Book: Троллиада и Идиссея



Троллиада и Идиссея

Забавная мифология-3: Троллиада и Идиссея

Часть 1. С НАСТРОЕМ - ПОД ТРОЮ!

В общем, спасибо Голливуду и прочим кунам - об этой-то истории все наслышаны не по одному разу. И все-таки придется о ней рассказать, потому что история о том, как греки столько лет сидели на чемоданах возле одного города, эпична и размашиста. Потому нас ждет ОНА: Война блондинов по уму за блондинку натуральную, Яблочный Конфликт, Побоище Неврастеников, Война с Ходом Конем... ну, да, Троянская и Ужасная.

1. Туда не женись - сюда женись!

Историю с многолетним вояжем героев под Трою аэды начинают кто с чего. Некоторые с яйца (не которое в утке-зайце ларце, а из которого предположительно вылупилась прекрасная Елена), некоторые с «жил-был троянский царь Приам, и было у него много детей, но ему все было мало», а кто-то так вообще порет модернизм в духе «Гнев, богиня, воспой, Ахиллеса, Пелеева сына» — а потом все вокруг дружно разбираются, кто там чей сын, почему сердится и вообще, что под этой Троей все эти люди делают.

На самом деле история началась с Прометея — ага-ага, того самого, который обладатель мощного покерфейса, не менее мощной мантры «всех спасу, не увернетесь» и попутно вор огня и источник ценной диетической пищи для орла Зевса. Прометей, как мы помним, за лютое человеколюбие был прикован к скале, где вскоре и выдал пророчество: он, мол, знает, кто сможет свергнуть Зевса. На предложение сказать, ху из зыс, Прометей ответил легендарным покерфейсом.

После чего история пошла своим путем: орел летал, Зевс царствовал, Прометей в лучшем партизанском духе висел на скале, время от время вскрикивая: «Зевсен капут! Муахахахаха!» Зевс потел и слал гонцов, Прометей ржал и делал покерфейс, орел летал на работу, печально размышляя, что вот, крольчатинки бы, что ль. В общем, когда к Зевсу северным пушным зверем начала красться паранойя, пришел Геракл и все испортил: снял Прометея со скалы, избавил орла от мук однообразной пищи, внушительно сказал: «Миру – мир!» — и пошел себе дальше.

Помиренный с Зевсом Прометей еще пару десятилетий выслушивал байки о том, что Громовержец наворотил за прошедшие века, и косился на Зевса (который уже давно заткнул бы за пояс Ивана Грозного, но не мог убить ни одного сына, ибо все олимпийцы были бессмертны). После чего пророку панически стукануло: а если тот, кто свергнет Зевса, будет ХУЖЕ? После чего, опять же, пророк начал неудержимо вещать, что вот, грядет тот, кто сможет победить Темного Лорда, и тот отметит его как равного себе… короче говоря, Зевс, не женись ты на титаниде Фетиде, не женись ты уже на ней, а то есть у нас тут нехорошая традиция, когда дети папаш свергают (герой башка попадет - савсэм в Тартар будэшь!). Да, и просто обнимашки нельзя. А то знаем мы ваши обнимашки. И превращаться нельзя. И дождем нельзя. И вообще — сказано тебе, что нельзя! Нет, Гера ко мне не приходила, мы чужие предсказания не озвучиваем. Ты лучше отдай Фетиду в жены Пелею — и ему радость, и герой великий родится. Что значит «я бы сам», тебе ж сказано — нельзя!!!

Тут надо бы познакомить общественность с Пелеем. Пелей был сыном благочестивого Эака (того, который один из трех судей в Аиде) и ярким примером утверждения «на детях гения природа отдыхает».

Для начала Пелей с братом Теламоном убили другого сводного брата – ну, позавидовали, чего не бывает — и как-то внезапно стали изгнанниками. «Печалька», — сказал Пелей и ушел в Фтии, где царь Эвритион сходу задарил ему дочку и треть земель. Тут Пелей пошел на Калидонскую охоту и прибил своего тестя — совершенно нечаянно, чего не бывает… «Печалька», — сказал Пелей и ушел в Иолк, где в него тут же влюбилась жена местного царя Акаста, Пелей отбился, и честь осталась при нем, зато мстительная жена оклеветала его перед мужем.

«Печалька», — сказал Акаст и решил погубить Пелея, для чего как-то раз спрятал его волшебный меч-голова-с-плеч (и засел в кусты ждать, пока набегут дикие кентавры и сделают свое грязное дело). Но мимо проходил мудрый Хирон, который успел растолкать героя и объяснить, что, мол, элементарно, Пелей, ваш меч спрятан, дабы вы были жестоко выпилены моими собратьями, однако я сейчас включу дедукцию, то есть, мудрость, и отыщем мы ваш клинок, только вы подождите, пока я подальше уйду, а то Геракл меня как-то с собратьями уже спутал…

Меч был отыскан, кентавры получили во щи, Пелей сказал: «Печалька!» — ушел скитаться и вскоре взял Иолк и выпилил Акаста вместе с женой, после чего опять сел грустить. То есть, да, вот ЭТОМУ чуду боги решили отдать в жены титаниду. С условием, что он одолеет ее сам.

Фетида, на которую нежданно свалилось большое женское счастье, пиналась, брыкалась, превращалась в воду, львицу и змею, но после каждого нового «Печалька!» поняла, что пофигизм у героя прокачался уже до той степени, чтобы жениться не только на Фетиде, но если надо — и на Посейдоне. В общем, Фетида сказала: «Печалька!» — признала себя побежденной, а Зевс так торопился воскликнуть: «Честным пирком да за свадебку!» — что пригласил не всех. И тут закипело…

Записки из подземки. Аид.

Приходил Гермес. Передавал приглашение не являться на какую-то свадьбу. Им, мол, хватило меня на свадьбе у Геракла. А что?! Ну, передал пару приветов от Таната и Лина, ну, пригласил молодых в гости… опять же, заверил, что за Деянирой присмотрю… Приходила Эрида. Ревела, что ее не пригласили. Успокоил, подарил золотое яблочко из запасов Персефоны. По-моему, Эрида творчески вдохновилась. Приходил Эак. Говорил, что женится его сын — то ли Нелей, то ли Налей, то ли Долей. Мутная личность, помрет — разберемся.

2. И всё-таки о яйцах

Согласитесь, что легче все-таки разобрать по косточкам действующих лиц, чем вываливать весь сюжет, давая попутную справку (характер нордический, неженат). И вот здесь мы все-таки зрим в корень проблемы, сиречь, возвращаемся к яйцам. В смысле, к Зевсу.

Вообще-то, Зевс был по-своему методичен и даже немножко традиционен (нимфа, богиня, симпатичная смертная, еще нимфы, еще смертная, упс, Гера пришла), но время от времени начинал креативить не по-детски. То змеем полз к родственницам (привет, Деметра!), то орлом летал за другими яркими впечатлениями (хайре, Ганнимед). В общем, когда Зевс начал подбивать клинья к богине возмездия Немезиде – это как-то никого и не удивило.

Ну, может, кроме самой Немезиды (да что ж у вас там, смертные с нимфами кончились?!), которая быстро обернулась гусыней и нырнула в ближайший водоем… Через пару секунд в тот же водоем с воплем «Сейчас вылетит птичка!» плюхнулся Зевс, на время ставший лебедем. В общем, анекдот «Дэти, что мы имеем с гус?» внезапно получил оригинальную античную трактовку, а Немезида снесла яйцо. И тут выяснилось, что какие-то гены кукушки в гусиной форме богини все-таки присутствовали, потому что яйцо было оперативно подкинуто Леде, жене спартанского царя Тиндарея.

Надо думать, Леда мал-мальски удивилась, когда ее попытались использовать в качестве курицы-наседки. Но все же стойко оберегала яйко от всяких «утром яичница, в обед яичница… а ночью омлет» и «мышка бежала, хвостиком махнула». За что и была Леде награда, поскольку из яйца, по счастью, вылупилась не самка ксеноморфа, а вполне себе золотоволосая Елена Прекрасная (хотя, если посмотреть на дальнейшее…).

Елена была прекрасна. Елена была очень прекрасна. Елена была настолько прекрасна, что ее даже как-то украл Тесей со своим другом-деревом (то есть, лапифом, но все равно деревом). Правда, братья быстро вернули двенадцатилетнюю Елену обратно, но она все равно была прекрасна, а потому – неконтролируемое слюноизвержение мужской части Эллады в студию! Женихи ходили вокруг Спарты густыми табунами не год и не два (простой подсчет: в Троянской войне участвовали взрослые, ставшие основательными героями сыновья аргонавтов), а ажно лет тридцать. Но, как говорится, сорок пять – не возраст, пятьдесят – это тридцать второй раз восемнадцать, так что относительная юность Елены никого как-то уже и не волновала (ну и что, что пенсионерка, она красивая!). Кроме Тиндарея, который старел и кашлял и как-то не хотел за кого-нибудь отдавать Елену, справедливо опасаясь, что оставшиеся без Елены женихи предъявят ему очень много билетов до Аида.

В конце концов явился светлый план, по которому Елена должна была выбрать себе мужа сама, а остальные женихи – поклясться претензий не предъявлять и вообще всяко-разно помогать счастливцу. Елена выбрала Менелая, Менелай был прекрасен, герой и вообще, так что сказочка вообще могла бы быть счастливой…

Но где-то далеко в горах дозревал Парис.

Записки из подземки. Персефона.

Приходила Афина, рассказывала новости. Гера бьет яйца (пока только в кладовых). Гефест на всякий случай кует щитки. На Олимпе весело.

Афина пыталась составить формулу любовных увлечений Зевса. Мол, взять его энергию и скорость смены увлечений, помножить на количество смазливых мордашек вокруг, разделить на верность Гере…

Пришла Геката, сказала, что на ноль делить нельзя.

3. Это наследственное!

Честно говоря, вот с Парисом-то как раз все прозрачно и понятно: как водится, глубокая наследственность на фоне асоциального детства. Начать с того, что папа Париса, Приам, был когда-то выкуплен у Геракла, прозван за это Подарком — и точно, оказался тем еще подарочком. Особенно для своих жен и наложниц, коих у него было весьма себе ого-го. То ли под впечатлением от яркой и незабываемой встречи с Гераклом, то ли желая взять пример с Зевса, царь выбрал себе дело всей жизни — делать детей. И таки путем многолетнего ударного труда довел счет то ли до полусотни, то ли вообще до сотни (во всяком случае, после пятого десятка уморились считать и завидовать). Десяток с лишним из них приходился на любимую жену Гекубу. Которой, кстати, как-то и привиделось, что рожает она то ли факел, из которого выползают змеи, то ли неведомую мстительную сторукую кракозябру — в общем, после такого качественного сновидения немедленно требовался визит психиат… э-э, предсказателя. Оный пришел и осчастливил: мол, так и так, милочка, у вас тут родится сын, так он погубит Трою, шоб он был здоровенький.

А потому, когда Парис родился, Приам поручил своему слуге отнести младенца в лес — а ну, как проблема сама и решится. Проблема решилась несколько не в том ключе: сначала Париса вскормила молоком медведица. Так что была, была у него возможность заделаться настоящим греческим Маугли, но через год все тот же слуга подобрал подросшего Париса (ну, а вдруг это другой ребенок, их в лесу на каждой кочке) и воспитал как сына. Парис пас овец, кутил с симпатичной нимфой, защищал всех, кому было надо и кому не надо, и даже был прозван за это Александром («Поражающим мужей»).

Приам же тем временем занимался любимым делом, достигая круглой цифры, а попутно создавая себе армию наследников-защитников-прорицателей (из вторых был крут Гектор, из последних — Деифоб). Средь крупной стаи потомков троянского царя одинокой белой вороной торчала Кассандра. Кассандра была примечательна своим даром и тем, что о нем пели аэды. Так, по одной версии Кассандра и Деифоб как-то детьми заснули в храме Аполлона, а тут вдруг — опа и змеи, не особо голодные, зато с явственным комплексом Мойдодыра. «Да они вообще их моют?!» — на парселтанге вопросили змеи и принялись за дело, собственно, с самого страшного: с ушей. Но немного перестарались с гигиеной, и дети вылизанными ушами начали слышать всякое прорицательское (отсюда вывод: все эллины могли быть прорицателями, но просто не мыли уши).

Еще веселее получается у Кассандры с историей Аполлона, который к ней воспылал. Поскольку у Аполлона как-то не особо вязалось с теми, к кому он пылал (то голову пробьет, то лавр вырастет) — Кассандра сказала было, что ей олимпийских блондинов не надь. Мольбы в духе «Я покрашусь!» не тронули жестокую, и Аполлон затаил злобу. Долго ломал и таки уломал неприступную, как стену Трои, на один поцелуй. То ли поцелуй предполагался каким-то особым, то ли Кассандра была не в курсе, как оно там происходит, но она раскрыла рот, что называется, на полметра в квадрате. «Муахаха!» — злобно возопил Аполлон, с разбегу плюнул Кассандре в рот, попал и удалился, отмщенный. А униженная таким манером Кассандра понесла с тех пор такое, что все разбегались и не хотели слушать, потому что «Да ей же в рот плевали, ну вы серьезно, что ли?» Хотя, как показывает практика, плевок был полезным и целительным, и говорила Кассандра сущую правду.

То есть, у Париса было все, что надо для создания образа разрушителя мира. Чокнутая семейка, мутное происхождение, странное детство. Не хватало только вмешательства богов.

Записки из подземки. Аид.

Со вчерашнего дня — толпами то Тиресий, то остальные прорицатели. С вопросами: когда и куда им плевал Аполлон?!

Нет, я, конечно, знал, что парень меткий…, но думал, что он в основном как-то стрелами обходится.

Да и вообще, с гранатом оно надежнее как-то.



4. Судью на мыло!

На Пелионе, у пещеры Хирона, на свадьбе титаниды Фетиды и слегка озадаченного своим счастьем Пелея гуляли все, да не все. То есть, олимпийцы с олимпийками там гуляли довольно прочно, а вот богиню раздора Эриду позвать забыли. То ли просто что-то напутали с рассылкой приглашений, то ли по вселенскому принципу «А давайте не будем звать бабу Нюру из второго подъезда, а то она частушки матерные орать начинает, а после пятой рюмки — еще и мировую политику обсуждать». То ли просто прикинули, каким метанием посуды может закончиться присутствие богини раздора в кругу подгулявших олимпийцев.

С досады Эрида, у которой была творческая и нежная душа, решила сотворить что-нибудь творческое. Но, опять же, то ли выжигание по дереву показалось недостаточно творческим, то ли глина тоже чем-то не угодила — богиня решила заняться вырезанием по яблоку. Золотому. Скреативив надпись «Прекраснейшей» — Эрида как-то стихийно вспомнила о своей творческой и нежной душе и произвела сеанс коварного яблокометания. Фрукт приземлился между Герой, Афиной и Афродитой (тоже уже таки погулявшими на пиру).

Дальше уже все было закономерно: «О, яблоко» — «Ха, у нас они не в дефиците» — «Оно золотое» — «Золотые тоже не в дефиците» — «Хм, а что это тут за надпись — "Прекраснейшей"»… — «МОЯ ПРЕЛЕССССТЬ!!!» (в три голоса).

Страсти за фрукт разгорались такие, что пресловутый Голлум рядом не валялся, а Саурон бы тихо суициднул от зависти. Сразу же остро встал вопрос судьи, который определит, кто, так сказать, самая-самая и имеет право на фрукт. Само собой, первым, кому не повезло, был Громовержец. Тоже подгулявший и потому благодушный Громовержец. К которому пришли жена, дочь и богиня любви (могущая сделать так, что все потенциальные матери будущих героев при виде Зевса будут превращаться в деревья — вспомним Аполлона и Дафну). И просят рассудить, кто из них красивее.

Протрезвевший Зевс высказался в том духе, что он лучше повидает Тартар изнутри, и в панике бежал в горы. Дальше, видимо, остальные олимпийцы медленно начали прозревать, что сейчас они станут жертвами грязных домогательств со стороны трех кандидаток на «Мисс Античность». Отважные олимпийцы оценили состав и решительность кандидаток, дружно возопили: «Ховайсь, хлопцы!» — и эвакуация прошла по всем законам военного мастерства: в кустах опасливо шифровались, в пещере Хирона кто-то хоронился по углам, кто-то пускал пузыри из речки, Дионис заявил, что он уже в принципе в таком состоянии, что может и Аресу яблочко отдать… Где-то под столом мудрый Громовержец тыкал жезлом в Гермеса с наставлением «Сейчас быстро полетел и нашел того, кого не жалко!»

Гермес полетел и нашел Париса.

А теперь можете себе представить состояние обычного пастуха, перед которым сначала появляется вестник богов, скороговоркой выдает что-то вроде: «Ну, ты не бойся, рассуди нам богинь, за казенный счет похороним…» А потом…

Аэды упорно держатся той версии, что богини явились перед Парисом в полном неглиже.

То есть, судите себе степень удара по неподготовленной психике. Надо думать, Парис завис, как переевшая вирусов операционная система (а челюсть отъехала, как неисправный дисковод). При этом объект намертво прикрепил взгляд… ну, в общем, он вряд ли реагировал на разнокалиберные вопли: «Э! Мое лицо выше!» Объект явственно не мог сообщить не только, кто там самый красивый, но и кто на Олимпе главный, и где Олимп, и что это такое. Поскольку весь мозг заняло бесконечное «Сиськи».

Для растормаживания судьи было решено прибегнуть к низменному — сиречь, к подкупу. Сперва Гера начала обещать богатство и успех, потом Афина — славу и победы в войнах (эти сведения не поместились в файл). Разумнее всех внезапно поступила Афродита, пообещавшая судье самую красивую из женщин. Она же Елена, она же жена Менелая, но это поправимо, в принципе.

Вот это обещание и запустило долгожданный процесс: «Мне обещают Елену» — «Елена — прекрасная женщина» — «У нее тоже есть…» После чего яблоко было вручено Афродите. Довольная Афродита сделала ручкой и стала покровительницей Париса и заодно уж до кучи Трои.

Недовольные Гера и Афина переглянулись и начали разработку плана «Судью на мыло».

Где-то возле пещеры Хирона Зевс вылез из-под стола и прошептал: «Кажись, пронесло…»

Записки из подземки. Аид.

Приходил Хирон. Спрашивал, почему свадьбу гуляли у его пещеры. Вроде бы, не вешал над входом табличек с надписью "Сошел в Аид, хата свободна"...

Приходила Эрида. Спрашивал, что за история с яблоком. Клянется, что она не за себя, ей за державу обидно. Мол, подземных на свадьбу не позвали, а у них у всех такая тонкая и нежная душа.

В разгар описания тонкой душевности подземных пришел Танат. С воплем: «Какая падла…?!» и новостью о том, что у смертных опять назревает война. Из-за какого-то яблока.

Эрида срочно решила выжигать по дереву.

5. Любовь, рога, копыта

Здесь сюжету полагалось бы провиснуть: вроде как, Пелей и Фетида поженились, богини рассудились, Парис испортил себе карму до конца жизни… Но тут в дело вступил мощный сюжетообразующий античный фактор (не путать с героеобразующим фактором, он же Зевс). Да, да. Говядина.

На фоне бурных событий вовне, в Трое как-то заскучали. А заскучав, решили развеяться и устроить какие-нибудь соревнования. А к соревнованиям полагаются призы, много и разных. И вот чуть ли не главным призом внезапно стал лучший бык из стада Приама. Парис, как утверждают аэды, очень любил этого быка…

И вот тут стоп, задвинуть челюсти, унять фантазию и подождать пояснений! Пояснения таковы: аэды не утверждают, как именно любил быка Парис. Во избежание толкований в духе «Пасифая там чего-то тоже на целого Минотавра налюбила» - понадеемся, что там были чистые, духовные, платонические отношения. Высокие чувства. Эстетическая привязанность (с яблочком ты был бы еще прекраснее!). Нежная дружба. Мужская солидарность (производитель, ути-пути). Ну, в общем, там было много чего возвышенного, из-за чего Парис ударился в грусть, а потом в несознанку, а потом в решение любой ценой не допустить, дабы любимый бык стал чьим-то там призовым шашлыком.

Пастух таки ушел в Трою на состязания. Причем гнев по причине «у меня забрали любимого бычка» оказался почище настойки берсеркера: на состязаниях Парис заборол всех, даже Гектора.

После чего был узнан Кассандрой и спасен от теплого сестринского приветствия (лови топорик в лоб, милый брат!) родителями, в которых как-то внезапно проснулись отцовско-материнский чувства («Ой, а помнишь, я еще про него сон жуткий видела!» - «Точно, а я-то еще его убить приказал, как мило!»).

В общем, Парис был возвращен, так сказать, в лоно. И какое-то время даже вполне спокойно жил себе как царевич, но тут появилась уже Афродита с сообщением, что хватит, хватит уже любить быков и нимф, давай уже, строй корабль, пора любить Елену.

Корабль был построен, и для начала смерть Парису предсказал брат Гелен. Когда Парис не послушал и уплыл, вслед ему смерть уже всей Трое предсказала Кассандра (эту не послушали уже троянцы).

А Парис вполне спокойно явился в Спарту к Менелаю как гость. И Менелай, конечно, повел себя самым многомудрым образом: «Да, мне тут нужно ехать на Крит по делам, оставайся в моем доме с моей очень прекрасной женой, очаровательный и незнакомый мне мужик!» Польщенный таким доверием, Парис не только очаровал и увел Елену, но и прихватил с собой сокровищницу Менелая – сказали, мол, не стесняйся, я и не стесняюсь…

Елена, у которой природная флегматичность наложилась на чары Афродиты и Париса и приправилась пенсионным возрастом, в принципе не возражала. И когда на пути в Трою бог Нерей произвел контрольный и таки предсказал смерть Трое и Парису огулом – даже отговорила Париса тревожиться. Мол, ничего, это бывает, это так, разовое пророчество…

В общем, маховик сюжета был запущен. Парис стал любить Елену, Кассандре стало, что предсказывать (часто и много). А Менелай, когда возвратился из Крита и постучался в гинекей к жене, получил неоценимый совет: «Рогами, уважаемый!»

Записки из подземки. Танат

Приходил Аид. Рассказывал: в Трое что-то не так с пониманием прорицаний. То ли не слышат, то ли не верят. Ага, знаю я их: «О-о-о-о-о, горе, горе великой Трое и всем нам! О-о-о-о-о, вижу я: объят пламенем священный Илион, покрытые кровью, лежат поверженные в прах его сыны!» Пафос, сопли.

Предлагал слетать самому, пояснить конкретно: «Скоро буду». Аид обещал подумать.

6. Призыв неизбежен

Я сошла с ума, я сошла с ума…

Предположительно, Одиссей

На самом деле, Менелай мог здорово запоздать со стуком рогами. Потому что, как положено порядочному мужу, был в длительной командировке на Крите (и в святом спокойствии за честь жены). Но тут уже боги, запасшиеся на Олимпе античным эквивалентом попкорна, возмутились: а где экшн? Где движуха? Где громкие крики в небеса о внезапном предательстве? С возмущения боги послали на Крит Ириду, которая и отстучала: мол, первый, первый, у вас наметился семейно-финансовый кризис.

Менелай, вернувшийся на родину со скоростью рыбы-пилы, оправдал все божественные ожидания. Накал страстей стоял такой, что Шекспир бы плакал и завидовал («Обидели сиротиночку, отняли копеечку!!»). Финалом драмы стала поездка к брату Агамемнону с долгим плачем в братский гиматий и терзаниями вопросом: а как бы это отмстить Парису?

Агамемнон, прямой как прапор, изыскал простое решение: «А чего там, при сватовстве куча народа клялась тебе помогать. Объявляем призыв, выдвигаемся с войсками, воюем с Троей».

Призыв был объявлен, набор выполнен в кратчайшие сроки. Само собой, ради такой-то причины вперед выдвинулась элита Эллады, все прекрасные-могучие-мудрые, сплошной Голливуд в его лучшие дни. В общем, Нестор был опытным и старым, Агамемнон – властным, Менелай – обиженным, Аякс Большой – могучим, Аякс Малый – могучим, но просто меньше Аякса Большого, Паламед – мудрым (что легко оспорить), Диомед – неистовым, а остальные были как-то всего понемножку. К этой компании прилагалась масса безымянных солдат, которые вообще никого не интересовали. А вот чего не хватало у компании – так это хитрости, без которой на войне, как известно, никак, если ты не Геракл.

За хитростью, то есть, за Одиссеем, пришлось ехать на Итаку, где тот и царствовал. Но Одиссей же таки был хитрым. Правильно структурированной пятой точкой он быстро учуял, что его едут звать на войну, посмотрел на молодую жену Пенелопу и маленького сына и задался вопросом: «А вскую ли?!» Решение откосить пришло спонтанно и вдохновенно. Вопрос был за способом.

В те отдаленные времена сколиоз и плохое зрение как отмазки от великого подвига не катили. Неправильная ориентация как понятие у эллинов вообще отсутствовала (они могли еще и обрадоваться – мол, здорово, запишем тебе новую должность на полставки). Поэтому Одиссей остановился на неизбежном, вздохнул, сказал «Прощайте, тормоза и крыша» и начал чудесить.

Аэды стыдливо похоронили в веках, на чем там Одиссей отрывался, пока на Итаку не прибыла призывная комиссия в составе Агамемнона, Менелая и Нестора (усиленная Паламедом). Зато когда перечисленные прибыли, перед их глазами развернулась картина «Сеятель» (Ранний сюрреализм. Возможно, Дали.). Насвистывая что-то подозрительно похожее на «Наплявать, наплявать, надоело воевать…», Одиссей вспахивал поле упряжкой из вола и осла, обильно просаливая вспаханное.

- А нам оно надо? – логично усомнилась призывная комиссия, сходу отказавшись от попыток установить симптомы (напрашивалось только падение на голову царю Итаки мешка с чем-то очень тяжелым. С большой высоты).

И только мудрый Паламед мудро почувствовал, что симптом-то скорее всего – тяжелое отравление хитростью. Для доказательства злостного симулянства призывника мудрый Паламед положил в борозду перед плугом маленького сына симулянта. Расчет был на то, что здоровый и умный остановится, а сумасшедшие – они тотально своих сыновей от борозды не отличают. Одиссей, малость обалдев от такой логики, остановил плуг и тут же был призван годным для призыва.

В общем, царь Итаки согласился ехать на войну и обеспечивать поддержку хитростью. Паламед почувствовал на себе его, мягко говоря, многообещающий взгляд. И почувствовал, что мудрость, оно, конечно, хорошо, а скромность лучше.

Но было поздно.

Античный форум

Афина: Какое-то непропорциональное решение о возмездии. Разве нельзя было… как-то более симметрично?

Аполлон: Отбить у Париса любимую нимфу, похитить любимого быка?

Дионис: Вообще, можно и наоборот.

Гермес: Ну, кто ж так в безумие играет? Начал бы выкрикивать что-нибудь вроде «Зевс верен одной только Гере!»

Афина: Или мог бы с Ареса взять пример. Этому и притворяться не надо)

Арес: Я не понял, зачем вообще на этой войне Одиссей?

Зевс: Крайне необходим. Если он так пытался уклониться – представляешь, что он из войны-то сделает?!

7. Чем бы дитя ни тешилось...

А теперь нам придется удариться о страшное. О греческую хронологию.

Эта самая хронология откалывает жутковатые шутки во многих мифах (оно и понятно, Крона упихали в Тартар еще в самом начале, следить за временем некому). Но история об Ахилле – это абзац, большой и смачный.

То есть, начинается все вроде бы закономерно. Войско Менелая отправляется воевать в Трою, в Трое Парис с Еленой, по предсказанию компания у Менелая не полна, потому что в ней нет Ахилла, сына Пелея и Фетиды. Могучего героя, без которого Трою ну никак не взять.

А теперь экстренно проводим сеанс воспоминания. Ахилл – сын Пелея и Фетиды. Тех самых, у которых на свадьбе произошел конфликт из-за золотого фрукта. А конфликт был разрешен Парисом. А вскоре после конфликта – который на той самой свадьбе – Парис еще немного пожил в Трое и пошел себе за Еленой. А потом Менелай пошел воевать с Парисом. И в войско Менелаю понадобился Ахилл. Который сын тех самых… ну, дальше понятно.

Поскольку на этом моменте мозг уже начинает как-то нехорошо посвистывать паром из ушей, выдвинем побольше версий.

1. Афродита вспомнила о Парисе не сразу после суда, а лет через семнадцать-восемнадцать, за которые Пелей и Фетида успели родить и воспитать Ахилла. То есть, к умудренной годами Елене приплыл вполне себе умудренный годами Парис, и справили они славную свадебку пенсионеров.

2. Тормозили решительно все. То есть, сначала Афродита несколько лет вспоминала о Парисе, потом Парис долго собирался за Еленой, потом Менелай сколько-то лет бегал за уклонявшимися призывниками и пытающимся откосить Одиссеем. Что результата, в общем, не меняет.

3. Пелей и Фетида успели где-то здорово побродить до собственной свадьбы. Лет этак десять или пятнадцать. Или кто там знает, может, на Олимпе затянули со сборами, и предсказуемое «Я нарумянюсь, еще пять минуточек» Геры вылилось в какой-то подозрительный срок. После которого никого не насторожил похожий на Пелея подросток за пиршественным столом.

4. У Пушкина князь Гвидон, на секундочку, тоже как-то слишком быстро развивался, а тут у нас – божественные гены, особое питание и некоторые процедуры, о которых скажем малость ниже. Результат – можно сказать, герой-бройлер. Готов к употреблению в краткие сроки. Покореженная с детства психика – обязательный для героя атрибут – прилагается сверху.

Нужно сказать, мало кому из героев по этой самой психике доставалось так, как Ахиллу.

Впечатленная пророчеством о том, что, мол, сын – в перспективе великий герой и великий же мертвец в троянском походе, Фетида решила довести сынулю до бессмертия. Первая ступень включала классическую закалку, с поправкой на божественное понимание. То есть, с долгим маканием младенца в ледяные воды Стикс, под немое удивление теней и аккомпанементное бульканье младенца («Мама, мама, ты там не забыла, что жабр у меня таки нет?»). При макании младенца держали за пятку, потому что за другие рычаги держать побоялись (что таки сыграло потом свою зловещую роль).

Стадия вторая – контрастная – заключалась в натирании младенца амброзией и засовывании в печку по ночам. Неизвестно, что по этому поводу думал сам Ахилл («Мама, а можно лучше Стикс, я буду честным Ихтиандром!») – но этот этап долго не продлился. Как-то ночью проснулся Пелей и со словами: «А чем это тут таким аппетитным пахн…» заявился на кухню, где жена, как заправская Баба Яга, запекала Ахилла в корочке из амброзии.

Последующий насыщенный монолог показал, что Пелей к таким рецептам относится очень неодобрительно (мол, нет, некоторые у нас в роду сыновей варили, но чтобы запекать целиком, в кляре?!). Фетида, вспомнившая во время монолога, что Пелей одолел ее в единоборстве, представила крепость мужних плюх и (такая-сякая) сбежала из дворца в море.



А Пелей взял да и как-то нечаянно запустил третью стадию геройского воспитания. Отдав маленького Ахилла кентавру Хирону. Хирон ради такого дела не пожалел ничего, кормил Ахилла мозгами медведей и печенью львов (и настоятельно игнорировал просьбы «дать пожрать чего нормального»). Само собой, от античных стероидов Ахилл озверел вконец, на диких зверей кидался с голыми руками и воплями «Пасть порву!», а Фетида плавала поблизости и изумлялась: мол, вот его и на кифаре учат петь, что ж сынок такой нервный-то?

Тут как раз Менелай кинул клич добрым элладским молодцам, Фетида испугалась пуще прежнего, а потому забросила Ахилла на Скирос, к царю Ликомеду. Где он и скрывался среди дочерей царя. В женском платье (то есть, мало всего остального – еще и девочкой одели). Вот тут характер и сложился.

А спустя какое-то время Одиссею с Диомедом как раз поручили добыть Ахиллеса (а то без него войны не выйдет, да и вообще, что за мода на уклонизм). Диомед поначалу озадачился: вроде как и спросить напрямую нельзя, мало ли, скажет Ликомед, что у него вон просто дочка широкоплечая-могучая, в него пошла. Но Одиссей – спец по «откосить от войны» - быстро прикинул степень деструктивных инстинктов в данной геройской особи. После чего переоделся в купца и разложил среди товаров оружие. Само собой, пока настоящие дочки Ликомеда смотрели на ткани-украшения, пятилетний герой смотрел на то, чем можно крушить. Тут как раз воины Диомеда пошли в психологическую атаку, и ожидания оправдались еще раз и с избытком. «О! – обрадовался Ахилл. – Я могу поработать над подавлением гнева!» - после чего схватил оружие и с воплем рванул в психологическую контратаку.

Здесь вступил Одиссей, который объяснил Диомеду, что или у Ликомеда какая-то странная дочка, или сомнений уже нет. После чего объяснил уже Ахиллу, что нет, крушить нужно не их, но тут под Троей имеется в избытке мишеней, и вообще, его одного ждут, без него не начинают.

Герой, мгновенно учуяв возможность реализовывать психику на всю катушку, чуть не рванул в Трою посуху.

А Фетида расстроилась, но препятствовать не смогла. Пять лет, как-никак, почти совершеннолетний.

Записки из подземки. Персефона

Приходила Стикс. Рассказывала о воспитании Ахиллеса. Заметила, что еще никто не додумался использовать ее воды как ванночку для младенца. Пришлось утешать.

Мать прислала Ириду. Рассказывала о воспитании Ахиллеса. Жаловалась, что она тоже пыталась как-то ребеночку дать бессмертие через огонь. И тоже не поняли. Пришлось утешать через Ириду.

Пришел муж. Рассказывала ему о воспитании Ахиллеса. Заметил, что это первый случай, когда герой мало того, что отмороженный, так еще и подгоревший. Ржали вместе.

8. Дубль первый

Кого люблю, того и бью.

Предположительно, эллинские герои.

Надо сказать, вместе у героев воевать как-то не особенно получалось. Геракл в одиночку передушил половину греческой фауны. Персей радостно кромсал Горгон-чудовищ-собственных дедушек. Тесей, пока шел к папе, уконтрапупил греческую фауну, недобитую Гераклом. Зато как только задружился с Пейрифоем – что вышло? Правильно, эпичный поход за Персефоной, вошедший в анекдоты подземного мира. Аргонавты же и вовсе прославились тем, что в пятьдесят лиц за очень некороткий срок украли золотую шкурку (почти что сами) и большую супружескую головную боль для Ясона. Попутно породили новый стиль навигации под названием «Не знаем, куда, но плывем основательно».

К чему мы это? К тому, что в Авлиде собралось МНОГО героев, у них было МНОГО войска и МНОГО кораблей. Уже по логике мифологии все измерители неадеквата этого мероприятия должно было зашкалить еще до Трои, и таки зашкалило.

Сперва вожди решили приносить жертвы, а жертвы тогда сопровождались знамениями и обязательно истолковывались (дым пошел по земле – плохой признак, в небе парит орел – хороший признак, дым густой и черный – пожар, воды!). На этот раз под алтарем оказалось реликтовое пресмыкающееся, ужасное снаружи, голодное внутри. Учуяв запах жертвоприношения, пресмыкающееся отреагировало, как собака Павлова («Обед!»), всползло на ближайший платан и последовательно пережрало гнездо птенцов, на закуску употребив и саму птицу. После чего икнуло, выяснило, что с обедом вышел перебор, и окаменело.

В воздухе тихо плыл звук фэйспалма прорицателя Калхаса, которому предстояло все это истолковывать…

Однако Калхас был вещий и тертый, а потому отговорился в том смысле, что Трою-то вы возьмете… сколько там было съеденных птиц? Вот на девятый год и возьмете, а почему змей окаменел – не знаю ничего, ничего не знаю. А дальше герои как-то внезапно обрадовались (ура, всего-то девять лет воевать!). И загорелись жаждой действовать. И плаванье провели по чисто геройскому принципу: первую увиденную землю – считать Троей!

Перед плаваньем, как всегда, были многодневные пиры. Поэтому Троей получилось считать Мизию, где правил Телеф. Телефу (который был сыном Геракла) совсем не понравилось, что ночью на его берега высаживается непонятный геройский десант, разоряющий окрестности. Телеф вспомнил, как поступал папа, собрал войско и рванул крушить. Под мраком ночи потенциальные союзники изрядно отвалтузили друг друга, в результате чего:

‒ Ахилл поработал над гневом и ранил Телефа копьем.

‒ Друг Ахилла Патрокл получил ранение, но проявил чудеса героизма.

‒ Раненый Телеф понял, что он не папин сын, потому под утро заперся в городе.

‒ С утра эллины осознали, что самую чуточку промахнулись.

Дальше тоже было вполне по-геройски.

‒ Ну, а мы это, мы в Трою плыли, а вы тут… в общем, неловко как-то получилось. Ну что, мир?

Телеф заверял, что не только мир, а и дружба, и жвачка, и нет, рана от копья Ахилла уже почти не болит, и вообще, он всячески желает героям удачи с Троей и даже будет поддерживать их морально… Но сам на войну с Троей не поедет. Почему-то. И нет, конечно, он ничего не имел бы против такой компании, но у жены там родственники, и вообще.

Поэтому герои заключили: «Ну, хоть потренировались!» ‒ и попытались отплыть под Трою во второй раз. Но то ли опять перепировали, то ли Посейдон слишком сильно подавился попкорном, глядя на первую попытку… В общем, флот попал в бурю, и корабли опять прибило к Авлиде. То есть, к тому самому месту сбора.

Троянскому войску улыбалось состариться в ожидании противника.

Записки из подземки. Аид.

Приходил Посейдон. Предлагал делать ставки на то, сколько эллинов доберется до Трои. Мое мнение: с таким раскладом ‒ доберется один Одиссей. Посмотрит на Трою, пожмет плечами и поплывет обратно на Итаку.

Прилетал помятый Гермес. Рассказывал, что Геракл переживает за сына. С горя пьет и поет. Отказался брать Геракла к себе на передержку.

Приходил Танат, после боя эллинов в Мизии. Подумал, посидел, сказал: «Идиоты» - ушел.

9. Пациент скорее жив

Локация «Войны нет, хотя и хочется» зависла в воздухе прочно. И вообще, внезапно выяснилось, что дорогу в Трою знает только Телеф, а он почему-то дорогу показывать не хотел, оговаривая, что «вот, поплывете прямо, прямо, потом сразу налево, и если вы уже в Аиде, то вы свернули не туда». По этой причине некоторые герои даже решили, что программа минимум выполнена (ну а что, кого-то же били), и отправились домой.

Тем временем Телеф обнаружил, что у греков какие-то неправильные копья («Наверное, они делают неправильные раны!»). Рана исцеляться не желала, советы приложить подорожник не действовали. Поэтому было испробовано второе античное средство: обратиться к оракулу.

«Подорожник не пробовали? - озадачился оракул. – Ну тогда я не знаю, пусть тебя исцелит тот, кто ранил. Новая методика, все такое».

Телеф озадачился гораздо больше оракула, но все же вырядился в лохмотья, взял костыли и проявил чудеса ловкости, таки доскакав до дома Агамемнона (героически преодолев при этом расстояние от Мизии до Микен). Зачем нужны были костыли и лохмотья дружественному царю Мизии – аэдам неизвестно, но, наверное «чтобы песня была». Или чтобы эллины не узнали союзника, а то все же знают, как они с союзниками-то поступают.

Правда, как следует прикинуться одновременно бомжом и пиратом у Телефа не получилось: в Микене его узнала первая встречная. По совместительству – жена Агамемнона Клитемнестра.

Поняв, что подорожником делу не поможешь, Клитемнестра прониклась и предложила план. Мол, вон у меня там в люльке младенец валяется, Агамемнон сейчас войдет, а ты ка-а-ак выскочишь, ка-а-ак схватишь его сына, ка-а-ак скажешь, что ты разобьешь ему голову об алтарь, если тебя прямо вот сейчас не исцелят – хоп, и все счастливы. Э-э, Телеф? Почему у тебя так странно отвисла челюсть, гениальный же план?

Вошедший в комнату Агамемнон не сразу разобрался, почему нечто грязное, в лохмотьях и на костылях угрожает прибить его сына, при чем тут Троя и почему ему нужно тащить сюда аптечку. Когда до него с опозданием дошла ситуация, он… нет, не предложил подорожник, а выдал эпичное: «Так ведь тебя ранил НЕ Я!»

И все как-то поняли, что ошибочка вышла.

Телефу улыбалось скакать на костылях еще и до Авлиды, но Агамемнон в свою очередь проникся и вызвал Ахилла на место. Фраз типа «Но я не доктор» и «Могу только устроить ампутацию всего Телефа целиком», «А вот мама меня в Стикс макала, можно…?» никто не слушал. Робкое предложение подорожника было тоже отвергнуто. Потом вперед выступил Одиссей, сделал мудрое лицо и выдал, что всего-то делов – соскоблить железа с копья Ахилла и посыпать рану.

Железо соскоблили, рану присыпали, Телеф выздоровел. И на радостях даже дал обещание всех-всех-всех проводить до Трои.

В общем и целом, ему светил то ли подвиг Моисея, то ли Сусанина.

Эллинский форум

Диомед: Нет, вот реально – КАК?!

Паламед: Он просто лицо мудрое сделал, что угодно прокатит.

Ахилл: Мама говорит, Танат просто постоял над Телефом, посмотрел на лечение, закрыл рукой лицо и удалился.

Аякс: Я так думаю, он громко закрыл рукой лицо... Нет, вот честно – как?!

Одиссей: Дезинфекция железом плюс эффект плацебо… А, забейте. Я смешал железо с подорожником.

10. Ифигения с офигением

Пока Телефа лечили новейшим методом металлотерапии, эллины сидели в Авлиде, ждали попутного ветра и со скуки тренировались мочить троянцев на животных. Агамемнон, например, как-то почти что повторил подвиг Геракла и поохотился на лань. Вот только:

- лань не была Керинейской;

- лань было решено в плен не брать;

- на место живодерства явился буйный античный «Гринпис» (она же Артемида) с негодующим: «Пошто зверушку обижаешь?»;

- Агамемнону объяснили, что «ты не Геракл, ты самозванец, и вообще, нехорошо убивать бедных маленьких зверят»:

- дальше последовали грозные обещания пожаловаться дяде, нет, не тому дяде, который подземный дядя, а тому, который заведует этим вашим попутным ветром и который так может так дунуть, что вы… ну да, попадете таки к тому дяде, который подземный:

- потом выяснили, что дунуть – это все же про ветер, хотя…

- финита – Артемида потребовала себе в жертву дочку Агамемнона, справедливо полагая, что только массовые жертвы спасут оскорбленную фауну. То есть, зверят-то убивать нельзя, а вот ежели маленьких девочек – это не возбраняется.

Агамемнон поплакал, подумал, прикинул, что как минимум один ребенок в резерве остается, а идти до Трои на веслах – не геройское дело… И решил, что ладно, дочерью больше, дочерью меньше. После чего послал к жене гонца с просьбой быстрее доставить юную Ифигению, а то тут Ахилл ходит весь такой неженатый, что просто неприлично. Ну там, обручение, жертвы богам всякие. Никто ни на что не намекает, нет-нет.

Образцовая мать Клитемнестра схватила дочку в охапку и примчалась в лагерь, но решила свести знакомство с женихом на предмет «Кто сей еси?» Ахилла о многоходовочке не предупреждали, потому он честно ушел в отказ: мол, мы мальчики нецелованные, пятилетние вообще, мы о женитьбе еще не думаем, а еще у меня на Скиросе сын родился, столько алиментов я не потяну.

…аэды опускают шоковое состояние Клитемнестры и способы, которыми она добывала из мужа истину (на секундочку, мы говорим о даме, которая предложила незнакомому мужику своего сына в заложники!). Но очень скоро по стенаниям типа «Надо, Климя, надо!» и «Ну, там же Артемида и лань!» - истину опознали вообще все в лагере. И тут уже возмутился Ахилл: мол, то есть, как это, ему тут невесту обещали, и ладно уже с алиментами! В ответ возмутились остальные герои, перед которыми маячила перспектива таки грести до Трои. В общем, возмутились вообще все, причем по-эллински, то есть с копьями-стрелами-мечами-щитами вместо аргументов. С одной стороны голосили родители, с другой вопил «Не хочу я биться, хочу жениться» героический Ахилл, с третьей надрывались «Режь, жрец, прекрасную Ифигению» другие герои… С четвертой была сама Ифигения, находившаяся в состоянии, практически соответствующем ее имени (а в каком еще состоянии можно находиться, когда тебя тянут во все стороны, как множество тузиков – одну любимую грелку!). «Да зарежьте же меня уже кто-нибудь!» - наконец возопила Ифигения, радостно рванув к алтарю по принципу «кто как, а я в Аид, там тихо, спокойно и пока что нет вас».

Но тут уже веское «бгыгы» сказала Артемида: под ножом на алтаре оказалась лань, Ифигения оказалась там, где тихо, спокойно и вообще нет мужчин – жрицей при храме Артемиды… А ветер задул в нужную сторону, потому что сколько можно уже…

Античный форум

Аид: Ну вот, а мы-то уже мест в срочном порядке наготовили, Танат меч наточил…

Арес: А война? А хотя я уже сам не уверен – они до нее доберутся?

Гера: А одна я не поняла? Проблемы были из-за одной лани. На алтаре они зарезали уже вторую лань…

Афина: Ну, просто мы все же забываем, что Артемида – сестра-близнец Аполлона…

Аполлон: Намекаешь, что она тоже блондинка?

Аполлон: Почему все молчат? Что я не так сказал?

Афина: Говорить после такого просто кощунственно.

11. Ну почти что Робинзон...

Само собой, эллины не были бы эллинами, если бы просто тихо и спокойно доплыли до Трои. Нет, по пути нужно было обязательно заглянуть на тихий островок с алтарем и принести жертву (еще одну). Окаменевшие змеи и Ифигении с ланями пополам никого не научили проверять алтари. Под алтарем привычно прописалось ядовитое пресмыкающееся, которое в нужный момент возопило на своем змеином: «Ноги!!» И внесло свой веский кусь. В ногу героя Филоктета, друга Геракла, которому Геракл же подарил свой лук со стрелами.

Сделать соскоб со змеи, или хоть с копья, никто не догадался, подорожник с собой не захватили, и потому начались жуткие муки буквально всех.

Для начала, Филоктет стонал. Долго, жалобно и, видимо, местами совсем ужасно (ну, скажем, в такт русского шансона), потому как слушать его героям не было никакой возможности (нет, серьезно, плыть, когда кто-то стонет?!).

А еще рана воспалилась, и потому Филоктет – о ужас! – вонял. И, скорее всего, с той же интенсивностью, что и стонал. Поэтому воины, как один возмущались, что «он вонючий и громко стонет, нас о таком кошмаре вообще не предупреждали», отказывались плыть и собирались массово дезертировать в море.

Да, то есть, напомним: дело происходило в море. То есть, стоны Филоктета и его ароматы мешали чувствительным эллинам В МОРЕ, под ветром и при шуме волн. На этом моменте жест «крыло-клюв» наверняка уже сделали даже чайки.

В конце концов счастливый выход нашелся в изоляции: на ближайшем гористом островке заснувшего Филоктета сгрузили на берег, помахали ему ручкой, поумилялись, какой он тихий, зажали на прощание носы и отчалили в сторону войны, переговариваясь о том, что вот, теперь-то уж ни стонов, ни вони точно не будет.

Филоктета ждала девятилетняя робинзонада без Пятницы, зато с козами, луком Геракла, гноящейся раной и подбором лексикона.

А потом эллины приплыли назад и сказали, что без него Трою им не взять. Так что лексикон все равно пригодился.

Античный форум:

Арес: Но… это же… война… там же… постоянно… стоны… это же…

Афина: Гефест, подойди, когда освободишься. Брату надо склеить шаблон.

Аполлон: Ну, не знаю, может, они решили воевать новыми методами. Натрутся ароматами, выбегут друг к другу навстречу, запоют гимны…

Арес: И по морде, по морде…

Геракл: Пф! Ароматы им! Неженки! Да я, когда на подвиги шел – иногда неделями…

Танат покинул форум.

Афина: Незабываемые впечатления, как понимаю…

12. Провал блицкрига

Уже ясно, что до Трои эллины добирались эпично. С перерывами на «принести жертву» и «оставить на острове внезапно укушенного во время жертвоприношения антисанитарно пахнущего товарища». Периодически вопрошая: «Куда ты ведешь нас, о Телеф-герой?». В общем, добирались настолько обстоятельно и неторопливо, что на подступах к Трое были встречены нехилым войском троянцев и воплями: «Родненькие, наконец-то!» «Сколько можно, мы уже состарились тут ждать!» От такого энтузиазма греки малость растерялись, стали бегать по кораблям и раздумывать, что нет-нет, на берег-то и не хочется… а подвигов-то и надо… и вода за берегом некурортной температуры, и знамения плохие… и вон вообще, было предсказание, что первый, кто ступит на землю Трои, помрет лютою смертью.

Кандидатов в первопроходцы все не находилось и не находилось, потому Одиссей с досады пнул свое хитроумие, выхватил щит и с воплем: «Серфинг, муахаха!» пошел на троянцев в психологическую атаку (сперва на берег высадился щит, потом уже на него – Одиссей, в стиле Леголаса из известной-преизвестной трилогии). Непонятно при этом, что больше сохранило Одиссею жизнь: щит или четкое ощущение троянцев «этого не трогать, вдруг заразно».

Герой Протесилай мудрости не рассмотрел, возопил: «Первый пошел, уже можно!» - и десантировался следом. Последним, что он увидел, был царь Итаки с хитрой мордой и в двусмысленной восточной позиции цапли на собственном щите. После этого Протесилай убыл в Аид от вражьего копья, а Одиссей так и не узнал про себя много нового и нехорошего.

Здесь эллины вздохнули с облегчением («счет размочен!») и воспламенились отвагой. Одиссей наконец слез со щита, и закипело обычное месилово, после которого троянцы как-то внезапно оказались в Трое, открывать отказались, начали глумиться, кричать «Занято» и утверждать, что «валы крепки, и стрелы наши быстры».

В ответ эллины окопались на берегу и двинули в Трою посольство из самого обиженного (Менелай) и самого хитрого (Одиссей). Двое эллинов, аллегорически воплощающие рога и мозг, отпировали у знатного троянца, после чего двинули речь. Менелай потребовал «вернуть всё взад». Согласно аэдам, – «в сильных и кратких выражениях». Пока троянцы отходили от силы и краткости, Одиссей тактично подвинул товарища, набрал воздуха, возгласил: «А если цензурно, то вот что…» - и приступил к черной риторике и нейролингвистическому программированию. Так что уже скоро не только сама Елена, но и Приам, и вообще почти все троянцы готовы были вернуться к Менелаю и честно исполнять супружеский долг до конца дней своих. По понятным причинам возмутились только Парис и другие сыновья Приама. «Троянцы! – воззвали они. – Но нам придется отдать деньги!» Слабых доводов Менелая типа «так это же мои деньги» после этого никто не слушал, подняли крик специально подкупленные личности, мнения глобально разделились от «Нельзя убивать гостей, это прогневает Громовержца» до «Отдайте им уже, а то Одиссей опять заговорит!»

В конце концов встал Гелен (сын Приама, который предсказал Парису гибель Трои) и высказался в том духе, что было ему видение троянцев в виде античного Тузика, а эллинов в виде античной грелки. И что вообще эта война сулит Трое сплошное счастье, мир, процветание, а прошлые предсказания – это так, глюк в системе.

Троянцы поверили, выставили послов из города и заперлись крепче прежнего.

Блицкриг в стиле Эллады провалился. Война вышла на новую стадию: эллины регулярно ходили стучаться в Трою в стиле «Сова, открывай, медведь пришел!»

И за девять лет им даже Гектор не открыл.

Античный форум

Афина: Аполлон, твой прорицатель врет. Нет, в самом деле, какое процветание?

Аполлон: Ну, я не знаю, может, мои змеи ему как-то не так вылизали уши.

Афина: Будем надеяться, хоть Кассандре ты в рот правильно наплевал.

Аполлон: Гарантия меткости, это ж я)

Гермес: И еще он неделю на нектаре Геры тренировался. С длинных дистанций.

Гера: ?!

Аполлон покинул форум.

Аид: А насчет процветания Гелен прав. У меня сейчас как раз асфодели пораспускались…

13. Девять лет, полет нормальный

Первые девять лет осады Трои рисуются в мрачно-курортном антураже: лагерь-солнце-море, в лагере где-то эллины после стопятнадцатой героической битвы меланхолично лузгают семечки, кто-то гекзаметром распевает «Не жди меня, мама, хорошего сына…»; в отдалении под стенами Трои канючит Менелай: «А Елена выйдет? А скиньте Париса!»

Но мы-то знаем, что на самом деле все было гораздо эпичнее, пафоснее… и да, семечки лузгались под длинные песни аэдов о доблести греков. Между семечками и эпизодическим битьем отдельных рискнувших погулять из Трои морд эллины:

- разоряли окрестности;

- брали города союзников Трои и разоряли окрестности;

- охотились и разоряли окрестности;

- устраивали спортивные соревнования и… ну, вы поняли.

Время от времени в окрестностях заканчивалось то, что можно разорить, и тогда эллины скучали и втихую выпиливали друг друга.

Одиссей скучал больше всех, поэтому как-то ненавязчиво ликвидировал Паламеда. Аэды полагают, что из злостной зависти, ибо Паламед был хороший советчик, врач и человек, строил маяки и даже уговаривал всех плыть домой (да побузили и будет, чего уж там). Логика (с которой не дружат аэды) утверждает, что Паламеду меньше нужно было класть младенцев в борозды перед плугом. И тащить на девятилетнюю войну пытающихся откосить царей Итаки («Год, два, три, все, месть созрела, умри, скотина!») Мы же вообще считаем, что речь шла о чистом искусстве, ибо скучно уже, хитроумие размять негде, только начнешь вещать – все почему-то с воплем бегут брать Трою и разорять окрестности.

План, разработанный Одиссеем, включал подлоги, поддельные письма, наушничество, промывание мозгов населению и мог заставить возрыдать от зависти ЦРУ и ФСБ в объятиях друг друга. В основе плана лежал тот факт, что якобы продался Паламед-Плохиш троянским буржуинам за бочку варенья и корзину печенья. И теперь срывает нам победоносную войну, гнусно пересказывая врагу важные военные тайны: какого цвета у нас палатки, кто сколько просадил в игре на щелбаны и какого сорта у нас семечки.

Надругательства над личным возмущенная общественность не снесла, вожди рванули в шатер к Паламеду и там нашли нежданчик от Одиссея: мешок с золотом и корявой надписью «От троянцев лучшему тайному шпиону на доброе здоровье».

В общем, Паламеда решили побить камнями. Автора фразы «Кто без греха – первый брось камень» тогда еще не было, так что Паламеда таки побили. Перед смертью он сгенерировал глубокомысленное: «О, истина, мне жаль тебя, ты умерла раньше меня».

И все как-то даже согласились, что да, вполне возможно, умерла, особенно если с Одиссеем встречалась. А то он у нас какой-то весь творческий…

Античный форум

Гера: А с Одиссеем вообще можно что-нибудь сделать? Ради сохранения войска эллинов? А то он как-то… страшен в скуке.

Арес: Вытащить из Одиссея шило, лол?

Гермес: Он мой правнук вообще-то. Так что у него там НЕ ПРОСТО шило.

Арес: Пф! А что он сделает – один возьмет Трою?

Гермес: Ты не понял, он мой правнук. Если его не остановить, он НЕ ПРОСТО возьмет Трою…

Агамемнон: Одиссей который год ломится с какими-то идеями насчет деревянных лошадей. Гигантских деревянных лошадей. От него вообще что-нибудь помогает?!

14. Повесть о том, как поссорился Агамемнон Атреевич с Ахиллом Пелеевичем

Кажется, уже всем известно, что греки таки разоряли окрестности Трои. Вследствие разорения окрестностей греки пополняли запас лузгаемых семечек и брали прекрасных пленниц (чтобы досуг не составляли только Троя и только семечки). Так, например, Ахилл обзавёлся наложницей Брисеидой, а Агамемнон – Хрисеидой. Заложницы рифмовались отчествами, но родственницами ни разу не были, а Хрисеида еще к тому же была дочерью жреца Аполлона, то есть, смело могла заявить, что «да вы знаете, кто мой папа?!» То есть, с этого всё и началось.

Потому что, когда в стан эллинов прибыл жрец Хрис с богатыми дарами – Агамемнон насупил бровь. Хрис хотел дочку обратно и утверждал, что даст за это денег, а Агамемнон лелеял неясные перспективы – мол, Клитемнестра у меня, как осетрина у Булгакова – второй свежести, а жреческая дочка вся такая ничего, так что почему бы и нет? Проникшись к Хрисеиде глубокими и неподдельными чувствами, ванакт* эллинов выписал возможному тестю пенделей и насмешек, посоветовал – куда пристроить принесенные с собой дары (где-то за палаткой Одиссей торопливо записал адрес) – и заявил, что решение принято, обжалованию не подлежит.

Обиженный жрец пошел и наябедничал Аполлону. Аполлон, который всей душой болел за стены Трои (им же частично и построенные) и относился к эллинам как к большому количеству подвижных мишеней, схватился за лук. Очень скоро в Аиде прибавилось удивлённо стенающих теней, Гермес перешел на челночный бег по маршруту «Аид − лагерь эллинов», а Танат ушел в глухой режим «страда-сенокос» (цедя при этом нелестные словечки об ушибленных снайперах).

Само собою, вожди собрались и стали думать думу и вопрошать богов. Правда, прорицатель Калхас посмотрел на монобровь Агамемнона и ушел в глухую отмазку: ничего не знаю, ничего не скажу, жизнь дороже. После клятвенных воплей Ахилла защитить и не позволить прорицатель раскололся: мол, так и так, нечего обижать жрецов Аполлона, теперь нам нужна Хрисеида для Хриса и немного жертвенной говядины (а то Аполлон там уже уморился стрелять).

Насупленность Агамемнона перешла уже в стадию «хмур, как Зевс при виде Геры». Ванакт взял слово и стал требовать компенсации. То есть, Хрисеиду как бы и отдам, но утешьте же меня чем-то другим (все попятились), а то сам отберу из доли Ахилла (Ахилл тоже начал хмурить бровь), Аякса («А я причём?!») или Одиссея (глумливый ржач из толпы и «Ты мою долю еще найди!»).

Ну, а дальше уже пошло эпичное препирательство по поводу «мы делили апельсин». В общих чертах было сказано:

– Ах ты (эпитет) корыстолюбивое (эпитет), мы за тебя на эту войну (эпитет), я тут великие подвиги (эпитет), а ты мои трофеи (длинная развернутая метафора). Да я вообще сейчас домой поплыву!

– Да я! Да я!! Да я у тебя Брисеиду отберу (о, кстати, рифмуется)! Да плыви ты хоть к (длинное указание адреса, который на всякий случай опять записывает Одиссей). Я тут важный! Я тут самый! Да я вас всех…

Пока греки с некоторым изумлением внимали дальнейшему обороту, метафорически описывающему отношения в стане эллинов (некоторые – с воплями: «Не было такого!» и «А если было…», Одиссей – с конкретным «Тихо, я записываю!») – Ахилл, который в риторике не был силен, достал меч и собрался избавить всех от начальства. Тут Ахилла подергала за рукав объявившаяся поблизости Афина, которая объяснила, что нет, она тут не просто послушать, хотя и послушать тоже, а на риторику надо отвечать риторикой, так что жги напалмом как с трибуны, а меча не надо, не надо…

Что и неудивительно, поскольку ц.у. Геры Афине звучало так: «Да пусть там уже хоть кто-то останется, а то кто будет брать Трою?»

Ахилл послушался и сказал Агамемнону много нехорошего (назвав его то ли пожирателем народа, то ли пьяницей, то ли трусом, то ли собакой, а возможно – трусливой пьяной собакой, пожирающей народ). Потом кинул в него своим жезлом вождя и заявил, что, мол, воюйте без меня, а я посижу посмотрю, а сами же придете, а я все равно не пойду, вот!

Совершив этот взрослый и мужественный поступок, Ахилл вернулся к себе и начал скорбеть.

Записки из подземки. Аид.

Приходил Танат. Жаловался, что не нашёл Аполлона. Зачем Танату нужен был Аполлон – осталось тайной (за исключением странного мечтательного «Налысо! И лук ему в…»). На вопросы отвечал что-то уклончивое насчет олимпийских рекордов по скорости срезания прядей. Почему-то помянул стрижку овец. Интересовался – когда у этих смертных там война кончится?

Подвернувшийся Гермес выдал что-то вроде: «Да они вообще-то еще как следует и не начинали!»

…сижу, думаю, где теперь достать запасного Психопомпа…

15. Главное - знать, на что давить!

Несмотря на то, что Агамемнон был, в некоторых отношениях, трусливой пьяной собакой, слово он держать умел. Поэтому Хрисеиду вернули отцу (возвращавший Хрисеиду Одиссей еще успел отпировать за счёт отца), а мор прекратился. А к Ахиллу пришли за компенсацией.

— Друг Патрокл, выдай им там со склада Брисеиду, — сказал сидящий у шатра Ахилл, напомнил глашатаям, что скоро, скоро грянет буря, потом пошел на берег моря и разразился воплями в духе «Обидели сиротинушку, отняли копеечку!»

И выплыла к нему государыня рыб… мама. И в ответ на вопрос «Чего тебе надобно, сыне?» огребла столько стонов и рыданий, что теням на асфоделевых полях не снилось. Передадим кратко: «А-а-а, жизнь моя коротка и несчастна, а-а-а, Агамемнон меня обесчестил (тут мама удивленно булькнула), отняв законный трофей (облегченное бульканье). А-а-а, у меня забрали Брисеиду, и остался у меня только Патрокл (мама делает вид, что не слышала), которого я люблю высокой духовной любовью! А-а-а, меня обидели, а-а-а, оскорбили, а-а-а, мама, скажи уже Зевсу, пусть он убьет нафиг всех моих бывших товарищей, чтобы они увидели, что Агамемнон был неправ!»

Почему-то логика в духе «обидели сына — атата всем грекам» показалась Фетиде закономерной. Титанида возопила в том духе, что да я… да за сыночка… в общем, сынок, сиди, веди себя хорошо, не пируй, люби Патрокла высокодуховно, а я вот прямо отсюда к Зевсу на высокой скорости!

Зевса, правда, пришлось подождать, поскольку он двенадцать дней пировал у эфиопов. Все эти дни Ахилл сидел в шатре и жаждал воинской славы. Но в боях участия не принимал.

На двенадцатый день Фетида припала к ногам Зевса, стала трогать его за коленки и за бороду (возможно, ища точки воздействия). Попутно излагая ту мысль, что вот, не мог бы ты, о величайший, сделать так, чтобы эллины помирали, пока не позовут на помощь моего сына.

Сначала Зевс вообразил последствия в виде Геры, но потом двенадцатидневный пир и поглаживания бороды («О да-а, гладь ее всю, гладь скорее!») взяли свое, и Громовержец таки обещал. С одним условием: Фетида удалится с Олимпа по системе «стелс», быстро и незаметно.

— А чтобы ты поверила — вот тебе знамение! — сказал Громовержец напоследок, вздыбил на голове волосы (на секундочку, там была не стрижка «под бокс», а вполне себе длинная грива), свёл брови и сделал так, что Олимп содрогнулся. — Ну вот, веришь?

Фетида заверила, что после такого зрелища (хмурый Громовержец с панковским хаером) она готова уже в принципе уверовать во что угодно и, слегка оглушенная, но незаметная, удалилась-таки с Олимпа.

Само собой, что на следующем же пиру Гера начала вербальную атаку на мужа по теме: «А чего это у тебя такой вид, будто ты что-то задумал? А с кем это ты там советовался? А чего это ты мысли от меня прячешь? И вообще, что у тебя с волосами?»

Зевс держался молодцом, отвечал, что волосы — это новый способ экранировать мысли, так что не напрягай телепатию, жена, все равно ничего не узнаешь. На реплику в сторону («большой секрет — ты обещал Фемиде погубить эллинов!») среагировал чутко и вовремя: «А ты вообще молчи и знай своё место!»

Гера не знала об уязвимостях мужниной бороды, поэтому испугалась и притихла. Гефест предложил пировать дальше, ибо чего там ссориться из-за смертных, главней всего погода в доме. И все начали пировать. А то ну его, этого Громовержца, в самом деле, если он с такими последствиями брови сдвигает — страшно думать, как он глаза пучит или ушами шевелит.

Античный форум

Дионис: А что это у нас Олимп трясется?

Арес: А это Громовержец брови сдвинул.

Дионис: А-а, ну-ну.

Гера: Борода?! Вы серьезно? Она просто погладила его по бороде?!

Фетида: Я еще хватала за коленки.

Афина: Хм-м, никогда не слышала, чтобы борода была эрогенной зоной. Интересно, это наследственное или приобретенное?

Геката: Я за проведение эксперимента.

Посейдон покинул форум.

Аид: На всякий случай: ребята, я побрился. Я воистину зловреден, муахаха.

Афина: Да мы как-то и не собирались. Честное слово, идея дергать за бороду или хватать за коленки царя подземного мира…

Персефона: А мне как-то норм)

16. Дубина - друг оратора

Долгий пир предсказуемо закончился долгим и крепким сном. Зевс в оном участия не принимал, поскольку, натурально, пытался сесть в позу Мыслителя. Вариации «Сытый и подгулявший Мыслитель», «Мыслитель слегка кривится набок», «Мыслитель не понимает, кого ж там надо губить» плавно перетекали одна в одну, на подходе была финальная стадия «Мыслитель, распластавшийся в позе упавшего пингвина». Но тут Громовержец увидел Гипноса, который парил неподалеку и явно уже придумывал постфинальную стадию «Мыслитель в позе зародыша, умилительно сосущий палец во сне»). Идея сложилась.

Бог сна получил в меру четкие и почти что трезвые указания по части:

- лететь к предводителю греков Агамемнону;

- притвориться не собой. И не Громовержцем тоже;

- «Ну вот представь себе, что я – Гера, и я уговорила богов не помогать троянцам» (Зевса смерили опасливым взглядом);

- сообщить, что по этому случаю Трою ждет досрочная гибель, так что шнелль, шнелль, атаковать, эллины!

Нужно отдать должное богу сна – он явился Агамемнону не в виде своего брата-близнеца, а в виде старца Нестора. И выражался крайне красноречиво («Троя – гидра, вы – Геракл, Троя – Танат, вы – Геракл! Троя – грелка, вы… а, ладно, всё равно Геракл!).

Впечатлившийся красноречием Агамемнон прямо с утра рванул воодушевлять вождей. И таки воодушевил и склонил всех, даже Нестора, который справедливо интересовался, что ж он там делает во снах у царя царей. Оставалось воодушевить солдат, чем Агамемнон и решил заняться сам, потому что «я тут черной риторике учился, знаю очень хороший прием «от противного»».

Черная риторика сработала точно и гадко, как часовой механизм бомбы:

– Ну что, ребята, война как-то не очень идет? – надрывно вопросил Агамемнон.

– Гм, – подтвердило войско эллинов.

– Ахилла нет, опять же, все такое… – продолжил Агамемнон, готовясь жечь глаголом.

– Дык, – душевно поддержала аудитория.

– Ну так и поехали домой, а? – коварно вопросил Агамемнон и набрал воздуха в грудь, дабы воодушевлять.

– А что, так вообще можно было?! – резонно вопросила черствая аудитория и рванула на корабли на второй космической.

Через минуту над площадью осталась висеть густая пыль, ближе к кораблям слышались громкие призывы к пацифизму и «Начальник сказал – значит, можно!»

Несбывшийся оратор бормотал, что вот, был же сон, и вообще, он же учился черной риторике, и прием "от противного" такой хороший…

Воины, немного не так понявшие приём, изо всех сил спасались от противного. Агамемнона. Вожди, которых только что мотивировали на атаку, безмолвно фигели. Похоже было на то, что корабли уйдут на Элладу без них.

И это еще в сравнение не шло с реакцией похмельных олимпийцев, которые были разбужены криками эллин и обнаружили, что любимый сериал закрывается в связи с спешным отплытием статистов домой.

Дальше запустилась сложная цепочка «Гера-Афина-Одиссей» (промежуточными звеньями цепочки служили выписанные мотивирующие пенделя). Ощутив на себе мощь божественного внушения, Одиссей понесся в толпу – и все вострепетали, почувствовав, что сейчас-то и начнется настоящее ораторское искусство.

Таки оно и началось.

– А ну-ка, Агамемнон, дай-ка мне жезл верховной власти.

– Ты будешь произносить с ним речи, о Хитромудрый?!

– Ну, вроде как почти, - сказал Одиссей, с размаху ушатав по голове жезлом кого-то из тех, кто собирался отплывать.

Пока вожди переваривали такое нецелевое использование жезла и приходили к выводу, что таки да, это во всех смыслах весомый аргумент, Одиссей привычно перешел в состояние «античный Кашпировский», и через какое-то время дубинка плюс красноречие творили чудеса:

– Неужели – хрясь! – вы оставите – бдыщ! – богатые трофеи – шмяк! – да троянцы – блямс! – над вами смеются – скирдыщ! – да герои вы или нет – бадабумс!

Под градом аргументов народные массы как-то растеряли пацифизм и вернулись на народное собрание с шишками и готовностью творить героическое, и вообще, все, убедил-убедил, успокойте же его кто-нибудь, пожалуйста…

Пока Одиссей остановился, чтобы отдышаться, из рядов не убежденных аргументами пацифистов выдвинулся некий Терсит. Который упорно продолжал обозначать, куда господа вожди могут пристроить свои трофеи и что сделать с Еленой (а в принципе, можно и наоборот).

Терсит дошел в своем «вам оно надо – вы и воюйте» до кульминации, когда обнаружил, что перед ним стоит отдохнувший Одиссей (и поигрывает основным аргументом).

Ответная речь царя Итаки была краткой, но эффективной.

– Да если ты, тварь дрожащая, еще вякнешь на нашего Агамемнона, то не будь я папа Телемаха, если я тебя не схвачу (Терсит бледнеет), не раздею донага (Терсит уже готов прямо сейчас брать Трою) не изобью (уже в принципе все готовы брать Трою) и не прогоню в таком виде до кораблей!

Вздох облегчения. Громкий «бздыщ!» по спине Терсита скипетром – просто так, для профилактики. Сдержанные рыдания Агамемнона, когда тот понял, что такой ораторский уровень попросту недостижим.

После чего Одиссей заявил, что «Ну вот, а теперь я скажу речь» и таки сказал, и даже рядом с ним якобы стояла помогавшая ему богиня Афина (надо думать, с опаской косившаяся на скипетр, а то кто их знает, этих ораторов).

В конце концов войска преисполнились воинственного пыла и рванули крушить троянцев, ибо «Да в принципе, они же все нормальные ребята… после Одиссея-то».

Античный форум:

Зевс: А вообще, нормальный такой способ доносить свою мысль…

Арес: Народ, никто не знает, куда можно переехать с Олимпа?

Афина: На самом деле, каждый оратор сам подбирает то, что обеспечивает эффективность выступления. У меня, например – мудрость…

Афродита: Красота.

Гера: Громкость.

Гермес: Подкуп.

Аид: Выражение лица.

Дионис: Ик?

Гипнос: А у меня, например, брат. Так он сам по себе – аргумент…

17. Стенка на стенку

Пока Одиссей выключал античного Кашпировского, боги послали к троянцам Ириду. В противном случае, мог появиться фразеологизм «стоять и смотреть, как эллин на троянские ворота». Но, однако, Ирида предупредила всех, что «греки идут», троянцы дружно закричали: «Где?!» - и выбежали стройными рядами навстречу – смотреть.

Войска эпично сошлись и эпично посмотрели друг на друга. Что делать дальше – было как-то мутно (нет, ну не убивать же их, в самом деле). Тогда в порядке придания всем боевого духа Парис вышел из стройных рядов сородичей и высказался в том плане, что эй, эллины, идите сюда, я буду щелкать вас по клювам.

Эллины переглянулись, вспомнили, что среди них Менелай, и подумали про Париса: «Таки зря он это сказал». Менелай вспомнил, что это Парис украл у него жену, и обошелся без настройки мухоморов. Парис, услышав боевой рев обиженного мужа и увидев Менелая в состоянии «Я уже почти Геракл» сказал: «Ой-ей! Это какие-то неправильные греки! Я в домике!» – и быстренько схоронился за спинами воинов.

– Ты, это, – сказал ему на это воинственный Гектор. – Ты того. Ты шо, вообще?!

Парис внял красноречию брата и заявил, что нет, он не струсил, ему просто нужно было поправить леопардовую шкуру. И да, он таки будет драться с Менелаем. Только пусть кто-нибудь успокоит Менелая уже. И да, ладно, если Менелай победит – так и быть, отдам Елену.

Гектор пошел и изложил эллинам. Эллины, настроившиеся на «подраться» быстро перешли в режим «ну, хоть бой посмотрим». Менелай успокоился, но потребовал Приама (нет, не вместо Елены): «А то как-то надо кому-то подтвердить, что вы Елену в случае победы отдадите, а сыновьям Приама как-то доверия нет, они в нужный момент все где-то поправляют леопардовые шкуры».

Тем временем Елена взошла себе на башню, дабы посмотреть, кто победит по очкам, а кто по этим очкам получит. Попутно предалась воспоминаниям в духе «А вот у нас на родине деревья зеленее» и «А вон внизу мой бывший, хороший вроде как человек». Попутно ввела местных старцев в повышенное слюноотделение и философию в духе: «Ах, какая женщина, какая женщина, мне б таку… э-э, то есть, эллинов и троянцев можно понять, красота спасёт мир, но нас-то вообще за что?!» Попутно провела для Приама с башни экскурсию по эллинским героям: «Вон тот здоровый – это Аякс, а вон тот, от которого все стараются подальше держаться – это Одиссей… стоп, а кто это там сандаликом и ногой землю роет? А-а, это Менелай, не признала сразу же». Приам посмотрел, проникся, быстро пошел, принес клятву, похлопал по плечу сына и сказал, что, мол, ты повежливее там с Танатом, а то мало ли. После чего столь же быстро вернулся в Трою, а то как-то здоровья не хватает на жестокие зрелища, да и радикулит, и вообще, нужно поправить леопардовую шкуру.

А ситуация «в правом углу ринга в метафорических рогах Менелай – в левом углу ринга в леопардовой шкуре - Парис» дошла таки до своего пика. Эпическое противостояние уложилось в четыре удара и тонны пафоса для аэдов. Сначала Парис метнул копье в щит Менелаю, потом Менелай воскликнул о своей страшной мсте и тоже метнул копье, почти приготовив из Париса шашлык. Парис упал, и Менелай богатырски вдарил противнику мечом по шлему. Меч не вынес надругательств, шлем держался молодцом, но общие ощущения у Париса были такими, будто его сунули в колокол. Или заперли в темнице с Одиссеем. После чего Менелай воскликнул с демоническим хохотом: «Вчера парисов душили-душили…», схватил Париса за шлем и потащил в стан эллинов, намереваясь продолжить беседу в приватной обстановке.

Но тут на сцену привычным роялем из кустов скакнула Афродита и явила свою огромную божественную мощь. В том смысле, что разорвала ремень шлема, схватила Париса на руки и умчалась в закат (в смысле, в Трою). Менелай остался при шлеме противника, с которым он какое-то время бегал по рядам троянцев, как принц в поисках потерянной Золушки (правда, от принца не шарахались в разные стороны с категорическим: «Это не мой фасончик!»).

Агамемнон же, быстро сообразив, что противник в очередной раз убыл куда-то поправлять леопардовую шкуру, разразился воплями в духе: «Наши победили!» и «У нас теперь его шлем, отдавайте Елену, или шлему придётся плохо!»

Но Елену им почему-то не отдали.

Записки из подземки. Танат.

Мотался в Трою – опять. Три часа торчали с Керами в ожидании побоища (а у меня, кстати, еще куча вызовов!). Потом Менелай сломал меч о шлем Париса (скорее всего, проверял на прочность, не мог же он это в бою так…). Забрал шлем (ну вот, проверил) и начал бегать по рядам эллинов. Никого не убил. А мы стоим, ждем.

Смертная скотина.

Владыка предложил поставить там палатку. С учетом менталитета эллинов – можно даже летний дворец.

18. Диомед крушить!

Примерно же в это время на Олимпе Зевс решил исполнить сольную арию «Трололо», посвященную Гере. И начал настаивать, что он сейчас ка-ак прекратит всякую рознь, ка-ак учинит перемирие, а потом эллины ка-ак получат Елену обратно…

Гера прониклась (а ну как правда мир, а как же несправедливо задаренное Афродите яблоко?). И замотивировала Афину. Видимо, замотивировала немного чересчур, потому что богиня мудрости (с невнятным воплем о забытых дома тормозах и силе божественных пенделей) в виде звезды упала среди троянского войска. Но вместо воинственности породила недоумение, ибо «звездочка упала – загадай желание, или что там это знамение обозначает?»

Афина решила действовать более толсто и начала психозомбирование троянского лучника Пандара. Выдержав несколько гипнотических «Убей Менелая, убей уже Менелая, убей Менелая, чего тебе стоит…» - Пандар взял да и пустил стрелу в Менелая. После чего Афина внезапно выдала четкую и мудрую цепочку умозаключений: «Ой, то есть, Менелай же грек – а я вроде как за греков и против Трои – нехорошо как-то выходит» и сама же отклонила стрелу.

В общем Менелай оказался раненым, а перемирие как-то само собой забылось. Настал час экшна, на Олимпе провозгласили «Йес!» – и взялись за попкорн, на поле боя смешались в кучу кони, люди, а некоторые боги взяли себе армии немножко порулить.

За греков выступала Афина, делала вид, что «так и было», а за троянцев – ожидаемо Арес и Аполлон с Афродитой на подтанцовке.

При этом Арес занимался чем-то неведомым, Афродита чесала волосы в стороне, Аполлон нервно вскрикивал из-за плеч Ареса: «Ободритесь, троянцы! Ахилл сегодня на скамейке запасных!» И только Афина, бормоча формулы и мерзко хихикая, клепала какой-то озверин в подручной пробирке.

Пандар (который лучник) тем временем еще не успокоился и второй стрелой подстрелил Диомеда. Обиженный и подраненный Диомед взмолился к Афине… а вот дальше то ли Афина вдохнула в него силы и мужество, то ли Диомед чего-то такого нужного вдохнул, но герой перешел в режим «Всех убью, один останусь» резко и без промежуточных стадий.

Троянец Эней, посмотрев, во что превращается битва, срочно побежал искать Пандара с мотивацией: «Что у тебя там было на стреле?!» Пандар, который сам не знал, что у него сегодня не так со стрелами, честно попробовал добить Диомеда копьем. Диомед столь же честно добил копьем самого Пандара. После чего сгоряча пришиб Энея огромной каменюкой, пардон, в бедро (но целился он, конечно, в сердце!). Энея кинулась было прикрывать Афродита, но и она получила копье с комментарием: "Киндер, кюхе, кирхе", женщина, а ну пшшшла отсед!»

Афродита одолжила у Ареса колесницу и пошла стенать на Олимп. Где, само собой, получила свою дозу арии «Трололо», но уже от Геры и Афины.

На самом деле, главным троллем во всей этой каше был таки бог войны. Потому что все это время, как выясняется, он СИДЕЛ. То есть, мыслями он гордо реял над троянцем, Зевса молнии подобный, а на деле – тихо он сидел на травке, ведь совсем не глупый пингвин!

То есть, одну минуточку, там где-то в бою Аполлон защищал Энея от Диомялка (помеси Диомеда и Халка). Бешеный Диомед, который в запале не особенно различал Аполлона и Афродиту (а что, волосы одинакового цвета) только с третьего раза догадался, что что-то не так, и пошел крушить других. Аполлон быстренько унес Энея с поля боя, а бой кипел, а Арес в это время СИДЕЛ.

И только когда Аполлон вернулся и поинтересовался: «А ты вообще-то за кого?!» - Арес встал, сказал: «Ну ладно», – и тоже чего-то такое вдохнул в троянцев в целом и в Гектора в частности. Троянцы воспрянули и наваляли грекам. Гера на Олимпе насупила бровь, предчувствуя, что придется выслушать очередную арию.

Зевс, глядя на жену, подумал и сказал, что дает разрешение на применение тяжелого оружия, сиречь Афины, «только на этот раз пусть хоть на колеснице едет, а то использовать богиню мудрости как ракету «воздух-земля» - как-то неудобно вышло».

В общем, Афина вдохнула в Диомеда вторую дозу (отваги и силы, вы не думайте), Диомед весь воспылал отвагой, а Арес получил от Диомеда копье на добрую память. Причем, бог войны очень обиделся («Ну, что за день, посидеть не дали, самого ранили, и даже колесницу у меня Афродита одолжила»), понесся на Олимп и начал там папе жаловаться на Афину. Мол, сестра поломала игрушки и сделала бо-бо, подуйте мне на вавку. Зевс дуть на вавку отказался и вообще, заметил, что ему очень хочется утилизировать сына непосредственно в Тартар.

Ареса, конечно, помыли, починили и даже красиво одели. Но тут с поля боя вернулись Афина и Гера.

И можно даже не говорить, какую арию пришлось выслушать богу войны.

Записки из подземки. Аид.

Пришли какие-то троянские воины. Вроде как убиты упавшей на них Афиной. Новое развлечение – прыжки на смертных с Олимпа?

Приходили Керы. Говорили, что еще немного – и посреди троянского войска образовался бы новый вход в мой мир. Афине и правда не стоило так разгоняться.

Приходил Танат. Клялся, что в жизни больше не будет ждать битвы посреди войска. Цитируя его, «теперь еще и богини мудрости чуть ли не на голову падают!»

Приходила Геката. Интересовался – что это за отвага охватила сначала эллинов, потом троянцев? Подумала, сказала, что Афина и Арес переборщили в рецептах с мухоморами. Плюнула, добавила: «Дилетанты», ушла.

19. И тут вдруг лирика!

Пока Диомед крушил, а боги дальновидно прохлаждались на Олимпе, Гектор пошел себе в Трою. Потому что ну его все, там же Диомед крушит, а дома жена и вкусняки, и вообще, хватит эпоса, настал, настал час для великой лирики.

На все вопросы от троянок типа «Ну а что там?» и «Ну а как там?» Гектор пытался мимикой изобразить свирепость и беспощадность Диомеда, отчего народ бледнел и бежал молиться Афине.

Для начала Гектор зашел к Парису. Парис сидел дома и рассматривал вооружение. Елена стойко пилила Париса. В целом, в доме царила четкая пастораль, которую Гектор тут же и нарушил.

В целом, картина получалась такая:

Парис: Ух ты, мечик… ух ты, шлемик…

Елена: Нет у тебя ни стыда ни совести, иди в бой, в бой иди, иди в бой… (звук пилы).

Гектор: Да Зевсом об Посейдона и через прялку Афины, ты вообще почему в Трое?!

Парис: Ух ты, копьецо… ух ты, щитик какой…

Елена: А я ему говорю, я ему говорю, что он трус, а я ему говорю, а он меня не слушает, а это он во всем виноват… (звук пилы приобретает чистоту и насыщенность).

Гектор: Да Диониса с Аресом напополам, ты чо, совсем?!

Парис: Отстань, я готовлюсь к битве. Хм, какой лучше панцирь взять, с солнышком или морскими узорами?

Елена (переходит на ультразвук).

Парис (нервно косясь на Елену): А… э… в общем, я уже вот почти сейчас и приду.

Гектор (уже из-за двери): Ну, ты держись там, пойду с семьёй повидаюсь.

Парис (шепотом): Не. Оставляй. Меня. С. Ней.

Но Гектор уже умчал галопом, нашел жену и стал с ней нежно прощаться в том смысле, что вот, дорогая, нам всем, возможно, скоро наступит единый танат, но пойду-ка я геройски биться.

Просветленная Андромаха тоже вещала в духе «ой-вэй, муж мой, стань ты уже пацифистом».

Младенец Астианакс на руках Андромахи добавлял драматизма истошным ревом.

В общем, когда лирики, слез и обнимашек хватило, Гектор таки отправился в битву.

На полпути его догнал бегущий в битву Парис. С воплем: «Я все-таки вырвался!»

Античный форум

Аполлон: А вот мне нужно для аэдов написать, что у Елены был мягкий нрав, хороший характер…

Зевс: Ага. И еще напиши, что это исключительно благодаря наследственности.

Немезида: Поддерживаю, дочурка – ходячая милота.

Гера: А есть вообще уверенность, что троянцы ее не отдадут обратно?

Афина: У меня нет даже уверенности в том, что для этого они не используют катапульту.

20. Маленький геройский междусобойчик

Вкусившие лирики Гектор и Парис побежали в битву, и троянцы как-то сразу воспрянули, и даже Диомед как-то присмирел (возможно, проникся завистью, увидев стильный панцирь Париса, и отправился плакать в углу). Греки начали отступать, Афина перешла в реактивный режим и рванула на помощь. Но оказалось, что на каждого Чипа найдется свой Дейл. Последним оказался Аполлон, который схоронился, в некотором роде, под дубом.

Дальше пошли мысли и диалоги.

Аполлон: Ой, нет, вот сейчас она долетит до греков, а потом опять чего-то там вдохнет в Диомеда, а потом мне неделю придется делать маникюр. Сестра! Сестра, а давай по передышке? Посидим на дубе, посмотрим на потные греческие единоборства.

Афина: Ну, ладно. А сидеть на дубе вообще обязательно?

Афина и Аполлон: Спасатели, вперед!!

Прорицатель Гелен: А-а-а, меня плющит и колбасит, боги сидят на дубе, боги сидят на дубе, боги хотят остановить битву, Гектор, олень, останови битву, Гектор – олень, Геклень, Гелен, Гелен, Гелен, Гелен…

Гектор: Ну, почему у них Диомеда плющит правильно, а у нас – вот это?! Ну ладно, ребята, можно посидеть и отдышаться.

Армия: ФУХ.

Афина и Аполлон (дают друг другу пять, сидя на столетнем дубе как две божественные крупные вороны).

Гектор: Греки, выходи бороться один на один! Обещаю труп противника не осквернять, доспехов не сымать!

Аякс: А с кого – не сымать, с себя или с противника?

Нестор: А не сымать – это до или после смерти противника?

Диомед: А в каком, простите, смысле – не осквернять?

Одиссей (как самый умный): Нафиг.

Менелай: Пустите меня уже, я всех убью сам.

Агамемнон: Ша, я сказал! Сейчас я скажу вдохновляющую речь.

Девять героев сразу: Не надо речи, мы согласны!!!

Аякс Теламонид: Ух ты, жребий упал на меня! Ну, сейчас я этому Гектору… (идет очень пространное описание, потому что Теламонид-то ничего никому не обещал).

Гектор (глядя, как на него надвигается нечто, похожее на малый античный танк): …мамочки.

А дальше началось классическое «Они сошлись, вода и камень, зачет простейший и экзамен не столь различны меж собой». То есть, Гектор метает копье – Аякс метает копье (0:1, Аякс впереди, щит Гектора - отстой), Гектор метает копье – Аякс метает копьё (0:2, у Гектора еще и копье теперь гнутое, и в шее рана). Гектор метает огромную каменюку, Аякс метает еще более огромную каменюку (0:3, Гектор лишился щита и охромел, зрители дружно решают – кто накидал на поле боя огромных каменюк). На четвертом заходе герои достали мечи, но тут пришли глашатаи и сказали, что ночь уже на дворе, всем хочется кушать, и вообще, нельзя ли, как бы, уже и закончить.

Дальше, само собой, вновь пошли речи и мысли.

Аякс: Что, время ужина?! Да-да-да, Гектор, ты там как, согласен на сегодня закончить?

Гектор (выползая из-под камня): А… да… вот тебе меч в подарок.

Аякс: Ух ты, вот тебе пояс!

Троянцы: Могучий Гектор вышел невредимым из поединка! Ура!

Гектор (охромевший, с раной на шеей и глазами по оболу): …шоб вам такими невредимыми быть.

Греки: Аякс – молодец! Выпьем! И давайте еще предложим троянцам просто отдать нам Елену и сокровища, может, они все-таки адекватные, да?!

Парис: Сокровища берите, а Елену трогать не советую. (Рыдая) люблю я её-о-о-о!

Троянцы вслед за Парисом, злобно: NO. NO Elena. Greki, go home.

Греки: Ладно, пойдём копать валы на всякий случай. Очень медитативное занятие.

З аписки из подземки. Аид.

Приходил Танат, выразился как-то странно. «Афина и Аполлон сидят на дереве, греки копают». Попытался выстроить из этого картину битвы. Не смог. Приходила Геката, спрашивал у нее – не устраивала ли она каких-нибудь испытаний зелий около Трои. Геката сказала, что нет. Но перед уходом как-то странно хихикала и повторяла: «То ли еще будет!»

21. Вчера греков душили-душили...

В роли лесника, который пришел и всех разогнал, на следующее утро выступил Зевс. Зацензуренная речь Громовержца, в которой попеременно звучало: «Хватит лазить по деревьям», «Диомеда вам в дышло» и «Меня Фетида за бороду трогала, так что вы мне не указ» — повергла олимпийцев в шок и трепет. Довольный Зевс провел финальный психологический пинок в печень, заявив, что вот, всех сегодня под домашний олимпийский арест, а то набурагозили тут, понимаешь… И да, ежели кто выйдет гулять в Трою — того скину в Тартар, а то там папка без родни заскучал. И вообще, я самый сильный и самый-самый, и если хотите меня проверить, так давайте спустим с Олимпа цепку златую и поиграем с вами всеми в перетягивание каната. Вот я за цепку возьмусь — и вас вместе с землей и морями ка-ак подыму да ка-ак закину!

— Культуриссимо, — молвила Афина, провожая взглядом в панике бегающих по дворцу родичей (особенно выделялся Гефест с воплями: «А мне эту хрень ковать!!» и Гера с яростным: «Где тут Фетида и какие там точки она нажала у него в бороде?!»). — Но ты это, батяня, случайно, не решил греков-то под корень?

— На развод останется, — ответил Зевс, величественно взоржал, оделся в парадное и понесся на вершину горы. Откуда и стал прикидывать: «Трубка пятнадцать, прицел сто двадцать, батарея, огонь! Бац-бац… и мимо».

Греки встретили прилетевшую в их войско молнию, как выстрел из стартового пистолета. То есть, троянцы уже почти устрашились ужасной храбрости ужасных греков, а тут вдруг какая-то пыль столбом, посреди поля почему-то один старец Нестор с криками: «Народ, у меня коняжка поломалась! Эй, кто-нибудь? Одиссееееей!»

Одиссей был мудрым и потому пылил быстрее всех. Диомед был храбрым и потому кинулся помогать Нестору и бить Гектора. Гектор остался без возницы, в рядах троянцев начали крепнуть настроения «А чего б нам тоже не попылить, а то тут же Диомед, он нам сейчас и в одиночку навешает». Но тут Зевс кинул молнию. И еще одну. И еще одну, поскольку Диомед упорно выкручивался из рук Нестора и рвался к троянцам с радостным: «Да ну, какие молнии, я ваш Арес копье кидал!»

Но Нестор таки тоже недаром слыл мудрым и сумел задавить авторитетом: мол, Зевсу неугодно, пошли уже в лагерь, там троянцы скоро к нам придут корабли жечь.

— Фух, — вздохнуло троянское войско, полное отваги. — Все, Диомеда убрали. Можно и в атаку.

В это время в лагере эллинов Агамемнон делал необходимое. Он говорил речь. О мужестве, чести и «не дадим в обиду плавсредства, за них деньги плочены».

Эллины слушали и хотели к троянцам. Зевс на горе тоже слушал и жалел, что кончились молнии. В качестве промежуточного средства Громовержец послал было орла, который метнул в Агамемнона с высоты оленя, но у орла оказался сбит прицел. Агамемнон же на упавшего с небес оленя прореагировал как полагается нормальному политику: «Гляньте, олени падают на нас с небес! Это символ… э-э, мудрости. Пусть же он вдохнет в нас отвагу!»

Вдохновленные оленем, эллины решили стоять до последнего и таки показали чудеса героизма. Особенно старался Диомед, который явно решил собрать себе коллекцию из возниц Гектора. Троянцы как-то уже было даже засомневались, потому как «Да ну, там же Диомед…» — но тут опять включился Зевс, и таки эллинам стало плохо.

Гера и Афина начали было разрабатывать план в стиле «Сейчас ты подкрадываешься и бьешь по голове, а потом мы дружно говорим, что это не мы», но тут Зевс цыкнул: «Куды, окаянные?!» и пояснил, что неча, неча, эллинам будет плохо до тех пор, пока Агамемнон не извинится перед Ахиллом.

Ахилл сидел в сторонке у своего шатра и громко теребил свои обиды.

Записки из подземки. Персефона.

Приходил Арес, просил прогуляться, сказать, что там у Трои. Сходила, посмотрела. Троянцы бегают с воплями «Ну, там же Диомед!» Папа на стороне каких-то неудачников. С неба падают олени. Пошла к Аресу, успокоила его, что все как всегда.

22. А как же пир?

— Эллины! — трагично возвестил Агамемнон на следующее утро. — Оказывается, падающий с неба олень — еще не есть предвестник победы!

— Мир рухнул, — сказали побитые эллины.

— Ни фига себе, денёк начинается, — сказал Одиссей.

После этого Агамемнона разбил панический приступ с воплями: «Тикай, хлопцы! Тикай! До дому, до хаты, пока живые!»

Но Диомед возмутился, что как это, у Гектора еще остались возницы, да и вообще, мы через это уже проходили, и Одиссей кому-то дал по хребту жезлом, так что есть разумное предложение — достать жезл и ввалить если не троянцам, так истеричному Агамемнону.

Нестор же оказался мудрее всех и предложил поступить по-олимпийски, то есть, нажраться на пиру. На том и порешили.

В разгар пира тому же Нестору пришло в голову, что есть же резерв, в смысле, Ахилл, и хватит ему уже там теребонькать свои обиды. Агамемнону намекнули, что пора мириться, и царь таки показал широту души в обещаниях. Мол, да я ему все, что нажито непосильным трудом… Брисеиду — назад, дары — впридачу, потом еще дочку после победы в жены, потом еще приданое, могу отдать даже жену, не жалко.

На этом моменте все срочно стали выбирать посольство, выбрали Аякса, Одиссея и сколько-то статистов и сказали приходить с Ахиллом.

Ахилл встретил друзей во всеоружии, то есть с лирой. На лире Ахилл, восседая у шатра воспевал славу героям (сидящий рядом Патрокл подтягивал что-то вроде «Ве-е-ечная память»). От картины веяло вредной мещанской идиллией.

— Ух ты, кто-то еще жив! — обрадовался Ахилл. — А я тут от скуки учусь вот на лире, а еще крестиком вышивать. А вы там как?

— А нас там вроде как убивают, — сообщили послы. Ахилл подумал и предложил нажраться на пиру.

День начинал циклиться.

На пиру Одиссей включил нейролингвистическое программирование и начал жесткое кодирование в стиле «Ахилл, иди с нами, Ахилл, тебе дадут дары, Ахилл, когда я щелкну пальцами — ты наденешь доспехи и воспылаешь отвагой». Но то ли способности Одиссея были притуплены двумя пирами, то ли действие лиры на юношеский организм оказалось целебно-укрепляющим… в общем, Ахилл никуда не встал и не пошел. А про дары сказал, что «не продамся я за бочку варенья и корзину печенья». А про остальное сказал, что товарищей, конечно, жалко. Но вот пока троянцы не подожгут корабли и не дойдут до самого лагеря Ахилла — он бить их не будет. И вообще, он уже до того обиженный, что готов совсем домой поплыть.

Смена ораторов и поз, то есть доводов, не помогла. Послы вернулись в лагерь и радостными горстями начали сеять пораженческие настроения. Послов выслушали. После чего Диомед предложил…

Ну да, нажраться на пиру.

Потому что куча греческих героев с троекратного похмелья — тут уже и Ахилл не особенно нужен.

Античный форум:

Латона: Гера больше не самое мстительное существо в Элладе.

Афина: Беру свои слова обратно, Арес в мире еще не самый тупой.

Арес: Нашелся кто-то, кто упрямее Афины.

Аполлон: Пьяный Дионис НЕ ХУЖЕ ВСЕХ играет на лире…

Зевс: Бгыгы, я так гляжу, Ахилл многих сегодня подвинул с пьедестала.

23. В бой идут ночные партизаны

Вскоре лагерь греков перешел в горизонтальное состояние. Воины закономерно храпели. Агамемнон закономерно вздыхал на ложе, ибо душа радела о войске, а печень невнятно нашептывала, что если с ней так дальше, то она может обидеться и вообще уйти. В конечном итоге, муки совести объединились с голосом печени в нечто гадски навязчивое, икнули и выписали Агамемнону мгновенный импульс. Царь Микен встал (как проклятьем заклейменный весь мир голодных и рабов), надел львиную шкуру (как Геракл) и взял копье (как Афина, которая в полночь решила напугать брата). В таком гибридном обличии царь начал шататься по лагерю и тосковать, что вона, троянцы-то пируют («Не-е-е-ет!» — простонала печень) и на свирелях играют, а наши-то все спят, надо бы пробудить в них дух здорового авантюризма, причем желательно начать с Нестора, он мирный.

Как оказалось, Менелаю тоже что-то такое нашептали печень с совестью, потому что брата Агамемнон встретил праздношатающимся и тихо взывающим: «О-о, как я радею о нашей войне именно вот сейчас».

После чего круговая побудка героев стала как-то уже и неизбежной. Проходила оная весело и задорно, со стонами: «Что, снова на пир?!», попытками отбиваться ногами, фееричными уклонами от летящих копий и разъяснениями, что есть, есть какая-то особенная прелесть в ночных советах вождей после многочасового пира.

…посмотрев на лица собравшихся вождей, Агамемнон понял, что этот вулкан ненависти нужно срочно перенаправлять в нужное русло, иначе его постигнет участь то ли Немейского льва, то ли Критского быка, то ли пятидесяти дочерей Феспия*. Мозг пробурчал что-то вроде «Я в сговоре с печенью, уйди, постылый» — и выдал нулевой уровень ай-кью.

— Ну, это, — сказал тут царь царей, — вон лагерь троянцев. А чего вообще нам плохо, а им нет?!

Нестор предложил заслать в тыл врага эллинскую разведку, чтобы троянцам тоже стало плохо.

Роль тыльного смотрящего вызвался играть Диомед, мотивируя это тем, что «да я вообще в одиночку готов Трою взять, только дайте уже поспать». Напарником Диомед выбрал Одиссея, ибо «мы вдвоем — тут кому угодно нехорошо станет!»

Одиссей прислушался к внутренней хитрости, но хитрость что-то тоже пробурчала про печень и заметила, что «вы б хоть оружие взяли».

— Я что-то оружие забыл, одолжите, а? — высказался Одиссей, и все поразились его мудрости.

Афера «двое с похмелья играют в партизан» удалась на двести процентов и окупила себя еще на середине пути к стану троянцев. Потому что выяснилось, что троянцы, видимо, тоже ночью долго ходили, вздыхали и радели после пира, а потом послали разведчика в стан греков.

Разведчик Долон был закамуфлирован в волчью шкуру и умел быстро бегать, но столкновения лоб в лоб с контрразведкой противника не ожидал. Контрразведка в виде Одиссея и Диомеда в принципе не особенно удивилась матерящемуся с троянским акцентом волку, шустро скачущему на двух лапах («Оно бежит, значит, оно должно быть задержано»). Долон был схвачен, тактично допрошен в стиле «Партизанен нихт? Ферштейн?». После очередного обещания Диомеда «сейчас я на тебя напущу Одиссея, он слишком долго молчал» — пленника понесло так, что неизвестный в те времена Остап не стоял и рядом. Отловив среди мысленного потока нужное «а вот еще у нас фракийцы в союзники прибыли, а у их царя Реса золотые доспехи и хорошие кони» — Диомед и Одиссей таки добили Долона, прихватили волчью шкуру и двинули дальше закладывать основы партизанской борьбы.

Фракийцы в своих шатрах духом местности еще не прониклись, потому спали, а не вздыхали на ложах и не радели о войске. Визит Диомеда, Одиссея и волчьей шкуры стал для фракийцев неожиданным и местами фатальным: двенадцать воинов и царь прогулялись от Гипноса сразу к Танату, коней Одиссей прихватил (ноги тоже что-то подозрительно стонали о вчерашних пирах), а колесница с доспехами не досталась никому. Ибо явившаяся Афина сказала, что, мол, Диомед, жадность — это плохо, и вообще, Аполлон, конечно, пока что пытается сопоставить понятия «лагерь троянцев», «похмельные эллины» и «волчья шкура» — но рано или поздно он таки справится.

…к тому времени, как Аполлон справился и кинулся будить троянцев, в отдалении только стучали копыта и затихало отдаленное и зловредное «Муа-ха-ха» античных героев.

По возвращении в лагерь Диомед сказал Одиссею: «Ну, теперь уже можно» — и царь Итаки таки включил фонтан красноречия. Несколько пораженные пышными описаниями Долона, волчьей шкуры и лагеря фракийцев вожди дружно начали воздавать героям славу («давайте перекричим Одиссея, пожалуйста!»)

После чего проснулся уже весь лагерь, и поспать ни у кого все равно не получилось.

Записки из подземки. Аид

Приходил Аполлон по поводу каких-то фракийцев. Взывал к справедливости и говорил, что как можно так-то. Долго играл на кифаре, растрогал, захотелось утешить племянника.

Рассказал ему, что конечно — не дело, лезть на спящих фракийцев. С похмелья и без шлема невидимости. Вспомнил пару своих вылазок в стан титанов во время Титаномахии.

Оказалось, что Аполлон тоже может быть фонтаном, но не красноречия…

Редактировать часть

Примечания:

* Ну, дочери царя Феспия... там, в общем, была история с Гераклом, одной ночью и последствиями в виде 50-ти внуков для Феспия, да.

24. Здоровый дух спортивной бойни

На следующее утро Громовержец какое-то время ждал, когда же начнется эпик и экшн, но из лагеря греков слышался только упорный храп: день пиров наложился на бурную ночь. «Накладочка вышла», — подумал Зевс и дал богине Вражды стратегическую задачу поработать будильником. Вражда пожала плечами, встала на корабль Одиссея и пропела подъем голосом, от которого по всему лагерю суициднули петухи, а где-то на Олимпе прослезился от чувства родственной души Геракл.

После чего Вражда посмотрела на лица разбуженных эллинов, резюмировала себе под нос «ой-ёй» — и унеслась скорее на Олимп, а то там как-то спокойнее. В общем, экшн наконец грянул, эпик подтянулся, Зевс порадовался зрелищу, а Агамемнон в битве внезапно возомнил, что он немного Диомед и рванул крушить с воплями «Всэх убью, адын астанус».

Дальнейшее повествование аэдов обычно скатывается в «этот ранил того, а тот был подобен льву перед псами, нет, не тому льву, который дохлый и шкура у Геракла, а просто», при этом все изобилует именами и перечислениями, кто и какими зигзагами бегал поднимать копье, кто как натянул лук, а кто с кого содрал доспехи. Из основных событий выделим такие:

— Агамемнон бегал и крушил настолько долго, что троянцы захотели домой, но ударились о закрытые ворота, сказали «Штанга» — и побежали обратно в бой.

— Потом какой-то подлый троянец, почти уже убитый Агамемноном, вздумал сопротивляться и ранил героя дня в руку. Агамемнон с грустью перестал крушить и поехал лечиться.

— Гектор радостно возопил: «Агамемнон ушёл, хватит окапываться!» — отчего троянцы дико воодушевились и побежали вперед. Но стукнулись уже не о ворота, а о Диомеда с Одиссеем, которые бродили по полю и обсуждали, что ж они там такого натворили прошлой ночью и почему у Диомеда возле шатра — кони, а у Одиссея на корабле — волчья шкура.

— «Принимаем эстафету», — сказали Диомед и Одиссей, круша троянцев. «Ну, и мы принимаем», — согласились троянцы, помирая. В процессе передачи эстафеты Гектор получил копьем по голове, а Диомед — стрелу от Париса, а Одиссей — копьем в бок. Наметилась нехорошая тенденция.

— На пост «главный крушитель троянцев» заступил Аякс, но Зевс наслал на него страх. Вследствие этого Аякс сделал задумчивое лицо, прикрылся щитом и сказал, что ему дико хочется пробежать стометровку до лагеря. Греки Аяксу помогали, и стометровка получилась пятисотметровкой.

— Зевс решил, что сюрреалистичности картине придадут орлы, летающие в небесах со змеями. И еще немного буря. Первое досталось троянцам, отчего они озадачились, но продолжили наступать. Второе досталось эллинам, которые задались философским вопросом: «А нас-то за что?!»

— Троянцы, наглядевшись на орла со змеей, окончательно решили, что они — берущие Трою греки. А потому побежали штурмовать эллинский стан. Стан штурмовался при помощи героев, копий, бодрых попыток влезть на стену и нулевого внимания к воротам…

Ну, а в результате к стану греков все-таки добежал Гектор, у которого от удара копьем по голове обострилась нетривиальность мышления. Потому троянский военачальник попросту сгреб огромный валун и с радостным «Привет метателям каменюк!» запустил в ворота. Ворота не выдержали. Нервы греков — тоже.

В общем, отважные эллины свели воедино мысли «Тут Гектор камнями кидается» и «У нас из целых героев — только Менелай» — и решили показать противнику тыл в решительном бегстве по направлению к кораблям.

Античный форум

Дионис: А почему побеждают троянцы?!

Афина: Ты моргнул)

Патрокл: Можно я кому-нибудь уже наваляю?

Ахилл: Кому это ты пойдешь валять, когда я тут весь такой обиженный?!

Геракл: А это вообще война или какой-то странный вид спорта, где все бегают от всех и все всем проигрывают?

Гермес: Не-не-не, в спорте бывают судьи.

Керы: Хайре. Вы нашего главного арбитра не видали?

Танат: Олимпийцы, завязывайте с допингами-воодушевлениями для героев. Поймаю — дисквалифицирую кулаком в глаз!

25. Зевс засыпает, просыпается мафия

Примерно в это же время Зевс отвернулся. То ли не желая созерцать тыл эллинов, то ли увидев что-нибудь условно женского пола, шуршащее по кустам.

В Посейдоне, который следил за битвой со своего шестка, то есть со своей горы, тут же взыграла неистовая отвага и желание тоже вдохновить кого-нибудь по самое не могу.

Троянцев вдохновлять было не надо, потому что они пёрли на эллинов, как Тузик на грелку. Потому Посейдон начал воодушевлять эллинов, дышать вокруг себя отвагой и вещать «Даю установку – борись!» Эллины воспрянули, но воспрянули как-то с переменным успехом и навалять троянцам как следует не сумели. То ли Посейдон был плохо знаком с нейролингвистическим программированием, то ли незамысловатые матюки Гектора из битвы сбивали настройки богу моря. А возможно, что Посейдон слишком панически поглядывал назад: а Зевс еще отворачивается? Оп, головой покрутил, сейчас поверне… а, нет, опасность миновала, можно уже опять маскироваться.

Гера на Олимпе, которой досталось это зрелище (Зевс на Иде любуется звездами, Посейдон в битве нервно вздрагивает, когда Зевс переводит взгляд). Царица богов встала и голосом решительного ветеринара провозгласила: «Будем усыплять!» И пошла за Гипносом.

Гипнос к перспективе поусыплять царя богов отнесся без должного пролетарского энтузиазма, «ибо знаем мы ваши кронидские нравы, мне одного такого у себя хватает». Но Гера посмотрела мудрым и проницательным взглядом и поинтересовалась – хочет ли Гипнос, чтобы она сказала своё «Пожалуйста»? Гипнос посмотрел на Геру и понял, что не-а, не хочет. Потом превратился в птичку, сел на дерево и выдал птичью версию «Спи моя радость, усни» в сторону Зевса. Зевс уснул, Гера из кустов сказала «Йес» и дала отмашку Посейдону.

Посейдон наконец-то начал воодушевлять на полную катушку и внезапно дело пошло настолько хорошо, что троянцам уже как-то совсем не хотелось жечь элладские корабли, а хотелось в Трою, закрыть ворота и забиться под кровать, а то эти греки все какие-то бешеные.

Так что через какое-то время раненые Менелай, Одиссей и Агамемнон уже собрались построить войска и провести первые в Ойкумене Параолимпийские игры с фатальным для троянцев исходом. Где-то на берегу вяло валялся Гектор, которому Аякс пробил гол каким-то очередным валяющимся на поле битвы огромным валуном. В отдалении, сея панику бесстрашным видом, бегал Парис (на бегу принимая героические позы).

Но тут как всегда везение дало трещину: с вершины Иды раздался сочный зевок, и Громовержец вышел из спячки. И увидел, что бегут почему-то не те. После чего впал в состояние злобного медведя-шатуна после суровой зимы, и склоны Иды огласило говорящее: «Гера, шо это за?!» А дальше уже последовало обычное: «Да ты… да я… да я тебя в золотые цепи закую и между землей и небом подвешу!» – «Дорогой, я не против таких игр… но давай не сейчас, и вообще, это все Посейдон, это Посейдон всё, вот загляни в мои глаза – видишь, какие они чистые?!»

Зевс заглянул, узрел чистоту и проникся. Гера утащила мужа на пир и принялась трясти пальцем перед остальными богами – мол, ни-ни помогать грекам, ни-ни, а то вот, довели моего родного, единственного, сейчас он опять бороду дыбить начнет и волосы поднимать, оно вам надо?!

К Посейдону (который все еще воодушевлял греков) Зевс послал Ириду и Аполлона, которые соединенными усилиями и донесли до бога морей нехитрую мысль: «Зевс тебя уже видит». Посейдон честно попытался хмурить бровь, пучить глаза и играть мускулами в стиле: «Да мы с братом на одном уровне, да я так же крут, у него просто жен больше», но потом вздохнул, сгреб трезубец и пошел себе пировать.

Аполлон вылечил Гектора, посоветовал больше не ловить валуны грудью, а лучше пойти и поиграть с факелами.

Гектор послушался и поджег корабль Протесилая.

В общем, всеё было крайне плохо, но потом эллинов все-таки спас кое-кто страшный, пришедший в стан троянцев, из двух слогов и на «п».

Патрокл, конечно.

А нтичный форум

Афина: А это такая дополнительная способность – превращаться в птицу и усыплять пением?

Гипнос: Вы многого не знаете о подземных.

Афина: Просто вот… у тебя близнец есть, так он тоже…?

Танат: Ну да. Превращаюсь в птицу, убиваю пением.

Гермес: Просто не все ожидают увидеть пингвина, лол.

Гипнос: И да, таким пением убить – раз плюнуть.

Афина: Так почему он ни разу…

Аид: А на что мне в подземке убивающий пением пингвин?!

Персефона: А я б завела, хорошее дело.

Афина: …мы многого не знаем о подземных…

26. Годный косплей

Патрокл увидел горящие корабли и возрыдал. С чем и пришел к своему другу Ахиллу, который упорно теребонькал обиды и в битве принципиально не участвовал. Патрокл ждал чего-то похожего на «Ты чавой-то сам не свой, не румяный, не живой, аль троянец допекает, али хочется домой?»

Но дождался другого:

— Чего ревешь, как девчонка, которая маму потеряла? Докладывать по форме!

— Э-э… — сказал Патрокл, показывая на стан греков. — Корабли же… горят. Греки… погибают. Слушай, ну можно я уже им вломлю?! В твоем костюме и от твоего имени?

Ахилл подумал и согласился, что вломить-то — это, конечно, всегда можно, но пока что рано. Потому как там веселье только начинается, а вот когда огонь и к нашим кораблям подберется — это конечно.

Тут как раз корабли в стане греков затрещали-занялись, и Ахилл сказал, что да, пора тебе, друг любезный, свершать великие подвиги. Сей момент, я тебе только войско построю и лирой вслед помашу. Да, и не ходи там к Трое, места ненадежные.

Войско Ахилл воодушевил от всей широты натуры: «Мирмидоняне! Айда сражаться насмерть, чтобы гнусный Агамемнон таки понял — какого славного героя обидел!»

— Пойдем-ка мы лучше драться, — сказали слегка удивленные целью мирмидоняне и таки пошли.

Войско возглавлял Патрокл, который отчаянно косплеил Ахилла, ибо был в его доспехах и шлеме, а также и при его оружии. Поведению друга Патрокл тоже подражал без труда, а потому троянцы посмотрели (он выкашивает нас толпами и орёт, что Агамемнон — чмо!) и поверили.

И внезапно как-то все разом вспомнили, что нет места лучше дома, и вообще, у Трои крепкие стены и надежные двери, и греки сегодня нам уже хорошо показали тыл, а мы им еще нет, как-то невежливо получается.

В общем, до боли привычное поле боя опять превратилось в поле забега. Впереди бодро неслись троянцы, а за ними — Патрокл. Нужно отдать должное Патроклу — вживание в роль было на таком уровне, что Станиславский бы тоже спасался бегством, с криками: «Таки верю уже, верю!» Потому убежать удалось не всем.

Среди неубежавших затесался царь Ликии Сарпедон, он же по совместительству сын Зевса. Нет, Громовержец, в общем-то, хотел спасти отпрыска, но тут подошла Гера и заметила, что один раз блат — он и для других блат, вот все начнут спасать из битвы сыновей-племянников-троюродных внуков — кто у нас вообще воевать останется?!

Зевс согласился и дал сынулю убить, после чего начал стенать, сокрушаться и желать моральной компенсации. В результате для пущей пышности Сарпедона обмывал и обряжал Аполлон (явно давно не мывший смертных покойников), а относили к месту погребения и хоронили Танат и Гипнос (надо думать, счастливые по уши внезапными курсами повышения квалификации с присвоением профессий грузчика и похоронного тамады).

Патрокл тем временем методично обнулял вокруг себя количество троянцев, твердя под нос мантру «Нужно думать как Ахилл, нужно думать как Ахилл, нужно думать… о! а чего думать-то?» Тут на Патрокла снизошло божественно-актерское озарение, он слился с ролью Ахилла целиком, впал в состояние «Да давил я вас всех своей единственной уязвимой пяткой» и полез через забор к вражине в огород. В смысле, на стену, брать Трою.

Но тут уже встрепенулся Зевс, полистал сценарий и вспомнил, что «Такого у нас тут не записано». Потому послал Аполлона осваивать новую профессию — «спихиватель со стены неуправляемых героев».

Патрокл лез за стенку. Аполлон его сбрасывал. Патрокл лез на стенку. Аполлон его сбрасывал. Где-то в стороне Гермес бормотал, что такое надо бы увековечить, и вдумчиво рисовал проект первой неваляшки.

— Ой, нет, — обреченно констатировал Аполлон после очередного смачного «Хрусть!» снизу и бодрого: «Беру разбеееееег!». — Оно таки опять ползет!

После чего крикнул античному паркуристу, что хватит уже, хватит, не тебе суждено взять Трою.

— Ну вот, — огорчился не добежавший до стенки Патрокл. — Раньше, что ли, сказать не мог. Пойти, что ли, троянцев поубивать…

И пошел убивать троянцев и выпилил дополнительно двадцать семь человек и возницу Гектора как бонус.

Но тут Аполлон слез со стены, оделся во мрак и провозгласил, что все, я злая фея, час пробил, сейчас доспехи превратятся в тыкву.

Но в тыкву ничего не превратил, а просто снял с Патрокла шлем и расстегнул его доспехи. Пока Патрокл пытался опомниться («Это вообще нормально, когда посреди боя тебя раздевает олимпиец с двусмысленными пристрастиями») и решить, как сберечь оставшийся гардероб, незащищенная спина ненавязчиво поймала копье. «А что, так вообще можно было?!» — резонно подумал Гектор и добил Патрокла.

— Ну, что сказать, — промолвил тот, — победил, красава. Самостоятельный герой, ути-пути. Эгей, у тебя там Танат за плечами!

— А нет там никакого Таната! — воскликнул Гектор, который на всякий случай за плечи-то посмотрел. — Да и вообще, я и тебя победил, и Ахилла победю, и… а, стоп, он уже мертвый. Как-то неудобненько получилось.

Античный форум

Афина: Танат правда стоял у Гектора за плечами?

Гипнос: Нет, мы как раз хоронили Сарпедона. И да, Аполлон халтурщик.

Аполлон: Я не профессиональный мойщик покойников, сколько можно объяснять?! И я не знал, что это женский хитон! И что это румяна Афродиты! И… и вы вообще сами…

Гипнос: Ну да, возможно, мы зря позвали Пана в качестве плакальщика. Но идея с хороводом вакханок не так уж и…

Танат: Вообще, я получил определённое удовлетворение, закопав сына Зевса. К чему бы это?

Геката: Медитативная, спокойная работа с землёй, отсутствие стрессов. Ну, и сын Зевса. Рекомендую заниматься этим регулярно.

Гера: Какой же вы, оказывается, чуткий, душевный народ…

27. Только который в гробу - ничего...

В общем и целом понятно, что воевали троянцы и эллины как-то довольно странно. Например, господа герои чересчур часто с воплем «Рвал я вас как Герка гидру» бежали в самую гущу врагов. Или хватали обильно раскиданные повсюду валуны и начинали метать во все стороны. Но круче всего – это намерение вот сей же час снять с противника хорошенькие доспехи. То есть, тут вокруг бой, копьями-мечами тычут, где-то в отдалении Зевс грозно супит бровь, но это мелочи, там же такие узорчики на броне!

А это значит, что внезапно объявившийся на поле боя труп Патрокла был для троянцев в чем-то даже привлекательнее Елены (она-то была величиной привычной). Потому что раз – труп можно раздеть (не подумайте чего, просто на нем же доспехи Ахилла!) Два – над трупом можно надругаться (не подумайте чего, опять же).

Битва за кадавр получалась грандиозной и с должными нотками сюра. С одной стороны выступали царь Менелай с Аяксом на подтанцовке и с девизом: «Не дадим роднулю на поругание!» На второй стороне был Гектор с троянцами, которые четко знали: Аполлон начал раздевать Патрокла, потому нужно продолжать до победного. Да и вообще, нужно же что-нибудь уже в Трою принести как трофей, мертвый Патрокл – лучше, чем ничего.

В целом, получалось что-то вроде коллективного боевого шизофренического танго. Троянские герои отбивали тело и начинали его раздевать (пока что не оскверняя, хотя и хотелось). На них налетали эллинские герои, кого-нибудь убивали, хватали кадавр и начинали тащить в сторону лагеря. Троянцы с воплями: «Там же еще наручник остался!» кидались следом. Гектор в сторонке надевал на себя успешно стянутые с Патрокла детали гардероба…

Афина ходила и наполняла отвагой эллинов, Зевс немножко наполнял отвагой троянцев, философствовал и безумно троллил. Он, например, решил, что в переодевалки лучше играть в темноте, а потому сотворил вокруг тела Патрокла локальный Мордор, с тьмой и пока что без Саурона. То есть, вокруг тела Патрокла все сражались в темнотище, время от времени кто-нибудь выкатывался на ясно солнышко, крутил головой, пучил глаза, бормотал: «Во меня приложило» – и опять входил себе в Сумрак.

Ещё Зевс комментировал происходящее в тролльско-философском стиле: «О, Гектор! Вот зачем ты надеваешь на себя доспехи того, кого все боятся? Гектор, окстись, они ж тебе малы! Эх, ладно, я вам на сегодня еще дам победу, но дома тебя уже не дождутся, бгы-гы».

Где-то в отдалении стояли и плакали кони Ахилла. Потому что при виде творившейся фигни могло, в общем-то, расплакаться любое здравомыслящее существо.

И да, всё это время Ахилл упорно сидел у шатра и теребонькал обиды, но теребоньканье выходило уже каким-то даже и тревожным, потому как «вот дал товарищу доспехи на погулять – а он к ужину не возвращается, уж не случилось ли чего».

Тут в лагерь явился вестник с говорящим именем Антилох и… в общем, до Ахилла, хоть и с запозданием, но донесли истину.

Ахилл восскорбел и возрыдал так громко, что его услышала мать-Фетида и пришла к нему с нереидами, чтобы тоже возрыдать.

Плакали уже не только кони. В центре скульптурной композиции драл волоса и самопосыпался пеплом Ахилл. Его держал за руки, чтобы он не ткнул себя в стратегически важную пятку, Антилох – который тоже рыдал, потому что его «анти» уже явственно было недостаточно. Над сыном убивалась Фетида, в духе: «Ах, зачеееем ты на свет появился, ах зачеееем я тебя родила?» Вокруг кружком стояли нереиды и хором причитали: «Ой, мы тоже уже таки рыдаем… а что опять случилось?»

– Но… Зевс сделал как ты просил, и теперь греки тебя зауважали… - попыталась вставить Фетида, но была срезана непоколебимым:

– Но я же не знал, что Патрокл умрет, а он умер, и Гектор снял с него мои доспехи, так что теперь у меня новая мишень – Гектор, а-а-а, не хочу я жить, если не смогу убить Гектора…

– Э, – сказала малость ошарашенная Фетида, - ну, мне как-то неловко еще раз идти и гладить Зевса по бороде, чтобы он теперь дал победу эллинам… Так что тут уж справляйся сам, только подожди, пока я за новыми доспехами-то сгоняю.

Ахилл согласился и остался скорбеть.

В это время игра в «отбери у противника кадавр Патрокла» входила уже в последнюю стадию, и Гектор был уже недалёк от того, чтобы овладеть желаемым (нет, не доспехами. Да, вы верно поняли его странные устремления). Тут уж боги не выдержали и послали к Ахиллу Ириду, которая тактично намекнула, что герой, может, уже как-то хватит драть волоса, как насчет того, чтобы труп товарища у троянцев отобрать?

– Но у меня же нет доспе… – вякнул было Ахилл, но божественное начальство цыкнуло, что ты, мол, герой или где? Нет доспехов – вали врагов харизмой, Геракл вообще справлялся при помощи обнимашек и пения!

При помощи обнимашек справляться с такой тучей народу было как-то накладно, потому Ахилл выбрал второй вариант, взошел на вал, посмотрел на битву и возопил а-капелла, ибо божественных тимпанов с Олимпа не доставили.

Троянцы к сольному выходу оказались не готовы, а потому впали в шок, трепет и панику, бросили оружие и начали разбегаться в разные стороны, местами по головам своих же. Кто-то после краткого приступа восторга остался на поле брани с лицом, на котором неявно значится инфаркт миокарда. Где-то далеко-далеко загрустил Пан (талантливая, одначе, молодежь растет).

Эллины, натренированные речами Одиссея и застольными песнями Аякса, шока избежали и под шумок бодро утащили ценный кадавр в лагерь.

И тут Ахилл сразу же опять стал драть волосы, рыдать и тосковать. Уже на трупе Патрокла, но труп за день видал и не такое, посему остался равнодушным.

А Фетида тем временем отправилась к Гефесту и попросила его сделать сынуле новые доспехи. Гефест сделал, а Гомер про них спел целую главу.

Но мы так не будем.

Записки из подземки. Аид

Приходил Гермес, привёл Патрокла. Рассказывал, что троянцы с эллинами там вроде как уже и не за Елену бьются. На вопрос – за что тогда? – мялся, хихикал, странно переглядывался с Патроклом. Патрокл вообще заявил, что рад к нам попасть, а то там такое, что даже кони плачут. Что вообще там происходит?

Приходил Танат, злой и оглушённый. Что-то шипел про наследников Геракла и «что ж там начнется, когда этот в бой выйдет». Не понимаю, но сочувствую.

28. Кто не спрятался - я не виноват

Вернувшаяся утром в лагерь мирмидонян с доспехами Фетида ещё раз убедилась в упорстве сына: Ахилл, который рыдать и закапываться в пепел начал еще вечером, по-прежнему стоически рыдал и закапывался.

При виде утешающего приза (доспехи от кутюрье Гефеста, модель «Утрись, Гектор», последняя мужская мода сезона, слепят блеском без стразов) герой одновременно обрадовался и начал морально разрываться. Ибо с одной стороны таки хотелось всем показать блестяшку и эпично вынести троянцев. Но с другой стороны: «Но я же… я же должен скорбеть… а как же Патрокл, вдруг он протухнет… а я не успею доскорбеть…».

Но Фетида уверила сына, что ничего, она применит нектар и амброзию, покойник будет свежачком и бодрячком, лучше, чем был при жизни, а ты давай уже, обкатывай подарок.

Радостный Ахилл надел доспехи и рванул в лагерь эллинов с воплями: «Все на схоооод! Мочи троянцев, я с вами!»

В лагере эллинов, который к тому времени напоминал филиал Параолимпийских игр, встретили появление Ахилла с вялым: «О, мы типа так… воодушевлены».

Хромающий Агамемнон как-то подозрительно быстро начал бить себя в грудь и восклицать: «Ах, как я перед тобой виноват, давай я отдам тебе дары, Брисеиду отдам, еще чего-нибудь отдам, пойдем хотя бы пожрём немного…»

Бодрый Ахилл от даров отмахивался уязвимым местом (пяткой) и восклицал что-то вроде: «Найн! Найн! Бить троянцев! Давайте уже бить троянцев! Ну, почему вы не хотите бить троянцев?!»

Эллины мялись и не решались. С одной стороны, назревал эпичный ответ в духе: «Да потому что мы (злобная метафора) бились за свой (эпитет) лагерь, а потом за свои (эпитет) корабли, а потом еще за (много эпитетов) тело Патрокла, пока ты (сложный античный обидный эпитет) сидел в лагере и теребонькал свои обиды (длинная метафора, объединяющая Ахилла, лиру, обиды в одно неудобоваримое синтаксическое целое)!» С другой стороны, перед ними сейчас мужик, который только заорал – оп, и троянцев сразу стало меньше. А вдруг он того… на крик перейдёт.

Надежда оставалась за Одиссеем, который посмотрел в глаза Ахиллу проникновенным взглядом и начал вещать: «Даю установку – пожрать… А, то есть, в смысле, воинам нужно отдохнуть и подкрепить силы. А давай я тебе дары принесу? Ну, а давай? И вообще, утро вечера мудренее». Сбитый с духу «мочить прямо сейчас» Ахилл согласился, принял дары и согласился мочить завтра. Но всё равно вздыхал и печалился.

А утром все всё-таки построились и двинули бить троянцев. Армия шла. Щиты гремели. В сторонке кони Ахилла беседовали с Ахиллом (обычная картина, почему нет).

Если конкретно, то конём Ксанфом было внезапно сказано следующее:

- Ну, ты за Патрокла извини. А тебя-то мы из битвы вынесем, но только сегодня. А потом тебя прибьёт Аполлон и смертный муж. Игого.

- Говорящая лошадка! – сказал Ахилл на это. – Лучше б ты молчала и плакала. Потому что я вообще-то в курсе.

А тем временем Зевс решил, что семья как-то уже без дела и засиделась и объявил, что «вход на битву свободный, будем рады видеть всех желающих». Желающие быстро определились со сторонами.

В команду эллинов записались: Гера, Афина, Посейдон, Гермес и Гефест.

В команде троянцев оказались Афродита, Арес (жена с любовником против мужа) Аполлон и Артемида, Латона (у них был семейный подряд) и речной бог Ксанф (который тёзка коня).

Битва началась, как хороший такой концерт. Афина и Арес заорали друг на друга «Мортал Комба-а-а-ат!», Зевс добавил музычки громами, Посейдон сделал «Тыдыщ» потрясанием земли. Где-то под землей Аид схватил швабру и начал тыкать в потолок, приговаривая: «Эй вы там, наверху! Вскую ли грохот с утра, я тут сплю вообще-то!»

И грянул бой (да, в очередной раз). Ахилл таки дорвался и начал мочить и почти даже уже замочил Энея, но тут Посейдон вдруг решил, что он такой весь внезапный, почему бы не помочь троянцам. А потому Эней был схвачен могучей рукой и переброшен куда-то за пределы битвы с наставлением не соваться на передовую, пока жив Ахилл.

– Да я… это… и не буду… бяк, - ответил Эней, приземляясь после полета.

Ахилл, из-под носа у которого Энея выдернули, пожал плечами и начал гоняться за Гектором с воплями: «Иди сюда! Я твой Трой ворот шатал!» На что Гектор делал мужественную челюсть и отвечал, что я вот сейчас ка-а-ак выйду, каа-а-ак дам тебе, бойся лучше ты!

– Да чего мне бояться, – логично удивился Ахилл. – Со мной тут КОНИ РАЗГОВАРИВАЮТ!

И попытался было гвоздить Гектора, но тут Аполлон утащил добычу подальше. Ахилл расстроился и начал гвоздить других троянских героев. Этим делом он занимался с такой самоотдачей, что трупами завалил русло реки Скамандр, и бог Ксанф (тот, который тёзка коней) за это очень на него обиделся.

И начал Ахилла топить. А Ахилл начал тонуть и причитать, что ой-ой-ой, это какая-то неправильная речка, наверное, она даёт неправильную воду! Я в неё, понимаешь, трупы, а она меня – топить, беспредел какой.

– А и верно, – беспредел, – сказала Гера и послала на помощь Ахиллу Гефеста.

Который начал вдохновенно пиромантить и цитировать Чуковского:

Море пламенем горит,

Выбежал из моря кит…

Только гекзаметром.

Горело, конечно, не море, а речка, вернее, вокруг речки. А выбежал из нее не кит, а Ксанф, с воплями: «Да ну вас всех в Тартар, туды-растуды, чтобы я с вами еще раз связался!»

Гера сказала сыну: «Фу», Гефест погасил огонь, Ксанф остался существовать в виде ухи (местами с фрикадельками, если вспомнить о трупах).

Тут все боги вдохновились, воодушевились и тоже пошли гвоздить других богов.

Арес, например, попер на Афину, за что был жестоко бит по шее. Валуном в несколько обхватов. В роли отчаянной санитарки, выносящей Ареса с поля боя, попыталась выступить Афродита, но Афина уже вошла в режим, и потому Афродите прилетело копьем.

Тем временем где-то в окрестностях бегал Посейдон и звал: «Аполлон, давай подеремся, а то Арес уже занят!» Аполлон шифровался и делал вид, что он просто гордый, стройный кипарис. Миролюбивый и быстро удаляющийся от Посейдона.

– Ах ты так?! – возмутилась Артемида. – Брат, вернись, наваляй ему, ну и что, что он твой дядя!

– Ах ты так?! – возмутилась теперь уже Гера, отобрала у Артемиды лук и устроила этим же луком показательную порку, после которой Артемида как-то вдруг утратила воинственность, возрыдала и убежала, теряя стрелы из колчана. За Артемидой, философски подбирая стрелы, шла Латона. Она-то помнила, что связываться с Герой – себе дороже.

После чего боги вернулись на Олимп, где ждал пытающийся проржаться Зевс. А вот у Трои действо продолжилось.

Потому что троянцы, подгоняемые бодрыми пенделями Ахилла, очень-очень хотели домой, но могли не успеть. Но тут Аполлон принял облик троянского героя, и пока Ахилл пытался вычислить его сложную траекторию бега, ворота города таки приняли почти всех желающих.

– Фух, - сказали троянцы, вытирая пот. – Успели.

– Упс, – сказал Гектор, который остался перед воротами в одиночестве.

Записки из подземки. Геката

Шум, гам, мешают работать. Заходил Гермес за снадобьем. Спросила, в форме чего у него такой оригинальный синяк. Ответил «В виде швабры», посмотрел печально.

29. Об эталонах доблести

А в это время Ахилл бежал за Аполлоном. Который уже начал было вспоминать об участи Ареса и понимать, что сейчас будет больно бит. А потому решился раскрыть свое инкогнито и возопил: «Бе-бе-бе, я на самом деле бог Аполлон, меня бить нельзя!».

— Но… Диомед же бил Ареса, — напомнил Ахилл.

— Но я же в домике, — напомнил Аполлон.

— А, ну тогда ладно, — ответил герой, увидел Гектора возле Трои и побежал бить Гектора.

Гектор, увидев, что на него несется что-то злобное, орущее и имеющее целенаправленность тарана и скорость средней электрички, понял, что героизм и пафос — хорошо, но бегом от инфаркта — все-таки лучше. Потому взял с места в карьер и галопом поскакал вокруг Трои. Ахиллес в разочарованных чувствах (хотел кровавый поединок, получил легкую атлетику) поскакал следом.

А теперь можно включить у себя в голове музычку из «Шоу Бенни Хилла» и под нее просмаковать вот этот факт: герои вокруг Трои обежали трижды. То есть, вокруг города. То есть, фактически, на четвертом кругу героям уже угрожало превратиться в постоянные спутники Трои («А что это там вращается?» — «А это опять Ахиллес за Гектором… или Гектор за Ахиллесом… Да ладно, мы уже и не особо понимаем, кто за кем»). Но тут Аполлон посмотрел в свой хрустальный шар (ну ладно, на жребий Гектора), подытожил, что «у Стрельцов сегодня неудачный день, я не могу так работать», — и убыл на Олимп, громко скорбя о путях Ананки и гороскопах.

На вахту заступила Афина, которая оказалась зело коварна: остановила Ахилла и обещала победу; остановила Гектора, притворившись родным его братом Деифобом, и обещала помочь.

И, понятное дело, не помогла. То бишь, в момент боя богиня копье Ахиллу вернула оперативно, а вот Гектор остался без копья и с четким осознанием: «Ой-ой-ой! Это был какой-то неправильный Деифоб!»

После чего Гектор предпринял отчаянную попытку кинуться на танк с гранатой, то бишь на вооруженного копьем Ахилла с мечом. После чего получил рану в шею и отправился помирать со словами:

— Ну, ты хоть тело-то мое за богатый выкуп родителям отдай, а?

— Да ни за какие мильёны! — пламенно ответил Ахилл. — Да я вообще готов тут тебя на куски разодрать, и вообще, у меня собаки некормлены.

— Ну, тогда буэ, — опечалился помирающий Гектор. — А, да. Ты скоро умрёшь.

На сим голливудское помирание закончилось, потому что за тенью явился взмыленный Танат, бормочущий что-то о проклятых марафонцах, которых на крыльях не догонишь.

Тут, понятное дело, подоспели греки и начали тыкать в кадавр копьями (рефлексы на уровне енота-полоскуна — добить уже добитое).

А доблестный Ахилл родил из себя доблестную мысль, доблестно проколол убитому врагу (вообще вот безо всякой помощи убитому врагу) сухожилия на ногах, доблестно привязал к колеснице и доблестно решил совершить круг почета.

Ахилл торжествовал, в Трое плакали, кадавр Гектора безмолвствовал.

На Олимпе медленно начинали супить брови.

Назревали похороны, и очень возможно, что не только Патрокла и не только Гектора.

Записки из подземки. Аид.

Приходил Гермес с тенью Гектора. Впервые вижу запыхавшуюся тень.

Приходила Стикс, ломала руки. Орала: «И вот это побывало в моих водах!» Успокоил, услал лечиться вином с Гекатой.

Приходил вымотанный Танат, мечтательно сказал что-то вроде «Я б сам уже укусил его за пятку». Сижу, думаю, что в его случае вино с Гекатой может уже и не помочь.

30. Проблемы с покойничками

И вот как-то очень спонтанно в лагере ахейцев образовалось ажно два проблемных трупа. Первый — это который несвежий, но пока что еще не похороненный Патрокл. Второй — это свежий, который в прошлом назывался Гектором, а в лагерь ахейцев приехал за колесницей Ахилла в качестве такого античного «Педигри» (мои собаки кушают Гектора, у них игривый нрав и блестящая шерсть!). Теперь-то можно было разгуляться, уменьшить количество проблемных трупаков в истории и хоть кого-то пафосно схоронить.

Так что народ вскоре отлично отдохнул на похоронах Патрокла. Были жертвы, были стенания до утра у моря («Это снова стонут чайки в жутком страхе перед бурей?» — «Нет, опять Ахилл рыдает, а уж лучше б глупый пингвин»), были костры, торжественные шествия, опять рыдания (Ахилл на это дело был прямо-таки неистощим), обрезания волос в знак скорби, торжественные игры с призами, мордобоем и выпивкой — ну, словом, все чин чинарем, приличные похороны.

Недовольными остались разве что собаки, которым ценного «Гекторгри» не перепало, поскольку над трупом Гектора, сурово бдя, стояли Афродита и Аполлон, первая — с драгоценными маслами, второй — хмуро бормоча «я тучка-тучка-тучка» и образуя для трупа приятный тенечек.

Надо думать, Афродита и Аполлон программой торжеств тоже не были особенно осчастливлены. А, да, Ахилл тоже оставался стабильно недоволен, поскольку после игр сначала опять рыдал, а потом решил развеяться, пошел среди ночи, потаскал еще труп Гектора вокруг погребального кургана на колеснице (о том, бегали ли за колесницей Афродита и Аполлон, сурово бдя, аэдами так и не было сказано).

В общем-то, положение «труп Гектора лежит бесхозный, собаки не едят, Ахилл таскает за колесницей» примерно на одиннадцатый день уже начало серьезно напрягать богов на светлом Олимпе. Потому что неэстетично, неэтично, и вообще, вон Аполлон уже негодует, потому что ему надоело изображать тучку.

— А давайте Гермес его просто сопрёт? — выдвинулся какой-то генератор идей.

— Во, спасибочки, — приуныл Гермес, воображая себя с одиннадцатидневным кадавром Гектора в объятиях.

— А это вообще нормально? — призадумались Гера, Афина и Посейдон. — То Зевс гоняет Таната с Гипносом своего сынка смертного хоронить, то теперь Аполлон в роли тучки. Может, как бы, уже и сказать герою, что он поступает нехорошо?

— Ша, народ, — выдал Громовержец, — сейчас сделаем.

После чего к Ахиллу была отправлена его мама, а к Приаму — Ирида, обе с похожими вестями.

— Сыночка, — сказала Фетида. — Твои покатушки с Гектором на колеснице Олимпу как-то уже и фу. Так что придет к тебе Приам, а ты… нет, не за ногу и об стенку. Нет, не привязать к колеснице. Нет, там другая воля богов. Да, сыночка, разговор будет долгий…

— Бери шинель, пошли домо… э-э, бери дары, пошли к Ахиллу, — сказала тем временем Ирида Приаму. — И это. У тебя тут вокруг трона куча громко рыдающих сыновей, до них только сейчас дошло, или они за все одиннадцать дней не охрипли?

Приам внял воле богов, наготовил даров, отцепился от жены и громко рыдающих сыновей и поехал в стан греков. По дороге отряд из Приама и даров усилился еще и Гермесом (который, видимо, все же решил поучаствовать). Гермес провёл Приама в лагерь мирмидонян — и се, великая встреча состоялась.

— Ой, какой ты трогательный, — сказал Ахилл, глядя, как Приам рыдает у его ног. — Чот я сам папку вспомнил. Ну, хватит уже валяться, я сегодня гостеприимный, вставай, садись, поговорим.

Робкий вяк Приама на тему «да я не встану, пока ты мне тело сына не вернешь» был пресечен насупленными бровями и четким:

— Если я сказал, что я гостеприимный — значит я гостеприимный! Тело — отдам, потому что надо. А ты давай меня не зли, а то опять сорвусь в ярость и депрессию, отправлю тебя вслед за сыном, неудобно получится.

Уяснив себе глубины милосердия Ахилла, старец глубоко офигел и даже попировал с убийцей сына (продолжая офигевать — насколько же тот богоподобен). Гектора тем временем, отмыли, приодели и положили на повозку — жених женихом.

Ахилл же до того расчувствовался, что таки показал себя с хорошей стороны и обещал не начинать боевых действий, пока Гектора не похоронят (а то скорбь, шествия, отрезания волос, опять скорбь, стенания у моря — плавали, знаем). И даже приказал соорудить для Приама роскошное ложе, чтобы тот мог выспаться, поскольку царь Трои уверял, что не спал со дня смерти сына («Но это же… одиннадцать дней?» — «Пф! Ты слышал, сколько у меня детей? Ты думаешь, мне вообще сон нужен?»).

Пока Приам почивал, Гермес думал. Думал он о том, что спать среди вражеского лагеря — это как-то даже немножко неосмотрительно. Опять же, вдруг кто мимо будет идти, приберет и кадавр Гектора, и Приама, а там опять кто-нибудь приедет за выкупом, опять ляжет спать… так и Троя в лагерь переедет. В общем, Гермес растолкал царя Трои и велел досыпать в Трое.

Приам внял и поехал к Трое. Где все очень начали скорбеть по Гектору, рыдать, рвать на себе волосы, а потом… ну, в общем погребальный костер, скорбь, пиры… да-да, где-то мы это уже слышали.

Античный форум

Аполлон: Нет, почему это я должен был держать тень над телом Гектора?

Афродита: А почему меня туда с маслами послали?!

Афина: Ну-у, отец пытался привлечь к делу Таната и Гипноса, но, во-первых, тогда у тела была бы слишком хтоничная тучка и слишком дебильный помазыватель…

Арес: Ага, во-вторых, после первого же дня тучка пошла бы разбираться с Ахиллом насчет «Ну, и сколько он тут будет валяться?!»

Гермес: Есть мнение, что после этого Приаму были бы выданы скопом все троянские покойники, в том числе уже похороненные.

Афина: Да, и ещё кое-кто начал свой ответ с «Проблемы нужно решать в корне! Знаете, в пятку можно ткнуть многими подручными средствами…»

31. А ну-ка девушки, а ну-ка парни

— А что будем делать с Пентесилеей?

— Так это… сжечь!

— Но она же красивая…

— Но она же мертвая.

— Но она же красивая!

— Ну ладно… но потом сжечь!

Предположительно, беседа Ахилла с эллинами

После того как Гектор не убежал от Ахилла, троянцы сразу впали в скорбь и депрессию и за стены города выходить перестали (потому что за стенами города был Ахилл). Но Елену не отдали и денег Менелаю не вернули, потому что кто там знает греков, вон они какие внезапные, вдруг они устанут и уйдут.

И как раз в этот момент троянцам привалило внезапное счастье в виде союзников, которые девять лет спешили на помощь и вот, доспешили.

Первыми на помощь явилась плотная толпа феминисток, в смысле, амазонок. Царица амазонок Пентесилея сходу поинтересовалась, в какой стороне тут нарушаются права женщин и, получив неопределенный ответ «Да тут античность, тут вообще везде нарушаются… но корабли греков вон там» — побежала давать представителям сильного пола пинков.

При этом очень может быть, что Пентесилея брала регулярные мастер-классы у Артемиды и Афины. Или запаслась какими-то особыми тряпками, которыми и прогнала храбрых греков из-под стен Трои до кораблей.

Античные герои реагировали очень достойно:

— Там войско троянцев.

— Видали мы войска троянцев…

— Там троянские герои.

— Пф, мы тоже тут все такие герои.

— Там бешеная баба, которая обещает спалить ваши корабли.

— О, эта раз сказала — сделает. Хлопцы, бежим!!

Позорный забег взад к кораблям проходил без участия Ахилла и Аякса. Ахилл, как мы помним, уже совершил не так давно эпический кросс вокруг Трои, а потом еще долго таскал Гектора за колесницей — ну, словом, герой вернулся в свое привычное состояние. В смысле, да, он лежал у кургана Патрокла и громко стенал. Аякс решил составить компанию, потому что кто там знает, может, стенания — это такие новые античные стероиды, которые придают Ахиллу его непобедимость.

Постепенно до скорбящих героев начали доноситься задорные женские выкрики: «Пинай по бубенцам!» и «Кто тут хотел Елены, можем заменить!» Скорбь оказалась вытесненной сильномогучей мыслью «Там же бабы!»

Герои пришли в неудержимое состояние. Герои устремились в бой.

Пентесилея, конечно, пыталась вскрыть могучую и неуязвимую ахиллоконсерву своим копьем, но доспехи Гефеста ей шансов не оставили. Ахилл подождал, пока амазонка в него потычет тут и там, потом сказал: «Шашлык из тебя будет» — и приготовил оригинальное блюдо из конины и амазонщины, нанизав на копье царицу вместе с конем.

А потом снял с царицы шлем и очень, очень расстроился, потому что оказалось, что под шлемом хороший такой экстерьер. С которым не худо было бы и задружиться. И вообще, какие-то высокие чувства переполняют, и жениться бы не прочь…

Где-то в небесах кипела разборка между Танатом и Эротом. («Ты вообще куда стреляешь, Афродита твоя мать? Это моя добыча!» — «Да ладно, не успел пальнуть малость… ну, что может случиться?!»).

Пока что возле внезапно влюбленного в мертвую амазонку Ахилла случился Терсит. Терсит — это такой эллинский Квазимодо, который, судя по описанию у Гомера, взят был эллинами к Трое только чтобы послать его на троянцев в психологическую атаку. Ну, и еще для поднятия боевого духа, потому что «Жизнь отстой, девять лет сидим у Трои, корабли горят, все раненые…, а нет, вон идет Терсит, жизнь прекрасна». Терсит был кривоног и хром, как Мойдодыр, лыс как пятка Ахилла и постоянно пребывал в настроении Геры, которой Зевс вот только что изменил, три раза. За свой нрав Терсит однажды получил от Одиссея целительную мотивацию скипетром по спине.

Мотивации одного раза и скипетром показалось мало, потому что Терсит попёр насмехаться над Ахиллом в духе «эй, я остался жив после скипетра Одиссея, так что ничего ты мне не сделаешь, и вообще, сейчас я этой амазонке в глаз потычу».

Ахилл от души размахнулся… и всем стало хорошо, кроме Гермеса, которому «бррр, вот эту образину еще и в Аид провожать».

А дальше Ахилл поднял царицу амазонок на руки и бережно вынес с поля боя. Скромные аэды говорят, что — чтобы похоронить. Остальные утверждают, что похоронить-то, конечно, имело место, но у Ахилла и Пентесилеи, вроде бы, после выноса с поля боя родился сын. На вопрос — КАК — аэды ответов не дают, бормочут что-то насчет бедра Зевса, «да и вообще, нравы античности такие античные».

В общем, кроме пробежки и греков до кораблей и осложнения семейного положения Ахилла вылазка амазонок особенных результатов не принесла. Кроме похорон в Трое, но это однозначно результатом не считалось.

Ну, и поскольку история уже заключает в себе суровую фемину, но пока еще не полностью толерантна — в историю добавился следующий союзник. Он же эфиопы. Он же царь Мемнон, который был сыном богини зари Эос и забавно рифмовался с предводителем эллинов Агамемноном.

Последний, здраво рассудив, что в бою следует избегать передозировки мемнонов, на передовую не совался. Ахилл внезапно тоже не спешил на встречу с эфиопом, ибо было предсказано: «На очереди к Танату ты за Мемноном следующий». Остальные герои решили, что с Мемноном должен драться кто-то равный по толерантности, потому выдвинули вперед старца Нестора. Потому что пенсионер и вообще, не жалко.

Эллинский аксакал быстро смекнул, что дело пахнет асфоделями, и стал звать на помощь сына с говорящим именем Антилох. Антилох начал бросаться в Мемнона камнями и вообще вести себя так, будто у него в слове нет приставки анти-. За что и был сокрушительно ликвидирован копьем.

Тут Ахилл вспомнил, что Антилох ему как бы друг, забыл о пророчествах и вышел с эфиопским царём стенка на стенку.

Бой длился долго, но на Олимпе привычно решили, что «первым умирают чёрные». Эфиоп тоже получил копьём, Эос оказалась в горе, а Ахилл наконец-то встал в очередь на фатальный укол в пятку.

Античный форум

Афина: Персефона, на каком языке посланник твоего мужа говорил с Эротом?

Персефона: Э-э, непереводимый подземный диалект.

Эрот: Ну, а чего, нормально же получилось.

Танат:?!

Эрот покинул форум.

Афина: Мне бы все-таки было интересно узнать — в чем секрет рождения ребенка у Пентесилеи. Исключительно в теоретическом аспекте. Если она была мертва…

Гера: Вот ради нашего блага — давай не будем раскрывать этот секрет, а?

Афина: Почему?

Зевс: Упущенные возможности. Упущенные возможности. Упущенные возможности.

Афина: А-а, снимаю вопрос.

32. Всё через левую пятку!

- Ау-у… это моё… больное место!

- Это ваше… пустое место!

(Предположительно, Ахилл и Аполлон)

Если в отношении других античных героев худо-бедно действовал принцип «Танат подкрался незаметно», то в случае с Ахиллом сначала раздались фанфары, потом включились прожектора, потом прибыл сам чрезвычайный уполномоченный Аида по летальным делам – в парадном хламисе и с непарадным выражением лица.

Но обо всем по порядку. Сначала троянцы в очередной раз испугались неистовства Ахилла и побежали прятаться в домике. Ахилл, пылая страшной мстёй за убитых друзей, побежал за троянцами, чтобы быть для них злым и страшным серым волком, всехубитьодиностаться и вообще взять Трою в гордом одиночестве.

Эти намерения сильно не устраивали Аполлона, который был мало того что защитником Трои, так еще и покровителем прорицателей, а предсказано было, что Трою возьмет не Ахилл, а Ахилл об этом как-то не догадывался и подрывал божественный авторитет. Потому Аполлон дождался, пока герой добежит до ворот, а потом посоветовал заворачивать оглобли, «и вообще, в сад, все в сад».

Но Ахилл уже дошел до стадии гнева «немножко Диомед и уже почти даже Геракл» (она же «боги по колено», она же «лупи богов треножником»). Потому собрался нанести красоте Аполлона нескоро поправимый ущерб посредством тыкания в красоту Аполлона копьем с размаху. Стрел бога герой опасался не особенно, поскольку был весь из себя неуязвимый, да еще в доспехах ковки Гефеста, да еще со щитом ковки Гефеста.

Тогда Аполлон задействовал свои божественные способности и сделал стрелу Париса самонаводящейся. Стрела коварно подкралась к Ахиллу с тыла и нанесла фатальный тык в уязвимое место. Оно же пятка. Оно же рычаг, за который Фетида держала сына при оздоровительном макании в Стикс.

Ахиллес такому ходу дел очень огорчился, а потому наговорил Аполлону много неприятного. Потом сходил на прощание в психологическую атаку и обеспечил Таната работой еще на полдня. Потом испустил вопль в духе «Да я вас с того света достану» - отчего опять бежали робкие грузи… троянцы.

Потом Ахилл решил, что основные дела на сегодня закончены, вытянулся и помер. Чем вселил в троянцев смутные подозрения – потому что вдруг он таким оригинальным образом в засаду залег, кто его знает.

Но понемногу троянцы все же осознали, что на поле опять внезапно объявился ценный кадавр. Мало того – еще и в золотых доспехах ковки Гефеста, отчего труп Ахилла в ряду других павших героев сразу как-то выиграл и перешел в разряд «Суперприз».

И троянцы сразу воодушевились, а эллины сразу как-то поняли, что мертвого Ахилла могут разобрать на сувениры, а он вообще-то нужен как главный персонаж предстоящих похорон, и вообще, золотые доспехи тоже пригодятся. Потому труп был героически эвакуирован силами Аякса (Большого) и Одиссея (хитрого). Аякс кантовал груз, Одиссей же выполнял роль конвоя-прикрытия, отбивался от троянцев и пугал их своей мудростью.

А потом настало время всеобщей скорби. Правда, Фетида, увидев, что сыночка отбыл к Аиду, слишком активно показала родственные гены: издала вопль и перешла на ультразвук так эффектно, что многих эллинов пришлось ловить уже у кораблей.

Но в целом всё было пристойно: боги плакали, Фетида плакала, были соревнования, костер, пиры, дары – в общем, почти что всеобщий праздник, аж заканчивать не хочется.

А потом Аякс Большой решил прогуляться в Аид за Ахиллом. Так что заканчивать и не пришлось.

Античный форум

Афина: Я думала, Аполлон клялся Фетиде присматривать за Ахиллом.

Аполлон: …ну, можно сказать, я с него глаз не спускал.

Арес: Самонаводящиеся стрелы? Серьезно?

Аполлон: Новшество. Могут проползти даже в труднодоступные места!

Одиссей: Ну почему, почему он не приложил подорожник?!

33. Хоронили героя - сломали три кифары...

Аякс был вообще колоритным персонажем. Хотя бы потому, что существовал в двух экземплярах – Большом (у нас речь как раз о нем) и Малом (а вот он как-то не засветился). Еще у Аякса была своя пятка, которая немножко подмышка. В общем, ходили слухи, что как-то, когда Аякс был еще ребенком, в гости к его папе завернул Геракл, захотел потренироваться в пеленании младенцев, но пеленок как-то не нашел, а потому упаковал младенца в шкуру Немейского льва. Отчего Аякс, якобы, стал неуязвимым. Почти весь, за исключением подмышки, которая то ли проявила анатомическую независимость и не захотела лезть в шкуру Немейского льва, то ли послужила рычагом, за который младенца держали при пеленании, то ли еще каким-то образом отличилась.

Ещё у Аякса был добрый нрав и лёгкая рука. Например, он подарил Гектору свой ремень. Тот самый, на котором Гектора потом таскал за колесницей Ахилл. Правда, рука у Гектора тоже была вполне себе легкой, потому что он подарил в ответ Аяксу меч. Которым… но вперед забегать не будем.

После смерти Ахилла остались ценные золотые доспехи, которые в курган не положили, ибо первое – слишком ценные, второе – Ахиллу уже явно ни к чему, разве что попиариться в Элизиуме перед Патроклом. Да еще и Фетида обозначила, что доспехи, мол, это такая ценная печенька для того, кто больше всех отличился при эвакуации тела Ахилла. Кто там больше всех отличился, к слову?

Претендентом номер раз как раз и оказался Аякс (который тащил). А претендентом номер два – Одиссей (который прикрывал). По этой причине дележка доспехов сразу стала невозможной. Ибо с подачи Одиссея она явно проходила бы в духе «это мне, это тебе, это обратно тебе, это еще раз тебе, я себя не обделил?» - после чего у Аякса остались бы подвязки наруча, а у Одиссея – все остальное. Аякс это понял и затребовал всё себе сразу. Одиссей пожал плечами и ответил взаимностью. А все остальные поняли, что дело идет к ссоре и предложили испытания/судейство:

- Только чтобы честно!

- Таки само собой, - ответил Одиссей и сделал до того честное лицо, что где-то на Олимпе с размаху укусила себя за весы Фемида Правосудная.

А дальше аэды в толковании событий расходятся. Кто-то утверждает, что героям банально устроили экзамен, в котором Одиссей победил, потому что Афина подсказывала ему с задней парты. Аякс, у которого не было шпор в виде олимпийцев, был отправлен на пересдачу. По другой версии, решать спор позвали пленных троянцев. Которые при виде Одиссея начали вопить и пытаться закопаться под землю, а при виде Аякса стали столбом в недоумении, потому что: «А это кто? А, да, был такой, он еще Ахилла тащил». Ну, а кто-то считает, что Одиссей пошел коррупционным путем, пообещал судьям печенек – и они отдали доспехи ему.

В общем, Аякс очень обиделся и попытался ближайшей ночью воплотить лозунг «Судей на мыло» в жизнь. Чтобы удобно было пускать Агамемнона и Менелая на мыло, Аякс взял с собой меч, который когда-то подарил Гектор. По пути наткнулся на бдящую неподалеку Афину, которой герой уже давно и активно не нравился (за высказывания типа «Сила есть – Олимп не надо» и «Я Олимп труба шатал»). Афина решила, что по такому случаю можно немножечко побыть Герой, и наслала на Аякса безумие.

В безумии Аякс был оригинален: к нему пришли не белочки, а быки. В том смысле, что за своих врагов-эллинов он вдруг принял коровье стадо («Да все они козлы… быки… а, в Тартар зоологию, мочи рогатых!») И начал мочить. И одержал над парнокопытными эллинами неоспоримую и сокрушительную победу. А некоторых вообще взял в плен и погнал к себе в шатер (вообразите размеры шатра или плотность трамбовки плененной говядины) и там начал медленно и изощренно делать из них тушенку.

Что именно делал с быками в шатре Аякс – аэды до нас не донесли. Но сам он утром решил, что покрыл себя несмываемым позором (что подозрительно) и решил заколоться (что неоригинально). А потом пошел на берег моря, взял меч, подаренный ему Гектором и воткнул в свою подмышку, которая была немножко пяткой.

А Менелай и Агамемнон, поутру заглянув в палатку Аякса, почему-то тоже очень сильно прониклись и даже хотели запретить его хоронить. Но тут пришел Одиссей и напомнил, что «тогда же нельзя будет погулять на похоронах». И Аякса похоронили как следует.

Троянцам явно нужно было просто посидеть и подождать, пока эллины таким же манером похоронят всех остальных.

Античный форум

Арес: Подмышка? Почему подмышка?!

Гермес: Ну, знаешь… уязвимость в труднодоступных местах.

Дионис: Я знаю более труднодоступные места!

Афина: Чисто с научной точки зрения… что же он всё-таки делал с этими быками?

Пасифая: А-э-э-э, у меня есть версия.

Европа: У меня есть версия!

Геракл: У меня есть версия!

Афина: О_О

Геракл: Вы чего? На быках плавать можно. Ну, и шашлык.

34. Ныряй и маскируйся

После смерти Аякса всё пошло своим чередом: герои ходили брать Трою, Троя активно окапывалась, олимпийцы жевали попкорн, Одиссей, четко осознав, что на остальных надежда плоха, осваивал навыки маскировки. Навыки осваивались так хорошо, что как-то раз Одиссей даже взял «языка» — сына Приама Гелена, того самого брата Кассандры, которому змеи в детстве вылизали уши. Общими усилиями из прорицателя была добыта следующая информация: «Чтобы пройти уровень в этом квесте, вам нужны будут читы! В том смысле, что не взять вам Трои без сына Ахилла Неоптолема и друга Геракла Филоктета!»

— Ух ты, — сказали эллины радостно. — А вон тот второй — это кто?!

Здесь нам придется напрячь память и вспомнить, что был, был в самом начале нашего рассказа такой прототип Робинзона Крузо. Который тоже столкнулся со змеёй, но та почему-то решила не лизать ему уши, а приняла стратегическое решение «вротмненоги». А потому Филоктет стонал и вонял, а с медициной было плохо, а Одиссей, Менелай и Агамемнон были щепетильными, потому они быстренько пообещали больному:

— Сейчас мы поиграем с тобой в Тесея и Ариадну.

— Вы пообещаете на мне жениться? — удивился Филоктет.

— Не-а, — ответили Одиссей и Атриды, оставили Филоктета на острове и уплыли в Трою, спокойные за санитарное состояние судов.

Поскольку Менелай и Агамемнон были заняты и вообще брали Трою, то за ценными необходимыми для войны кадрами отправился Одиссей. С Неоптолемом обошлось быстро: Одиссей только успел подготовиться к сеансу «Слушайте меня, о бандерлоги», как сын Ахилла таки показал, что он в папку, заявил, что жить не может — хочет брать Трою.

С Филоктетом обстояло как-то хуже, потому что десять лет он занимался исключительно тем, что страдал, вонял и ненавидел Одиссея, Менелая и Агамемнона. А еще у Филоктета были ядовитые стрелы Геракла. Те самые, от которых кентавр Хирон добровольно сошел в Аид. Логично прикинув, что за кентавром Хироном ему не хочется, Одиссей решил пойти привычным путем: наврать. А еще лучше — послать кого-то другого и наврать через него. Ну и да, все равно тут Неоптолем без дела пылится.

— Вот пойдешь ты к Филоктету, — озвучил он сыну Ахилла. — Да и скажешь, что тебя оскорбил Агамемнон и что ты плывёшь из Трои в Грецию. Берешь с собой. Ведешь на корабль. Там мы хитростью им овладеваем… нет, не в этом смысле. Нет, другого выхода нет. Что? Какая совесть?! Юннат, пошел и подключил ноги!

Неоптолем послушно подключил и даже сначала успешно выступил перед аудиторией в лице Филоктета. Аудитория поскакала на здоровой ноге по направлению к кораблю и даже отдала лук и стрелы сыну Ахилла, «а то вдруг тут где-то Одиссей, а он ух как коварен, ты уж меня от него защити!». Но при этом Филоктет не забывал ужасно страдать, падать на песок, терять сознание и вообще показывать, что змеиный яд — не хухры-мухры. Тут в Неоптолеме проснулась совесть, и он начал резать правду-матку в духе:

— Ах я, гад, ах, подлец! Обманул я тебя, невинного! На самом деле я должен отвезти тебя в Трою на корабле Одиссея, вот, на тебе обратно твое оружие, чужого нам не надо!

Тут ближайшие кусты возопили человеческим голосом: «С кем работать приходится!» После чего из кустов явился рояль. То есть, Одиссей.

Неоптолем вздрогнул от появления и замер с луком и стрелами. Филоктет с явным ощущением «Да лучше бы рояль» неожиданно бодро ломанулся в бега к ближайшему обрыву, рассудив, что суицид — всегда выход. Благо, в других кустах сидели воины Одиссея, и они-то беглого Филоктета все же скрутили.

Но тут в Неоптолеме вдруг взыграла совесть по второму разу. И он всё же отдал Филоктету лук и стрелы…

— …твою папу во все пятки этим самым! — смачно прокомментировал Одиссей, в сложном кульбите укатываясь обратно в кусты, подальше от стрел.

Первый раунд закончился античной ничьей: Неоптолем остался при честности, Филоктет — при оружии и муках, Одиссей — при хитрости. Но от ситуации все равно разило высокооктановым продуктом нефтепереработки, ибо Филоктет переговоров не желал, в Трою не желал, лечиться не желал, а желал страдать, вонять и стрелять в Одиссея.

Переговоры Неоптолема, который пытался взывать к совести, проходили как-то мимо.

Явно пора было вмешаться чему-то божественному.

Божественное вмешалось: откуда-то просиял свет, из света медленно выплыла львиная шкура, и смутно знакомый голос хмуро спросил:

— То есть, у тебя мой лук, и ты не хочешь совершать подвиги? Ах ты, *сложноподчиненный эпитет* а ну стрелой в Трою, пока я тебе не *сложносочинённая метафора*!

По манере воздействовать на окружающих Геракл опознавался на месте. Филоктет тут же построился в колонну по одному и выразил желание скакать до Трои, если надо, на одной ноге, потому что «что-то подвигов захотелось — аж жуть!»

— Подвиги будут, — посулил божественный Геракл. — Слава будет. Вылечат тебя. Будешь с луком плохо обращаться — урою. И да, я за тобой слежу.

После чего вернулся на Олимп пировать.

А Филоктет проследовал на корабль Одиссея, причем был замотивирован настолько, что, возможно, пытался грести или плыть впереди корабля.

Теплое напутствие великого героя было такой силы, что Филоктет вскоре после прибытия под Трою подстрелил Париса. Парис такого не ожидал, а потому очень огорчился, обиделся на всех, сказал: «Я так не играю», ушел в леса и помер от отравленных стрел.

После смерти Париса была надежда, что Елену и дары таки отдадут Менелаю… но Елена почему-то стала женой брата Париса — Деифоба. И троянцы продолжили окапываться. Шансов у них оставалось все меньше, ибо с одной стороны совершали подвиги замотивированный Гераклом Филоктет и вдохновленный славой папы Неоптолем. А со второй потихоньку крался белый пушной зверь в виде изобретательности Одиссея.

Одиссей достиг в маскировке таких успехов, что как-то раз ради правдоподобия буквально дал себе в морду. Причем, бичом. Причем, не один раз. А потом пошел в разведку в Трою и стал там собирать милостыню, здраво рассудив, что «заодно денежкой обзаведусь». Одиссея узнала только Елена, но выдавать его не стала по встроенной в Елену сильной противоречивости. Елена даже дала Одиссею помыться и поклялась не выдавать. Одиссей сказал «спасибо», выведал все, что надо, пришиб массу троянцев и вернулся в стан мытым, неузнанным и с деньгами.

Во второй раз Одиссей взял с собой Диомеда, сообщив, что в Трое куча всего лежит плохо. Хуже всего лежал палладий — священное изображение Афины, упавшее с неба и хранящее Трою от врагов. Палладий был тоже утащен в стан греков, масса троянцев опять была перебита.

Трою явно нужно было брать, пока Одиссей не вынес её за ворота в одиночку.

Античный форум

Диомед: Может, в следующий раз мы… того… Елену?

Одиссей: Да кому она нужна — будет стенать и предлагать помыться. И ты подумай — сколько она весит. Это ж сколько добра можно вместо неё-то…

Диомед: Так на неё тоже можно что-нибудь навьючить.

Одиссей: А вот это можно обдумать.

Афина: Всё, конец Трое. Потом он с собой Нестора пригласит, потом Аякса Малого, потом еще кого-нибудь...

Арес: Лол, как тараканы.

Гермес: Бичом… по морде… ради дела… Подумать только, какая смена растет.

35. Иго-го какой финал

Поскольку ясно было, что рано или поздно Одиссей наладит экскурсионные маршруты, откроет турбюро и в конце концов будет водить в Трою всех желающих за умеренную плату, вожди обратились к царю Итаки с вопросом: а не может ли он, так сказать, подумать в том направлении, чтобы Трою взять?

Одиссей, занятый подсчетами доходов от будущего турбюро, не нашел ничего лучше, чем сгенерировать по-быстрому:

— Ну не знаю, пусть войска отплывут и спрячутся за углом, а мы возьмем отряд элиты, и поступим как Пасифая, которая спряталась в деревянную корову. Сделаем что-нибудь большое и деревянное, ну хоть коня, троянцы коня к себе в город завезут, а мы как выскочим, как выпрыгнем!

После умеренной реакции («Это что за психоделика?!» — «Одиссей, вечно тебя кроет не по-детски» «Засада в коне, вы серьезно?») эллины наткнулись на ожидаемое: «Ну, идите, придумайте свои планы, их есть у вас?».

-…лошадь так лошадь, — сказали эллины, переглянувшись. После чего вдохновенно сострогали большую коняжку, сожгли собственный лагерь, изобразили скорбные рыдания в духе «Да ну эту Трою, у нас тут семки кончились» — и большая часть войск проследовала в засаду.

Меньшая и самая героическая часть войск осталась в качестве античного спецназа. В коня полезли сам Одиссей, Диомед, Менелай, Филоктет и разные прочие менее известные личности. Аэды доносят, что по мере залезания в коня личности сокрушались и плакали (перспектива достаться в дар троянцам, да еще в коне, да еще сидеть там в комплекте с Одиссеем почему-то никого не прельщала). Философское спокойствие хранил Неоптолем. Он был сыном Ахилла и он уже путешествовал с Одиссеем, так что вариант с конем воспринял в духе «могло быть и хуже».

Троянцы же тем временем увидели, что в лагере эллинов случилось самовозгорание и пошли проверить — а не надо ли там хворосту подкинуть по-доброму, по-соседски. Когда эллинов в лагере не обнаружилось, троянцы впали в радость, начали бродить по пепелищу и ругать «эллино туристо облико морале» за пепелища и набросанный мусор. Потом троянцы увидели посреди лагеря деревянного коня, который под описание набросанного мусора явно не подходил. Версии типа «ну, эллины же должны были как-то время убивать» и «Может, это талисман их сборной» — звучали вяло и абсурдно. Потому кто-то особенно одаренный предложил забрать коня в город и установить в качестве памятника… коня («А боги на это будут смотреть и радоваться»).

Предложение породило горячий отклик, но тут пришел жрец Аполлона Лакоон и пояснил, что а) где эллины — там Одиссей, б) Одиссей — сволочь, в) ничего хорошего от деревянного непарнокопытного ждать не приходится в любом случае.

— Но это же конь, он классный! — стояли на своём троянцы.

— Это огромный подозрительный с виду конь, который звякает как оружие! — не сдавался Лакоон, тыкая деревянную засаду копьем. — Не доверяйте коню! Не доверяйте коню!

— Ахах, засада в лошади, ты серьёзно? — отмахивались троянцы, в душе у которых явно сохранилась мечта о деревянной лошадке.

На этом моменте из кустов, стеная и рыдая, пополз рояль, он же Синон, он же лазутчик Одиссея, которому была дана чёткая установка наврать в нужном направлении. Синон действовал по всем канонам чёрной риторики:

А) бить на эмоции: эллин стонал и рыдал (троянцы проникались).

Б) если первый постулат звучит как истина, то как истина воспринимаются и все остальные утверждения. Синон начал с утверждения «Одиссей — сволочь!» (троянцы хором выдохнули: «Ох ты ж, правда!» и почувствовали неистовое доверие к Синону)

В) сделай из себя жертву, так тебе поверят быстрее. Тут в ход пошла развесистая история авторства Одиссея: «А я родственник Паламеда, и потому Одиссей меня ненавидит, и подговорил он народ, и решили меня принести в жертву, но я вырвался и спасся. В кустах. А-а-а, бедный я, несчастный!» (троянцы хлюпают носами и готовы воспринимать на веру что угодно, от факта глубокого целомудрия Зевса до факта наличия у Афины четырнадцати внебрачных детей).

И тут Синон поведал, что греки уплыли насовсем, потому что война не клеится, да еще и Афина обиделась. За что? А вот за тот самый палладий, который у вас плохо лежал, а мимо проходил Одиссей. Богиня как раз думала, что палладий лежал хорошо, а потому отвернулась она от эллинов и решили они её умилостивить, и построили деревянного коня. Нет, никто не знает, почему вместо изваяния самой Афины ей решили преподнести коня. Может быть, местный художник так видит. Или кто-то решил, что Афина всегда хотела деревянную лошадку. Вообще, что вы хотите, это же эллины! Так вот: этот самый конь — могутный оберег, вы уж его только в Трою втащите, а дальше вам такого счастья попрет, что не увезете. На конях, да.

Троянцы потихоньку проникались все больше, потому что «ну, абсурд же, значит, точно правда», «это же халявный огромный конь, хватайте и потащили». Только Лакоон изображал античного Станиславского, кричал, что несть в нем веры в эту историю, и вообще — если посмотреть вот этак, то тут просто куча халявных дров, почему бы не зажечь во славу богов?

Но тут вступил в силу последний фактор черной риторики:

Г) Если вашего оппонента в споре задушит гигантская божественная змея — вам поверят абсолютно точно. Аргумент в виде плавучих змей обеспечила Афина. Правда, аргументы вместе с Лакооном придушили и закусали его сыновей — но от этого доводы как-то стали только весомее.

— Коня нам! Коня! — сказали троянцы и потащили новый талисман в город. Не обращая при этом внимания на приглушенные ругательства из коня по-эллински, звон оружия и шепотки типа «Может, в кости пока сыграем?» — «Да Одиссей все равно мухлюет».

У врат в Трою троянцы столкнулись с необходимостью впихнуть вневпихуемое: конь в ворота пролезать не желал. Напрашивался вопрос: нужно было разбирать коня или стену. Троянцы пошли оригинальным путем и таки разобрали часть стены. После чего продолжили затаскивание коня внутрь, с ликованием, музыкой и косоглазием. Последнее было вызвано излишним ликованием, а выразилось в том, что при транспортировке троянцы четыре раза неточно попали конем в стенной пролом (изнутри задорно и приглушенно комментировали: «Штанга! Штанга! Штанга! Может, нам уже вылезти и подтолкнуть?!» — но этого никто не слышал по причине музыки и ликования). Но таки хоть и не с первого раза — в конце концов конь был в город втащен.

Кассандра, конечно, сразу же возопила, что, мол, гибель тебе, Илион, горе тебе, крепкостенная Троя, и вообще — вы что, правда разобрали основную часть городских укреплений, чтобы затащить сюда огромного подозрительно звякающего изнутри коня? Но гибель Трои Кассандра предвещала вот уже лет десять, так что к этому относились как к прогнозу погоды. А насчет остального объяснили, что конь не просто конь, а оберег, создан для Афины, и вообще это же лоша-а-адка!

Елена, в отличие от Кассандры, сразу поняла, что взывать к мозгам троянцев бесполезно. Потому начала применять гипноз и шаманские тактики, плясать вокруг коня и звать греков по именам голосами их жён. Кое-кто было даже собрался радостно откликнуться, но Одиссей зажал кое-кому рот и предложил: «Давайте лучше еще послушаем, вдруг она по-утиному крякает, или там как выпь может кричать». Внушение помогло, но концерт долго, увы, не продлился.

Ночью, когда троянцы разошлись пировать, была отдана команда: «Всем покинуть коня!» Греки вылезли наружу, быстренько подали сигнал тем войскам, которые прятались за углом, а потом пошли себе по улицам использовать новую шутку: «Кто? — Конь в пальто!» Дезориентированные и ничего не знавшие о пальто троянцы отбивались дровами и шашлыком, вокруг царили ярость-буря-безумие одновременно с трэшем-угаром-содомией. Выбывшими в финальном мочилове оказались все сыновья и внуки Приама вместе с Приамом и почти что прекрасная Елена. Почти что — это потому что Менелай, который уже собрался было войти в роль Отелло, вспомнил о первопричине войны, понял, что будет как-то и неловко перед друзьями, проникся красотой супруги и выдал, что, мол, пошли уже домой, нагулялась.

Еще в минусе внезапно оказалась Афина, в храме которой искала убежища Кассандра. Кассандра хотела покровительства и полезла к статуе богини обниматься. Аякс хотел Кассандру и не собирался ее аккуратно отцеплять, а потому дернул, как репку, а статуя поступила, как яичко после мышки — упала и разбилась. Тут уже Афина насупила бровь, потому что сколько можно — то палладий украдут, то коня сварганят, то статуи побьют. Но мстю затаила на будущее.

А спасся из героев Трои только Эней. Но это уже совсем другая история. Пока что греки задумчиво посмотрели на горящую Трою и подумали, что как-то, кажется, пора бы и в домой, что ли…

Античный форум

Арес: Но если Одиссей такой хитрый, почему он не додумался до этого плана с лошадью давным-давно?

Афина: По-твоему, до такого можно быстро додуматься?!

Зевс: Наверняка он вынашивал этот план все десять лет.

Одиссей: Ахахахаха, они правда построили этого коня, ахахаха, мы взяли Трою из засады в коне, ахахахах… ну, почему я белочку не предложил-то?!

36. Бери трофей, пошли домой

Ну, и вот теперь, зная — как греки плыли к Трое и как они эту Трою брали — мы можем во всей полноте и со всем смаком вообразить — КАК эллины потом возвращались назад. И как их принимали любящие супруги, которым было сказано: «Ну, я тут отлучусь другу помочь на войну».

Для начала герои по свежеустановленной традиции решили принести человеческую жертву перед началом миссии. В роли троянской Ифигении выступила царевна Поликсена. Которую срочно затребовал к себе в жены Ахилл. Которому так хотелось жениться, что он явился тенью из подземного мира и начал напоминать, что, мол, кой-кто за вас положил на алтарь свою пятку, и вообще, мне тут невеста обещана, а то общество только Патрокла в Элизиуме как-то уже и не в кайф. Агамемнон было попробовал заартачиться и невесту не отдать, но Одиссей деликатно напомнил, что было уже с жертвой, проходили — помнишь, чем кончилось? И да, было уже, ссорились с Ахиллом из-за девушки — так вот, тогда Ахилл был еще живым, а теперь нет. Ну и нужен кому-то такой вариант античного Каспера? Вообразив тень Ахилла, днями напролет горько стенающую над своей пяткой, Агамемнон быстренько согласился на обряд. Была слабая надежда на божественное вмешательство, но на этот раз Артемида своими ланями разбрасываться по алтарям не спешила, и как-то так вышло, что Поликсену в прямом смысле принесли на алтарь брачной жизни.

Сразу же вслед за этим герои смачно переругались между собой на тему — когда именно плыть и сколько жертв каким богам приносить. В результате этого разделились на несколько отдельных геройских косяков и расплылись в разное время и с разной результативностью.

Успешно заплыв завершили Диомед, Нестор и Неоптолем. Последние к тому же продолжали потом вполне успешно царствовать. Правда, есть сведения о том, что Афродита, которую Диомед ранил в бою, коварно зашла с тыла, в смысле со стороны супруги героя. Диомед, вернувшись, и ощупав развесистые рога, поступил как мужчина: сказал «Тьфу на тебя, неверная!», обозначил, кем считает жену, хлопнул дверью и уплыл с трофеями в Италию.

Агамемнон и его спутники совершили заплыв быстро, но с потерями. Потому что на Агамемнона и Аякса гневалась Афина, которая и наслала на корабли бурю. В буре кораблю Аякса не повезло, а самому Аяксу повезло: Посейдон на него не гневался, а потому милостиво выбросил его волнами на какую-то скалу. Но Аякс тут же стал куражиться и хвастаться, что вот какой он непотопляемый, и никакие боги ему нипочем.

«Сейчас мы посмотрим, что у нас там не тонет», — сказал Посейдон, поплевал на трезубец… и Аякс отправился читать лекции об исключительной непотопляемости кефалям, крабам и античному Ктулху.

А Агамемнон все-таки из бури выплыл. И приплыл к себе в Микены. И сказал, что должен он принять ва-а-анну и выпить чашечку чего-нибудь крепкого и античного. И принял ванну. А на выходе из ванны его ждала с доброй улыбкой жена Клитемнестра, которая предложила мужу ролевую игру на тему «ты — старушка, я — Раскольников». Но это уже совсем другая история…

Долго и с приключениями плавал Менелай, которому нечего было спешить к любимой жене, поскольку любимую жену он дальновидно прихватил из Трои с собой. По пути Менелай попадал в бури, Египет и приключения, местами даже в приятные: так, Елене какая-то добрая женщина подарила чудесное лекарство, которое, если принимать его в вине, заставляло забывать любое горе. И плаванье как-то сразу заиграло другими красками (Что? Кто пьет? Просто все лечатся и горе забывают).

Плохое, правда, тоже случалось — например, на острове Фарос Менелаю со товарищи пришлось двадцать дней ждать попутного ветра. А ветер все не дул, а кушать хотелось все сильнее. Но тут из волн выплыла богиня Идофея и предложила поохотиться на ее отца, старца Протея. Нет, не с целью съесть, с целью узнать волю богов. Вот только Протей, как бы это, страдает обостренной паранойей, потому доверяет исключительно тюленям. Так что форма маскировки выбрана и пересмотру не подлежит. «Да и ладно, — молвил Менелай, — я уже был внутри коня, и вообще, у меня есть лекарство в вине, от которого забываешь горе».

Так что храбрые эллины торжественно приняли из рук у богини четыре тюленьих шкуры и отправились изображать ластоногих млекопитающих. Менелай, правда, обмолвился, что шкуры, кажется, второй свежести — и тут же об этом пожалел.

— Прищепок на нос не завезли, но могу натыкать вам в нос амброзии! — бодро гаркнула Идофея, действительно натыкала грекам в носы амброзии и убыла восвояси.

Менелай и три спутника остались лежать на берегу и хмуро шевелить ластами. И в результате высокохудожественной и тонкой актерской игры были таки приняты приплывшим Протеем за тюленей.

Дальше разыгрались картины в духе Голливудских сиквелов: «Загорающий морской бог и четыре крадущихся к нему тюленя», «Морской бог и бешеные тюлени в прыжке», «Тюлени-коммандос вяжут морского бога-оборотня», «Лев, пантера, кабан, змея и дерево против отчаянных тюленей». В конце концов Протей был заборот бодрыми тюленями, и тут-то Менелай задал ему коронный вопрос: кому же приносить жертву, чтобы нормально доплыть домой?

— Ты чо, тюлень?! — резонно ответил на это старец. — Приноси всем и побольше!

— Мне нужно лекарство, — подумал вслух Менелай, вспомнив развесистый пантеон Олимпа. — И побольше запивки для лекарства.

А потом Менелай принес всем и побольше и благополучно доплыл с Еленой домой. И больше надолго не отлучался, чутко проверяя наличие возможных парисов в шкафах и под кроватями.

Античный форум

Нестор: Отплавался за четыре дня.

Диомед: Отплавался за четыре дня, поплыл подальше от жены.

Агамемнон: Ну, почему я не поплыл подальше от жены?!

Аякс: Отплавался.

Менелай: Плавал семь лет, побыл тюленем напоследок.

Одиссей: Пф, сосунки!

ЧАСТЬ 2. И БЫСТРЕНЬКО ДОМОЙ...

Да! И мы наконец-то подошли к этой части! Встречайте сердителя богов и тыкателя в глаз Циклопам! Сосуд хитроумия, коварства и истинно греческой подлючести! Того, кто единолично уделал Троянскую войну, ибо плыл домой на год дольше, чем она продолжалась. Господина Никто, которого совершенно точно нельзя отпускать за хлебушком (ибо принесет сухари). И наконец того, кто совершенно точно знает – куда это он от жены и от детей.

В общем, к нам ме-е-е-едленно, не спеша, с остановочками подползает с моря Одиссей.

37. Побил врагов - зажуй цветочком

Война на всех действует по-разному. Кто-то вскакивает в кошмарах, потому что ему приснился стенающий над пяткой Ахилл, кто-то принимает ванну с бодрящей секирой в конце, у кого-то травматический синдром выражается в желании бить морды.

С Одиссеем случилось последнее — им овладел синдром Геракла, в народе называемый «Всех убью, один останусь». Пиры отгремели, флоты отплыли, а Одиссей на автомате всё крушил и крушил, пока не очнулся в разрушенном городе киконов. «А это, вроде, не Троя? — удивился Одиссей. — А я-то как-то уже и разогрелся. Ну, неудобненько вышло, давайте теперь уже на ужин и домой, а?»

Спутники Одиссея все как один были в глубоком состоянии гераклогорячки («Режь, круши, совершай подвиги»), потому призывов царя не услышали. Тем временем киконы созвали подкрепление и проводили эллинских героев крепкими горячими люлями, после которых Троя начинала вспоминаться как-то даже с ностальгией.

— Минус шесть с каждой лодки, — подсчитал результаты Одиссей уже в море. — Ну что, может, по домам? Доберемся быстренько, легонько…

…после долгой бури, пустынных островов и пути «куда-то туда» корабли ожидаемо пристали «куда-то сюда». А именно — на остров лотофагов.

— Сдается мне, что это не Итака, — меланхолично молвил Одиссей, оглядывая остров, на котором масса странных людей кушала цветочки лотоса и от этого пребывала в непрерывно хорошем настроении. — Но мы поступим хитро и вышлем разведку!

Разведчикам лотофаги незамедлительно предложили «лотоснуть», а потому разведка донесла, что плыть дальше не желает, и вообще, где лотос — там родина, а без лотоса что-то виски ломят, во рту сухость, да и вообще в организме нехорошо что-то.

Одиссей попытался включить «черную» риторику с нейролингвистическим программированием и донести до спутников великое «Наркотикам — нет!»

— Ага ж, — сказали спутники, хрумкая лотосом.

— И дым отечества нам сладок и приятен, — рискнул Одиссей, но спутники к модерновой поэзии остались глухи.

— Вино на корабле, говорю, осталось, — ударил по больному Хитроумный, добился понимания в глазах и прибег к испытанному средству: «Бздыщ! Бздыщ! Бздыщ! Хватай их, скручивай, привязывай к мачтам, я им покажу, как от воинской службы бегать!»

— Минус ноль, — вздохнул после этого Одиссей, оглядев команду. — Ну ладно, хуже уже не будет.

С Олимпа, где явственно заскучали после окончания Троянской войны, донеслось развеселое «Звучит как вызов!»

Записки из подземки. Персефона

Приходил Арес. Они с Афиной днями и ночами спорят о стратегии Одиссея. Арес при этом просто утверждает, что Одиссей крадется к Итаке в стиле истинного разведчика: медленно, надолго притворяясь мертвым и маскируясь под местного идиота. Афина, как та, кто знает Одиссея лучше, уверяет, что он может уже плыть и совсем не на Итаку. А даже страшно подумать — куда.

Кое-кто на Олимпе на всякий случай пошел окапываться.

38. Моргало выколю!

А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: «Бяша, бяша…»

Предположительно, история о Полифеме

Отдельные аэды уверяют, что Одиссей плыл на родину методом исключения: заплываем на остров, долго бродим по нему с криками «Пенелопа, Пенелопа, ты где, Пенелопа?!», уверяемся, что Пенелопы нет, делаем вывод, что перед нами не Итака, грузимся на корабль, плывем на следующий остров.

При этом Одиссей, сам хитрый от природы, считал, что Итака (и Пенелопа) может маскироваться где угодно, а потому от своей линии не отступил даже на острове циклопов.

— Там циклопы, — сказали разведчики.

— Пф, — ответил Одиссей, показывая, что выбить себе глаз во имя маскировки, разожраться и поменять общинный строй — сущие пустяки.

— Это логово циклопа, явно же, — сказали недалекие спутники, увидев издалека пещеру, от которой веяло хмурой первобытностью.

— Ну, а вдруг там Пенелопа, — усомнился Одиссей, как турист, которому уже показали все, но он-то точно знает, что самое интересненькое от него спрятали. — И вообще, давно я по пещерам-то не ходил! Вот возьму дюжину спутников, вина и еды — и на пикник…

— Но… тут же… логово… циклопа? — уже практически обреченно спросили спутники, которых жизнерадостный Одиссей затащил в пещеру, где повсюду лежали сыры, стояла в ведрах простокваша, и витал дух неприятностей.

— Это вы просто жены моей не знаете, — ответил Хитромудрый и сел сервировать пикничок с энтузиазмом Машеньки в гостях у трех медведей.

Роль папы-медведя досталась циклопу Полифему, который как раз явился домой. Роль медведицы и медвежат отыгрывали овцы и козы, которых циклоп загнал в эту же пещеру.

— Кто-кто ел мои сыры и не спал на моей постели? — осведомился одноглазый, свирепый и огромный Полифем, заваливая вход за собой скалой.

— …ты не Пенелопа, — ответил ему из угла голос, полный неизмеримой печали.

После этого фундаментального вывода Одиссей попробовал было включить нейролингвистическое программирование, но тонкие материи не брали Полифема, который головой мог только есть. Потому беседа проходила по схеме:

— Не соблаговолишь ли ты *много красивых речевых оборотов* отпустить нас и вообще быть с нами дружелюбным *еще много красивых речевых оборотов*, ведь Зевс любит гостеприимцев!

— Че?! Какое мне дело, кого любит Зевс? Ты вообще на что намекаешь?

И вообще, беседа напоминала разговор интеллигента с гопником, который допытывается: «А корабли есть? А если найду?»

В ответ на очередную дозу черной риторики циклоп просто начал есть спутников Одиссея, так что тому пришлось закрыть дискуссию.

То есть, закрыть он хотел ее глобально, при помощи меча, когда циклоп заснул. Но мудрость вовремя подсказала, что скала у входа никуда не денется, и придется коротать дни в компании стада овец, трупа циклопа и простокваши. Простоквашу Одиссей не любил, а потому сел выдумывать хитрый план.

Утром Полифем привычно позавтракал спутниками Одиссея (аналог яиц всмятку), ушел пасти коз и овец и привел скалу у входа в привычное состояние «Замуровали, демоны». А сам Одиссей с оставшимися спутниками приступил к гениальному: они нашли бревно, обстругали бревно, обожгли конец бревна и спрятали бревно.

Вечером, когда Полифем устроил себе калорийный ужин из еще двух эллинов, Одиссей высказался в том духе, что это ты зря, много эллинов сразу — вредная и тяжелая пища, они без вина вообще никуда не идут, ни в походы, ни в еду, так что вот тебе винишка, ты бы запил, шоб ты был здоровенький!

Циклоп послушно запил, захмелел и поинтересовался, как зовут поителя. Одиссей, поперебирав варианты от «белочка» до «аппендицит» остановился на нейтральном «Никто».

— Ну, и имя тебе дали, — посочувствовал Циклоп. — Я тебя от жалости самым последним съем.

После чего впал в тяжелый алкогольный сон, из которого был вырван внезапным появлением в глазу чужеродного тела (напоминающего бревно).

Говорят, некоторые не замечают бревна в глазу. Циклоп был на этот счет наблюдателен. А потому принялся орать: «Хулиганы зрения лишают!», реветь и носиться. А на закономерный вопрос соседей-циклопов: «Обидел ли кто тебя, цвяточек наш нежненькой?» — отвечал честно:

— Да Никто тут меня губит, вообще-то!

— Да шоб тебя Зевс любил с твоими-то фантазиями, — обиделись соседи-циклопы. — Никто ему… вот если бы белочка…

После чего разошлись. А Полифем, дождавшись утра, отвалил камень и начал выпускать овец и коз на волю, тщательно по спинам ощупывая — не ползет ли там чего-нибудь эллинского. Эллинское не ползло, а болталось, потому что Одиссей составил из баранов овечий тройник, а под центральное брюхо привязал по товарищу. Сам Одиссей изобразил клеща-паразита на брюхе самого главного барана стада. Как выяснилось, баран был по совместительству другом и отчасти собеседником Полифема, так что тот решил ему на прощание излить душу и начал ласкать и жаловаться на жизнь. Баран-эллиноносец и Одиссей дружно прошли психологическую пытку и дождались свободы.

После чего Одиссей вернулся на корабль и решил, что высшая хитрость — в правдивости. А потому громко озвучил Полифему свое имя, свою должность и адрес. Недоставало разрывания хитона на груди с воплем: «Я Одиссей!»

Ослепленный Полифем сначала начал бросаться на голос Одиссея огромными глыбами, а потом не попал и загрустил. И начал жаловаться папочке.

А папочка Посейдон насупил бровь, но осмотрительно ничего предпринимать не стал.

Античный форум

Арес: А с Одиссеем не слишком много животных связано? Конь, вот баран ещё…

Дионис: А какие еще были варианты, кроме Никто и белочки?

Афина: От комара до Таната, от тумбочки до неведомой фраколамбской квакозябры. Это же Одиссей, его фантазия…

Арес: Я так и не понял, почему Посейдон только насупил бровь.

Посейдон: Это явно какой-то ход. Либо это не Одиссей, либо он специально назвал свое имя, чтобы меня на что-то спровоцировать. И вообще, это же Одиссей, его фантазия…

39. А он, мятежный, просит бури...

После эпопеи с добавлениями бревен в глаз отдельно взятому циклопу Одиссей продолжил отыскивать Итаку методом проб и ошибок, и вскоре нашел. Но опять не Итаку, а плавучий остров Эола (который, как известно, бог ветров). Счастливо и безмятежно жил Эол на своем острове – но тут приплыл к нему Одиссей. Эол поначалу очень обрадовался и целый месяц чествовал путешественника пирами (а Одиссей целый месяц собирался домой, но вспоминал, что забыл рассказать еще вот такую историю про Трою). А потом Одиссей резко вспомнил, что он верный муж, да и вообще, к Пенелопе бы, что ли. А потому пора бы уже плыть, или еще что-нибудь вкусненькое осталось?

– А давай я тебе на родину вернуться помогу, – сказал Эол, полный благородного стремления сплавить гостя быстрее и очень далеко. – Вот я тебе ветров в мешок напихал, только Зефир на свободе оставил, он тебя к Итаке и пригонит.

Одиссей очень обрадовался и от радости не спал десять дней, сидя на мешке с ветрами, как Цербер на косточке и высматривая Итаку. И таки высмотрел. И от радости все-таки уснул. Как выяснилось, очень зря, потому что спутники Одиссея уже не первый день посматривали на мех и поговаривали, что не будет Хитромудрый вот так на простом мешке сидеть и никому его не показывать, а значит – там злато-серебро, и почему бы его не посмотреть и не пощупать.

Про любопытную Варвару спутники Одиссея, само собой, не слышали. А потому открыли мех и на себе познали, что ощущает кот, когда над ним нависает зев пылесоса. Вырвавшиеся ветры тут же устроили бурю, корабли Одиссея унесло от Итаки, а сам Одиссей даже хотел утопиться, но потом раздумал, ибо вспомнил, что с Посейдоном у него все-таки отношения не очень.

По закону абсолютной подляны, корабли приплыли обратно к острову Эола. Который только-только начинал отходить от месяца чествований Одиссея. И совсем не ждал повторного визита с робким: «Ну, мы это, готовы еще попировать, и ветра в мешочек положи на дорожку, пожалуйста».

Тут Эол начал топать ногами, кричать: «Да вы издеваетесь?!» и под конец сказал, что он не будет помогать тем, кого ненавидят боги.

«Ну, насчет богов я как-то не в курсе, а вот насчет товарищей надо задуматься», - подумал Одиссей и поплыл себе дальше.

По статистике (лотофаги-циклоп-Эол) каждый второй заплыв для Одиссея оказывался неудачным. В этот раз статистика оправдала себя с лихвой, потому что корабли пристали к острову лестригонов. Лестригоны были похожи на циклопов, но – увы - с полным комплектом глаз и с мозгами. А потому бревен на всех не хватило, момент с «давайте им нальем» тоже не пошел, и лестригоны перешли сразу к финальной стадии: крушить корабли и есть моряков. И провели эту операцию так успешно, что из двенадцати кораблей у Одиссея остался один.

Но зато, согласно статистике, на следующем острове этому кораблю светила какая-то нереальная удача.

Записки из подземки. Аид

Приходил Посейдон, жаловался на Одиссея – тот обидел сынулю. Спрашивал, не могу ли забрать Одиссея себе. Отказался.

Приходил Эол. Жаловался на Одиссея. Тот пировал у него месяц. Со всеми своими двенадцатью кораблями. Спрашивал, не могу ли я забрать Одиссея к себе, чтобы тот не приплыл в третий раз. Оно мне надо?!

Приходил Гермес, привел людей с одиннадцати кораблей Одиссея. Все до одного жаловались на Одиссея и умоляли не брать его сюда.

Поржал. Сказал, чтобы не волновались, ибо с таким везением Одиссей сюда непременно явится самостоятельно.

40. Закусывать надо!

Статистика – вещь могучая и мудрая, местами пугающая своей неумолимостью. Ну, и против нее, конечно не попрешь. Поэтому навстречу несущейся на него удаче Одиссей вышел во всеоружии: с распахнутыми объятиями и честными глазами, от которых с воплем «Да в Тартар!» шарахнулся бы даже Гермес.

Удача тоже вышла на Одиссея во всеоружии. В виде острова, на котором обретась волшебная Кирка, но не в смысле горняцкого инвентаря, а в смысле дочери Гелиоса. Она же Цирцея, она же колдунья. Она же тётка Медеи (да, на секундочку, той самой, которая женоподобное Отелло для Дездемоны-Ясона). То есть, уже на этом моменте понятно, что античная статистика в случае с удачей Одиссея дает какие-то странные сбои в сторону «опять западло».

Но Одиссей об этом не знал, а потому действовал жизнерадостно и дальновидно, в духе героя американского триллера: причалить к неведомому острову – есть, просидеть на нем пару дней, поедая оленей – есть, разделить команду на две части – есть, поставить над второй частью друга с заведомо беспроигрышным именем Эврилох – сделано, ребята! Дальше команде Эврилоха, видимо, стоило пойти в темный подвал под тревожную музыку, но античный сценарий внес свои коррективы. И получилось, что оная команда пошла во дворец Цирцеи под ее звонкое пение (для соблюдения чахлого подобия триллера вокруг похаживали ручные львы и волки).

Ну, а во дворце Цирцея пригласила путников испить винца местного разлива. Которое было с соком волшебной травы, а потому давало мгновенный эффект без промежуточных стадий: очень скоро эллины рассматривали свои копыта и недоуменно хрюкали что-то вроде: «Это когда я так успел-то освинячьться, после одной-то чаши?»

После этого Цирцея загнала новоявленную ветчину в хлев, набросала желудей и заявила, что, мол, ребята, извините, но кто как может – тот так и пополняет запасы некошерных продуктов. Тем временем Эврилох, который поборол зов имени и во дворец не пошел, бросился к Одиссею. И пояснил, что, мол, так и так, дело приобретает запах национального украинского продукта, а товарищи уже практически превратились в плачущий, разумный пока что шпик.

– Ух ты! – воскликнул хитроумный Одиссей. – Нужно придумать что-нибудь крайне оригинальное.

И в приступе великой мудрости пошел в открытую психологическую атаку, как матросы на зебрах.

В роли матроса выступал сам Одиссей – мореплаватель не последний. В роли летающей и обалдевшей зебры выступил явившийся к Одиссею Гермес, слегка полосатый из-за большого следа от ладони на лице.

– Ты хоть закусь-то не забудь, – выдал Гермес, сунул Одиссею в руки неопознанный корень, научил обращению с Цирцеей и убыл обратно, бормоча что-то о мудрых планах, от которых на Олимпе все нектаром подавились.

Одиссей же невозмутимо явился к Цирцее. Вино с волшебной травой душевно зажевалось волшебной же корнеплодиной. Жезл Цирцеи на своей макушке и колдовские приговоры в духе: «Будь моим окорочком, пятачком и шпикачком» Одиссей встретил хватанием за меч и проникновенным обещанием:

– Да я тебя сейчас… саму на карбонад!

– О нет, это хитроумный Одиссей! – осенило тут Цирцею. – Гермес предсказал мне, что будет, будет тут один, который догадается закусить! Одиссей, я ваша навеки!

И вот тут мудрый эллин стал прототипом для советского плаката – того, на котором гражданин гордо отодвигает чарку. Так же гордо Одиссей отодвинул от себя, последовательно: чашу, яства и саму Цирцею. Заявляя, что первым делом – самолеты, то есть, товарищи, ну а девушки и остальное – пока что в очередь.

Так что волшебнице пришлось пойти в хлев и намазать свиней волшебной мазью, после которой товарищи Одиссея вернулись в кошерное эллинское состояние и стали даже краше и сильнее, чем до того (благодаря клетчатке, которой так много в желудях). А потом Цирцея вообще начала чествовать Одиссея и всех его спутников пирами, в которых подозрительный Эврилох не принимал участия (и немножко все-таки оправдал свое имя).

Но Одиссей был мало того что мудрым – он был мстительным. И потому пробыл на острове Кирки целый год. Отъедаясь, откармливая команду и изо всех сил живописуя свою любовь к Пенелопе (аэды говорят, что от таких живописаний у Цирцеи будто бы даже родились дети). Наводящие вопросы о попутном ветре не помогали. В конце концов Цирцея не выдержала и выдала, что, дорогой, а не пошел бы ты в подземное царство Аида (стучать три раза, спросить Тиресия, а уж он тебе так скажет, так скажет…).

– А это мысль, – заявил хитромудрый и начал сзывать греков.

Греки сзывались очень охотно. Настолько, что один из них даже забыл, что спал на крыше и с маловнятным воплем, поминающим Таната, умение летать и «ой, это не кроватка» с этой самой крыши рухнул, как Бэтмен, не долетевший до Готэма.

– Ну, – неловко произнес Одиссей, глядя на тело без пяти минут соратника. – Вроде как и причина для визита есть. А то неудобненько как-то…

Записки из подземки. Аид

Сегодня посреди судов вперся Гипнос и с порога завопил: «Господа, к нам едет Одиссей!» Последовала немая сцена. Персефона уверяет, что этому сюжету жить в веках.

41. Разговоры с покойничками

Почему-то новости в духе «А сейчас мы быстренько сплаваем к Аиду и обратно» не нашли в рядах спутников Одиссея горячего душевного отклика. Пояснения типа «Ну, мне позарез нужно поболтать с Тиресием» укрепили в эллинах горячее желание напиться чародейского вина и прохрюкать свою оставшуюся экзистенцию в хлеве у Кирки. Но Кирка, бормоча что-то вроде «Да как бы с вами так попрощаться, чтобы уж надежно?» наколдовала Одиссею и Ко попутный ветер в корму. Так что плыть в Аид все-таки пришлось.

Нужно сказать, что к походам в Аид герои обычно относились тщательно и ответственно: приносили жертвы, брали с собой кифару (Орфей), друга (Тесей) или дубину, лук, шкуру, Афину, Гермеса (Геракл, который пошел в Аид во всеоружии). Потому что, как ни крути, нужно же миновать заградительные кордоны из корыстных и злобных Харона и Цербера, а потом не быть раскатанными случайной карой Сизифа или мимоходом не сожранными кем-нибудь из аборигенов.

Одиссей, отягощенный оригинальностью мышления, в Аид вообще не пошел. Он, фигурально выражаясь, сел на пороге и начал копать ямку. На пороге — это возле одного из входов в Аид, а ямка-то вот была как раз вполне конкретной: над ней Одиссей принес положенные жертвы, наполнил ямку кровью и уселся ждать чего-нибудь хтонического.

Чего-нибудь хтоническое в виде толпы теней тут же и налетело. Причем, первым явился Эльпенор — это как раз тот, который в нетрезвом виде поиграл в Икара с крыши дворца Кирки.

— О, как ты сюда-то шустро, — обрадовался Одиссей. — То есть, конечно, я весь скорблю.

— А я ведь там весь такой непохороненный лежу, — простенал укоризненный Эльпенор. — Ты же меня оплачешь-похоронишь-курган насыплешь?

— И поминки закачу, — утешил Одиссей, воображая лицо Кирки, когда он явится со словами «А, мы тут у тебя товарища мертвого забыли, чур — поминки за твой счет».

— Так, может, крови? — заикнулась было тень.

— Может, — согласился Одиссей и отогнал Эльпенора мечом. Свою мать, которая явилась после Эльпенора, Одиссей тоже к ямке не подпустил, хотя очень скорбел. А потом и вовсе вошел в раж и начал разгонять остальных теней, покрикивая: «В очередь, сукины дети, в очередь!» Пока перед ним не предстал прорицатель Тиресий.

Представ, Тиресий выпил. А выпив, сделался разговорчивым. В том плане, что «значит так, тут на тебя Посейдон за сыночка Полифема сердится, а потому тебе и спутникам нельзя есть быков Гелиоса, а если съедите, то все погибнут, кроме тебя, но вернешься ты через годы и не особо удачно, потому что увидишь женихов Пенелопы, которые расхищают твое имущество, так вот когда ты их истребишь — тебе надо бы пойти куда-нибудь на плече с веслом, и идти, пока у тебя кто-нибудь не спросит про лопату. Ну, а потом все будет нормально, не переживай».

— Сын Полифема, быки Гелиоса, женихи Пенелопы, лопата, — перечислил Одиссей. — Хм, в ямке-то там точно кровь?

— А ты своей маме дай проверить — она и заговорит, — посоветовал прорицатель и отправился себе куда-то прорицать.

Одиссей дал напиться крови теперь уже матери. Тень Антиклеи глотнула и выдала не менее занимательный поток мыслей в духе «Да все нормально, жена тебя ждет, сын пользуется царскими почестями, только твой отец скорбит и чахнет, а я вообще от горя померла. И да, тут со мной пара подружек, они пройдут без очереди?»

И тут, как говорится, поперло. К ямке набежали Алкмена, Леда, Антиопа, Мегара и прочая женская компания. Пока Одиссей решал, что делать с феминами подземного мира, фемины шустро вылакали половину крови и разлетелись. Дав место крайне разобиженному Агамемнону, который стал очень и очень жаловаться на жену: мол, я ей все, что нажито непосильным трудом, а она меня хоп — и убила с любовником. Теперь я мало того, что рогат, так еще и в Аиде — уххх, женщины, сволочной и коварный род… кстати, кто это половину крови у тебя тут вылакал?

— Да это… испаряется она быстро, — сказал Одиссей. И Агамемнон убыл, на прощание посоветовав не особо-то верить жене.

По количеству плохих новостей, встреч и предсказаний визит Одиссея начал уже напоминать новости на «Первом». Прибывший следующим Ахилл заданную линию продолжил, заявив, что жизнь отстой, связи с миром нет никакой, и вообще, давай, рассказывай, как там сынок мой Неоптолем поживает. Одиссей припомнил, как поживает Неоптолем (убивший старика-Приама прямо у алтаря) и заверил, что все в порядке — сын очень достоин отца. Ахилл убыл восвояси переполненный гордостью.

Потом тени героев, желающие новостей и кровушки, пошли густыми косяками — и только в стороне стоял когда-то обиженный Одиссеем Аякс и супил бровь. При попытке замирения тень Аякса насупила бровь еще больше, скрутила фигу и ушла во мрак, так и не пояснив — чего, собственно, приходила.

Дальше же аэды начинают повествовать о странном. Будто бы видел Одиссей судью Миноса, который судит тени, а потом еще Сизифа с Танталом, а потом еще и Геракла (который вообще на Олимпе, но кого это волнует?) И тут уж есть несколько вариантов:

— Все перечисленные специально сбежались посмотреть на Одиссея. Сизиф даже камень прикатил, а Тантал с собой речку и деревья взял. Чего не сделаешь, чтобы увидеть хитромудрие во плоти.

— Одиссей встречался с тенями не у входа, а в самом Аиде (некоторые аэды даже указывают место — слияние Коцита, Ахерона, Флегетона). На вопрос — как Одиссей миновал Цербера и Харона — аэды скромно опускают глаза и молчат. Можно предположить, что царь Итаки пробрался в подземный мир, минуя турникеты, партизанскими методами. И совершил небольшую экскурсию без гидов и оплаты оболами за транспорт.

— Эффект от пролитой крови был подобен телевизионному. Главное — вовремя щелкать мечом и командовать «Так, а сейчас хочу на Тития посмотреть. А Гипноса могёшь? А-а-а-а-а, переключи, там Танат! Тьфу, опять Гекату с ее зельями крутят… это что, реклама асфоделей?»

— Одиссей, как человек компанейский, не отставал от теней и пил с ними за компанию. Что — остается тайной. Но разговоры с Гераклом как бы намекают…

В общем, Одиссей сел было на пригорке и хотел посмотреть, чего еще интересного покажут, но тени подняли ужасный гвалт в духе «Вас тут не стояло!» «Да я час назад занимал!» «Я ветеран Троянской, мне без очереди!» Здраво рассудив, что гвалт может дойти и до Владык, а тогда ему могут сделать тактичное замечание Медузой Горгоной — Одиссей ретировался на корабль.

Его ждали товарищи, корабль и поминки у многострадальной Кирки.

Античный форум:

Аид: Итого? Приперся в мир, не заплатил, выкопал ямку, развел костер — спасибо, что не посреди дворца… напоил теней, устроил гвалт. Свалил. Какие выводы?

Персефона: Сразу видно, что правнук Гермеса?

Танат: Необходимо что-нибудь противотуристическое... и летальное.

Аид: Вывод: спасибо, что во дворец визита не нанес, могу представить, что учинил бы.

Персефона: Между прочим, аэды пишут, что он боялся, как бы я не выслала за ним голову Медузы Горгоны. Каким способом я должна была ее выслать, позвольте спросить?

Геката: Разбег — пинок — результат, что непонятного-то…

42. Свечки в уши - и вперёд!

Аэды хранят скорбное молчание по поводу того, что ж там сказала Кирка, когда к ней заявился бодрый Одиссей, приговаривая: «А теперь честным пирком — да за поминочки!» Есть вероятность, она просто схватила лопату и попыталась форсажно захоронить уже многодневно покойного Эльпенора. Намерения были пресечены в корне, Одиссей со товарищи все же как следует отпировали на похоронах друга. После чего гостеприимная Кирка обрисовала им дальнейший маршрут в духе слегка свихнувшегося навигатора: «Нет-нет, напрямик пробки, да и достопримечательности посмотреть надо, так что давайте-ка вы мимо сирен, а потом еще через Сциллу с Харибдой. Да, и вот тебе несколько ценных советов — как самоубиться не полностью. Все, маршрут построен, начинайте движение. Да, начинайте движение. Пожалуйста, гребите уже куда-нибудь!»

Эллины с присущим им энтузиазмом погребли и очень скоро догребли до острова сирен.

Сирены заслуживают своего сольного выхода. Аэды утверждают, что они когда-то были спутницами Персефоны. И даже искали ее после похищения, но до подземного мира не докопались, а потому разъяренная Деметра высказалась, что, мол, ну вы все и чудо… в перьях. И действительно обрастила их перьями, создав свою личную поисково-музыкальную бригаду. Правда, Персефону бригада все равно не нашла.

Зато, уже по другим источникам, сирены как-то перепели муз. А поскольку музы были спутницами Аполлона, а Аполлон — натура томная, чувствительная, любящая сдирать кожу с противников… да, музы сирен ощипали. И сделали из перьев головные уборы (возможно, музы просто хотели поиграть в индейцев). Сперва непернатые, потом пернатые, потом ощипанные сирены от такого обращения поселились на рифах, заманивая к себе моряков песнями и потом играясь моряцкими косточками.

— Значит так, ребята, — заявил Одиссей на подходе к зловещему острову. — Нас тут ждет страшное: культурное просвещение музыкой. Поэтому вот вам по свечке в уши: предохраняйте от потрясений свой внутренний мир.

После этого Одиссей тщательно законопатил уши спутников воском и примотался к мачте, потому что сам-то хотел попасть на халявный концерт без билета.

Концерт удался в духе «сирены стонут — Одиссей плывёт». Сирены честно перепели весь свой репертуар, от романсов до частушек. Одиссей у мачты порывисто вскрикивал: «Девочки, я сейчас!» — и делал жесты спутникам, чтобы отвязали. Спутники, хмуро размышлявшие над тем, сколько им придется выковыривать воск из ушей (и вообще, с Одиссея станется там пасеки устроить!) жесты командира воспринимали превратно и только связывали его крепче.

А сирены оказались мало того, что ощипанными в прошлом, так еще и недооцененными. «Уже и смертные игнорируют», — подумали они и с досады утопились.

Дальнейшее плаванье проходило под жалобы на воск в ушах и умеренно тихие перешептывания: «А там впереди еще какие-то Сцилла и Харибда, что ж он нам теперь и куда понатыкает?»

Одиссей же знал, что воск по второму разу не поможет, и вообще, пришло время аттракционов. Харибда представляла собой классический вариант «кошка с пылесосом» и шансов договориться с ней было примерно столько же, сколько с пылесосом. Зато комплектность пастей Сциллы (шесть штук, зато небольшие) наводила на мысль, что уж больше шести человек она точно за раз не утащит. Поэтому Одиссей дал своим спутникам знак плыть «подальше вон от той страшной воронки и поближе… ну, пусть это будет сюрприз».

Сюрприз в виде Сциллы высунулся из пещеры аккурат когда эллины посматривали в сторону Харибды и имели бледный вид. «Дратуте», — застенчиво сказала Сцилла, подкравшись с тыла и зажевывая шестью пастями шесть гребцов.

— Сюрприз, — озвучил явившийся к гребцам вслед за Сциллой Танат.

После этого эллины стали иметь еще более бледный вид, но между Сциллой и Харибдой все-таки окончательно проплыли.

Записки из подземки. Персефона

Приходили сирены. Рыдали что-то непонятное, о свечках в ушах, просились на должность. Супруг пристроил возле входа — на случай оповещения, если в гости забредет кто-нибудь с Олимпа. И посоветовал орать погромче. Чувствую, скоро слово «сирена» приобретет новое значение…

43. Говядина, ваш выход!

И вот тут-то настает момент для того самого поднадоевшего античного двигателя сюжета, который всегда где-нибудь поблизости — просто таится и коварно выжидает до времени, чтобы объявиться в кустах, подобно мычащему, рогатому роялю. Иными словами — куда ж нам без говядины и в этой истории?

Вообще, если почитать мифологию — станет ясно, что не было случая в истории мифов, когда парнокопытные сделали бы смертным что-нибудь приятное и довели бы до чего-нибудь хорошего. Эти твари явно были созданы, чтобы служить античным источником зла.

Одиссей, правда, был предупрежден Киркой и Тиресием, что его на пути домой подкарауливают коровы, так что имеется возможность вляпаться. Потому он хотел просто проплыть мимо острова Гелиоса, который замаячил было на горизонте. Но тут Эврилох стал его уговаривать в том смысле, что вот же земля, мы все после стресса, нужен отдых, ночью плыть темно и страшно, и вообще, после Сциллы и Харибды всем нужно остановиться и просушить хитоны.

Одиссей сушить хитоны разрешил, а насчет быков Гелиоса взял с товарищей страшную клятву: рогатых не трогать. Товарищи, прослушав все пламенные речи на тему «быки — зло! Говядина — зло! Они просто скрывают свою сущность!», впечатлились и пообещали сделать вид, что ничего мычащего в окрестностях вообще нет. И были честны, потому что были сыты. Но тут в сюжет вступил главный синоптик Эллады. Зевс явно проснулся в настроении: «Непогода нынче в моде, непогода, непогода…» и расщедрился на ужасную бурю. И на ветра в противоположную от Итаки сторону. А потом как-то забыл отменить изменения, и ситуация подвисла на месяц.

За месяц сидения на острове в компании остатков продовольствия и продуктов рыбалки настроения команды Одиссея малость изменились. Вместо крепкого «Нет-нет, мы в упор не видим никаких быков» на смену пришло не менее крепкое: «О, вокруг нас — халявная тушёнка! А… какая клятва?» Одиссея спасали мотивирующие беседы о пользе диет и о «жить, чтобы есть, а не наоборот». А также постоянное присутствие и прокачанная способность бросать укоризненные взгляды на каждого, кто заикнется, что вот, мясца бы.

Очень возможно, что еще через месяц в присутствии Одиссея вся его команда стала стойкими травоедами, но тут хитромудрый решил уединиться для беседы с богами подальше от всех остальных. И так устал от собственного пламенного монолога (икалось на Олимпе всем!), что заснул там же, где молился.

А тем временем в стане Одиссея назревали коварные говядоедские настроения. «Братья! — разорялся Эврилох. — Полцарства за шашлык! Да неужто Гелиос не поймет? Да мы ему потом сто таких быков в жертву принесем! И храм построим! И вообще — лучше помереть от божеского гнева, чем жить веганом!»

— А что, — задумались эллины. — Эврилох же дурного не скажет!

В общем, пробуждение Одиссея было встречено теплым запахом шашлыка, дружным чавканьем и приглашением присоединяться. В ответ на закономерный вопрос: а вскую ли? — команда успокоила царя тем, что сообщила:

— Да не волнуйся, мы самых лучших выбрали. О, и с богами тоже поделились — видишь, жертву им устроили…

Одиссей икнул, выдал бессмертную фразу, которую после неосознанно продублирует министр Лавров*, и печально осел на землю в ожидании грядущего трындеца.

Трындец тем временем сначала подкрался к Олимпу: мирный сон Зевса был нарушен воплем оскорбленного Гелиоса: «Моя говядина!» А затем бог солнца принялся рыдать Громовержцу в жилетку и рассказывать, как его обидели и оскорбили, и он вообще уйдет в угол и будет там сидеть, и спустится в царство Аида и вообще никогда не будет светить богам и людям…

Громовержец сопереживал, гладил Гелиоса по головке, обещал ему разбить молнией корабль нехорошего Одиссея и показать всем вотпрямщас.

Но для начала боги таки послали зловещее знамение: шкуры быков задвигались, а мясо замычало.

— Ух ты, — сказали на это эллины. — Теперь мы будем жрать и плакать, жрать и плакать…

И плакали целых шесть дней, попутно не забывая истреблять быков Гелиоса и заедать слезы раскаяния мычащим мясом.

А потом Зевс выдал наконец попутный ветер и эллины радостно собрались в путь и отплыли от острова (что было большой ошибкой). Тут же Громовержец потер руки и начал злостное отмщение за поруганную говядину: ревела буря, дождь шумел, во мраке молнии сверкали. В конце концов корабль и правда разбило молнией, а в живых остался только Одиссей, изрядно познавший дзен после шести дней наблюдения за тем, как спутники наедаются мычащими шашлыками.

На подручных обломках от корабля Одиссей продолжил путешествие — правда, уже обратно в сторону Харибды, которая как раз всасывала море. Так что вскоре с Олимпа можно было наблюдать примерно такую картину.

Харибда засасывает обломки и море. Над Харибдой свисает случайная смоковница. На ветвях смоковницы, меланхолично напевая «Меня засосала опасная Харибда» болтается новая смоква в виде хитромудрого царя Итаки.

Возможно, нервы олимпийцев рано или поздно были бы убиты этой психоделикой напрочь, но первой не выдержала Харибда. У бедной твари случилась грандиозная отрыжца обломками корабля. На которые гордым коршуном сверху спикировал Одиссей. И поплыл себе дальше.

И даже Сцилла на него после такого не покусилась.

Записки из подземки. Аид.

Приходил Гелиос, просился на жительство. Нес что-то о моральной травме и утраченной говядине. Предложил ему на выбор несколько профессий: пытать светом пленников, служить маяком в стигийских болотах, обустроить постоянный пляж на берегу Стикса для всех подземных жителей. Обозвал меня бесчувственным, ушел.

И это ведь я ему еще насчет главной люстры дворца ничего не озвучил.

Примечания:

* Речь, конечно, о монументальном "Дебилы, б...". Потому что нет, ну в самом деле же...

44. Пойду в плен схожу!

Если как следует присмотреться к странствиям Одиссея, то можно обнаружить разумное чередование того, что называется пирами, и того, что называется трындецом. Судите сами: попали к киконам — трындец, потом попали к лотофагам — пиры, потом попали к Полифему — трындец, потом угодили к Кирке — пиры целый год, потом съездили в мир Аида… ну, и так далее. Поскольку последнее приключение с потерей всей команды и гимнастическими трюками над Харибдой можно было смело относить к числу особо серьезных трындецов — где-то неподалеку Одиссея ждала очень большая компенсация. К ней царь Итаки и погреб себе бодро на обломках.

И догреб до нимфы Калипсо, которая была еще и немного волшебница. «Мужик», — волшебным чутьём определила нимфа, выволакивая Одиссея из воды.

«Компенсация», — вяло подумал Одиссей, у которого на ништяки чутье было куда более волшебным.

А дальше, согласно аэдам древности, имело место что-то вроде «Одиссей, сдавайся!» — «Эллины не сдаются!» — после чего Калипсо взяла царя Итаки в плен. На семь лет.

То есть, вот да. Все помнят, что Одиссей десять лет провел в трудных и невероятно опасных странствиях? Так вот, СЕМЬ трудных и опасных лет из десяти хитромудрый провел на острове Калипсо. Причем, если верить аэдам, все это время он исключительно стенал, звал ночами в бреду Пенелопу и порываться кинуться в море, как Катерина из «Грозы» — в Волгу. А его разговоры с Калипсо начинались исключительно с «Отпусти ты меня на Итаку!» На что злобная волшебница якобы отвечала, что ишь, мол, чего удумал, я тут, можно сказать, сижу как античный Робинзон, так что будь добр и отыгрывай античного Пятницу.

Но мы-то, зная Одиссея, можем предположить, что на самом деле Калипсо уже через год готова была отправить страдальца на Итаку волшебным пинком. Но раз уж Ананка-судьба подкинула компенсацию по системе «всё включено и нимфа в придачу…»

— А давай домой? — печально спрашивала Калипсо после первого года.

— Ой, какой я весь травмированный после Харибды! — стонал Одиссей, подливая себе вина.

— Итака, — коварно соблазняла Калипсо на третий год. — Овцы, скалы, родина.

— Ах, не удерживай же меня вдали от милой земли! — рыдал Одиссей, вцепившись конечностями в ближайшее дерево так, что оторвать его не было никакой возможности.

— Пенелопа и Телемах? — отчаивалась Калипсо на пятый год.

— Куча воинственных женихов, — бормотал себе под нос Одиссей. — А, то есть, о, я весь скорблю, прекрати удерживать меня, могучая колдунья!

— …но там разграбляют твое имущество, — выдохнула отчаявшаяся Калипсо на седьмой год — и присела от воинственного вопля:

— Одиссей крушить! Пусти, кому сказал, вплавь доберусь!

А тут как раз подоспела тяжелая артиллерия в виде Гермеса с Олимпа — уговаривать Калипсо отпустить страдальца, а то тут, понимаешь, продолжение любимого олимпийского сериала на семь лет зависло.

Калипсо встретила Гермеса с умеренной безнадежностью и начала бормотать что-то о том, что вот, она вот уже не против оставить Одиссея у себя насовсем и даровать ему бессмертие… Но после категоричного гермесовского «Се есть приказ Зевса!» — откозыряла, сказала, что, мол, «Яволь, мой Психопомп!», после чего печальной танцующей походкой пошла искать Одиссея. И нашла его на берегу, вздыхающим и пялящим очи в море, за которым находились злобные женихи, расхищаемое имущество, Пенелопа и Телемах. И пояснила, что так и так, вышла тебе амнистия, ты больше не мой Пятница, приказ Зевса, муахаха, в смысле, ой, а я-то так хотела, чтобы ты и дольше погостил. Но дольше никак нельзя, так что вот топор, строй себе плавсредство.

— Ага, сейчас, — ответил безутешный Одиссей. — В плоту на открытое море. Не надобно нам славы античных конюховых! Ну, вот если ты только дашь мне клятву Стиксом, что не хочешь моей гибели…

Калипсо дала клятву, дала Одиссею провиант и уже собиралась было взяться за топор, чтобы сколотить плот самостоятельно, но тут хитромудрый все же соорудил плавсредство, помахал на память ручкой и отплыл себе спасать имущество и честь семьи.

Впереди вздымались волны. На берегу грустно плясала вприсядку нимфа Калипсо. Жутко трудная одиссея подходила к концу.

Записки из подземки. Аид

Прилетал Гипнос. Жаловался на какую-то нимфу — мол, на нее не действует его настой. Сколько ни кропил — а она так и вскакивает посреди ночи с криками ужаса: «А вдруг он пригребёт обратно?!»

45. Тылы прикрыты

Пока Одиссея подходит к концу, взглянем, что творится в конечном пункте, куда так настойчиво стремился Одиссей все десять лет. То есть, на Итаке. Помнится, мертвая мать Одиссея выдала многообещающий список: «верная жена, отошедший от дел отец, буйные женихи, тьфу ты, нет, они не к отцу, они к жене. А, ну да. И еще Телемах».

Нужно сказать — тень матери Одиссею вроде как и не наврала. В том смысле, что через сколько-то лет после окончания Троянской войны папа Одиссея действительно восскорбел и удалился от дел. А в дом Одиссея к его жене Пенелопе со всех сторон начали стекаться женихи с настойчивым: «Давай-давай жениться!» Потому что даже самый альтернативно одаренный мореход не будет плыть домой десять лет, а Итака и богатства требуют хозяйской руки, сын Телемах растет без отцовского ремня, да и в целом — непорядок.

Женихи были наглы, знатны, настойчивы и немного напоминали термитов способностью обживаться на новом месте и тем, что жрали гораздо больше, чем приносили в дар. Интеллект женихов находился на термитском же уровне. Ибо они собирались жениться не на ком-то, а на Пенелопе. Жене, на секундочку, Одиссея (тут должен был появиться какой-нибудь античный Гендальф с отчаянными воплями: «Бегите, глупцы!»). Позабыв при этом народные мудрости о том, что подобное притягивается к подобному, и вообще «муж и жена — один Аид» (не в рифму, зато правдиво и хтонично).

Надежда на то, что Пенелопа не успела набраться от мужа хитромудрости, стремительно крякнула под пятой реальности.

— А и давайте жениться! — заявила невозмутимая Пенелопа. — Вот только на рынке ноне дефицит свадебных покрывал, так что придется ткать самой. Ну, то есть вы вот подождите немного, пока я его вытку…

Женихи радостно закивали и отправились себе пировать и разорять окрестности дворца. Пенелопа отправилась придавать понятию «немного» качественно новый смысл.

С утра она принимала вид лихой и ткачеватый и принималась одержимо творить. С наступлением вечера в Пенелопу вселялся дух перфекционизма, и она начинала распускать то, что натворила, бормоча при этом, что и узор не тот, и вон там еще узелок, и вон тут как-то кривовато.

Перфекционизм Пенелопы был неистощим. Когда случайно протрезвевшие женихи додумались поинтересоваться — сколько она там наткала (по их подсчетам выходило, что покрывалом в принципе уже можно укрыть Итаку, и еще осталось бы на соседние острова) — на ткацком станке так и оставалось несколько сиротливых рядков.

— Но зато они идеальны, — внушительно сказала Пенелопа. — Ну, хотя, наверное, вон тот следует распустить. Что? Таки какая хитрость?! Я просто настойчиво реализую свою мечту об идеальной свадьбе. И да, это вы еще не видели, как я салфетки выбираю.

Глубоко верующие в Зевса и Олимп женихи внезапно перекрестились. Потом узнали, сколько прошло лет, и приготовились перейти в буддизм, потому что «Что это значит — теперь тут еще и Телемах взрослый?!»

А Телемах тем временем действительно подрос и возмужал и принялся негодовать по поводу «ходють тут всякие… пирують и разоряють!» Насмешки женихов и настойчивая маскировка матери под эстонскую ткачиху тоже действовали на нервы. Но тут во время одного из пиров к Телемаху под видом старого друга Одиссея наведалась Афина. Кратко представившись: «Я — Мент» — Афина одним этим отмела все вопросы, выслушала жалобы сынули и посоветовала обратиться к народным массам.

Телемах подумал и обратился.

Правда, Ленина на броневике из него все равно не вышло– то ли потому, что он заявился на собрание без броневика и в компании двух собак, то ли потому, что очень и очень многие женихи таки были богатыми гражданами Итаки. А потому очень и очень многие старцы из народного собрания таки были им родственниками. Поэтому пламенная речь Телемаха в духе «Граждане! Остановим беспредел женихов!» — была срезана ответным выступлением жениха Антиноя: «Граждане! Остановим тролльство Пенелопы!» Антиной живописал ужасы и страдания жениховских масс в ожидании готовности покрывала («…и вообще, она сказала, что нужно разработать другой дизайн!») — и даже требовал, чтобы Телемах отослал свою мать из дома. Телемах на это ответил решительным отказом («Отослать я могу, но ткать она станет еще медленнее»). «А тогда вообще чего сюда все пришли?!» — разобиделись женихи и распустили народные массы. Правда, Зевс еще успел потроллить пролетариат знамением в виде дерущихся орлов, а местный птицегадатель тут же возвестил скорое возвращение Одиссея. Но женихи не прониклись и начали высказываться в том духе, что «мы Телемаха не боимся, и птичек тоже не боимся, и Одиссея мы не боимся, и вообще, мы пошли пировать». Воззвания Телемаха к народу на тему «ну, хоть корабль дайте, я отца поеду искать!» остались без ответа. Учитывая способности Одиссея воевать и возвращаться на родину, а его жены ткать — все могли себе представить, на сколько может затянуться недалекое плаванье в исполнении сына этой парочки.

Поэтому раздобыть корабль взялась сама Афина. Благоразумно накинув не образ Мента, а образ самого Телемаха, она таки добыла и корабль, и гребцов, сама взошла на борт теперь уже в образе другого друга Одиссея, Ментора (и да, Мент и Ментор — даже не родственники) и сгенерировала ситуацию «Белеет парус одинокий…»

В таком сопровождении Телемах сплавал сначала в Пилос, к Нестору. Нестор был рад, но про судьбу Одиссея посоветовал спросить у Менелая.

При этом Афина стойко играла в Штирлица, то есть в Ментора, пока Телемах плыл к Нестору, пока Телемах пировал у Нестора, и вообще до самой ночи. И только когда Нестор принялся просить Телемаха «Не уходи, останься на ночь» — Ментор внезапно сказал, что ему нужно срочно с кого-то взыскать долг. После чего обратился в орла и улетел.

— А-э-э-э… — сказал Нестор в след странному крылатому коллектору. — Вот теперь, Телемах, я точно понял, что ты сын Одиссея. Что это было, вообще?!

«Твою ж растак, — с ужасом думал в этот момент Телемах. — Вокруг папы что — такое постоянно творилось?!»

В общем, наутро Нестор дал Телемаху даров, колесницу и младшего сына, которого было не жалко, потому что он был Писистрат (хотя вообще-то только по имени). В такой компании Телемах сгонял к Менелаю. Менелай и Елена тоже были очень рады и дали Телемаху даров. И громко умилялись, что «смотри, как он похож на Одиссея и какой мудрый: таки додумался спросить о папе через десять лет после окончания войны». Про Одиссея Елена и Менелай знали только, что тот томится в плену у нимфы Калипсо.

Отчасти выполнивший квест по добыче информации и даров Телемах попрощался и поплыл на родину. На родине Телемаха ожидала засада женихов, которые решили, что он будет толкать речи с броневика на чужбине и приведет по их души иностранные легионы.

Но вышло как-то так, что как раз в это время по направлению к Итаке упорно продвигался Одиссей. И женихов ожидала куда большая засада.

Античный форум:

Арес: То есть, я не понял. Она просто заявила: «Ну, мне тут нужно взыскать долг» — после чего тут же стала орлом! Но где логика и в чем тут мудрость?!

Гермес: Ты просто завидуешь тому, чего не можешь постигнуть.

Арес: Но логика…

Гермес: И мне нужно срочно что-нибудь спереть.

Арес: Но в чем…

Гермес: Я орё-ё-ё-ё-ёл!!!

Гермес покинул форум.

Арес: Ага, я понял. Логика в том, что Одиссей так на всех действует…

46. Постирушные многоходовки

Пока Телемах в компании Афины ездил узнавать о папке к Менелаю да Нестору, пока женихи стоически подъедали оставшееся имущество Одиссея, пока наконец Пенелопа выдумывала — каким бы еще способом затроллить женихов на следующие десять лет, Одиссей плавал по бурному морю, как… в общем, как Одиссей.

Изображая живность странную, морскую, плавучую, Одиссей с плотом очень утомились. Потому когда под ногами наконец оказалась земля Феакии, плот быстренько свалил подальше, а Одиссей стоически закопался в кучу листьев и опочил так громко, что Афина осознала сполна: на героя надежда малая, придется действовать самой.

Потому пошла она во дворец царя Феакии Алкиноя и явилась во сне к его дочери Навсикае с четким сигналом: «Восстань и постирай! Ибо скоро свадьба, а у вас тут одежда, понимаешь…» — тут знамение принялось хвататься за горло, закатывать глаза и показывать, что хитоны небелоснежны, а пеплосы неароматны.

Мотивирующий пендель в духе «тетя Ася приехала» был столь силен, что царевна с утра пораньше подкараулила отца и принялась вещать:

— Ах ты, гадкий, ах ты, грязный, неумытый поросенок… То есть, у нас же тут весь дворец в грязной одежде, а ну-ка дайте мне воз и мулов, я тут одна об одежде забочусь!

«Ух ты, заботливая моя, — умиленно подумал царь, посматривая на свой последний трехдневный хитон. — Ну, хоть перед свадьбой на нее накатило!» И приказал снарядить дочке мулов-повозку-рабынь-еды-благовонного масла. Ах, да. Не забыть грязной одежды. И трамбовать поплотнее, и никаких «а может, еще пару возов запрячь?!»

Античная стиральная машина была приведена в действие, собственно, как раз на берегу, где все еще громко опочивал Одиссей. При этом царевна и рабыни сперва громко стирали, потом перекусывали, а потом играли в мяч. Одиссей продолжал изображать мирного контуженного сурка под кучей листьев. Афина нарезала круги, почесывала шлем копьем и бормотала, что вот, такая многоходовка пропадает, вот чтоб этого Гипноса, как будить-то? Осторожные потыкивания копьем в кучу листьев Одиссей игнорировал, бормотал, что «еще пять минуточек, мне ко второму бою, Антилох» и продолжал громко опочивать.

Но Афина не зря считалась богиней мудрости и сходу породила античный будильник. Когда мяч полетел в ее сторону, Совоокая в прыжке выполнила безупречный волейбольный пас в сторону моря.

Картина «Навсикая громко плачет, уронила в море мячик» резко оказалась помноженной на количество и темперамент античных дев. От поднявшегося визга где-то вдалеке обзавидовался Пан, рухнул в обморок трепетный Аполлон и поставил себе фингал своим же пестиком Гипнос. Одиссей подскочил сразу в положение стоя, потом посмотрел на себя и подскочил еще раз, потому что выяснилось, что наряд его составляют в основном листья (нет, не фиговые и нет, они были повсюду). Рассудив, что спать ему все равно не дадут, Одиссей дополнил гардероб из тины и листьев еще и ветками и явился перед царевной и рабынями, отчаянно продолжая отыгрывать «чудо морское».

Вопль рабынь приобрел насыщенность и плавно начал уходить в ультразвук. Сами рабыни экстренно эвакуировались в разные стороны. Оставив при этом на берегу Навсикаю, которой Афина коварно шептала в ухо «Ты видела сегодня все грязные хитоны своей родни, ты уже ничего не боишься».

Одиссей же приступил к привычному нейролингвистическому программированию с элементами манипуляций.

— О, прекрасная дева, ты случайно не богиня Артемида? (манипуляция — лесть) О, как же должны быть счастливы твои родители (еще немного лести никогда не повредит). Ой, я таки видел такую же стройную пальму, но только одну и только у алтаря Аполлона (расчет на то, что жертва услышит слово «стройная» и не заметит, что ее сравнили с деревом). Ой, я такой несчастный, двадцать дней носился по морю! (давим на жалость) Ой, дай мне хоть кусок материи, а за это пусть боги исполнят все твои пожелания и дадут тебе счастливый брак!

Навсикая заслушалась, манипуляции оценила восклицанием: «Да я вижу, что ты мудр!» и согнала обратно рабынь. Одиссей помылся, обмазался благовонным маслом, а Афина на сей раз исполнила роль косметолога и наградила его красотой. Отчего царевна окончательно прониклась к Одиссею расположением, дала ему еды и вина и обещала проводить в город.

В стороне стояла Афина, хмуро бормоча: «…являться в снах, кидаться мячиками, наделять красотой… что еще делать придется?»

Античный форум:

Арес: Я не хуже нее могу являться в снах! И начинать стирки! Появляешься –и «Пач-ч-чиму казарма не вымыта, доспехи не чищены, хитоны не подшиты?! Десять нарядов вне очереди!»

Гермес: А как насчет наделять красотой?

Арес: Легко! Шрамы украшают мужчину — налетай, кому красоты нахаляву!

Гермес покинул форум.

Все покинули форум.

Арес: …ну, и еще Афродита как-то рассказывала, как румяна накладывать.

47. Слёзы, дедукция, каменюки

У городских ворот Навсикая насторожилась, мигом учуяла призывы своей няньки: «У-у-у-ужин!» — и бодро рванула трапезничать, помахав Одиссею ручкой. Где-то в стороне тихо вздохнула Афина, у которой намечался насыщенный день.

Делать Афине пришлось, натурально, многое. Для начала — выступить в качестве стелс-технологии и укутать героя в темное облако. Потому что ну мало ли, оскорбит кто-нибудь, а Одиссей — парень горячий и склонный к внезапным многоходовкам, и вообще, а если он заговорит — что потом с населением-то делать?

Но свободно дрейфовать в стиле «Я тучка-тучка-тучка, совсем не Одиссей» герою тоже не дали, потому что Афина еще и вышла к нему навстречу в качестве местной жительницы и по совместительству навигатора и гида. Богиня провела герою краткую бесплатную экскурсию по городу, осчастливила советом падать в ноги царице Арете — и удалилась осваивать новые профессии (с Одиссеем ей явно грозил рекорд по этому делу). Одиссей же в точном соответствии с советами под дымовой завесой прошел весь дворец царя Алкиноя, поумилялся на богатства, после чего кинулся в ноги царице.

«Але-оп!» — сказала Афина, осваивая на время профессию фокусника и убирая дым.

«Ну, нифига!» — сказали феакийцы, которые в подробностях наблюдали, как к ногам царицы сначала плывет неопознанная тучка, а потом она же превращается в неопознанного мужика.

— А-а-а-а-а-а, сами мы не местные, на проезд не хвата-а-а-а-аить! — явил свою вокальную мощь Одиссей. После чего, повалявшись у ног пораженной царицы, уселся на пепел очага.

«Наверное, Зевс», — сокрушенно подумал царь Алкиной. Потому что: раз — тучка, два — пришел в виде странника, три — сразу как-то поближе к царице… ну, и уровень неадеквата вполне соответствует.

Понятное дело, что новоявленного Громовержца тут же стали всячески ублажать, сажать рядом с царем, поить вином и звать на богатый пир. Одиссей так расчувствовался, что в кои-то веки прибег к невиданному. К честности — это потому что «да нет, вы ошиблись, я не небожитель, а тучка… ну, это так, для красоты просто». И к скромности — это потому что «да я просто бедный странник», «да меня тут нимфа в заточении держала» и «имени я вам все равно не скажу».

«Не Зевс», — облегченно вздохнул Алкиной и тут же пообещал доставить Одиссея на родину. Но сначала-то, конечно, нужно собрать собрание, ну, а потом пир…

«Учиться, учиться и еще раз учиться», — хмуро подумала в уголке Афина, предвкушая следующий день.

И первым делом с утра освоила специальность глашатая, притащив на собрание решительно всех. Потом переквалифицировалась в косметолога и наделила Одиссея такой красотой и могутностью, что пораженные феакийцы дружно сказали: «Вах, красивый, такого и на родину вернуть не жаль».

А потом античные граждане перешли в свое привычное состояние: «пиры, состязания, сварки». На пиру, понятное дело, пели песни о Трое, от которых из Одиссея начали течь слезы со страшной силой. Отчего он страшно смутился и сунул голову под плащ. Остальные пирующие молча пожали плечами — мол, мало ли, какая традиция. Зато царь Алкиной был воистину Шерлоком своего времени и наметил тенденцию: песня о Трое — из чужеземца льются слезы, другая песня — не льются, опять о Трое — льются… «Наверное, это неспроста», — призвав на помощь дедукцию, заключил Алкиной. И предложил пойти да и поглядеть на соревнования (потому что пировать под периодические всхлипывания из-под плаща — это все же нужно иметь стальные нервы).

Пока шли соревнования, Одиссей помнил о своей нежной, ранимой душе и печалился о родине — словом, выглядел кем-то, за чей счет можно самоутверждаться. Местный атлет Эвриал счел это каким-то знаком небес и через царевича Лаодама послал запрос — не желает ли могучий незнакомец, так сказать, немного размяться? «Неть», — нежно и ранимо ответил Одиссей и погрузился в хтонь и депрессию.

— Муа-ха-ха! — сказал могучий Эвриал и начал самоутверждаться, рассказывая, что Одиссею с молодыми не равняться, да вообще, он, наверное, купец.

«Таки продать ему что ли метательный диск? — подумал Одиссей, который в принципе был за всякую деловую движуху. — Нет, надо показать что-то из подвигов, которые в Трое. Что ж я там делал в Трое? Трындел, бил людей скипетром, опять трындел, ходил в разведку с Диомедом, подкладывал золото бывшему другу, потом еще трындел, пировал с Ахиллом… так, а в бою? Тьфу ты — разберешься там в бою: Ахилл бешеный, Менелай кричит о Елене, все почему-то камнями кидаются… О! Камнями! Кидаются!!!»

На этом месте Одиссей подхватил каменюку и тренированной рукой отпустил ее в сторону горизонта. Пролет каменюки был шикарен, долог и навевал нехорошие мысли о допингах. В месте приземления тут же объявилась богиня Афина — на этот раз в виде старца-замерщика — и скучно сообщила, что до такого расстояния броска феакийцам нужно скушать тонны кашки.

— Эх, рука-то ослабела, — с покерфейсом сообщил Одиссей. — Ну, а теперь давайте — самоутверждайтесь. Диск, что ли, до того места докиньте. Ну, или давайте я вас всех на соревнования вызову.

— Я, конечно, извиняюсь, но все уже увидели, что ты могуч, — сказал тут царь, прикидывая — сколько его подданных останутся калеками, если выйдут с Одиссеем на кулачках. — И да, в беге ты бы нас все равно не одолел.

Эвриал и остальные атлеты феакийцев дружно сглотнули и почувствовали, что в беге их точно никто не одолеет. Особенно если сзади будет бежать Одиссей.

После этого мудрый Алкиной быстренько перевел разговор на танцы, всех со всеми помирил, заставил Эвриала подарить Одиссею меч, а остальных — по таланту золота — и пригласил всех опять на пир.

Где у Одиссея, конечно, опять началось неконтролируемое слезоистечение на песне о троянском коне. Тут Алкиной опять включил дедукцию и выдал примерно следующее:

— Элементарно, незнакомец! Я вижу, ты постоянно льешь слезы на песнях о Трое. И еще ты прибыл издалека, давно скитаешься, могуч и отлично кидаешься камнями. И да, тут нам Посейдон обещал из-за одного странника порт скалой загородить, так что мы подходим к необратимым выводам… ты, случайно, не Гектор, который уполз и выжил?

— Шо?! — вопросил герой, пораженный заворотами дедукции. — Да я, вообще-то, Одиссей. И да, кстати насчет Трои…

И тут Одиссей наконец-то начал заниматься тем, что он умел лучше всего. Трындеть.

Записки из подземки. Аид

Приходил Гермес. Злой и помятый. Жаловался на неопознанные каменюки, сшибающие с крыльев. Бормотал что-то невнятное об Афине — мол, в ее-то возрасте получать дополнительные специальности. Принес новости об Одиссее — того везут на Итаку.

Послал Гермеса считать женихов — просто так, на будущее.

48. И тут вдруг Родина!

Хто я? Дзед-барадзед!

Абыйшоў белы свет,

А цяпер у ціхі час

Завітаў да вас!

Предположительно, белорусская версия Одиссея

На следующий день порядком поникшие под грузом рассказов Одиссея феакийцы начали готовить корабль к отплытию: грузить богатые дары, пировать и прикидывать, какую скорость нужно развить, чтобы не вспоминать до конца своей жизни байки о троянской войне или острове Калипсо.

Томным вечером Одиссей взошёл на корабль и исполнил свой коронный трюк: безмятежно опочил. Здесь по всем правилам жанра корабль должен был перевернуться, наскочить на рифы, пристать не туда или выкинуть еще какой-нибудь трюк. Но феакийцы о законах жанра не знали ничего, потому попросту за одну ночь довезли Одиссея до Итаки, положили на песочек, рядом положили дары и тихо-тихо на цыпочках убежали на корабль, переговариваясь шепотом: «А вдруг он проснется и опять заговорит!» Чем породили смуту и беспорядок решительно для всех: на Олимпе вдруг осознали, что феакийцы поломали шикарный рейд, за которым можно было наблюдать буквально бесконечно.

Больше всего гневался Посейдон, потому что «я тут их предупреждал, чтобы путников не отвозили домой, а они опять отвозят, причем самого Одиссея, а он моего сыночку обидел». Гневный яжотец отправился спрашивать совета у Зевса — по поводу «феакийцы меня обидели, как мне лучше надуть им в тапки». После продолжительных братских дискуссий («В каком смысле, к Аиду за фантазией?) Зевс подсказал владыке морскому загородить феакийскую пристань какой-нибудь здоровенной бякой. А поскольку нужной бяки в хозяйстве не нашлось, Посейдон просто превратил в скалу корабль, который отвозил на Итаку Одиссея. Поставив таким образом второй со времен аргонавтов памятник мореплаванию.

— Ни фига себе, Церетели, — дружно сказали феакийцы, увидев монумент. — Искусство-то какое. Помолимся, чтобы его отсюда забрали!

И начали молиться и клясться, что больше незаконным морским извозом заниматься не будут.

Всё это время Одиссей, разумеется, спал. Но потом все-таки проснулся, огляделся, увидел вокруг себя неопознанную землю, затянутую туманом и перешел в следующее агрегатное состояние: «Одиссей стенающий». Налицо был дерзкий заговор феакийцев с выгружением Одиссея на каком-то рандомном острове — возможно, с целью превратить его в первую версию Робинзона.

Правда, рядом лежали нетронутые дары, так что стенать Одиссей скоро перестал и принялся печально бродить и выискивать кандидатов на возможного Пятницу. Очень скоро ему повезло: оказалось, что на острове водятся прекрасные юноши. Один такой вырулил прямо на Одиссея и сходу приступил к допросу: «А ты с какого района, пацанчик, и что делаешь на Итаке?»

Стресс от того, что феакийцы таки довезли странника до дома, был мимолётен.

— Да сами мы неместные, — тут же ответил Одиссей, переходя в наиболее привычное состояние «борзоврущий». — Я, вообще-то, с Крита, но я оттуда убежал, потому что убил я там одного Архилоха, который сын Идоменея — это я ему так мстил, в смысле, Архилоху, но, возможно, и Идоменею тоже, и вот с Крита я бежал с финикийцами, хотел я уплыть то ли в Пилос, то ли в Элиду, а финикийцы — такие гады, вот тут меня и бросили, а еще…

На этом моменте юноша возопил: «Да хватит уже, мама моя Зевс!» — и превратился в Афину, держащуюся за голову и повторяющую: «Крит, финикийцы, какие-то архилохи, откуда у тебя это в голове вообще берется?!»

— Я это, — скромно сказал Одиссей. — Оно само. Импровизация. Потому что неизведанные территории и вообще.

— Вообще, это Итака, — соизволила просветить Одиссея Афина. — Сейчас только дымовую завесу сниму…

Без тумана родина резко приобрела узнаваемость, и Одиссей сразу же кинулся её целовать. Афина тем временем радела о скрытности:

— Осторожность — это хорошо. Я тут сама осваиваю навыки партизанской помощи героям, потому что дядя же. Вот как раз до курса маскировки дошла — сейчас я буду сливать тебя с местностью!

Через пару минут Одиссей постарел, приобрел резкую дистрофичность, облысел, потерял блеск в глазах…

— И струпья, — подвела итог Афина, доставая откуда-то грязные лохмотья. — На, переоденься. Вот сумка, вот посох, тебя в таком виде родная мама не узнает!

— Потому что она умерла? — предположил Одиссей, вешая на себя страшноватые тряпочки.

— И поэтому тоже, — отрезала Афина. — Всё, иди, общайся со свинопасом, а я полечу уже в Спарту твоего сына оттуда возвращать.

— Э-э-э, — сказал Одиссей, глядя в небо, где таял след сверхзвуковой Афины. — Свинопас? Мой сын в Спарте? Почему я лысый, вообще?!

Утро явно выдалось насыщенным.

Античный форум

Афина: Видали чудеса маскировки? Ну, видали? Принимаю заказы на грим. Быстро, качественно, неузнаваемо…

Зевс: Гера не узнает?

Афина: Есть вариант с нарывами — никто не узнает!

Зевс покинул форум.

Гипнос: А можно меня в брата? Ну, то есть я понимаю — коренное несходство…

Гермес: А можно и меня под его брата? Потому что если мы да на троих…

Афина: Боюсь, вас заблокирует неповторимый оригинал.

Дионис: А можно меня под алкаша?!

Афина: …

49. К свинопасам так к свинопасам

Выяснять — что вообще творится — Одиссей решил с инструкций Афины. То есть, со свинопаса. И почти благополучно добрался до Эвмея. Почти — это потому что свинопас не удосужился повесить на свое жилище надпись «Осторожно, злая собака» (или — еще более правдиво — «Осторожно, стая некормленных и мечтающих реализоваться через кусь одноглавых подобий Цербера»). Так что странник был встречен дружным гастрономическим интересом собак, а Эвмей был встречен странным поведением всадника («А-а-а-а, ты что, серьезно, столько лет странствовать и быть сожранным собаками, а-а-а-а-а!!!») Но псов добрый свинопас тут же отогнал и пояснил, что времена-то — неспокойные, ты уж извини, мил человек, но тут сволочи-женихи расхищают стада Одиссея. Не прекращая жаловаться, добрый свинопас заколол двух поросят и приготовил из них обед. Одиссей, слушая жалобы о расхищаемых стадах, сочувствующе кивал и утешал, что мол, ты не беспокойся, скоро все прекратится, и вообще, Одиссей скоро вернется на родину с богатыми дарами.

На свою беду свинопасу вздумалось поиграть в Станиславского.

— Ну, я тебя предупреждал, — сказал Одиссей, дождавшись первого «Не верю!». — Да ты хоть знаешь, кто я? Да я вообще богатый человек, только меня братья при дележе обделили, но я женился на богатой, а потом я был под Троей, а потом я поехал в Египет, нет, не на курорт, а просто так, но спутники у меня были раздолбаи и грабили город, и царь Египта их всех убил, а я как турист законопослушный остался жив, перевел туризм в эмиграцию, но тут меня один финикиец уговорил ехать в Ливию, так вот, по пути Зевс разбил нам молнией корабль, и выкинуло нас на берегу страны феспотов, а те решили продать меня в рабство, и вот я от них сбежал, когда они к вашим берегам-то пристали. А зачем я это вообще рассказываю?!

— Действительно, — сказал слегка окосевший свинопас, чья мысль не успевала за полетом высокохудожественной сериальной дичи, которую вдохновенно нес путник. — А зачем?

— Так это потому что те феспоты мне и рассказали о том, что Одиссей на родину с дарами возвращается. Или по-твоему что — неправдоподобно звучит?!

Свинопас, который чувствовал себя так, будто сейчас у него взорвется голова, и из нее родится Афина… у которой потом тоже взорвется голова… в общем, свинопас выжал из себя невнятное:

— Э-э-э.

— А раз так, то если я прав — ты подаришь мне новую одежду, — торжественно заключил Одиссей. — А если неправ, и Одиссей не вернется — сбрось меня со скалы в море.

Заключив беспроигрышное пари, Одиссей таки не угомонился: душа жаждала трындежа и профита. Потому когда возвратились остальные пастухи и похолодало, он решил обзавестись еще и плащом на сон грядущий. И решил прибегнуть к тонкому намеку, и начал рассказывать длинную и запутанную историю о том, как лежат они, значит, под Троей в засаде с Менелаем и Одиссеем, а плаща-то и нет, но Одиссей тут же придумал, где его взять, и услал одного из воинов за подмогой с прекрасным поводом «Я видел плохой сон», а мне достался плащ, так вот…

На этом моменте Эвмей сунул Одиссею свой плащ и бегом припустил куда-то… нет, не за подмогой, а к стадам, бормоча под нос: «Нет уж, во второй раз я такое слушать не собираюсь».

— Хм, — сказал Одиссей, заворачиваясь в трофейный плащ. — А я-то еще в форме…

А в это время Афина исполняла еще одну роль — ночного бабайки. Потому что явилась прямо посреди ночи к ложу Телемаха и заявила:

— А ну-ка пошел домой, нагулялся по спартам. Имущество расхищается, женихи буянят, в доме непорядок. И да, там тебе готовят засаду, так что проплыви-ка мимо острова в темноте.

— Писистрат, — сказал Телемах после того, как Промахос удалилась. — Ко мне тут приходила Афина. И мне надо домой.

— Значит, подождем до утра, — согласился Писистрат, который спал неподалеку. — С такими-то приходами — и куда-то ночью ехать…

С утра Менелай и Елена облобызали гостей на прощание, задарили им даров и даже показали знамение: вон орла гусь утащил, это же явно к возвращению Одиссея!

— У Нестора задерживаться не будем, — предупредил Телемах, становясь на колесницу. — Мало ли кто там в ночи явится поговорить. И вообще, хватит мне даров и знамений.

У Нестора, правда, вместо даров пришлось прихватить провидца Феоклимена, который нечаянно кого-то убил. И без знамений тоже не обошлось: уже когда корабль приплыл в Итаку, над ним на этот раз показался сокол с голубкой в когтях.

— Это знамение, что твой род будет править Итакой вечно! — обрадовал Телемаха Феоклимен.

— Ух ты, какой я радостный, — ответил Телемах и побежал хвастаться к свинопасу Эвмею.

Назревала феерическая встреча отца и сына.

Античный форум

Арес: То есть погоди… то есть, можно являться героям вот просто так ночью на поболтать, и мы этого до сих пор не знали?!

Гермес: …и я до этого до сих пор не додумался?!

Зевс: Ну… я додумался, но не к героям.

Гипнос: У меня вообще-то это по специальности.

Танат: У меня тоже по специальности, но не на поболтать.

Гермес: Зря, очень зря. Вот если бы ты явился два-три раза по ночам со словами: «Да я пока что просто поговорить…»

Все покинули форум.

Гипнос: …кажется, они представили.

50. Отцы и дети

Завтрак для Эвмея и Одиссея началось с эпического «Свинопас, открывай, Телемах пришел!». Свинопас открыл, умилился и кинулся к Телемаху обниматься. Объятия Телемах снес стоически — зато потом узрел невыясненного бродягу, который лупал глазами из угла. И поинтересовался — а шо это, собственно, такое тут завелось.

— Да вот странник несчастный, — ответил Эвмей. — Пожалуйста, пожалуйста, не проси меня пересказывать тебе его историю! Лучше возьми его во дворец. Он хороший.

Телемах с подозрением посмотрел в честные глаза Эвмея, где значилось «Этот бродяга нас тут через три дня в Аид сведет своими историями». Потом — в еще более честные глаза Одиссея (здесь он содрогнулся и подумал: «А оно мне надо?»). И блестяще проявил отцовские гены:

— Меч дам, одежду дам, а остальное… А-а-а-а, бедный я, несчастный, мое имущество расхищают буйные женихи-и-и-и! А-а-а-а, я даже не могу открыто явиться домой, потому что это опасно! Эвмей, кстати, сходи к маме, скажи, что я уже вернулся.

Эвмея плавно вынесло звуковой волной за горизонт действий. Одиссей же внимал талантам сына в восхищении — пока его не позвала на двор Афина с «Пст, не хочешь немного красоты?». Так что Одиссей отпросился на минуточку из дома, получил на улице по голове божественным жезлом — и вернулся обратно а-ля звезда модельного бизнеса. И, само собой, Телемах, который ждал от кратковременной отлучки какого-то не такого эффекта, прореагировал форсажным воплем: «Да ты, наверное, бог! Мы принесем тебе богатые жертвы!»

«А хорошо бы», — подумал Одиссей, но устоял и срезал сына ответной сенсацией:

— Я твоё родное папо! Давай, приди в мои объятия!

Телемах посмотрел на объятия с понятным подозрением. Потому что, как известно, где-то на Олимпе там Зевс, который тоже любит превращаться и обнимашки. И потому что тут вроде как было нечто страшное и корявое, а теперь оно аж глаза слепит, только глаза все те же — честные.

— Да ты не сомневайся, — подбодрил Одиссей. — Тут где-то поблизости Афина шастает, так вот, сначала она меня маскировки для превратила в бродягу, а теперь вот дала мне жезлом по голове…

Тут Телемах поверил, что такое может нести только его незабвенный папка, а потому радостные обнимашки все же состоялись. Сразу же после обнимашек состоялся военный совет, на котором выяснилось, что:

— женихов понаехало сто шестнадцать человек, так что силы, как бы, мягко говоря, неравны (Телемах бьет себя в грудь, Одиссей вспоминает Ахилла и ухмыляется).

— на стороне женихов некоторые рабы и рабыни, так что силы еще более неравны, чем казалось до того (Телемах в отчаянии, Одиссей вспоминает Харибду и ухмыляется еще шире).

— женихи очень активно расхищают владения, а еще, возможно, хотят убить Телемаха, так что действовать нужно форсажно (матерый ветеран Троянской войны вздыхает и ощущает, что вот это как раз непривычно).

Но зато на стороне Одиссея играла Афина, которая, как известно, многофункциональна. Еще в активе точно имелся свинопас Эвмей.

Так что можно было начинать активные партизанские действия. Как и положено — с разведки.

Античный форум

Гермес: Ставки, ставки, принимаются ставки!

Арес: Но там же сто шестнадцать женихов.

Афина: Но там же Одиссей.

Арес: А можно утроить?

Гермес: Ставки?

Арес: Количество женихов. А то счет какой-то неравный.

51. Разведка и немножко боем

На следующее утро команда Одиссея двумя бодрыми разведгруппами выдвинулась в сторону дворца. В первой группе окапывались Телемах и прорицатель Феоклимен, и здесь все было обыденно: дружные здравицы от женихов (которые недавно договорились Телемаха при случае убить), сдержанные рыдания Пенелопы («Этот Одиссей, чтоб ему провалиться!») и обязательные прорицания Феоклимена, что да вернется Одиссей, вернется, вот уже почти и возвращается.

Прорицатель в кои-то веки был почти что прав: как раз в это время Одиссей и вправду возвращался. В виде бродяги и в феерической компании свинопаса, с аккомпанементом из пенделей от пастуха Мелантия. Возвращение Одиссея было столь эпичным, что на его пути дохли даже собаки: древний песий пенсионер Аргус в два счета признал хозяина, понял, что спокойная жизнь закончилась и тут сейчас начнется трэш, и в панике ломанулся в собачий Аид прямо от ворот дворца.

Одиссей смахнул слезинку и пробормотал, что не ожидал, что его камуфляж действует так, но… нужно проверить, может, и с женихами будет такой же эффект. Так что он отправился на пир и принялся проводить психологическую атаку комбинированными способами.

Сначала женихов настигал вопль: «Сами мы не местные!» Потом они могли видеть странника во всей красе грима от Афины. И обонять. Совокупно зрелище могло заставить любого жениха догнать и перегнать пса Аргуса на пути в Аид – если бы женихи были трезвы. Женихи, понятное дело, трезвы не были. Потому все попытки психологической атаки разбивались о нежное: «Ой, бомжик, даже симпатичный, а давайте что-нибудь ему дадим!»

Правда, жених Антиной явно недобрал даров Диониса и попытался Одиссея прогнать. «Жадина-говядина, - отозвался на это дело Одиссей, который стал почти что профессиональным нищим. – В чужом-то доме мог бы хоть что-то дать!»

«Идея, - подумал Антиной. – Надо ему дать». И он от души дал Одиссею по спине скамейкой.

Скамейка не вынесла жестокой действительности и столкновения с тылом героя. «Мебель в доме ломают, сволочи», - хмуро подумал Одиссей, почесывая лопатку и созерцая щепки.

И разразился настолько зловещими прорицаниями по поводу будущего Антиноя, что остальные женихи перепугались в том смысле, что а вдруг вот это вот – Зевс?!

Тем временем на поле действий галопом прибыла конкуренция. В смысле, другой нищий по имени Ир. Этот с ходу перешел к предъявам в духе «Это моя точка и мои женихи, ой, ну то есть в смысле а ну пошел вон, а то ка-а-ак дам!» «А ты и попробуй», - согласился Одиссей, посматривая на то, что до столкновения с его спиной было скамейкой. Тут женихи тоже решили, что организовать бой бомжей – это будет весело, а потому назначили награды (козий желудок и точка сбора милостыни – за победителем), обозначили углы ринга и стали ждать подготовки бойцов. Подготовка Одиссея включала сдирание одежды, обнажение бицепсов-трицепсов и перебирание вариантов судьбы Ира (полет в стратосферу, экстренный путь в Аид, оторвать бошку с одного удара, сделать особо жестокую «крапивку»…). Подготовка со стороны Ира включала попытки не упасть еще до боя и мысли в духе: «Шо у него там за набор Геракла под одеждой, у него что – абонемент в качалку для бомжей? А-а-а-а, я не подряжался драться с этим античным шаолинем…»

Бой был прост и короток: Ир стукнул Одиссея в плечо и ушиб кулак, Одиссей стукнул Ира в голову и ушиб всего Ира. После чего вытащил противника за ворота, посадил и сказал, что так и было.

Даже женихи слегка прониклись быстрым нокаутом. Наиболее адекватный – Амфином – даже принес страннику вина. Странник в ответ по-доброму посоветовал жениху уматывать. Амфином не послушал и, как потом оказалось, очень зря.

Тем временем в зал спустилась Пенелопа, которую неутомимая Афина успела существенно отреставрировать во сне. Божественный мейкап был божественен, и женихи сходу прониклись восторгом. Пенелопа же сходу раздала люлей сперва сыну («В доме ломают мебель и обижают странников! Причем, мебель ломают о странников…»), а потом и женихам, задвинув речь о том, что вот, они расхищают имущество в доме. А раньше было не так, раньше женихи дарами склоняли невесту к себе! Женихи уже примерно понимали, чем кончится, но все же попытались дарами склонить невесту к себе. Пенелопа взяла дары, хмыкнула что-то вроде: «Я пока не склонилась!» - и отправилась в свои покои. Одиссей прослезился («Моя ж ты девонька!»).

Дальше пир продолжился до вечера, и Одиссей напросился следить за светильниками. Один из женихов даже решил спетросянить по этому поводу:

- Господа, боги послали нам античный диско-шарик! Глядите, сколько света лысина этого странника вырабатывает!

Но уж к доморощенным стэнд-ап комикам Одиссей привык настолько, что мог бы их сделать левой пяткой.

- Ух ты, какой ты могучий, - ответил он. – А вот представь – вернется хозяин, и ты разовьешь скорость в десять Гермесов. Как ты думаешь, ты точно попадешь на такой скорости в эту вот дверь?

Рассерженный Эвримах схватился за доступное – за скамейку. Позабыв, что это средство на Одиссея точно не действует.

На сей раз Одиссей не стал портить мебель и ушел от скамейки в изящном уклоне (агент Смит обнимает Нео, и они вместе долго плачут в стороне). Тут Телемах заявил, что пир пора бы заканчивать, а то скамеек на всех может не хватить.

Женихи послушно разошлись, а Телемах и Одиссей яко тати в нощи заперли рабынь и принялись выносить оружие. При этом в качестве персонального переносного прожектора выступала, опять же, Афина. «А что это такое горит, - удивился Телемах. – Неужели это Афина, и она умеет светиться в темноте?» В ответ Одиссей посоветовал сыну лишнего не спрашивать, ибо кто знает, что там такое в недрах Олимпа залегает. И как, сынок, волосы не выпадают? Вот молчи, не спрашивай, и от света подальше, подальше…

В общем, граждане герои как раз убрали из зала все оружие, но тут Одиссею сказали, что Пенелопа желает побеседовать с ним перед сном.

Одиссею представлялась уникальная возможность наврать даже и жене, перед самым возвращением. Само собой, упустить он ее не мог.

А нтичный форум:

Арес: А это такой новый боевой стиль – «Метательная скамья»?

Гермес: Ага, очень популярен на некоторых пирах.

Дионис: Есть еще «Метательная амфора», «Метательный стол», «Метательная нимфа», «Метательный светильник», «Метательный Гермес»…

Гермес: Объединяются все стили в единое мастерство «Посейдон опять в неистовстве».

Дионис: Перебивается единственным боевым стилем «Пендель из невидимости».

Аид: Кому-то здесь нужно мое боевое искусство?

Все покинули форум.

52. Тихо сам с женою я веду беседы...

Долгожданное свидание с Пенелопой началось у Одиссея с головни. Потому что пришла рабыня Меланто, которая явно являлась плодом скрещивания античных вахтёров с античными техничками, и произнесла пламенную речь в духе «ходють тут, ходють… нищеброды без докУментов». И начала гнать одновременно Одиссея и на Одиссея. И уверять, что кинет в него головню, если «бомжара позорный» не исчезнет отсель совсем.

Одиссей, у которого в коллекции «это в меня кинуто» значились уже только за день аж две скамейки (одна реальная и одна виртуальная), головне не обрадовался. И выдал на раз кучу страшных прогнозов: «Зевс всё видит. И Пенелопа видит. И Телемах знает. И Одиссей вернётся и узнает. И все они тебя не лю-бят!»

Тут пришла Пенелопа, чтобы расспросить Одиссея об Одиссее. Хитромудрый скиталец привычно набрал воздуха в грудь…

Ввергнутая в кататонический ступор Пенелопа постепенно узнавала, что Одиссея странник видел двадцать лет назад, по дороге в Трою, а одет был Одиссей вот во что (и нет, как можно забыть, за двадцать-то лет), а теперь Одиссей якобы в стране феспотов, а оттуда он уплыл посещать Додонский оракул, но это ничего, Одиссей явно скоро вернётся!

— По оракулам он поплыл, как же, — сказала Пенелопа, скупо взрыднув.

А потом начала благодарить за новости и обещать, что устроят странника по программе люкс: мягкая постель и мытье ног — всё включено. Особенно мытьё ног. Потому что вот это вот напугает любого сатира, ибо они так звонко по полам не цокают.

Одиссей, который мог косплеить хоббита, в ответ возопил: «А вот и не дам!» И продолжал, бия себя в грудь, о том, что как настоящий странник — ляжет без сна и на голом полу. И с грязными ногами, да. Потому что его в этом доме обидели злые специалистки по метанию головни. Ну, и кому он может, спрашивается, доверить ароматный цветочек своих ступней? Никто же в принципе не готов к такому зрелищу! Хотя, если только есть в доме кто-то такой умудрённый, кого не жалко, потому что он, пережил столько же, сколько несчастный странник…

Дальше под гром невидимых литавров появилась няня Эвриклея, она же античный Мойдодыр. С медным тазом. И с проникновенными речами в духе: «Ах ты, гадкий, ах ты грязный, неумытый поросёнок, ты похож на Одиссея, полюбуйся на себя!»

— Точно, — грустно подтвердила Пенелопа, — посмотри: он и возрастом, как Одиссей, и фигурой как Одиссей, и в целом как Одиссей, только лысый, вшивый и в язвах, но это точно не Одиссей, потому что ОН ТАК СКАЗАЛ.

— А-а-а, да-да, — подтвердил Одиссей, с размаху прыгая в тень очага. — Нам всегда говорили, что мы с Одиссеем очень похожи.

В наступившей тишине на Олимпе собирали ставки на «Догадаются — не догадаются». Ожидаемо победила ставка «да смертные в принципе тупые».

Эвриклея сперва умилилась: «И голос как у Одиссея, ах, как жалко, что это не он». А потом принялась за помывку одиссеевых ног, уверяя, что за свою жизнь видала она и не такое, и ничего ее там точно не удивит… а-а-а-а, ухтыжзевсмойпапа, не может быть!

Причина вопля была все-таки не в гигиеническом состоянии ног печального скитальца. А в том, что, потерев мочалкой, Эвриклея углядела знакомое шрамирование. Полученное Одиссеем в юности при охоте на прыткую и кусачую свинину.

Словом, Эвриклея-Мойдодыр (Мордоклея? Эвридыр?) ударила в медный таз и вскричала: «Вот так раз», и сделала вывод, который позволяет всерьез считать ее прародительницей Шерлока Холмса: «Ты выглядишь, как Одиссей, по возрасту как он, у тебя его голос и его шрам… ты что, Одиссей?!»

Хитромудрый царь попытался было сгенерировать пару версий про «Нет, я его злой брат-близнец, нас поменяли в детстве», «Нет, вообще-то я Зевс. Ну, у него такая традиция, бомжом прикидываться» и «Просто шрамирование сейчас очень модно». Потом махнул рукой и огорошил няньку истиной:

— Ну да, я Одиссей. Я тут, может, маскируюсь и вообще веду разведработу, а ты мне прикрытие срываешь, о неверная! Гляди, раскроешь меня — я буду ужасен в гневе!

Но Эвриклея действительно была человеком пожившим и повидавшим всякое. Потому сходу настроилась на шпионскую волну и заявила, что не сдаст ни явок, ни паролей, а еще и составит список служанок-перебежчиков.

Если кому-то интересно — что делала Пенелопа, пока грохотали тазы и вопили няни, и почему еще не слышен ее голос: «Я вообще-то тоже тут», — то все дело в том, что Пенелопа всей этой кутерьмы не заметила. Потому что из угла отважно прыгнула Афина, прямо на ходу осваивая новую профессию: «Отвлекатель внимания чужих жен».

Когда ноги Одиссея всё-таки были вымыты (мрачная Афина устало поплелась опять в угол), Пенелопа вдруг вспомнила, что не поведала страннику ещё о своем сне. И поведала, что во сне орел растерзал всех ее гусей, и она очень плакала. До тех пор, пока орел не донес замечательную истину: гуси — женихи, он — Одиссей, он скоро вернется. Так вот непонятно, что бы это могло значить?

— Ну… может… что Одиссей скоро вернется? — осторожно предположил царь Итаки.

— Ой, какое странное толкование, — отмахнулась от него Пенелопа. — Да не может такого быть! И вообще, устала я ждать мужа, который плавает по всяким там оракулам. А потому возьму я завтра его лук да колчан со стрелами. Вот кто лук натянет и пустит стрелу через двенадцать колец на секирах — за того замуж и пойду!

«Спасибо еще — стрелы не в болото пускать надо, — хмуро подумал Одиссей, почесывая вымытую ногу, — и без царицы-лягушки сказочка странная».

Но вслух идею Пенелопы очень даже одобрил и опять пообещал, что скоро вернется.

А потом пошел спать и всю ночь обдумывал коварные планы.

Античный форум

Арес: Интересно, а как это Афина отвлекала внимание Пенелопы?

Афина: Олимпийские сплетни. Ни одна царица не пропустит новую порцию олимпийских сплетен.

Зевс: О, профессия «Отвлекатель внимания чужих жён»? А можно…

Афина: НЕТ.

Аполлон: Что она вообще делала там в углу? Она что, всегда сидит где-то в углу на всякий случай?

Афина: Просто посмотри в угол. Я тебе машу.

Аполлон покинул форум.

53. Дом, милый дом

Утро на Итаке началось привычно и размеренно. Женихи пировали, Эвмей и Филотий сдержанно рыдали в сторонку («Да Одиссея на вас нет!»), злой Мелатий злопыхал («Всё равно ведь Одиссея нет»).

Одиссей в это время сидел за отдельным предоставленным столиком и даже клятвенно обещал Эвмею и Филотию показать им чудеса возвращений совсем вот скоро.

«Фи, рутина», — дружно решили женихи и остро захотели развлечений. Варианты наклевывались такие:

- жениться на Пенелопе (вариант мутный, отдаленный, почти невозможный, учитывая тролльство Пенелопы).

- убить Телемаха (вариант выгодный, весёлый и возможный, но заблокированный с утра пораньше очередным знамением от богов).

- издеваться над Телемахом (пресно, скучно, неинтересно, ибо объект за годы познал дзен, стал невосприимчив к издевательствам и сидел, храня аидофэйс).

- бросить что-нибудь в странника (стильно, модно, молодёжно!).

Последний вариант реализовал жених Ксетипп. Здраво рассудив, что скамейки странника не берут, он метнул в Одиссея коровью ногу. Нога пошла юзом и мишень не поразила, доказав, что если даже части коров летают — то делают это не очень хорошо.

Тем не менее, Телемах обиделся за папку, которого почти что ушибли говядиной. Одиссей тоже обиделся за себя и за говядину, так что они по-родственному насупили брови.

«Фи, рутина», — решила Афина и блестяще выступила в роли античного тамады – того самого, который постоянно всех бесит тупыми конкурсами.

Аэды не сохранили — что ж такого богиня нашептала женихам. Очень возможно — что-то вроде «Среди нас веганы» или «А сейчас конкурс на кто громче поржет». Но женихи сперва ударились в неистовое «Муахаха!», а потом принялись пожирать сырое мясо и вообще стремительно приближаться по адеквату к уровню «шел последний час новогоднего корпоратива».

Финт Афины имел долгоиграющие последствия. Одиссей и Телемах преисполнились желания зашибить неадекватов, как Геракл… в принципе, кого угодно. В своих покоях протерла светлые глазыньки Пенелопа и промолвила: «Ну, раз они так разошлись — пришло время для пострелять!»

А потому перед женихами, активно познающими прелести карпаччо, скоро предстала сама жена Одиссея. С луком Одиссея. И выдвинула простые условия: вот лук, вот двенадцать секир с кольцами, пускаете стрелу через кольца — и я ваша навеки.

….вдохновение женихов начало увядать уже на попытках согнуть лук. Очень скоро энтузиазм начал сменяться тихой паникой и предложениями просто повиснуть на оружии втроем — а может, оно и согнется. Под унылые вопли («А может, оно ржавое?» — «Принесите сала!» — «Лук смазать?» — «Подкрепиться!») Одиссей потихоньку начал претворять в жизнь зловещие планы.

А именно: раскрыл своё инкогнито перед Эвмеем и Филотием (свинопас облегченно выдохнул, ибо внезапно осознал — отчего от болтовни странника ему было так мучительно больно). И раздал приказания в духе «Задраить двери — начинаем погружение».

После чего вернулся за столик и сделал вид, что так и было.

В зале тем временем царили умеренно пессимистичные настроения. Эвримах, намазав лук салом, меланхолично жарил его на огне — по принципу «Не согну, так хоть шкварочки получатся». Остальные женихи играли в античных Винни Пухов и считали, что луки гнуть они могут когда угодно, а сейчас требуется срочно подкрепиться.

— А дайте мне стрельнуть, дяденьки! — попросил тут Одиссей, вид имея лихой и придурковатый.

— Это вещь элитная и не по тебе сделана! — ответили женихи, глядя, как с лука капает сальцо.

— А и дайте ему лук! — сорвалась Пенелопа.

— А и не дадим! — держали оборону женихи.

— Таки мне уже нести лук или нет?! — простонал Эвмей, который под шумок отобрал оригинальный шампур у Эвримаха и теперь застыл на полдороги.

Тут вмешался Телемах, насупил бровь и отправил маму — в ее покои, а лук — Одиссею.

Итог был немного предсказуем. Через минуту трынькнула тетива, и стрела выбила двенадцать колец из двенадцати.

Женихи начали иметь бледный вид. Где-то неподалеку приготовился к оптовым поставкам прядей Танат. «Гонг!» — громыхнул над крышей дворца гром Зевса.

— Сюрпрайз, — сказал Одиссей, высыпая стрелы себе под ноги. — А кому утешительный приз?

«Не нам?» — с надеждой подумали женихи. Надежда подумала и решила помереть в самом начале, чтобы этого не видеть.

А потом начался массовый отстрел женихов с комментариями типа:

— А вот вам сувенирчик в горло!

— А можно мы просто дадим денег и пойдем домой?

— Куды пополз?! А как же удовольствия?

— Ой, не надо заботиться и посылать нам эту стрелу, нам хватит магнитика на память!

Женихи бегали, паниковали и баррикадировались столами, потому что оружия на стенах благополучно не было со вчерашнего дня. Телемах, Филотий и Эвмей притащили по комплекту вооружения для себя и Одиссея — и веселуха продолжилась уже и с помощью копий.

Правда, Телемах в горячке как-то забыл запереть дверь в оружейную. А подлый Менетий подло прополз следом и подло притащил оттуда двенадцать копий и щитов для женихов (и либо он бегал туда несколько раз, либо обратно полз как больша-а-ая черепаха!).

Правда, лазутчика повязали почти сразу, но и Одиссей поймал неслабый спад боевого духа, когда увидел двенадцать вооруженных противников. И начал кричать и звать на помощь.

Из угла на помощь бодро прыгнула заскучавшая Афина в образе Ментора и сходу начала промывку мозгов на уровне: «Ты чего так хило дерешься? Под Троей ты дрался лучше!»

— Да ты-то откуда зна… — тут Афина превратилась в ласточку и уселась в стратегически выгодную («гажу на головы женихам») позицию. Так что речь закончилась тихим: — А, тогда ясно.

— Демоны! — вскричали женихи и начали кидать копья в Одиссея. И делали это трижды и не попали, потому что попасть, когда у тебя под потолком сидит богиня-ласточка — очень затруднительно. Женихи растратили боезапас и уже приготовились кидаться щитами, но тут Афина потрясла своей эгидой — головой Горгоны Медузы. Так что сломила еще и боевой дух. Отчего дезориентированный противник начал хаотичные маневры по залу. Что привело к его полному уничтожению и частичной капитуляции.

Впрочем, Одиссей все равно решил пленных не брать, так что капитуляция не помогла.

После того, как в живых остались только деятели культуры и СМИ (певец и глашатай), Одиссей решил устроить небольшую уборочку. И приказал рабыням-предательницам убрать трупы и почистить помещение.

А потом уж заодно казнил и рабынь-предательниц.

После чего наконец-то вздохнул, что да, вот в Трое было хорошо, но дома лучше.

Античный форум

Арес: Не совсем понял, как Афина потрясла своей эгидой, когда она была ласточкой.

Артемида: Вариант логический: она превратилась в себя и уже потом потрясла своей эгидой.

Гипнос: Вариант хтонический: у Афины есть злой близнец, который тряс эгидой.

Гермес: А почему вариант про злого близнеца — хтонический?

Танат: Понятия не имею.

Гермес: Ну, и есть еще третий вариант…

Тень Эвримаха: О Тартар, я видел ласточку, которая трясет головой Медузы, мне срочно нужна вода из Леты!

Арес: …и почему с Афиной меня это уже не удивляет?

54. И немного супружеских нежностей...

И вот тут примерно отовсюду начали валиться приметы триумфального возвращения: рабы рыдают и целуют Одиссею ноги, Телемах весь такой радостный, Эвриклея забыла о радикулите и бежит к Пенелопе докладываться, прыгая через три ступеньки… Ох, зря при этом забыли все, что Пенелопа — жена своего мужа и умеет портить людям праздники.

— Ничего не знаю, муж не мой, и вообще, такого не может быть, — ушла в глухую отмазку Пенелопа.

— Но царица… — попыталась няня. — Оказывается, тот нищий, который был похож на Одиссея голосом, лицом и возрастом — и есть Одиссей!

— Да не мооооожет быть, — срезала ее Пенелопа.

— Да, и я видела у него секретную родинку… то есть, секретный шрам, — попыталась Эвриклея ещё раз. — И вообще, он раскрылся, но только мне и по секрету!

— Да что ты там понимаешь, — сурово сказала Пенелопа. — А вообще, пойдём, я хочу увидеть — кто это там женихов порубал.

Телемаха, который уже настроился созерцать, как мать кидается к отцу в объятия, ожидал большой сюрприз. Мать застыла, поглядывая на Одиссея с выражением «Фу, и шо это такое, и почему хитон какой-то грязненький». Телемах — который успел за время общения с женихами хорошо прокачать скилл осуждательства — начал было мать упрекать, но тут Одиссей проявил волевую натуру и приставил сына к делу. Мол, понимаешь, мы тут совершенно случайно выкосили кучу знатных итакцев, так что теперь надо делать что? Неправильно, тела мы уже спрятали. Правильно — имитировать веселье и радость всеми способами. Так что айда организовывать народ и троллить народ в духе «Фу, развратная царица пирует вовсю, а мужа-то и не ждет». Кто тут мастер по осуждению? Вот иди и вызывай это чувство у окружающих, а мы-то с мамкой и без тебя разберёмся.

Телемах пошёл осваивать навыки маскировки. Одиссей пошёл в баню, поскольку взгляды Пенелопы становились уж совсем красноречивыми. Афина, правда, от почётной должности помывщика одиссеев отказалась, зато сходу освоила азы пластической хирургии (античный диплом по косметологии у нее уже был). По результатам Одиссей подвергся вот таким процедурам:

— его помыли и намазали маслом.

— Афина сделала его выше, но зато и полнее (шо?! Моя диета!).

— закрутила Одиссею кольцами кудри, по словам аэдов, «как цвет гиацинта». И если Афина в роли античной плойки (или бигудей?) еще удобоварима, то вот если посмотреть на картинки гиацинтов и оценить палитру цветов…

Одиссею очень повезло, что при виде получившегося результата Пенелопа не сиганула в окошко с лаконичным: «И нафига мне такая Мальвина?»

Правда, по лицу жены герой таки прочитал, что горячих объятий вотпрямщас он не получит.

— О, непонятная! — высказался он тут. — Я тут к тебе… сколько лет плыву… где объятия, где поздравляшки? Всё, постелите мне мою одинокую постелю, и буду спать один!

— Да ты вообще себя-то видел? — разумно ответила ему Пенелопа. — И вообще, Эвриклея, постели ему, но не в нашей спальне, а выдвинь из нее кроватку и так постели.

Кровать у Одиссея, к слову, была — ни разу не «Икея». Исключительно оригинальный хэндмейд. Причем, если все нормальные люди вносят кровать в дом, то Одиссей построил дворец вокруг кровати, запилив для такого дела огромную оливу. Так что кровать была, в некотором роде, развесистым пнём, и выдвинуть её из дворца можно было только путём рытья котлованов или долгой работы ножовкой.

Услышав о таком кощунстве, Хитромудрый тут же пришёл в неистовство: «Вы что, сломали мою кроватку?! Да я её *долгое описание процесса постройки во всех подробностях*, а вы потратили мою эксклюзивную мебель?!»

— О да-а-а, — сказала тут Пенелопа, хватая мужа в охапку. — Это мой парень.

Одиссей от умиления громко зарыдал. Пенелопа как мужняя жена зарыдала тоже. На Олимпе сперва пустили слезу, а потом заорали, что эээээ, сколько можно рыдать, ночь не для этого предназначена! Афина пошла тормозить Эос, дабы та не застала супругов, пока они занимаются не тем (плачут). Эос, подумавшая, что сейчас ей сделают кудри цветом гиацинта, схоронилась где-то в конюшнях брата-Гелиоса. Так что Одиссей и Пенелопа успели всё.

После чего (поскольку курения в античность не завезли) начали вести, по выражению аэдов, «нежно-весёлые разговоры».

— А женихи тут бесчинствовали и знаешь, сколько коров и овец схарчили? — нежно спрашивала Пенелопа и начинала перечислять убытки.

— Ничего, что-то завоюю, а что-то у друзей попрошу, — весело отвечал Хитромудрый. — А меня вот сначала Цирцея домогалась, потом Кирка… очень домогалась, и сирены домогались, и ещё Циклоп…

*Пауза. Обмороки на Олимпе*.

— …не домогался. А хочешь расскажу, как мы плыли между Сциллой и Харибдой?

В нежно-веселых разговорах, которые являли собой образцовую помесь реестра убытков с античным триллером, текли часы. Наконец Афина, чувствуя, что скоро у неё уже у самой волосы станут цвета гиацинта (от напыха нежности и весёлости в супружеской беседе), пинками выгнала Эос на небо.

И утро наступило, закономерно неся с собою новое западло.

Античный форум

Арес: То есть, вот ЭТО — нежно-весёлые разговоры?

Афродита: Милый, но в последний раз мы обсуждали, военную стратегию и какая сволочь эта Афина…

Афина, Гефест: ?!

Арес и Афродита покинули форум.

Персефона: А вообще, кое-кому не худо бы поучиться вести нежно-весёлые разговоры!

Гера: О-о, мне кажется, я представляю, о ком ты…

Персефона: Ну да, об отце.

Посейдон: Муахаха, у него из-за особенностей превращений все нежности — телячьи в прямом смысле слова. Сначала нежное мычанье, потом нежный клекот — а потом весело перечисляет Гере, сколько женщин соблазнил!

Амфитрита: Милый, но в последний раз мы говорили о заговорах и о том, какая сволочь этот Зевс…

Персефона: Вот я и говорю, что не худо бы нашим мужчинам поучиться вести нежно-весёлые разговоры — ну хотя бы у моего мужа…

*Поражённое античное молчание*

Аид: Милая, там мне подогнали кучу забавно стенающих женихов, гоу смотреть. Лол, кек, азаза.

55. Мирись! Мирись! И больше не дерись!

Пока Пенелопа и наконец-то возвратившийся Одиссей вели нежно весёлые разговоры (от которых на Олимпе тихо седели даже те, кто привык к любому трэшаку) — Гермес оптом поставлял женихов Пенелопы в Аид. Женихи жаловались и стенали, по словам аэдов, совсем как летучие мыши.

На хоровой жалобный ультразвук пришли полюбопытствовать тени Ахилла, Патрокла, Агамемнона и прочих героев. И закономерно заинтересовались — чего это тут всякие-разные толпами ходят:

— Буря? Бедствие? Чума? Война?

— Хуже! — дружно отвечали женихи. — Одиссей!

Тени изобразили клинически-понимающие кивки — мол, уй, как вас так угораздило…

А Агамемнон начал бурно радоваться, что вот, хоть кому-то так свезло, так неописуемо свезло, и у кого-то жены бывают верными, а моя-то, моя…

Так начались муки женихов в царстве Аида.

А Одиссей с утра решил принарядиться и навестить папу. Папу Лаэрта Одиссей застал в его саду. Лаэрт копал, был хмур и слегка бомжист — настолько, что верный сын даже прослезился.

«Надо его как-то приободрить, — пронзила мозг хитромудрого великая мысль, — анекдот рассказать, частушку спеть… о, есть же испытанный прием — притворюсь, что я это не я!»

А дальше уже, с небольшими изменениями, пошла сцена, которую мы наблюдали не единожды.

Одиссей: кто ты, о хмурый садовник, что деревце нежно копает?

*Одиссей называется чужим именем, рассказывает, что видел Одиссея и принимал его у себя, а теперь вот решил съездить в гости. И интересуется — а на Итаке ли он*.

Лаэрт: о, чужеземец прекрасный, что болен морским кретинизмом!

*Папа рассказывает, что да, да, ты на Итаке, странный ты мужик, только вот теперь тут власть совсем поменялась. Как, говоришь, тебя зовут и где ты видел сынка моего? *

Одиссей: Пять миновало уж лет, как я привечал Одиссея…

*Лаэрт громко плачет и рвет волосы*.

Одиссей: Сюрпрайз, папа! Это я так пошутил, а на самом деле я твой блудный сын! Я уже вынес женихов, я правда тут…

Лаэрт, гордым тоном Станиславского: НЕ ВЕРЮ!

Одиссей: …и почему это все время так происходит, я даже не знаю.

Но опыт доказательств в духе «Аз есм Одиссей» у Хитромудрого уже имелся изрядный. Так что первым делом он показал папе рубец на ноге. Потом продемонстрировал идеальную память, без запинки перечислив все деревья в саду. Одиссей собрался уже удариться в детские воспоминания, но тут папа трогательно схватил его в объятия и поверил.

А сразу же после этого поинтересовался: что-что там сын сделал с женихами?

— Вынес! — бодро отвечал Одиссей, вид имея лихой и придурковатый. — Тела спрятали, во дворце празднуют, не бойся, папа, у меня всё схвачено!

…именно в этот момент возле дома Лаэрта объявилась разъяренная толпа.

Родственники женихов, натурально, не теряли время зря. Они как-то быстро поняли, что во дворце поют и пляшут слишком весело, заявились во дворец и вынесли оттуда тела. После чего собрались на площади и начали советоваться — а не убить ли им, так сказать, Одиссея.

— А чего б и не убить, — решили самые ярые родственники женихов, схватили копья, включили форсаж и кинулись искать хитромудрого.

— Кажется, тут намечается нехорошая прогрессия, — доложила на Олимпе Афина Зевсу. — А Одиссей-то уж в раж вошел. Он так всех своих подданных перережет — я его знаю. Делать-то что?

Зевс был в благодушном настроении, потому махнул рукой, сказал, что насчет женихов уговор был, насчет Итаки — не было, так что иди, дочь моя, мири уже там всех со страшной силой.

— Брось в них копье, — сказала Афина на ухо Лаэрту. Она всегда понимала мир по-своему.

Лаэрт послушался и бросил. Копье (наводчица Афина!) попало в бошку самому ярому родственнику женихов. Толпа начала слегка сомневаться.

— Ребята, не Лаэрт ль за нами? — надрывно спросил Телемах, начиная методичный вынос присутствующих.

— Я ходил в Аид, и вам билетики привез! — радостно завопил Одиссей, начиная косить подданных с другой стороны!

— Всем разойтись! Работает Олимп!! — добавила паники в ситуацию Афина.

Отчего принесла в души итакийцев мир, гармонию и желание убежать подальше. В душу Одиссея, правда, зрелище бегущих итакийцев принесло желание оным напинать. Так что богоравного героя пришлось, натурально, удерживать с аргументами, что запас подданных — не бесконечен, давай не будем так жестоко с демографией…

А потом обе стороны быстренько помирились и скрепили это дело взаимными клятвами. Потому что когда вас мирит Афина — это вам не хухры-мухры.

Олимпийский форум:

Асклепий: Мне действительно кажется, что это ненормально. Это называние чужими именами, желание показаться кем-то другим… может, это раздвоение личности?

Афина: Такое бывает?

Гермафродит: Не бывает, конечно.

Геката: Ну не знаю, мое левое тело полагает, что нет. Правое вот сомневается.

Герион: Вот кто бы у меня спросил!

Гера: А вот если час назад был муж как муж, а как увидит нимфу — становится похотливым сатиром…

Зевс: ?!

Гера покинула форум.

56. О версиях бессмертия

— …а потом Одиссей встретит свою смерть в глубокой старости,

в богатстве и почёте…

Прорицатель Тиресий

— Гы-ы-ы, так и поверила!

Ананка-Судьба

Герои, как известно, умирают по-разному. Геракл превратил себя в шашлык по эпической дурости жены, Тесей трагично утонул после летального пинка в копчик, Беллерофонт сбросился с крылатой скотины. Про троянских героев говорить нечего: они помирали настолько разнообразно, что иногда даже весело.

Одиссей был истинно троянским героем по духу, а потому умер даже слишком разнообразно, обеспечив аэдов дюжиной вариантов собственной кончины — на сотню песен.

Больше всего народу известна история с веслом, которая — внезапно — тоже имеет три варианта.

По первому — Одиссей после взаимных с народом клятв и всеобщего замирения мог бы жить и поживать, но на горизонте еще маячил обиженный Посейдон, а в анамнезе у Одиссея имелось прорицание Тиресия в духе «вот, пойди гулять пешком и с веслом». «А чего б и не пойти», — бодро подумал Одиссей и сообщил жене, что «вот, я что-то засиделся, мне б на прогулочку». «Ну, и греби отсюда!» — приложила раздосадованная Пенелопа. После чего, слегка окосев, наблюдала за тем, как благоверный берет весло, кладет на плечо и углубляется в закат.

Путь по горам и пустыням с веслом был долог и тернист. Одиссей терпеливо продвигался вперёд, тролля встречных фразочками типа «Всегда беру с собой весло», «Просто тренировки для спортивной гребли», «Ой, я правда взял с собой весло? Хотел же дома оставить!» Пока наконец не попал в дремучую местность, где прохожий поинтересовался — что это за лопата у чужеземца на плече.

— Многофункциональная новинка олимпийской промышленности, — тут же сориентировался Одиссей. — Вам — со скидкой в двадцать процентов!

Потом принёс Посейдону жертвы, и морской царь простил Хитромудрого сходу, потому что в упор не мог понять смысла бежать для принесения жертв куда-то далеко, с веслом на плече. После этого Одиссей якобы жил долго и счастливо.

Во втором варианте истории жители Итаки как-то неправильно замирились с Одиссеем и решили, что их с царем должен рассудить другой царь — Неоптолем. Да-да, тот самый сын Ахилла. Неоптолем к своей судейской роли отнесся неожиданно сурово и изрек, что ай-ай, Одиссей, за что ж ты так с женихами, теперь возмещай убытки, сдай власть Телемаху и иди-ка ты в изгнание на десять лет!

— Ну, нормально так домой вернулся, — выдал Одиссей, схватил весло и удалился с ним в изгнание. Где, опять же, благополучно получил прощение от Посейдона, женился на местной царице, немного повоевал с соседним племенем (и принес головную боль Аполлону). А потом вернулся и обнаружил, что за время его отсутствия подрос ещё один сын. И жили они всё равно все долго и счастливо.

Третий вариант мифа тоже включает Неоптолема, десятилетнее изгнание и весло. С той лишь разницей, что Одиссей в изгнании замутил уже с другой царицей, которая и родила от него сына Эвриала. Эвриал подрос, захотел увидеться с папой и решил нанести на Итаку визит. Пенелопа увидела Эвриала и почувствовала себя немножко Герой. А потому сказала мужу, что «вот этот казачок засланный, точно тебе говорю!» Одиссей поверил и убил Эвриала. Видимо, после этого все всё-таки упорно жили долго и счастливо…

Есть ещё слегка бразильская версия мифа о кончине Одиссея. Включающая обязательное предсказание в духе «тебя убьёт сын!»

— А что там делал Крон? — бодро спросил на этом моменте Одиссей, окинул взглядом великовозрастного детинушку Телемаха и подытожил грустно: — Не прокатит. Хотя-а-а-а…

Телемах не стал дожидаться, пока фантазия отца разгонится в сторону Тантала и его гастрономических изысков, а потому взял и убыл в изгнание. И очень зря, потому что у Одиссея, оказывается, был ещё один сын — от той самой волшебницы Кирки, которая так любила превращать мореходов в свиней. Следствие знакомства Кирки и Одиссея, оно же Телегон Одиссид, решило познакомиться с батюшкой и изволило отбыть на Итаку (с Одиссеем вообще все хотели познакомиться, особенно его сыновья). В результате Телегон принял Итаку за Керкиру, проголодался и решил немножко опустошить местные поля. Одиссей принял Телегона за… опустошителя полей. И сын с отцом устроили славную эллинскую заварушку с летальным исходом для Одиссея.

— Зато не Телемах, — подбодрил себя Одиссей перед отбытием в царство Аида. — Кхе-кхе, и почему у тебя нет какой-нибудь фамильной родин…

…и да, самое интересное началось как раз после того, как в Аиде начался глубокий кризис в связи с прибытием туда слишком хитромудрой тени.

Во-первых, Телегон очень опечалился, что знакомство с папой не удалось. Во-вторых, в дело опять вмешалась Афина, у которой в списке профессий отсутствовала одна: сваха.

— Всё порешаем, — заявила богиня мудрости. — Телегон, ты женишься на Пенелопе, Телемах, ты женишься на Кирке. Все довольны, все смеются.

Свадьбы состоялись под хоровое «Чоооооо?!» брачующихся. После этого Кирка решила, что надо бы ситуацию сделать ещё попикантнее, и воскресила Одиссея.

В Аиде вздохнули с облегчением. Афина почесала шлем и призналась, что такой вариант она не рассматривала. Одиссей слегка удивился, обнаружив себя живым, а всех жён — занятыми своими сыновьями…

Тут Телемах решил, что в мифе пока что недостаточно бразильского. Потому скоропостижно влюбился в дочку Кирки, Кассифону (то есть, свою, вроде как, падчерицу). Из-за чего жестоко поссорился с женой и так же скоропостижно овдовел.

— О, — подумал Телемах, глядя на убитую им Кирку, — теперь же я вроде как опять холост.

— А стану-ка я сиротой, — задорно ответила Кассифона и убила Телемаха.

Подошедший Одиссей посмотрел на этот бардак, схватился за сердце, сказал «Да ну вас вообще» и помер с горя вторично.

Можно смело опускать реакцию в Аиде на то, что к ним на этот раз прибыл не только Одиссей, но еще и Кирка и Телемах (с их непростыми отношениями)…

А вообще-то, среди аэдов нет единства. Кто-то полагает, что прорицатель Тиресий таки был прав, и Одиссей жил долго и счастливо и нянчил внучков от Телемаха и Навсикаи (да, той самой, которая нашла героя на пляже). Кто-то утверждает, что Одиссея убила чайка (без шуток), кто-то — что он гордо уплыл куда-то в закат. Самые параноидальные так и вовсе причитали, что «да непонятно, зачем такое в Аиде, да он точно где-то до сих пор бегает и партизанит».

Так что смело можно утверждать, что Одиссей — бессмертен.

Записки из подземки. Аид

Приходил Одиссей. Попросил Таната проводить на выход. Оно мне надо? Позвал Гекату с зельями — будем проводить деодиссеизацию…

Из угла гнусно хихикает что-то хитрое. Почему-то страшно.


home | my bookshelf | | Троллиада и Идиссея |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу