала П. В. Чичагова подходила все ближе к театру военных действий. Кроме того, за два месяца войны произошло не только значительное сокращение численности французской армии, также заметно ослабли ее дисциплина и моральный дух. Имея у себя десятки тысяч больных, дезертиров и мародеров, разбросанных по территории Литвы и Белоруссии, не было ли разумнее укрепить основы собственной армии и водворить в ней порядок вместо того, чтобы подвергать дополнительному риску ее слабую дисциплину?

Для прекращения кампании в Смоленске имелись также веские политические причины. Если бы удалось удовлетворить притязания местной аристократии и установить там эффективное управление, Литва и Белоруссия могли бы стать ключевыми союзниками в войне против России. Российские правители всегда опасались, что, оставив западные провинции, они позволят Наполеону укрепить здесь свою власть и обратить против России польское население. Одно из соображений, из которого исходил Наполеон, планируя свое вторжение, заключалось в том, что правящие круги России никогда не будут сражаться до последнего, чтобы удержать польские провинции империи. Если бы он покорил эти провинции и установил там свое правление, сколь сильные муки готовы были вынести русские в надежде вернуть их?

Для Наполеона кампания 1812 г. была кабинетной войной, которая преследовала строго ограниченные политические цели. В лучшем случае он добился бы присоединения Литвы, части Белоруссии и Украины, вынудил бы Россию вновь присоединиться к континентальной блокаде, и, возможно, заставил бы русских оказать ему помощь в попытке оспорить могущество Великобритании в Азии. Столкнувшись с трудностями в ходе российской кампании, он даже в случае победы мог бы ограничиться меньшими требованиями. Будучи втянут в народную войну в Испании, он меньше всего хотел разжечь еще одну в России. С самого начала имелись явные признаки того, что Александр I и его генералы пытались спровоцировать народную войну против Наполеона. По мере приближения к Смоленску эти признаки становились все более угрожающими. Чем дальше продвигалась французская армия вглубь Великороссии, тем более народной становилась война.

Наполеон был человеком порядка, он положил конец Французской революции и женился на дочери императора из династии Габсбургов. Он не хотел провоцировать крестьянское восстание в России. Однако угроза может быть действенным средством достижения политических целей. С гораздо большей долей вероятности она могла быть воспринята всерьез в том случае, если бы французская армия находилась в состоянии боевой готовности на подступах к центральным районам России, чем если бы она действительно вторглась на эти территории. Едва ли русские крестьяне прислушались бы к обещаниям французов после того, как те осквернили бы их храмы, изнасиловали их женщин и уничтожили их хозяйства. Все эти резоны в то время были очевидны. К этому можно добавить еще кое-что, взглянув на события с высоты наших дней. Возрождение мощного польского государства было необходимо для продолжения французской гегемонии в Европе. Восстановленная Польша была бы куда более надежным союзником Франции, чем когда-либо могли стать монархии Габсбургов, Романовых или Гогенцоллернов. В силах Наполеона было сделать восстановление Польши приемлемым шагом в глазах Австрии, которой он мог вернуть Иллирийские провинции, отторгнутые от нее в 1809 г. Если взглянуть на события с еще более далекого расстояния и окинуть взглядом последние три столетия русской истории, справедливо будет сказать, что тогда как простые военные демарши против России, как правило, оканчивались провалом по причине огромности ее территории и ресурсов, Российская империя оказывалась уязвима в случае одновременного военного и политического давления. Так было как в годы Первой мировой и «холодной» войн, обе из которых Россия проиграла в значительной мере из-за восстаний, поднятых нерусскими народами, но во многом и из-за самих русских; ценой этого была гибель империи и сущности того устройства, которое требовалось для ее сохранения.

В начале XIX в. военное давление в сочетании с использованием слабых политических сторон империи Романовых могло сработать тогда, когда применялось для достижения строго ограниченных военных целей. Даже не принимая во внимание тот факт, что Наполеон не мог предвидеть будущее, все равно имелись веские аргументы в пользу того, чтобы остановиться в Смоленске. Наполеон очень не хотел отсутствовать в Париже долее одного сезона, в течение которого он собирался провести кампанию. Как было сказано выше, А. И. Чернышев указывал на это обстоятельство еще до 1812 г. и связывал его с природой режима Бонапарта и теми вызовами, перед которыми тот оказывался. Перечислив некоторые из общего числа этих вызовов (экономика, папа римский, Испания, высшие слои общества), ведущий французский специалист по эпохе Наполеона нашего времени делал вывод о том, что «Чернышев был прав, докладывая своему начальству, что, если бы война затянулась, Наполеон подвергался бы серьезному риску у себя дома». Если сейчас, имея возможность спокойно взглянуть на события отдаленного прошлого, можно сделать такой вывод, насколько же сильнее в 1812 г. должно было быть чувство незащищенности, испытываемое Наполеоном? Он являлся свидетелем крайней нестабильности политической ситуации во Франции в 1790-е гг. Он понимал, сколь условна была лояльность по отношению к нему со стороны правящих кругов Франции. Он знал, сколь многим его положение на троне было обязано победам и удаче.

Он также понимал, что создать надежный опорный пункт на западных рубежах Российской империи будет непросто. Литва и Белоруссия с трудом могли прокормить армии даже в мирное время, особенно в зимнюю и весеннюю пору. 1-я Западная армия сильно уступала по численности силам Наполеона, к тому же далеко не все ее части провели зиму 1811-1812 гг. в приграничных районах. Даже при всем при этом армию пришлось расквартировывать на большой территории, чтобы обеспечить ее нормальное снабжение. Особенно это касалось кавалерии. Пять полков 2-го кавалерийского корпуса барона Ф. К. Корфа квартировали на пространстве от прусской границы до центральных частей Украины с тем, чтобы иметь корм для лошадей.

Едва ли дела могли обстоять лучшим образом зимой 1812 г., после того как приграничные районы в течение целого года опустошались силами двух армий. Русская легкая кавалерия находилась в лучшем состоянии по сравнению с французской даже в начале лета 1812 г.Однако, как Наполеон смог убедиться в 1806-1807 гг., казаки полностью раскрывали свой потенциал в зимнее время, когда они были в состоянии действовать в условиях, губительных для регулярной легкой кавалерии. Учитывая, что русские мобилизовали все мужское казачье население, французам зимой 1812 г. предстояло столкнуться с большими трудностями по части охраны своих опорных пунктов и нахождения провианта для лошадей и даже людей. Конечно, если бы Наполеон остановился в Смоленске, вся его армия не была бы уничтожена, как это случилось после того, как он неумело повел наступление в центральных районах России. Но гибель армии Наполеона ни в коем случае не была предрешена только потому, что он продолжил наступление после Смоленска. Виной тому были другие причины (и ошибки).

В августе 1812 г. Наполеон предпочел бы не отсиживаться в Смоленске, зная, что русская армия не разбита и продолжает действовать. Его стратегия зиждилась на справедливой убежденности в том, что если бы он смог уничтожить Первую и Вторую армии, Россия лишилась бы всяческой надежды на то, чтобы в конечном счете одержать победу. Придерживаясь этой стратегии, он преследовал русских на протяжении всего их отступления к Смоленску, но они сорвали его планы. Один из политических расчетов Наполеона оказался верным: русские не могли сдать Москву без боя. До Москвы от Смоленска в строевом порядке было две недели пути. Раз уж он зашел так далеко, ища сражения, вполне вероятно, что ему могла показаться глупой идея сдаться тогда, когда он почти добился своего. Действуя на просторах зажиточной московской губернии в самую урожайную пору, у него не должно было быть серьезных проблем, связанных с прокормом лошадей и людей своей армии, до тех пор, пока последняя продолжала движение. Несомненно, наступление являлось авантюрой, но Наполеон был азартным игроком. Он также был прав, полагая, что прекращение наступления после Смоленска в августе 1812 г. ни в коей мере не являлось безопасным выбором. Поэтому он решил продолжить движение к Москве.

Бородино и падение Москвы

По мере того как основные силы Наполеона во второй половине августа двигались в направлении центральной России, ситуация на их северном и южном флангах начала складываться не в пользу французов. Отчасти это происходило потому, что теперь армии Наполеона приходилось действовать на огромной территории. На севере маршал Макдональд, потомок эмигранта - якобита шотландского происхождения - получил задание прикрывать левый фланг Наполеона, очистить Курляндию и захватить Ригу. На юге австрийские и саксонские части столкнулись с Третьей армией А. П. Тормасова на границе с нынешней территорией Украины. Две эти группировки разделяло более тысячи километров. Еще больше было расстояние между передовым отрядом Наполеона, покинувшим Смоленск, и французскими базами в Восточной Пруссии и Польше. По мере того как пройденное расстояние и болезни сказывались все больше, силы Наполеона неминуемо сокращались. Наполеон не мог быть на высоте повсеместно.

X корпус маршала Макдональда насчитывал 32,5 тыс. человек. Почти на две трети он состоял из пруссаков, и на начальном этапе кампании они сражались хорошо. Их командир генерал-лейтенант Юлиус фон Граверт подчеркивал необходимость возвращения Пруссии былой военной славы и хотел добиться того, чтобы французы вновь прониклись уважением к армии Фридриха Великого. 19 июля 1812 г. близ главного родового имения семейства Паленов в Гросс-Экау прусские части сорвали попытку русских остановить их продвижение. Менее чем через месяц после начала войны пруссаки подошли вплотную к Риге, являвшейся важной базой снабжения российской армии, крупным городом на территории балтийских губерний и ключевым пунктом к овладению р. Двиной. Рига не имела мощных укреплений. Уникальным было то, что расходы по их содержанию несло не российское государство, а городские власти самой Риги. За столетие, прошедшее с того момента, когда город в последний раз подвергался серьезной опасности, за его укреплениями должным образом не следили, и они пришли в негодность. Только в июне 1810 г. государство вновь взяло на себя заботу о городских фортификациях. В течение последующих двух лет многое сделали для того, чтобы подготовить Ригу к осаде, но главные недостатки так и не были устранены. Значительная часть ключевых звеньев оборонительной системы устарела. В самой крепости было мало пространства, а прилегающие к ней вплотную жилые кварталы не давали возможности его расширить. Пригородные районы Риги на протяжении XVIII в. также сильно разрослись, заняв значительную территорию того, что некогда было открытым пространством перед внешними стенами крепости.

19-тысячным гарнизоном Риги командовал генерал-лейтенант И. Н. Эссен. Большая часть гарнизона была набрана из резервных батальонов, и многие из входивших в них солдат и офицеров были плохо подготовлены. Болезни были обычным явлением в гарнизоне еще до начала осады. Едва узнав о том, что Наполеон переправился через Неман, Эссен объявил Ригу на осадном положении: каждому хозяйству предписывалось иметь четырехмесячный запас еды, а каждое гражданское лицо, покидавшее город, было обязано оставить на своем хозяйстве двух работоспособных горожан, которые должны были оказать помощь в обороне города. В последнюю неделю июля, когда неприятель подошел к Риге, Эссен приказал сжечь дотла западные и южные пригородные районы, чтобы открыть гарнизону простор для ведения огня с городских стен. Было уничтожено более 750 строений приблизительной стоимостью 17 млн руб. Несмотря на все приготовления, общее мнение было таково, что Рига сможет выдержать не более чем двухмесячную осаду.

Если бы Наполеон остановил наступление в Витебске или Смоленске и отправил часть армии на помощь Макдональду, Рига, разумеется, пала бы. Однако без дополнительных сил французский военачальник не мог рассчитывать, что ему удастся овладеть городом. Полная блокада Риги потребовала бы создания более чем 50-километровой заградительной линии по обоим берегам Двины. 32,5 тыс. человек, имевшихся в распоряжении Макдональда, было явно недостаточно для того, чтобы образовать такую линию. Кроме того, русские пушки контролировали водное пространство реки, а английский флот господствовал на Балтийском море, осуществляя рейды на береговые коммуникации Макдональда. Французская осадная артиллерия, первоначально отправленная к Динабургу, в конечном итоге оказалась недалеко от Риги, но к тому времени, когда ее можно было развернуть для ведения серьезной осады, баланс сил на северном фланге наполеоновской армии начал стал складываться не в пользу французов.

Прежде всего это произошло вследствие вмешательства частей российской армии, находившихся в Финляндии. В последнюю неделю августа Александр I отправился в г. Або в Финляндии для встречи с шведским кронпринцем Жаном Батистом Бернадотом. Главы двух государств подтвердили наличие союза, равно как и договоренностей, касавшихся предстоящих совместных военных действий в северной Германии и Дании. На тот момент важнее был тот факт, что Бернадот освобождал Александра от данного им обещания задействовать русские войска в Финляндии для высадки совместного русско-шведского десанта в Дании в 1812 г. и убедил российского императора направить их вместо этого к Риге. В результате русские суда переправили большую часть 21-тысячного финляндского корпуса в балтийские провинции. Находившиеся под командованием графа Ф. Ф. Штейнгеля, это были в основном войска, закаленные в боях. Их прибытие в Ригу к середине сентября обещало разрешить патовую ситуацию, сложившуюся на северном фронте.

Хотя Рига являлась главным полем деятельности для маршала Макдональда, он был также вынужден оглядываться в сторону Динабурга и Полоцка, где действовал 1-й пехотный корпус генерал-лейтенанта графа П. X. Витгенштейна. Когда армия М. Б. Барклая оставила Дрисский лагерь и устремилась к Витебску, корпус Витгенштейна был послан перекрыть дороги, которые вели на северо-запад к Пскову, Новгороду и в конечном итоге к Петербургу. Главным противником Витгенштейна был маршал Н. Ш. Удино, который получил приказ наступать через Двину и оттеснить русских обратно к Пскову. В принципе эта задача была по силам Удино, чей корпус в момент вступления на территорию России насчитывал более 40 тыс. человек.

Напротив, в 1-м корпусе Витгенштейна имелось всего 23 тыс. человек, к тому же в его обязанности входило также сдерживание любых попыток дивизии, располагавшейся на правом фланге Макдональда, начать наступление со стороны Динабурга.

Однако в действительности Удино суждено было продемонстрировать полную неспособность действовать в качестве командира независимого воинского подразделения: он позволил Витгенштейну взять над ним верх и держать в благоговейном страхе. Русская легкая кавалерия совершала непрестанные рейды через Двину, нарушая линии коммуникации и снабжения французов. Когда Удино в конце июля повел наступление на войска Витгенштейна, то был застигнут врасплох и наголову разбит русскими в трехдневном сражении при Клястицах и Головщине, проходившем с 30 июля по 1 августа. Одной из причин его поражения была неспособность сконцентрировать на поле боя все силы. Согласно сообщению с русской стороны, он имел в своем распоряжении более 8 тыс. человек неподалеку от Клястиц, которые так и не приняли участия в сражении. Кроме того, русские войска действовали исключительно грамотно. Костяк небольшой армии Витгенштейна имел совсем недавний опыт боев в лесах Финляндии, полученный во время войны 1808-1809 гг. Не только егери Витгенштейна, но также и часть его тяжелой пехоты продемонстрировали прекрасные навыки стрельбы в похожих на финские условиях северо-западной России. Возможно, именно их пример вдохновил многие резервные батальоны и новые полки, сформированные в дивизиях Витгенштейна из гарнизонных войск, на то, чтобы с самого начала кампании действовать гораздо лучше, чем можно было ожидать. Витгенштейн сразу же пошел в наступление, одержал ряд побед и навязал противнику свою линию; в результате моральный дух его войск был высок, и уже никто не придирался к немецкому происхождению командира.

На руку Витгенштейну, вероятно, сыграл тот факт, что в отличие от Барклая де Толли он был выходцем из знатной, хотя и обедневшей семьи. Родившись в России и будучи сыном генерала, состоявшего на русской службе, он гораздо более уверенно вращался в аристократических кругах России, чем это делал неловкий М. Б. Барклай. К тому же П. X. Витгенштейн был кавалеристом и слыл «хорошим рубакой». Прекрасный наездник, храбрый, щедрый и нередко демонстрировавший рыцарское поведение - все эти качества Витгенштейна принадлежали к числу тех, что высоко ценились в среде русской военной знати. Кроме того, в личном общении он был скромным и добрым человеком, всегда по достоинству оценивал достижения своих подчиненных и рапортовал о них. В сочетании с серией одержанных побед, все эти качества являлись залогом того, что в штабе Витгенштейна в 1812 г. царила абсолютная гармония.

При этом наряду с гармонией здесь присутствовал профессионализм. Главой штаба Витгенштейна был Ф. Ф. Довре - способный, преданный и прекрасно образованный штабной офицер французского происхождения, родившийся в Дрездене и начавший военную карьеру в польской армии. Командующим артиллерией корпуса был выходец из знатного грузинского рода, князь Л. М. Яшвиль. Его помощником был 24-летний И. О. Сухозанет, сын польского офицера. Оба хорошо проявили себя в ходе кампании 1806-1807 гг. в Восточной Пруссии. Лучшим среди них, однако, был 27-летний генерал-квартирмейстер корпуса П. X. Витгенштейна, полковник И. И. Дибич. Он был сыном старшего офицера прусского штаба, который в 1798 г. перешел на русскую службу. Молодой Дибич начал военную службу в лейбгвардии Семеновском полку, откуда его взял к себе П. М. Волконский - также ранее офицер Семеновского полка - для службы в Главной квартире. Внешность И. И. Дибича - миниатюрного, с глазами навыкате и непривлекательной наружности - производила столь гнетущее впечатление на командира Семеновского полка, что он старался сделать так, чтобы молодой офицер не появлялся при дворе и во время парадов. Многие друзья Дибича называли его «самоваром», поскольку в состоянии возбуждения он буквально закипал, а слова вырывались у него таким образом, что их почти было невозможно разобрать. Несмотря на все свои странности, Дибич в 1812-1814 гг. был, возможно, самым талантливым штабным офицером российской армии. Он также выказал недюжинную энергию, инициативу и рассудительность в тех случаях, когда ему было поручено руководство движением войск. Хотя Дибич был честолюбивым и непреклонным человеком, он в то же время был всецело предан армии и тому делу, которому служил. К 1814 г., будучи всего 28 лет от роду, он уже имел чин генерал-лейтенанта, неизмеримо далеко обойдя по службе своих бывших сослуживцев из Семеновского полка. Тем не менее он оставался в хороших отношениях со своими старыми товарищами, что было выгодно как ему самому, так и им.

После Клястиц Удино жаловался Наполеону на то, что имел дело с превосходящими силами русских. В 1812-1814 гг. французский император нередко доставлял своим подчиненным немало хлопот, недооценивая численность неприятельских сил, с которыми они сталкивались. Однако в этом случае его недовольный ответ Удино был точен и справедлив: «Вы не преследуете Витгенштейна <...> и позволяете этому генералу свободно атаковать герцога Таренто [Макдональда] или переправляться через Двину и совершать рейды в наш тыл. У вас имеются самые что ни на есть преувеличенные представления о силах Витгенштейна: под его командованием находятся две или в лучшем случае три пехотных дивизии, шесть резервных батальонов под командованием князя Репнина и некоторое количество ополченцев, которые вообще недостойны упоминания. Вы не должны позволять, чтобы вас так легко дурачили. Русские трубят на каждом углу о том, что они одержали над вами великую победу».

Несмотря на эту критику, Наполеон усилил войска Н. Ш. Удино за счет всех пехотных и артиллерийских подразделений VI (Баварского) корпуса Гувьона Сен-Сира. Двигаясь вслед за первым эшелоном наполеоновской армии, VI корпус во время переправы через Неман насчитывал 25 тыс. человек, из которых через пять недель, т. е. на момент соединения с силами Удино в Полоцке, в строю оставалось всего 13 тыс. человек. Правда, баварская кавалерия была отправлена для соединения с главными силами Наполеона, однако большая часть потерь приходилась на долю больных, отставших и дезертиров. За все это время баварцы не сделали ни одного боевого выстрела.

Хотя П. X. Витгенштейн знал, что с прибытием корпуса Л. Гувьона Сен-Сира он окажется в явном меньшинстве, он был тверд в своем намерении удерживать инициативу и по-прежнему навязывать свою линию противнику. Имея перед собой эту цель, 17 августа он атаковал объединенные силы Удино и Сен-Сира под Полоцком. К несчастью для Витгенштейна, хотя в первый день сражения он смог успешно оттеснить французов в пределы городской черты, Удино был ранен и командование перешло к гораздо более компетентному Сен-Сиру. На следующий день новый командир французов собрал большую часть артиллерии и две свежие пехотные дивизии для контратаки, направленной в центр позиции русских. Прибегнув к уловке, довольно широко использовавшейся в описаниях сражений того времени, Сен-Сир заявил, что его армия по численности значительно уступала неприятелю. В своих мемуарах он писал, что четверть 31- тысячного отряда французов отсутствовала, будучи занята добыванием продовольствия, тогда как в распоряжении Витгенштейна имелось более 30 тыс. солдат. На самом деле, как говорилось в рапорте П. X. Витгенштейна Александру I, постоянные сражения в сочетании с необходимостью присматривать за Макдональдом привели к тому, что его ударный отряд едва насчитывал 18 тыс. человек.

Неожиданный поворот событий и численное превосходство противника означали, что русские были вынуждены отступать, но делали они это с большим самообладанием и отвагой. Эстляндский пехотный полк, например, был образован в 1811 г. из солдат, ранее служивших в гарнизонных подразделениях. Битва за Полоцк была их первым серьезным сражением. Входя в состав 14-й дивизии генерал-майора Б. Б. Гельфрейха, Эстляндский полк находился аккурат на пути контрнаступления французов. Несмотря на это, а также потерю 14 офицеров и более 400 солдат, Эстляндский полк 18 августа выдержал многократные атаки противника, вел результативные перестрелки с неприятелем в лесу и в конечном счете обеспечил себе безопасный отход. Командовавший полком подполковник К. Г. Ульрихсен получил два ранения, из-за которых впоследствии был вынужден выйти на пенсию. Но он оставался вместе со своими людьми на протяжении всего отступления, возглавив серию контратак, позволивших держать противника на безопасном расстоянии. 43 военнослужащих Эстляндского полка за свои действия 18 июля получили боевые награды, а полку пожалованы новые знамена - взамен гарнизонных.

Возможно, кто-то с недоверием отнесется к истории полка, повествующей о храбрости его собственных солдат, но в этом случае изложение событий с русской стороны подтверждается самим СенСиром: «Русские в этом сражении продемонстрировали неизменную храбрость и индивидуальную инициативу - качества, которые совсем нечасто встречаются в армиях других государств. Застигнутые врасплох, разбитые на отдельные отряды, имея с самого начала батальоны, действовавшие отдельно один от другого (поскольку мы прорвались сквозь их ряды), они тем не менее не были обескуражены и продолжали бой по мере отступления, которое они вели очень медленно, отбиваясь от сыпавшихся со всех сторон ударов с храбростью и самообладанием, которые, я повторяю, особенно свойственны солдатам этой страны. Они демонстрировали чудеса бесстрашия, но не могли отбить одновременные атаки четырех сосредоточенных и выстроенных в правильном порядке дивизий».

С технической точки зрения, сражение под Полоцком было поражением для П. X. Витгенштейна, но на самом деле оно помогло ему достичь поставленной им стратегической цели, которая состояла в том, чтобы ослабить противника и произвести на него такое впечатление, которое заставило бы его воздержаться от наступления по дорогам, ведущим к Пскову, Новгороду и Петербургу. После сражения Витгенштейн отошел приблизительно на 40 км на укрепленные позиции недалеко от Сивошина, где французы оставили его в покое на два последующих месяца. В течение этого времени на северо-западе сохранялась патовая ситуация, а война свелась к взаимным набегам и развернувшемуся между двумя армиями соревнованию по части нахождения продовольствия и перегруппировки сил. В какой-то мере последующие события были именно тем, что Фуль планировал в Дриссе. Будучи ослаблен наступлением в пограничных областях России, Л. Сен-Сир не имел достаточного количества людей ни для того, чтобы атаковать укрепления П. X. Витгенштейна, ни для того чтобы зайти ему во фланг. Пребывая в статичном положении на изначально небогатой и к тому же опустошенной сельской местности, французская армия таяла на глазах от болезней и голода.

Тем временем корпус Витгенштейна не испытывал трудностей со снабжением со стороны правительственных учреждений и населения, находившихся у него в тылу: в данном случае речь шла о Псковской губернии. Как признавал со свойственным ему великодушием Витгенштейн, настоящим героем здесь был псковский губернатор князь П. И. Шаховской. В середине августа Витгенштейн писал Александру I: «С самого начала нахождения вверенного мне 1-го отдельного корпуса у Двины, все продовольствие свое получает он из Псковской губернии, которое чрез неусыпное старание, деятельность и хорошее распоряжение тамошнего гражданского губернатора князя Шаховского доставляется безостановочно и с большим порядком так, что войска снабжены всем нужным и не имеют ни в чем ни малейшего недостатка». Для транспортировки провизии в расположение частей Витгенштейна Шаховской привлек тысячи телег своей губернии. Участие губернатора в делах армии продолжалось на протяжении всей кампании 1812 г., к концу которой было подсчитано, что одна Псковская губерния добровольно пожертвовала на военные нужды 14 млн руб. Этот добровольный вклад всего лишь одной (из более чем пятидесяти) губерний равнялся трети всех средств военного министерства, потраченных на продовольственное снабжение армии в 1811 г.

К сентябрю на северном фланге наполеоновской армии замаячила опасность, обозначавшаяся все отчетливее по мере того, как отряд Ф. Ф. Штейнгеля приближался к Риге, а оголодавшие и истощенные корпуса Н. Ш. Удино и Л. Сен-Сира таяли на глазах у П. X. Витгенштейна. В то же время еще большая опасность нависла на юге, где Дунайская армия П. В. Чичагова должна была вот-вот соединиться с Третьей Обсервационной армией А. П. Тормасова близ Луцка.

В первые недели кампании Наполеон недооценил размеров армии А. П. Тормасова. Хотя 45 тыс. человек под командованием русского генерала были вынужденно рассеяны на большом пространстве для защиты северной границы Украины, тем не менее они значительно превосходили по численности 19 тыс. саксонцев корпуса генерала Ж. Л. Э. Рейнье, который с самого начала получил задание защищать южный фланг Наполеона. По настоянию Александра I и Багратиона Тормасов начал наступление в северном направлении и 27 июля разбил отряд саксонцев под Кобрином, захватив более 2 тыс. военнопленных. Тормасов в большей степени был военным администратором и дипломатом, чем решительным командиром на поле боя. После Кобрина он подвергся сильной критике за то, что не сумел развить наступление и уничтожить остальную часть корпуса Рейнье. Наполеон воспользовался передышкой и отправил на юг, на выручку Рейнье, полный австрийский корпус князя К. Ф. Шварценберга. Перед лицом превосходящих сил противника Тормасов был вынужден отойти на хорошо укрепленные позиции вдоль р. Стырь. Хотя в то время это и казалось неутешительным развитием событий после победы под Кобрином, на самом деле Тормасов достиг своей главной цели. В июле 1812 г. преждевременно было думать о том, что та или другая фланговая русская армия сможет зайти Наполеону глубоко в тыл. В то же время победа под Кобрином не только способствовала поднятию морального духа русской армии, но и помогла отвести 30-тысячный австрийский отряд с главного театра боевых действий далеко на юг.

До тех пор пока русско-австрийская граница оставалась нейтральной и левый фланг Тормасова был по этой причине защищен, он мог без труда удерживать свои позиции, располагавшиеся за быстротечной р. Стырь. Покрытый лесом южный берег реки, на котором стояли русские, был выше, чем северный берег. Русские имели возможность скрывать свои войска и легко следить за перемещениями противника. Позади них лежала Волынь, поэтому они могли легче добывать себе провизию, чем французы. Австрийцы и саксонцы находились в гораздо более выгодном положении, чем корпуса Удино и Сен-Сира в неплодородных районах северо-запада России. Но даже они страдали от голода и набегов, совершаемых легкой кавалерией Третьей армии. Тем временем солдаты Тормасова наслаждались желанным отдыхом.

Выход из тупика, создавшегося на берегу р. Стырь, мог быть найден лишь с прибытием Дунайской армии П. В. Чичагова. Хотя при любом стечении обстоятельств Чичагову пришлось бы оставить часть армии в тылу для охраны русско-турецкой границы, потенциально он мог привести с собой 50 тыс. человек для соединения с войсками Тормасова. Эти крепкие, закаленные в боях солдаты принадлежали к числу лучших частей российской армии.

Армия Чичагова не могла двинуться на север, пока не был заключен мир с турками. Мирный договор был подписан Кутузовым 28 мая, еще до прибытия Чичагова, принявшего командование Дунайской армией. После этого семь недель прошло в нервном напряжении, пока Александр I не получил новости о том, что султан наконец-то ратифицировал договор. В течение этого времени Чичагов из опасения, что турки откажутся ратифицировать договор, держал наготове план наступления на Константинополь, поднятия восстания среди христианских подданных султана и возрождения великой Византийско-славянской империи. Эти планы таили двойную опасность: до того момента было сложно осуществлять контроль над наместником императора из Петербурга, да и сам Александр I мог увлечься грандиозными замыслами. К счастью, турки в конце концов ратифицировали договор, и к русским вернулось здравомыслие.

Прослышав о том, что турки ратифицировали мир, Александр I призвал Чичагова отложить проекты в отношении Порты и употребить все силы против могущественного противника, с которым Россия столкнулась лицом к лицу. Мысли о Константинополе просто-напросто отвлекли бы Чичагова от «настоящей цели действий, которую составляет тыл Наполеона». Тем не менее эти мысли были на время отложены, но не оставлены вовсе: «...как только дела наши против Наполеона пойдут хорошо, мы можем возобновить ваш план против турок немедленно и тогда провозгласить Славянскую или же Греческую империю. Заниматься же этим в данный момент, когда нам приходится и без того уже бороться со столькими затруднениями, представляется мне рискованным и неблагоразумным». Александр знал, что, действуя таким образом, он рисковал оттолкнуть своих сателлитов на Балканах, но в тех обстоятельствах он должен был сказать им, что главной задачей, стоявшей перед всеми славянскими народами, было выживание России: «Что же касается до Славянских народностей и валахов, то велите сказать им по секрету, что все это только временно, что, как только мы покончим с Наполеоном, то немедленно вернемся обратно, но уже для того, чтобы создать Славянскую империю». В то же время жажда славы у Чичагова была утолена обещанием предоставить ему верховное командование как своей собственной армией, так и армией Тормасова.

В течение весны и начала лета 1812 г. все планы по использованию армии Чичагова в значительной мере определялись опасениями и неуверенностью относительно того, какую роль в войне будет играть Австрия. Как было показано выше, именно новости о франко-австрийской конвенции положили конец размышлениям России на предмет нанесения упреждающего удара на территории герцогства Варшавского. В том самом письме от 19 апреля, в котором император сообщал М. Б. Барклаю о франко-австрийском союзе и писал о том, что он исключает возможность наступления со стороны России, он также в общих чертах намечал план по нейтрализации австрийской угрозы:

«Мы должны выработать хороший план, способный парализовать направленные против нас действия австрийцев. Мы должны оказать поддержку славянским народам и натравить их на австрийцев, одновременно с этим ища возможность объединить их усилия с усилиями недовольных элементов в Венгрии. Нам нужен толковый человек (un homme de tête), который мог бы взять на себя руководство этой важной операцией, и я остановил свой выбор на адмирале Чичагове, поддержавшем этот план с воодушевлением. Его дарования и энергичность позволяют мне надеяться на то, что он справится с этим ответственным поручением. Я готовлю все необходимые для него инструкции».

Эти инструкции были обнародованы 21 апреля. Они начинались с предупреждения, обращенного к П. В. Чичагову, о том, что «коварное поведение Австрии, соединившийся с Франциею, заставляет Россию употребить все способы, в руках ее находящиеся, для опровержения вредных замыслов сих двух держав». Чичагов должен был использовать свою армию для поднятия и поддержки крупного восстания славян на Балканах, представлявшего угрозу для Австрии и подрывавшего ее силы, а также для подрыва позиций Наполеона в Адриатике. Полагая, что мятеж мог распространиться вплоть до Иллирии и Далмации, Александр I инструктировал Чичагова, чтобы тот заручился поддержкой Великобритании в Адриатике, поскольку анличане могли оказать военно-морскую и финансовую помощь восставшим в столь отдаленных местах как Тироль и Швейцария. Поднятие восстания в тылу Наполеона было ключевой составляющей большой стратегии Александра I в 1812-1814 гг. В конце концов ей было суждено принести хорошие плоды, так как благодаря ей действительно удалось создать оппозицию Наполеону внутри Германии и самой Франции. План, направленный на организацию панславянского восстания, был одним из наиболее ранних, наиболее впечатляющих и наименее реалистичных элементов этой стратегии.

В значительной мере этот план явился результатом паники и гнева, бывших реакцией на известие о франко-австрийском союзе, но он также отражал и давние взгляды Н. П. Румянцева. Даже тогда, когда Наполеон подходил к Смоленску, взгляды Румянцева были попрежнему обращены на юг, в направлении перспектив, которые открывались перед Россией с закатом Османской империи. 17 июля он писал Александру I: «Я всегда полагал, что британский кабинет считает выгодным для себя упадок Вашей империи; как и венский кабинет, он желает, чтобы Ваше Величество в связи с какими-либо серьезными трудностями для Ваших собственных владений выпустили, так сказать, из рук все те огромные преимущества, которые обеспечила Вам война с Турцией». Что касается Австрии, Румянцев полагал, что интересы Александра «...требуют не щадить венский двор; лишь увеличивая его затруднения, Вы сможете добиться, чтобы он заключил сепаратный мир с Вашим Величеством; не следует, безусловно, ожидать, что выгоду можно получить уже сейчас». Составной частью большой стратегии Александра I должно было стать обращение к славянам, в котором подчеркивалось бы, что «тот самый император Наполеон, который уже поработил под своим игом народы Германии, намеревается поработить славянские народы, и с этой целью он без какого бы то ни было повода ведет войну против Вашего Величества, чтобы помешать Вам прийти им на помощь; что он ведет эту войну также потому, что по воле провидения Ваше Величество являетесь государем той великой нации славян, ответвлениям которой являются все остальные славянские народы». Александр должен был подчеркнуть в своем обращении, что Чичагов наступал в направлении Адриатики через земли южных славян с тем, чтобы Россия возглавила их борьбу за свободу.

К счастью для России, планы Н. П. Румянцева потерпели неудачу. Русский военный агент в Вене, Ф. В. Тейль фон Сераскеркен, писал М. Б. Барклаю, что, учитывая подавляющее численное превосходство войск Наполеона, было бы безумием отвлекать так много сил и денежных средств для рискованного предприятия на окраине империи. Кроме того, страх перед ответными действиями Австрии похоронили и планы Чичагова. Неофициальные беседы между русскими и австрийскими дипломатами выявили тот факт, что вклад Вены в военные операции будет строго ограниченным, если Россия не спровоцирует ее на дополнительные действия. Корпус К. Ф. Шварценберга ни при каких обстоятельствах не должен был быть больше 30 тыс. человек - в таком случае русско-австрийская граница оставалась нейтральной. Впоследствии Шварценберг сдержал это обещание, двинувшись в северном направлении на территорию герцогства Варшавского и войдя в Россию через польскую границу.

К июлю Александр I все больше убеждался в том, что Вена сдержит свои обещания, что делало запланированное наступление П. В. Чичагова в Адриатику не только необязательным, но и очень опасным политически. Таким образом, к концу июля все запутанные - с политической точки зрения - обстоятельства прояснились, и Дунайская армия была на марше с целью соединения с Тормасовым. Чтобы покрыть расстояние от Бухареста до р. Стырь, Чичагову потребовалось 52 дня. Только после того, как 14 сентября началось воссоединение с армией Тормасова, могли быть предприняты решительные действия против коммуникаций Наполеона.

В тот самый день передовой отряд Наполеона вошел в Москву.

С ретроспективной точки зрения, факт, что материализация угрозы, исходившей от П. В. Чичагова, требовала времени, был на пользу России. В результате Наполеон еще дальше продвинулся вглубь Российской империи. Однако подавляющее большинство русских генералов того времени видели ситуацию иначе. По мере отступления от Смоленска к Москве, большая их часть еще более отчаялась, не видя возможности отстоять древнюю столицу России. Исключением среди них являлся М. Б. Барклай, который, хотя и стал бы защищать Москву, если бы это было в его силах, вместе с тем дал понять своему адъютанту, что не это является его главной задачей: «Он рассматривал Москву как любое другое место на карте империи и сделал бы для спасения этого города не больше дополнительных движений, чем для любого другого, потому что требовалось спасать империю и Европу, а не защищать города и губернии». Мнение Барклая неизбежно стало известно окружающим, что способствовало росту непопулярности «немца», вознамерившегося пожертвовать сердцем России во имя Европы. Хотя, с одной стороны, холодный и достойный уважения военный рассудок М. Б. Барклая вызывал восхищение, можно понять и недовольство Александра I, чья непростая задача заключалась в том, чтобы поддерживать моральный дух и направлять политику внутри страны. Как он однажды написал Барклаю, длительное отступление было обречено на непопулярность, но следовало избегать произнесения вслух или совершения всего, что могло усилить общественное недовольство.

За девятнадцать дней, прошедших с момента вывода войск из Смоленска до Бородинского сражения, популярность Барклая в войсках достигла самой низшей отметки. Солдатам говорили, что они похоронят Наполеона на берегу Двины, потом, что они будут стоять насмерть сначала за Витебск, затем за Смоленск. Каждое из обещаний было нарушено, и ненавистное отступление продолжалось. После Смоленска все пошло по-старому: сначала солдатам приказывали рыть укрепления на выбранном для битвы месте, а затем вновь давали команду об отступлении, когда либо М. Б. Барклай, либо П. И. Багратион находили выбранную позицию негодной. Они прозвали своего главнокомандующего «Болтай да и только», обыграв таким обраом фамилию Барклая де Толли. Историк кавалергардов писал, что Барклай не понимал природы русского солдата, который был готов услышать горькую правду, но роптал по поводу нарушенных обещаний. Эта ремарка, возможно, и справедлива, но замалчивает тот факт, что впоследствии М. И. Кутузов говорил и действовал в манере, очень напоминавшей то, как это делал М. Б. Барклай.

Вместе с ропотом в некоторых подразделениях наблюдалось падение дисциплины. По настоянию Александра I, M. Б. Барклай приказал казнить нескольких мародеров в Смоленске. По свидетельству молодого артиллерийского офицера H. M. Коншина, одним из этих так называемых «мародеров» был ни в чем не повинный денщик его батареи, которого послали раздобыть немного сливок для офицеров. Раздражение против М. Б. Барклая в рядах армии усилилось, но, несмотря на казни, мародерство продолжалось: М. И. Кутузов писал Александру I, что в течение нескольких дней с момента его прибытия для того, чтобы принять командование армией, военная полиция взяла под стражу более двух тысяч отбившихся от своих полков солдат. Возможно, однако, следует рассматривать печальные сообщения нового главнокомандующего с определенной долей критицизма, поскольку он был явно заинтересован в том, чтобы в своем докладе императору выставить положение дел в мрачном свете. Несколько дней спустя он писал жене, что моральное состояние войск было превосходным.

Конечно, определенные беспорядки были неизбежны среди солдат, на протяжении всего времени отступавших и получивших приказ при отходе полностью уничтожать еду и кров, чтобы все это не досталось французам. Дав волю инстинкту разрушения, его не так просто обуздать. Вид объятых пламенем русских городов и несчастных беженцев из числа гражданского населения также сказывался на моральном состоянии солдат. В большинстве других армий, оказавшихся в схожем положении, падение дисциплины было еще более существенным. Как писал в своих мемуарах генерал А. Ф. Ланжерон, лишь слегка преувеличивая, «армия, которая в ходе отступления длиной 1200 верст от Немана до Москвы выдерживает два крупных сражения и не оставляет врагу ни одного орудия, ни одного зарядного ящика, ни даже телеги или раненого солдата, - это не та армия, которая достойна презрения». Возможно, важнее всего было то, что солдаты жаждали битвы. Когда они получили возможность выплеснуть на французов свой гнев и разочарование, большинство проблем, связанных с моралью и дисциплиной, решились сами собой.

В рядах отступавшей русской армии находился подполковник Карл фон Клаузевиц, которому суждено было стать самым выдающимся военным мыслителем XIX в. Горячий патриот Пруссии, он не мог смириться с союзом, заключенным его королем с Наполеоном, и подал в отставку с занимаемой должности для того, чтобы поступить на службу в русскую армию. Не владея русским языком, не находя себе места среди высшего армейского командования во время сражений и порой оказываясь в атмосфере ксенофобии и подозрительности, он переживал эти недели как время большого личного испытания. Возможно, это послужило одной из причин того, что его комментарии не содержат ничего, кроме великодушия:

«Так как за исключением остановки под Смоленском, все отступление от Витебска до Москвы являлось, по существу, непрерывным движением, а начиная от Смоленска объект перехода почти всегда находился позади армии, то весь отход представлял крайне простое движение <...> Когда мы постоянно отступаем и все время отходим в прямом направлении, то неприятелю очень трудно нас обойти, оттеснить в сторону и т. д.; к тому же надо помнить, что в этой стране очень мало дорог и крупных местных рубежей, так что в целом приходится считаться лишь с очень немногими географическими комбинациями. Вследствие такого всестороннего упрощения крупного отступательного марша значительно сберегаются силы людей и лошадей; это по опыту известно каждому солдату. Тут не было заранее указанных мест встречи с долгим ожиданием на них, не было каких-либо движений взад и вперед, не было переходов по кружным дорогам, никаких внезапных тревог, словом, почти или вовсе не было тактического блеска и затраты сил».

Другой великий военный мыслитель той эпохи, А. А. Жомини также принимал участие в кампании 1812 г., только на французской стороне. Он смог гораздо оценить лучше по достоинству то, чего удалось достичь русским. Он писал, что «отступление, несомненно, является самой сложной операцией на войне». Прежде всего оно ложится тяжелым бременем на дисциплину и моральное состояние войск. По его мнению, когда дело дошло до планомерного ведения подобного рода отступлений, русская армия показала свое превосходство над любой другой европейской армией. ««Своей стойкости, которую она продемонстрировала в ходе всего отступления, она обязана национальному характеру, природным инстинктам ее солдат и прекрасной постановке дисциплины».

Если быть точным, в распоряжении русских имелся ряд таких преимуществ как явное превосходство их легкой кавалерии и тот факт, что две ключевые фигуры во французской армии - маршалы И. Мюрат и Л. Н. Даву - люто ненавидели друг на друга. Тем не менее организованное отступление русских ««несомненно, заслуживало похвалы не только из-за таланта генералов, направлявших его на первых порах, но также за выдающиеся стойкость и военную выправку войск, его осуществлявших».

Как и следовало ожидать, русские генералы, сражавшиеся в арьергардных отрядах, в своих воспоминаниях высказывали мысли, которые были ближе скорее к восприятию Жомини, чем Клаузевица. Евгений Вюртембергский критиковал Клаузевица за предвзятость и ошибочные суждения в том, что касалось российской армии. Он писал: «...наше отступление было одним из наилучших образцов военного порядка и дисциплины. Мы не оставили врагу ни отставших солдат, ни арсеналов, ни повозок: войска не были измучены форсированными маршами, а находившиеся под умелым руководством (особенно Коновницына) арьергарды принимали участие лишь в небольших сражениях, которые обычно оканчивались их победой». Командиры выбирали правильные позиции с тем, чтобы измотать и задержать противника, заставить его двинуть вперед больше артиллерии и провести развертывание пехоты. Они сразу же отступали, как только противник начинал наступление крупными силами, по мере отступления нанося неприятелю урон. «В целом отступление велось конной артиллерией, шедшей эшелонами под прикрытием многочисленной кавалерии на открытых участках местности и легкой кавалерии на пересеченной местности... Казаки оперативно и безошибочно сообщали о любых попытках неприятеля обойти отступавшую колонну русских».

В течение этих недель французским авангардом обычно командовал И. Мюрат, король Неаполитанского королевства. Командиром русского арьергарда был П. П. Коновницын. Один русский офицер вспоминал:

«Для совершенной противоположности щегольскому наряду Мюрата разъезжал за оврагом, перед рядами русских, на скромной лошадке скромный военачальник. На нем была простая серая шинель, довольно истертая, небрежно подпоясанная шарфом, а из-под форменной шляпы виднелся спальный колпак. Его лицо спокойное и лета, давно переступившие за черту средних, показали человека холодного. Но под этою мнимою холодностию таилось много жизни и теплоты. Много было храбрости под истертой серою шинелью и ума, ума здравого, дельного, распорядительного - под запыленным спальным колпаком».

В кампании 1812 г. П. П. Коновницын был одним из самых привлекательных русских генералов высшего ранга. Скромный и благородный, он в гораздо меньшей степени был эгоистом и гораздо менее заботился о славе и наградах, чем многие люди его круга. Чрезвычайно храбрый, но при этом очень набожный, во время сражения он всегда был в гуще боя. Аналогичным образом он вел себя во время званых вечеров, во время которых он неумело, но с большим удовольствием играл на скрипке. Несмотря на это, Коновницын был очень уравновешенным человеком, в напряженные моменты попыхивавшим своей трубкой, взывавшим к заступничеству Богоматери и редко выходившим из себя. Своенравных подчиненных он больше контролировал тем, что иронизировал над ними, а не выказывал им свое раздражение.

П. П. Коновницын снискал уважение подчиненных также в силу своих профессиональных качеств. Будучи арьергардным командиром, он в точности знал, как наилучшим образом комбинировать усилия имеющихся в его распоряжении кавалерии, пехоты и артиллерии. Один из приемов состоял в том, чтобы выбрать позицию таким образом, чтобы наступавшие французские колонны оказались под перекрестным огнем. Стараться располагать бивуаки в ночное время как можно ближе к свежей воде и заставлять противника страдать от жажды было еще одним приемом. В сильную августовскую жару 1812 г. добывание воды стало большой проблемой. Тысячи людей и лошадей, перемещавшиеся по немощенным дорогам, поднимали настоящие пылевые бури. С почерневшими от пыли лицами, пересохшим горлом и полузакрытыми глазами люди шли, спотыкаясь, день за днем. В этих условиях многое зависело от того, какая из сторон имела лучший доступ к воде.

29 августа в Царево-Займищеве к армии присоединился ее новый главнокомандующий - М. И. Кутузов. Молодой поручик И. Т. Радожицкий вспоминал, как люди воспряли духом: «Минута радости была неизъяснима: имя этого полководца произвело всеобщее воскресение духа в войсках, от солдата до генерала <...> Тотчас у них появилась поговорка: приехал Кутузов, бить французов!.. Старые солдаты припоминали походы с Князем еще при Екатерине, его подвиги в прошедших кампаниях, сражение под Кремсом, последнее истребление Турецкой армии на Дунае; все это было у многих в свежей памяти. Вспоминали также о его чудесной ране от ружейной пули, насквозь обоих висков. Говорили, что сам Наполеон давно назвал его старой лисицей, а Суворов говаривал, что Кутузова и Рибас не обманет. Такие рассказы, перелетая из уст в уста, еще более утверждали надежду войск на нового полководца, русского именем, умом и сердцем, известного знаменитого рода, славного многими подвигами».

С тех самых пор, как 1-я и 2-я Западные армии соединились перед Смоленском, российские войска отчаянно нуждались в главнокомандующем. Отсутствие такового вызвало замешательство и чуть было не закончилось катастрофой во время отступления русских войск из города. На самом деле, однако, Александр I решил назначить главнокомандующего еще до событий в Смоленске. На эту должность было совсем немного подходящих кандидатур. Главнокомандующий должен был быть определенно старше по званию всех подчиненных ему генералов, в противном случае некоторые из них в гневе подали бы в отставку, а другие стали бы неохотно подчиняться его приказам. Учитывая, что Наполеон шел к Москве, а русская душа кипела от возмущения, новый главнокомандующий непременно должен был быть русским. Конечно, он также должен был быть достаточно умным и опытным солдатом, чтобы принять вызов от величайшего генерала своего времени. Хотя шесть знатных сановников, которым Александр поручил сделать первоначальный выбор, обсуждали несколько кандидатур, на самом деле - как признавал сам император - помимо М. И. Кутузова выбирать было практически не из кого. Среди правящих кругов России не было секретом, что Александр I был невысокого мнения о М. И. Кутузове. Капитан Павел Пущин из Семеновского полка в своем дневнике писал, что новый главнокомандующий «был призван командовать полевой армией волей народа, почти что вопреки воле императора». Сам Александр I писал сестре, что альтернативы М. И. Кутузову не существовало. М. Б. Барклай неудачно действовал в Смоленске и утратил всяческое доверие в армии и петербургском свете. На Кутузова явно падал выбор петербургских и московских дворян: и те, и другие избрали его командиром своего ополчения. Император отмечал, что из различных кандидатур ни одна, по его мнению, не подходила на эту роль: «Я не могу поступить иначе, кроме как остановить свой выбор на том, кто получил всеобщую поддержку». В другом письме своей сестре он добавлял, что «выбор пал на Кутузова как на самого старшего по званию, что позволяет Беннигсену служить под его началом, к тому же они хорошие друзья». Александр I не произнес этого вслух, но, возможно, полагал, что в обстановке 1812 г. было бы опасно игнорировать пожелания общества: к тому же, если бы армию постигла неудача, было бы даже лучше, что главнокомандующий, по всеобщему признанию, был выбран общественным мнением, а не волей монарха.

После 1812 г. М. И. Кутузов, благодаря стараниям Л. Н. Толстого, стал иконой русского патриотизма. Историография сталинской эпохи затем возвела его в ранг военного гения, превосходившего Наполеона. Конечно, все это вздор, но важно не уйти слишком далеко в противоположном направлении, не отдав должного талантам Кутузова. Новый главнокомандующий был харизматическим лидером, умевшим снискать доверие и любовь своих людей. Он являлся ловким и дальновидным политиком и переговорщиком. Но он также был и умелым, храбрым и опытным солдатом. То, как он сумел заманить в ловушку и уничтожить основные силы турецкой армии зимой 1811/1812 г., выгодно отличалось от всех предыдущих усилий, предпринятых русскими генералами в 1806-1811 гг. В 1805 г. он умело и хладнокровно увел российскую армию с очень опасной позиции, в которой она оказалась после австрийской капитуляции в Ульме. Послушай Александр I совета Кутузова до Аустерлица, катастрофы удалось бы избежать и кампания 1805 г. могла бы завершиться победой.

Главной проблемой М. И. Кутузова являлся его возраст. В 1812 г. ему было 65 лет, и он вел спокойную жизнь. Хотя он все еще мог держаться в седле, но предпочитал перемещаться в экипаже. Он не стал бы, подобно А. У. Веллингтону, скакать по полю боя, оказываясь всегда в самом нужном месте. Кампания 1812 г. требовала огромного физического и умственного напряжения, и временами возникали сомнения, что у Кутузова хватит сил. Временами он обнаруживал свойственное пожилым людям нежелание рисковать и чрезмерно напрягать свои силы. Со временем также стало ясно, что М. И. Кутузов не разделял взгляды Александра I на большую стратегию России и освобождение Европы. Это не имело значения в первой половине 1812 г., но стало важным во время отступления Наполеона из Москвы.

Хотя назначение М. И. Кутузова, несомненно, принесло с собой серьезные улучшения, оно не решило всех проблем в структуре русского командования и даже создало ряд новых. М. Б. Барклай де Толли лояльно отнесся к назначению Кутузова, понимая его необходимость, однако тот поток критики, который на него обрушился, сделал его очень чувствительным к проявлениям пренебрежительного равнодушия со стороны своего нового командира, и это не замедлило дать о себе знать, особенно в общении с новым начальником Главного штаба объединенных армий Л. Л. Беннигсеном. В то же время, хотя замена М. Б. Барклая М. И. Кутузовым явилась серьезной уступкой русскому национальному чувству, она вовсе не удовлетворила главных вдохновителей «русской партии» внутри главной ставки - П. И. Багратиона и А. П. Ермолова. Возможно, Багратион сам грезил о должности главнокомандующего, хотя в это с трудом верится, учитывая, что сам он знал о том, сколь малым расположением Александра I он пользовался. Разумеется, Багратион также был невысокого мнения о способностях Кутузова. Что же касается нового главнокомандующего, то он питал уважение к Багратиону как полевому командиру. Подобно Барклаю, он ценил талант Ермолова, но справедливо сомневался в его лояльности.

Однако проблему представляла не только структурная организация армии, но и личные взаимоотношения между отдельными генералами. С точки зрения нового главнокомандующего, было бы рационально установить контроль над 1-й и 2-й Западными армиями и подчинить входившие в их состав семь пехотных и четыре кавалерийских корпуса себе и главе своего штаба Л. Л. Беннигсену. Однако сделать это означало понизить в звании и подвергнуть общественному унижению М. Б. Барклая, П. И. Багратиона и их штабы. Это шло вразрез с представлениями правящих кругов царской России. Это также потребовало бы согласия императора, так как именно он назначил обоих генералов и создал армии, которыми они командовали.

Однако сохранение обеих армий создавало причудливую структуру командования. Оно также делало неизбежным конфликт между Главным штабом и штабами Барклая и Багратиона. В частности, Барклай вскоре обнаружил, что Главный штаб вмешивается в действия офицеров его штаба и отдает прямые приказы некоторым частям его армии. В этом случае также имело место переплетение служебных и личных отношений. Нового начальника Главного штаба Л. Л. Беннигсена с трудом удалось убедить вступить в эту должность и то после того, как М. И. Кутузов сделал особенный акцент на том, что это было желание императора. В своей обычной манере Александр I, возможно, хотел использовать Беннигсена для того, чтобы следить за Кутузовым. Несомненно, он гораздо больше верил в способности Беннигсена, равно как и в его силы. В оправдание Александра можно сказать, что М. И. Кутузов и Л. Л. Беннигсен в течение многих лет, предшествовавших 1812 г., были хорошими друзьями, поэтому император не ожидал, что всего за один год они станут заклятыми врагами.

Кутузов всегда с подозрением относился к любому своему подчиненному, который потенциально мог присвоить себе его лавры. С другой стороны, Беннигсен был чрезвычайно гордым человеком и имел твердое убеждение в том, что являлся гораздо более искусным генералом, чем Кутузов, не говоря уже о Барклае. Следуя освященной веками традиции, Кутузов, ощущая себя в изоляции, стал все более полагаться на совет и поддержку К. Ф. Толя, своего давнего протеже. Для Л. Л. Беннигсена был несносен уже один тот факт, что предпочтение отдавалось каким бы то ни было советам, помимо его собственных, но,  оказавшись на вторых ролях из-за какого-то самонадеянного полковника, он был просто взбешен.

С тех пор как армия покинула Смоленск, часть штабных офицеров была направлена вперед по дороге к Москве с заданием найти хорошие позиции, на которых армия могла дать отпор Наполеону. Практически все старшие офицеры не могли и помыслить о том, чтобы сдать древнюю столицу России без боя. Клаузевиц хорошо описал трудности, с которыми столкнулись штабные офицеры: «Россия чрезвычайно бедна позициями. Там, где еще имеются большие болота [т. е. на большей части территории Белоруссии], местность настолько покрыта лесами, что трудно найти достаточное пространство для расположения сколько-нибудь значительной массы войск; там, где леса вырублены, как между Смоленском и Москвой, местность плоская, без определенно выраженного рельефа, нет глубоко врезанных долин, поля не огорожены, а следовательно, всюду легко проходимы, селения имеют деревянные постройки, а потому мало пригодны для обороны. К этому надо добавить, что и в этих местах широкий обзор встречается лишь изредка, так как повсюду разбросаны небольшие перелески. В общем выбор позиций очень стеснен. Поэтому, если полководец, как то было с Кутузовым, должен, не теряя времени, дать сражение и найти на протяжении двух-трех переходов подходящую местность, то, конечно, ему приходится мириться со многим».

В итоге Кутузову досталась позиция недалеко от деревни Бородино, в 124 км от Москвы. Первое впечатление, которое сложилось у офицеров русского штаба, изначально увидевших эту позицию со стороны основной, так называемой Новой Смоленской, дороги, было очень хорошим. Фланг войск, расположившихся на любой стороне от дороги, был бы защищен Москвой-рекой, тогда как прямо перед ними естественной преградой для противника служили крутые берега р. Колочи. Серьезные проблемы можно было обнаружить при внимательном взгляде на левый фланг этой позиции, находившийся к югу от главной дороги. Изначально российская армия заняла позицию вдоль линии, проходившей от с. Маслово к северу от дороги, через Бородино на главной дороге к возвышенности в районе Шевардино на левом фланге. Центр позиции мог быть усилен за счет кургана, который находился к юго-востоку от Бородино и стал знаменитым редутом Раевского. В то же время левый фланг мог располагаться в Шевардино, которое П. И. Багратион начал укреплять.

После более близкого осмотра Багратион вскоре обнаружил, что позиция на левом фланге, предназначавшаяся для его армии, была очень уязвима. Находившийся у него в тылу овраг нарушал коммуникации. Еще важнее было то, что другая, так называемая Старая Смоленская дорога подходила к его позициям с запада и проходила непосредственно за ними, соединяясь с главной дорогой в тылу позиции русских. Устремившийся по этой дороге противник легко мог атаковать фланг Багратиона и отрезать его армии путь отступления к Москве. Столкнувшись с этой опасностью, армия Багратиона начала перемещаться на новую позицию, которая находилась за пределами Шевардино, начиналась сразу к югу от Бородино и представляла собой линию, тянувшуюся к деревне Утица на Старой Смоленской дороге. 5 сентября войска Багратиона при Шевардино отбили несколько яростных атак французов с целью прикрыть отход основных сил на новую позицию, потеряв при этом 5-6 тыс. человек и нанеся, возможно, чуть меньший урон противнику.

Новая линия, безусловно, была безопаснее, поскольку она перекрывала Старую Смоленскую дорогу. Однако чтобы этого достичь, пришлось оставить прочную позицию в Шевардино и растянуть войска на местности между Бородино и Утицей, что совсем не играло на руку защитникам новых рубежей. Кроме того, резко сворачивая на юг рядом с Бородино и редутом Раевского, русская линия теперь являлась своего рода выступом по отношению ко всем войскам, расположенным на пространстве между Бородино и левым флангом линии П. И. Багратиона за деревней Семеновское, и была уязвима для перекрестного огня французской артиллерии.

7 сентября во время Бородинского сражения большая часть российской армии расположилась в районе этого небольшого выступа. Здесь находились пять из семи русских пехотных корпусов общей численностью 70 тыс. человек. Кроме того, в районе «выступа» находилось более 10 тыс. всадников. Даже два остававшихся пехотных корпуса - 2-й Багговута и 3-й Тучкова - отправили половину своего личного состава для защиты этого участка. Развертывание русских войск происходило не только на очень узкой линии фронта, но и при крайней скученности войск. Пехотные дивизии были выстроены в три линии. Впереди стояли егеря. Позади них - две линии пехоты, развернутые в виде так называемых «батальонных колонн». Эти колонны в ширину состояли из одной роты, а в глубину - из четырех. В неглубоком тылу пехотных дивизий выстроилась кавалерия; резервные подразделения находились за ними, но все же часто и они оказывались в зоне досягаемости тяжелой артиллерии Наполеона, для которой шесть и даже иногда семь линий русских войск представляли хорошую мишень.Чтобы объяснить англоязычной читательской аудитории, что все это означало, возможно, полезно будет сравнить Бородинское сражение с битвой при Ватерлоо. Наполеон имел при Ватерлоо 246 орудий, некоторые из которых в самом начале сражения пришлось разместить на правом его фланге против пруссаков. Так называемая «большая батарея», бомбардировавшая пехотные каре Веллингтона в полдень 18 июня 1815 г., состояла из 80 орудий. Артиллерия Наполеона располагалась непосредственно перед армией Веллингтона. Почти все сражение происходило на линии, протянувшейся на 3,5 км к востоку от замка Угумон, в котором Веллингтон разместил 73 тыс. солдат своей армии. Из всех битв периода наполеоновских войн Ватерлоо поистине было сражением с наибольшей скученностью войск - за исключением Бородино. Английский главнокомандующий частично спрятал своих людей за обратным скатом, хотя на руку ему сыграло также то обстоятельство, что грязь уменьшала количество рикошетов, а значит и смертоносную силу наполеоновских пушек.

При Бородино Наполеон развернул 587 орудий. Большая их часть была обращена против русских войск, которые защищали линию, начинавшуюся севернее редута Раевского и тянувшуюся до трех полевых укреплений, которые возвели солдаты Багратиона позади Семеновского и которые вошли в историю как Багратионовы флеши - стреловидные, открытые с тыла земляные укрепления, чьи покрытые трещинами брустверы служили плохим прикрытием для тех, кто их оборонял. Когда флеши пали, русская линия, обойдя Семеновское, еще больше завернула к югу. Расстояние от редута Раевского до Семеновского всего 1700 м. Флеши располагались за деревней, в нескольких сотнях метров от нее. На этом участке были собраны русские войска численностью свыше 90 тыс. человек. Из рапорта М. Б. Барклая, составленного после сражения, следует, что его линии внутри этого выступа не просто находились под перекрестным огнем. Французские батареи неподалеку от Бородино также порой оказывались на фланге русских линий и имели возможность наносить им максимальный урон, простреливая их насквозь.

Правда, Веллингтон умел гораздо более эффективно, чем любой из русских или прусских генералов, использовать обратный скат и прочие естественные преграды для прикрытия своих войск. Однако Барклай действительно в ряде случаев отдавал приказ своим генералам держать людей в укрытии, но в ответ слышал, что такого на поле боя не было. Во время прогулки по позициям, занимаемым российской армией, на этом до сих пор не тронутом поле боя, легко убедиться в справедливости заявлений генералов. Вопреки традиции, некоторые русские командиры также приказывали своим людям во время бомбардировок ложиться на землю, хотя не все подразделения повиновались. Русские могут быть подвергнуты справедливой критике за то, что чрезмерно скучили свои войска и не держали хотя бы своих резервов вне зоны обстрела орудий Наполеона. С другой стороны, твердая как камень земля также представляла опасность с точки зрения рикошетов. Русские деревни, выстроенные из дерева, служили плохим подспорьем для оборонявшихся, поскольку грозили в любой момент загореться. По этой причине русские уничтожили деревню Семеновское еще до начала сражения. Очевиден контраст с теми преимуществами, которые дали армии Веллингтона каменные строения в Угумон и Ла-Хэ-Сент.

Плотность развертывания русских войск была призвана заставить Наполеона вести сражение на истощение. Ограниченное пространство на поле боя давало его отрядам мало места для маневра или использования тактического преимущества. Это пространство в буквальном смысле ограничивало и сам гений Наполеона. Ценой этому, и это знали русские командиры, были очень большие потери. Кроме того, установка на битву на истощение более или менее сводила на нет шансы русских на выдающуюся победу. Поскольку на поле боя присутствовал Наполеон, а его армия численно значительно превосходила силы русских (если иметь в виду профессионально обученные войска), такая победа в любом случае была маловероятна.

Таким образом, во многих отношениях Бородинское сражение в миниатюре представляло собой кампанию 1812 г., в ходе которой российское высшее командование вынуждало Наполеона вести войну так, что это устраивало русских, но не его. За свою историю русские войска привыкли сражаться на местности, дававшей им мало естественных преимуществ. По традиции они были более чем большинство европейских армий склонны к тому, чтобы возводить полевые укрепления с целью усиления своих позиций. Именно это они сделали и под Бородино, но лишь с ограниченным успехом. Наиболее мощные и профессионально возведенные укрепления располагались на крайних северных рубежах линии русских, позади деревни Горки. В этом районе боевые действия так и не были начаты, поэтому укрепления во многом оказались лишней тратой сил и времени. Двумя укрепленными участками, которые действительно сыграли важную роль по ходу сражения, были гораздо более слабые флеши Багратиона и редут Раевского.

Хотя особенно редут являлся ключевым элементом оборонительной линии русских, следует с большой осмотрительностью принимать за чистую монету французские описания этих якобы грозных фортификаций. Ни флеши, ни редут Раевского не были возведены при участии офицеров инженерного корпуса. Все немногочисленные кадры армейских инженеров получили другие задания, как и большинство саперно-строительных рот, но и те, и другие вместе взятые насчитывали не более пятисот человек. Московские ополченцы, выполнившие большую часть работ по сооружению редута Раевского, понятия не имели о том, как строить фортификации, и испытывали трудности из-за каменистости почвы и недостатка инвентаря. Слаженности действий не способствовал и спор между К. Ф. Толем и Л. Л. Беннигсеном о том, как наилучшим образом возводить укрепления на кургане. К. И. Опперман, старший и наиболее авторитетный инженер российской армии, в 1812 г., уделявший почти все свое внимание строительству крепостей, к моменту сражения еще не прибыл в расположение армии. Помимо этого, однако, имели место проволочки, связанные с поиском лопат и киркомотыг для ополченцев. Таким образом, работа началась к концу дня 6 сентября и продолжалась в течение всей ночи. Прапорщик Д. И. Богданов и его небольшой отряд саперно-строительных войск прибыли, чтобы помочь с возведением редута незадолго до полуночи. Работы были далеки от завершения, когда 7 сентября началось сражение.

В результате, согласно официальным отчетам корпуса военных инженеров, в конструкции редута, не говоря уже о флешах, имели место всяческого рода элементарные ошибки. Курган, на котором был возведен редут Раевского, при любых обстоятельствах следовало признать маленьким и низким. В конечном счете восемнадцать пушек и один прикрывавший их батальон пехоты - это все, что удалось втиснуть на эту позицию. Во время прогулки по кургану кажется поразительным, как русским удалось разместить здесь так много людей. Склон перед редутом был очень пологим, склон позади него - лишь немногим более пологим. Ополченцы сделали все, что было в их силах, чтобы компенсировать эти недостатки, но этого было недостаточно. Одна из проблем заключалась в том, что «контрэскарп был гораздо ниже, чем эскарп, и котлован перед редутом совершенно не отвечал требованиям». Конечно, ополченцы понятия не имели, как использовать фашины, туры и прочие элементы саперно-строительного искусства. Ввиду нехватки времени, амбразуры были сделаны всего для десяти орудий. Одним из следствий этого явилась неспособность располагавшейся на редуте артиллерии прикрыть все подходы. Участок перед редутом обстреливался русскими батареями Первой армии с севера и Второй армии с юга, но почти все эти орудия были развернуты на открытой местности и находились под разрушительным огнем неприятельской артиллерии. Все это, наряду с массированным артобстрелом, который велся по редуту 7 сентября, помогает понять, как он в конечном итоге подвергся кавалерийской атаке.

Офицером, с самого начала наблюдавшим за сооружением редута Раевского, был поручик И. П. Липранди, старший квартирмейстер 6-го корпуса Д. С. Дохтурова. Тот факт, что всего лишь поручику приходилось исполнять обязанности второго по старшинству офицера корпусного штаба, свидетельствовал о нехватке кадров старших штабных офицеров. Ему также приходилось выполнять работу военного инженера, но это происходило не только из-за недостаточного числа инженерных офицеров, но и потому, что инженеры Первой армии были заняты сооружением гораздо более основательных укреплений на правом фланге армии, к северу от Горок. В то время как 4, 5 и 6 сентября столько сил шло на укрепление северного фланга, на редуте Раевского еще за день до сражения практически ничего не было сделано. Это многое говорит о приоритетах российского высшего командования и о том, где по их ожиданиям должны были произойти самые серьезные столкновения с противником.

Еще более поразительным было то, как М.И. Кутузов первоначально развернул российскую армию. Из пяти пехотных корпусов первой линии, два - 2-й К. Ф. Багговута и 4-й А. И. Остермана-Толстого - располагались к северу от Горок, равно как и один кавалерийский корпус казаков М. И. Платова. 6-й корпус Д. С. Дохтурова стоял напротив Бородино и между деревней Горки и редутом Раевского. Вся линия к югу от редута вплоть до флешей состояла из двух корпусов Второй армии П. И. Багратиона: 7-й пехотный корпус H. H. Раевского стоял непосредственно перед редутом, а 8-й корпус M. M. Бороздина был чуть левее линии позади деревни Семеновское. Два остававшихся корпуса Первой армии - 3-й Н. А. Тучкова и 5-й лейб-гвардии - представляли собой весь резерв. Расположение самой армии, равно как и ее укреплений, таким образом, обнаруживали первостепенную заботу М. И. Кутузова о своем правом фланге и Новой Смоленской дороге, которая являлась его линией коммуникаций и снабжения, ведущей к Москве.

За два дня до сражения многие генералы из армии М. И. Кутузова указывали на уязвимость левого фланга русских войск. Атака Наполеона на Шевардино явилась своего рода предзнаменованием будущего штурма именно этой части линии Кутузова. Даже офицеры весьма невысокого звания знали, что противник с большой долей вероятности должен был ударить именно с юга. Кутузов провел некоторые перестановки, чтобы противостоять этой опасности. Кроме того, он выдвинул корпус Н. А. Тучкова из резерва и расположил его на Старой Смоленской дороге, чтобы предупредить любые попытки неприятеля зайти с левого фланга русской армии. Но, несмотря на все призывы, исходившие, помимо прочих, от М. Б. Барклая де Толли, он настоял на том, чтобы корпуса К. Ф. Багговута и А. И. Остермана остались на правом фланге, позади Горок.

Нелицеприятным объяснением этому может служить простое упрямство, которым славился главный советник М. И. Кутузова К. Ф. Толь. Учитывая антагонизмы, существовавшие в среде высшего командования, изменение местоположения армии по совету генерала- соперника могло быть воспринято как унижение. Более вероятно то, что Кутузов и Толь не хотели ослаблять силы, охранявшие главную линию коммуникаций, до тех пор, пока не были окончательно убеждены в том, что Наполеон не собирался наносить удар в этом направлении.

Цена оборонительной тактики заключается в том, что войска необходимо развертывать, исходя из предположений и опасений относительно того, где противник нанесет удар. Учитывая, что Наполеон был известен своей отвагой и умением преподносить противнику сюрпризы, это могло закончиться тем, что многие подразделения оказались бы вдали от поля боя и не смогли принять участия в сражении.

В очередной раз полезной может быть сравнение с Ватерлоо. Будучи сильно обеспокоен тем, что впоследствии оказалось несуществующей угрозой его коммуникациям со стороны моря, Веллингтон на протяжении всего сражения продержал 17-тысячный отряд принца Фридриха Нидерландского на удалении многих километров от поля боя.

По меньшей мере 23 тыс. человек А. И. Остермана и К. Ф. Багговута с запозданием вступили в сражение при Бородино. Тем не менее передислоцирование 2-го и 4-го корпусов имело серьезные последствия. В их отсутствие М. И. Кутузов утром 7 сентября был вынужден отправить большую часть предполагаемого резерва армии на первую линию сражения, что противоречило всей нормальной практике и вызвало большое негодование М. Б. Барклая. То, что лейб-гвардия была передвинута, а Барклай даже не был поставлен об этом в известность, говорит о неразберихе и разобщенности, которые имели место в командовании российской армии. В конечном итоге два правофланговых корпуса действовали в качестве замены резерва, но их прибытие на южное крыло российской армии, над которым нависла опасность, потребовало отчаянных призывов Багратиона и двух часов времени. 4-й корпус Остермана прибыл еще позже. К тому времени, как это подкрепление оказалось на месте, Вторая армия Багратиона уже успела понести огромные потери перед лицом превосходящих сил противника.

С самого 1812 г. не утихают споры о точном количестве войск, которое каждая из сторон привела с собой на Бородинское поле. Отчасти это вызвано довольно детским желанием историков воспеть доблесть армии той или иной стороны, показав, что она находилась в меньшинстве. У русских, разумеется, было больше людей, но только в том случае, если принимать в расчет 31 тыс. человек ополчения из Москвы и Смоленска, которые были вооружены преимущественно вилами и топорами и не имели военной подготовки. Ополчение не было полностью бесполезным, потому что выполняло такие вспомогательные функции как переноска раненых и служба в военной полиции. Но эти ополченцы не могли и на самом деле не принимали какого-либо участия в сражении. Если полностью сбросить со счетов ополченцев, у Наполеона, возможно, имелось некоторое численное превосходство: порядка 130 тыс. солдат его армии выступили против около 125 тыс. русских. У Наполеона был несомненный перевес, если сбросить со счетов также 8,6 тыс. казаков российской армии. Хотя они и приносили гораздо больше пользы, чем ополченцы, нельзя было полагаться на то, что казаки на поле боя смогут выстоять против регулярной кавалерии, не говоря уже о пехоте.

Что касается качества регулярных подразделений обеих армий, то даже те солдаты, которые в начале кампании были новобранцами, теперь могли рассматриваться почти что как опытные воины. За десять недель суровых маршей и сражений все неженки к тому моменту уже давно выбыли из рядов армии. Единственным исключением были 13,5 тыс. человек в составе четвертых (т. е. рекрутских депо) батальонов под командованием генерала М. А. Милорадовича, которые примкнули к Кутузову за день до сражения и были распределены между полками Первой и Второй армий. Эти люди имели должную подготовку, но, как это обычно бывает в армии в мирное время, учебные стрельбы велись в ограниченном объеме из-за нехватки свинца, и никто из них никогда не стрелял, будучи охвачен гневом. С другой стороны, элитные подразделения обеих армий были представлены в полном составе. Применительно к российской армии это были лейб-гвардейские и гренадерские полки. В наполеоновской армии к таким подразделениям относились гвардия, I корпус Даву, а также многие превосходные немецкие и французские полки тяжелой кавалерии.

Две армии готовились к бою по-разному, что отражало их различную природу, но обе имели хороший стимул и с нетерпением ждали начала сражения после многих недель успевших всем надоесть маршей. Когда перспектива решающего сражения, которое так часто и на протяжении стольких недель откладывалось, стала реальной, обе стороны знали, что ставки очень высоки.

М. И. Кутузов приказал, чтобы знаменитая Смоленская икона Божьей Матери, вывезенная из города, была пронесена перед рядами всей его армии. Сегюр вспоминал, что религиозное шествие было видно из штаба Наполеона: они могли видеть, как «Кутузов в окружении самых высокопоставленных лиц духовного и военного звания расположился в центре процессии. Он заставил священников и архимандритов надеть на себя те роскошные и величественные знаки отличия, которые достались им по наследству от греков. Они шли впереди него, с благоговением неся символы своей религии». Кутузов умел мастерски общаться с солдатами на доступном им языке, но, своими глазами видевшие объятый пламенем Смоленск и другие русские города, они едва ли нуждались в призывах стоять до последнего за родную землю и веру.

Французская армия образца 1812 г., напротив, носила всецело светский характер, сохранив многие республиканские нормы 1790-х гг. Более того, в рядах наполеоновской армии на Бородинском поле 6ыло несколько десятков тысяч поляков, немцев и итальянцев. Поэтому в приказе Наполеона, зачитанном в тот день командирами его армии своим подчиненным, ничего не говорилось ни о религии, ни о патриотизме. Он взывал к гордости и уверенности, которые им следовало почерпнуть из своих прошлых побед, говорил о славе, которую они обретут в глазах грядущих поколений, одержав победу в сражении «под стенами Москвы». Более прозаично, но весьма актуально было то, что в приказе подчеркивалась необходимость победы:

«Она доставит нам изобилие, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение в отечество».

В середине дня 6 сентября, пока Наполеон рассматривал позиции русских, находясь неподалеку от Бородино, к нему подошел маршал Л. Н. Даву с предложением оставить план фронтального штурма армии П. И. Багратиона, а вместо этого распорядиться о движении 40 тыс. человек в составе корпусов Ю. А. Понятовского и Л. Н. Даву в сторону Старой Смоленской дороги, чтобы окружить русских с левого фланга и нанести фланговый удар. В принципе это была хорошая идея. Наполеону была нужна решительная победа, и у него были основания сомневаться в том, что этого можно достичь посредством фронтального удара. Прочность и упорство русских войск уже успели стать легендой. Фланговый маневр мог превратить бой из сражения на истощение в схватку с применением маневрирования, что могло только сыграть на руку Наполеону. Тем не менее император поступил правильно, отклонив предложение Даву. Учитывая качества легкой кавалерии русских, фланговый маневр вряд ли бы застал их врасплох, а угроза флангу М. И. Кутузова могла просто-напросто заставить его собрать лагерь, чего, после столь длительного преследования, так опасался Наполеон. Передислоцирование корпуса Даву для совершения подобного маневра в тех условиях потребовало бы крупномасштабных перемещений в темноте по лесистой местности на правом фланге французов, что было верным средством вызвать хаос. Более того, стратегия русских по изматыванию наполеоновской армии начала приносить плоды. На более раннем этапе кампании он мог бы с легкостью бросить 40 тыс. человек на выполнение подобного маневра, но сейчас он не мог позволить себе взять столь большую погрешность на риск и ошибку.

Бородинское сражение началось ранним утром 7 сентября. Около шести часов утра русский лейб-гвардии Егерский полк был выбит из деревни Бородино и с тяжелыми потерями отступил за р. Колочу. Французы, имевшие численное превосходство, атаковали в тот момент, когда туман еще не рассеялся. Одно из двух: либо полк не должен был оставаться на столь уязвимой и изолированной позиции, либо он не сумел принять должные меры предосторожности. М. Б. Барклай полагал, что первое было вернее, и настаивал на том, что в отступлении егерей был виноват М. И. Кутузов. Однако, согласно ходившим в армии слухам, вина за поражение часто возлагалась на командиров полка. Французские подразделения, занявшие Бородино, преследовали лейб-егерей и за р. Колочей, попали в засаду и отступили с тяжелыми потерями, так что с тактической точки зрения бой окончился вничью. Более значимым было то, что эта стычка позволила французской артиллерии, обстреливавшей редут Раевского, выдвинуться вперед и занять превосходные позиции, чтобы обстреливать линии русских продольным огнем. Этот первый удар, нанесенный по северной части линии русских, также мог убедить Кутузова в том, что Наполеон в конечном итоге мог ударить по его правому флангу. Если это было так, то колебания Кутузова по поводу того, отправлять или нет Остермана и Багговута в южном направлении, могли только усилиться.

Вскоре после атаки на Бородино начался гораздо более массированный штурм флешей Багратиона. Хотя изначально в штурме участвовали войска Даву, довольно скоро свой корпус в бой бросил маршал Ней. Русские источники утверждают, что к концу схватки наступление противника на флеши поддерживалось огнем 400 пушек. Здесь чувствуется преувеличение, но не подлежит сомнению, что три дивизии 8-го корпуса M. M. Бороздина - единственный контингент русской пехоты, с самого начала развернутый в этом районе, - находились в явном меньшинстве и оказались под сильным артиллерийским огнем. Три флеши, брустверы которых вскоре были разрушены огнем французской артиллерии, удерживались силами Второй сводно-гренадерской дивизии графа М. С. Воронцова, которая в ходе сражения была уничтожена и впоследствии расформирована. Сам Воронцов был тяжело ранен. Та же участь постигла большую часть других генералов Второй армии, явивших примеры выдающейся храбрости и самопожертвования. В течение трех часов П. И. Багратион, начальник его штаба Эммануэль де Сен-При и M. M. Бороздин были выведены из боя.

И французская, и русская армии в основном применяли одну и ту же тактику. Атаки начинались из-за дымовой завесы, которая образовывалась после ружейных залпов, и велись при мощной артиллерийской поддержке, однако основная масса пехоты была развернута в колонны. Как показывал в своих трудах по теории военного дела А. А. Жомини, если нападавшая сторона располагала достаточным количеством решительно настроенных людей, едва ли возможно было остановить их ружейным огнем неприятельской пехоты, преимущественно построенной в виде колонны. Однако, прорвавшись сквозь первую линию, нападавший затем оказывался весьма уязвим для незамедлительных контратак со стороны свежих сил противника, еще не вступивших в бой, но уже построенных в виде батальонных колонн для нанесения ответного удара. Если обе стороны были настроены на победу, за очередной атакой вновь следовала контратака, и этот маятник раскачивался между противоборствовавшими сторонами до тех пор, пока одна из них, исчерпав свои резервы, не оказывалась поверженной и не отступала. Русские историки много сил потратили на то, чтобы точно установить, сколько раз волны французской пехоты обрушивались на флеши, но окончательно выяснить это практически невозможно, да и это не столь уж важно. При всей своей невиданной отваге оказавшиеся в меньшинстве русские в конце концов были вынуждены отступить за Семеновский ручей и перестроиться на обеих сторонах деревни Семеновское.

В ходе ожесточенной битвы за флеши Багратион привел подкрепления как со своего правого, так и левого флангов. Применительно к правому флангу это означало, что часть солдат 7-го пехотного корпуса H. H. Раевского, который располагался слева от редута Раевского, переместилась на юг в направлении Семеновского. Тем временем с левого края русской линии Н. А. Тучков был вынужден послать на подмогу Багратиону одну из своих двух пехотных дивизий под командованием Коновницына. В результате Тучкову пришлось туго, когда польский корпус Понятовского начал наступление по Старой Смоленской дороге в направлении деревни Утицы. К счастью для русских, Понятовскому пришлось сделать крюк, чтобы не заблудиться в лесу: это дает основания предположить, какая судьба была уготована гораздо более крупным силам Даву, если бы он попытался осуществить предложенный им самим фланговый удар. Когда Понятовский наконец начал наступление, имевшиеся в его распоряжении 10 тыс. человек вынудили оказавшегося в меньшинстве Тучкова отойти на более прочную позицию, закрепившись на холме к востоку от Утицы. На протяжении всего оставшегося дня яростная, но в конечном итоге не имевшая определенного исхода схватка продолжалась вокруг Утицы и Старой Смоленской дороги. В качестве подкрепления полякам пришла большая часть вестфальского корпуса Ж. А. Жюно. На помощь же Тучкову прибыл Второй пехотный корпус К. Ф. Багговута. Тем временем в прилегавшем к Утице лесу, между Старой Смоленской дорогой и открытым пространством, на котором были сооружены флеши, егерский полк И. Л. Шаховского ввязался в страшный бой, лишив подвижности превосходящие силы противника и, по словам одного немецкого историка, продемонстрировав «не только отвагу и стойкость, но также и мастерство, которое не всегда и не везде удавалось обнаружить русской легкой пехоте».

С прибытием Багговута сражение на крайнем левом фланге российской армии приобрело характер второстепенного события. Учиывая относительный баланс сил на этом участке, едва ли Понятовский смог бы успешно пробиться далеко по Старой Смоленской дороге и зайти в тыл русской армии. Гораздо более опасная ситуация сложилась вокруг редута Раевского. Если бы французы осуществили здесь прорыв, они разбили бы линию русских на две половины. Они также бы оказались на достаточном расстоянии для нанесения удара в направлении Новой Смоленской дороги - основной линии коммуникаций в тылу Кутузова.

В течение более двух часов после падения Бородино артиллерия и стрелки противника поливали огнем защитников редута Раевского, но пехота Эжена Богарне, командовавшего левым флангом наполеоновской армии, так и не начала массированную атаку. Когда же приказ атаковать наконец поступил, сила удара оказалась слишком велика для защитников редута, и они были выбиты с кургана. Одна из трудностей, с которыми столкнулись русские, заключалась в том, что у расположенной на редуте артиллерии заканчивались боеприпасы. Кроме того, наступавшие колонны неприятеля были скрыты за густым туманом, еще не рассеявшимся вокруг редута в столь ранний час. В результате, когда французская пехота неожиданно появилась из тумана и начала карабкаться на редут, среди русских солдат началась паника. Очень сложно установить точное время, в течение которого разворачивались те или иные эпизоды Бородинского сражения. Что касается атаки на редут, с точностью можно утверждать, что она началась вскоре после ранения Багратиона и после того, как часть пехотного корпуса Раевского покинула прилегавшую к редуту территорию, отправившись на подмогу Багратиону.

Получив известие о ранении Багратиона, Кутузов отправил в расположение Второй армии А. П. Ермолова с тем, чтобы тот оказал помощь остававшимся в строю командирам и рапортовал о положении дел. Вместе с Ермоловым выехал генерал-майор граф А. И. Кутайсов, командовавший всей артиллерией русской армии. Кутайсов был способным молодым артиллеристом, страстно преданным своему делу. Он также был внешне привлекателен, добр, обаятелен и образован, что помогло ему стать одной из наиболее популярных фигур в армии. Это было несколько иронично, поскольку его отец, первый граф Кутайсов, был всеми презираемым и малограмотным бывшим турецким военнопленным, которого Павел I сделал своим приближенным и доверенным лицом и возвел в графское достоинство, отчасти назло русской аристократии.

Проезжая мимо редута Раевского по пути в расположение Второй армии, Ермолов и Кутайсов увидели вблизи спешно отступавшие русские войска. Русским было крайне важно контратаковать немедля, пока противник не успел закрепиться на захваченном редуте. А. П. Ермолов был как раз тем человеком, который был нужен в столь критическом положении. Он сразу же принял командование войсками, находившимися поблизости от него, и повел их в успешное контрнаступление. Пока люди Ермолова - в основном приписанные к Уфимскому пехотному полку 6-го пехотного корпуса Дохтурова - пробивались обратно к редуту, они обнаружили, что другие части, входившие в состав 6-го корпуса, во главе с адъютантом Барклая Левенштерном штурмовали редут с противоположной стороны холма.

Тем временем Паскевич собрал под своим командованием остатки своей 26-й пехотной дивизии и выдвинулся на подмогу Левенштерну и Ермолову слева от редута. Контрудар русских увенчался успехом потому, что русские офицеры, находившиеся на месте схватки, действовали без промедления, решительно и проявляли инициативу, не дожидаясь приказов. Кроме того, дивизия генерала Ш. А. Л. А. Морана, представлявшая собой острие атаки французов, слишком сильно оторвалась от остальных дивизий Эжена Богарне и оказалась отрезанной.

С русской стороны самой серьезной потерей, понесенной в ходе контрудара, был Кутайсов, погибший во время повторного взятия редута. Его тело так и не нашли. Нет сомнения что глава всей артиллерии российской армии не должен был рисковать своей жизнью подобным образом, и впоследствии смерть Кутайсова использовали для объяснения ошибок, допущенных русской артиллерией во время сражения. Эти объяснения, безусловно, были логичны. На поле боя русские имели 624 орудия и, в частности, располагали большим числом 12-фунтовых пушек, чем французы. Тем не менее они успели дать такое же количество залпов. Возникшие проблемы были связаны с повторным подвозом боеприпасов для батарей. Гораздо хуже было то, что, хотя отдельные батареи действовали умело и храбро, русским так и не удалось сосредоточить артиллерийский огонь. На ключевых участках сражения русские батареи оказались в меньшинстве и были накрыты огнем неприятеля. После того как они были уничтожены или вынуждены отступить, новые батареи, взятые из подкрепления по одной или по две, часто разделяли судьбу своих предшественниц. И. П. Липранди считал, что эта ошибка была мало связана со смертью Кутайсова. По его мнению, русским на протяжении всего 1812 г. ни разу не удалось сконцентрировать свою артиллерию, хотя к 1813 г. они усвоили этот урок и порой действовали лучше.

В нормальных условиях за отпором, данным дивизии Морана, должен был последовать новый натиск остальных корпусов Богарне. В действительности, однако, прошло несколько часов, прежде чем после трех часов пополудни началась новая крупная атака. Эта проволочка сыграла ключевую роль. 26-я пехотная дивизия Паскевича потеряла более половины своего состава убитыми и ранеными, и Барклай отправил ее в тыл, где она могла отдохнуть и перестроиться. Он смог это сделать потому, что в то самое время в полном составе прибыл 4-й пехотный корпус Остермана-Толстого, который мог быть использован для прикрытия бреши между редутом Раевского и русскими войсками, втянутыми в жестокую схватку за деревню Семеновское.

«Затишье» вокруг редута определенно было относительным. Люди Остермана-Толстого оказались под сильным заградительным огнем неприятельской артиллерии. Однако полномасштабная атака французской пехоты, которая могла бы прорвать ослабленную оборону русских рядом с редутом поздним утром 7 сентября, так и не состоялась. Причина проволочки заключалась в том, что Богарне отвлекся на внезапное нападение русской кавалерии с севера, которое представляло угрозу для его тыла. Инициатором нападения был М. И. Платов, чей казачий корпус располагался на правом краю линии русских.

Ранним утром 7 сентября казачьи разъезды доложили, что французов перед ними не было и что для кавалерии открывалась возможость перейти вброд р. Колочу и пробиться на юг в тыл французских линий. В итоге не только казаки Платова, но и 1-й кавалерийский корпус Ф. П. Уварова получили приказ напасть на войска Богарне. На самом деле несколько тысяч всадников без поддержки пехоты и всего при двух батареях конной артиллерии едва ли могли многого добиться. Казаки Платова разграбили обоз Богарне, тогда как регулярные части Уварова совершили несколько не особенно решительных атак на французскую пехоту. В тот момент Кутузов счел эту атаку неудачной и был раздражен невыразительными действиями Уварова. Лишь много времени спустя русские пришли к пониманию, сколь многое изменил этот маневр.

Тем временем на протяжении всего позднего утра и раннего дня продолжалась жестокая схватка в деревне Семеновское и ее окрестностях, при этом центр ее смещался в направлении левого фланга русской армии. В деревне и справа от нее находились остатки Второй армии П. И. Багратиона и небольшая гренадерская бригада князя Г. М. Кантакузена, пришедшая им на подмогу. Слева от деревни стояла пехотная дивизия П. П. Коновницына и три гвардейских полка - Измайловский, Литовский и Финляндский. Позади пехоты располагались шесть драгунских и гусарских полков 4-го кавалерийского корпуса К. К. Сиверса, но к концу дня большая часть русской тяжелой кавалерии также было задействована в сражении близ Семеновского.

Все отряды русской пехоты, находившиеся рядом с Семеновским, подверглись следовавшим одна за другой атакам и находились под сильным огнем неприятельской артиллерии. Потери были огромны. Хуже всего пришлось гвардейцам, так как слева от деревни им было негде укрыться. Наоборот, то место, где они стояли, находилось ниже уровня противоположного берега Семеновского ручья, на котором Даву и Ней разместили множество батарей. Дистанция была столь мала, что временами французские пушки давали залпы картечью по рядам русской лейб-гвардии. Последние подвергались непрестанным атакам французской кавалерии и по этой причине были вынуждены оставаться в каре, представляя собой оптимальную мишень для вражеской артиллерии. Как и при Ватерлоо, атаки неприятельской кавалерии стали восприниматься как желанная передышка от артиллерийского обстрела противника. Гвардейцам также пришлось развернуть большое количество стрелков против французской пехоты, предпринимавшей попытки вырваться из располагавшегося слева от русских леса. Тем не менее три полка уверенно держались перед лицом всех перечисленных опасностей. Они отчаянно защищались от атак французской кавалерии и пехоты, и их стойкость была тем столпом, вокруг которого сплотилась вся оборона русских. В общей сложности лейб-гвардии Измайловский и Литовский полки потеряли свыше 1600 человек убитыми и ранеными. В Литовском полку, например, все полковники и капитаны были убиты или ранены, некоторые из них оставались в строю, несмотря на многочисленные ранения. Тяжелые потери понесли также артиллерийские батареи лейб-гвардии, которые были выдвинуты вперед для поддержки полков и были накрыты огнем более многочисленных французских орудий. Среди раненых был, например, 17-летний А. С. Норов, который под Бородино лишился ноги, но, несмотря на это, сделал блестящую карьеру, завершив ее на посту министра образования. Командир его батареи, «увидя Норова - этого красивого, во всех отношениях, любезного юношу, можно сказать мальчика, изуродованного навеки, высказал ему невольно свою печаль; на это Норов отвечал ему со своим всегдашним легким заиканием: "Ну что, брат, делать! Бог милостив! Оправлюсь и воевать на костыляшке пойду!"»

М. И. Кутузов докладывал Александру I о том, что полки лейб-гвардии «в этом сражении покрыли себя славой в глазах всей армии». Бородино поистине явилось тем моментом за все время наполеоновских войн, к которому русская гвардия сложилась в качестве как никогда надежного элитного подразделения, чье вмешательство могло решить судьбу сражения. Русским в конечном итоге пришлось покинуть Семеновское и отойти на несколько сот метров на восток, но они не утратили дисциплины и по-прежнему были обращены к противнику сомкнутым строем. Французская кавалерия атаковала каре, но не могла нарушить их порядок. Когда кавалерия попыталась прорваться в тыл линии русских, она обнаружила, что ей не хватает места для маневра, и была контратакована русскими кирасирами и 4-м кавалерийским корпусом Сиверса, которым удалось более чем успешно выполнить свою задачу. К середине дня стало ясно, что корпуса Даву и Нея исчерпали свои силы. Если Наполеон собирался совершить прорыв через линию русских за Семеновское, ему пришлось бы подвести свежие войска. В его распоряжении оставались только гвардейцы. Одна из пехотных дивизий гвардии осталась в Гжатске, но две других общей численностью около 10 тыс. человек были под рукой. Ней и Даву обратились к Наполеону с просьбой ввести эти войска в бой.

Начиная с сентября 1812 г., ведется ожесточенная полемика относительно того, действительно ли отказ французского императора задействовать свой резерв стоил ему решительной победы при Бородино и, таким образом, лишил его шансов выиграть кампанию 1812 г. На этот вопрос нет однозначного ответа. Сами русские разошлись во мнениях о том, что бы произошло, если бы Наполеон послал в бой свою гвардию. Генерал М. И. Богданович, лучший русский историк XIX в., полагал, что Наполеон обеспечил бы себе решительную победу и тем самым серьезно подорвал бы моральный дух российской армии. С другой стороны, Евгений Вюртембергский писал, что появление на поле боя гвардии превратило бы сражение практически с ничейным исходом в явную победу французов, но армия М. И. Кутузова все равно отошла бы на Новую Смоленскую дорогу, и окончательный стратегический исход сражения, таким образом, остался бы неизменным.

Моя интуиция подсказывает мне, что Евгений был, вероятно, прав. С русской стороны в резерве имелось еще шесть батальонов лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков, которые все вместе в результате обстрела неприятельской артиллерии потеряли всего 300 человек. 2-я гвардейская пехотная бригада уже показала, сколь сильное сопротивление могли оказать гвардейские полки, и 1-я гвардейская бригада едва ли проявила бы себя хуже. Как и в сражении при Семеновском, остальные подразделения выстроились бы вокруг гвардейцев. Например, дивизия И. Ф. Паскевича, отправленная в тыл для переформирования, была вполне в состоянии снова вступить в бой в случае необходимости, равно как и некоторое число артиллерийских батарей, также отведенных с поля боя для отдыха и пополнения боекомплекта. Сочетание нескольких факторов: русского упорства, характера местности позади линий русских - пересеченной, покрытой кустарником, а также расстояние до главной дороги, вероятно, означало, что русским удастся сдерживать наступление французов достаточно долго, чтобы позволить армии ускользнуть. Получив время, М. И. Кутузов также смог бы подвести четыре нетронутых егерских полка и несколько артиллерийских батарей и сформировать из них арьергард позади Бородино. М. Б. Барклай все еще полагал, что его армии предстояли серьезные бои, и ожидал, что на следующий день сражение возобновится.

Вся эта полемика носит, конечно, теоретический характер, поскольку Наполеон отказался рисковать своей гвардией. Дым и пыль, образовавшиеся в ходе сражения, не позволяли увидеть, что происходило позади линии русских. Русские сражались с невероятным упорством, которое и не думало идти на убыль. Командовавший гвардией маршал Жан-Батист Бессьер, которого Наполеон выслал вперед для рекогносцировки местности, докладывал, что русские попрежнему оказывают сильное сопротивление. Учитывая возможность еще одного сражения до вступления в Москву и непрочность позиций Наполеона при движении вглубь центральной России, не удивительно, что французский император желал сохранить свой основной стратегический резерв. Тот факт, что во время отступления из Москвы гвардейцы так и не были задействованы, доказывает, сколь большую ценность они представляли в глазах французского главнокомандующего.

Учитывая отказ императора вводить свою гвардию в бой при Семеновском, его последний шанс одержать победу был связан с вторым штурмом редута Раевского, который был начат Эженом Богарне вскоре после трех часов пополудни. К тому моменту редут уже был практически полностью разрушен. Его защищала 24-я дивизия 6-го пехотного корпуса под командованием П. Г. Лихачева, поддерживаемая слева 4-м пехотным корпусом А. И. Остермана-Толстого. Атаку начала тяжелая кавалерия, что было нетрадиционным способом взятия полевых укреплений. На ограниченном пространстве редута завязалась жестокая схватка. Убитые и раненые лежали штабелями. Сам Лихачев был взят в плен, но большая часть русских защитников пала, хотя некоторые орудия и удалось своевременно отвести. На этот раз Богарне подвел достаточное количество из остававшихся в его распоряжении 20 тыс. пехотинцев, и им удалось закрепиться на редуте.

М. Б. Барклай де Толли в течение всего дня был в гуще сражения, всякий раз хладнокровно переформировывал и заново развертывал свои полки перед лицом новой опасности. Одев все полагавшиеся части мундира и все свои знаки отличия, он, казалось, - и это действительно было так - искал смерти. Большинство его адъютантов были убиты или ранены. Показанный им пример мужества, хладнокровия и компетентности в минуты чрезвычайного напряжения и опасности вновь снискал ему уважение в войсках. Теперь же он в очередной, но уже последний за 7 сентября раз сосредоточил свою пехоту и артиллерию на расстоянии около километра к востоку на хорошей оборонительной позиции, располагавшейся навозвышенности, и прибег к помощи своей кавалерии, чтобы не дать противнику воспользоваться захваченным редутом. Кавалерия Наполеона понесла тяжелые потери в ходе штурма редута Раевского. Лошади французов также находились в гораздо худшей форме, чем лошади русских. С другой стороны, регулярная кавалерия Наполеона имела значительный численный перевес над русской кавалерией. Барклай был даже вынужден ввести в бой свой последний резерв - кавалергардов и конно-гвардейцев, но эти элитные войска лишь потеснили противника, которому удалось удержать свою линию. Когда Наполеон снова отказался ввести в бой свою гвардию, чтобы воспользоваться падением редута, Бородинское сражение завершилось.

В ночь после сражения поручик лейб-гвардии Измайловского полка Л. А. Симанский записал события минувшего дня в своем дневнике. Смоленская икона Божьей Матери находилась поблизости от бивуака измайловцев, и прежде, чем заряжать ружья, полк обратился к ней с молитвой. На полк, выстроившийся в каре близ Семеновского, обрушился град ядер и картечи. По сравнению с этим атаки неприятельской кавалерии вызывали облегчение. Нигде в поле зрения не было русской артиллерии. Все старшие офицеры Измайловского полка пали. Штабс-капитан командовал батальоном, а простой подпоручик - его стрелками. Каким-то чудом самого Л. А. Симанского не задело. Когда его ординарец увидел поручика невредимым возвращающимся из боя, он расплакался от радости. Симанский завершил свое вступление следующей фразой: «Я думал об родных, был хладнокровен, с назначенного мне места не сходил ни шагу, людей ободрял, при каждом миновении меня ядр молился и благодарил Бога. Всевышний услышал молитву мою и спас меня; подай Боже, чтобы Он и щедротами спас и погибающую Россию, которая довольно уже наказана за грехи ее».

М. И. Кутузов провел целый день на командном посту на правом фланге, близ деревни Горки. Он расставил войска накануне сражения и сыграл некоторую роль 7 сентября в том, что касалось введения в бой резервов. В целом, однако, он оставил ведение сражения на попечение М. Б. Барклая и П. И. Багратиона. Когда Багратион был ранен, он отправил на смену Д. С. Дохтурова, но сам никогда не покидал холма в Горках. Это было разумно. Барклай, Багратион и Дохтуров обладали всеми необходимыми навыками для того, чтобы руководить решающим сражением подобного рода, в ходе которого русские не пытались осуществлять грандиозные маневры. Они также были гораздо моложе и подвижнее Кутузова. К тому же для него не было замены. Если бы Кутузов погиб, боевой дух и сплоченность армии пришли бы в совершенное расстройство. Ни один генерал русской армии не мог и близко рассчитывать на столь же безоговорочное доверие и подчинение. Как это выразил И. Т. Радожицкий: «Отдать без боя древнюю столицу империи, мог только один фельдмаршал князь Кутузов, как истинный сын России, вскормленный ее сосцами».

Сразу после сражения оставление Москвы, казалось, вовсе не входило в планы М. И. Кутузова. Напротив, он сказал своим подчиненным, что собирается атаковать на следующий день. Только вести о том, что Наполеон не ввел в бой свою гвардию, и что потери среди русских огромны, убедили его изменить решение. Всего, по последним оценкам русской стороны, Россия потеряла при Шевардино и Бородино от 45 до 50 тыс. солдат против, возможно, 35 тыс. убитых и раненых французов. В частности, была практически полностью уничтожена Вторая армия Багратиона. Даже несколько недель спустя, когда отбившиеся по дороге части вернулись в строй, считалось, что Вторая армия 7 сентября потеряла более 16 тыс. человек, помимо 5 тыс. человек, которых она лишилась при Шевардино двумя днями ранее. Как ни велики эти цифры, но наибольший урон понес старший офицерский состав армии.

Поэтому М. И. Кутузов отдал приказ об отступлении. Практически единственный раз за всю кампанию русский арьергард проявил себя не с лучшей стороны. Вина за это была возложена на его командира, М. И. Платова, а сам факт рассматривался офицерами регулярных частей армии как подтверждение давно бытовавшего среди них мнения о том, что казачьи генералы были недостаточно компетентны для того, чтобы командовать пехотой и артиллерией. Основная проблема заключалась в том, что арьергард Платова не задерживал продвижение французов и не держал их на достаточном отдалении от основных сил отступавшей русской армии, как это всегда и очень умело делал П. П. Коновницын. В результате и без того измотанные войска не получили требовавшегося им отдыха. Спешный уход армии из Можайска означал, что оставлены были тысячи раненых - в противоположность тому, что происходило на более ранних этапах отступления. Когда М. И. Кутузов усилил арьергард и поставил на место Платова М. А. Милорадовича, дела пошли значительно лучше, однако данный эпизод способствовал усилению напряженности в отношениях между лидерами регулярных и казачьих войск.

Главная причина, однако, крылась в том, что у русских оставалось все меньше пространства для маневра. Через шесть дней после Бородинского сражения, армия Кутузова находилась в предместьях Москвы. Кутузову было труднее оставить Москву, чем Барклаю. Оба генерала являлись патриотами, много раз рисковавшими жизнью на полях сражений, но та Россия, за которую они сражались, в их представлениях была не одной и той же. Барклай был верен русскому солдату и восхищался им, но сам он был выходцем из балтийской провинции, протестантского вероисповедания, и вырос в Петербурге. Для него Россия ассоциировалась прежде всего с императором, армией и государством. В чем-то - но не во всем - схожим было восприятие России Кутузовым: как вследствие питаемых им чувств, так и по причине личной заинтересованности. В сознании любого представителя старорусской аристократии, не утратившего связи со своими корнями, существовала также другая Россия: православное царство, которое существовало до Романовых и империи, столицей которого являлась Москва.

Последние слова, которые М. И. Кутузов сказал Александру I, покидая Петербург для того, чтобы принять командование армией, были о том, что он скорее погибнет, чем оставит Москву. Вскоре после прибытия в расположение Главной квартиры он писал Ф. В. Ростопчину, московскому генерал-губернатору: «Не решен еще вопрос, что важнее - потерять ли армию или потерять Москву. По моему мнению, с потерею Москвы соединена потеря России». Когда, однако, 13 сентября в Филях собрался военный совет, Кутузов понимал, что фактически такой вопрос уже не стоял. Если бы он остался и дал бой, очень велика была вероятность того, что будут потеряны и армия, и столица. Нет сомнения в том, что главнокомандующий уже принял решение оставить город еще до того, как в 4 часа пополудни собрался военный совет. Но столь важный шаг не мог быть сделан без консультаций с генералами. Более того, Кутузов беспокоился о том, чтобы разделить с другими часть ответственности за решение, которое не могло не вызвать сильного негодования и неодобрения.

Главными действующими лицами на военном совете были Л. Л. Беннигсен и М. Б. Барклай. Первый из них выбрал участок местности, на котором армия должна была готовиться дать бой за пределами Москвы. Согласно освященной веками традиции, одна лишь гордость претила ему признать, что он совершил ошибку. Из его последующей переписки с Александром I также становится ясно, что он заботился о том, чтобы спихнуть ответственность за сдачу города на М. И. Кутузова и М. Б. Барклая. На военном совете Барклай изложил причины, по которым русская армия должна была непременно потерпеть поражение, если бы она заняла оборонительную позицию. Она не только оказалась бы в значительном меньшинстве, но ее позиции были бы разрезаны оврагами, что создавало бы серьезные трудности для оказания согласованного сопротивления. Проигранное сражение повлекло бы за собой спешное отступление через Москву, которое легко могло бы привести к разделению армии на составные части. Единственно возможным вариантом было нападение на армию Наполеона, но огромные потери среди офицеров русской армии под Бородино делали чрезвычайно рискованным сражение, требовавшее сложных маневров.

К. Ф. Толь и А. П. Ермолов разделяли точку зрения Барклая, хотя Ермолову не хватило моральных сил, чтобы произнести это вслух и взять на себя ответственность перед лицом других генералов. Напротив, Барклай продемонстрировал не только моральную стойкость, но и некоторое великодушие, выступая решительно и тем самым беря на себя часть бремени той ответственности, которая была возложена на человека, ранее сменившего его на посту главнокомандующего.

Оставалось решить непростую задачу: провести по улицам крупного города измотанную и в некотором роде деморализованную армию вместе со всем ее багажом и частью раненых солдат. Учитывая, что враг шел по пятам, это могло стать чрезвычайно опасным мероприятием. Не облегчало положение и то, что новости о предстоявшем оставлении Москвы обрушились на гражданское население города очень поздно. Во время прохода армии через город 14 сентября, массовый отъезд гражданских лиц все еще продолжался. Один штабной офицер описывал происходящее «не как ход армии, а перемещение целых народов с одного конца света на другой». Барклай, как обычно, был неутомим и делал все от него зависящее, чтобы водворить хотя бы некоторый порядок посреди этого хаоса. На ключевых перекрестках стояли офицеры, которые должны были направлять движение войск. По обе стороны от двигавшихся колонн ехала кавалерия с целью недопущения дезертирства и грабежей. Барклай лично следил за исполнением распоряжений.

Однако истинным героем дня оказался Милорадович, в тот момент командовавший русским арьергардом. Его оппонентом в рядах французского авангарда обычно оказывался И. Мюрат - у двух этих людей было много общего. Оба генерала часто играли на публику, любили роскошную одежду и широкие жесты. Было бы неверным утверждать, что ни один из них не был интеллектуалом, но Милорадович был не только почтенным и великодушным, но временами и удивительно скромным и проницательным человеком. Он, безусловно, всесторонне оценил опасность, грозившую российской армии в тот момент, и с некоторой бравадой отправил своего адъютанта к Мюрату с предложением заключить однодневное перемирие с тем, чтобы русские могли отступить, оставив город нетронутым. В случае если бы эта просьба была отклонена, Милорадович грозил начать уличные бои и превратить Москву в руины. Более, чем многие другие французские генералы, Мюрат желал получить удобные квартиры, заключить мир и вернуться домой. Возможно, убаюканный иллюзиями самого Наполеона, он видел падение Москвы как прелюдию к миру. Все это подвигло его к тому, чтобы не просто принять предложение Милорадовича о перемирии, но также впоследствии продлить его еще на двенадцать часов. Результатом дерзкого почина Милорадовича стало то, что российская армия вышла из Москвы практически невредимой.

В принципе М. И. Кутузов мог отступить из Москвы по нескольким направлениям. Если бы он повернул на северо-запад, например, он мог перекрыть дорогу на Тверь и Петербург, население которого не могли не всколыхнуть новости о падении Москвы. В действительности же он отступил на юго-восток по дороге к Рязани. Во многих смыслах это был самый безопасный путь отхода из Москвы перед лицом противника, входившего с запада. 17 сентября, однако, переправившись через реки Москва и Боровск, Кутузов резко свернул на юг. Двигаясь быстрым маршем, он пересек дороги на Каширу и Тулу прежде, чем свернуть на юг на Старую Калужскую дорогу, которая вела от Москвы на юго-запад.

15 сентября Наполеон вошел в Москву и разместил свою ставку в Кремле. Уже в тот день в разных частях города начались пожары. Москва сгорела за шесть дней. Три четверти зданий в городе было уничтожено. Всего за лето и осень 1812 г. в Москве и Московской губернии было уничтожено частной собственности на 270 млн руб., что по тем временам являлось астрономической суммой. Подавляющее большинство жителей выехали из города, но те, кто остался, были выгнаны из своих домов, обездолены, а иногда и убиты. Из общего числа 30 тыс. раненых солдат, бывших в Москве, вовремя были эвакуированы всего 6 тыс., прежде всего благодаря стараниям Я. В. Виллие - директора Медицинского департамента Военного министерства, хорошо знавшего свое дело. Но очень многие из оставленных погибли в огне пожара. Когда русские отбили Москву, они обнаружили и сожгли 12 тыс. трупов.

Еще до начала пожара русские были вынуждены оставить в городе обширные запасы боеприпасов, в том числе более 70 тыс. ружей, хотя, по общему признанию, половина из них требовала ремонта. Москва являлась тыловой базой армии Кутузова, и за то короткое время, которое прошло с момента получения известия о том, что город должен был быть оставлен, было крайне сложно вывезти все военные арсеналы. Найти достаточное количество телег в последний момент было невозможно, поэтому большая часть оружия, снаряжения и другого военного багажа было вывезено на 23 баржах. Первым трем удалось успешно покинуть черту города, но четвертая баржа, перегруженная артиллерийскими принадлежностями, села на мель на Москве-реке, и перегородила путь остальным девятнадцати. На этих баржах находилось оружия, обмундирования и снаряжения на сумму 5 млн руб., которые пришлось сжечь, чтобы все это не досталось Наполеону.

Вопрос о том, кто устроил или что вызвало пожар, всегда служил источником разногласий. Достоверно известно, что ни Александр, ни Наполеон не приказывали сжигать город. Еще до сдачи Москвы Ф. В. Ростопчин говорил, что французы завоюют лишь ее пепел. Он эвакуировал московскую пожарную бригаду в составе 2 тыс. человек и все ее оборудование. Казачьи отряды армии Кутузова предали огню по меньшей мере один из кварталов города, следуя тактике выжженной земли, которая предполагала уничтожение всех строений, и которой русские следовали с тех самых пор, как Наполеон оставил позади Смоленск и вторгся в центральные районы России. Кутузов также приказал поджечь многие из остававшихся военных складов. Хотя халатность и грабежи французов могли внести свою лепту в уничтожение города, гораздо большую ответственность за произошедшее, несомненно, несли русские. Что имело значение в то время, так это утвердившееся мнение о том, что во всем виноват Наполеон и что уничтожение города явилось громадной жертвой со стороны патриотически настроенной части русского общества, в том числе в деле освобождения Европы.

Возможно, пожар помог отвлечь внимание Наполеона от флангового маневра Кутузова, совершенного от Рязани до Калужской дороги. При нормальных обстоятельствах это было бы рискованным предприятием, поскольку во время маневра русские колонны оказывались прямо перед наполеоновской армией, находившейся в Москве. В действительности же, однако, измотанность французов и умелые действия казачьего арьергарда означали, что маневр завершился еще до того, как Наполеон успел хотя бы осознать, что его противник больше не двигался в направлении Рязани.

Обосновавшись в лагере близ Тарутино на Старой Калужской дороге, Кутузов занял прочные позиции. Он мог прикрыть военные заводы и склады в Брянске и прежде всего - имевшие большое значение оружейные заводы и мастерские в Туле. Получив известия о падении Москвы, многие ремесленники Тульского оружейного завода разбежались по своим деревням. Генерал-майор Ф. Н. Воронов, командир Тульского оружейного завода, докладывал, что, если бы ему пришлось эвакуировать завод в Туле, производство могло быть возобновлено не ранее, чем через полгода, что поставило бы военную экономику России на грань катастрофы. Фельдмаршал смог уверить его в том, что Тула теперь находится под прикрытием российской армии и ей не грозит непосредственная опасность. Кутузов под Тарутино находился в прекрасной позиции для того, чтобы осуществлять вылазки против протяженных линий французских коммуникаций, идущих на запад от Москвы до Смоленска. Он также расположился наилучшим образом с точки зрения сообщения с армиями Тормасова и Чичагова. Поскольку подводы с продовольствием и подкрепления из плодородных и густонаселенных южных провинций шли к Кутузову в основном через Калугу, благодаря новому местоположению у него имелись широкие возможности по части прокормления находившихся под его началом людей и лошадей и восстановления их сил. Однако для того, чтобы понять, как именно это происходило, мы должны на мгновение оторваться от военных операций и взглянуть на мобилизацию российского тыла.

Тыл в 1812 г.

Ранее план Наполеона состоял в том, чтобы вести ограниченную по своему масштабу «кабинетную» войну против Александра I. Французский император, возможно, и размышлял о том, чтобы стереть Пруссию с карты Европы, но он полагал, что уничтожение Российской империи не было ни в его силах, ни в его интересах. Вместо этого он надеялся ослабить Россию, вынудить ее вновь примкнуть к континентальной блокаде и заставить признать факт господства Франции в Европе. Вовсе не желая свергать Александра с трона или погружать Россию в пучину революции и хаоса, Наполеон хотел, чтобы император согласился на условия мира и затем сделал их обязательными для русского общества. Отчасти по этой причине он в ходе кампании 1812 г. подчеркивал свое уважение к Александру и выставлял напоказ свое видение событий, согласно которому истинным поджигателем войны была Великобритания и ее тайные агенты в кругах петербургской знати.

Александр I и его советники прекрасно понимали цели Наполеона и его тактику. Они всеми возможными способами старались навязать ему такую войну, которую он желал вести менее всего. С политической точки зрения это означало ведение народной войны на истребление по примеру Испании, в ходе которой император отказывался от каких бы то ни было переговоров и всячески стремился мобилизовать русское общество для обороны страны, взывая к его патриотическому, религиозному и ксенофобскому чувствам. В своей записке, составленной 12 апреля 1812 г., П. А. Чуйкевич подчеркивал, что «Россия в готовящейся борьбе сей должна возлагать всю свою надежду на собственные свои силы и прибегнуть к средствам необыкновенным, кои обрящет в твердости своего Государя и преданности ему народа, который должно вооружить и настроить, как в Гишпании, с помощью Духовенства». Кроме того, на народную войну, которая велась в собственном отечестве, русское общество охотно предоставило бы необходимые средства и принесло бы жертвы, которых бы потребовала победа над громадной империей Наполеона.

Самым лучшим источником, дающим представление о личных взглядах Александра I на политическую подоплеку войны на территории России, является запись долгой беседы, которую он имел в Гельсингфорсе (Хельсинки) в августе 1812 г., направляясь на встречу с Бернадотом. Император заметил, что на протяжении всего прошлого столетия Россия воевала за рубежом, и у большинства русских сложилось впечатление, что военные нужды далеко отстояли от их непосредственных интересов и забот. Землевладельцы отказывались отдавать своих крестьян в рекруты, а любое движение вспять вызывало яростную критику по отношению к правительству и его военным представителям. «Теперь нужно убедить народ, - сказал Александр, - что правительство не ищет войны, что оно вооружилось только на защиту государства, надобно было сильно заинтересовать народ в войне, показав ее русским, по прошествии ста с лишком лет, впервые вблизи, у них на родине; это было единственным средством сделать ее народною и сплотить общество вокруг правительства, для общей защиты, по его собственному убеждению и собственной его воле».

Александр отметил также, что всеобщая решимость, демонстрируемая русским обществом с начала наполеоновского вторжения, свидетельствовала о том, что его соображения оказались верны. Он добавлял: что до него, то он никогда не заключит мира до тех пор, пока на русской земле будет оставаться хотя бы один неприятельский солдат, даже если бы это означало, что армии - в случае поражения и потери Петербурга и Москвы - потребовалось бы занять прочные позиции вдоль течения р. Волги. Чиновник Великого княжества Финляндского, с которым вел беседу Александр, отмечал в своих мемуарах, что император говорил умно, доходчиво и решительно, что произвело на его собеседника сильное впечатление и воодушевило его.

Как только Наполеон пересек границу России, Александр I провозгласил войну народной. После того как французы переправились через Двину и подошли к Смоленску и пределам Великороссии, этот призыв прозвучал с удвоенной силой. В начале августа М. Б. Барклай де Толли писал смоленскому губернатору барону К. И. Ашу, что ему известно о том, что верноподданное население губернии встанет на защиту «Священной Веры и Отечественного Края», и что в конце концов Россия восторжествует над «вероломными» французами, как в прошлом она восторжествовала над татарами: «...именем Отечества просите обывателей всех близких к неприятелю мест вооруженною рукою напасть на уединенные части неприятельских войск, где оных увидят. К сему же я пригласил особым отзывом россиян, в местах французами занятых обитающих, дабы ни один неприятельский ратник не скрылся от мщения нашего за причиненные вере и Отечеству обиды, и когда армия их поражена будет нашими войсками, тогда б бегущих неприятелей повсюду встречала погибель и смерть из рук обывательских».

Когда 19 июля Александр I покинул расположение армии и отправился в Москву с целью мобилизации тыла для нужд военного времени, его первоочередной задачей была организация ополчения, которое должно было служить второй линией обороны против захватчиков. А. С. Шишков написал черновик императорского манифеста, в котором содержался обращенный ко всем сословиям призыв поддержать новое ополчение. В манифесте упоминались события двухсотлетней давности, имевшие место в период так называемого Смутного времени, когда русское общество восстало против попытки посадить на российский престол польского королевича и положило конец беспомощности и унижению России, избрав первого Романова и возродив сильное государство:

«Неприятель вступил в пределы наши и продолжает нести оружие свое внутрь России, надеясь силою и соблазнами потрясть спокойствие сей державы. Он положил в уме своем злобное намерение разрушить славу ее и благоденствие. С лукавством в сердце и лестию в устах несет он вечные для ней цепи и оковы. <...> Ныне взываем ко всем нашим верноподданным, ко всем сословиям и состояниям духовным и мирским, приглашая их вместе с нами единодушным и общим восстанием содействовать против всех вражеских замыслов и покушений».

Воззвав к дворянству, «во все времена бывшему спасителем Отечества», и духовенству, манифест обращался к русскому народу.«Храброе потомство храбрых славян! Ты неоднократно сокрушало зубы устремлявшихся на тебя львов и тигров. Соединитесь все: со крестом в сердце и с оружием в руках никакие силы человеческие нас не одолеют».

В советские времена символом веры российских историков было утверждение, что в борьбе против Наполеона ключевую роль сыграли «патриотически настроенные массы народа». Пожалуй, самым большим вкладом «народных масс», - под которыми в ту эпоху на самом деле понимались крестьяне, - в военные мероприятия России была их служба в регулярных частях армии и ополчении. С 1812 по 1814 г. на военную службу было призвано около 1 млн человек, и две трети из них оказались в регулярных войсках. Ни один крестьянин не пошел в армию добровольно. Прежде всего потому, что требовался беззаветный патриотизм для того, чтобы прослужить в армии двадцать пять лет при минимальных шансах получить унтер-офицерский (не говоря уже об обер-офицерском) чин. В любом случае крестьянам не разрешалось поступать на службу добровольцами в регулярную армию. Их тела принадлежали не им самим, но государству и помещикам. Крестьяне не могли также добровольно вступать в ополчение. Последнее формировалось исключительно из крепостных, но не государственных крестьян. Выбор того или иного крестьянина для службы в ополчении всецело зависел от воли помещика. В принципе служба в ополчении была менее безотрадной перспективой, чем служба в регулярной армии, поскольку император обещал освободить ополченцев в конце войны. В целом ряде случаев об этом обещании приходилось напоминать, а самим ополченцам позволялось ношение бороды и каждодневной крестьянской одежды с тем, чтобы подчеркнуть то обстоятельство, что они не были солдатами. Тем не менее свежо было воспоминание о том, что с окончанием войны 1806-1807 гг. большая часть ополченцев в действительности была переведена в ряды регулярной армии.

В марте 1813 г. Д. К. Адамс слышал от своего домовладельца о том, что ни один из петербургских ополченцев никогда не вернется домой. Многие к тому моменту уже погибли. «Остальные уже включены или будут включены в состав полков (т. е. регулярной армии). Ни один из них никогда не вернется обратно. На самом деле это был слишком пессимистичный взгляд. Александр I сдержал свое обещание: ополчение было распущено, и в конце войны его участники были отправлены по домам. Однако потери среди ополченцев были огромны - прежде всего вследствие болезней, истощения и сильного потрясения, испытанного многими крестьянами во время несения военной службы. Например, из числа 13 тыс. человек, призванных в ряды тверского ополчения в 1812 г., только 4,2 тыс. возвратились домой в 1814 г., и этот пример вовсе не является исключением.

В советской историографии большое внимание уделялось также так называемой «партизанской войне» 1812 г. Партизаны эпохи Наполеона изображались как прародители партизанского движения, развернувшегося в тылу немецкой армии в 1941-1945 гг., и как главные герои «народной войны». Таким образом, у западного читателя, далекого от этой проблематики, складывалось впечатление, что в разрушении коммуникаций Наполеона в 1812 г. значимую роль сыграло явление, в чем-то схожее с французскими маки. На самом деле такой взгляд свидетельствует о непонимании слова «партизан» в том смысле, в котором оно употреблялось во времена Наполеона. Русские партизанские отряды, в 1812 г. действовавшие в глубоком тылу французской армии, находились под командованием офицеров регулярных частей. Ядро этих отрядов обычно составляли эскадроны регулярной легкой кавалерии, выделенные из числа основных сил российской армии. Вокруг них группировались казачьи полки. Временами к этим отрядам примыкали вооруженные гражданские лица, но важнейшая роль гражданского населения заключалась в том, что оно предоставляло в распоряжение партизан проводников и поставляло разведданные о перемещениях и местоположении французов. Партизанские вылазки начались еще до того, как Наполеон миновал Смоленск, и продолжились в 1813-1814 гг. Со стратегической точки зрения наиболее важные нападения партизан, как ни странно, имели место в начале 1813 г. Самые известные из них велись под началом А. И. Чернышева, отряды которого проникли вглубь территории Пруссии и сыграли немаловажную роль в привлечении Пруссии на сторону России.

Гораздо более «народная» по своему характеру война велась крестьянством тех губерний, которые оказались вблизи линии наступления Наполеона в 1812 г. Когда французская армия заняла Москву, ей пришлось разослать более крупные, чем раньше отряды на поиски продовольствия и прежде всего - фуража для лошадей. Сопротивление, которое эти отряды встретили в деревнях, стало для Наполеона крупной неприятностью и сделало для него очевидным тот факт, что, если бы он попытался провести зиму в Москве, его армия осталась бы без лошадей и, таким образом, к началу кампании 1813 г. оказалась обездвиженной. Значительная часть крестьянских выступлений носили не вполне спонтанный характер. Местные предводители ополчения из числа дворян, а также чиновники формировали кордоны из ополченцев для борьбы с отрядами французских фуражиров и мародерами. Однако во многих случаях крестьяне организовывали сопротивление своими силами. Существуют многочисленные рапорты о крестьянских засадах против отрядов французских фуражиров, некоторые из которых выливались в непрерывную серию столкновений, длившихся на протяжении нескольких дней. В начале ноября 1812 г. М. И. Кутузов докладывал Александру I, что в большинстве случаев крестьяне Московской и Калужской губерний отказались вести переговоры с французами, укрыли свои семьи и детей в лесах и затем обороняли свои деревни от отрядов фуражиров. Нередко женщины помогали заманивать противника в ловушку и уничтожать его. Нет оснований подвергать сомнению сообщения, что крестьян приводило в ярость то, что французы превращали православные храмы в конюшни, склады и общежития. Еще более очевидны проявления стихийного местного патриотизма, возникавшего у крестьян тогда, когда речь шла о защите своего жилища и семьи от иноземных грабителей.

Однако, что касается спонтанных действий со стороны крестьянства, главнейшая проблема состоит не в том, что именно совершили народные массы, а в том, чего они не сделали. Обращенные к народу призывы правительства со ссылкой на лукавство врага и его способность к обольщению, отражали беспокойство правящих кругов России по поводу возможного крестьянского восстания. В действительности этого не произошло. Отчасти потому, что Наполеон не пытался развязать крестьянскую войну против крепостничества. Пока французы не дошли до Смоленска, это было бы немыслимо по той причине, что в Литве и большей части Белоруссии помещики были поляками, а значит, потенциальными союзниками Наполеона. После Смоленска французы могли бы попробовать поднять мятеж, но они находились в пределах Великороссии в течение всего двух месяцев, да и в любом случае стратегия Наполеона заключалась в том, чтобы сокрушить российскую армию, а затем согласовать условия мира с Александром I. Когда же он осознал, что российский император не будет вести переговоры, было уже слишком поздно принимать альтернативную стратегию. Как бы то ни было, хотя обращенный к крестьянам призыв сбросить оковы крепостничества мог вызвать дополнительные беспорядки в окрестностях Москвы, поведение наполеоновской армии не позволяло допустить мысли о том, что русские крестьяне доверятся Наполеону или увидят в нем своего предводителя. В центральных районах России не было местных потенциальных вожаков или творцов социальной революции.

С другой стороны, даже без подстрекательства со стороны Наполеона Московская губерния осенью 1812 г. была охвачена беспорядками. Тогда произошло в три раза больше волнений среди крестьянства, чем в среднем за весь предвоенный год: большая часть волнений имела место в районах, располагавшихся в непосредственной близости от театра военных действий, там, где была ослаблена власть государства. Последствия того, что авторитет верховной власти пошатнулся, были очевидны всем. Через неделю после падения Москвы князь Д. М. Волконский записал в своем дневнике, что на постоялом дворе его оскорбил пьяный унтер-офицер, что вовсе не было привычным явлением в жизни русского генерал-лейтенанта. Он добавлял, что «народ готов уже к волнению, полагая, что все уходят от неприятеля». В ряде случаев эти «беспорядки» носили серьезный, хотя всегда очень локальный, характер и требовали усилий по наведению порядка со стороны специально выделенных для этой цели небольших регулярных подразделений полевой армии.

Самые сильные волнения произошли в Витебской губернии и вокруг нее - именно здесь действовал 1-й пехотный корпус П. X. Витгенштейна. Летом и осенью 1812 г. нападению подвергся ряд помещиков, некоторые из них были убиты, причем порой в этом принимали участие группы крестьян численностью 300 человек и более. В ходе одного печально известного эпизода восставшие обратили в бегство отряд, состоявший из сорока драгун, двое из которых были убиты, двенадцать взяты в плен, а командовавший ими офицер сильно избит. Гражданские власти не могли справиться со столь сильными беспорядками и обратились за помощью к Витгенштейну. Поначалу он отказывался, ссылаясь на то, что в его распоряжении имелось слишком мало кавалерии и всего один казачий полк. Эти силы осенью пришлось сосредоточить для нанесения контрудара с целью выбить французов из Полоцка. Витгенштейн добавлял, что беспорядки были вызваны вторжением на эти территории французов и что они быстро прекратятся, как только враг будет изгнан, что на самом деле вскоре и произошло.

Через некоторое время, однако, Витгенштейн нашел возможным направить эскадрон башкир в особенно беспокойное имение. Это подчеркивает одно общее обстоятельство. В районах, приближенных к театру военных действий, местная администрация часто теряла контроль над ситуацией, хотя на обширных территориях, которые не были заняты французами, она никогда не приходила в упадок. Но Российская империя была огромным государством, и ее правители могли привлечь дополнительные ресурсы из районов, не затронутых военным кризисом. Например, 21 ноября Александр I писал военному министру, князю А. И. Горчакову, что по пути на Урал и в Западную Сибирь находилось не менее двадцати девяти иррегулярных полков кавалерии, двадцать из которых были башкирскими. Зачастую они с трудом могли быть использованы против французов, но их было более чем достаточно для того, чтобы держать в благоговейном страхе витебских крестьян.

В глазах власть предержащих верность крестьян престолу тесно переплеталась с проблемой поддержания порядка в городах и особенно в Москве. Лишь одна треть населения города являлись постоянными городскими жителями. Дворяне с бесчисленными толпами дворовых крепостных в конце весны перебирались в свои имения и возвращались обратно с приближением зимы. Кроме того, многие рабочие из крестьян и ремесленники на протяжении части своей жизни работали в городах, при этом сохраняя связи с деревней. Дворовые крепостные, собранные в большом количестве в одном месте и восприимчивые к слухам, которые обсуждались их господами, составляли особый предмет забот правительства. За спокойствие и порядок в Москве отвечал Ф. В. Ростопчин. Что касается империи в целом, то эти вопросы находились в ведении министра полиции А. Д. Балашова. Ростопчин прибегал к любым уловкам, чтобы успокоить широкие слои населения Москвы и отвлечь их внимание, но в его письмах к Балашову, датируемых концом весны и началом лета 1812 г., чувствовалась уверенность в прочности общественного порядка и верноподданнических чувствах народа. Лишь в самый последний момент - после того, как власти покинули город, и во время французской оккупации - Москву охватила анархия. Прислуга грабила дома своих господ, добропорядочные женщины шли на панель, чтобы выжить, множилось насилие, поскольку тюрьмы опустели, и бывшие заключенные бродили по улицам в поиск